Вы находитесь на странице: 1из 266

Джеффри Хоскинг

История Советского Союза. 1917-1991

Джеффри Хоскинг
ИСТОРИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА
ПРЕДИСЛОВИЕ
Если смотреть с Запада, народы Советского Союза кажутся серой, безликой и инертной
массой. Когда мы видим на экранах телевизоров, как они маршируют ровными рядами мимо
Мавзолея на Красной площади, трудно представить себе, что эти люди могут быть чем-то
большим, нежели простой довесок или пушечное мясо для стоящих на трибуне бесстрастных
вождей, которых они приветствуют. Отчасти это и есть тот образ, который хотела бы нам
внушить машина советской пропаганды. Но не является ли это также и следствием того
способа, которым мы изучаем эту страну? Ведь большинство общих работ по Советскому
Союзу сосредоточиваются либо на его лидерах, либо на его роли в международной жизни,
как это видится с Запада.
В этой книге также много внимания уделяется советским лидерам. Их нельзя
игнорировать в таком централизованном и политизированном обществе. Но я пытался
проникнуть немного глубже в их взаимодействие с различными социальными слоями,
религиозными и этническими группами, которыми они управляют. По счастью, за последние
десять-пятнадцать лет на Западе и в самом Советском Союзе (хотя и в меньшей степени из-за
цензуры) было опубликовано довольно много хороших монографий, дающих нам больше
информации об образе жизни рабочего класса, крестьянства, служащих и даже самой
правящей элиты. Кроме того, многие эмигранты последних лет представили искренние
свидетельства о своей жизни на родине, которые позволили нам лучше понять, как думают,
ведут себя и реагируют на те или иные события простые люди.
Чтобы сконцентрироваться на этом материале и нарисовать, насколько это возможно в
ограниченном объеме, законченную картину советского общества, я намеренно почти ничего
не говорил о внешней политике и международных делах. Уже существует много блестящих
исследований, из которых читатель может узнать о роли Советского Союза в международной
жизни, что-либо добавить на эту тему не входило в задачи настоящей книги. Я, однако,
уделил некоторое внимание отношениям Советского Союза с другими социалистическими
странами, находившимися в сфере его влияния. Как я утверждаю в главе 11, развитие
событий в этих странах следует рассматривать практически как внутренние дела Советского
Союза. Кроме того, попытки восточноевропейских стран найти свои собственные “пути к
социализму” выявили в социалистической традиции такие элементы, которые были
затемнены или скрыты в самом Советском Союзе. Однако, поскольку эти элементы могут
быть очень важны, необходимо дать им должное освещение.
Более того, опять же в интересах завершенности описания, я сознательно сосредоточил
основное внимание на времени сталинского единоличного правления: примерно от начала
первых пятилетних планов в 1928 году до его смерти в 1953 году, – так как этот период
кажется мне наиболее принципиальным для понимания Советского Союза сегодня. И именно
этому периоду посвящены многие опубликованные в последнее время работы.
Чтобы не перегружать повествование и сделать его более связным, я рассматривал
конкретные темы, – такие, как литература, религия, образование и законодательство, – не в
каждой отдельной главе, а в общих разделах, охватывающих более крупные временные
периоды. Так, например, читатель, интересующийся Русской православной церковью, найдет
материал о ней в главах 9 и 14.
Эта книга является результатом моего пятнадцатилетнего преподавания в рамках
программы по русским исследованиям в Университете Эссекса и отвечает наиболее часто
возникающим потребностям студентов в связи с курсом истории после 1917 г. Я им многим
обязан, особенно самым любознательным, которые подвигли меня отказаться от туманных
обобщений и рассказать им, какой в действительности была жизнь в далекой и важной
стране, где они никогда не были. Мне также много дало общение в течение этих лет с моими
коллегами по историческому факультету и по Центру русских и советских исследований
Университета Эссекса. Блестящее собрание русских книг в библиотеке Эссекского
университета в основном обеспечило меня теми материалами, в которых я нуждался.
Особенно же я благодарен хранителю этого, собрания Стюарту Ризу за его неослабное
внимание к моим нуждам.
Я очень признателен моим коллегам, которые прочли полностью или частично более
ранние варианты рукописи: профессору Леонарду Шапиро, Питеру Франку, Стиву Смиту,
Бобу Сервису и наиболее неутомимому из моих студентов – Филипу Хиллзу. В критические
моменты мне очень помогло обсуждение рукописи с Майком Баукером, Вильямом
Розенбергом и Джорджем Коланкевичем. В тех случаях, когда я пренебрег их советами и
выбрал свой собственный путь, я несу за это полную ответственность.
Я многим обязан моей жене Анне и дочерям Кэтрин и Джанет, вдохновлявшим и
поддерживавшим меня в течение всей работы. Без их бесконечного терпения и
снисходительности эта книга была бы давно заброшена, и тогда они могли бы больше меня
видеть.
Школа славистики, Лондонский университет, июль 1984 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ


По странному совпадению первое издание этой книги было опубликовано в тот самый
день, когда Горбачев стал Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского
Союза. Это послужило для книги хорошей рекламой, но привело также и к тому, что текст
быстро померк перед значительными событиями, начавшими происходить при новом
руководстве. На последних страницах первого издания я отмечал, что, когда придут
перемены, они будут более быстрыми и радикальными, а советские люди окажутся к ним
более готовы, чем мы привыкли думать. В качестве прогноза на будущее это было
относительно верно, но тем не менее всего лишь четыре года Новой эры, за счет которых я
расширил последнюю главу, оказались существенными для понимания произошедших
принципиальных изменений и для соотнесения их с ранней советской историей. Я также
воспользовался этой возможностью, чтобы исправить несколько ошибок в первоначальном
тексте, и выражаю свою признательность критикам и читателям, указавшим мне на них.
Школа славистики и восточноевропейских исследований, Лондонский университет,
июль 1989 г.

ВВЕДЕНИЕ
“Философы только объясняли мир; задача заключается в том, чтобы изменить его”. Это
знаменитое высказывание Маркса приглашает нас оценивать его учение по практическим
следствиям, то есть по тому типу общества, которое появилось в результате применения этой
доктрины. Тем не менее, как это ни парадоксально, многие марксисты сами же откажутся
признать правильность такого критерия. Они отбросят пример советского общества как
неудачное отклонение, продукт исторической случайности, состоящей в том, что первая
социалистическая революция произошла в стране, не готовой к социализму, – в отсталой
самодержавной России.
Поэтому важно начать с вопроса, обращенного к нам самим: почему это произошло?
Действительно ли это была историческая случайность? Или же в российских
дореволюционных традициях имелись элементы, благодаря которым страна была
предрасположена к принятию того типа правления, которое ей навязывали последователи
Маркса?
Конечно же, Россия была во многих отношениях отсталой и, бесспорно,
самодержавной. Рассуждая с экономической точки зрения, в области сельского хозяйства,
коммерции и промышленности Россия плелась позади Западной Европы, начиная с позднего
средневековья, что в значительной степени объясняется двумя веками относительной
изоляции вследствие татарского ига. Однако неверно, что история предполагает
единственный путь, и эта отсталость имела как отрицательные, так и положительные черты.
Она сделала народные массы более приспосабливаемыми, лучше приспособленными к
выживанию в чрезвычайных обстоятельствах. Но, может быть, именно она и помогла
сохранить внутреннее ощущение общности в крестьянских коммунах (мир) и рабочих
кооперативах (артель).
С другой стороны, с политической точки зрения, Россию девятнадцатого столетия
следует скорее считать “продвинутой”, если понимать под этим сходство с
западноевропейскими политическими системами двадцатого века. Это было в высшей
степени централизованное, бюрократизированное и во многих отношениях светское
государство. Его иерархическая система в значительной мере определялась способностями
индивидуумов; значительная доля его ресурсов приходилась на оборону, причем
использовалась система всеобщей мужской воинской повинности, и ее роль в экономике
становилась все более интервенционистской. Более того, оппоненты государства, радикалы и
революционеры, шли по пути светских утопий с той же смесью альтруизма, героизма и
интенсивного самопоглощения, которая характерна для западногерманских и итальянских
террористов 60-х и 70-х годов. Чего в России, естественно, не было, так это парламентской
демократии, хотя и она появилась в зачаточном состоянии и начала развиваться с 1906 года.
Что же касается самодержавия, то существовали достаточно веские причины, почему
именно оно должно было бы остаться главной политической нормой правления в России и
почему оно было приемлемо для большинства населения России. Нет необходимости
постулировать врожденный “рабский менталитет”, как это склонны делать многие западные
люди. Прежде всего следует помнить о равнинных, открытых границах России, которые
были одновременно ее силой и ее слабостью. Силой потому, что они давали народу России
возможность распространяться на восток, в результате чего Россия, колонизовав фактически
всю северную Азию, оккупировала в конце концов одну шестую земной поверхности.
Слабостью потому, что благодаря им Россия была более уязвимой для нападения с востока, с
юга и, особенно в последние столетня, с запада. По этой причине все российские
правительства выдвигали защиту своей территории в качестве главного приоритета, в чем
находили чистосердечную полную поддержку своего населения. Национальная безопасность
была в действительности чем-то большим, нежели приоритет, – одержимостью, которой при
необходимости все остальное приносилось в жертву при восторженном одобрении народа.
Любой другой народ в таких обстоятельствах реагировал бы точно так же. Впрочем, это
не означает, что русские правительства не злоупотребляли доверием народа; напротив, они
считали возможным делать это снова и снова. Но географические и исторические причины
предпочтения сильной власти практически всегда преобладали.
Другая причина для самоотождествления народа с самодержцем заключалась в том, что
с исторической точки зрения образование России как нации с собственным самосознанием
началось необычайно рано. Татарское нашествие тринадцатого века пробудило в качестве
реакции сильное русское национальное чувство, центром которого стала православная
церковь, бывшая единственным национальным институтом, пережившим катастрофу. А
поскольку религиозная служба велась не на латыни, а на церковнославянском языке, близком
к родному, то национальное чувство имело глубокие корни в среде простого народа. Все это
придало русскому национальному характеру черты простонародности, а также инстинкт
самосохранения и приземленность, которые до сих пор дают себя знать. Его религиозная
основа утвердилась сразу же после того, как Русь -сумела, благодаря силе московских
правителей, сбросить татарское иго. Московский великий князь провозгласил себя царем
(цезарем) и наследником Византии, попавшей в руки иноверцев в 1453 году: “Два Рима пали,
третий Рим восстает, четвертого же не будет”. Россия стала Святой Россией, единственным
истинным христианским царством на земле.
Чтобы обеспечить создание армии и защиту страны, русские цари ввели строгую
служебную иерархию для всего населения. Дворянам были пожалованы земли в форме
поместий, или имений, при условии, что они пойдут на гражданскую или военную службу,
причем последнее предпочтительнее. Они также должны были сформировать боевой отряд
из крестьян, вверенных их попечению. Таким образом была постепенно оттеснена прежняя
независимая аристократия – бояре, а крестьяне стали крепостными, прикрепленными к
земле, обязанными служить своему господину, платить налоги и поставлять рекрутов для
армии. Как для дворян, так и для крестьян их общественный статус и функции в обществе
определялись государственной службой. Общество практически стало придатком
государства.
В конце концов даже церковь была взята на службу. Этот процесс начался в
семнадцатом веке, когда церковный глава, патриарх Никон, попытался завоевать церкви
верховное положение путем исправления ошибок в богослужебных книгах, накопленных там
в теченье столетий, которые, по его мнению, бесчестили Русскую православную церковь
перед лицом других церквей. Он претендовал также на то, чтобы церковь занимала в
государстве более значительную роль. И хотя царь Алексей устранил его как опасного
соперника, реформы, которые он поддерживал, были одобрены Церковным Собором. Эти
реформы вызвали к жизни яростное неприятие церковнослужителей и мирян, которые
чувствовали, что целостность русской веры была нарушена иностранным влиянием. Вся сила
и исключительность русского национального сознания и свойственный ему инстинкт
самосохранения были проявлены староверами, которые остались верны старой
богослужебной традиции и были готовы к тюрьме или ссылке или даже к массовому
самоубийству, нежели подчиниться новой и чуждой традиции. Старая вера дожила до самой
революции 1917 года и пережила ее, отбирая у официальной церкви многих ее
приверженцев, причем наиболее пылких.
Быть может, самый важный аспект этой харизмы, чье значение для российской истории
едва ли можно переоценить, состоит в том, что церковь стала зависеть в выполнении своих
реформ от принудительно навязанной ей поддержки со стороны государства. Таким образом,
был расчищен пучь для Петра I, который в начале восемнадцатого века упразднил
патриархат, символ церковной независимости, и заменил его так называемым Святейшим
Синодом, фактически государственным учреждением, возглавляемым к тому же не
священнослужителем, а мирянином. Петр сделал это, руководствуясь теми же целями, что и
Генрих VIII в Англии: поставить церковь под строгий государственный контроль,
дисциплинировать ее и сделать пригодной для выполнения государственных задач, таких, как
образование и социальное обеспечение простых людей, отеческая забота и надзор за ними.
Главный теоретик церкви при Петре Феофан Прокопович настаивал на том, что государство
должно быть нераздельной и неоспоримой верховной властью на земле, имеющей все права,
включая право толковать божественные законы. Любое менее четкое устройство он считал
опасным, поскольку в этом случае у простых и доверчивых людей могло бы возникнуть
заблуждение, что существует надежда на церковную поддержку их бунтам и
антигосударственному сопротивлению. Такой светский подход к проблеме отношений между
церковью и государством, навязчивая идея гражданского беспорядка были близки к образу
мыслей многих европейских протестантских мыслителей того времени, в особенности,
Томасу Гоббсу. Начиная с того времени, тень Левиафана нависла над Россией.
Петр 1 разрушал и многие другие русские традиции. Он перевел столицу из Москвы в
болотистую местность на Балтийском побережье просто потому, что море обеспечивало
прямой доступ к портам Европы, чей более прогрессивный образ жизни Петр надеялся
использовать для спасения России. В новом городе Санкт-Петербурге он потребовал от
своего дворянства следовать европейской моде во всем: от образования до одежды. Когда
некоторые его придворные отказались сбрить бороды, считавшиеся по московским обычаям
признаком мужественности, Петр взял ножницы и отстриг их сам. И новшества, и
грубоватый способ их введения вызвали к жизни сильную оппозицию. Староверы даже
считали его Антихристом.
Екатерина II завершила подчинение церкви государству, отняв громадные церковные
землевладения, что привело к обнищанию священства и поставило его в зависимость от
прихожан. Духовенство действительно стало подчиненным сословием, не имея ни
образования, ни финансовой самостоятельности для того, чтобы сохранить особое
положение даже в духовном отношении. Оно было более или менее замкнутой социальной
группой, поскольку у сыновей священников практически не было иного выбора, кроме
продолжения образования в духовной семинарии и следования по стопам отцов. Высокая
культура и политика того периода были в значительной степени секуляризованы;
интеллектуальная элита в большинстве своем считала священников людьми менее
образованными и занимающими более низкое положение, распространяющими предрассудки
на потребу плебеям. Было бы трудно переоценить значимость подчинения церкви
государству. Это значило, что Святой Русью, до сих пор видящей себя единственной
хранительницей правильной веры, управляли абсолютно светским способом, превосходя в
этом большинство протестантских государств, в результате чего возникала почти агрессивная
светская культура.
Российский способ правления в девятнадцатом веке часто называют реакционным, но
этот взгляд основан на поверхностном сравнении с западноевропейскими политическими
системами. В действительности, начиная уже со времени Петра I, российские правительства
были почти опасно радикальны в своем стремлении к проведению перемен. Это объяснялось
тем, что они постоянно ощущали потенциальную военную угрозу со стороны европейских
стран, которые в целом были лучше оснащены в техническом отношении. Отвечая на этот
вызов, Петр I многим пожертвовал для создания сильной армии и флота, а также
современной военной промышленности, опережающей европейскую, перестроил
государственное административное устройство, систему налогообложения и образования и
другие общественные порядки. Он считал, что все ресурсы страны – материальные,
культурные и духовные – должны служить государству на благо общества в целом. Его
преемники продолжали эту работу, но столкнулись как с преимуществами, так и с
недостатками слабости общественных институтов. Преимущества состояли в том, что ни
капризное дворянство, ни городская аристократия не обладали достаточной независимостью,
чтобы препятствовать монаршим повелениям. Недостатки же заключались в том, что
существующие аристократические и городские институты (элита города и страны) зачастую
были даже недостаточно сильны для того, чтобы служить передаточным звеном для приказов
сверху, как это осуществлялось в других европейских странах. Из-за их отсутствия
намерения правительства часто просто сходили на нет среди громадных российских
просторов.
По этой причине некоторые российские самодержцы, а именно Екатерина II в конце
восемнадцатого века и Александр II в шестидесятых годах девятнадцатого века, в
действительности пытались создать или укрепить то, что Монтескье называл
“промежуточными сущностями”, то есть самоуправляющимися собраниями дворян и
горожан с прямой ответственностью за местное правление. Другие же, например Павел I и
Николай I, считали, что эти собрания преследуют собственную выгоду и приводят к
раздроблению страны, и стремились сдерживать их деятельность и управлять ими с
помощью особых государственных чиновников, контролируемых центром. История
правления Российской империи, начиная от Петра I до революции 1917 года, во многом и
объясняется такого рода колебаниями между местной автономией и жесткой централизацией,
между поддержкой местной элиты и недоверием к ней.
Появление радикальной интеллигенции в девятнадцатом столетии было в определенном
смысле неестественным следствием этих неудовлетворительных отношений. Большинство
радикалов происходили из тех социальных слоев, из которых царское правительство
пополняло ряды чиновников центрального и местного аппаратов – мелкое дворянство,
священнослужители, армейские офицеры и специалисты. Все они, как правило, проходили
через ту же образовательную систему, что и государственные служащие. Они исповедовали
те же идеалы, что и часть бюрократии, стремящаяся к переменам: прогресс, равенство,
материальное благосостояние для всех, уничтожение привилегий. Однако, будучи
разочарованными иерархичностью и авторитарностью государственной службы, а также
полным несоответствием реальности идеалу, они, как правило, еще в студенческие годы
изменили свое мировоззрение и приняли на вооружение революционную идеологию.
В отсутствие истинно консервативной политической теории и при недостатке
поддержки со стороны независимой церкви российское имперское государство часто
оказывалось крайне уязвимым при столкновении с активистами революционного движения.
В сущности, собственные идеалы государства были отняты его оппонентами, и в результате
правительство оказалось покинуто теми, на кого в нормальных условиях оно должно было
бы опираться. Даже Достоевский, писатель консервативных взглядов, сказал однажды, что,
если бы он знал о том, что революционеры собираются взорвать Зимний дворец, он бы не
сообщил о заговоре полиции из боязни, что его сочтут доносчиком. Совершенно не
обязательно одобряя сам терроризм, дворяне и представители свободных профессий иногда
сочувствовали мировоззрению террористов. Так, например, безупречно либеральная партия
кадетов в 1906 году отказалась публично заклеймить терроризм, опасаясь дискредитировать
себя в глазах общественного мнения. Таким образом революционерам удалось создать своего
рода “альтернативную общественную структуру”.
Это ничуть не облегчало практическое разрешение проблем, стоявших перед
радикалами. Было абсолютно непонятно, как им добиваться достижения своих целей.
Александр Герцен, по-видимому, первый бескомпромиссный российский социалист, полагал,
что ядром нового общества должна стать крестьянская община, но его суждения о том, нужна
ли для этого революция и какой ей быть, отличались противоречивостью. Михаил Бакунин
настаивал на том, что единственно важным является поднять народные массы на восстание, и
это само по себе очистит и уничтожит зло существующего общества, оставив людям свободу
импровизации. Напротив, Петр Лавров надеялся, что революция вообще не понадобится. Он
чувствовал, что образованные слои общества имеют долг перед народом, поскольку своим
образованием они обязаны его тяжелому труду. Они должны заплатить этот долг путем
“хождения в народ” и передачи народу плодов образования, обучая народные массы тому, как
они могли бы создать истинно гуманное общество на основе собственных Структур: мира и
артели. В семидесятых годах девятнадцатого века несколько сотен студентов попытались
реализовать на практике взгляды Лаврова, выучившись ремеслам и надевши толстовки и
валенки, чтобы жить в деревне, торговать и распространять правильное учение.
Большинство, хотя и не все крестьяне, встретили их с непониманием и с некоторым
подозрением: в то время по крайней мере их вера в “царя-батюшку” была все еще не
поколеблена. Многие из студентов-идеалистов, “ходивших в народ”, окончили свой путь в
тюрьме.
Их неудача придала сил и уверенности тем, кто утверждал, что революционное
движение должно вести за собой и должно использовать насилие, разрушая
правительственный аппарат с помощью террора и при возможности захватывая власть
посредством восстания. Для осуществления этих целей возникла организация “Народная
воля”; в 1881 году она действительно совершила успешное покушение на императора
Александра II. Однако установить другой режим или хотя бы даже осуществлять
эффективное воздействие на преемников Александра ей уже было не под силу. Фактически
это была пиррова победа, приведшая лишь к усилению репрессий.
Казалось, что к восьмидесятым годам девятнадцатого века русское революционное
движение зашло в тупик, будучи неспособным достичь поставленных целей ни с помощью
мирной пропаганды, ни посредством террора. Именно в этой ситуации марксизм предложил
себя в качестве панацеи для трудного времени. Его первый российский представитель,
Георгий Плеханов возглавил тех, кто отказался принять методы борьбы, используемые
“Народной волей. Он приветствовал марксизм, поскольку тот подтверждал его правоту в
неприятии переворота: революция никоим образом еще не могла прийти в Россию, просто
потому, что для этого еще не созрели объективные социальные и экономические условия.
Таким образом, плехановская интерпретация подчеркивала важность детерминистских черт
марксизма: он утверждал, что капитализм еще даже не начинался в России, так что
социалистическая революция, возникающая только в результате противоречий
капиталистического общества, не имела надежды на успех. По его мнению, Россия должна
была прежде всего принять путь капитализма вместе с сопутствующим ему разрушением
крестьянской общины и созданием крупномасштабной промышленности, поскольку эти
процессы способны породить подлинно революционный класс – фабричный пролетариат,
который не обманет надежд радикальной интеллигенции, как это сделало крестьянство.
Плеханов принял марксизм с энтузиазмом, так как увидел в нем научное объяснение
исторических процессов и гарантию того, что революционеры, если они последуют по этому
пути, не будут более понапрасну терять свои надежды, а в действительности, и жизни.
Прежних же революционеров он презрительно назвал популистами.
Историки России часто рассматривают марксизм так, как если бы он пришел в эту
страну в виде окончательно сформированного и внутренне последовательного учения. На
самом же деле это был совершенно другой случай. Сам марксизм являлся продуктом
европейского опыта, весьма далекого от того, что испытывали русские революционеры в
шестидесятые и семидесятые годы девятнадцатого века, в частности, разочарования во
Французской революции и европейских восстаниях 1848–49 годов. Разрыв между
революционными ожиданиями и последующей реальностью всегда был огромен. Маркс
объявил, что это обусловлено тем» что революционеры недостаточно внимания уделяют
объективным социально-экономическим условиям: по сути они все были утопическими
социалистами. Напротив, свою собственную разновидность социализма он описал как
научную. Он утверждал, что пролетариат, растущий теперь неконтролируемо вместе с
расширением капиталистической промышленности, преодолеет разрыв между идеалом и
реальностью. Наиболее благоприятным для этого было положение фабричного рабочего,
поскольку он был одновременно и “субъектом” и “объектом” истории: объектом потому, что
был жертвой экономических законов, а субъектом – так как понимал, что ему нечего терять, и
находился под впечатлением представлений о более справедливом и процветающем
обществе, которое может возникнуть в результате восстания. Поскольку неизбежные
противоречия капитализма все тяжелее давят на рабочих, они неотвратимо подымутся и
сбросят своих угнетателей, творя из общей нужды более справедливое и гуманное общество.
Таким образом, Маркс преодолел, к собственному удовлетворению и удовлетворению
большинства своих последователей, тревожащий разрыв между идеалом и его
осуществлением. Беда в том, что не было и нет обязательной связи между представлением
Маркса об углубляющемся социально-экономическом кризисе, при котором каждый движим
собственными материальными интересами, и миром гармонии и братства, который должен
возникнуть в результате революции. Рассуждая логически, если рабочие действительно
совершают революцию под влиянием своих экономических интересов, то наиболее
вероятным последствием такой революции была бы дальнейшая экономическая борьба, но с
другим набором хозяев. Тем не менее идея о том, что рабочая революция каким-то
магическим способом устранит все конфликты в обществе, имела огромную
привлекательность. Она представлялась и реалистичной, и оптимистичной одновременно.
Она совмещала в себе привлекательность науки и религии. Вот что делало ее такой
соблазнительной, и более всего для России, где интеллигенция уже намучилась со светским
государством, взявшим на себя религиозные прерогативы.
Безусловно, молодого Владимира Ульянова, или Ленина (имя, под которым он стал
известен), увлекла именно эта двойственная природа марксизма. Он находился под сильным
впечатлением казни своего старшего брата Александра в 1887 году за участие в подготовке к
убийству императора. Ленина привлекали идеализм и самопожертвование его брата, но в то
же время он не считал возможным отдавать свою жизнь напрасно. Он, безусловно, собирался
следовать целям Александра, направленным на революционные преобразования общества.
Поэтому научная сторона марксизма была для него чрезвычайно важна. Чтение “Капитала”
Карла Маркса стало для него, как он позднее признавался, настоящим откровением,
поскольку ему казалось, что там раскрыта предопределенность революции в объективном
эволюционном процессе развития общества, если только хватит упорства и терпения
дождаться соответствующего момента. В своих ранних произведениях Ленин проделал
сходный анализ собственно российской социально-экономической структуры, преследуя цель
показать, что капитализм уже разрушает экономику крестьянской общины и что капитализм,
а потому, в конечном счете, и революция, неизбежен в России. Ленин предполагал, что
России предстоит пойти дальше, чем большей части Европы, и вслед за Плехановым он
предвидел необходимость двух этапов революции: 1) буржуазно-демократическая
революция, когда феодальная система, еще не полностью разрушенная в России, была бы
окончательно уничтожена союзом буржуазных либералов со все еще маленькой рабочей
партией; 2) более поздний социалистический этап, который наступит в свое время, когда
капитализм полностью разовьется, а рабочий класс достигнет зрелости.
Все это имело достоинства очевидной необходимости. Но при этом располагалось на
столь протяженной временной оси, что для полной реализации потребовалось бы
устрашающее терпение и самоограничение. В действительности же Ленин не долго
придерживался первоначальной полной схемы, а начал изыскивать способы сближения двух
этапов. Более того, по-своему он понимал разрыв между наукой и пророчеством у Маркса.
Он не разделял уверенности своего учителя в том, что рабочие автоматически осознают всю
значимость своего предназначения в существующем обществе, и в том, чем это закончится.
Напротив, в своей работе “Что делать?” (1902 г.) он выразил опасение, что предоставленные
самим себе рабочие не будут стремиться к революции, а станут бороться за более
ограниченные цели, такие, как повышение заработной платы, улучшение условий труда и
более гуманное отношение к себе со стороны работодателей. Его собственный опыт
пропагандистской деятельности на фабриках Санкт-Петербурга в девяностых годах
девятнадцатого века привел его к выводу, что “у рабочих не было, да и не могло быть
осознания неустранимости противоречий между их собственными интересами и всей
современной политической и социальной системой”. Это относится не только к российским
рабочим: “История всех стран показывает, что рабочий класс сам по себе может развить
только тред-юнионистское сознание, то есть убежденность в необходимости создавать
тред-юнионы, бороться с работодателями, добиваться от правительства того или иного
закона”. Только “образованные представители имущих классов – интеллигенция” могли
полностью понимать реальные, в отличие от поверхностных, нужды рабочих. Для того,
чтобы осуществить революцию, требовалась подлинно революционная партия, то есть
“состоящая прежде всего и главным образом из людей, профессионально занимающихся
революционной деятельностью. На первый взгляд казалось, что это исключает рабочих,
поскольку они по необходимости профессионально занимались фабричным трудом.
Таким было наиболее значимое прояснение слабого места в марксистской теории. На
практике Ленин никогда и не пытался организовывать свою партию таким образом. Но
теоретически он всегда придерживался этого определения революционной партии и по сути
объявил его краеугольным камнем истинно революционного сознания. Ради этого он готов
был даже порвать с другими марксистами, придерживающимися другого взгляда. На съезде,
бывшем в действительности учредительным для Российской социал-демократической
партии, в Брюсселе и Лондоне в 1903 году Ленин настаивал на том, что “личное участие в
одной из партийных организаций” должно быть определяющим критерием членства. Его
главный оппонент Юлий Мартов предлагал более слабую формулировку: “регулярная личная
поддержка под руководством одной из партийных организаций”. Это бы облегчило рабочим
вступление в полноправные члены партии даже в условиях нелегальности. Ленин потерпел
неудачу в этом конкретном голосовании, но тем не менее получил на съезде поддержку
большинства и именно поэтому стал называть свою фракцию “большевиками”, в то время
как мартовцам пришлось удовольствоваться прозвищем “меньшевики”.
Вопрос, спровоцировавший величайший раскол в Российской социал-демократической
партии, звучит как мелкий организационный софизм. Однако в действительности оказалось,
что этот софизм символизировал более глубокие расхождения, разведшие большевиков и
меньшевиков еще дальше. Со временем стало ясно, что они имели в виду два разных типа
революции. Меньшевики придавали большое значение созданию парламентской
“буржуазной” республики, в которой партия рабочего класса будет функционировать как
легальная оппозиция до тех пор, пока она не станет достаточно многочисленной для того,
чтобы взять власть в свои руки. Ленин, однако, становился все более нетерпелив, его не
устраивала растянутая программа действий, предусматриваемая таким представлением. Он
жаждал сжать весь процесс и провести обе революции вместе, причислив крестьян
(осуществляющих буржуазно-демократическую революцию против помещиков) к союзникам
рабочих (осуществляющих социалистическую революцию против капиталистов). Однако до
своего окончательного возвращения в Россию из изгнания в 1917 году он не раскрыл
полностью своих взглядов по этому вопросу.
На самом же деле Ленин внедрил в русский марксизм некоторые элементы
популистской традиции: лидерство небольшой группы интеллигентов-революционеров,
готовность рассматривать крестьянство как революционный класс и ужатие буржуазной фазы
революции.
У популистов, однако, были свои собственные взгляды. Они оправились от прострации,
в которой находились в восьмидесятых годах девятнадцатого века, и к 1901 году им удалось
сформировать новую политическую партию со своим центром в эмиграции – партию
социалистов-революционеров. Их теоретики уже не оспаривали тот тезис, что
промышленный капитализм пришел в Россию, но утверждали, что он принял форму, весьма
отличную от той, которую предполагал Маркс. Во-первых, он жестко контролировался
государством. Во-вторых, большинство рабочих не полностью порвали с сельской
местностью: они были “крестьяне-рабочие”, а не пролетарии в смысле Маркса.
Социалисты-революционеры отказывались по существу признать наличие каких бы то ни
было фундаментальных различий между рабочими и крестьянами: их организация позволяла
им с определенным успехом работать и с теми, и с другими. Они также провозгласили
“беспристрастность борьбы” для продолжения дела “Народной воли” посредством террора,
направленного против чиновников. Между 1901 и 1908 годами они совершили успешные
покушения на великого князя, нескольких министров и более сотни высших государственных
чинов.
В 1905 году произошли восстания и в городах, и в сельской местности. Эти взрывы
были мало чем обязаны организационным усилиям социал-демократов и
социалистов-революционеров, а скорее их постоянному влиянию. Наиболее же мощным
фактором этого послужило длительное недовольство крестьян и рабочих, составлявших к
тому времени подавляющее большинство населения России.
Крестьянская реформа, проведенная Александром II в 1861 году, освободила крестьян
от личной зависимости, но не устранила других трудностей в их жизни, обременив их
дополнительными тяготами. Среди них обязанность выкупить землю, которую они уже
считали своей, и, согласно Локку, это действительно было так, поскольку они “вложили в нее
свой труд”. Общинное крестьянское правовое самосознание никогда не признавало законным
пожалование царем земли дворянам.
Чтобы обеспечить выкуп “заново выделенной” крестьянам земли, а также выполнение
других повинностей, правительство привязало их к “деревенской общине”, которая часто,
хотя и не всегда, совпадала со старым понятием “мир”. Этот социальный институт был в
большей степени объектом мифотворчества, нежели серьезного эмпирического
исследования, возможно, в большей степени, чем что-либо еще в русской истории, – отчасти
потому, что его члены почти не оставили письменных свидетельств, а отчасти потому, что
правые и левые идеологи с этим связывали слишком много надежд и опасений.
Правительство видело в общине гаранта законности и порядка, так же как и гаранта
примитивной социальной безопасности, в то время как революционеры, по крайней мере
популисты, рассматривали ее деятельность как разновидность рудиментарного социализма,
которая может обеспечить российскому обществу прямой переход к реальному социализму
без неприятной промежуточной стадии – капитализма. На Великой Руси мирской сход,
состоящий из глав хозяйств, периодически перераспределял землю, добавляя наделы
растущим семьям (наряду с обязательным увеличением соответствующей повинности) и
урезая землю семьям, потерявшим своих членов. С другой стороны, на Украине и в
Белоруссии существовали совершенно другие обычаи: земля там, как правило, передавалась
в семье по наследству и не являлась объектом постоянного перераспределения. В обоих
типах общин лес, луга, пастбища и водные источники находились в общем пользовании.
Общинная система землевладения, хотя и обеспечивала подстраховку в трудные
времена, имела реальные экономические недостатки. Все сельчане были вынуждены
принимать безопасные, но примитивные и непродуктивные формы ведения сельского
хозяйства: открытую трехпольную систему с нарезанными наделами. В то время как
крестьянское население очень быстро росило – примерно с 55 миллионов в 1863 году до 82
миллионов в 1897 году, – мир на деле затруднял внедрение улучшенного семенного фонда,
удобрений или механизмов и препятствовал улучшению почвы, поскольку обработчики
земли никогда не знали, не заберут ли у них их надел и не передадут ли его кому-нибудь
другому.
Низкая продуктивность сельского хозяйства лишь отчасти была следствием общинного
землепользования. В какой-то степени это было также и результатом низкого уровня
урбанизации. В тех местах, где, как в большинстве районов Западной Европы, существовала
плотная сеть городов и развитых коммуникаций между ними, существовал рынок, готовый к
приему разнообразных видов сельскохозяйственной продукции. В России этому требованию
отвечали лишь районы близ Санкт-Петербурга и Москвы. На прочих обширных
пространствах главных сельскохозяйственных районов России крестьяне скребли землю
деревянными плугами, выращивали рожь и овес и жили на диете из “щей да каши”, как
гласит народная поговорка. На сторону же продавали они чрезвычайно мало и только в том
случае, если их к этому вынуждала экономическая необходимость.
Поэтому, хотя картина и менялась от области к области, кажется достаточно ясным, что
большинство крестьян были бедны, в неурожайные годы жили под угрозой голода, и
положение становилось все хуже. В 1890 году более 60 процентов крестьян, призванных в
армию, были признаны негодными к военной службе по причине плохого здоровья – и это
произошло до голода 1891 года.
Сами крестьяне считали, что причины этого очевидны: им нужно было больше земли и
они имели на нее право. В полях соседей-помещиков они видели свое потенциальное
спасение. Но это было иллюзией: общая площадь крестьянского землевладения почти в три
раза превышала поместные землевладения, поэтому простая экспроприация чужой
собственности проблемы не решила бы. Но в 1905 году крестьяне были убеждены, что это не
так и что их жалобы справедливы. Действуя сообща, по решению всего мира, они стали
брать дело в собственные руки, захватывая поместья и изгоняя помещиков. Правительству
понадобилось много времени, чтобы навести порядок.
В действительности простого решения российской аграрной проблемы не
существовало, что подтверждает позднейший опыт развитых стран. Только терпеливое
совмещение усовершенствованного землевладения и методов ведения сельского хозяйства с
постепенным развитием торговли и промышленности в государстве может в конце концов
привести деревню к процветанию. Но миф о том, что такое простое решение существует и
что крестьяне имеют естественное право на всю землю, был наиболее взрывоопасным
фактором в российской политике в последние годы царского правления.
Петр Столыпин, бывший премьер-министром с 1906 по 1911 год, попытался начать
такой процесс постепенного улучшения ситуации, дав крестьянским хозяйствам право
выходить из общины, обустраиваться самостоятельно и огораживать свой участок земли.
После многообещающего старта эта программа была резко прервана войной и революцией.
Российские рабочие, другой важный фактор революционного восстания 1905 года,
были также чрезмерно беспокойны по сравнению со своими западноевропейскими
коллегами. Возможно, это обусловлено их необычайно тесной связью с землей. По реформе
1861 года крестьянин, отправившийся в город на постоянную работу, по-прежнему числился
в своей общине и по закону оставался крестьянином. Его семья по-прежнему платила там
налоги, и он, как правило, регулярно посылал им деньги, чтобы помочь с этим справиться;
вероятно, праздновать Рождество или Пасху он возвращался в семью или же поздним летом
приезжал помочь с урожаем. Некоторые рабочие, особенно занятые на строительстве или
транспорте, организовались в ремесленные кооперативы, или артели, которые берут свое
начало в сельской жизни; иногда их можно было встретить и в тяжелой промышленности.
Частные фабрики нередко укрепляли связи с деревней, набирая основную массу рабочей
силы в одной конкретной области, сами же рабочие часто организовывали землячества,
чтобы держаться друг друга и своей родной деревни.
По сравнению с рабочими, жившими в городах на протяжении одного или более
поколений, эти “крестьяне-рабочие” оказывались необычайно склонны к беспокойству во
времена кризисов. Это могло объясняться отчасти тем, что их право на землевладение в
деревне давало им нечто вроде опоры, а следовательно, и повышенное ощущение
безопасности. Отчасти же это можно объяснить и тем, что в отсутствие легальных
профсоюзных организаций в городах традиция совместных действий была гораздо сильнее в
сельской местности. В их случае также многие отрицательные факторы, возникшие в городе:
перенаселенность, дороговизна, условия труда и давление со стороны мастеров –
накладывались на обиды, вынесенные ими еще из деревни. Как утверждает Р.Е. Джонсон,
один из последних исследователей этой проблемы, “наложение сельских и городских
раздражителей и пристрастий способствует созданию особенно взрывоопасной смеси”.
В любом случае опыт 1905 года показал, что российские рабочие во времена кризиса
оказались необычайно способны к созданию своих собственных институтов. Фактор,
вызвавший взрыв беспокойства в этом году, был по иронии судьбы создан отцом Гапоном,
священником, который хотел спасти монархию. В воскресенье, 9 января, в столице России
Санкт-Петербурге он повел за собой огромную демонстрацию, несущую иконы и портреты
царя. Люди должны были дойти до Зимнего дворца с петицией, включающей требования
прожиточного минимума и гражданских прав. Войска, выведенные на улицы города, при
виде толпы запаниковали и открыли огонь; почти две сотни человек были убиты и гораздо
больше ранено. Этот инцидент, вошедший в историю под названием Кровавое воскресенье,
имел драматические последствия: больше, чем что-либо другое, он подорвал бытующий в
народе образ великодушного царя-батюшки. Это способствовало снятию внутренних
ограничений, которые ранее мешали крестьянам взять отправление закона в свои руки. И,
конечно же, это послужило вкладом в нарастающую волну забастовок, демонстраций, а
порой и беспорядков, захлестнувшую промышленные города России. Рабочие тогда впервые
учредили профсоюзные организации, с большой неохотой узаконенные правительством. Они
также создали советы рабочих депутатов. Возникнув как забастовочные комитеты,
избранные на рабочих местах, часто эти органы временно выполняли функции местного
правительства в городах, где обычная администрация была парализована забастовками. Они
также вступали в переговоры с работодателями и правительством. Короче говоря, они
приобрели краткий, но насыщенный опыт самоуправления, незабываемый для рабочих,
которым никогда прежде не позволялось организовываться ради защиты своих собственных
интересов.
Массовые народные волнения дали слою специалистов и интеллигенции возможность
выставить свои требования о выборном парламенте или даже конституционном собрании,
чтобы определить будущую форму правления России. Были сформированы политические
партии, из которых наиболее влиятельными стали конституционные демократы (или
сокращенно кадеты), возглавляемые профессором истории Московского университета П.Н.
Милюковым. В качестве идеала они выдвигали конституционную монархию по британской
модели или даже парламентскую республику, как во Франции.
В конце концов перед лицом всеобщей забастовки царь Николай II с неохотой уступил
многим требованиям кадетов. В Октябрьском манифесте 1905 года он обещал отныне
соблюдение гражданских прав всех граждан, дал согласие на созыв парламента – Думы,
которую следовало избрать путем непрямых, но достаточно представительных выборов. В ее
уставе было письменно предусмотрено, что “без [ее] согласия не действует ни один закон”.
Эта уступка избавила Николая II от прямой оппозиции либералов, после чего он смог отдать
приказ полиции и армии, которые остались почти полностью лояльными, разгромить рабочее
и крестьянское движение.
В течение нескольких лет своего существования Дума подвергалась давлению со
стороны правительства, а порой просто игнорировалась им; причем дважды была целиком
распущена. Тем не менее само ее существование сильно изменило политическую жизнь. Ее
выборные ассамблеи оставались для рабочего класса и крестьянства своего рода
минимальным средоточием политического образования и активности даже в то время, когда
правительство пыталось отказаться от некоторых из своих уступок 1905 года. А с другой
стороны, одновременное существование относительно свободной прессы означало, что
читающая публика (в то время очень быстро увеличивающаяся) получала несравнимо
больше информации о политических событиях, чем когда-либо прежде. Все это, в сочетании
с быстро растущей грамотностью, с горьким политическим опытом 1905 года и со все
ускоряющимися социальными и экономическими изменениями, было потенциально крайне
взрывоопасно.
Вдобавок царское самодержавие было втянуто в самую гущу первой мировой войны.
Глобальные войны, конечно же, увеличивают все ставки во внутренней политике, поскольку
на карту поставлено само выживание. Кроме того, правительству удалось переиграть Думу,
которая проявила себя осторожной и временами чрезмерно критичной, в то время как пресса,
несмотря на цензуру военного времени, оставалась более свободной, чем когда-либо до 1905
года. Вопрос о том, смогла ли бы выжить конституционная монархия, созданная октябрьским
манифестом, если бы не война, – остается открытым. Несомненно то, что война пришлась на
самый сложный для нее момент: когда она еще полностью не утвердилась в глазах общества,
но уже тем не менее страдала от того, что подвергалась жестокой критике, которую сделали
возможной гражданские свободы. Кровавое воскресенье подорвало авторитет царя. Его
положение теперь еще больше расшатывалось слухами, – распространявшимися прессой,
у хотя и всегда без достаточных оснований, – что царская семья постоянно
компрометируется “святым человеком” сомнительной репутации Распутиным и что двор
даже вступил в предательские сношения с вражеской Германией. Как сказал обычно
сдержанный Милюков в своей знаменитой речи в Думе в ноябре 1916 года: “Это глупость
или предательство?”
На фоне этих публичных обвинений более или менее естественные трудности войны:
военные поражения, нехватка вооружения и пищи – выросли в проблему, ставящую под
сомнение выживание самой монархии.
Конец пришел относительно внезапно и, по крайней мере для революционных партий,
неожиданно, в феврале 1917 года, когда очереди за продуктами в Петрограде вдруг переросли
в политические демонстрации, требующие конца того, что многие до сих пор называли
самодержавием.
Когда даже казаки, долгое время служившие верной опорой порядку, отказались
разгонять народные толпы, Николай II внезапно понял, что лишился всех приверженцев.
Либералы и социалисты пришли к соглашению впервые со времени 1905 года, и состояло
оно в том, что монархия должна исчезнуть. Опасаясь национального единения, даже
армейские генералы не решились препятствовать этому требованию. Двое думских депутатов
были посланы к царю, который подписал свое отречение в железнодорожном вагоне под
Псковом 2 марта 1917 года.
Как нам теперь известно, падение монархии открыло путь к власти революционным
марксистам. Россия стала первой страной, попавшей под марксистское социалистическое
влияние. В свете всей предшествующей истории России, по-видимому, можно увидеть,
почему должно было так случиться. Жизнь страны долгое время строилась на чрезвычайно
авторитарном фундаменте (по крайней мере, до 1905 года), при этом находясь в сфере
влияния идеологии, якобы религиозной, но проводимой государственными средствами,
вследствие чего теряющей большую часть своего духовного потенциала.
В этом смысле Россия созрела для перехода власти к общепризнанной светской
идеологии, характеризующейся неявными религиозными обертонами, чем фактически и был
марксизм, особенно в большевистской интерпретации.
На самом же деле российское самодержавие, особенно начиная с Петра I, уже
продемонстрировало образец социалистического правления: концепцию
идеологизированного государства, которому все слои населения безусловно и в равной
степени обязаны служить. Однако многое должно было произойти, прежде чем именно этот
вариант марксистского социализма взял верх.

ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Свидетельством внезапности политических перемен в России было то, что после


падения монархии на смену ей пришел не один, а целых два режима. С одной стороны,
политики из бывшей Думы образовали Временное правительство, ведущую роль в котором
играли сначала кадеты, а потом меньшевики и социалисты-революционеры. Оно называлось
“Временным” потому, что должно было исполнять свои обязанности только до созыва
Учредительного собрания, избранного всем народом. С другой стороны, рабочие Петрограда
(так тогда назывался Санкт-Петербург) поспешили оживить в своей памяти дни свободы
1905 года путем возрождения Петроградского совета. К ним присоединились солдаты
столичного гарнизона, впервые принимавшие активное участие в революции, и их общая
трибуна была известна как Совет рабочих и солдатских депутатов.
Но правительство и советы воздерживались от попыток борьбы друг с другом – и не
зря. Временное правительство, начавшее свою деятельность с отмены царской полиции и
охранки, не имело эффективных способов принуждения и поэтому было вынуждено терпеть
советы как проявление народной воли, по крайней мере, в больших городах. Так, военный
министр Гучков сказал: “Временное правительство не имеет никакой реальной власти, и его
директивы выполняются лишь постольку, поскольку это дозволяется Советом рабочих и
солдатских депутатов, который обладает всеми существенными элементами реальной власти,
поскольку войска, железные дороги, почта и телеграф – все в его руках”. Лидеры советов, со
своей стороны, признавали, что Временное правительство состоит из опытных политиков,
что оно может обеспечивать лояльность армейских офицеров, уменьшить вероятность
контрреволюции и добиться международного признания. Те из них, кто был склонен к
теоретизированию, определяли Временное правительство как “буржуазный” институт, за
которым советы будут приглядывать с помощью рабочих до тех пор, пока не окажется
возможной социалистическая революция.
Временное правительство с самого начала находилось в сложном, ненадежном
положении. Оно не было приведено к власти посредством выборов, но также не могло и
объявить себя прямым преемником старого имперского правительства или Думы. Князь
Львов, его первый премьер-министр, заявил, что оно было создано “единодушным
революционным энтузиазмом народа”. Это было довольно шатким основанием, в
особенности учитывая тот факт, что новое правительство оказалось в ситуации, когда оно
было не способно провести реформы, ожидаемые “народом”. Главным препятствием была
война. Крестьяне могли сколько угодно требовать перераспределения земли в свою пользу, но
разве можно было справедливо осуществить такую сложную операцию без скрупулезного
земельного учета и в то время, как миллионы крестьян-солдат с неоспоримым правом на
собственную долю находились на фронте вдали от своих деревень и не могли, таким образом,
участвовать в разделе? Рабочие приступили к самоорганизации, с тем чтобы пользоваться
большей долей в управлении фабрик и предприятий, но не было ли безответственно пытаться
предпринимать такую сложную реорганизацию в процессе борьбы за сохранение выпуска
промышленной продукции для военных нужд на должном уровне? Могли ли проблемы
поставок, погубившие царское правительство, быть решены в разгар войны? И, наконец, что
важнее всего, – было ли совместимо солдатское требование предоставить им право выбирать
собственные комитеты и участвовать в командовании своими подразделениями с
дисциплиной, необходимой на передовой?
Пока продолжалась война, ни один из этих вопросов не мог быть разрешен без
серьезного и разрушительного политического конфликта. Прекратить же войну оказалось
почти невозможным (я говорю “почти” потому, что большевикам в конце концов удалось это
сделать, но ценой почти совершившегося раскола партии надвое). Лидеры Петроградского
совета пытались организовать конференцию социалистов стран-участников войны с тем,
чтобы те склонили свои правительства к переговорам о мире “без аннексий и контрибуций”.
Английское и французское правительства, однако, разрушили этот план, запретив членам
своих парламентов участвовать в этом мероприятии. Альтернативой могло бы стать
подписание сепаратного мира с Германией и Австро-Венгрией, но это фактически было бы
равнозначно капитуляции, и до тех пор, пока дни Временного правительства не были
сочтены, ни один из его членов не осмелился рекомендовать такой отчаянный шаг. Итак,
война продолжалась. Военные проблемы подрывали усилия Временного правительства,
направленные на установление новой политической системы до тех пор, пока народные
ожидания, вызванные к жизни февральской революцией, не привели в конце концов к власти
большевиков.
Вновь обретенная в феврале свобода способствовала небывалому подъему в
стремлении простых людей к самоорганизации. Часто утверждают, что русские – пассивный
народ, привыкший исполнять то, что ему велят его правители. В действительности это далеко
не так. Отчасти по причине огромных расстояний многие русские местности оставались, по
крайней мере до начала двадцатого столетия, относительно не зависящими от влияния
центрального правительства и были вынуждены создавать собственное устройство. Но даже
в непосредственной близости от правительства и постоянно подвергаясь его давлению,
русские оказывались чрезвычайно изобретательны в создании таких социальных форм, при
которых складывалось впечатление, что они подчиняются своим правителям, в то время как
на деле они управляли делами, насколько это было возможно, к собственной выгоде. Такой
была многовековая основа крестьянской общины, которую правительство всегда
рассматривало как средство пополнения казны и военного призыва. Теперь же, в 1917 году,
после внезапного исчезновения правительственной системы подавления, произошел
настоящий взрыв создания организаций “самопомощи” среди русских рабочих, крестьян и
солдат, каждая – со своими собственными, часто преувеличенными требованиями.
Крестьяне видели в февральской революции возможность исправить то, что они
считали несправедливостью, растянувшейся на долгие годы, – а именно, что большая часть
земли, на которой они работали, им не принадлежала. Как было сказано в резолюции
Самарской области, “земля должна принадлежать тем, кто обрабатывает ее своими руками,
чьим потом она полита”. Крестьяне были готовы поддерживать Временное правительство до
тех пор, пока оно активно занимается вопросом полной передачи им земли. Но проходили
месяцы, Временное правительство ничего не делало, и они потеряли к нему интерес,
обратившись вместо этого к прямым действиям. По иронии судьбы правительство само
помогло им в организации институтов, благодаря которым это стало возможно: местные
земельные комитеты, созданные для проведения земельного учета и подготовки к
окончательной земельной реформе, в действительности на самом низшем уровне
подчинялись самим крестьянам и все больше переходили к прямому захвату земли. Эти
случаи участились после того, как армия начала разваливаться. Типичным сценарием было
следующее: дезертир возвращался с фронта в деревню, принося вести о захвате земли в
других областях. Крестьяне собирались на традиционных общинных сходках или же под
крышей местных земельных комитетов, обсуждали ситуацию и принимали решение отобрать
имение местного землевладельца. Затем они все шли к конторе управляющего, требовали
ключи, объявляли землю, орудия труда и домашний скот отчужденными и давали хозяевам
сорок восемь часов на то, чтобы покинуть усадьбу. После чего они делили землю между
собой по издавна применяемым в общине и выдержавшим проверку временем принципам
“трудовой нормы” или “нормы потребления” (то есть распределяли землю по количеству
рабочих рук или по количеству едоков) – в зависимости от того, какой из этих принципов был
принят в данной местности. Они применяли насилие тогда, когда считали это необходимым и
когда ситуация выходила из-под их контроля.
При этом неизбежно между крестьянами и Временным правительством возникло
недоверие. Оно углублялось благодаря правительственной политике поставок. Вследствие
возникших проблем со снабжением города хлебом царское правительство в последние
месяцы своего существования ввело монополию на закупку зерна по фиксированным ценам.
Временное правительство не видело иного выхода, кроме продолжения этой же политики,
хотя запоздалый пересмотр цен в период высокой инфляции не мог не вызвать негодования
крестьян. В конце концов это привело к тому, что крестьяне начали отказываться отдавать
произведенный ими продукт в счет поставок. И здесь отсталость сельской экономики
сыграла крестьянам на руку. Им, конечно же, было удобнее покупать спички, парафин, соль,
скобяные изделия и водку на городском рынке, но если условия торговли оказывались для
них невыгодными, крестьяне всегда могли повернуться спиной к рынку и обойтись теми
примитивными продуктами, которые они производили сами. Летом и осенью 1917 года
именно так и поступали многие крестьяне, возвращаясь к натуральному хозяйству, от
которого постепенно уходили их отцы и деды, отгораживаясь от рынка и отказываясь
поставлять продукты кому бы то ни было за пределами собственной деревни. Всем русским
правительствам приходилось считаться с потенциальным изоляционизмом крестьянских
сообществ до тех пор, пока в 1929–30-х годах Сталин не взломал сельскую экономику грубой
силой. Нигде творческая энергия революционного периода не проявилась так явно, как в
многообразии организаций, создаваемых рабочими в городах России. Главенствующее
положение, конечно же, занимали советы, в которые рабочие Петрограда вновь устремились,
как только в феврале 1917 года у них появилась такая возможность. Однако нельзя сказать,
что Петроградский совет или совет любого другого крупного города действовал в
соответствии со своими изначальными идеалами. Может быть, это было и невозможно. В
пленарных заседаниях Петроградского совета принимали участие три тысячи членов, и даже
его исполнительный комитет вскоре разросся до неконтролируемой величины, так что
многие его функции пришлось передать бюро, состоящему из двадцати четырех членов, в
котором каждая из основных социалистических партий имела заранее согласованную
представительскую квоту. Довольно естественно, что существовала тенденция занимать
представительские места скорее профессиональными политиками и специалистами, нежели
рабочими и солдатами. На деле попытка ввести прямую демократию привела к
увлекательному, но непродуктивному хаосу, так что реальные дела вершились на более
высоких этажах немногочисленными выборными чиновниками. Среди рядового состава это
породило ощущение, что с их голосами вообще не считаются. Как мы еще увидим, это
недовольство сыграло важную роль в событиях 1917 года и снабдило большевиков силой,
приведшей их к власти. В ответ рабочие стремились отдавать больше сил организациям
низших уровней, которые более непосредственно выражали их чаяния. В некоторых случаях
этими организациями становились профсоюзы. Они, однако, не слишком хорошо
соответствовали быстро меняющейся революционной ситуации. Ведь это были организации
с определенными местными корнями, а также – сильные национальные организации;
некоторым из них, затаившись, удалось сохраниться с 1905 года, несмотря на преследования.
Они были организованы по производственному принципу, то есть по отраслям
промышленности, независимо от конкретных навыков, квалификации или ранга членов. Это
приводило к тому, что иерархические расколы происходили внутри союзов, что ослабляло их
влияние. Кроме того, они были ориентированы, конечно же, на функционирование в рамках
относительно стабильной экономической и политической среды, на защиту интересов своих
членов в этих условиях. Но они не были хорошо приспособлены к быстро меняющимся
условиям и к борьбе за реальную власть. Поэтому неудивительно, что меньшевики и
социалисты-революционеры имели большое влияние на многие союзы уже до, а также и
после Октября.
В этом отношении фабричные и цеховые комитеты (фабзавкомы) были лучше
приспособлены к ситуации 1917 года. Часто они образовывались так же, как и советы в 1905
году: они возникали как неформальные забастовочные комитеты во время
февральско-мартовских событий, но на этот раз на уровне отдельных фабрик или даже цехов.
Вопрос о том, как им следует развиваться, вызывал дискуссию. Многие
социалисты-революционеры и большинство меньшевиков хотели, чтобы они занимались
вопросами культуры и социального обеспечения рабочих и представляли их интересы на
переговорах с работодателями. Однако, по существу, это изменило бы их статус, сделав их
чем-то вроде местных отделений профсоюзов. С другой стороны, и анархисты на протяжении
краткого периода времени, и большевики хотели, чтобы фабзавкомы действительно
управляли фабриками или же по меньшей мере надзирали за исполнением этой обязанности
управляющими. Анархисты подразумевали, что таким образом они станут ячейками
самоуправляющегося общества, в то время как большевики планировали подчинить их
государственной экономической администрации зарождающегося социалистического
общества. И для тех, и для других, однако, лозунгом дня был “рабочий контроль”, и они
убеждали Петроградский съезд фабзавкомов принять его в конце мая – первый случай
официального принятия большевистской резолюции.
Таким образом, между февралем и октябрем 1917 года фабричные комитеты оказались
в авангарде всей борьбы рабочего класса: за 8-часовой рабочий день, за повышение
заработной платы и улучшение условий труда и, наконец – этот вопрос становился все
важнее, – за рабочий контроль. Сначала силы были направлены прежде всего против
давления мастеров и служащих (с непопулярными личностями рабочие обращались иногда
следующим образом: связанными запихивали их в тележки и под свист и улюлюканье
выкатывали за заводские ворота, с тем чтобы скинуть их в ближайшую реку). Однако все
больше и больше борьба стала затрагивать само существование предприятий. Сталкиваясь с
незнакомой активностью рабочих, а также с более привычными проблемами нехватки сырья,
топлива и запасных частей, предприниматели порой решали, что игра не стоит свеч и что их
капитал было бы лучше вложить во что-нибудь более надежное. Началась волна закрытия
фабрик. Рабочие считали это локаутом и в ответ часто захватывали фабрику, пытаясь
поддержать производственный процесс своим собственным управлением.
С самого возникновения некоторые советы и фабричные комитеты имели в своем
распоряжении вооруженные формирования. Они, будучи созданы в горячие дни февраля,
получили название “Красной гвардии”. Они были способны обеспечить себя; оружием и
обмундированием либо благодаря расположенности – гарнизонных солдат, либо просто
обворовывая оружейные заводы. Они патрулировали фабричные помещения и поддерживали
порядок в индустриальных районах (где в действительности никогда не соблюдались
предписания милиции Временного правительства). Но до корниловского мятежа в конце
августа они не играли реальной роли в политике. На этом этапе, однако, большевики, к тому
времени уже контролирующие советы Петрограда и многих других городов, привлекли их в
качестве военизированных подразделений под эгидой советских военно-революционных
комитетов, сформированных изначально для противодействия военному перевороту. В такой
форме они и внесли решающий вклад в октябрьский захват власти.
Настоящими же блюстителями порядка в 1917 году как на фронте, так и в тылу были
солдаты. Их полномочия подтверждались знаменитым Приказом № 1, принятым в самый
разгар событий в бурлящем и хаотичном Петроградском совете, еще даже до того, как было
сформировано Временное правительство. Изначально он был предназначен лишь для
петроградского гарнизона, но вскоре распространился гораздо шире, возможно, потому, что
отвечал солдатским чаяниям и был быстро подхвачен в большинстве частей. Он призывал
военных избирать комитеты для управления всеми подразделениями вплоть до роты и
посылать делегатов в новые советы рабочих и солдатских депутатов. Солдатам
предписывалось признавать советы (в большей степени, чем Думу) своим политическим
руководством. В ситуации боевых действий следовало, как и раньше, подчиняться офицерам,
комитетам же вменялось в обязанность контролировать вопросы вооружения, а офицеры вне
службы более не должны были признаваться старшими. На практике же в некоторых
подразделениях комитеты присвоили себе власть большую, чем это подразумевалось
Приказом № 1: право выбирать и смещать офицеров.
Положение офицеров на притяжении 1917 года было незавидным. Из-за больших
потерь на фронте за два с половиной года войны большинство младших офицеров лишь
недавно получили это звание, а поскольку они происходили из того же социального класса,
что и их подчиненные, то зачастую оказывались неопытны и неуверенны в своем
новообретенном превосходстве. Хотя некоторые из них реагировали на новую ситуацию
достаточно гибко и находили общий язык с подчиненными, многие бросились на
преувеличенно жесткую защиту своих недавно полученных полномочий. Среди старших
офицеров было гораздо больше опытных военных, начавших службу еще до 1914 года. Но
они в массе своей были людьми, приученными считать политику гиблым делом, в котором
они, соответственно, и не разбирались. Неудивительно, таким образом, что на всех уровнях
офицерского корпуса находилась опора для возврата к безусловной дисциплине
дофевральского периода.
Факты доказывают, что солдаты, особенно на передовой, оставались патриотами даже
после февраля и были решительно настроены по крайней мере воспрепятствовать
продвижению немцев в глубь России. Все же революция внедрила в сознание подчиненных
ощущение того, что не всем приказам следует безоговорочно подчиняться. Мирная
программа советов циркулировала в их рядах и привела к распространению убежденности в
том, что справедлива лишь оборонительная война. Формулировка “без аннексий и
контрибуций” была очень популярна. Активная борьба за мир возбудила ожидания, что война
скоро закончится и все смогут вернуться домой. Еще больше эти ожидания подогревались
настойчивой пропагандой большевиков, посылавших агитаторов, газеты и листовки,
популяризующие идею сепаратного мира, который следовало заключить независимо от
союзников.
Эти ожидания были разбиты министром обороны Керенским, объявившим в июне
наступление на юго-западном фронте. Это время было выбрано отчасти для того, чтобы
помочь союзникам (мятежи, происходившие в это время во французской армии, казались
опаснее русских), но также и потому, что офицеры надеялись: это устранит ощущение
бессмысленности происходящего и восстановит дисциплину среди рядовых. Однако все
обернулось совсем иначе. Солдатские комитеты обсуждали приказ о наступлении очень
подробно: некоторые отказались ему подчиниться, другие же сначала шли вперед, а затем
отступали, осознав масштаб потерь. Так или иначе, наступление скоро обернулось
поражением, в котором русская армия потеряла свои территории. И что более серьезно, это
очень сильно сказалось на духе армии. Целые подразделения оставляли свои позиции,
причем в некоторых убивали офицеров, пытавшихся восстановить порядок. После чего
взбунтовавшиеся солдаты захватывали товарные вагоны или даже целые поезда, а затем,
угрожая оружием, заставляли перевозить их глубоко в тыл. Оттуда они могли вернуться
домой с винтовками наизготовку, чтобы, как мы уже знаем, принять активное участие в
разделе земли.
Гарнизонные войска были настроены даже более решительно, чем регулярные части на
фронте. Большинство в них составляли недавно мобилизованные крестьяне и рабочие,
проходящие подготовку и все еще непосредственно отождествляющие себя с тем классом, из
которого они вышли. В исходном соглашении Временного правительства с Петроградским
советом было оговорено, что эти войска не будут посланы на фронт, а останутся в столице
“для защиты революции”. И действительно, отказ пулеметного полка отправиться на фронт
спровоцировал июльские события в Петрограде, когда недисциплинированная вооруженная
толпа вызвала уличные беспорядки.
Но даже и на этом этапе армия не распалась окончательно. Некоторые подразделения
сохраняли лояльность, в особенности казачьи части со своими особыми традициями или
специальные, войска: артиллерия, кавалерия и инженерные войска. Нигде развал не был
настолько полным, чтобы немцы, наступая, чувствовали себя в полной безопасности.
Сознавая это, высшее германское командование сдерживало продвижение своих войск,
опасаясь, что крупное наступление может стать тем. фактором, который восстановит
моральный дух русской армии.
Во время февральской революции большевиков, по самым высоким оценкам,
насчитывалось не более 20 тысяч, а их лидеры были разбросаны по ссылкам в России или
находились в изгнании за границей. По этой причине приноровиться к внезапным переменам
им было даже труднее, чем другим партиям. Они серьезно разошлись во мнениях
относительно того, что делать, но ведущие фигуры в России, а именно Каменев и Сталин,
склонялись к сотрудничеству в советах с другими социалистическими партиями для
осуществления “неусыпного наблюдения” над Временным правительством. Многие из них
поговаривали и о сближении с меньшевиками.
Ленин, однако, был совершенно другого мнения. В феврале он все еще находился в
Швейцарии. В Россию он возвратился с помощью высшего германского командования –
через Германию и Швецию в специально предоставленном ему “пломбированном вагоне”.
Немцы постарались обеспечить его возвращение, рассчитывая на то, что он начнет
подстрекать к беспорядкам в России изнутри и распространять свою идею сепаратного мира.
Впоследствии они стали финансировать партию большевиков, оплачивая издание газет и
деятельность агитаторов, оказавшуюся столь эффективной в среде солдат и рабочих.
Возвратившись в Петроград, Ленин облил презрением идеи “революционного
оборончества”, условной поддержки Временному правительству и сотрудничества с другими
социалистическими партиями. “Буржуазный” этап революции, утверждал он, уже
закончился, настало время рабочим брать власть в свои руки, что они могли сделать через
советы. России следует в одностороннем порядке выйти из войны, призывая при этом
рабочих всех сражающихся народов превратить ее в мировую гражданскую войну, восстав
против своих правительств. Земельные поместья должны быть немедленно
экспроприированы, а вся остальная земля – национализирована и передана в распоряжение
“советов сельскохозяйственных тружеников и крестьянских депутатов”.
Ленинская новая программа не должна была стать полным сюрпризом для тех, кто
читал его произведения начиная с 1905 года, но все же она представляла собой некий поворот
в его мышлении. Изучение империализма привело его к взглядам, что социалистическая
революция произойдет в мировом масштабе при восстании колонизированных народов
против своих эксплуататоров. С этой точки зрения Россия, как самая слабая из
империалистических сил, но одновременно и самая сильная из колоний (в том смысле, что
она подвергалась эксплуатации французского, германского и других капиталов), была
естественным местом для первоначальной вспышки революции, хотя ей быстро понадобится
поддержка экономически более сильных стран, чтобы она не задохнулась. На деле Ленин
сблизился с позицией Троцкого, который начиная с 1905 года проповедовал “перманентную
революцию” в мировом масштабе. Троцкий признал факт этого сближения,
присоединившись летом к большевикам.
Другой новый поворот ленинского мышления заключался в убеждении, что
империализм создал экономические предпосылки социалистической революции – тресты и
синдикаты, крупные банки, железные дороги, телеграф и почту – и что после того, как
империалистическое государство будет разрушено, эти структуры переживут его и будут
использованы новым пролетарским правительством. Поскольку они были достаточно
сложными и саморегулируемыми, потребуется лишь обеспечить то, чтобы они служили
всему народу, а не маленькому классу эксплуататоров, – а это, по существу, задача учета и
контроля. Он утверждал, что “капитализм упростил работу по учету и контролю, свел ее к
простой системе отчетности, которой мог овладеть любой грамотный человек”.
Это видение и было фактическим источником ленинской уверенности в 1917 году.
Похоже, он был действительно убежден, что посредством советов простые рабочие могут
взять власть в свои руки и управлять сложной экономикой. Он называл это видение
“государством-коммуной” по образцу Парижской коммуны 1871 года. Это приводило к
определенным внутренним противоречиям в его идеологии, поскольку источником
Парижской коммуны, безусловно, был именно тот тип “революционного оборончества”,
который Ленин отвергал. Но этот образ оказался для него полезен и сбил с толку некоторых
его оппонентов. Как бы то ни было, усилившийся радикализм Ленина нашел большой отклик
среди большевиков, и к маю большая часть его программы была принята в качестве
партийной политики.
Сперва позиции большевиков в новых народных органах были довольно слабыми.
Однако разочарования лета и осени привели к тому, что некоторые уже работающие в них
делегаты переметнулись к большевикам, новые же были избраны по большевистскому
мандату. Привлекательность большевиков заключалась в их программе “мира, земли и
хлеба”. На фоне Временного правительства, которое не могло кончить войну и,
следовательно, было не способно ни провести земельную реформу, ни обеспечить
продовольственные поставки, большевики могли предложить то, чего хотели почти все
рабочие, крестьяне и солдаты. С помощью таких обещаний большевистские ораторы часто
завоевывали аудиторию, а постепенно также и новые народные органы. Прежде всего это
произошло в фабричных комитетах, затем в советах рабочих депутатов, а затем в солдатских
комитетах и некоторых профсоюзах. Провал июльского восстания и публичные разоблачения
относительно германской поддержки Ленина привели к тому, что популярность большевиков
временно упала, но она вновь ожила и даже возросла после корниловской истории в августе.
Эта история была предметом множества дискуссий, и даже сейчас не до конца ясно, что
же именно произошло. В последнюю неделю августа генерал Корнилов, главнокомандующий
русской армией, послал войска с фронта в Петроград, очевидно, с намерением разогнать
советы и арестовать всех большевистских лидеров, – вероятно, с тем, чтобы ввести военное
правление. Его планы были расстроены действиями Керенского (тогдашнего
премьер-министра), который объявил его арестованным, действиями железнодорожных
рабочих, заблокировавших продвижение его войск, а также действиями солдат гарнизонных
войск южнее и западнее Петрограда, которые братались с корниловскими солдатами и
убеждали их, что они воюют не на той стороне. Главнокомандующий армией генерал
Корнилов, не перенеся такого позора, покончил с собой.
Странным во всем этом деле представляется то, что Корнилов лишь незадолго перед
этим был назначен Керенским с очевидной целью укрепить дисциплину в армии.
Действительно, начальные этапы самого переворота были согласованы с Керенским, который
затем внезапно изменил свои намерения. Все происшедшее, казалось, было предопределено
неразрешимыми противоречиями положения Временного правительства. Керенский хотел
восстановить дисциплину в армии, чтобы иметь возможность продолжать войну, в
особенности после разгрома июньского наступления, но в то же время он понимал, что
предлагаемые Корниловым меры: отмена солдатских комитетов на фронте, восстановление
всей полноты офицерской власти, введение военной дисциплины в тыловых гарнизонах, на
оружейных заводах и на железных дорогах – отвратят от него его союзников в советах, а
возможно, и спровоцируют народное восстание при поддержке большевиков. В конце концов
Керенский не смог продолжать двигаться двумя путями одновременно и перешел на сторону
советов, причем сделал это таким образом, что Корнилов подвергся максимальному
унижению.
Совершенно несомненно одно: это фиаско драматическим образом возродило шансы на
успех большевиков. Верховное командование было сбито с толку, деморализовано и
возмущено Временным правительством. Алексеев, преемник Корнилова, в середине сентября
с негодованием подал в отставку, заявив: “У нас нет армии”, и назвав своих коллег-офицеров
“мучениками” ввиду всеобщей недисциплинированности. Напротив, статус и чувство
собственного достоинства рабочей милиции (которая стала теперь называться “Красная
гвардия”) неимоверно возросли, особенно в Петрограде: за сентябрь и октябрь в нее
вступило множество новобранцев. Большевистский взгляд на происходящие события в
основном, казалось, подтвердился, и практически все народные органы, а прежде всего
советы, резко приняли их сторону. С начала сентября большевики получили большинство в
важнейшем Петроградском совете, а председателем его стал Троцкий. Москва вскоре
последовала примеру Петрограда, и стало ясно, что выборы на Второй Всероссийский съезд
советов приведут к тому, что большевики окажутся самой большой партией.
Чтобы предотвратить малейшую возможность повторения корниловской истории,
Петроградский совет 9 октября учредил Военно-революционный комитет (ВРК) для
организации “революционной обороны” столицы как от военного путча, так и от намерений
Керенского, который, как доносили, собирался эвакуировать город и позволить немцам (уже
бывшим в Риге, всего в трехстах милях от Петрограда) оккупировать город и уничтожить
советы. Предложение учредить ВРК поддержали социалисты-революционеры и левое крыло
меньшевиков – его первым председателем стал социалист-революционер. Но все же
большинство его членов были большевиками. Новый орган немедленно приступил к
координации действий Красной гвардии и с помощью пламенного оратора Троцкого начал
убеждать гарнизонные войска признать высшим авторитетом ВРК, а не Временное
правительство.
Весь сентябрь Ленин – сначала из безопасной Финляндии (ордер на его арест был
выписан еще в дни июльских событий), затем из тайного убежища в Петрограде –
бомбардировал Центральный Комитет партии письмами, настаивая на том, что момент для
восстания настал. Он мотивировал это большевистским большинством в советах,
нарастанием волны крестьянских беспорядков, существованием намерения сдать Петроград
(что привело бы к ситуации “Парижской коммуны”), а в международном аспекте – недавним
восстанием на германском балтийском флоте. Созданный ВРК представлялся ему
подходящим инструментом для захвата власти. И действительно, именно на следующий день
после создания ВРК, 10 октября, Ленин наконец убедил своих коллег по Центральному
Комитету, что восстание “стоит на повестке дня”.
Однако даже на этом этапе среди ближайших соратников Ленина были скептики, – а
именно Зиновьев и Каменев, два старейших члена партии большевиков. Их аргументы стоят
того, чтобы остановиться на них подробнее, поскольку они представляют собой важную
разновидность позиции большевиков в то время. Они утверждали, что большевики больше
выиграют от совместной работы с другими социалистическими партиями в коалиционном
правительстве, в основе которого будут находиться советы, чем если они будут действовать в
одиночку и рискнут на насильственный захват власти. Крестьяне, -рабочие и солдаты все
больше и больше поддерживают большевиков; таким образом, скоро они станут преобладать
в советах и получат значительное количество мест в Учредительном собрании, выборы в
которое приближаются. К чему рисковать, этим, производя насильственный переворот,
который всех отпугнет? А даже если он и закончится успешно, то тогда большевики должны
будут в одиночку нести всю полноту ответственности за выполнение неимоверно трудных
задач: улучшение продовольственных поставок, восстановление промышленности и
экономики и, что самое сложное, либо добиваться мира с Германией, либо вести против нее
“революционную войну”. Для выполнения таких задач нужна коалиция, а сейчас, что
существенно, большевики в состоянии ее возглавить.
Конечно, можно спорить о том, только ли за иную тактику ратовали Зиновьев и
Каменев, только ли за то, что после второй мировой войны стало известно как политика
“народного фронта”. Как бы то ни было, их доводы опирались на более глубокие
концептуальные различия. Позиция Ленина была утопической, даже апокалиптической: для
него большевики воплощали, в некоем мистическом смысле, народ, и если они захватят
власть, то она ipso facto окажется в руках народа. Зиновьев и Каменев, напротив, были
практическими политиками, которые беспокоились о том, как власть может быть реально
использована. Вероятно, их взгляды совпадали со взглядами большинства большевиков в
советах.
Они сделали одно важное наблюдение: “Поскольку выбор зависит от нас, мы можем и
должны ограничиться оборонительной позицией”. Именно такую позицию и занял ВРК во
время событий, и, может быть, это и оказалось решающим фактором для успеха восстания.
Потому что в конце концов захват власти был спровоцирован действиями Керенского,
который в ночь с 23 на 24 октября попытался закрыть две большевистские газеты и
арестовать некоторых большевиков, инкриминировав им антиправительственную агитацию.
По инициативе Троцкого ВРК ответил на это открытием закрытых газет, а затем для
обеспечения безопасности Второго Всероссийского съезда советов, который должен был
открыться в Петрограде на следующий день, войска ВРК начали захватывать мосты,
железнодорожные узлы и станции, а следующей ночью – и телеграф, и правительственные
министерства. Ленин вышел из укрытия и отправился в Смольный институт, ставший
штабом ВРК, с тем чтобы убедить членов ВРК не ограничиваться оборонительной тактикой,
а перейти в наступление и арестовать Временное правительство. Так все и произошло –
благодаря влиянию Ленина или же по естественному развитию событий. ВРК призвал
балтийских матросов из Кронштадта и Гельсингфорса, в то время как попытки Керенского
призвать части с передовой почти начисто провалились – настолько упал авторитет
Временного правительства в среде армейских офицеров. В конце концов Керенский скрылся
из города на автомобиле, чтобы самостоятельно продолжать борьбу. Оставшиеся члены
Временного правительства были арестованы поздней ночью с 25 на 26 октября в Зимнем
дворце.
Уже 25 октября Ленин счел возможным выпустить прокламацию, объявляющую, что
власть перешла в руки советов. Однако, что важно, в качестве новой власти он указал не
Съезд советов и даже не Петроградский совет, а скорее ВРК, «который встал во главе
пролетариата и Петроградского гарнизона”. Тем самым он намеренно приписал власть
органу, в котором большевики обладали наибольшим весом. Когда этим же вечером собрался
Съезд советов, многочисленная и влиятельная группа меньшевиков и
социалистов-революционеров, включая большинство членов Исполнительного комитета
первого Всероссийского съезда советов (состоявшегося в июне), осудила этот шаг как
узурпацию власти и покинула собрание, чтобы сформировать Комитет общественного
спасения и попытаться организовать сопротивление единоличному правлению большевиков.
Из меньшевиков остались лишь немногие, в то время как гораздо более представительная
группа социалистов-революционеров, поступившая так же, объявила о создании левой
партии социалистов-революционеров, что завершило и узаконило разрыв, фактически
существовавший уже в течение нескольких месяцев.
После того как власть оказалась в руках советов, следовало ожидать, что осуществлять
ее будет Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК), который был
избран съездом, чтобы заниматься текущими делами в перерывах между собраниями и
представлять власть в движении советов. В него, конечно же, входили представители разных
социалистических партий. Ленин, однако, объявил, что высшим органом нового
правительства рабочих и крестьян становится Совет народных комиссаров (Совнарком),
своего рода совет министров, который составят исключительно большевики. Впрочем, левых
социалистов-революционеров также пригласили в нем участвовать, но те отказались,
поскольку считали, что должны быть представлены и другие социалистические партии.
В результате совместных действий Ленина и Центрального Комитета большевики
захватили власть под предлогом защиты советов от Временного правительства,
намеревавшегося их закрыть. Именно этим руководствовалось большинство участников
захвата власти, и многие из них ожидали в итоге образования коалиционного
социалистического правительства на базе советов.
И действительно, была все же сделана попытка создать именно такое правительство
при поддержке союза железнодорожных рабочих Викжель, который приветствовал
ликвидацию Временного правительства, но осуждал единоличный захват власти
большевиками. Викжель призвал представителей основных партий и политических
организаций стремиться к достижению согласия в вопросе об образовании социалистической
коалиции. Свой призыв Викжель подкрепил угрозой забастовки на железной дороге.
Несмотря на возражения Ленина, некоторые большевистские лидеры приняли участие в этих
переговорах и, в частности, обсуждали политические последствия вывода Ленина и Троцкого
из состава правительства. Они были обеспокоены тем, что для применяемых их
правительством мер характерны нетерпимость и деспотизм, например, запрещение выпуска
несоциалистических газет. 4 ноября пятеро из них: Зиновьев, Каменев, Рыков, Ногин и
Милютин – вышли из состава Центрального Комитета партии, заявив: “…мы не можем нести
ответственность за гибельную политику Центрального Комитета, которая проводится против
воли подавляющего большинства рабочих и солдат”. Другие большевики выходили из
состава Совнаркома, предостерегая, что “существует только один способ удержать власть в
руках чисто большевистского правительства: политический террор”.
Однако эта фронда в высших партийных слоях скоро рассеялась. Переговоры Викжеля
ни к чему не привели – отчасти из-за обструкции, которую им устроил Ленин, отчасти же
из-за того, что социалисты-революционеры и меньшевики не хотели продолжать обсуждение
чего бы то ни было с партией, подавляющей свободу печати. Первые отколовшиеся члены
Центрального Комитета, неожиданно оказавшись в изоляции, вымолили себе позволение
вернуться путем отречения от своего собственного мнения. Зиновьев комментировал это так:
“Мы скорее предпочтем ошибиться вместе с миллионами рабочих и солдат и умереть вместе
с ними, нежели отойти от событий в этот решающий исторический момент”. Это был лишь
первый из множества случаев, когда сомневающиеся большевики подавляли свои личные
колебания перед лицом того простого факта, что их партия находится у власти, и из-за своей
убежденности, что это – единственное, что действительно имеет значение. Как сказал об этом
Леонард Шапиро: “Самая главная слабость оппозиции заключалась в том, что, так долго
поддерживая политику восстания и не предвидя при этом всех ее следствий, они
чувствовали, что им уже слишком поздно уходить в сторону”. Это не совсем справедливо по
отношению к Зиновьеву и Каменеву, публично высказавшим свои сомнения перед
восстанием, но верно отражает основные затруднения всех несогласных с Лениным
большевиков.
Во время этих событий Викжель оказался неспособен мобилизовать железнодорожных
рабочих на приведение в исполнение угрозы забастовки. Со своей стороны, Ленин решил
как-то расширить и укрепить основание своего режима, приняв левых
социалистов-революционеров в Совнарком. Они пробыли там всего три месяца, прежде чем
ушли в отставку после подписания Брест-Литовского договора.
В провинциях, как и Петрограде, власть также перешла к большевикам вследствие той
или иной формы захвата власти советами. Противниками их были либо малочисленные и
плохо вооруженные силы прежних местных царских органов власти – земств и
муниципалитетов, либо Комитеты народной безопасности по петроградской модели. Там, где
большевики имели большинство в местных советах, они брали власть мирно, а для
подавления противников использовали свое численное преимущество в местных ревкомах
(эквивалентах ВРК). Там, где они не преобладали, большевики формировали совет только из
рабочих или же непосредственно призывали Красную гвардию либо сочувствующие
гарнизонные части для формирования ревкома и захвата власти. Одно из жесточайших
сражений произошло в Москве, где ревком не был сформирован советом до совершения
петроградского переворота, а затем советским войскам понадобилась еще неделя применения
артиллерийского огня для победы над Комитетом народной безопасности.
Единственными местами, где большевистские методы успешно применялись против
них же самих, были в основном национальные области, в которых могла быть обеспечена
поддержка политике, направленной против “русских” или “москвичей”. Выдающимся
примером был Киев, где украинские националисты умудрились затопить местный съезд
советов.
Единственно кто мог бы успешно сопротивляться большевистскому перевороту, это
офицерский корпус. Однако после прецедента с Корниловым они совсем не горели желанием
поддерживать Временное правительство. Генерал Черемисов, командующий Северным
фронтом, отказался отозвать из своего района какие бы то ни было войска для защиты
Керенского. Отчаянно приехав на фронт, последний преуспел лишь в том, что поднял около
семисот казаков под командой генерала Краснова; они продвинулись до Пулковских высот,
под Петроградом, но встретили сопротивление и в конце концов были отброшены
превосходящими силами Красной гвардии и моряков Балтийского флота. Восстание
кадетских офицеров в городе не было скоординировано с этой акцией и подавлено Красной
гвардией отдельно.
Таким образом, в течение ноября и декабря большевикам удалось распространить свой
контроль на большую часть страны, прежде подчинявшейся Временному правительству.
Оставался, однако, последний потенциальный предел их власти. Это было Учредительное
собрание, всеобщие выборы надвигались, даже несмотря на происшедший захват власти. Об
этом органе русские демократы и социалисты мечтали еще до революции 1905 года.
Большевики сами критиковали Временное правительство за то, что оно не торопится его
созывать, и даже после захвата власти они называли свое новое “Рабочее и Крестьянское
правительство” временным из уважения к правам собрания.
У Ленина было сильное предчувствие, что Учредительное собрание не поддержит
большевиков, но он решил, что его новое правительство не может позволить себе такой
вопиющей непоследовательности, как запрет его созыва. Результаты выборов, которые
состоялись в ноябре, подтвердили его опасения. Социалисты-революционеры получили 15,8
миллиона голосов и оказались крупнейшей партией, располагающей 380 местами, в то время
как большевики, с 9,8 миллионами голосов и 168 местами, оказались хотя и уважаемой
партией, но явно второй по величине. Как только это стало очевидным, Ленин начал говорить
об Учредительном собрании, как если бы оно было тем же, что и Временное правительство, –
органом “буржуазно-демократического типа”, чьей единственной функцией должна была бы
быть передача трибуны “демократическому органу высшего порядка”, а именно советам.
Даже несмотря на то, что они проиграли на выборах, большевики позволили Собранию
состояться. Однако они делали все возможное, чтобы создать у его членов впечатление, что
новое правительство их лишь терпит и что существует даже непосредственная угроза.
Совнарком издал декрет, объявляющий вне закона ведущих деятелей Кадетской партии
(которой принадлежало 17 мест в Учредительном собрании) как партии “врагов народа” (это
было первое использование формулировки, которая при Сталине стала приводить к
ужасающим последствиям); их газеты были закрыты, а некоторые делегаты партий
социалистов-революционеров и кадетов были даже арестованы. В день созыва
Учредительного собрания, 5 января 1918 года, Красная гвардия заняла посты по всему
Петрограду, особенно много гвардейцев стояло вокруг Таврического дворца, где оно должно
было состояться. Даже во время самих заседаний солдаты злобно посматривали на делегатов
с балконов и символически целились в них из винтовок.
Большевики предложили Собранию резолюцию, в которой признавались полномочия
Советского правительства. Собрание ее отвергло и перешло к принятию первых десяти
статей нового Основного закона о земле, который должен был занять место новых
большевистских законов по этому же поводу. Тогда гвардейцы потребовали от председателя
объявить перерыв в работе сессии и заперли и опечатали здание, с тем чтобы делегаты не
смогли собраться на следующий день. Отказ от принятия большевистской резолюции означал
насильственный конец Учредительного собрания.
Некоторые социалисты-революционеры еще до начала работы Учредительного
собрания догадывались, что его судьба будет решена силой. Они создали Комитет защиты
Учредительного собрания и, как ВРК до них, обратились за поддержкой к гарнизонным
войскам города. По информации одного из его членов, Бориса Соколова, Семеновский и
Преображенский полки были готовы такую поддержку оказать, но Центральный Комитет
социалистов-революционеров решил не использовать оружия при защите Собрания. Они
предполагали, что правительство выиграет любое вооруженное столкновение в столице, и
поэтому решили положиться на нравственную притягательность Учредительного собрания и
на широкую поддержку, которую социалисты-революционеры имели по всей стране в целом.
Когда позднее состоялась рабочая демонстрация в защиту Собрания, она была безоружна, и
Красная гвардия разогнала ее силой, причем не обошлось без жертв.
Роспуск Учредительного собрания был ратифицирован на следующий день Третьим
Всероссийским съездом советов, и советское правительство наконец устранило слово
“временное” из своего названия.
Учитывая сопротивление, оказанное умеренными социалистами, нельзя заключить, что
они неправильно оценивали как историческую ситуацию, так и природу партии
большевиков. Все они считали Октябрьский переворот авантюрой, морально
предосудительной и объективно неоправданной с точки зрения социального и
экономического развития России. Все они относились к большевикам как к введенным в
заблуждение товарищам, которые получат урок как от истории, так и от русского народа.
Никто из них не думал, что большевики могут долго продержаться у власти. По этой причине
большинство социалистов-революционеров и меньшевиков, стремясь сохранить свою
совесть и репутацию незапятнанными для грядущих битв, реагировали на все происходящее
выходом из контролируемых большевиками советов и законодательных органов. Так или
иначе, таким образом они капитулировали без боя (хотя некоторые места, в особенности
Москва, были в этом смысле исключением). Лишь неохотно и с опозданием многие из них
осознали, что для того, чтобы сопротивление большевикам было эффективным, оно должно
было быть подкреплено силой.
Впоследствии некоторые армейские офицеры, либеральные партии и многие
социалисты-революционеры изменили свое мнение, придя к выводу, что было необходимо
воевать с большевиками. Однако к тому времени это означало гражданскую войну, в которой
у большевиков уже были большие преимущества.

ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ

Уже после роспуска Учредительного собрания не было ясно, какого типа правительство
смогут создать большевики, каковы будут его отношения с местными советами как с
местными средоточиями власти, а также – какую поддержку оно получит от различных слоев
населения. Большевики призывали передать “всю власть Советам”, но Ленин явно не
безоговорочно принимал этот лозунг, и способ, каким он создал Совнарком, не предвещал
хорошего будущего децентрализованному правительству. Большевики также много говорили
о “диктатуре пролетариата” и назвали свое правительство “рабоче-крестьянским”, но как мог
пролетариат воспользоваться своей новообретенной властью? Какими должны были быть
отношения между новыми централизованными органами советского правительства
(признанные все еще по большей части лишь на бумаге) и органами вроде профсоюзов и
фабричных комитетов, которые хотели защищать свои собственные, более узкие интересы?
На эти вопросы у большевиков не было совершенно никакого ясного ответа. Как мы
видели, они разделились по вопросу о том, как брать власть и даже нужно ли ее вообще
брать.
Даже у самого Ленина не было четкого представления, как он собирается управлять
огромной, раздробленной, истерзанной войною страной. Он это полностью признавал.
Незадолго до захвата власти он говорил: “Мы не делаем вида, что Маркс или марксисты
знают дорогу к социализму в деталях. Это чепуха. Мы знаем направление пути. Мы знаем,
какие классовые силы ведут нас по нему, но конкретно, практически, его покажет опыт
миллионов, когда они решат действовать”.
У него было общее видение, изложенное в работе “Государство и революция”, как
простые рабочие и крестьяне вступают во владение исправно работающим механизмом
империалистической экономики. В ранние дни нового режима он часто возрождал это
видение, говоря о нем языком, в котором смешивался демократический волюнтаризм с
безжалостной авторитарностью. “Товарищи рабочие, – заклинал он 5 ноября 1917 года, –
помните, что вы сами управляете государством. Никто не собирается вам помогать, если вы
сами не объединитесь и не возьметесь за все государственные дела. Сплотитесь вокруг своих
советов, укрепите их. Беритесь за работу прямо здесь, у самых истоков, не ожидая приказов.
Наведите строжайший революционный порядок, подавляйте безжалостно все анархические
выходки пьяных хулиганов, контрреволюционных кадетов, юнкеров, корниловцев и тому
подобное. Учредите строжайший контроль за производством и учет продукции.
Арестовывайте и отдавайте под трибунал, на суд революционного народа всех, кто осмелится
поднять руку на народное дело”. Это была речь утописта, уверенного, что он уже на пороге
идеального общества.
Некоторые из самых ранних большевистских законодательных актов, казалось,
реализовывали это видение на практике, создавая или укрепляя органы, через которые
рабочие, крестьяне и солдаты могли бы осуществлять наибольший контроль за своей
собственной судьбой, а также и за управлением страной.
1. Декрет о земле от 26 октября 1917 года отменил без компенсации все частные
землевладения и призвал деревенские и волостные земельные комитеты перераспределить
землю, гарантированную таким образом крестьянам на равной основе. Декрет был
сформулирован так, как об этом говорили на Крестьянском съезде в нюне 1917 года. Он
отражал программу социалистов-революционеров и давал крестьянам то, что большинство
из них в то время хотело, ни словом не упоминая о конечной большевистской цели
национализации земли.
2. Декрет о рабочем контроле от 14 ноября 1917 года давал выборным фабричным
комитетам власть осуществлять контроль над промышленными и коммерческими
предприятиями, ради чего было отменено понятие коммерческой тайны.
3. Декреты, изданные в ноябре и декабре, отменяли все ранги, знаки отличия и
иерархические приветствия в армии и подчиняли все военные формирования выборным
солдатским комитетам, в чьи функции входили среди всего прочего и выборы своих
офицеров.
4. Существующие судебные органы декретом от 22 ноября 1917 года были заменены
“народными судами”, судьи в которые должны были избираться рабочим населением.
Советами тотчас же должны были избираться специальные революционные трибуналы для
рассмотрения случаев контрреволюционной деятельности, наживы, спекуляции и саботажа.
С другой стороны, некоторые самые ранние меры, принятые большевиками, указывают
в другом направлении, в направлении более крепкой центральной власти. 2 декабря 1917 года
был создан Верховный Совет по национальному хозяйству, почти повсеместно известный
под своей аббревиатурой – ВСНХ, с целью “выработать общие нормы и план для
регулирования экономической жизни страны”, а также “согласовывать и координировать
деятельность других экономических органов”, в том числе профсоюзов и фабричных
комитетов. В январе 1918 года фабричные комитеты были преобразованы в местные
отделения профсоюзов, а вся структура в целом подчинялась ВСНХ. Это необязательно
делалось вопреки желаниям самих рабочих: в действительности существует множество
свидетельств того, что, для того чтобы хоть как-то поддержать производство в отчаянно
трудных экономических условиях, многие фабричные комитеты были только рады искать
помощи у более крупной структуры. Тем не менее на практике это означало, что экономика
становилась все более и более централизованной еще до того, как разразилась гражданская
война.
То же самое относится и к решению о создании ЧК, или полностью – Чрезвычайной
Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Она была учреждена Совнаркомом 7
декабря 1917 года. Ее непосредственными задачами стали борьба с грабежами, хулиганством
и торговлей на черном рынке, которые увеличивались с пугающей быстротой, и наблюдение
за организациями, известными своим несогласием с большевиками. В своих ранних
призывах ЧК пыталась мобилизовать население так же, как это делал Ленин: “Комиссия
призывает всех рабочих, солдат и крестьян прийти к ней на помощь в борьбе с врагами
Революции. Сообщайте Комиссии все новости и факты об организациях и отдельных людях,
чья деятельность вредит Революции и народной власти…” На практике ЧК никогда не
подчинялась ни одному советскому органу, и даже ни одному партийному органу, а лишь
Совнаркому, и имела возможность неконтролируемо расширять свои полномочия.
Другим источником неопределенности относительно нового советского режима были
его отношения с внешним миром. Ленин подстрекал к захвату власти в надежде, что этот
пример спровоцирует рабочие революции в других странах Европы, особенно в Германии.
Поскольку проходили месяцы, а этого не случалось, становилось ясно, что большевикам
предстоит выполнять свое обещание прекратить войну не посредством переговоров с
дружественной социалистической Германией, а посредством достижения какого-либо
соглашения со старой империалистической Германией. При ослаблении русской армии,
которому сами же большевики и способствовали, это могло означать лишь принятие
абсолютно всех условий, которые германским генералам взбредет в голову продиктовать.
Троцкий в качестве недавно назначенного комиссара по иностранным делам попытался
испытать в действии новую “народную дипломатию”, обратившись непосредственно к
немецкому народу через головы его лидеров, но его слова не дали никакого немедленного
результата.
Возникшая дилемма, как разрешить эту ситуацию, чуть было снова не разорвала
большевистскую партию надвое. Германия требовала балтийские провинции и всю
Белоруссию и Украину, что означало потерю значительной части промышленного и
сельскохозяйственного богатства России. Левые коммунисты под предводительством
Бухарина утверждали, что принятие этих условий означает капитуляцию перед
империализмом и потерю дорогой возможности продолжить мировую революцию, начатую
Октябрем. Бухарин соглашался с Лениным, что русская армия уже не способна сдерживать
Германию в регулярных военных действиях, но отвергал такое положение.
“Товарищ Ленин предпочел определить революционную войну исключительно как
войну больших армий с поражениями по всем правилам военной науки. Мы предполагаем,
что война с нашей стороны – по крайней мере для начала – неизбежно будет партизанской
войной быстро передвигающихся подразделений… В самом процессе борьбы… все большие
и большие массы будут постепенно перетянуты на нашу сторону, в то время, как в
империалистическом лагере, напротив, элементы дезинтеграции будут все увеличиваться.
Крестьяне будут втянуты в борьбу, когда они услышат, увидят и поймут, что их землю,
хозяйство и хлеб у них забирают, – это единственно реальная перспектива”.
Взгляды Бухарина, безусловно, находили широкую поддержку в партии. Они могут
показаться донкихотскими, но его рецепт вовлечения масс, особенно крестьян, в революцию
через партизанские военные действия против оккупантов сильно напоминали методы более
поздних коммунистических лидеров, таких как Мао, Тито и Хо Ши Мин. Однако Ленин
предпочел другую политику. Для мировой революции, считал он, наиболее ценным было
существование советского правительства. И его, как ничто иное, нельзя подвергать
опасности. Из этого следовало, что единственной возможной политикой было получение
“передышки” посредством капитуляции перед германскими требованиями. Следовало
сохранить то, что может быть сохранено, а международная революция откладывалась на
далекое будущее.
В этой полемике, как мы видим, Ленин занимает позицию, противоположную той, что
он занимал в октябре. Тогда он был интернационалистом в перспективе, полагаясь на
революционный порыв рабочих всего мира. Теперь же он не перестал доверять
революционному духу рабочего класса, не руководимому партией большевиков (как в “Что
делать?” много лет назад), и отступил в единственную “социалистическую крепость”. Партия
в конце концов приняла его аргументы, и советская Россия подписала договор в
Брест-Литовске, полностью согласившись на все требования Германии. Многое проистекло
из этого решения, в частности, создание сравнительно традиционной армии (см. ниже) и
отказ от “открытой дипломатии”. Можно даже углядеть здесь первые проблески концепции
“социализма в одной отдельно взятой стране”, которую позднее развил Сталин. Как бы то ни
было, последовавшее затем поражение Германии, нанесенное западными союзниками
освободило Ленина от наиболее разрушительных последствий его решения: после ноября
1918 года Германия отступила с оккупированных территорий.
Левые социалисты-революционеры были согласны в этом вопросе с левыми
коммунистами и в негодовании вышли из состава правительства, назвав Брест-Литовский
договор “предательством”. С этого времени большевики осуществляли в буквальном смысле
слова “однопартийное правление”. Как будто для того, чтобы обозначить этот разрыв, они
переименовали себя в Коммунистическую партию (в память о Парижской коммуне).
Большевистские методы захвата и укрепления власти естественным образом привели к
гражданской войне. Это-то Ленин как раз всегда признавал. Он неоднократно повторял, что
первая мировая война должна быть превращена в' классовую борьбу или “международную
гражданскую войну”. Та же логика лежала в основе его решимости в 1917 году избегать
любых соглашений с другими партиями, даже принадлежащими к социалистическому
лагерю, и добиваться насильственного захвата власти без посторонней помощи.
Потребовалось, однако, некоторое время для того, чтобы различные
антибольшевистские силы осознали реальность ситуации и отошли от прежних ошибочных
взглядов. Старшие офицеры царской армии ушли к донским казакам, где они пытались
собрать антибольшевистскую Добровольческую армию. Однако из-за разногласий между
казаками им понадобилось много времени для того, чтобы обеспечить безопасность базовой
территории. Задолго до того, как им это удалось, возможность для антибольшевистской
деятельности созрела в совершенно другой части России, а именно в Сибири. После
окончания военных действий на германском фронте, когда Чешский легион эвакуировался по
Транссибирской железной дороге, в Челябинске между ним и Красной гвардией разыгралось
сражение. С помощью телеграфа чехам удалось установить контроль над железной дорогой
на всем ее протяжении. Поскольку она является единственной жизненно важной артерией
Сибири, это означало, что вся огромная территория целиком, вместе с Уралом и частью
Волжского бассейна, стала местом, где могли группироваться антибольшевистские силы.
Первыми воспользовались сложившейся ситуацией социалисты-революционеры. С
самой Октябрьской революции они пребывали в нерешительности и расходились во взглядах
относительно того, как следует относиться к большевистской угрозе. Покинув Второй съезд
советов, они объявили захват власти “преступлением против родины и революции,
означающим начало гражданской войны”. Но подкреплять эту декларацию действиями им не
хотелось. Одним из сдерживающих факторов была боязнь оказаться наряду с корниловцами
на стороне контрреволюции: они все еще ощущали, что с большевиками их связывают
давнишние узы социалистического братства. Тем не менее некоторые
социалисты-революционеры без одобрения их Центрального комитета организовали
покушение на германского посла и попытались в июле 1918 года захватить власть
посредством переворота в новой столице – Москве. Этот переворот был подкреплен
вооруженными восстаниями в Ярославле и в одном или двух других северных городах,
приуроченными по времени к высадке союзников в Архангельске. Высадку, однако,
отложили, и восстания были подавлены.
Воспользовавшись чешским мятежом, социалисты-революционеры образовали
правительство в Самаре, на Волге, и назвали его Комитет членов Учредительного собрания,
или Комуч. Как следовало из их названия, они хотели вновь созвать Учредительное собрание
на небольшевистской территории. Они рассматривали себя как “третью силу”, стоящую
между проявляющимися “красной” и “белой” ориентациями. Их программа гласила, к
примеру, что земля является “неотъемлемой собственностью народа”, что было не по вкусу
большинству генералов. В Омске Временное правительство, возглавляемое кадетом П.
Вологодским, напротив, обещало, что вся национализированная собственность, включая
землю, будет возвращена прежним владельцам. В конце концов два правительства достигли
компромисса и сформировали объединенную Директорию, но ее, в свою очередь, скинули
офицеры и казаки, возражавшие против ее (умеренно) левой программы; они объявили
адмирала Колчака верховным правителем и “командующим всеми наземными и морскими
силами России”. Таким образом, политическая нерешительность и отсутствие единства
подрывали усилия белых, в то время как все попытки найти “третью силу” провалились,
поскольку такой силе всегда необходима поддержка армейских офицеров, что в данном
случае означало, белых.
Появляющиеся белые армии действительно пользовались некоторой иностранной
поддержкой – им помогали прежние союзники России, в особенности, Британия и Франция.
Однако не следует преувеличивать эффективность этой поддержки. Дело в том, что, хотя
правительства союзников и были обеспокоены зарождающимся вакуумом власти и ростом
коммунизма в России, они не знали точно, ни чего бы им хотелось, ни как этого лучше
достичь. Летом и осенью 1918 года основной их целью было вновь ввергнуть русских в
состояние войны с Германией. Когда в ноябре 1918 года эта цель потеряла смысл, некоторые
западные политики тем не менее по-прежнему придерживались точки зрения, что
необходимо избавить Россию от большевизма, который в противном случае мог
распространиться по Европе как чума (видение Троцкого наоборот). Большинство же, с
другой стороны, чувствовало, что приоритетной задачей после долгой войны должно наконец
стать возвращение войск домой и что в любом случае антикоммунизм – это политика,
которая приведет к расхождениям в общественном мнении дома. И в самом деле, некоторые
британские солдаты взбунтовались. По этой причине большая часть союзных войск в течение
1919 года покинула Россию, хотя японцы и оставались дольше на Дальнем Востоке, где они
имели давние геополитические интересы.
Возможно, наиболее весомым вкладом союзников было снабжение белых оружием,
амуницией и боевой техникой, без чего последние вряд ли могли бы бросить сколько-нибудь
осмысленный с военной точки зрения вызов коммунистам. С другой стороны, они никогда не
вводили в дело количество людей, достаточное для того, чтобы сыграть решающую роль в
исходе войны; но, помогая в той мере, в какой они помогали, союзники делали белых
уязвимыми для обвинений в отсутствии патриотизма, в том, что они поощряют
вмешательство иностранцев во внутренние дела России. Они также дали коммунистам
безупречные основания для уверенности, что, как Ленин и предупреждал их, империалисты
готовы сокрушить молодое Советское государство. Интервенция союзников заложила
фундамент для многих мифов.
Белые в любом случае были способны представлять серьезную угрозу Советской
республике. Особенно выделяются два кризисных момента. Первый относится к августу 1918
года, когда чехи и другие силы белых захватили Казань на Волге. Она находится на
расстоянии около четырехсот миль от Москвы, но юная Красная Армия не была готова
противопоставить им сколько-нибудь значительные силы, так что столица оказалась очень
уязвима. Троцкий, бывший тогда военным комиссаром, бросился на своем, ставшем потом
знаменитым, бронированном поезде собирать силы для защиты города Свияжска на
подступах к Москве. Ему удалось это сделать и отбить Казань. Именно тогда он издал
приказ: “Я предупреждаю: если подразделение отступит, будут расстреляны сначала
комиссар, а потом и командир”. Этот кризис послужил решающим импульсом для создания
полномасштабной Красной Армии, а также для объявления красного террора (см. ниже).
Второй момент, когда казалось, что красные могут быть побеждены, относится к осени
1919 года. Добровольческая армия, ставшая наконец под командованием генерала Деникина
грозной силой, воспользовалась восстанием казаков против красных для того, чтобы
завоевать большую часть южной территории и Украину, а к октябрю продвинулась до
Чернигова и Орла (последний находится менее чем в двухстах милях от Москвы). В то же
время генерал Юденич, используя в качестве базового балтийский регион, двинулся на
Петроград и к октябрю дошел до его окраин. В обоих случаях Красная Армия приняла вызов
и смогла отбросить атакующих назад.
Таким образом, белых постигла окончательная неудача. Отчасти, как уже говорилось,
это произошло вследствие отсутствия политического единства: по крайней мере им не
удалось выступить в качестве центра для всего многообразия антибольшевистских сил. Им
не удалось даже привлечь на свою сторону достаточно большое число последователей из
народа, хотя и рабочие, и крестьяне все больше разочаровывались в большевистском
правлении по мере его претворения в жизнь. Политические программы белых были
неопределенными и не отвечали имевшимся потребностям; так, они ничего не делали для
того, чтобы убедить крестьян, что в случае победы белых у них не отберут землю, которую
они получили в 1917 году. Им не удалось предложить рабочим надежного статуса для
профсоюзов, фабричных комитетов и других новых представительных органов, возникших в
1917 году. Реально единственной их последовательной политической идеей была “Россия
единая и неделимая”, что, конечно же, отталкивало представителей нерусских
национальностей, которые в ином случае вполне могли бы поддержать белых, поскольку
национальная политика большевиков начала проявляться в действии.
Все это не имело бы большого значения, если бы белые не демонстрировали народу
всем своим поведением, что они более справедливые и ответственные правители, нежели
большевики. Но это было не так. Отвечая за расквартировывание и снабжение
продовольствием в районах, где они сражались, белые реквизировали и мародерствовали
менее систематично, но навряд ли менее безжалостно, чем большевики. Они никогда не
прославляли террор как систему правления, но тем не менее часто его применяли. Более того,
белые генералы то и дело теряли контроль над своими подчиненными, так что, хотя Колчак и
Деникин сами были морально безупречны, они оказались не в силах удержать свои армии от
совершения эксцессов. Как писал своей жене сам Колчак, “многие белые не лучше
большевиков. У них нет совести, нет чувства чести или долга, только циничный дух
соревнования и наживы”. Этим способом нельзя было выиграть гражданскую войну,
особенно если противники – такие мастера политической пропаганды.
Создание Красной Армии – один из самых явных примеров того, как коммунисты
выворачивали наизнанку лозунги революции. Большевики пришли к власти, разрушив
старую армию. Когда они думали о том, что могло бы ее заменить, им виделось нечто вроде
вооруженной народной милиции по образцу Красной гвардии. Именно это и сделало
принадлежащую левым коммунистам программу “революционной войны” против германцев
такой логичной и привлекательной. Даже еще некоторое время после того, как Ленин
обеспечил провал этой идеи в Брест-Литовске, режим оставался лишь при очень маленькой
новой армии, так называемой Рабоче-Крестьянской Красной Армии, построенной по
принципу, провозглашенному большевиками в 1917 году: там не было ни знаков отличия, ни
званий, и командование каждым подразделением осуществлялось выборным комитетом, в
чьи задачи входило и избрание офицеров. Военная дисциплина признавалась лишь в боевых
условиях, и даже тогда командиры подразделений должны были действовать без права карать
за непослушание смертью.
Однако эта структура долго не просуществовала. Во время неразберихи, царившей на
брест-литовских переговорах, Германия возобновила на некоторое время свое наступление.
Это послужило жестоким напоминанием о беспомощности и донкихотстве новой русской
армии. Троцкий решил ее ликвидировать и построить заново на более традиционных
принципах. Он учредил Верховный Военный Совет под руководством царского генерала
Бонч-Бруевича для выполнения задачи создания новой армии. По всей территории,
контролируемой красными, была раскинута сеть военных комиссариатов для набора
рекрутов, сначала на добровольных началах, а затем, после чешского мятежа, в качестве
принудительной воинской повинности. Подразделения Красной гвардии и милиции большей
частью были расформированы как ненадежные, из каждого из них было взято лишь по
несколько членов партии для создания ядра вновь сформированных и традиционно
устроенных полков. Но кому же командовать новыми подразделениями? У партии не было
под рукой достаточного количества людей с необходимой военной подготовкой и опытом для
командования войсками в условиях современных военных действий. При поддержке Ленина
Троцкий обратился к офицерам старой царской армии, по крайней мере, к тем, кто не ушел
служить белым. Их знаки отличия и звания не были восстановлены, но в остальных
отношениях им дали дисциплинарные полномочия, к которым они привыкли, вплоть до
права карать смертью за неподчинение. Никаких глупостей типа “солдатских комитетов”
больше не существовало: они были попросту отменены, а на смену им пришли
“политические комиссары”. Они назначались с одобрения партии и должны были находиться
рядом с офицерами (некоторые из них, по крайней мере сначала, неохотно стали служить
красным) для обеспечения их лояльности, передачи политических указаний и поднятия
уровня политического сознания среди призванных на военную службу. Комиссар явным
образом не был подчинен офицеру, а был ему равен, обладая при этом правом казнить
офицера, если тот совершит предательство по отношению к Красной Армии.
Методы Троцкого вызвали волну критики как внутри партии, так и вне ее. Во ВЦИКе
меньшевик Дан воскликнул: “Так появляются Наполеоны!”, в то время как внутри партии так
называемая “военная оппозиция” призывала вернуться в принципу милиции и сместить
старорежимных офицеров. Как бы то ни было, Троцкий создал эффективную военную
организацию под предельным контролем партии. Учитывая, в какой спешке она создавалась
и как велики были стоящие перед ней задачи, Красная Армия воевала исключительно
хорошо, и можно признать, что моральный дух в ее рядах был выше, чем в каком-либо ином
слое населения России. Конечно же, войска получали лучшее питание, чем практически
кто-либо еще в то время, и служба в Красной Армии была замечательным способом
продвижения в новом обществе. Сотни тысяч рабочих и крестьян в Красной Армии вступали
в партию, и некоторые из них по этой причине заняли позднее высокие и ответственные
посты в новом обществе. Троцкий действительно делал все от него зависящее, чтобы
солдаты Красной Армии получали специальную подготовку и продвигались на командные
посты по возможности быстрее. К концу гражданской войны эти новые выдвиженцы
составляли две трети офицерского корпуса; некоторым суждено было прославиться во время
второй мировой войны. Все это сильно сказалось на социальной структуре партии.
Другим основным инструментом революционного режима стала ЧК. Как мы уже знаем,
она была учреждена таким образом, что не подлежала контролю ни со стороны партии, ни со
стороны советов. Она возникла вне даже тех придуманных на скорую руку законодательных
норм, которые новый режим для себя установил. В самом деле, можно сказать, что ЧК
воплощала ленинскую противоречивость в вопросах демократии и авторитаризма. “Рабочие
и солдаты, – убеждал он президиум Петроградского совета в январе 1918 года, – должны
осознать, что никто им не поможет, кроме них самих. Злоупотребления вопиющи, спекуляция
чудовищна, но что сделали массы солдат и крестьян для борьбы с этим? Пока массы не
подымутся на стихийные действия, мы ни к чему не придем… Пока мы не применим к
спекулянтам террор – расстрел на месте – мы ни к чему не придем”.
С самого начала именно ЧК, “карающий меч” пролетариата, в действительности
выполняла эти функции, хотя Ленин и говорил о “стихийных действиях масс”. По меньшей
мере с неявного одобрения Ленина, ЧК скоро переступила ограничения, которые вначале
были наложены на ее деятельность: она перешла от простого расследования
контрреволюционных преступлений к аресту подозреваемых, а оттуда – к организации
судебных процессов, вынесению приговоров и даже к их исполнению. Первым был
расстрелян ЧК человек с бесспорно экзотическим именем: князь Эболи. Это был вымогатель,
особенно обидевший главу ЧК Феликса Дзержинского тем, что называл себя членом его
организации. “Таким образом, – сказал Дзержинский, – ЧК держит свое имя
незапятнанным”. ЧК также получила право создавать свои собственные вооруженные
формирования для выполнения своих растущих обязанностей.
С января по июль 1918 года левые социалисты-революционеры были представлены в
составе руководящей Коллегии ЧК, и они сопротивлялись скорому отправлению правосудия
и применению смертной казни (к которой русские революционеры традиционно питали
отвращение). Штейнберг, комиссар юстиции и левый социалист-революционер, стремился
ограничить судебные функции ЧК именем “революционных трибуналов”, которые хотя и не
обязательно были сами мягки с обвиняемыми, были по крайней мере избраны советами и до
некоторой степени находились под их контролем. На самом деле они точнее воплощали идею
вовлечения народных масс в правосудие.
После восстания в июле 1918 года левые социалисты-революционеры были изгнаны из
ЧК, и республика вступила в более опасный период, когда скорое правосудие стало более
приемлемым. Начало было положено делом мятежников из Ярославля. Будущий
премьер-министр Н.А. Булганин возглавлял там отряд ЧК, который расстрелял в общей
сложности 57 повстанцев, в основном, офицеров, в то время как комиссия по расследованию
отобрала для казни еще 350 пленников. Тогда это был еще единичный случай, но с
объявлением 5 сентября красного террора такие операции стали обычным делом. Декрет
гласил, что “жизненно важно защитить Советскую республику от ее классовых врагов
посредством их изоляции в концентрационных лагерях. Все лица, замешанные в
деятельности Белой гвардии, заговорах и восстаниях, должны быть расстреляны”. Отпала
необходимость в доказательстве того, что было совершено реальное преступление, если речь
шла о человеке не рабочего и не крестьянского происхождения. Само его существование
могло служить поводом сделать вывод, что он борется с советской системой, а стало быть, и
с народом в целом. Зловещий термин “враг народа” стал проникать в официальные
инструкции и пропаганду. Лацис, председатель ЧК Восточного фронта, говорил свои
офицерам в ноябре 1918 года:
“Мы не ведем войну против отдельных людей. Мы искореняем буржуазию как класс.
Во время расследования не ищите свидетельств того, что обвиняемый словом или делом
выступал против советской власти. Первые вопросы, которые вы должны поставить, это: к
какому классу он принадлежит? какого он происхождения? какое у него образование или
профессия? Это и есть те вопросы, которые должны определить судьбу обвиняемого. В этом
значение и суть красного террора.
Образ общественной гигиены стал частью стандартного языка советской пропаганды.
Уже в декабре 1917 года Ленин призывал к “избавлению русской земли от всех паразитов”,
под которыми он подразумевал “праздных богачей”, “священников”, “бюрократов” и
“неряшливых и истерических интеллигентов”. А 31 августа 1918 года “Правда” заклинала:
“Города должны быть очищены от этого буржуазного разложения… Все, кто опасен делу
революции, должны быть уничтожены”.
Концентрационные лагеря, изолируя классовых врагов от обычных людей, служили тем
же санитарным целям. Ленин первым предложил создать их в письме к Пензенскому
областному совету 9 августа 1918 года (город был в опасном положении на уязвимом
Восточном фронте): “Жизненно важно создать усиленную гвардию из надежных людей для
проведения массового террора против кулаков, священников и белогвардейцев; ненадежные
элементы должны быть заперты в концентрационных лагерях за пределами города”. Такие
лагеря были снова упомянуты в декрете о красном терроре, и, очевидно, к тому времени они
уже существовали, хотя узаконивающий их акт не был проведен ВЦИК до 11 апреля 1919
года. К 1922 году, по официальной статистике, существовало около 190 лагерей, в которых
содержалось 85 тысяч заключенных. Согласно Солженицыну и другим, условия в
большинстве из них (были и печально известные исключения) были тогда еще терпимыми в
сравнении с более поздним временем: заключенные работали восемь часов в день и
регулярно получали небольшую заработную плату. Возможно, сказывались пережитки
представлений об “исправительном труде”. С другой стороны, заключенные были
заложниками – их можно было расстрелять или вывезти на барже и утопить в реке в качестве
возмездия за те или иные действия белых в гражданской войне.
Невозможно узнать, сколько людей погибло от руки ЧК в этот период. Лацис
утверждал, что к декабрю 1920 года ими было расстреляно 12733 человека. По оценке
Чемберлена в его образцовой истории революции, это количество ближе к 50 тысячам; позже
Роберт Конквест привел цифру 200 тысяч, относящуюся к периоду с 1917 по 1923 год,
предполагая при этом, что еще 300 тысяч погибли в результате применения иных
репрессивных мер, таких как подавление крестьянских восстаний, забастовок и мятежей.
Эти цифры, конечно, уступают в сравнении с позднейшей деятельностью Сталина, и
при этом, конечно же, нельзя забывать, что все это происходило во время настоящей
гражданской войны, когда и противоположная сторона также проявляла жестокость.
Создается впечатление, что зверства белых носили спорадический характер и иногда
происходили без ведома белых лидеров, в то время как красные искренне и гордо признавали
террор частью своей системы. Об отношении Ленина мы уже говорили выше, а Троцкий (в
работе “Терроризм и коммунизм”, 1920) называл террор “не более чем продолжением…
вооруженного восстания”. Возможно, эти различия и незначительны. Но можно сказать с
несомненностью, что Ленин ввел и сделал обыденным безжалостное применение насилия ко
всем реальным и воображаемым “врагам”, создав для осуществления этого надзаконные
органы вне советского или партийного контроля.
Каковы бы ни были намерения большевиков, когда они пришли к власти, не может быть
никаких сомнений, что за время гражданской войны, они забрали обратно либо аннулировали
большую часть благ, розданных ими народу в октябре, при этом демократические органы,
созданные с их помощью, они подчинили жесткому, а зачастую и жестокому контролю
сверху. Однако “во время гражданской войны” не обязательно значит “вследствие
гражданской войны”; по этому вопросу среди историков существуют значительные
разногласия. Советские и некоторые западные историки приписывают крайнюю
авторитарность большевистского правления в чрезвычайной ситуации, с которой им
пришлось столкнуться. С другой стороны, многие западные историки настаивают на том, что
такая авторитарность прослеживалась в ленинских взглядах с самого начала, поэтому-то он и
организовал собственную фракцию и порвал со всеми, кто не мог согласиться с ним всем
сердцем.
В действительности, не нужно постулировать абсолютную несовместимость этих двух
точек зрения. Самим своим методом захвата власти большевики ввергли Россию в ситуацию,
близкую к гражданской войне, которая позднее и развилась в настоящую гражданскую войну.
Более того, некоторые из их наиболее авторитарных мер были приняты либо до, либо после
самых критических фаз гражданской войны. Война фактически лишь предоставила
большевикам первую возможность схватиться с действительностью, выйти из царства
фантазии в царство практической политики. Они руководствовались туманными, но
мощными предубеждениями, привнесенными ими в ситуацию. Война к тому же некоторым
образом обеспечила им наилучшую возможность для сочетания демократии (в смысле
контакта с массами) и авторитарности по типу ленинских высказываний в ноябре и декабре
1917 года. В работе “Государство и революция” он требовал “организовать всю
национальную экономику по образу почтовой службы… все под контроль и руководство
вооруженного пролетариата – такова наша непосредственная цель”. Если заменить
“вооруженный пролетариат” на “партию и Красную Армию”, то мы получим картину,
довольно близкую к тому, чем в действительности был военный коммунизм. Но, конечно же,
в этой замене – вся суть. Ленин с легкостью совершил переход от понятия “пролетариат” к
понятию “партия”, не замечая всей сомнительности и гнусности замены одного другим. Так
же противоречива и его статья “Насущные задачи советской власти”, относящаяся к апрелю
1918 года, в которой он умудрился одновременно утверждать, что “без полномасштабного
государственного учета и контроля за производством и распределением продукции рабочее
правление не сможет удержаться и возвращение под иго капитализма неизбежно”, но при
этом “каждая фабрика, каждая деревня – это производительно-потребительская коммуна… с
правом своего собственного решения вопроса о контроле за производством и распределении
продукции”. Возможно, такая противоречивость была естественной для того, что все еще
оставалось в значительной степени утопической программой, подвергавшейся воздействию
действительности.
Как бы то ни было, не может быть никаких сомнений, что реальные меры, принятые
еще и до, но особенно во время и после гражданской войны, чудовищно усилили мощь
государства и аннулировали все преимущества и блага, гарантированные большевиками
народу в октябре. Суть военного коммунизма заключалась в следующем: 1) национализация
фактически всей промышленности в сочетании с централизацией ресурсов; 2)
государственная монополия на торговлю (которая не могла удовлетворить потребности
людей и поэтому сопровождалась возникновением сильного черного рынка); 3)
стремительная инфляция, приведшая к частичному прекращению денежных сделок (что
приветствовалось теми большевиками, которые считали, что при социализме деньгам нет
места) и широкому распространению бартера и выплат заработной платы товарами; 4)
реквизирование крестьянских излишков (и даже не излишков) продукции. Алек Ноув
резюмировал это очень четко: “Осада экономики коммунистической идеологией. Частично
организованный хаос. Бессонные комиссары в кожаных куртках, работающие круглые сутки
в тщетной попытке заменить свободный рынок”.
Уже и так чрезмерно измученная более чем тремя годами огромной войны, а затем
страхами и конфликтами революции, экономика наконец развалилась. К 1921 году
производство в сфере тяжелой промышленности составляло около одной пятой от уровня
производства в 1913 году, а в некоторых сферах фактически прекратилось вовсе.
Производство продуктов питания падало не так страшно, насколько мы можем судить по тем
неизбежно ненадежным цифрам, которыми располагаем, но системы торговли и транспорта,
необходимые для того, чтобы произведенные продукты попадали к потребителю,
разрушились. Ситуация как в городах, так и в сельской местности была неописуемой.
Евгений Замятин так вспоминал зимний Петроград времен военного коммунизма: “Ледники,
мамонты, пустыни. Черные ночные утесы, немного напоминающие дома; в утесах пещеры…
Пещерные люди, завернутые в шкуры, одеяла, меха, переходят от пещеры к пещере”. А
Пастернак в “Докторе Живаго” описывал разруху на железной дороге.
Поезд за поездом, покинутые белыми, стояли праздно, остановленные поражением
Колчака, нехваткой топлива и снежными заносами. Навеки обездвиженные и похороненные в
снегу, они растянулись почти без просвета на долгие мили. Некоторые из них служили
крепостями для вооруженных банд разбойников либо прибежищами для сбежавших
преступников или политических беженцев – невольных бродяг тех дней, – но большинство
из них были коллективным моргом, общими могилами для жертв холода и тифа,
свирепствовавшего по всей железной дороге и косившего целые деревни в ее окрестностях.
В сельской местности крестьяне уже приступили к приятной задаче экспроприации
частной земли и раздела ее между собой. По большевистскому Декрету о земле руководить
этим процессом должны были, в основном, старые деревенские коммуны, в которых, конечно
же, большее влияние имели лучше устроенные и зажиточные деревенские семьи.
Перераспределение, порождавшее множество разногласий, было в результате, возможно, не
так уж и справедливо; в любом случае радость от него была отравлена открытием, что даже
если забрать всю частную, церковную и государственную землю, каждое крестьянское
хозяйство смогло бы увеличиться в среднем лишь на полдесятины (немногим больше акра).
Более того, крестьянам начали докучать чиновники-поставщики, ищущие продукты и
не способные, предложить за них достаточного количества денег и товаров. Конечно, эта
проблема была унаследована от Временного правительства, но в условиях усиливавшегося
голода в городах зимой 1917–1918 гг. она стала гораздо жестче, а столкновения
ожесточеннее. При политической философии, свойственной большевикам, они были
вынуждены рассматривать эту проблему в свете борьбы классов и, следовательно,
реагировать на нее намного резче, чем Временное правительство. В январе Ленин
предложил, чтобы Петроградский совет выслал вооруженные формирования для поиска и
конфискации зерна и чтобы им были предоставлены полномочия расстреливать
сопротивляющихся. А в мае ВЦИК и Совнарком издали совместный декрет, в котором те, кто
не хотел сдавать зерно государству, были названы “крестьянской буржуазией” и
“деревенскими кулаками”. “Остается лишь один выход: на насилие зерновладельцев против
голодающих бедняков ответить насилием против тех, кто скрывает зерно”. Для организации
классовой войны в деревнях и для большей оптимизации поисков спрятанных запасов в
каждой деревне и в каждой волости были созданы “комитеты бедных крестьян” (комбеды).
Теоретически они должны были состоять из всех крестьян, чье хозяйство не превышает
норм, установленных при перераспределении земли. Но на практике, каковы бы ни были
внутренние разногласия в деревне, крестьяне реагировали на чужаков все более возмущенно.
Немногие, за исключением совсем нищих и пропащих, были готовы помогать пришельцам,
зарящимся на чужое добро, и комбеды выродились в деревенские банды, грабящие ради
собственного обогащения или же до бесчувствия напивающиеся самогоном. Сами
большевики скоро осознали, что комбеды приносят больше вреда, чем пользы, и
ликвидировали их в ноябре 1918 года.
На самом деле, снабжение городов продовольствием осуществлялось большей частью
помимо государственной монополии на поставки. Крестьяне с трудом пробирались с
мешками провизии в города и там либо продавали ее по высоким ценам, либо – ввиду
ненадежности денег – обменивали на промышленные товары, предлагаемые
непосредственно ремесленниками или рабочими. Интеллигенты и работники умственного
труда отдавали за продовольствие мебель и фамильные драгоценности в отчаянной борьбе за
жизнь; иногда они и сами отправлялись за этим по деревням. Рассказ Зощенко, в котором
озадаченный крестьянин принимает рояль в обмен на мешок с зерном, представляет собой
лишь легкое преувеличение. Половина России оказалась на проселочных или железных
дорогах, неся или везя все, что можно было продать. Это были так называемые мешочники,
ставшие частью повседневной жизни. Такие городские рынки, как знаменитая (или
пресловутая) Сухаревка в Москве, стали аренами постоянно живой и отчаянной торговли,
посредством которой люди пытались выжить. Конечно же, коммунисты крайне не одобряли
такую коммерцию: она нарушала их монополию на торговлю и оскорбляла их классовое
чутье. Время от времени они блокировали дороги вокруг городов для того, чтобы
задерживать мешочников. Но в действительности они никогда не пытались окончательно
искоренить незаконную торговлю, поскольку понимали, что в конечном итоге это приведет ко
всеобщему голоду.
Подобные невзгоды, так же как и комбеды, естественно, восстановили крестьян против,
коммунистов. Масла в огонь добавили закрытие церквей и аресты священнослужителей,
наряду с принудительной мобилизацией в Красную Армию. За период между весной и
осенью 1918 года в сельской местности значительно участились случаи насилия против
коммунистов и чиновников, ведающих продовольственными поставками. Но волна насилия
все еще сдерживалась опасением, что если белые победят коммунистов, крестьяне потеряют
недавно полученную землю. Однако осенью 1920 и весной 1921 годов, когда белые больше
не представляли никакой опасности, случайные волнения вылились во всеобщий
крестьянский бунт.
Согласно голландскому историку Яну Мейеру, типичное крестьянское восстание
начиналось со схода, традиционного собрания глав крестьянских хозяйств. На нем выносился
приговор, и местные коммунисты или члены комбедов подвергались аресту или расстрелу.
Оружие захватывалось в местном отряде военной подготовки (созданном Красной Армией), а
реквизиционная бригада изгонялась. Затем крестьяне старались полностью отрезать себя от
внешнего мира и силой защищали свое изолированное положение.
Эти разрозненные восстания достигли кульминации в страшных бунтах областей
Черноземья, Волжского бассейна, Северного Кавказа и Сибири (главных зерновых областей)
в 1920–1921 годах. Вероятно, самые значительные происходили в Западной Сибири, где
насчитывалось около 60 тысяч вооруженных повстанцев: они заняли два крупных города,
Тобольск и Петропавловск, и отсекли несколько перегонов Транссибирской железной дороги
на три недели в феврале-марте 1921 года. Нам мало известно об этом восстании; однако в
черноземной Тамбовской области остались кое-какие письменные свидетельства,
скрупулезно изученные американским историком Оливером Радки. Многое из того, что он
узнал, может оказаться верным также и для других восстаний.
Тамбовское восстание было классическим крестьянским восстанием, происшедшим без
прямого влияния или поддержки со стороны какой-либо политической партии. Партия
социалистов-революционеров, для которой было бы естественно покровительствовать этому
восстанию, поддерживала его крайне сдержанно – возможно, потому что опыт гражданской
войны научил социалистов-революционеров, что борьба означает подчинение генералам, а
этого им не хотелось. Верно, что вожак этого восстания, Антонов, некогда сам был левым
социалистом-революционером и что черты, характерные для социалистов-революционеров,
прослеживались в программе, выпущенной Союзом Трудящегося Крестьянства (который был
гражданской, не боевой ветвью движения). Программа включала повторный созыв
Учредительного собрания, обновленные гарантии гражданских свобод, полную
национализацию земли и реставрацию смешанной экономики. Но два последних пункта в
любом случае представляли собой естественные крестьянские требования.
Сначала армия Антонова состояла из случайных банд дезертиров Красной Армии,
лишенных собственности крестьян и других людей, находящихся “в бегах” по разным
причинам. Только после окончательного поражения Деникина Антонов пополнил свои силы.
Затем началась кампания по убийству большевиков и советских чиновников, совершались
набеги на сельские советы и правления (люди Антонова сжигали документы точно так же,
как это делали французские крестьяне в 1789 году), на железнодорожные станции и
зернохранилища.
Окончательно восстание разыгралось лишь в августе – сентябре 1920 года, когда
появились реквизиционные бригады, предъявляющие свои права на часть урожая, который в
том году и так был плохим. Вспыхнули стычки между бригадами, реквизирующими зерно, и
сельскими жителями. На помощь к последним пришел Антонов. Сначала ему очень везло:
тысячи крестьян потекли в Зеленую армию (под этим именем она стала известна), а
поскольку большевистский моральный дух и силы в Тамбове были невелики, то Зеленой
армии удалось освободить целые сельские районы и создать гражданское правительство.
Зеленая армия в некотором смысле удивительно походила на Красную Армию по структуре,
она даже была укомплектована политическими комиссарами, хотя, естественно, в ней
числилось лишь несколько обученных офицеров, – даже противники красных подражали их
методам. В период своего расцвета Зеленая армия насчитывала около 20 тысяч штыков,
причем гораздо большее количество народа воевало в ее нерегулярных частях. Она
перерезала не менее трех главных железнодорожных линий, от которых зависело сообщение
большевистского правительства с Волгой и Северным Кавказом. К декабрю 1920 года эта
ситуация стала настолько тревожить Ленина, что он создал специальную комиссию по борьбе
с бандитизмом, во главе которой сначала встал Дзержинский. Выжившие местные
большевики и работники ЧК были вывезены из Тамбовской области, а туда были посланы
специальные войска под командованием Антонова-Овсеенко (прежде войска Петроградского
ВРК), а позднее – Тухачевского (который только что подавил Кронштадтское восстание). Эти
войска захватывали села одно за другим, расстреливая крестьян, подозреваемых в том, что
они воевали на стороне Антоновской армии, целыми группами. Некоторые деревни они
сожгли дотла. В то же время они вытеснили Зеленую армию из относительно редкого леса на
открытое пространство, где вооруженным пулеметами подразделениям было легче с ней
справиться.
Репрессии, однако, сочетались с уступками. Реквизиция зерна в Тамбове была отменена
по специальному приказу Ленина, и даже было привезено какое-то скудное продовольствие.
На самом деле в Тамбове проводились предварительные испытания новой экономической
политики, и оказалось, что в сочетании с безжалостными репрессиями, отбивающими у
крестьян охоту воевать, она дает хорошие результаты.
Осталось объяснить, однако, почему это и другие крестьянские восстания провалились.
Ведь их цели разделяло большинство крестьянских общин, особенно в зернопроизводящих
регионах, а в некоторой степени даже и городские рабочие. При этом никогда не
существовало прочной связи ни с отдельными крестьянскими движениями, ни с рабочими.
Сознание крестьян оставалось слишком ограниченным местными сельскими рамками.
Зеленая армия предприняла однажды атаку на город Тамбов, но, как представляется, атака
эта была относительно легко отбита красногвардейцами. Прежде всего, сказывалась нехватка
политической координации, которую могли бы обеспечить социалисты-революционеры, не
будь они уже организационно ослабленными и не стремящимися браться за оружие. В любом
случае, крестьяне к этому времени не доверяли уже никаким политическим партиям и
никакой помощи от городской интеллигенции.
В некотором смысле при том, что большинство марксистов было изначально настроено
против села, неудивительно, что отношения между большевиками и крестьянами
испортились так резко. Однако с рабочими, которые должны были бы стать естественными
союзниками нового правительства, дела обстояли немногим лучше. Мы уже знаем, что к лету
1918 года большевики национализировали большую часть промышленности и подчинили
фабричные комитеты профсоюзам, централизовав “рабочий контроль” до такой степени, что
он больше не исходил от рабочих. Это бесспорно внесло свой вклад в утрату революционных
идеалов, но тем не менее рабочие часто принимали такую централизацию как альтернативу
еще более страшной угрозе голода. Дело в том, что мирные инициативы большевиков, как бы
несомненно популярны они ни были, вызвали огромную безработицу. Было подсчитано, что
не менее 70 процентов российских заводов работали “на войну”, – и это были самые крупные
предприятия, предоставляющие рабочие места большому количеству людей. Контракты,
связанные с государственной обороной, резко прервались вместе с прекращением огня в
декабре 1917 года, и в Петрограде в период между январем и апрелем 1918 года из-за
отсутствия работы было уволено около 60 процентов рабочих. Предприятия, пережившие
этот спад, зачастую переходили на единоличное управление, поскольку Ленин в это время
очень увлекся четким разделением полномочий, и начинали практиковать сдельную оплату
труда. Так как иногда во главе предприятий вставали те, кто раньше управлял
капиталистическим производством, а теперь работал под государственным надзором,
дисциплина снова стала такой, какой была в предреволюционные дни.
В то же время росли цены на продовольствие: в Москве цены на картошку удвоились за
период с января по апрель 1918 года, а на ржаную муку (основной компонент русской
буханки хлеба) выросли вчетверо. В Петрограде дневной рацион питания снизился до 900
калорий при необходимом минимуме в 2300 для нефизического труда. Производительность
труда упала, так как рабочие были истощены от постоянного недоедания. Для того чтобы
лучше питаться, многие воровали, пользовались черным рынком, выезжали в село, чтобы
выменять что-либо на еду, или даже вновь оседали в деревнях по праву родства или по
общинному праву, если эти права у них еще оставались. Многие рабочие, конечно же,
вступили в Красную Армию. Начался сильный отток населения из больших городов. За
период с середины 1917 до конца 1920 года количество фабричных рабочих упало примерно
с трех с половиной миллионов до немногим больше миллиона. Те же, кто оставался, либо
делали карьеру в новых партийных или государственных органах (отдававших предпочтение
выходцам из пролетариата), либо же были голодными, холодными, беззащитными и
бессильными.
Демонстрации по поводу Учредительного собрания первый раз предоставили рабочим
возможность высказать свои новые претензии. История с расстрелом безоружных рабочих
красногвардейцами стала широко известна, рабочие на многих предприятиях осуждали
Совнарком, требовали разоружения Красной гвардии (в некоторых резолюциях она
сравнивалась с царской жандармерией) и призывали к новым выборам в советы. 9 января
(как раз в годовщину Кровавого воскресенья 1905 года) огромная процессия сопровождала
похороны убитых.
Небольшевистские политические партии были слишком изолированы и
дезорганизованы для того, чтобы придать движению четкое направление. Тем не менее неким
инакомыслящим меньшевикам удалось организовать в Петрограде так называемое
Чрезвычайное собрание делегатов заводов и фабрик, которое состоялось в марте 1918 года.
Неясно, как происходили выборы в это собрание, но в него вошли некоторые активисты
рабочего движения 1917 года, особенно из числа меньшевиков и
социалистов-революционеров. Их речи изобиловали свидетельствами вновь возникшего в
рабочей среде недовольства голодом, безработицей, закрытием и эвакуацией предприятий и
учреждений (столица только что была переведена в Москву), на произвольные аресты ЧК,
советы превратились в послушные придатки правительства, профсоюзы больше не были в
состоянии защищать свои интересы, советы не позволяли рабочим отзывать
неудовлетворяющих их делегатов для того, чтобы выбрать новых. “Куда ни повернешься, –
жаловался один из рабочих депутатов, – натыкаешься на вооруженных людей, которые
выглядят, как буржуи, и обращаются с рабочими, как с грязью. Кто они, мы не знаем”. В
общем, они чувствовали, что им обещали хлеба и мира, а дали нехватку продовольствия и
гражданскую войну; им обещали свободу, а дали нечто вроде рабства. Собрание потребовало
роспуска Совнаркома, отказа от Брест-Литовского мира и повторного созыва Учредительного
собрания.
Собрание это положило начало движению, распространившемуся на другие части
России, и вызвало ряд забастовок и протестов, направленных против коммунистической
политики. Создается впечатление, что это движение в основном привлекало рабочих
металлургической и оружейной промышленности (которой особенно сильно досталось в
конце войны). Дебаты, происходившие на Собрании, отражают потерю ориентации и тревогу
этих рабочих. С другой стороны, многие рабочие продолжали отождествлять “советскую
власть” с коммунистами, видя в них свою главную надежду в неясном и опасном мире. В
июне 1918 года коммунисты получили поддержку рабочего класса на выборах в
Петроградский совет, в то время как всеобщая забастовка,- устроить которую Собрание
призывало 2 июля, потерпела фиаско. Неуспех забастовки отчасти объяснялся усилившимся
давлением правительства. Было арестовано все московское бюро Чрезвычайного собрания, а
Красная Армия перекрыла кордонами весь Невский район в Петрограде (южную
промышленную часть города, где движение было особенно сильно) и объявила там военное
положение.
К лету 1918 года, хотя многие, возможно, даже большинство рабочих, были глубоко
разочарованы в коммунистическом правлении, у них не было серьезной альтернативы. Этим
может объясняться бессистемность и нерешительность их деятельности по сравнению с
предыдущими годами. Большинство, во всяком случае, было озабочено тем, чтобы выжить. В
1917 году они ощущали себя на подъеме, творящими будущее посредством новых
демократических органов, которые они сами же и создали. Теперь же они как бы достигли
своих целей, но при этом столкнулись с нищетой, неуверенностью и угнетением, каких
прежде никогда не знали. Созданные ими органы теперь использовались против них. Из двух
политических партий, которые могли бы ясно выразить их горести и направить в какое-либо
русло, меньшевики посвятили себя строго легальной деятельности через советы, а
социалисты-революционеры разошлись в вопросе о том, следует ли открыто противостоять
большевикам. Один меньшевик так резюмировал политические настроения рабочих в июне
1918 года: “К черту вас всех, большевиков, меньшевиков, и всю вашу политическую
трескотню”.
Это разочарование и неуверенность, в сочетании с усиливающимися репрессиями,
которые начали применять коммунисты, вероятно, объясняют провал движения, начатого
Собранием. 21 июля ЧК наконец арестовала всех 150 участников конгресса и забрала их на
Лубянку, где им предъявили обвинение в заговоре против советского правительства и
пригрозили смертной казнью. В конце концов, однако, через несколько месяцев все они были
постепенно освобождены. Время сфабрикованных судебных процессов против тех, кто
совершал Октябрьскую революцию, еще не наступило.
Рабочие больше не были способны ответить на вызов, бросаемый им
коммунистическим режимом, но то, как они голосовали в советах в период с 1919 по 1921
год, показывает степень их разочарованности. Часть их поддержки перешла к меньшевикам,
которые получили сильное представительство в профсоюзах, особенно в среде типографских
рабочих. Меньшевики также посылали все увеличивающееся число делегатов в советы,
несмотря на то, что они были изгнаны из них на некоторое время после июня 1918 года.
Даже после того, как они вновь были допущены в советы, меньшевики постоянно
подвергались официальному третированню: то их кандидатов арестовывали незадолго до
выборов, то результаты голосования меньшевиков признавались недействительными по
техническим причинам. С тех пор, как советское голосование стало происходить
посредством поднятия руки, стало легче осуществлять подтасовку результатов голосования
меньшевиков. Лишь их упорством можно объяснить то, что они вообще еще имели каких-то
своих депутатов в советах: один или два были избраны даже уже в 1922 году, после чего
Центральный Комитет партии (или оставшиеся в эмиграции его члены) запретили
дальнейшее участие в советских выборах как слишком опасное для голосующих. В любом
случае, к этому времени все партийные лидеры, все еще находящиеся в России, были
арестованы ЧК. Основной политической деятельностью меньшевиков с тех пор стал выпуск
эмигрантского журнала “Социалистический вестник”, для которого явно требовалась
широкая сеть корреспондентов внутри страны: в течение следующей декады в нем были
опубликованы подробные отчеты о жизни рабочего класса в Советском Союзе, бесценные
для историков.
Рабочее движение, конечно же, было также страшно ослаблено голодом, нищетой и
оттоком множества городских жителей в деревню. К 1921 году число промышленных
рабочих составляло примерно треть уровня 1917 года, к тому же оно было беднее во всех
отношениях. У коммунистов были свои идеи относительно того, как восстанавливать
предполагаемую социальную базу своего режима. Для того чтобы принять солдат,
пришедших из Красной Армии в конце гражданской войны, Центральный Комитет в начале
1920 года принял решение преобразовать некоторые армейские подразделения в “трудовые
армии”, – таким образом, Третья Армия стала Первой Трудовой Армией. На железной дороге
и на некоторых ключевых промышленных предприятиях была введена военная дисциплина, а
политические комиссары Красной Армии заменили профсоюзных чиновников. “Трудовые
солдаты” валили деревья, расчищали дороги, восстанавливали мосты и железнодорожные
линии. Все это, предполагалось, облегчит переход к мирной плановой экономике, без
разрухи, которую повлекла бы за собой демобилизация. Некоторые коммунисты думали, что
“трудовая армия” в любом случае является вполне подходящей промышленной единицей для
социалистического общества. “В пролетарском государстве милитаризация – это
самоорганизация рабочего класса”, – заявил Троцкий. А в “Распорядке дня” он убеждал их:
“Начинайте и заканчивайте свою работу …под звуки социалистических песен и гимнов.
Ваша работа не рабский труд, а высокая служба социалистическому Отечеству”.
Не все были согласны. Рабочая оппозиция усиленно сопротивлялась этой идее, и во
время великого кризиса в феврале – марте 1921 года Ленин перешел на их точку зрения (но
только по этому вопросу). Не говоря уже об огромном негодовании, которое трудовые армии
вызывали у солдат, желавших вернуться домой, их фактические трудовые достижения не
впечатляли. В 1921 году они были отменены.
К 1921 году коммунисты остались единственной значительной политической силой в
Советской России. Они были также и исключительно важной социальной силой.
Большинство других классов в российском обществе были уничтожены или страшно
ослаблены во время революции и гражданской войны – даже рабочий класс, от чьего имени
правили коммунисты. В отсутствие правящего класса профессиональные чиновники
коммунистической партии и Советского государства максимально приблизились к
выполнению этой функции. Конечно, социальным классом в полном смысле этого слова их
еще нельзя было считать: их сила и их органы были еще в зачаточном состоянии, так же как и
их обычаи и культура, и они, безусловно, еще не изобрели способа сохранения своей власти и
привилегий. Во многих смыслах историю Советской. России можно считать историей их
попыток вырастить эту зачаточную власть и привилегии в свое постоянное, надежное и
общепризнанное достояние, каковое желает иметь любой правящий класс.
Всякий, кто был знаком с большевиками в феврале или даже октябре, мог бы не узнать
их в 1921 г. – так сильно они изменились во многих отношениях. В феврале это была
небольшая партия подпольщиков и ссыльных, без четкой организации (вопреки ленинским
принципам) и к тому же раздираемая противоречиями. Однако ее идеи были понятны и
близки массам, она была жизнеспособна и начала налаживать реальные связи с народными
массами, прежде всего с рабочими и солдатами. К октябрьским дням партия большевиков
почти не изменилась, но численность ее выросла почти в десять раз, и так же возросло
влияние на рабочие и солдатские массы – ни одна другая партия в те дни не могла похвастать
такими же достижениями. Но к 1921 г. она, изменилась, можно сказать, неузнаваемо. Теперь
она стала массовой – многие вступали в нее ради карьеры. Партия была жестко организована,
s непреклонна и нетерпима к взглядам, отличным от ее собственных. Уже тогда начался
отрыв от народных масс, взиравших на нее со страхом и недоверием. В 1921 г. X съезд
партии освятил это преображение.
Так что же произошло? Основной причиной изменения стал опыт реальной власти и
гражданская война; и то, и другое – прямой результат ленинских решений, принятых в
октябре с целью захвата власти.
Наиболее заметной переменой стал рост численности партии. После массового
вступления новых членов в 1917 г. к 1921 г. она выросла еще в три или четыре раза. Теперь
она насчитывала около семисот пятидесяти тысяч человек. Процесс этот отнюдь не был
равномерным. Так, сразу после октября наблюдался значительный прирост численности
партии, но вскоре последовал массовый выход из нее – возможно, за счет рабочих,
разочаровавшихся во власти большевиков. Рост численности партии наблюдался и во время
гражданской войны – тогда в нее вступали солдаты Красной Армии. Периодические “чистки”
изгоняли из партии людей сомневающихся, продажных и просто карьеристов.
Приливы и отливы численности партии в известной степени отражают то беспокойство,
которое лидеры испытывали по поводу ее рядовых членов. Кадровая политика определялась
двумя противоречивыми соображениями. Коммунисты были, несомненно, правящей партией,
но при этом называющей себя массовой. Однако в правящей партии неизбежно появление
слоя лиц, которые вне зависимости от их социального происхождения представляют собой
типичный средний класс. Партия, утрачивающая базу в лице рабочего класса и
сталкивающаяся с растущей враждебностью крестьянства, подвергается постоянной
опасности превратиться в основном в партию служащих. Между 1917-м и 1921 гг.
численность рабочих в партии упала с 60% до 40%. Более того, создается впечатление, что
многие из тех, кто называл себя рабочим, на деле являлись теперь администраторами,
комиссарами, командирами Красной Армии и т.д. И действительно, партийная статистика
показывает, что в октябре 1919 г. только 11% членов партии работали на заводах, однако
многие из них занимали административные посты.
Другим естественным результатом роста численности партии стало уменьшение
пропорции большевиков дооктябрьского призыва. Летом 1919 г. выяснилось, что только
пятая часть членов партии вступила в нее до революции. Пропорция эта будет уменьшаться и
в дальнейшем. Большинство коммунистов того времени сформировалось в боях гражданской
войны; они почти не имели опыта революционной борьбы на заводах, не говоря уж о
тюрьмах, ссылках и жарких теоретических спорах подполья. Типичным коммунистом отныне
был не плохо одетый интеллектуал, но комиссар в кожаной куртке с маузером на боку. Среди
партийных работников теперь преобладали выходцы из Красной Армии – необразованные,
теоретически неграмотные, часто грубые, но хорошие организаторы. Большинство этих
людей, в прошлом рабочих или крестьян, были рады вырваться из своей среды. Нельзя
сказать, что партия в это время приобрела совсем уж военный вид, но большинство
партийных функционеров действительно решало все проблемы волевыми методами, силой и
принуждением. Опыт военного времени и привел Ленина к выводу, что сущностью политики
является принцип: кто – кого.
Гражданская война и опыт реальной власти заметно повлияли и на организационную
структуру партии. Если для секретариата в лице Свердлова и Стасовой в 1917 г. было вполне
возможным вести всю переписку ЦК и более или менее точно помнить списки членов
партии, то по мере сращивания ее с государством такая практика становилась все менее
допустимой. Однако для того, чтобы структура партии приобрела законченные формы,
понадобилось немало времени. Даже спустя год с небольшим после Октябрьского переворота
импровизация часто была вполне обычным делом.
В недавнем исследовании Роберта Сервиса убедительно доказывается, что
окончательно сформировавшаяся структура партии начала оказывать сильнейшее давление
на низовые партийные организации. В чрезвычайных обстоятельствах гражданской войны
первичные партийные организации, отправив своих лучших представителей на фронт, умели
выдвигать из своих рядов способных руководителей. Присылаемые Москвой эмиссары и
инструкторы Центрального комитета находили на местах благосклонный прием; и только.
Испытывая постоянную нехватку помощников и соратников, партийные секретари на местах
единолично принимали важные решения. Партийные собрания превращались в пустую
формальность, а резолюции принимались, по чьему-то меткому выражению, “кавалерийским
наскоком”. Исчезла практика выборов партийных работников и серьезного обсуждения и
кандидатов, и политических альтернатив. Общепринятой стала практика назначений
партийных функционеров сверху. В чрезвычайных обстоятельствах или для принятия
действительно важных решений обычным стал приезд посланных центром комиссаров.
Разумеется, это было типично для ленинского стиля руководства – и Троцкого тоже,
если говорить именно о тех аспектах управления, о которых речь шла выше. Оба имели
обыкновение рубить гордиевы узлы, рассылая директивные телеграммы. Так решались все
проблемы на местах. Теперь инстинктивная авторитарность Ленина и Троцкого была
узаконена.
Это значит, что складывался слой профессиональных партийных работников, прежде
всего в среднем и высшем звене партии. В условиях, когда партия железной рукой держала и
советы, и Красную Армию, их основной задачей было простое управление. Усложнение
структуры произошло в 1919 г. в самой партийной верхушке. Причиной тому послужили
гражданская война и смерть Свердлова в марте этого года. Центральный комитет обычно
имел в своем составе девятнадцать полноправных членов и восемь кандидатов. При такой
численности было трудно быстро принимать решения, и потому на УШ съезде в марте 1919 г.
было решено образовать Политическое бюро (Политбюро) из пяти членов ЦК.
Первоначально ими стали Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев и Крестинский. Параллельно
было образовано Оргбюро, в чью задачу входила организационная и кадровая работа
Центрального Комитета. Вскоре Оргбюро превратилось в идеально упорядоченное собрание
досье и учетных карточек всех партийцев. Сначала только два члена Политбюро входили и в
Оргбюро – Крестинский н Сталин. Преобразованию подвергся и Секретариат: он должен был
вести переписку и заниматься “текущими вопросами организационного и исполнительного
характера”. Оргбюро было наделено “высшими полномочиями в организационной работе”.
На деле эти два органа дублировали друг друга. Сталин не входил в состав Секретариата до
1922 г., когда это случилось, он стал не просто генеральным секретарем, но оказался
единственным человеком, заседающим во всех трех директивных органах партии.
Новые органы, особенно Политбюро, сразу же фактически присвоили многие из
властных функций Центрального Комитета. Теоретически ЦК должен был собираться раз в
две недели, но в оставшиеся месяцы 1919 г. это случалось по меньшей мере в два раза реже.
Между тем с апреля по ноябрь Политбюро собиралось 29 раз, Оргбюро – 110. Девятнадцать
раз оба органа заседали совместно.
Продолжали оформляться и отношения партии с народом. В декабре 1919 г. в низовые
партийные организации была спущена директива, предписывающая создавать партийные
ячейки в любой организации, учреждении или на предприятии, где работают не меньше трех
коммунистов. Задачей этих ячеек было усиление влияния партии во всех направлениях,
проведение политики партии среди беспартийных и осуществление партийного контроля за
работой всех предприятий и учреждений. Следовало убедиться, что для осуществления этих
властных полномочий отобраны подходящие люди. Поэтому IX съезд рекомендовал
партийным организациям всех уровней составить списки лиц, пригодных для определенных
видов работы с последующим их использованием по назначению. Согласованные и
дополненные в Секретариате, эти списки стали зерном, из которого впоследствии выросла
система номенклатуры, охватившая не только партию, но и вообще все стороны жизни.
Но далеко не вся партия одобряла эти изменения. Многие влиятельные коммунисты, не
входившие, однако, в высшие ее звенья, были обеспокоены происходящим. Они видели, что
все эти новшества противоречат идеалам, ради которых большевики захватили власть. В
1919–20 гг. в партии образовались две самостоятельные группы – “Демократические
централисты” и “Рабочая оппозиция”. Первые призывали к восстановлению
“демократических” элементов, заложенных в ленинской теории партийной организации. Речь
шла о восстановлении свободы выборов и дискуссий по всем важным вопросам. “Рабочая
оппозиция” была обеспокоена “растущей пропастью” между партией и рабочими, от чьего
имени она якобы выступала, взывая к “самодеятельности масс”, которую в 1917 году
декларировал Ленин. Отличительной особенностью “Рабочей оппозиции” была мысль о том,
что промышленностью должны руководить не столько специалисты и управляющие,
собранные правительством в ВСНХ, сколько профсоюзы. Самый пламенный и обаятельный
член этой группы, Александра Коллонтай утверждала, что на место “самодеятельности”
пришла “бюрократия” – порождение системы партийного руководства. Коллонтай тоже
призывала вернуться к подлинным выборам и свободным дискуссиям среди рядовых членов
партии. Может создаться впечатление, что “Рабочая оппозиция” пользовалась значительной
поддержкой промышленного пролетариата, но эта проблема требует дополнительного
исследования.
Едва успели закончиться дискуссии по этим вопросам, партия столкнулась с кризисом,
может быть, более опасным, чем гражданская война, – крестьянские волнения в Тамбовской
губернии (о них говорилось выше). И в то же время сначала в Москве, а затем и в Петрограде
во второй половине февраля 1921 г. начались забастовки и демонстрации промышленных
рабочих. Поводом стало уменьшение нормы выдачи хлеба, но очень скоро требования
рабочих приобрели политический характер. Это явилось следствием трех лет голода и
репрессий. Рабочие требовали свободы торговли, прекращения продразверстки и
упразднения привилегий и дополнительных пайков специалистам и партийным работникам,
свободы слова, печати и собраний, восстановления свободных выборов в заводские
комитеты, профсоюзы и советы, амнистии политзаключенным из партий социалистической
ориентации. Раздавались даже отдельные призывы к созыву Учредительного собрания.
Требования были выдвинуты не без влияния эсеров и меньшевиков, которые, несмотря на
свое полулегальное положение, вновь стали популярны в рабочей среде.
Зиновьев, партийный вождь Петрограда, закрыл те заводы, где волнения были наиболее
сильны (узаконив тем самым локауты), и объявил военное положение. В город были введены
части особого назначения и курсанты, которые заняли ключевые позиции. Наиболее видные
эсеры, меньшевики и некоторые рабочие были арестованы. В то время, когда войска вошли в
город, а из мостовых уже выворачивали булыжники, Зиновьев распространил слух о планах
отмены продразверстки.
Меры эти до известной степени успокоили город, но волнения успели перекинуться в
расположенную по соседству с Петроградом военно-морскую базу Кронштадт,
штаб-квартиру Балтийского флота. У моряков Кронштадта были старые революционные
традиции, еще с 1905 г., когда они создали первый совет. Балтийцы сыграли решающую роль
и в Октябрьском перевороте. Симпатии кронштадтских моряков были в основном на стороне
анархистов, которым принадлежит оригинальная концепция совета как свободной и
самоуправляемой революционной общины. Конечно, эти идеалы были бесцеремонно
отброшены большевиками, и даже теперь, когда больше года прошло после фактического
окончания гражданской войны, по-прежнему не было ни малейших признаков улучшения
жизни.
Первого марта делегация моряков отправилась на встречу с рабочими Петрограда и по
возвращении доложила о ее результатах грандиозному митингу матросов. Несмотря на
присутствие Михаила Калинина (президента Российской Советской Республики), митинг
единогласно принял резолюцию, полностью повторявшую требования петроградских
рабочих (Учредительное собрание, однако, не упоминалось). Некоторые пункты резолюции
были проникнуты спокойным достоинством: “Ввиду того, что теперешние советы не
выражают волю рабочих и крестьян, незамедлительно провести новые выборы с тайным
голосованием и избирательной кампанией с полной свободой агитации среди рабочих и
крестьян”.
Советское правительство незамедлительно отреагировало на эти события, объявив
кронштадтское движение “контрреволюционным заговором”. Руководителем его был
объявлен бывший генерал царской армии Козловский, которого Троцкий назначил
командующим кронштадтской артиллерией. Коммунисты назначили своего командующего –
Тухачевского. Он должен был возглавить части особого назначения и атаковать крепость по
льду Финского залива. Снова и в гораздо большем, чем ранее, количестве были использованы
части особого назначения и курсанты. 17 марта начался последний штурм Кронштадта,
завершившийся взятием города. Обе стороны понесли колоссальные потери. У восставших
эти потери были неизмеримо большими вследствие массовых репрессий. ЧК расстреляла
сотни причастных к восстанию людей. X съезд партии, чьи заседания были омрачены этими
событиями, принял решения, утвердившие жесткую централизацию партии, начавшуюся в
1917 г. Ленин, подчеркнув, что кронштадтский мятеж нашел отклик во многих
промышленных городах, заявил, что эта “мелкобуржуазная контрреволюция” “несомненно,
опаснее Деникина, Юденича и Колчака, вместе взятых”. Он отметил также, что связь партии
с рабочим классом была недостаточной, и настаивал на всеобщей солидарности и
воссоединении всех сил. Ленин предложил на рассмотрение съезда две резолюции: одна
осуждала “Рабочую оппозицию”; как “анархо-синдикалистский уклон”, другая,
называвшаяся. “О единстве партии”, целиком была посвящена проблеме внутрипартийных
фракций. Резолюция съезда постановила, что в будущем все предложения, критика и
теоретические вопросы должны выноситься на общепартийный суд, а не обсуждаться внутри
замкнутых групп: “Съезд предписывает незамедлительно распустить все, без изъятия,
образовавшиеся на той или иной платформе группы и поручает всем организациям
строжайше следить за недопущением каких-либо фракционных выступлений. Неисполнение
этого постановления съезда должно вести за собой безусловное и немедленное исключение
из партии”. На съезде царило настроение осажденной крепости, и потому даже члены
“Рабочей оппозиции” вошли в большинство, проголосовавшее за обе резолюции. Карл Радек,
делегат X съезда, прокомментировал эти события словами, которые звучат теперь как
зловещее предсказание: “Когда началось голосование за эту резолюцию, я понимал, что ее
можно обратить против нас. Тем не менее я поддержал ее… Пусть Центральный Комитет в
минуту опасности примет самые жесткие меры против лучших членов партии, если считает
это необходимым… Это не так опасно, как наши колебания, и это очевидно”.
На самом деле фракции и разные программы действий появлялись, вопреки решениям
съезда, на протяжении еще нескольких лет. Тем не менее именно X съезд окончательно
оформил подмену рабочего класса партией, и именно он дал в руки партийных вождей
средства подавления всякого инакомыслия.

СОЗДАНИЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

В 1917 г. большевики захватили самую большую в мире страну, которая в политическом


отношении была многонациональной империей1. Этногенез этой невообразимой сумятицы
народов уходит в глубину веков. Многие народы вошли в состав Российской империи еще в
глубоком средневековье.
Начало этому процессу положило татарское иго. Как было сказано в 1-й главе,
восточные орды сыграли важную роль в становлении российского национального
самосознания. Но вместе с тем завоеватели способствовали разделению древнерусского
этноса. Россияне, оставшиеся к северо-западу от земель, покоренных татарами, в
дальнейшем развивались самостоятельно. Появились оригинальные язык и культура
(белорусские); в конце концов белорусский язык стал официальным языком литовского
государства2, поглощенного впоследствии Польшей. По этой причине белорусский язык стал
по преимуществу крестьянским, вобрав в себя сельскохозяйственную терминологию
польского происхождения. На юге и юго-западе территории Древней Руси сложился

1 Английское nation обозначает и государство, и его население как целое; здесь и далее этот термин в
зависимости от его значения будет переводиться, в соответствии с принятой в русской исторической литературе
практикой, как “этнос”, “государство” или “народ”.

2 Автор несколько упрощает историческую картину; государственным языком Великого Княжества


Литовского был древнерусский язык, а не белорусский, сформировавшийся уже после Унии. – Прим. пер.
украинский этнос (“живущие на окраине”). Сначала украинцы оказались под властью татар,
позднее – Польши3. Подобно белорусам, часть украинцев перешла в католицизм, и некоторые
из украинских православных христиан признали формально главенство Папы римского над
своей церковью (так называемые “униаты”). Украинский этнос вобрал в себя казаков
(“свободных людей”), бежавших от налогов, рекрутчины и крепостничества Московской
Руси. Они образовали на ничейной земле между Россией, Польшей и Турцией своеобразную
общину воинов, самоотверженно отстаивавших свою независимость. Казацкие традиции
стали частью национального достояния украинского народа, и это невзирая на то, что к XIX
веку казаки были поглощены российской армией и преданно несли службу по охране границ
империи.
После разделов Польши в конце XVIII века белорусы и большая часть украинцев 4 были
снова присоединены к России. К тому времени их традиции и культура уже сильно
отличались от великорусской. Народы Украины и Белоруссии были по преимуществу
крестьянскими, но правящая элита, в данном случае сельская, была русского, польского и
даже еврейского происхождения.
Завоевательная политика России привела под ее власть народы, не имевшие с русскими
вообще ничего общего. Уже в XVI веке русские предприняли контрнаступление, в результате
которого были захвачены татарские земли, а равно и земли других мусульманских или
языческих народов в бассейне Волги. Процесс этот занял гораздо больше времени, чем
татаро-монгольское завоевание самой России. В XVII веке было покорено последнее
независимое татарское ханство и Крыму, и русские приступили к завоеванию кавказских
горцев – эти войны шли почти сто лет. Кавказцы оказались доблестными воинами и под
руководством своего вождя Шамиля объявили джихад (“священную войну”) против
завоевателей.
Середина и конец XIX в. стали временем проникновения русских в оазисы Средней
Азии. К тому времени русская армия уже завоевала пустыни и степи, населенные
тюрками-мусульманами. Целью этого наступления было частью обеспечение безопасности
существующих границ, частью – нужда в хлопке, частью – жажда военной славы. После
того, как российская армия оставила оазисы Средней Азии, казахи, обитатели туркестанских
степей, начали постепенно вытесняться оттуда переселенцами из Украины и России 5, в то
время как русские рабочие, большинство из которых было железнодорожниками, расселялись
по оазисам, прокладывали железные дороги и открывали таким образом путь войскам и
торговцам хлопком. Среди местного населения нарастало сопротивление. Оно достигло
кульминации в крупном антиевропейском восстании в 1916 г.: обе стороны понесли
огромные потери, множество среднеазиатских мусульман бежало через китайскую границу.
В горах Кавказа обитали два древнейших в мире христианских народа – армяне и
грузины. Они были со всех сторон окружены мусульманами и непосредственно граничили с
Турцией. Оба народа попали под власть России в самом начале девятнадцатого века. Они
относились к русским как к неотесанным выскочкам, но сюзеренитет России признавали,
поскольку та являлась мощной христианской державой, защищавшей их от натиска ислама.
Во всех других отношениях грузины и армяне сильно разнились между собой. Грузины были

3 Это утверждение автора верно по существу, но нуждается в некоторых фактических уточнениях: правящая
элита Речи Посполитой состояла не только из поляков, но также из Гедиминовичей и Рюриковичей, т.е литовцев
и русских. Проблема нуждается в дополнительном исследовании, но несомненно что это государство не было –
по меньшей мере – моноэтническим. – Прим. пер.

4 По договору 1654 г. (Переяславская Рада) Левобережная Украина и большая часть Правобережной


присоединились к России. – Прим. ред.

5 Это утверждение также нуждается в некоторых уточнениях. Обычно казахи кочевали с зимних стоянок в
предгорьях на высокогорные пастбища алатау в летнее время. Вторжение русских и украинцев на родовые
земли казахских жусов приняло массовый характер только в советское время. – Прим. пер.
земледельческим народом, состоявшим в социальном плане из аристократии и крестьян, но с
заметной и. яркой прослойкой интеллигенции: грузины заслужили репутацию народа
гордого, любящего свою родину, щедрого и гостеприимного. Космополиты армяне, напротив,
были по преимуществу городскими жителями, ловкими банкирами и торговцами,
действовавшими подчас за пределами своей страны – их можно было встретить не только на
Кавказе, но и на всем Ближнем Востоке.
В начале восемнадцатого века Петр Великий завоевал прибалтийские регионы, еще в
средние века попавшие под власть тевтонских рыцарей и немцев. Немецкие помещики и
бюргеры лютеранского вероисповедания властвовали над большим земледельческим
населением, состоявшим из эстонцев, латышей и литовцев. Эстонцы говорили на языке,
родственном финскому, в то время как языки двух других народов не имели ничего общего с
языками других народов Европы6. В девятнадцатом веке в этих странах появилась
собственная интеллигенция, часто группировавшаяся вокруг церкви. В самом начале
двадцатого века, по мере индустриализации этих относительно развитых регионов, начал
расти и местный рабочий класс. Пробуждение национального самосознания на деле привело
к особой жестокости столкновении во время революции 1905 г.
В конце восемнадцатого века в результате аннексии Польши подданными России стали
несколько миллионов евреев. Они говорили на языке идиш и исповедовали собственную
религию. Под общим покровительством короны их общины (кагалы) были
самоуправляемыми. Большинство из них было торговцами, ремесленниками, содержателями
постоялых дворов и трактиров и т.д. Императорское правительство решило ограничить места
их проживания той территорией, которую они уже занимали, – впоследствии она стала
известна как черта оседлости. Свободно выбирать место жительства могли лишь
представители некоторых профессий и евреи с высшим образованием. Дискриминация со
стороны властей усугублялась предубеждением по отношению к евреям со стороны прочего
населения, что выливалось иногда в жестокие погромы, особенно с начала 1880-х гг. Евреи
стали искать выход из того положения, в котором они оказались, – часть их создала свою
собственную социалистическую партию (Бунд), другие призывали основать национальное
государство на земле предков в Палестине (Сионисты).
Народы Российской империи к началу двадцатого века находились на самых разных
стадиях национальной интеграции: некоторые из них представляли собой примитивные
скотоводческие роды, в то время как у других была уже собственная образованная
интеллигенция и рабочий класс. Но во всех случаях современные социальные процессы –
урбанизация, индустриализация, развитие торговли и распространение начального
образования – приводили к обостренному росту национального чувства как среди собственно
русских, так и среди других народов. Все большее число жителей империи вынуждено было
решать вопрос: кто я прежде всего – подданный России или своей малой родины? От ответа
зависели выбор языка и культуры, карьера, нередко вероисповедание.
Еще острее этот вопрос поставили революционные события 1917 г. Марксизм не
содержал готовой формулы решения национального вопроса. Сам Маркс был склонен
недооценивать эти проблемы. Он считал, что индустриально развитые нации Европы, по
крайней мере в те времена, обладали естественным правом выступать от имени мирового
пролетариата. Национальная специфика в его глазах имела значение куда меньшее, чем
собственно экономическая.
Из всех оттенков европейского марксизма Ленин избрал промежуточную позицию. Он
не разделял мнения австрийских марксистов Отто Бауера и Карла Реннера о нациях как об
исторически перманентных общностях. По мнению Ленина, существование наций и других
социальных образований было обусловлено экономическими законами. С другой стороны,
Ленин не соглашался и с точкой зрения Розы Люксембург, в соответствии с которой сразу же

6 Литовский и латышский языки принадлежат к балтийской группе языков индоевропейской семьи, т.е.
родственны всем языкам Европы, кроме фино-угорских (финского и венгерского). – Прим. пер.
после социалистической революции нации должны слиться в единую мировую общность.
Подобно другим марксистам, Ленин был склонен недооценивать национальное сознание как
социальную силу. Но все же он прекрасно понимал, что в условиях, сложившихся в 1917 г.,
стремление бывших подданных Российской империи к независимости делало их мощными
потенциальными союзниками. Опыт Австро-Венгерской империи заставил Ленина осознать
роль, которую национальные чувства играют в революции, названной им “буржуазной”.
Во время первой мировой войны на Ленина очень сильное впечатление произвел и
революционный потенциал колониальных народов, особенно азиатских. В своей работе
“Империализм, как высшая стадия капитализма” Ленин пришел к выводу, что теперь
классовая борьба идет на международном уровне и колониальные народы в целом
подвергаются эксплуатации со стороны промышленно развитых государств Европы и
Северной Америки. Из этого следовало, что на данной стадии исторического развития
революционным стал лозунг национального самоопределения. В наибольшей степени это
было истинным для России, где всячески следовало поощрять нерусских подданных империи
к свержению угнетателей, побудить их взять собственную судьбу в свои руки, даже – в силу
необходимости – под руководством национальной буржуазии.
Таким образом, Ленин осознавал реальность и силу национальных чувств. Вместе с тем
он считал, что в конце концов они все же второстепенны. Ленин всегда верил, что этот “конец
концов” близок, и потому для его взгляда на национальный вопрос была характерна
двойственность. Та же двойственность отличала и его послеоктябрьскую национальную
политику. По мысли Ленина, народам бывшей Российской империи нужно было дать
возможность либо провозгласить свою полную независимость, либо войти в Советскую
Россию в качестве ее составной части. Промежуточные варианты он вообще не
рассматривал. На деле же, однако, случилось так, что большинство народов в 1917 г. избрало
не полную независимость и не окончательную ассимиляцию Россией, но либо форму мелкой
ассоциации, либо автономный статус внутри многонациональной федерации.
В этом существенном пункте большевики не попадали в той общих чаяний народов
России. Более того – мировая революция так и не началась, и Ленин не мог предложить
народам истинный интернационализм. Единственное, что он мог сделать, – это предоставить
им возможность войти в состав многонационального государства, где русские преобладали
количественно, господствовали в администрации и где доминировали русский язык и
культура. Не обладая таким средством самозащиты, как федеральная структура, народы
России оказывались перед опасностью полной русификации. Это было то самое зло, против
которого они боролись при царе, не без участия самого Ленина. Опасность эта усугублялась
теорией большевизма, где национальная независимость рассматривалась как второстепенная
по отношению к “пролетарскому интернационализму”. Ленин часто повторял, что задачей
пролетарской партии является самоопределение “пролетариата внутри каждой нации”, а не
национальное самоопределение как таковое.
Столкнувшись с этой дилеммой, правительство большевиков с самого начала было
вынуждено искать компромисс. На деле они приступили к созданию федеральной структуры
управления, отвергавшейся ими в теории. В “Декларации прав трудящегося и
эксплуатируемого народа” (январь 1918 г.) дано ясное определение нового советского
государства как “федерации советских национальных республик”. Тогда это было, конечно,
всего лишь декларацией, так как большевики не контролировали большую часть бывшей
империи, где предполагалось создание национальных республик. Федерация была делом
будущего и более желательна, чем дезинтеграция. Тем не менее само применение этого слова
имело далеко идущие последствия. Оно хорошо сочеталось с “Декларацией прав народов
России” (2 ноября 1917 г.), где провозглашались равенство и суверенность всех народов
страны, ликвидировались все национальные привилегии и запреты и провозглашалось право
наций на самоопределение “вплоть до отделения и создания независимых государств”.
Для разрешения многочисленных и деликатных национальных проблем был создай
Народный комиссариат по делам национальностей (Наркомнац) во главе со Сталиным.
Наркомнац выступал посредником в межнациональных конфликтах и вырабатывал
рекомендации для большевистской политики по отношению ко всем нерусским. Поскольку
все большее количество народов попадало под власть советов, постольку и Наркомнац
становился инструментом реального политического влияния. Во главе его стояла “коллегия”,
своего рода большой комитет, в котором заседали выборные от различных народов
представители. Таким образом, Наркомнац детально сопоставлял и суммировал мнения
различных народов, а равно и проводил принятые решения в жизнь.
Всякий раз, когда самоопределение наций вступало в противоречие с “пролетарским
интернационализмом”, предпочтение отдавалось последнему. Это заметно даже на примере
Финляндии, бывшей российским протекторатом в течение всего лишь ста лет.
Действительно, когда несоциалистическое правительство Финляндии под руководством
Свинхуфвуда провозгласило независимость, советское правительство в Петрограде признало
ее. Но в то же самое время оно поддерживало восстание красных внутри Финляндии,
имевшее целью посадить в Хельсинки просоветское правительство. Восстание было
подавлено после подписания в Брест-Литовске мирного договора, когда германские войска
выступили на стороне белофиннов. Во время восстания стала очевидна опасность, которая
впоследствии будет возникать снова и снова: красные повстанцы воспринимались местными
жителями как проводники русификации. Им оказывали такое сопротивление, как
иностранным оккупантам.
История Эстонии, Латвии и Литвы во многом повторяет финскую. Национальные
советы Эстонии и Латвии воспользовались советской декларацией прав народов и объявили о
независимости от России. Это привело лишь к их аресту Красной гвардией, которая
установила советский режим. Он был, в свою очередь, сметен германскими войсками,
оккупировавшими эти страны в соответствии с Брест-Литовским мирным договором. После
поражения Германии в ноябре 1918 г. национальные движения трех прибалтийских стран
начали борьбу за образование независимых республик. Борьба эта велась на два фронта –
против Красной Армии и местных социалистов (особенно сильны они были в Латвии). В
этой борьбе победили национальные движения, получившие лишь незначительную помощь
от нерегулярных немецких частей и от британского флота. Последний был отправлен туда с
целью освободить регион и от немецкого, и от российского влияния. Таким образом Эстония,
Латвия и Литва стали независимыми республиками, каковыми и оставались до 1940 г.
Независимость Польши от России к моменту прихода большевиков к власти была уже
fait accompJi7, поскольку Царство Польское (русская часть Польши) было полностью
оккупировано германскими войсками с 1915 г. Признание нового государства было чистой
формальностью. Но в 1920 г. проблема возникла вновь, так как польский лидер Пилсудский
принял решение вторгнуться на Украину и вновь присоединить к Польше земли, бывшие в ее
составе до разделов в конце восемнадцатого века. Первоначально полякам сопутствовал
успех, и они даже захватили Киев. Но Красная Армия, одержав победу над Деникиным,
перегруппировалась и смогла изгнать с Украины польские войска. Вслед за тем встал вопрос:
должна ли Красная Армия, воспользовавшись стремительностью своего наступления,
вторгнуться в пределы собственно Польши и установить в Варшаве советскую власть.
Мнения советских лидеров разделились, причем весьма знаменательно, как именно. Троцкий
занял безукоризненно интернационалистскую позицию. По его мнению, социалистическая
революция должна была стать плодом усилий самих польских рабочих. Вторжение же
Красной Армии лишь убедит поляков в том, что русские возвращаются, хоть и под другим
знаменем, но для того, чтобы оккупировать их страну и править ею, как прежде. Ленин
придерживался противоположной точки зрения – он полагал, что обстоятельства вновь
благоприятствуют мировой революции: вдохновленные героической борьбой Красной Армии
против буржуазии и помещиков, польские рабочие восстанут и сбросят правительство. Вслед
за тем революция должна распространиться на Германию и, может быть, на остальную

7 Fait accompli – (фр.) – решенное дела


Европу. На краткий опьяняющий миг вернулись мечты октября 1917 г.: в Москве дожидался
Польский Временный революционный комитет, возглавлявшийся социал-демократом
Мархлевским. Он готовился принять бразды правления в Варшаве (эти факты стали
достоянием гласности в 1944–45 гг.). В то же время Сталин засел за разработку планов
создания суперконфедерации советских республик, куда должны были войти Польша,
Венгрия и Германия.
Польская кампания ознаменовалась окончательным возвращением части старого
офицерского корпуса в новую Красную Армию. Генерал Брусилов, возможно, самая
значительная фигура среди бывших царских командиров и человек, несомненно, не имевший
ничего общего с коммунистами, опубликовал в “Правде” воззвание, где призывал офицеров
забыть несправедливость, которую им пришлось вынести. Теперь офицеры, писал Брусилов,
обязаны всеми силами защищать “возлюбленную Россию” и отдать свои жизни в борьбе с
чужеземными захватчиками, которые могут принести отечеству неисчислимые бедствия.
Многие его товарищи-офицеры откликнулись на призыв.
И теперь, когда всех должно было встревожить возрождение русского национализма
под коммунистической личиной, интернационалист Карл Радек предложил готовое
оправдание: “Поскольку Россия является единственной страной, где власть взял рабочий
класс, рабочие всего мира должны теперь стать русскими патриотами”. Разумеется, слова
Радека были всего лишь продолжением тех аргументов, которые Ленин использовал для
оправдания Брест-Литовского мирного договора: они знаменовали одну из стадий
постепенного зарождения доктрины “построения социализма в отдельно взятой стране”.
Кончилось дело тем, что Красная Армия Варшаву взять не смогла. Это вызвало среди
большевиков споры – даже более жаркие, чем прежде (Троцкий обвинял в поражении
Сталина, не соблюдавшего субординации). Ленин, однако, подвел итог этим спорам, заявив,
что поляки действовали не как социалисты и революционеры, но как империалисты.
Революция в Польше, которую, по словам Ленина, так ждали большевики, не произошла.
Рабочие и крестьяне, обманутые Пилсудским, защищали своего классового врага, позволив
солдатам Красной Армии голодать, нападали на них из засады и убивали.
На деле же война 1920 г. показала, что Советская Россия была готова выйти на мировую
сцену как новая великая держава, обладающая традиционно сильной армией, и что соседи
именно так будут воспринимать ее действия, несмотря на то, что предлогом послужит
оказание братской пролетарской помощи. Двусмысленность советской “братской помощи”
сохранялась вплоть до появления “доктрины Брежнева”.
Непосредственным результатом войны стало чрезвычайно благоприятное для Польши
установление границы. В соответствии с Рижским договором 1920 г. к Польше были
присоединены территории, населенные крестьянами преимущественно украинского и
белорусского происхождения. До 1939 г. граница проходила лишь немного восточнее
столицы Белорусской Советской Республики – Минска.
Украина являет пример национального движения, и в дореволюционной России
игравшего немаловажную роль. После 1917 г. в это движение влились новые силы. В
девятнадцатом веке украинский национализм был развит очень слабо, что отчасти
объясняется правительственными репрессиями. Несколько оживленнее националистические
настроения были на границе с Австро-Венгрией, где власти относились к нему более
терпимо. Революция 1905 г., ослабление национальных ограничений и появление украинской
городской интеллигенции привели к своеобразному расцвету национализма. Тем не менее
сохранялось положение, когда подавляющее число говорящего по-украински населения было
крестьянами, а в городах ощущалось чрезвычайно сильное влияние русской, еврейской и
польской культур. Промышленные рабочие в большинстве своем были русскими. Это прежде
всего относится к новым индустриальным центрам – Харькову (самый большой город на
Украине), Кривому Рогу и Донбассу. В целом на востоке Украины русских было больше, чем
на западе.
После февральской революции в Киеве собралась Центральная Рада (по-украински
“совет”), избранная вполне произвольно (но не более, чем советы того же времени в России).
В выборах принимали участие в основном городские жители, причем те из них, кто считал
себя украинцем. В июне после неудачных переговоров с Временным правительством Рада
издала “Универсал” (старый казацкий термин) и провозгласила создание “Автономной
Украинской Республики”. Это произошло под давлением Украинского воинского съезда,
представлявшего украинских офицеров и солдат, бывших императорских военнослужащих.
Они собрались на площади Св. Софии в Киеве и постановили не расходиться до тех пор,
пока постановление об автономии не будет принято летом 1917 г. собиралось великое
множество различных съездов, представлявших все слои украинского общества:
крестьянские общины, сельскохозяйственные кооперативы, земства и горожане,
университеты и школы, госпитали и армейские части. Все они гордо говорили только
по-украински и демонстрировали приверженность традициям, отличным от русских. На деле
имело место взрывоопасное формирование украинской нации, искавшей и утверждавшей
свою общность в этом множестве организаций и митингов, подобных тем, в каких участвовал
тогда же российский рабочий класс. Однако в среде украинцев-горожан преобладало не
социальное, но национальное сознание. Остается неясным, можно ли сказать то же о
крестьянах, многие из которых разделяли обиды и чаяния своих российских соседей и
жаждали прежде всего земли. После Октябрьской революции Рада, снова поддержанная
Украинским воинским съездом, провозгласила создание Украинской Народной Республики
( III Универсал от 7 ноября 1917 г.). Рада пообещала в ближайшее время провести земельную
реформу и созвать Украинскую конституционную ассамблею. На этой стадии Рада вовсе не
настаивала на полной независимости от Советской России – украинские интеллектуалы
всегда воспринимали себя как часть России, но хотели быть самоуправляемой частью.
Однако вскоре между Петроградом и Киевом начались ожесточенные споры. В Киеве и
других украинских городах независимо от Рады были созданы советы рабочих и солдатских
депутатов. Благодаря характерному для крупных украинских городов этническому составу
населения в этих советах преобладали русские. Верные Раде войска разогнали некоторые
советы. Точно так же большевики поступали со своими оппонентами в других частях
бывшей Российской империи. Но национальные чувства украинцев были столь сильны, что
даже советы не составляли в этом смысле исключения. Поэтому, когда в декабре в Киеве
начал работу Всеукраинский Съезд Советов, его большинство оказалось во всех отношениях
небольшевистским. Напуганные этим, большевики отозвали своих представителей и
организовали альтернативный съезд в Харькове, где они могли быть уверены в поддержке со
стороны российского рабочего класса. Таким образом, и на Украине большевики стали
проводниками политики русификации.
Так на Украине была подготовлена сцена для драмы гражданской войны, и
действующие лица – красные войска и украинские военные формирования – заняли свои
места. Красные смогли захватить Киев, прежде чем германская оккупация Украины в марте
1918 г. приостановила на время борьбу.
На протяжении следующих двух с половиной лет Украиной управляли по меньшей
мере восемь разных правительств. Ни одно из них не могло не то что объединить страну, но
даже получить поддержку большинства населения. Это было не только результатом
разнородности сил, имевших в регионе свои интересы, но также следствием столкновения
интересов разных групп населения. Удивительно, что ни немцы, ни поляки, ни белые армии
Деникина (они сокрушили украинскую автономию) не смогли получить массовую
поддержку. Но еще удивительнее то, что стабильной поддержкой не располагала и Рада или
возникшее Позднее украинское националистическое правительство Петлюры. Это стало
возможным потому, что, как признавал впоследствии лидер Рады Винниченко, Рада не
сумела заручиться поддержкой крестьян путем проведения решительной земельной
реформы. Кроме всего прочего, большинство украинских деятелей было крестьянами, для
которых аграрный вопрос имел по меньшей мере такое же значение, как национальный:
любой, кто игнорировал их интересы, лишал себя жизненно важной для него поддержки.
Похоже, дело обстояло именно так, поскольку украинские крестьяне горячо поддерживали
Махно, вождя анархистов. Вероятно, он был более внимателен к их нуждам, но и он не мог
создать стабильное и прочное правительство. Ему мешало отсутствие широкой поддержки в
других слоях населения.
Не располагая единодушной поддержкой крестьянства, украинские националисты не
могли рассчитывать получить таковую со стороны русских, предпочитавших московское
правительство киевскому. Тем более нечего было надеяться на евреев, которых Петлюра
оттолкнул жестокими погромами. Таким образом, в час своей очевидной победы украинское
национальное движение потерпело поражение, и со временем красные смогли окончательно
закрепиться в Киеве.
Тем не менее краткий и бурный период независимости Украины имел последствия для
победоносных украинских большевиков. В октябре 1919 г. Центральный комитет Украинской
коммунистической партии был упразднен, и она стала подчиняться непосредственно Москве.
Но многие украинские коммунисты не признали это решение. Они резко протестовали и
добились от Ленина жесткого осуждения великорусского (т.е. московского) шовинизма. Он
рекомендовал Украинской коммунистической партии образовать вместе с боротьбистами
(украинские эсеры) коалиционное правительство и дал членам партии указание решительно
бороться со всеми препятствиями против “свободного развития украинского языка и
культуры”. Для этого Ленин, в частности, предлагал сделать обязательным наличие в штате
любого административного учреждения определенного числа лиц, говорящих по-украински,
а знание украинского языка обязательным условием поступления на государственную
службу.
Имея такое правительство, Украина в 1920-х гг. пережила действительно невиданный
расцвет культуры, языка и образования. Но этот расцвет не мог не быть хрупким, так как
система жесткого подчинения Москве осталась неизменной.
Нечто похожее произошло и в Белоруссии, где достаточно небрежно были проведены
выборы сразу двух рад – в Минске и в Вильнюсе. На время они объединились и под защитой
германского оружия провозгласили независимость (после подписания Брест-Литовского
мирного договора). После ухода германских войск в ноябре 1918 г. Белорусское государство
прекратило свое существование, а его территория была по Рижскому мирному договору
поделена между Польшей и Советской Россией. Как и в случае с Украиной, краткий период
непрочной независимости лег в основу националистических мифов.
Народы Закавказья отделились от России не столько по желанию, сколько благодаря
стечению обстоятельств, отторгнувших их от империи. Три наиболее крупных народа этого
региона – грузины, армяне и азербайджанцы – имели между собой мало общего.
Азербайджанцы – мусульмане, остальные – христиане. Но если грузины были оседлым
народом, состоявшим из крестьян и аристократии (5% населения были дворянами), то среди
армян имелось значительное число изворотливых и преуспевающих купцов, которые в
большинстве жили за пределами собственно Армении; их недолюбливали, как это обычно
случается с удачливыми иностранными предпринимателями. В большинстве крупных
городов Закавказья имелось значительное русское меньшинство – администраторы,
специалисты с высшим образованием и рабочие.
Все три закавказских народа имели друг к другу территориальные претензии. В
особенности армяне и азербайджанцы – их отношения можно охарактеризовать как взаимные
жестокость и насилие. Многочисленные местные националистические и социалистические
партии желали ослабления жесткой российской власти, но никто, за исключением
исламистских движений, не искал отделения от России. Все три народа боялись и
ненавидели друг друга, а армяне вообще жаждали защиты России как гарантии от
повторения чудовищных массовых убийств армянского крестьянства, учиненных турками в
1890-х гг. и в 1915 г.
Если принять во внимание все, сказанное выше, то едва ли покажется удивительным
провал всех попыток создания Закавказской федерации в 1917–18 гг. Всё три народа пошли
каждый своей дорогой, и все они искали вооруженной поддержки извне. Грузины обратились
сначала к немцам, потом к англичанам; азербайджанцы просили того же у своих
мусульманских друзей-турок; армяне прибегли к помощи белых под командованием
Деникина, который, будучи глух к национальным чувствам, сам в конце концов искал
поддержки у ненавидимой армянами Турции.
Немцы, турки и Деникин в конце концов сами оказались побежденными; англичане
ушли, и три республики стали открытыми для проникновения Советской России. Армения и
Азербайджан были ослаблены внутренними конфликтами и территориальными претензиями
друг к другу и в 1920 г. были вновь присоединены к России. Для этого большевики
использовали метод, опробованный ими в Финляндии и Прибалтике: военное вторжение
сочеталось с восстанием местных красных. Азербайджан был особенно уязвим, поскольку
там существовала большая колония русских рабочих на бакинских нефтепромыслах.
Армения же была ослаблена нападением Турции.

Грузинская республика была в некоторых отношениях более серьезным противником.


Это единственное закавказское государство имело стабильное правительство под
руководством меньшевика Ноя Жордания. Правительство провело земельную реформу и
благодаря этому получило широкую поддержку крестьянства. Тем не менее Красной Армии
после вторжения в Грузию в феврале 1921 г. потребовалось чуть больше месяца, чтобы
подавить упорное сопротивление. У Ленина были сомнения относительно выбора времени
вторжения, к тому же он требовал проведения более мягкой оккупационной политики в
Армении и Азербайджане. В это время сама Россия находилась в преддверии Новой
экономической политики, и Ленин понимал, что грубые коммунистические методы должны
вызвать повсеместное возмущение. Он призывал проводить особую политику по отношению
к “грузинской интеллигенции и мелким торговцам” и даже говорил о возможности
компромисса с меньшевиками Жордания. Из этого ничего не вышло, но не только из-за
ошибок Ленина. Сталин жаждал установить у себя на родине жесткий режим, что, как мы
увидим впоследствии, привело к прямому конфликту с Лениным.
Взаимоотношения большевизма с исламом были противоречивыми. Разумеется, атеизм
марксистов несовместим со строгим монотеизмом ислама в принципе. Тем не менее многие
политически активные мусульмане примкнули к тем или иным социалистическим течениям
за последние десять лет перед революцией. Отчасти это объяснялось сугубо
прагматическими соображениями: после событий 1905 г. мусульмане увидели в социализме
политическое течение, способное организовать подпольную партию, мобилизовать массы и
создать реальную угрозу правительству их угнетателей. Привлекала их и возможность
получения международной помощи. Но было и еще одно соображение основополагающего
значения, сделавшее возможным принятие социалистических идей мусульманской
интеллектуальной элитой: социалистическая теория обещала им братство и равенство всех
народов и солидарность в борьбе с западным империализмом. Представитель радикальной
интеллигенции татар Поволжья Ханафи Музаффар предсказывал, что коммунизм объединит
все мусульманские народы: “Как и коммунизм, ислам отвергает узкий национализм”!
Но особенно примечательно, что он так продолжил свою мысль: ислам
интернационален и признает братское единение всех народов только под знаменем ислама.
Из этих слов Музаффара становится понятным, что привлекало мусульман в коммунизме, и
то, что должно их отталкивать. Идеал, которым была умма, всемирная община мусульман,
очень сильно отличался от “пролетарского интернационализма”. Ленин никогда не смог бы
примириться с ним, тем более если он соединялся, как это часто случалось, с идеей
образования “пантюркского” государства – федерации тюркских по происхождению и языку
народов как в России, так и за ее пределами.
Но в последние месяцы 1917 г. у большевиков и мусульман было еще много точек
соприкосновения. Мусульман приводили в ярость колебания Временного правительства,
отклонившего требование Всероссийского Съезда мусульман о создании их собственных
системы образования, религиозных и военных институтов. Как бы в противоположность
деятельности Временного правительства, большевики начали свою восточную политику
декларацией “Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока” от 20 ноября 1917 г.
Декларация провозглашала полный разрыв с отвратительной царской политикой
религиозного и национального угнетения и обещала свободное и ненасильственное развитие
верований, обычаев, национальных и культурных институтов. Отныне права мусульман, как
и всех народов России, были защищены “всей мощью революции и ее органов, советов
рабочих, солдатских и крестьянских депутатов”. Очень скоро выяснилось, что все эти посулы
были ложными, но в течение первых двух или трех месяцев большевики просто не имели
возможности предотвратить создание мусульманских правительств. В тех регионах у
советской власти не было твердых позиций. В результате советы и мусульманские органы
власти часто существовали бок о бок. Вскоре стало ясно, что их разделяют и религия, и
национальные интересы. Советы, как правило, состояли из русских, которые нередко
относились к мусульманским комитетам с подозрительностью и враждебностью. Это прежде
всего относится к Средней Азии, где еще была жива память о массовых убийствах 1916 г. То,
что в мусульманских регионах в советах и на ответственных партийных постах не было
местных жителей, имеет и чисто идеологическое объяснение. По словам Колесова,
председателя Ташкентского Съезда советов, мусульман нельзя было вводить в состав
высшего партийного руководства потому, что у них не было никакой пролетарской
организации. Действительно, рабочий класс ташкентских железнодорожных мастерских и
текстильных предприятий был по преимуществу русским. Ташкентский совет на все сто
процентов состоял из русских, и местное население относилось к нему как к хорошо
знакомому, но лишь сменившему вывеску органу русского колониального угнетения. Советы
стремились экспроприировать вакафные земли (религиозные пожалования), закрывали
мечети, коранические школы и суды шариата (свод мусульманских законов), что служило
очевидным доказательством угнетения. Между прочим, царское правительство никогда не
заходило так далеко в своей политике религиозной дискриминации.
Напряженность в отношениях между двумя общинами вылилась в открытое
столкновение в феврале 1918 г., когда войска Ташкентского совета взяли и разрушили
Коканд, где Совет мусульманских народов провозгласил автономию Туркестана. Нечто
похожее произошло и в столице волжских татар Казани, где совет объявил военное
положение, арестовал лидеров Харби Шуро, татарского военного совета, и штурмом овладел
предместьем, где скрывались оставшиеся в живых его члены.
В результате этих жестоких нападений некоторые мусульмане вступили в союз с
белыми. Однако этот союз оказывался, как правило, непрочным, поскольку белые не больше
красных церемонились со своими противниками. Так, в августе 1919 г. они расстреляли
видного татарского лидера Мулла-Нура Вахитова. Белые вообще не брали на себя
обязательства обеспечить свободу наций и вероисповедания; напротив, они провозгласили
своей целью восстановление верховной власти России над всеми народами империи. Отсюда
ясно, почему большинство мусульман не оставляли попыток сотрудничать с коммунистами,
несмотря на грубость их политики на местах.
Со своей стороны, коммунистическое правительство в Москве тоже шло им навстречу,
по крайней мере до тех пор, пока нуждалось в их поддержке во время гражданской войны. В
составе Наркомнаца Сталин создал Центральный мусульманский комиссариат, во главе
которого вплоть до своей гибели стоял Вахитов. Задачей комиссариата была координация
всех мусульманских дел и четкая формулировка всех требований мусульманского населения.
Большевики даже допустили создание мусульманского военного училища, которым
руководил татарин Мир-Сайд Султан Галиев. Какое-то время чуть ли не половину армии,
сражавшейся на восточном фронте против Колчака, составляли мусульмане. Разумеется,
большевики были кровно заинтересованы в подъеме их боевого духа и военной подготовки
вопреки очевидной, с их точки зрения, опасности, которая скрывалась в формировании
отдельных мусульманских боевых соединений.
Сталин даже надеялся на то, что советское правительство образует Татаро-Башкирскую
республику, которую он предполагал использовать для построения исламского социализма.
Она могла стать первым шагом на пути к созданию пантюркской республики. В то время
Российская Коммунистическая партия признавала также существование Мусульманской
Коммунистической партии, не подчиненной непосредственно Москве.
Летом 1918 г. мусульманские социалисты находились на вершине успеха. Они
преуспели в создании того, из Чего позднее могла развиться исламская социалистическая
республика, – государственного аппарата, партии, армии. Султан Галиев в печатном органе
Наркомнаца “Жизнь национальностей” набросал контуры будущей идеологии этого
государства. Он развил мысль Ленина относительно интернационализации классовой борьбы
в современную эпоху, высказанную в “Империализме, как высшей стадии капитализма”.
Галиев утверждал, что в действительности все классы европейских наций были
эксплуататорами колониальных народов:
“Все колониальные мусульманские народы являются пролетарскими народами, и
поскольку едва ли не все классы мусульманского общества угнетались империалистами, все
классы имеют право называться “пролетариями”… Поэтому можно утверждать, что
национально-освободительное движение в мусульманских странах имеет характер
социалистической революции”.
Так был впервые произнесен тезис, получивший в двадцатом веке чрезвычайное
значение. Он был развит Мао Цзедуном, Хо Ши Мином и другими марксистами в Азии,
Африке и Латинской Америке. Как и все они, Султан Галиев был уверен, что только
колониальным народам присущ истинно революционный дух. Он опасался, что, достигнув
власти в возрожденной империи, хоть и социалистической по имени, русский народ снова
будет угнетать другие народы. На страницах “Жизни национальностей” Султан Галиев не
мог дать выход этим опасениям, но пришел к заключению, отвергнутому тогда
большинством коммунистов. По мнению Султана Галиева, революцию следовало ждать не из
Западной Европы, где с интернационалистской точки зрения рабочий класс уже
“обуржуазился”, но с Востока, где совместный исламский и коммунистический боевой клич
может объединить колониальные и угнетаемые народы для антиимпериалистической борьбы.
Как и Мао, он рассматривал армию – в этом случае мусульманские части в составе Красной
Армии – как ядро и школу для революционного движения и в особенности для легитимного и
популярного социалистического правительства. В Ташкенте тех же взглядов придерживался
казах Тарар Рыскулов, надеявшийся основать автономную Тюркскую Республику и
Тюркскую Коммунистическую партию.
По мере укрепления военного положения большевиков они начали подавлять любые
движения, могущие способствовать воплощению в жизнь взглядов Султана Галиева. Уже в
ноябре 1918 г. Мусульманская Коммунистическая партия вошла в состав Российской в
качестве подчиненной центру части. Планы создания Татаро-Башкирской республики также
претерпели изменение. Вместо нее в составе Российской Республики были образованы две
меньшие – Татарстан и Башкирия. Так были отброшены надежды на обретение родины
исламского социализма.
Когда закончилась гражданская война, сомнения Султана Галиева стали беспокоить
большевиков даже более, чем прежде. В 1923 г. по приказу Сталина он был арестован,
обвинен в сотрудничестве с басмачами и изгнан из партии. На время его выпустили, но в
конце концов он был снова арестован в 1928 г. и отправлен в концентрационный лагерь на
Соловках. Как только власть большевиков укрепилась, они недвусмысленно дезавуировали
временное соглашение с мусульманским “национальным коммунизмом”.
Мусульманам оставались либо смиренная покорность, либо вооруженное
сопротивление. Оно началось после ликвидации советами кокандского правительства.
Командир кокандской милиции бежал и приступил к организации набегов на русские селения
и отряды Красной Армии. Стали образовываться партизанские отряды, оспаривавшие у
советов власть в Туркестане, отрезанном от европейской России белыми армиями.
Нужно отметить, что партизанами становились выходцы из всех социальных классов.
Разные отряды не всегда находили между собой общий язык, ими командовали разные люди,
и сражались они за разные цели. Одни продолжали традиции антирусского восстания 1916 г.;
другие хотели отмены антиисламского законодательства большевиков; третьи сражались за
те же цели, что и русские крестьяне в антибольшевистских движениях. Но едва ли не все
верили, что исполняют свой религиозный долг, сражаясь против русских и власти неверных.
В Фергане они называли себя “армией ислама” и объявили джихад, или “священную войну…
во имя основателя и пророка Мухаммеда”. Мусульманские традиционалисты и реформисты
были едины в том, что политика большевиков представляет серьезную угрозу для ислама.
Эти разнородные группы партизан их враги называли словом басмачи (бандиты), но сами
они именовали себя “свободными людьми”.
Падение среднеазиатских ханств Хивы и Бухары в 1920 г. прибавило этим
нерегулярным армиям новобранцев. Новое в политической организации и координации
усилий в борьбе появилось на следующий год, благодаря приезду Энвер Паши, бывшего
главы младотурецкого правительства в Стамбуле. По иронии судьбы он явился за тем, чтобы
обратить мусульман Туркестана к борьбе за дело коммунизма. То, что он увидел, полностью
изменило образ его мыслей, и Энвер Паша принялся строить планы свержения большевизма
и превращения Туркестана в базу будущего интернационального пантюркистского
государства. Ему удалось создать единую армию со своим собственным, отчасти турецким,
офицерским корпусом. Он также придал регулярный характер связям с афганцами,
привычными к антирусской борьбе еще с царских времен. Они снабжали басмачей оружием
и давали им убежище.
В 1921 г. коммунистическое правительство осознало, что басмачи представляют
серьезную угрозу их власти в Средней Азии. Они послали туда из европейской России
войска, усилив их авиацией. Большевики сделали все от них зависящее, чтобы захватить
Энвер Пашу. И преуспели в этом – в августе 1922 г. он был пойман и убит.
Как и в случае с тамбовским восстанием крестьян, коммунисты проводили политику
кнута и пряника'. В мае 1922 г. были возвращены мечетям вакафные земли, восстановлены
суды шариата и коранические школы. Коммунисты были готовы пойти на временный, по
крайней мере, компромисс с традиционным исламом (обрушившись на исламский
реформизм и социализм).
Такая политика оказалась очень плодотворной. С 1922 г. народная поддержка партизан
стала постепенно уменьшаться, и в конце концов вооруженная борьба ограничилась горными
районами. Она возобновилась во время принудительной коллективизации сельского
хозяйства, повлекшей за собой новый подъем вооруженной борьбы за исламские ценности и
общественные учреждения.
К началу 1921 г. территория и национальный состав населения новой Советской России
более или менее определились. Конечно, Ленин мечтал о всемирном союзе советских
республик, но падение недолговечных советских режимов в Баварии и Венгрии, как и
поражение Красной Армии в Польше, заставили отказаться от этих планов.
Теперь коммунисты управляли этнической Россией – она стала называться РСФСР
(Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика). Ее окружали
независимые в теории советские республики, бывшие провинции царской империи, за
исключением Финляндии, Польши и прибалтийских государств.
Советские республики, находившиеся в сфере российского влияния, были двух типов.
Первые располагались по границам России (позднее их стали называть “союзными
республиками”). Все они познали хотя бы краткий период подлинной независимости в
суматошный период между 1917–1921 гг. и установили дипломатические отношения с
иностранными государствами. Республики второго типа были окружены со всех сторон
российской территорией; они назывались “автономными республиками”. Самыми крупными
из них были Татарстан и Башкирия, никогда не знавшие подлинного суверенитета.
Положение этих “автономных республик” зависело от воли Москвы: им было позволено
иметь свои собственные органы правительства (народные комиссариаты), полностью однако
подчиненные аналогичным центральным органам. Местные партийные организации
приравнивались по значению к губернским. Существование пограничных республик
порождало, однако, значительные проблемы. Им внушалась вера в возможность получения
подлинной независимости, которой они и обладали, пусть очень недолго, между 1917–1921
гг. Это прежде всего касается Грузни, новые коммунистические правители которой
стремились к национальному самоуправлению точно так же, как и их предшественники –
меньшевики.
С этими республиками, в число которых входили Украина, Белоруссия, Грузия,
Армения, Азербайджан, Бухара, Хорезм (ранее Хива) и Дальневосточная Республика,
Советская Россия заключила двусторонние договоры, сильно отличавшиеся друг от друга и
по форме чрезвычайно двусмысленные. Некоторые их параграфы звучали как обычные
соглашения между суверенными государствами, другие были больше похожи на
федеративные договоры. На деле они отражали противоречия концепции “пролетарского
интернационализма”. В первых своих пунктах они были военными договорами,
содержащими гарантии на случай внешнего нападения; но военные статьи дополнялись
экономическими, оставлявшими право принятия решений по большинству экономических
вопросов за московскими организациями. Совершенно ненормальным было то, что в течение
одного-двух лет некоторые республики имели независимые дипломатические службы и
иностранные представительства, но утратили их, когда в 1922 г. РСФСР провозгласила и
закрепила за собой право выступать от их имени на Генуэзской конференции.
Столь ненормальное и двусмысленное положение не могло сохраняться долго. Уже во
время гражданской войны население пограничных республик в большинстве своем свыклось
с мыслью о главенстве некоторых центральных институтов, каковыми являлись Совнарком,
Красная Армия, Совет Труда и Обороны (с ноября 1918 г. высший орган по всем вопросам
Гражданской войны) и Революционный Военный Совет Республики (армейская политическая
служба). За исключением Грузии, где сложилось особое положение, жители пограничных
республик не имели каких-то особых претензий и ожиданий. Они смирились с этими
соглашениями и вошли в состав унитарной Российской Советской Республики, поглотившей
все предшествующие политические образования.
Это было воплощение именно плана, разработанного Сталиным в бытность его
народным комиссаром по делам национальностей. Он хотел создать такую политическую
структуру, которая подчеркивала бы ведущую роль России в мировом революционном
движении. Как с гордостью заявил один из делегатов X съезда, тот факт, что Россия первой
встала на революционный путь и из фактической колонии Западной Европы превратилась в
центр мирового революционного движения, наполняет гордостью сердца всех, кто был
связан с русской революцией, и порождает особый “красный русский патриотизм”.
Но процесс не мог развиваться абсолютно беспрепятственно, поскольку сам Ленин
вовсе не был согласен с великорусским националистическим подтекстом сталинских планов
– это нашло отражение в некоторых его речах. Опасения Ленина углубились после того, как
Сталин и его заместитель в Грузии Серго Орджоникидзе рассорились с лидерами грузинских
большевиков Буду Мдивани и Филиппом Махарадзе по поводу места Грузии в новом
государстве. Сталин хотел, чтобы Грузия вместе с Арменией и Азербайджаном вошла в
качестве составной части в “Закавказскую Федерацию”, создание которой он планировал.
Мдивани и Махарадзе яростно возражали против такого унижения своей родины. Со
временем Ленин благословил сталинский план, но на одной из дискуссий по этому вопросу
Орджоникидзе разгорячился до того, что просто избил одного из последователей Мдивани.
Столь грубая выходка рассердила Ленина. Все его худшие опасения относительно Сталина
подтверждались, и он приказал расследовать инцидент. Однако вскоре его поразил третий и
самый сильный апоплексический удар. До окончания расследования было еще далеко, а
Ленин оказался не в состоянии контролировать его ход и убедиться, что последствия
инцидента исчерпаны.
Тем не менее Ленин подготовил к XII съезду меморандум по национальному вопросу.
Сталин скрыл его при малопонятном попустительстве со стороны Троцкого, и о его
существовании стало известно только в 1956 г. В этом меморандуме Ленин признавал, что
право наций на самоопределение вплоть до выхода из состава советского государства стало
на деле не более чем “клочком бумаги”. В результате национальным меньшинствам угрожала
опасность быть сданными на милость великорусского шовинизма, стопроцентно русского
феномена, “типичного для русской бюрократии”. Ленин требовал примерно наказать
Орджоникидзе и тем самым показать, что подобные вещи допускать нельзя. Ленин
рекомендовал ввести в советскую конституцию гарантии реальной государственной власти
для национальных меньшинств в форме народных комиссариатов по всем делам, кроме
дипломатических и военных, а также ясно и недвусмысленно гарантировать право говорить
на местных языках.
Ленинский меморандум не обсуждался публично, но тем не менее некоторое его
влияние можно заметить в параграфах советской конституции 1923 г. Прежде всего новое
государство стало называться не “Россией”, но “Союзом Советских Социалистических
Республик”; формально это был федеративный союз составляющих его различных
республик, где ни одна из них не играла ведущей роли. Как форум, где разные нации могли
высказывать свои точки зрения, сохранился и Наркомнац. Он был преобразован в Совет
Национальностей – вторую палату Всесоюзного Центрального Исполнительного Комитета
(ВЦИК), где каждая союзная и автономная республика имела равное представительство, вне
зависимости от количества населения. Показательно, что при этом Ленин не рекомендовал
менять что-либо в жестко централизованной партийной структуре. Таким образом, пересмотр
его взглядов на национальный вопрос был лишь частичным.
Большинство положений новой конституции соответствовало скорее сталинской, а не
ленинской точке зрения. Распределение властных полномочий между Союзом и
республиками привело к тому, что вся реальная власть принадлежала союзным ведомствам
не только в военной и внешнеполитической сферах, но также в области экономики. Союз
определял основные принципы политики в области права, занятости, образования и
здравоохранения. Вся полнота власти по вопросам не только внешней, но и внутренней
политики была сосредоточена на союзном уровне. Исключением, единственным, но
немаловажным, было право республик определять политику в области культуры и языка.
Другим фактором, весьма способствовавшим дальнейшей централизации, стала
несоразмерность территорий России и других республик. РСФСР занимала 90% территории
Советского Союза, на которой проживало 72% населения страны. Это делало фикцией ее
конституционный статус всего лишь одной из семи равных республик. Если добавить к
этому, что 72% членов партии были русскими, то станет ясно, что только поистине танковая
броня конституционных гарантий могла предотвратить доминирование России в Советском
Союзе. По словам И. X. Карра, Советский Союз был “заголовком для РСФСР”. Если
взглянуть на дело под иным углом зрения, то можно сказать, что советская конституция 1923
г. была ленинской по форме, но сталинской по содержанию.
Но некоторая двусмысленность все же осталась. Революция и гражданская война дали
большинству народов бывшей царской империи хотя бы краткий опыт подлинной
независимости, которой они были лишены на протяжении веков, а то и вовсе не знали. Это
оказало колоссальное воздействие на национальное чувство общности и вместе с политикой
языковой и культурной автономии через некоторое время привело к такому росту
национальных чувств среди нерусского населения Союза, какого Россия при царях никогда
не знала. Это обстоятельство создавало постоянное напряжение в работе советской системы.

НОВАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА


В то самое время, когда делегаты X съезда отлаяли свои голоса за ужесточение
партийной дисциплины и суровую расправу над участниками кронштадтского мятежа, они
одобрили и радикальные перемены в экономической политике, означавшие на сей раз
серьезные послабления. Это была замена продразверстки продналогом, гораздо меньшим,
чем принудительные поборы. Мера эта была опробована в Тамбове и разрекламирована в
Петрограде: ее рассматривали как возможность сбить накал протестов населения без
серьезных политических уступок.
Однако отмена хлебных реквизиций возымела серьезные экономические последствия.
Поскольку продналог был предсказуем и оказался ниже разверстки, он давал крестьянам
уверенность в том, что излишки сельскохозяйственных продуктов они могут продавать на
рынке. Это побуждало их максимально увеличивать продуктивность своих земельных
наделов. Таким образом, государству не оставалось ничего другого, как восстановить
свободу частной торговли. Однако нечего было надеяться, что крестьяне продадут что-либо,
не имея возможности купить на вырученные деньги то, в чем они нуждались. Из этого
следовало, что необходимо наладить по меньшей мере достаточное производство
потребительских товаров. На практике проще всего было ликвидировать государственную
монополию на мелкое и среднее производство, мелкую торговлю и в сфере обслуживания.
Все это правительство и сделало на протяжении 1921 г., оставив тяжелую
промышленность, банки и внешнюю торговлю в руках государства. Эти меры получили
наименование “Новой экономической политики” (НЭП). В результате городские рынки сразу
наполнились. Андрей Платонов так описывает впечатления своего героя, вернувшегося в
родной город в 1921 г.: “Сначала он подумал, что в городе белые. На вокзале был буфет, где
без очереди и без карточек продавали серые булки… Дванов решил, что это нарочно, и зашел
в лавку. Там он увидел нормальное оборудование торговли, виденное лишь в ранней юности
и давно забытое: прилавки под стеклом, стенные полки, усовершенствованные весы вместо
безмена, вежливых приказчиков вместо агентов продбаз и завхозов, живую толпу
покупателей и испускающие запах сытости запасы продуктов”.

Несмотря на то, что частная торговля восстановилась на удивление быстро, в целом


экономика все еще пребывала в глубоком кризисе. За годы войны, принудительной
мобилизации и продовольственных конфискаций сельское хозяйство пришло в упадок,
причем более всего в самых плодородных областях. В результате начался страшный голод. В
самый его разгар, в 1920–21 гг., началась засуха в Поволжье. Не имея никаких запасов
продовольствия, крестьяне собрали ничтожный урожай. Первый и единственный раз
коммунисты допустили прямую иностранную помощь населению. Был создан
международный комитет, куда вошли и видные русские деятели некоммунистической
ориентации (как только угроза исчезла, все они были арестованы). Но несмотря на все
усилия, от голода погибло около 5 миллионов человек.
Промышленность также находилась в отчаянном положении. Во всех основных
отраслях производства валовый продукт 1921 г. составил пятую или еще меньшую часть от
уровня 1913 г. Производство железа и стали не достигало и пяти процентов от уровня
последнего предвоенного года. Численность же рабочих составляла 40 процентов от
количества занятых в 1913 г., и в этом заключалась одна из самых серьезных проблем новой
эпохи. Армия этих неполнозанятых рабочих должна была в ближайшее время пополниться
новыми безработными, пришедшими из деревни в город, где была хоть какая-то надежда
найти работу, и демобилизованными солдатами Красной Армии. Они должны были выйти на
рынок труда именно в тот момент, когда промышленным предприятиям нужно было
приспосабливаться к новым условиям. Не имело значения, были ли они государственными
или частными: с этого момента не могло быть никакого прямого государственного
субсидирования. Это означало, что расходы на горючее, сырье, зарплату и др. отныне
должны были отчисляться из доходов предприятий. Фирмам следовало привести в порядок
свои счета, в противном случае им грозило разорение. Такова была реальность, которую
нужно было осознать рабочим, партии и профсоюзам.
Таким образом, восстановление промышленности началось на весьма шаткой основе.
Прежде всего оно вело к дисбалансу в торговле с сельскохозяйственным сектором. Несмотря
на голод, вспахать и засеять возделываемые поля можно было гораздо быстрее, чем
переоборудовать разрушенные и пришедшие в упадок заводы. К лету 1928 г. нехватка
промышленных товаров по сравнению с сельскохозяйственными достигла такого уровня, что
соотношение цен на промышленные и сельскохозяйственные товары выросло в три раза в
пользу первых по сравнению с 1913 г. На практике это означало, что дохода крестьян от
продажи своей продукции не хватало для приобретения необходимых промышленных
товаров. Существовала опасность, что, наученные горьким опытом, они станут сокращать
посевы, как уже делали это во время гражданской войны, и тогда нехватка продовольствия
стала бы вполне реальной угрозой. Промышленные товары тоже не продавались – по
причине взаимной невыгодности торговли. Хоть этот факт и не был быстро осознан, “кризис
ножниц” (такое название он получил из-за расхождения кривых роста цен на
сельскохозяйственные и промышленные товары) начал серьезно угрожать НЭПу. Вызванные
кризисом споры стали первой стадией продолжительных дебатов по стратегии
экономического развития в советском правительстве.
Другим результатом столь необычного восстановления промышленности стало то, что
рабочие, которые теоретически пользовались всеми благами нового общества, на деле с
трудом могли понять свое место в нем. Безработица давала основания для уверенности, что
их заработная плата будет оставаться низкой: в 1925 г. Сокольников, народный комиссар
финансов, отметил, что оплата труда шахтеров, металлургов и машинистов паровозов была
все еще ниже, чем в 1914 г. Это, в свою очередь, означало, что жилищные условия и питание
рабочих часто были недостаточными. Так, например, комитет Смоленского цементного
завода докладывал в 1929 г., что ежедневно он получает множество жалоб на жилищные
условия; семьи рабочих, состоящие из шести-семи человек, ютятся в одной комнате… В
комитете скопилось около пятисот заявлений от рабочих, у которых вообще не было жилья.
Снабжение продовольствием, хоть и улучшившееся после 1922 г., было все же нерегулярным,
что приводило к колебаниям цен: в Смоленске между концом 1926-го и началом 1929 г.
пшеничная мука подорожала в два, а ржаная – в три раза. Документы сохранили
свидетельства, что потребительские кооперативы (созданные советами, чтобы смягчить для
трудящихся наихудшие последствия скачков цен) недостаточно снабжали продовольствием,
вследствие чего ведущее место на рынке фактически заняли частные торговцы. Вполне
понятно, что рабочие в результате были обижены на крестьян, предлагающих им продукты
по столь высоким ценам, и на специалистов и чиновников, которые могли такие деньги
платить. Как такое стало возможно в обществе, которому приписывалось “движение к
социализму” под руководством “диктатуры пролетариата”?
Структура управления промышленными предприятиями также вызывала досаду
рабочих, призывавших вернуться к опьяняющим дням октября. Окончательно исчезли
последние следы “рабочего контроля”. Заводская администрация стала еще более
иерархической, с хорошо видимой персональной властью руководителей (которые часто
набирались из дореволюционных специалистов по причине их знаний и опыта), инженеры и
мастера получили непререкаемую власть над рядовыми рабочими. Поскольку основной
проблемой стали эффективность и производительность труда, некоторые предприятия (их
количество, с точки зрения Ленина, было недостаточным) начали экспериментировать с
“тейлористскими” схемами рационализации и массовым конвейерным производством.
Когда-то Ленин назвал эти схемы квинтэссенцией капиталистической эксплуатации. Теперь
он превозносил их, поскольку они позволяли увеличить выход конечного продукта.
Дополнительным мотивом повышения производительности труда стал перевод большинства
рабочих на сдельную оплату, полностью ставившую их доход в зависимость от количества
производимого ими продукта.
До 1917 года рабочие рассчитывали на то, что профсоюзы и даже партия будут
действовать в их интересах. Но теперь обе организации стали всего лишь частью
государственной экономической машины, побуждавшей рабочих к конфликту только с
частными работодателями. В 1925 г. даже профсоюзная газета “Труд” жаловалась, что
профсоюзы увольняют и штрафуют рабочих вместо того, чтобы заниматься защитой их
интересов. Можно предположить, что настроения в цехах были неоднозначными (правда,
исследования образа мыслей рабочего класса того времени до сих пор находятся в
зачаточном состоянии). Происходило множество дискуссий и забастовок, в основном
связанных с проблемами жилья, снабжения продовольствием, несвоевременной и
недостаточной оплаты труда или конфликтов с конкретными администраторами. В этих
дискуссиях профсоюзы почти никогда не поддерживали рабочих.
Несмотря на то, что проблема нуждается в дальнейшем исследовании, кажется, что
протесты рабочих не имели связи с возникновением какой-либо из оппозиционных групп
внутри партии. Фактически большинство рабочих относилось к партии как к “ним” – части
структуры власти, с которой они принуждены иметь дело. Политические и производственные
собрания считались “скучными” и избегались, несмотря на то, что имели отношение к
насущным интересам рабочего класса, таким, как заработная плата или жилье. Разумеется,
некоторые рабочие рассматривали вступление в партию как возможность повысить свой
жизненный уровень, квалификацию, ускорить продвижение по службе и главное –
возможность вырваться из своей среды. Со своей стороны, партийные рабочие нередко
жаловались, что рабочий класс заражен буржуазными настроениями и “мелкобуржуазным
индивидуализмом”.
Таким образом, взаимоотношения партии и класса, чьи интересы она представляла на
словах, в конце 1920-х гг. заметно охладились. Для партии “рабочего класса”, взявшейся за
большую программу индустриализации, такое положение было обескураживающим, если не
опасным.
Отношения с крестьянами были и того хуже. В лице крестьянства большевики имели
дело с единственным классом, сохранившимся с дореволюционных времен в своем
изначальном виде. Конечно, революция и гражданская война укрепили наиболее
традиционные основы российского сельского хозяйства, что вело к малой его
продуктивности. Помещики располагали более передовым сельскохозяйственным
оборудованием и использовали более передовые агротехнические приемы, что позволяло им
в предвоенный период выращивать наибольшее количество зерна. Но их хозяйства были
экспроприированы и в основном поделены между крестьянами. Подобное же случилось и со
“столыпинскими” крестьянами, у которых были отняты их обособленные наделы, а сами они
были либо изгнаны из деревни, либо вновь поглощены сельской общиной. Огороженные
владения были вновь разбиты на полосы и часто становились объектом дальнейших
переделов; современный севооборот отвергался, если он не сочетался с общинным способом
земледелия. Таким образом мир достиг в российской сельской жизни такого влияния, какого
прежде у него никогда не было. Все это прямо вытекало из принятой в 1917 г. большевиками
программы социалистической революции, но нельзя сказать, что теперь это их устраивало.
Несмотря на то, что во владение крестьян перешли новые земли, даже их наделы после
1917 г. имели тенденцию к сокращению. Проблема состояла в том, что миллионы
безработных и голодных рабочих устремились из городов в деревню, в надежде снова осесть
на землю. Многие из них получали во владение общинные наделы, на которые они все еще
могли претендовать. Весьма вероятно, что революция усилила раздоры и споры внутри
крестьянских семей, что побуждало молодое поколение отделяться и заводить собственное
хозяйство. В результате всех этих новых приобретений общее число семейных хозяйств
выросло с 17–18 млн. в 1917 г. до 23 млн. в 1924 г. и до 25 млн. в 1927 г. Средняя величина
хозяйств также сократилась, и это вопреки земельным конфискациям у помещиков, церкви и
государства в 1917 г. Это вело к тому, что произведенный продукт скорее предназначался для
пропитания, чем для продажи.
Продолжающееся дробление крестьянских хозяйств и возврат к примитивной
агротехнике стали сильно тревожить правительство. Оно было занято составлением
амбициозных планов индустриализации, и потому требовалось больше производить и
продавать продуктов питания. А политика правительства в сельском хозяйстве только
усложняла положение. Наиболее преуспевающие и производящие наибольшее количество
продукта крестьяне облагались самым большим налогом, на них оказывалось политическое
давление куда более сильное, чем на более бедных их собратьев. К тому же крестьяне
подозревали, что возможен возврат к продразверстке, как это было в 1918–21 гг.
Все эти факторы нашли отражение в статистике сельскохозяйственного производства,
особенно по зерну, самому важному для существующего режима продукту питания.
Действительно, продуктивность сельского хозяйства быстро выросла после своего
катастрофического падения в 1920–21 гг., но так и не достигла довоенного уровня. Урожай
1926 г., достигший 76,8 млн. т., был сравним с рекордным урожаем 1914 г., когда было
собрано 81,6 млн.т. зерна (год был поразительно благоприятным). Но уровень 1926 г. никогда
не был превышен, и после началось неуклонное падение урожайности. К тому же нужно
было дополнительно прокормить еще 14 млн. человек: в 1914 г. производилось 584 кг. зерна
на человека, в 1928–29 гг. только 484 кг., в то время как правительство планировало
колоссальный рост численности промышленных рабочих, которые продовольствия не
производили, но потребляли. Более того, итоговый результат был еще меньше, чем в 1914 г.,
так как снизилось значение одного фактора, которому Сталин, напротив, придавал
чрезмерное значение с целью создать впечатление умышленного сокрытия большого
количества зерна. Речь идет о том, что крестьяне, поскольку официальные цены на зерно
оставались низкими, часть хлеба переводили на самогон (незаконно произведенный крепкий
спиртной напиток). Таким образом получалось, что истраченное на него зерно как бы не
было произведено вовсе.
Разумеется, большевики никогда и не помышляли разрешить сельскому хозяйству
России коснеть в виде мелких и примитивных хозяйств. Они всегда планировали создание
крупных механизированных ферм, находящихся в общественной собственности.
Обнародованный ими в 1917 г. “Декрет о земле” был тактическим отступлением от
стратегической линии, и теперь они намеревались к ней вернуться. В последние годы своей
жизни Ленин считал, что в целом эта “коллективизация” сельского хозяйства должна
проводиться в жизнь постепенно. По его мысли, партия должна была поощрять создание
образцовых хозяйств, чье процветание и высокая производительность должны были со
временем убедить крестьян присоединиться к ним.
Какое-то число коллективных хозяйств к тому времени уже существовало. Некоторые
из них с поддержкой и помощью партии были созданы во время гражданской войны. В целом
их можно разделить на три типа: 1) коммуна, где вся собственность была общей, часто с
совместным проживанием и воспитанием детей; 2) артель, где каждое семейное хозяйство
владело собственным домом и небольшим земельным наделом, а равно и орудиями,
необходимыми для его обработки, в то время как остальная земля и прочие ресурсы были
обобществлены; 3) ТОЗы, или “товарищества по совместной обработке земли”, где
некоторые или все поля обрабатывались совместно. Последняя категория лишь немногим
отличалась от традиционной деревенской общины с традиционной для нее помощью, или
обычаем помогать друг другу в самое напряженное время полевых работ. Поэтому
неудивительно, что большинство коллективных хозяйств существовало в виде ТОЗов.
Совершенно очевидно, что по крайней мере некоторые из них оставались обыкновенными
деревенскими общинами, провозгласившими свой “коллективный” статус для снижения
уровня налогообложения.
В дополнение к этим трем типам коллективных хозяйств существовали еще и совхозы,
или государственные хозяйства, где люди получали фиксированную заработную плату,
подобно промышленным рабочим. Даже вместе совхозы и коллективные хозяйства по
статистике 1927 г. занимали менее 2% всех обрабатываемых земель. Тем более
примечательно, что доля производимой ими продукции была гораздо выше: в 1927 г. она
составила около 7,5%. Принимая во внимание этот факт, становится понятным, почему
партия стремилась начать “коллективизацию” как можно раньше. Однако на деле на
протяжении всех 1920-х гг. партия заметно запаздывала в выполнении своей политической
программы.
Отчасти это объясняется слабостью сельских советов. Теоретически советы должны
были взять на себя функции местной администрации, оставив для крестьянского мира
(теперь переименованного в “сельскую общественность”) вопросы землевладения и
агротехники. Однако на практике мир продолжал собирать местные налоги и исполнять
функции местной администрации, как было и до революции. В 1927 г. в “Известиях” была
опубликована статья, показавшая, что именно мир, а не совет является до сих пор основой
местного управления в большинстве деревень, что создает сложности во взаимоотношениях
со следующим властным уровнем – волостным советом.
Партия не больше советов преуспела в проникновении в деревню. Коммунисты по
своему менталитету и склонностям были горожанами, и на деревенскую жизнь большинство
из них взирало с равнодушием или отвращением. Революция и гражданская война, правда,
вызвали приток в партию сельских жителей, в основном, солдат Красной Армии. В то же
время именно они чаще всего изгонялись во время чисток, как пассивные или
коррумпированные элементы. В любом случае их численность среди сельского населения
была ничтожна. Перепись членов партии в 1922 г. показала: численность членов партии от
сельского населения составляла 0,13%, и многие из них были учителями, врачами,
агрономами и чиновниками волостных советов. К 1928 г. число сельских коммунистов всего
лишь удвоилось. Сельское население насчитывало тогда 120 млн. человек, коммунистов было
около 300 тысяч (2,5%), и только около 170 тысяч из них действительно были крестьянами.
Так или иначе слабость партии в деревне означала, что влиянием там традиционно
пользуются старшие в роду. Несмотря на то, что в выборах в советы участвовали все
взрослые, в том числе и женщины, община по традиции возглавлялась исключительно
отцами семейств, и никаких исключений из этого правила не было. Участие в управлении
молодых людей, женщин и безземельных крестьян не допускалось. Это означает, что вопреки
революционной уравниловке вновь произошло расслоение деревенского общества. Конечно,
полностью это расслоение никогда не исчезало. С тех пор, как общины держали под
контролем процесс переделов в 1917–18 гг., зажиточные крестьяне обычно старались
обеспечить себе гарантии того, что в их руках или в их семьях сосредоточится большее
состояние в виде земли, скота или сельскохозяйственных орудий. Бывшие безземельные
крестьяне оказались в лучшем, чем раньше, положении, но не могли сравняться в смысле
благосостояния с “лучшими”.
В современных событиях и более поздних советских исследованиях этому расслоению
деревни придавалось очень большое значение. Они делят крестьян на “кулаков” (в
разговорном языке девятнадцатого века так называли ростовщиков, но теперь это слово стало
некорректно применяться для обозначения преуспевающих крестьян), середняков, бедняков и
безземельных батраков. Значение этих терминов менялось, и партия стала использовать их не
столько с научными, сколько с политическими целями.
Такое словоупотребление имело целью показать, что классовая борьба на селе шла
между богатыми и беднейшими слоями. Тем не менее проведенное Теодором Шаниным
исследование советской статистики позволяет усомниться в этой теории. Шанин показал, что
доходы кулацких хозяйств лишь немного превышали достаток середняков: они могли иметь
двух лошадей, наемную рабочую силу в разгар полевых работ и производили больше
продукции для продажи на рынке. Но никоим образом не составляли особый,
“капиталистический” слой. Что касается “бедноты”, несомненно реально существовавшей, то
ее бедность была обусловлена обычно вполне естественными причинами – ленью,
болезнями, призывом кормильца на военную службу и нехваткой рабочих рук. “Поэтому
шанс на участие в затевавшейся политической акции основного ядра беднейшего
крестьянства, которому не хватало ни сил, ни сплоченности, был невелик”. Тем не менее
именно этот социальный слой партия попыталась организовать еще раз, создавая, начиная с
1927 г. “комитеты бедноты”.
Не было и особых признаков систематического конфликта между различными классами
сельского населения. То, что в советских источниках называется “кулацкими восстаниями”,
следует, если повнимательнее присмотреться к источникам, сразу же отбросить, поскольку в
эти выступления оказывались вовлечены просто более или менее состоятельные крестьяне, а
то и все жители данной деревни. Правильнее было бы говорить о том, что глубокий разрыв
пришелся не между классами крестьянства, а между крестьянством и остальным обществом,
особенно городской его частью. Описывая свои разговоры с крестьянами в 1922 г., Горький
отмечал, что крестьяне с подозрительностью и недоверием относятся не просто к
духовенству, не просто к начальству, но к городу, как к сложной организации хитрых людей,
живущих крестьянским трудом и хлебом и делающих массу вещей, которые крестьянам не
нужны. Они стараются разными способами надуть крестьян и делают это весьма успешно.
Недавний опыт крестьян много способствовал укреплению таких взглядов. Начиная с
1914 г., город призывал крестьянских сыновей в армию и заставлял воевать за цели, не
имевшие никакого отношения к деревенской жизни; город реквизировал крестьянских коней
для нужд кавалерии, он облагал крестьян невыносимыми налогами и платил смехотворные
деньги за выращенный крестьянами хлеб. Затем после частичного перераспределения земель
в 1917 г. город вновь призвал крестьянских сыновей и снова силой забирал выращенные
крестьянами продукты, ничего не платя за них. К тому же очень часто горожане закрывали
сельские церкви, нередко их при этом разрушая, и арестовывали священников.
Таким образом, подозрительность крестьянства была вполне понятна, даже
естественна. Несмотря на то, что они использовали городские товары, большинство крестьян
находилось на достаточно низком уровне экономического развития и в случае необходимости
могло поэтому вернуться к натуральному хозяйству. Было очень удобно покупать в городе
свечи, керосин, спички, гвозди и водку, но, будучи лишен такой возможности, крестьянин мог
изготовить заменители большинства из этих вещей. Домашнее производство все еще было
достаточно жизнеспособно для того, чтобы удовлетворить многие из нужд, которые более
“развитые” категории общества привыкли удовлетворять в городе. Другими словами, если
крестьяне находили условия рынка невыгодными для себя, они могли вообще порвать с ними
связи, а не пытаться заработать больше денег своим тяжелым трудом. Именно это они и
продемонстрировали в 1918–21 гг., и опасность повторения этого спектакля всегда угрожала
планам большевиков.
Итак, новая экономическая политика была порождена партией, но она же поставила
перед партией непредвиденные и обескураживающие дилеммы. В последние два года жизни
Ленин начал это осознавать. В мае 1922 г. он перенес удар, в результате которого был
частично парализован. Следующий последовал в марте 1923 г., после чего Ленин лишился
речи. Умер он, однако, только в январе 1924 г. В период между первым и вторым ударами он
отчасти сохранял политическую активность. Впервые после октября 1917 г. у него появилась
возможность избавиться от обязанности принимать незамедлительные решения и подумать о
том, что совершили он сам и его партия. Его размышления были двусмысленны, и в его
статьях этих месяцев появились нотки сомнения, чего ранее никогда не было.
Положительным обстоятельством было то, что большевики взяли и удержали власть
вопреки всем случайностям. Однако почти все посылки, побудившие Ленина в октябре 1917
г. к захвату власти, оказались ложными. Не было никакой всемирной революции, напротив,
революция не вышла за пределы России, которая из-за этого оказалась в кольце государств,
относящихся к ней с подозрительностью или просто враждебно. Сама Россия быстро
принимала формы старой царской империи. Пролетариат и беднейшее крестьянство
оказались не способны осуществлять классовую диктатуру в какой бы то ни было форме:
пролетариат был разобщен и доведен до полного обнищания, а беднейшее крестьянство в
результате “Декрета о земле” в большей или меньшей степени слилось с остальными слоями
сельского населения. Как правило, рабочие не имели ни малейшей возможности участвовать
в управлении, а назначаемые сверху чиновники распространялись по стране во все
возрастающем количестве, особенно в провинции. Когда большевики брали власть, у них
были совершенно определенные идеи по поводу способов управления государством, и теперь
все они сметены гражданской войной, разрухой и голодом. Остаток своей жизни Ленин
провел в плену неожиданных последствий им же самим устроенной революции. После его
смерти вокруг ленинского наследия сначала вспыхнули ссоры, а затем его соратники и вовсе
от него отказались. Утопия рухнула. Теперь партия разделилась на тех, кто жаждал
насильственного ее восстановления (левые), и тех, кто молчаливо согласился с ее падением и
старался примириться с новой реальностью (правые).
При том, что Ленин продолжал рассуждать о “диктатуре пролетариата”, он осознавал
сложившееся положение и был им обеспокоен. На XI съезде в марте 1922 г. Ленин отмечал,
что теперь на заводах трудятся не настоящие пролетарии, а “всяческий случайный элемент”,
добавив при этом, что Маркс не писал о современной России. Лидер “Рабочей оппозиции”
Александр Шляпников в ответ на это с места поздравил Ленина с тем, что тот стоит во главе
несуществующего класса. Это было точной и краткой характеристикой положения. Не
обладая прочной социальной базой, партия не могла направить НЭП по нужному ей пути.
Экономика была подобна потерявшей управление машине, в которой сидит человек,
уверенный, что руль, который он держит в руках, послушен ему, “…а машина едет не туда,
куда ее направляют, а туда, куда направляет ее кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное,
не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частно-хозяйственные капиталисты,
или и те и другие – но машина едет… очень часто совсем не так, как воображает тот, кто
сидит у руля этой машины”.
Многие из делегатов съезда разделяли ощущение, что события вышли из-под контроля.
Ленин частично объяснил это культурным фактором, как выразился он сам. Поскольку теперь
коммунисты должны были играть в экономике роль куда более значительную, чем это
предполагалось, жизненно важным стало для них овладеть искусством управления. На деле
же, как опасался Ленин, до этого было еще далеко. Капиталисты и частные торговцы обычно
были искуснее. Чиновникам-коммунистам часто не хватало “культурности” – под этим
словом Ленин подразумевал образование, тактичность, правдивость, дух патриотизма и
работоспособность, – и поэтому они погрязли в худших старорежимных привычках. “Но
если взять Москву – 4700 ответственных коммунистов – и взять эту хитроумную
бюрократическую машину, – кто кого ведет? Я очень сомневаюсь, чтобы можно было сказать,
что ведут коммунисты… Как она (культура бюрократии) ни жалка, как ни мизерна, но все же
она больше, чем у нас”.

Несмотря на ясное осознание некоторых проблем, Ленин не мог предложить никаких


вариантов их решения. В некоторых отношениях он был убежден, что самым важным делом
был подбор на ответственные должности подходящих кадров – людей, чьи способности и
честность были проверены делом. В своем “Завещании” Ленин дал характеристики
нескольким своим возможным преемникам именно с этой точки зрения – показательно, что
он нашел подходящими все кандидатуры. Ленин высказал особые опасения по поводу
Сталина на том основании, что тот не сможет распорядиться своей “необъятной властью”
Генерального секретаря партии “достаточно осторожно”. В дополнении он написал, что
“Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между
нами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам
обдумать способ перемещения Сталина с этого поста…”. Ленин предложил также
административную реорганизацию: расширение Рабоче-Крестьянской Инспекции
(унаследовавшей обязанности царского Генерал-Аудитора) и слияние ее с Контрольной
Комиссией партии (своего рода партийная инспекция). Эти шаги следовало предпринять с
тем, чтобы большее число способных и честных людей в верхах могло следить за
положением дел в низах. На самом деле это была попытка решить проблемы путем
сверхцентрализации контроля, особенно если учесть, что во главе Рабоче-Крестьянской
инспекции стоял Сталин.
Ленин умер до того, как предлагавшиеся им перемены дали какие-либо результаты.
Партийные лидеры скрыли от рядовых членов партии данные Лениным нелицеприятные
характеристики. После смерти Ленина весьма существенно изменился сам дух политической
и общественной жизни. Считалось, что его идеи были безоговорочно верны, но сам он
действовал убеждением: вплоть до 1921 г. он никогда не пытался прекратить дискуссии
внутри партии, да и после он часто проявлял терпимость. Само собой разумеется, что он
никогда не требовал обожествления своих идей. Теперь, однако, многое стало меняться.
Может быть, знаменательно, что два члена комиссии по организации похорон Ленина,
Анатолий Луначарский и Леонид Красин, были в прошлом приверженцами
“богостроительства”, дореволюционного интеллектуального течения, провозгласившего себя
“социалистической религией человечества” и, конечно же, “самой религиозной из всех
религий”. Основным догматом богостроительства была мысль о том, что пролетариат,
создавая новое и более гуманное общество, должен создать и нового человека. Этот новый
человек избавится от иллюзорных представлений о трансцендентном Боге и сам исполнит
истинную земную религиозную миссию. Ленин едко высмеял это течение, но, насколько
известно, Луначарский никогда клятвенно не отказывался от своих взглядов. Что касается
Красина, то он симпатизировал Богданову, который, будучи идеологом пролеткульта, пытался
возродить богостроительство после революции в новой форме.
В любом случае та форма, которая была избрана для церемонии похорон Ленина, была
отмечена сугубо религиозными обертонами. Более всего это относится к решению
бальзамировать тело Ленина и выставить его для всеобщего обозрения в мавзолее на
Красной площади, в самом центре Москвы. Это вполне сравнимо с культом “мощей” святых
в православии. Но есть и различие: православные никогда не сохраняли тело целиком. Это
было религиозное действо совершенно нового рода. Сталин одобрил решение о
бальзамировании тела Ленина – кстати, он мог быть и его инициатором. Он никогда не был
богостроителем, но у него была тонкая мысль относительно ценности религиозной
символики для государства – возможно, появление ее объясняется обучением в юные годы в
тифлисской семинарии. Совершенно в соответствии с новым духом на Съезде советов в
годовщину смерти Ленина он перечислил его “заповеди” и поклялся выполнить их, будто бы
сознательно надевая мантию ученика и наследника.
В 1924–25 гг. он продолжил эту работу по созданию догмы. “Основы ленинизма”,
опубликованные Сталиным, – это целиком выдержки из произведений покойного. Были
организованы два специальных института – Институт Маркса – Энгельса и Институт Ленина,
– чьей задачей было собирать и изучать наследие отцов-основателей новой идеологии. Для
публикации результатов этих изысканий был основан журнал “Большевик”. Утвердив основы
идеологических храмов, Сталин мог начать травлю оппонентов новой ортодоксии,
рассматривая их идеи не как ошибочные, но как незаконные. В традиционных религиях было
бы употреблено слово “ересь”; Сталин называл это “уклонами”.
Первой проблемой стал фундаментальный вопрос о природе революционного
государства и народа, который оно представляет. В ходе завязавшейся по этому вопросу
дискуссии Сталин попытался изолировать и дискредитировать своих противников. Прежде
всего был нанесен удар надеждам на НЭП – он был определен как “отступление”, временная
уступка капитализму, сделанная ради восстановления экономики до того момента, пока
социалистическая революция не произойдет повсеместно и израненная войной Советская
Россия не получит братскую внешнюю помощь. Однако к осени 1923 г., после провала
второго коммунистического путча в Германии, становилось ясно, что в обозримом будущем
Россия будет одинока на избранном ею пути. Означало ли это, что советское государство
станет до бесконечности продлевать существование “переходной” экономической системы,
или же России следовало оставить надежды на внешнюю помощь и смириться с
невозможностью построить социализм?
Едва ли не сразу после Октябрьской революции некоторые большевики молчаливо
разделяли убеждение, что, по крайней мере временно, пролетарский интернационализм
должен означать советский (или даже русский?) патриотизм, поскольку единственной
страной, где было создано пролетарское государство, была Россия. Мы наблюдали это в
эпоху заключения Брест-Литовского мирного договора и советско-польской войны. В то же
время эти взгляды были близки и некоторым некоммунистам. Большевики победили в борьбе
за власть, поскольку при развале Российской империи именно они оказались той партией,
которая более всех других была способна вновь собрать империю воедино. Это направление
мысли оформилось в 1920 г. в виде сменовеховства (название свое оно получило по сборнику
статей “Смена вех”, тогда опубликованному). Ведущий представитель этого движения,
Николай Устрялов, находившийся в харбинской эмиграции, утверждал: поражение белых
означает, что большевики в настоящее время являются единственной истинно русской
национальной силой. Они преуспели в сохранении единства России вопреки всем попыткам
внешних сил и нерусских национальностей растащить ее на куски. Его доводы были усилены
тем, что оставшиеся нерусские народы были вновь поглощены Советским Союзом. Тому же
содействовало и введение НЭПа. Все это, казалось бы, говорило о том, что, по крайней мере
в социальной и экономической сфере, новое Российской государство становилось похожим
на старое. Приобрело широкую известность употребленное Устряловым сравнение
Советского Союза с редисом – “красный снаружи и белый внутри”.
Эта точка зрения завоевала некоторое число сторонников среди эмигрантов, но еще
популярнее она была в самой России. Это совпадает с тем, что едва ли не большинство
офицеров бывшей императорской армии вступило в Красную Армию. Многие “буржуазные
специалисты” тоже симпатизировали сменовеховству. Джереми Азраэль, историк,
специализирующийся на изучении управленческого слоя советского общества, даже назвал
сменовеховство “идеологией специалистов”. Некоторые писатели (особенно “попутчики”) и
духовенство также придерживались этой точки зрения. В то время, когда книги эмигрантов
публиковались в России, а связи граждан СССР и эмиграции были сильны, идеи
сменовеховства, хоть и не общепризнанные (особенно среди эмигрантов), способствовали
примирению традиционных образованных классов с новой системой.
Разумеется, советское руководство не могло так просто воспринять сменовеховство,
поскольку оно было откровенно несоциалистическим и антиинтернационалистским. Но это
давало хороший предлог для выработки своей собственной версии русского патриотизма. Это
было необходимо потому, во-первых, что следовало привлечь на свою сторону специалистов,
от которых они по-прежнему сильно зависели. Было бы гораздо дешевле и полезнее получить
их добровольное согласие на сотрудничество, чем действовать голым принуждением.
Во-вторых, теперь даже партийный аппарат, быстро разраставшийся под руководством
сталинских “учетчиков”, не мог считаться абсолютно надежным исполнителем – нельзя было
надеяться на то, что люди будут с энтузиазмом работать для системы, оказавшейся всего
лишь временной. Им также была нужна уверенность, что делают они некую созидательную
работу, “строят социализм” – пусть пока что только в России, – а не убивают время в
ожидании мировой революции, которая становилась все более туманной перспективой.
Все эти соображения и заставили Сталина приступить в 1924 г. к переосмыслению
теоретического абсолюта партии о неизбежности мировой революции. В своей статье,
озаглавленной “Октябрь и теория перманентной революции Троцкого”, опубликованной в
газетах в декабре 1924 г., Сталин впервые провозгласил возможность построения социализма
в одной, отдельно взятой стране, даже если эта страна экономически менее развита, чем ее
капиталистические соседи. Такую победу он назвал “вполне вероятной и даже возможной”.
Примечательно, что эта идея, подкрепленная скудными, но вполне аутентичными
цитатами из Ленина, была направлена против Троцкого. Сталинская статья была первым
залпом в войне за наследство Ленина. Теоретические различия между Сталиным и Троцким в
целом сводились к расстановке акцентов: даже Сталин признавал, что “окончательная
победа”, в отличие от просто “победы” социализма, возможна только во всемирной
пролетарской коммуне. Но Сталин изображал Троцкого человеком, недостаточно верящим в
Советскую Россию и в “союз пролетариата и трудящегося крестьянства”, осуществившего в
России социалистическую революцию, и теперь, по Сталину, дающий возможность
построить социалистическое общество. Это классический пример сталинского оружия,
которым в дальнейшем он будет пользоваться все чаще и чаще: преувеличить и исказить
взгляды оппонентов, жестко заклеймить их с единственно и гарантированно верных позиций.
“Троцкизм”, “левый уклон”, “правый уклон” – все это со временем в сталинской риторике
приобрело значение – “неленинизм” и, соответственно, “антиленинизм”, который
“объективно” является пособником империализма. Со временем Сталин; смог незаметно
провести мысль о том, что все его оппоненты являются не кем иным, как врагами советского
строя.
Во всяком случае, в ленинских статьях было столько же основания для концепции
“социализма в одной стране”, сколько и для утверждений Троцкого о том, что предпочтение
должно быть отдано мировой революции. Но именно Сталин ухитрился пролезть в святыню
и выдать свою интерпретацию за единственно верную и истинно ленинскую, и к тому же
обосновать ее. В резолюции XIV Партийной конференции в апреле 1925 г. сказано, что в
основном победа социализма (но не в смысле окончательной победы), несомненно, возможна
в одной стране.
Так “социализм в одной стране” стал официальной доктриной партии, и следовало
ждать последствий ее применения. Наиболее ощутимыми они стали в области экономики. В
целом под “строительством социализма” подразумевалось развитие российской
промышленности. Ленин предполагал достичь этого путем создания в стране
привлекательных для иностранного капитала концессий, откровенно признавая, что Россия
нуждается во внешней помощи, пусть даже от капиталистов. Было заключено несколько
крупных сделок, но все же в 1928 г. иностранные концессии дали только 0,6% от валового
национального продукта. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что большевики
преднамеренно отказались от выплаты внешнего долга дореволюционной России – много лет
ушло у них на то, чтобы вновь завоевать репутацию платежеспособных партнеров.
Во всяком случае, дела обстояли так, что экономическое развитие России находилось в
зависимости от ее собственных ресурсов. Оппозиция, начавшая группироваться вокруг
Троцкого, считала, что этого можно добиться только путем жесткого государственного
планирования с привлечением ресурсов из частного сектора для создания тяжелой
промышленности. Ее продукция должна будет поддерживать все секторы экономики,
включая легкую промышленность и сельское хозяйство, и в конце концов будет
способствовать росту их производительности. Предположительно следовало быть готовыми
к нескольким годам нехватки потребительских товаров, пока ресурсы из легкой
промышленности будут отвлекаться для вложений в тяжелую индустрию. Виднейший
оппозиционный экономист Евгений Преображенский даже назвал этот процесс
“первоначальным социалистическим накоплением”, уподобив его “первоначальному
капиталистическому накоплению”, описанному Марксом в “Капитале”. Тем не менее он
утверждал, что период этот будет менее тяжелым, чем первоначальное накопление при
капитализме, поскольку (а) затронет в основном “буржуазный” сектор экономики, и (б)
прибавочная стоимость будет использована в конечном счете для роста всеобщего
благосостояния, а не на роскошь для избранных.
Основным объединяющим моментом в оппозиции было неприятие НЭПа, вообще
широко распространенное в партии. У них вызывали отвращение охрипшие от крика,
неопрятные и жадные крестьянские рынки, дебоши в ночных клубах, разодетая в шелка и
бархат театральная публика – казалось, что никакой революции вообще не было. Даже
проститутки вновь появились на улицах. Преображенский предостерегал – и Троцкий в этом
его поддерживал, – что если социалистический сектор экономики не получит решительных
преимуществ, то стране будет угрожать власть кулаков и нэпманов (торговцы, лавочники и
мелкие предприниматели). С другой стороны, быстрая индустриализация дала бы
возможность механизировать сельское хозяйство, что подтолкнуло бы крестьян к
коллективным хозяйствам, как это советовал Ленин. В платформе оппозиции в сентябре 1927
г. Троцкий утверждал, что только мощная социалистическая индустрия может помочь
крестьянам направить сельское хозяйство по линии коллективизации.
Сторонники НЭПа очень быстро заметили уязвимые места в программе оппозиции. По
их мнению, притеснение частной экономики означало, кроме всего прочего, притеснение
крестьянства. Не будет ли результатом этого, спрашивали они, то же самое, что имело место
во время гражданской войны, – жестокий дефицит и возрождение черного рынка? Если
Россия теперь действительно приходит в себя, сможет ли народ поддержать политику,
угрожающую относительно равным торговым отношениям между городом и деревней,
созданным НЭПом? Или, если использовать характерные для ленинизма термины, разумно
ли рисковать тем, что сделало возможной Октябрьскую революцию, – “союзом рабочего
класса и крестьянства”? В своем завещании Ленин предостерегал: “Наша партия опирается
на два класса, и поэтому возможна ее неустойчивость и неизбежно ее падение, если бы
между этими двумя классами не могло состояться смыкания”.
Именно ради сохранения этого союза Бухарин и правое крыло партии, к которому
первоначально примыкал и Сталин, отвергли рекомендации оппозиции. Исходя из опыта
НЭПа, особенно по сравнению с военным коммунизмом, Бухарин все в большей степени
начал рассматривать сельскую экономику как ключ к экономическому будущему России.
Исходя из этих соображений, во время “кризиса ножниц” он рекомендовал облегчить условия
торговли для крестьян, снизив для этого цены на промышленные товары. По той же причине
в 1924–25 гг. Бухарин советовал ослабить ограничения найма рабочей силы и аренды земли.
Оба предложения были приняты к исполнению и способствовали росту
сельскохозяйственного производства и развитию рынка сельхозпродукции. Если
крестьянская экономика ускорит темпы своего развития, утверждал Бухарин, это
благоприятно отразится на всех секторах экономики. Увеличение продукции крестьян
накормит городских рабочих, покупательная способность крестьянства создаст устойчивый
рынок для промышленных товаров, а их сбережения и взимаемые с них налоги будут питать
будущие инвестиции в промышленность. Искусственное же усиление промышленности, по
мысли Бухарина, создаст разбалансированную экономику, где рабочие высокосовременных
сталелитейных заводов не будут иметь приличной пищи, одежды и жилья. Это нанесет
ущерб всем отраслям экономики. Однажды, в 1925 г., Бухарин зашел так далеко, что
обратился с призывом ко всем слоям крестьянства: “Обогащайтесь, копите, развивайте ваше
хозяйство!”
Бухарин никогда не учитывал в полной мере политических последствий своих
деклараций, но его противники это делали. По их мнению, придание первостепенного
значения несоциалистическому сектору экономики приведет к росту политического влияния
“мелкой буржуазии”. Частично Бухарин соглашался с такой логикой. Он не приветствовал
появление оппозиционных политических партий, но некоторый плюрализм допускал. Он
считал важным содействовать возникновению “Сотен тысяч малых и больших, быстро
растущих добровольных обществ, кружков и ассоциаций” в экономической, культурной и
социальной областях. Эти ассоциации – от сельскохозяйственных кооперативов до
просветительских обществ и шахматных клубов – должны были отражать интересы
различных слоев населения и содействовать росту “массовой инициативы в низах”, создать
возможность воздействия народа на правительство, содействовать политическому
образованию масс и тем способствовать их “врастанию в социализм”. В существовании
таких легальных добровольных обществ он видел гарантию против “бюрократизации”
общества, опасности, которую он, подобно Троцкому, все сильнее ощущал в растущем
партийно-государственном аппарате.
Хоть Бухарин и не развил до конца подобные взгляды, они все же содержали – но
только в зачаточной форме – альтернативное понимание социалистического общества как
однопартийной системы, где власть закона будет охранять отдельных граждан и их группы от
сокрушительной в ином случае мощи государства. Эти взгляды никто никогда не пытался
воплотить в жизнь, но через четверть века мысли Бухарина, оставаясь непризнанными,
повлияют на последовавшие после смерти Сталина попытки, особенно в Восточной Европе,
найти “альтернативные пути к социализму”.
Несмотря на то, что экономическая часть теорий Бухарина лежала в основе политики
партии в 1921–27 гг., партия не сделала из этого социальных и политических выводов. Ответ
на вопрос, почему так случилось, очень важен.
В целом искать его следует в природе складывавшегося партийного аппарата и его
руководства. Мы уже убедились, что к. 1922 г., когда Сталин стал генеральным секретарем,
система назначения партийных работников сверху уже вполне сложилась. Она стала
распространяться и на социальные и общественные организации, где таким же образом
производились назначения и на непартийные должности. Система эта вовсе не была создана
Сталиным: она естественно вытекала из ленинских теорий и из порожденной гражданской
войной острой необходимости в ней. Но именно Сталин довел ее до совершенства и
превратил в основу своей личной власти. Его товарищи по партийному руководству
наградили его несколько уничижительной кличкой – “товарищ Картотеков”; оставив его
составлять и классифицировать личные дела, они так и не поняли, какая власть в них
сосредоточена. Большинство из них, будучи людьми весьма начитанными и хорошо
знающими историю революций, опасались совсем другого: что некий генерал, новый
Бонапарт, похитит завоевания революции. Их страхи можно понять. В 1917–21 гг. власть,
используя более позднее выражение, “вырастала из пушечных жерл”. Если и была фигура,
достаточно авторитарная для того, чтобы захватить власть, то наиболее вероятной
кандидатурой на эту роль казался не Сталин, а Троцкий. Это был человек, который привлек
на свою сторону старорежимных генералов и так выиграл гражданскую войну. Именно эти
опасения заставили ближайших сотрудников Ленина – Зиновьева и Каменева, бывших
первыми секретарями партии в Петрограде и Москве, сразу объединиться со Сталиным и
образовать так называемый “триумвират”.
Троцкий был не менее властолюбив, чем Сталин, но совсем в ином роде. В своем
памфлете “Терроризм и коммунизм” и в планах создания “трудовых армий” он
сформулировал наиболее радикальные варианты теории “диктатуры пролетариата”. Но в
Троцком авторитарность была неразделимо слита с истинно революционным духом, с
эмоциональным порывом побеждать врага и строить новый мир. Такой тип авторитарности
не был полностью чужд и Сталину, но он умел сдерживать себя и был более миролюбив и
уравновешен. Несомненно, именно эти качества были необходимы для выработки и
совершенствования той политики, которую Троцкий презрительно и довольно неточно
окрестил “бюрократизмом”. Эта изначальная несовместимость темпераментов, а равно и
давнишние споры и вызвали разрыв между ними, разрыв, ставший открытым после смерти
Ленина.
Так, начиная с 1923 г., Троцкий стал неожиданно меняться. Он начал выступать от
имени всех членов партии, обеспокоенных растущей жесткостью и неповоротливостью
аппарата. Сам Троцкий ранее отвергал опасения и Розы Люксембург, и меньшевиков, что
подавление свободы выборов, слова, собраний и т.д. приведет к отмиранию политической
жизни и к победе “бюрократии”. Но теперь, не делая, правда, радикальных выводов, он сам
впал в осужденные им грехи.
Ближайшая возможность сделать это предоставилась во время рабочих волнений лета и
начала осени 1923 г., когда лидеры двух подпольных групп внутри партии были обвинены в
участии в этих волнениях и арестованы (“подпольными” эти группы стали после резолюции
X съезда партии). В октябре Дзержинский потребовал, чтобы членам партии было вменено в
обязанность доносить ГПУ (новое название ЧК) о “фракциях”, находящихся в оппозиции,
официальному партийному руководству. В своем письме Центральному Комитету Троцкий
возражал против этой меры, утверждая, что дух шпионства и осуждений весьма показателен
для той нездоровой атмосферы, что возникла внутри партии. Массовость партии стала
полностью иллюзорной, и существующий режим теперь гораздо дальше от рабочих, чем в
самый опасный период военного коммунизма. Выборы партийных руководителей стали
фикцией, а секретарей губернских комитетов просто, назначали сверху. Это делало
партийных секретарей полностью независимыми от возглавляемых ими организаций. В
результате появилась особая психология руководителей этого ранга, главной чертой которой
является уверенность, что они могут единолично принимать любые решения.
События 1923 г. полностью подтвердили предвидение Троцкого. Теперь была очень
широко распространена в провинциальных партийных организациях, в комсомоле
(молодежная организация партии), в университетских и армейских партийных ячейках
критика НЭПа, “буржуазных” концессий, притеснения рабочих. Она нашла выражение в
документе, называвшемся “Платформа 46”, имевшем хождение среди членов Центрального
комитета всего лишь через неделю после появления письма Троцкого. Несмотря на то, что
сам он и не подписал его, многие из тех, кто сделал это, были впоследствии причислены к
троцкистам. Чувства участников “Платформы 46” были близки Троцкому. Начав с общего
осуждения экономической политики правительства, подписавшие “Платформу” отметили
изъяны односторонней кадровой политики партии, раскол между иерархией партийных
секретарей, не живущих народной жизнью, и “молчаливым народом”. Серьезные дискуссии
вокруг принимаемых решений прекратились, поскольку те члены партии, кто не был
удовлетворен тем или иным решением Центрального Комитета, те, кто персонально заметил
ту или иную ошибку, нарушение или беспорядок, “боятся говорить об этом на партийных
собраниях или даже в частных беседах, если только собеседник не был достаточно надежен в
смысле “благоразумия”.
Подобно Троцкому, 46 вовсе не хотели внутрипартийной демократии: они тоже хотели
вернуться к “настоящему единству мнений и действий”, но не так, как это виделось Сталину.
Триумвират решил отреагировать на это обещанием свободы дискуссий внутри партии
и предоставил для выражения различных точек зрения страницы “Правды”. Очень скоро
выяснилось, что точка зрения Троцкого и сорока шести пользуется весьма широкой
поддержкой. В партийных организациях прошли собрания – и тут обнаружилось, что
большинство поддерживает оппозицию не только в провинции, но и в самой московской
партийной организации. Более того, оппозицию поддерживали даже в огромной партийной
ячейке самого Центрального Комитета. Сталин бросил на подсчет и обработку результатов
голосования своих личных помощников и через несколько месяцев использовал эти данные
для начала кадровых передвижений в партийных организациях. Антонов-Овсеенко,
например, был смещен с поста главы Политического управления Красной Армии; была
проведена выборочная чистка секретариата комсомола и провинциальных организаций,
поддержавших оппозицию.
В то же время Сталин воспользовался предложениями Троцкого и тем создал
впечатление, что удалось достичь соглашения с оппозицией. Троцкий отмечал, что рабочие
составляют меньшинство – приблизительно одну шестую – среди членов партии. Причиной
этого был выход рабочих из партии после 1921 г. (тогда их доля составляла 40%). Некоторые
были разочарованы, другие с официальной точки зрения перестали быть “рабочим классом”,
третьи – исключены как члены “Рабочей оппозиции” или других “подпольных” групп. Для
Троцкого это было очевидным признаком угаданных им “вырождения” и “бюрократизации”.
В год смерти Ленина Сталин в ответ на обвинения провел два массовых призыва рабочих в
партию. Этот “Ленинский призыв” привел в партию около 500 тысяч рабочих, удвоил
численность партии и недвусмысленно показал, что рабочий класс ее поддерживает.
Результат, как видим, прямо противоположен ожиданиям Троцкого. Тогда прием в партию
требовал минимума проверок и формальностей, что, строго говоря, противоречило правилам.
Новые члены партии были обязаны партийным секретарям, обеспечившим их прием, а те, в
свою очередь, были обязаны Сталину. Таким образом Сталин создал для себя мощную базу
поддержки. Некоторые из вступивших тогда сделали блестящую карьеру и в 1930-е гг. стали
заметными фигурами. Многие другие смогли воспользоваться членством в партии, чтобы
вырваться из рабочих, что подтверждается партийной статистикой 1927 г.-
Социальное положение … … Владение профессией

Рабочие (55,7%) … 30%


Крестьяне (19,0%) … 9,9%
Служащие (25,3%) … 42,8%

К тому обстоятельству, что целых 17,3% под графой “Профессия” остались


неучтенными, следует добавить и то, что почти половина тех членов партии, что вступала в
нее как рабочие и крестьяне, переместилась в категорию “белых воротничков” за время,
прошедшее с момента их приема. Фактически именно партия стала основным каналом
социальной мобильности в советском обществе. Образование и прочие факторы учитывались
лишь в малой степени, и потому едва ли заслуживает удивления то обстоятельство, что
покровительство партии стало всесильным оружием в политической борьбе.
В некоторых пояснениях нуждается термин “бюрократия”. Когда его употреблял
Троцкий – и, конечно, Ленин в последние годы своей жизни, – он имел в виду то, что мелкие
старорежимные чиновники прокрались в новую систему и опять начали заниматься своим
“мелкобуржуазным” делом. Такой подход к государственной машине был до известной
степени оправдан, но, конечно, не мог иметь ни малейшего отношения к партии. Точно так
же термин “бюрократия” в своем социологическом значении не мог точно соответствовать
сущности возникшего партийного аппарата. В словаре Вебера слово “бюрократия”
определено как обособленная и специализированная часть административного аппарата,
подчиняющаяся законам и писаным правилам и действующая согласно разумным критериям.
Партийные секретари ни в малейшей степени не отвечали этому определению – в противном
случае они были бы немедленно уволены. Предполагалось, что они умеют и знают все и
следуют в своей деятельности не закону, но “революционной сознательности”, готовы к
случайностям в любое время дня и ночи, применяют насилие в меру необходимости (по
своему разумению) и в целом могут заниматься всеми видами человеческой деятельности.
Сталин охарактеризовал их как “орден Тевтонских рыцарей” в сердце советского государства.
Этот образ очень точен – он дает представление об их убежденности, их следовании долгу, их
часто грубых методах, и даже о довольно характерном для них самоощущении
оккупационной армии, стоящей над угрюмым и подозрительным народом.
В любом случае Сталин смог воспользоваться жестким контролем системы назначений
для ослабления потенциальных соперников. В январе 1925 г. конференция политических
комиссаров призывала к снятию Троцкого с поста народного комиссара по военным делам и
добилась этого. Зиновьев и Каменев, устрашенные растущей властью Сталина и его
политикой (недолгой, как стало ясно очень скоро) уступок крестьянству, перешли в
оппозицию. Очень скоро они были лишены поддержки в руководимых ими ленинградской и
московской партийных организациях. Тогда же выяснилось, что их сотрудничество с
Троцким в оппозиции Сталину вряд ли возможно. Годы личной вражды мешали наладить
отношения. С Троцким действительно было трудно взаимодействовать. Он был выдающимся
деятелем времени революционных переворотов, и ежедневная мелкая политическая возня не
для него. С высокомерием и невозмутимостью, характерными для тех, кто думает, что
история за них, он презрительно взирал на примирительные жесты и заискивание политиков,
искавших в нем союзника. Только в 1926–27 гг. Троцкий, Каменев и Зиновьев смогли создать
“Объединенную оппозицию”. Она пополнилась представителями других, ранее
образованных групп, таких как “Демократические централисты” и “Рабочая оппозиция”.
Среди участников оппозиции можно было встретить многих знаменитых участников
революции, но теперь у них не было ни власти на местах или в государственном аппарате, ни
организованной массовой поддержки. Их моральный авторитет был подорван
непоследовательностью и прошлыми ссорами. Анастас Микоян очень красноречиво заметил
на XIV съезде, что “когда Зиновьев примыкает к большинству, он за железную дисциплину…
когда он примыкает к меньшинству, он против”. Все они молча согласились на разгром
других партий, поэтому тем, кто хотел сопротивляться Сталину и его “режиму секретарей”,
было просто некуда больше деваться. Кроме того, многие из них, подобно Троцкому, думали,
что можно быть правым, только оставаясь с партией.
Сталин очень искусно воспользовался слабостями, сомнениями и потенциальной
возможностью раскола оппозиции. Потерпев поражение на пленуме Центрального Комитета
в апреле 1926 г., оппозиция попыталась выступить с изложением своих взглядов на XV
Партийной конференции в октябре, но не получила слова. Когда оппозиционеры попытались
обратиться непосредственно к партийным массам и созвали на заводах собрания рабочих,
туда были направлены самые яростные партийцы, которые пытались поднять
присутствовавших против оппозиции. Если это не получалось, они в беспорядке отступали.
Тогда партия впервые применила насилие по отношению к своим членам. Против рабочих,
пытавшихся тайно посещать собрания оппозиции, ГПУ завело дела.
Трудно избавиться от впечатления, что оппозиция не пользовалась широкой
поддержкой рабочего класса, хотя эта проблема нуждается в дополнительном исследовании.
Отчасти это можно объяснить партийными и полицейскими репрессиями, но, как мы уже
могли убедиться, у рабочих были основания отмежеваться от всех течений внутри партии.
Некоторые оппозиционеры, и прежде всего сам Троцкий, были особенно прямолинейны в
своих планах лишения рабочих политических и экономических прав.
Когда оппозиция пыталась подготовиться к XV Партийной конференции в декабре 1927
г., она вынуждена была действовать втайне. Дело в том, что в соответствии с решениями X
Съезда они образовали нелегальную “фракцию”. Нелегальная типография была обнаружена
ГПУ, и таким образом деятельность оппозиции стала “преступной”. Так Сталин получил
возможность добиться изгнания всех без исключения лидеров оппозиции из состава
Центрального комитета, а в случае с Троцким и Зиновьевым – и исключения из партии.
Чтобы дополнить политическую победу моральной, Сталин предложил им восстановление в
партии в обмен на отречение от оппозиционной деятельности и признание своих ошибок.
Это ранний пример ставшего впоследствии обычным сталинского ритуала, и он достиг своей
цели – оппозиция разделилась. Зиновьев и Каменев согласились на отречение и осуждение
“троцкизма”, в то время как Троцкий и некоторые наиболее близкие ему люди отказались и
через день после съезда были сосланы в Среднюю Азию. Псевдорелигиозная политика
начала завинчивать гайки. Так оппозиция была сокрушена партией, чье монопольное
Положение и внутреннюю жесткость она сама и помогала создавать с большим
воодушевлением. Оппозиция покидала сцену при равнодушии рабочих, отказавших ей в
поддержке. Это были те самые рабочие, которых она так презирала, находясь у власти.
Подобно Каменеву и Зиновьеву, многие из тех, кто остался, занялись
самоуничижением, чтобы сохранить за собой хоть какое-нибудь положение. И. Н. Смирнов
выразился по этому поводу так: “Я не могу сидеть без работы. Я хочу строить! По-своему,
варварски и глупо. Центральный Комитет строит будущее. При создании новой великой
индустрии наши идеологические разногласия имеют мало значения”. Другие даже под
принуждением грубой силы отказались пойти на компромисс со своей совестью, и теперь
беспомощно сидели по своим квартирам и за чашкой чая обсуждали проблемы политики, и
литературы – а в это время их друзей арестовывали одного за другим. Не было ни малейшей
возможности что-либо предпринять, поскольку все они состояли под строжайшим надзором.
По подсчетам Виктора Сержа, в его ленинградской квартире жили около тридцати человек, и
трое из них регулярно доносили на него в ГПУ.
Противоречивость целей оппозиции очень точно выразил человек, который не был ее
участником и считался даже одним из столпов режима, но в конце концов разделил ее судьбу.
Речь идет о Бухарине. В 1928 г. он тайно связался с Каменевым, чтобы обсудить, можно ли
еще хоть как-то остановить рост власти Сталина. Что можно сделать с таким противником, –
в замешательстве спрашивал Бухарин, – Чингисханом, дурным плодом Центрального
Комитета? “Если страна погибнет, мы все погибнем. Если страна сможет возродиться, он
покривляется какое-то время, а мы все равно погибнем”.
Так под руководством сталинских выдвиженцев и ближайших соратников Ленина,
охваченных расслабляющими их дурными предчувствиями, партия готовилась решить
порожденные НЭПом экономические проблемы.

РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХУ
Коммунисты всегда думали, что “социалистическое” общество должно быть
высокоиндустриализованным, где средства производства национализированы, а хозяйство
плановое. Сразу после 1917 г. советское правительство начало создавать учреждения,
призванные заниматься планированием и руководить экономикой в целом. Так были созданы
ВСНХ, ГОЭЛРО (план электрификации всей страны, утвержденный Лениным в 1920 г.) и
Госплан (государственное плановое учреждение, созданное в 1921 г. “для выработки единого
генерального государственного экономического плана, а также методов и средств его
исполнения”). К 1925 г. Госплан уже владел информацией настолько, что смог начать
ежегодную публикацию “контрольных цифр” и планировать экономическое развитие на год
вперед. Очень скоро он приступил к составлению долгосрочных, пятилетних планов.
Развитие этих долговременных процессов совпало с новой вспышкой кризисных
настроений. В 1927 г. народ впервые после 1920 г. должен был вспомнить о возможности
интервенции со стороны капиталистических государств. В этом году было подавлено
коммунистическое восстание в Китае, а Британия временно разорвала дипломатические
отношения с СССР. Все это возродило опасность внешней блокады и даже вторжения. Люди
начали запасаться провизией, как перед войной, а вожди вспомнили о военной уязвимости
страны – боеготовность армии находилась в зависимости от секретного договора с
германским рейхсвером.
В 1928 г. Центральный Комитет партии рассматривал пятилетний план экономического
развития. История его появления с начала и до конца была очень непростой. Составлением
этого плана занимались две соперничающие друг с другом ведущие школы. Первая, чьей
основной опорой был Госплан, выступала за строго научный план, основанный на
проверенных цифрах и прогнозирующий такие отношения между различными секторами
экономики, которые в целом создадут устойчивое равновесие. Другая школа, имевшая своей
опорой ВСНХ, может быть названа “телеологической”, поскольку избрала единственный,
решающий, с ее точки зрения, сектор экономики – тяжелую промышленность – и выработала
свои рекомендации только для нее. Всем остальным отраслям народного хозяйства
предоставлялось пристраиваться под сенью тяжелой индустрии, кто как сумеет. Как заметил
статистик С. Г. Струмилин: “Наша задача состоит не в том, чтобы изучать экономику, но в
том, чтобы изменить ее”.
В ноябре 1928 г. Сталин на заседании Центрального Комитета объяснил, почему
главенствующую роль должна играть тяжелая промышленность. Сталин заявил, что Россия
догнала и перегнала было капиталистические страны в области политики. Но этого, по
мнению Сталина, недостаточно. Для достижения окончательной победы социализма в нашей
стране России нужно было также догнать и перегнать эти страны в техническом и
экономическом смысле. “Мы или сделаем это, или будем раздавлены”. В другой речи
(февраль 1931 г.) Сталин даже еще сильнее драматизировал проклятие, которое, как считали
многие коммунисты, включая самого Ленина, тяготело над Россией: “История старой России
состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость… Мы отстали от
передовых стран на пятьдесят – сто лет. Мы должны преодолеть это расстояние в десять лет.
Либо мы сделаем это, либо нас сомнут”.
Как вскоре выяснится, Сталин в той или иной степени согласился с аргументами
разгромленной им меньше года назад оппозиции. Само собой разумеется, что вскоре он
разоблачил “правых уклонистов”, тех, кто не был согласен с его политикой давления на
крестьянство и считал пятилетний план дорогостоящим и не сбалансированным по
экономическим показателям. Основными мишенями на сей раз стали Бухарин, Алексей
Рыков (председатель Совета народных комиссаров) и Михаил Томский (глава профсоюзов).
Сталин использовал свою систему патронажа для подрыва цитаделей противников –
московской партийной организации, партийных ячеек в университетах и профсоюзах. К
концу 1929 г. все трое были смещены с большинства официальных постов. Подобно
Каменеву и Зиновьеву, они публично признали, что “наши взгляды… были ошибочны”, и
потому им было позволено сохранить некоторые свои посты.
Плановики подверглись такому же политическому давлению. В Госплане стало
политически подозрительным само понятие о, равновесии между различными отраслями
народного хозяйства., Вместе со своими сотрудниками был смещен бывший меньшевик
Громан, основной представитель сторонников сбалансированного планирования
оптимального экономического развития. Некоторые из них стали обвиняемыми на публичном
процессе 1931 г., где им инкриминировались “преступные” попытки затормозить
индустриальное развитие страны.
По определению статистика Струмилина, несомненное большинство специалистов по
планированию предпочло поддерживать высокие темпы экономического роста, чем сидеть за
низкие. Планирование теперь зависело не от анализа, но от приказов. Результатом этого
стала, по словам Наума Ясного, “вакханалия планов”, некоторые последствия ее можно
видеть в приведенной ниже таблице. В графе “Первый вариант” представлены цифры,
утвержденные XVI партийной конференцией в апреле 1929 г. Затем планы дважды
пересматривались в сторону увеличения. Было также принято решение о “выполнении
пятилетки в четыре года” (она началась в октябре 1928 г. и закончилась в декабре 1932 г.).

П
У 36796
г 58554
о , –
л 41
ь 0
5
Н 11242
е 19201
ф , –,
т 7 54
ь 5
Ж 51121
е , 5942
л 7 –,
е 31
з 2
н
а
я

р
у
д
а
Ч 38116
у , 05,
г 3 –2
у 1
н 6

ч
у
ш
к
а
х
Как можно убедиться, даже некоторые цифры первоначального плана были чрезмерно
оптимистичны, не говоря уж о последующем полете фантазии. Но то, что в ключевых
отраслях тяжелой промышленности во время первой пятилетки действительно наблюдался
весьма существенный рост, не вызывает сомнений. Прежде всего это относится к
машиностроению и промышленному строительству в новых центрах. Особенно
примечательным было быстрое строительство гигантского гидроэнергетического узла на
Днепре, вокруг которого позже сконцентрировались новые заводы, создание новых
металлургических комбинатов в Магнитогорске на Урале и возле Кузнецка в Западной
Сибири, поблизости от месторождений каменного угля. Позднее эти стройки способствовали
перемещению промышленности из уязвимых в военном отношении западных частей страны
в Сибирь. Новые огромные тракторные заводы в Сталинграде, Челябинске и Харькове были
призваны обеспечить механизацию сельского хозяйства – хотя впоследствии оказалось, что
выпускаемой ими продукции недостаточно. К тому же результаты выполнения первой
пятилетки разочаровывали, а некоторые из наиболее амбициозных ее проектов были
осуществлены только во второй пятилетке (1933–37 гг.).
В то же время следствием выполнения первого пятилетнего плана стало то, что
экономика оказалась в известной степени разбалансированной – это стало в Советском
Союзе почти правилом. Были забыты даже некоторые отрасли тяжелой промышленности,
например, химическая индустрия, чье отставание в дальнейшем создавало постоянные
проблемы для других отраслей. В текстильной промышленности во время первой пятилетки
практически произошло падение производства. Это значит, что одежда была плохого качества
и ее катастрофически не хватало. Не намного больше внимания уделили железным дорогам,
а это значит, что товары отнюдь не всегда могли попасть к месту назначения до истечения
срока годности. Жилищное строительство, производство потребительских товаров и сфера
услуг были и вовсе забыты, а снабжение продовольствием оказалось полностью
подорванным коллективизацией. Рабочие, отчаянно нужные на производстве, проводили
время в очередях за товарами первой необходимости. По словам Хрущева, например, в 1932
г. в Москве всем предприятиям было предписано развивать кролиководство для их столовых.
Не следует также забывать, что коллективизация полностью разрушила кустарное
производство, дававшее большинству населения одежду, мебель и рабочие инструменты.
Другим долговременным следствием первого пятилетнего плана стали структура и
способ управления промышленностью. Управление растущей промышленностью было
передано из ВСНХ централизованным министерствам, или народным комиссариатам, как
они по-прежнему назывались. В 1932 г. их было три; к 1939 г. их стало уже двадцать, а к 1948
г. насчитывалось тридцать два министерства. Столь неудержимый рост дал Сталину
возможность с особенной силой развернуть свое попечительство, особенно над специально
подготовленными для работы в новых структурах новыми “красными специалистами”. Более
того, партийные секретари на местах обнаружили, что теперь они полностью зависят от
производственных показателей крупнейших предприятий их регионов. Успех состоял не в
том, чтобы просто выполнить план, но, чтобы перевыполнить его – достичь этой цели
секретари были готовы любой ценой. Большую часть времени партийные секретари тратили
на то, чтобы использовать свое влияние для преодоления трудностей снабжения и добиться
победы в соревновании с заводами других регионов. Даже места самых крупных по проекту
пятилетнего плана строек утверждались в жестокой конкуренции между партийными
организациями, боровшимися за повышение своего престижа.
После того, как местоположение проекта бывало определено, первостепенной задачей
становилась борьба за “перевыполнение” плановых показателей. Ради этого в жертву
приносилось все – здоровье, безопасность людей и интересы других секторов экономики.
Индустриализация была уподоблена военным действиям – с их “фронтами”, “кампаниями” и
“прорывами”. Нехватка рабочих рук и материалов постоянно приводила к возникновению
непредвиденных ситуаций. Индустриальные победы описывались в прессе в преувеличенно
риторической манере. Преуспевающие управленцы были похожи не на бюрократов, а скорее
на первопроходцев или даже флибустьеров, использующих грубые и быстрые методы для
освоения новых территорий. Известно, что некоторые из них похищали грузовики и
устраивали засады на товарные составы, чтобы отобрать предназначенные соперникам
материалы; если при этом они перевыполняли план, то им мог угрожать лишь выговор,
который ничего не стоил. Но если они терпели неудачу, то результатом могла быть позорная
отставка и даже арест по обвинению в “саботаже”.
Пятилетка самым драматическим образом изменила жизнь рабочего класса. Прежде
всего очень быстро росла его численность:

1111
( 9999
м 2334
л 8270
н
.

ч
е
л
о
в
е
к
)
П 3678
ро , ,,,
м 1093
ы
ш
ле
нн
ос
ть
С 0211
тр , ,,,
ои 6599
те
ль
ст
во
Тр 0112
ан , ,,,
сп 9594
ор
т
О 4111
б , 012
щ. 6,,,
чи 076
сл
ен
но
ст
ь
Таким образом, в течение первой пятилетки численность рабочего класса удвоилась, а
между 1928 и 1940 гг. почти утроилась. Безработица исчезла, прекратилась выплата пособий.
Основная часть новых рабочих пришло из деревни. Немногие имели специальности, а
большинство было практически неграмотно и не имело ни малейшего понятия о
промышленном производстве и дисциплине. Их толпы втискивались в уже существовавшее
жилье или в наскоро сколоченные деревянные бараки. На Московском электрозаводе вновь
прибывших поселили в длинном деревянном бараке со сплошными нарами, где не было ни
подушек, ни простыней. Люди спали на них вповалку, но места все равно не хватало, и
некоторые проводили ночи на полу. Семейных запихивали в коммунальные квартиры. В
довоенное время их занимала одна семья, теперь же каждая семья получала по одной
комнате, с общими кухней, ванной и туалетом. В некоторых случаях семьи получали только
часть комнаты. Бельгийский дипломат Гарольд Эскман описывал мелькавшие в московских
окнах картины, свидетельствующие об изобретательности, с которой каждая семья старалась
обезопасить свою собственность: “Они предпринимали героические усилия для того, чтобы
защитить от соседей каждый квадратный фут принадлежащей им площади. Каждый предмет
мебелировки, каждая палка, каждый ветхий обрывок старых занавесок использовался для
того, чтобы построить своего рода загородку или забор вокруг их тесного убежища”. В
Магнитогорске, который раньше был всего лишь деревней, рабочие часто жили в палатках до
тех пор, пока строилось более или менее постоянное жилье. В овраге, видном с
железнодорожной насыпи, башкиры и татары сооружали глиняные мазанки, крытые ржавым
железом. Местное население называло эти трущобы “Шанхаем”.
Условия и качество труда также сильно ухудшились из-за постоянной гонки за
“перевыполнение” плана. Положение усугублялось и тем, что у многих рабочих не было ни
подготовки, ни опыта в обращении с очень сложной подчас техникой. Когда первый директор
Сталинградского тракторного завода спросил одного рабочего, как тот измеряет
обтачиваемые им патрубки, рабочий показал, что он делает это при помощи пальцев –
единственного своего измерительного инструмента. Токари, для того чтобы побыстрее
справиться с работой, использовали вместо тонких грубые резцы. Сверла применялись без
соответствующих мер предосторожности, что приводило к поломкам. Машины не чистились,
не смазывались и не ремонтировались должным образом. Непредсказуемые исчезновения
самых элементарных инструментов и материалов останавливали целые производственные
линии. На Электрозаводе валялся без дела и ржавел американский токарный станок
стоимостью в 25 тысяч долларов, и все потому, что не могли устранить незначительную
поломку. В США это обошлось бы в 50 долларов. Уровень техники безопасности был
чудовищным. В Магнитогорске на строительстве металлургического завода леса были
настолько шаткими и скользкими, что рабочие падали и получали серьезные увечья: один
клепальщик свалился в трубу, застрял там и за ночь замерз. На Харьковском тракторном
заводе слабая вентиляция привела к тому, что на конвейере накапливались ядовитые газы. В
этом случае положение спас профсоюз, опубликовавший данные об этом и исправивший
положение.
Заработная плата оставалась низкой, росла разница в оплате квалифицированного и
неквалифицированного труда. Это привело к обдуманной политической акции: как изрек
Сталин, “уравниловка в зарплате… мелкобуржуазный предрассудок”. Квалифицированные
рабочие получали в четыре – восемь раз больше, чем неквалифицированные, в то время как
администрация и аппарат управления вообще получали в восемь – тридцать раз больше – это
без учета прочих привилегий, которыми они пользовались. В некоторой степени положение
рабочих облегчали магазины рабочей кооперации, которые были им доступны и где можно
было по умеренным ценам купить товары первой необходимости. Именно здесь покупали
они продукты питания во время голода 1932–34 гг. Государственные же магазины предлагали
более качественные товары по высоким ценам тем, кто в состоянии был заплатить.
Крестьянский рынок, с неохотою признанный властями после первых эксцессов
коллективизации, находился в упадке и предлагал весьма качественные, как правило,
продукты по очень высоким ценам. Настоящего голода в городах не было, он терзал деревню,
но постоянная охота за продовольствием и изнурительные очереди, после которых человек
получал лишь жалкие, недостаточные для жизни крохи, безусловно, сказывались на
производительности труда рабочих.
Неудивительно, что многие рабочие не были удовлетворены своим образом жизни и
часто оставляли работу в поисках чего-то лучшего. Поскольку большинство предприятий
нуждалось в рабочей силе, работу на новом месте найти было нетрудно, но только для того,
чтобы убедиться – она не лучше прежней. В 1930 г. на предприятиях угледобывающей и
сталелитейной промышленности человек держался в среднем около четырех месяцев. Для
того, чтобы прекратить эти постоянные массовые миграции, правительство разработало ряд
мер. В декабре 1932 года были введены внутренние паспорта и прописка. Это значило, что
каждый житель города регистрировался полицией и не мог переехать без ее разрешения на
новое место жительства. В то же время крестьяне были лишены паспортов, что позволило
властям остановить большую часть миграции из деревни в город. С сентября 1930 г. каждый
рабочий получал на месте работы “книжку заработной платы”, где отмечалось “увольнение
по собственному желанию”. В 1938 г. появились “трудовые книжки”, которые каждый
работник должен был сохранять в течение всей своей трудовой жизни: там отмечались
теперь все нарушения трудовой дисциплины. Прогул, каковым с 1932 г. считалось отсутствие
на рабочем месте в течение дня без уважительной причины, был достаточным основанием
для увольнения – в то время увольнение влекло за собой потерю жилья, потерю
продовольственной карточки и помощи со стороны рабочего кооператива. В 1939 г. прогулом
стало считаться опоздание на двадцать минут без уважительной причины, и с 1940 г. это
было признано уголовным преступлением, что влекло за собой осуждение на шесть месяцев
“исправительных работ”. В этих случаях человек обычно продолжал работать на своем
рабочем месте, но с него удерживали 25% заработной платы. “Увольнение по собственному
желанию” также стало уголовно наказуемым деянием, каравшимся тюремным заключением.
Сам факт издания этих драконовских указов вовсе не означал, что они неизменно
применялись во всех случаях. Работодатели по-прежнему испытывали нужду в рабочих
руках и старались удержать рабочих, особенно квалифицированных и имеющих высокие
трудовые показатели. Но само существование подобного законодательства говорит об
отношении партии к тому классу, от имени которого она управляла, больше, чем многие тома,
написанные на эту тему.
С другой стороны, рабочие, не менявшие места работы, имевшие высокую
квалификацию и соблюдавшие трудовую дисциплину, чувствовали себя в те годы совсем
неплохо. Они могли повысить свою квалификацию в профессионально-технических
училищах (ФЗУ), где занимались неполный рабочий день. Окончившие их могли
рассчитывать на более высокую заработную плату, возможно, на лучшее жилье и социальную
защиту. Выдающиеся мастера (ударники), перевыполнявшие свои нормы, получали ордена и
почести, превращавшие их в рабочую аристократию (разговорное слово “знать”,
обозначавшее аристократию, применялось к ним совершенно официально). Ударники
получали повышенную заработную плату, лучшее положение в обществе, надежду на
высокую пенсию и постоянные славословия на страницах газет. Многие из них были
отобраны для высших технических учебных заведений, административной и партийной
работы.
Апогея движение “ударничества” достигло в 1935 г., когда шахтер из Донбасса Алексей
Стаханов добыл 102 тонны угля вместо положенных семи. На самом деле этот рекорд был
достигнут ценой остановки всех других работ в шахте, когда все рабочие были использованы
на вспомогательных операциях, которые обычно выполнял один человек. То же самое
происходило повсеместно и сопровождалось кампанией по прославлению успехов в печати
под лозунгом “Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики”. Власти
воспользовались этим для того, чтобы поднять нормы выработки в целом. Стахановцы стали
сливками рабочей знати, они получали огромную заработную плату и занимали лучшие
квартиры в немногочисленных домах, построенных для рабочих. Правда, создается
впечатление, что над некоторыми стахановцами их друзья-рабочие учиняли расправы. Со
временем эта кампания уступила место другой, более разумной – “рационализации”: рабочие
получили возможность предложить более эффективные способы труда и тем показать свою
полезность.
Таким образом, к 1940 г. советское правительство соединило военную – фактически –
дисциплину с очень привлекательными наградами для тех, кто выполняет ее требования и
перевыполняет нормы. Тем же, кто этим требованиям не соответствовал, грозило жалкое
прозябание и постоянная угроза ареста и заключения в одном из растущих, как грибы,
исправительно-трудовых лагерей.

Взрывообразный рост городов требовал, разумеется, резкого увеличения


сельскохозяйственного производства и рынка сельхозпродуктов. Первый пятилетний план
просто-напросто предполагал, что это случится само собой; но по мере его выполнения
ситуация стала развиваться в прямо противоположном направлении. После максимального
уровня сельскохозяйственного производства в 1926 г. его показатели начали падать, и в
январе 1928 г. государственные закупки зерна составили едва ли не три четверти от уровня
предыдущего года. Причиной этого стали отчасти закупки государством хлеба по ценам,
которые были существенно ниже рыночных, отчасти нехватка необходимых в деревне
промышленных товаров. К тому же крестьяне старались не создавать впечатления уж очень
производительных хозяев из опасения получить ярлык “кулака”.
При появлении новой угрозы “кризиса ножниц” государство отреагировало на нее
прямо противоположно тому, как оно это сделало в 1923 г. Вместо того, чтобы обеспечить
более выгодные условия торговли для крестьян, оно прибегло к репрессиям. Впервые это
было опробовано на Урале и в Западной Сибири, где был собран относительно неплохой
урожай. Крестьянские рынки закрыли, а частную торговлю продовольственными товарами
запретили. Преуспевающие крестьянские хозяйства обязывались сдавать зерно, в случае
отказа им грозило обвинение по 107-й статье Уголовного кодекса (“спекуляция”). Первые
результаты этих мер выглядели обнадеживающе: дополнительно было изыскано и доставлено
в города большое количество хлеба. Однако долговременное их применение должно было
привести к тому же результату, что и во время гражданской войны: на следующий год
крестьяне сократили бы посевы и не выращивали бы зерна больше, чем нужно для
собственного потребления. Тем не менее эти меры были применены и в других регионах, и
Центральный комитет направил для надлежащего их исполнения своих специальных
представителей: Сталин поехал на Урал и в Сибирь, Жданов – на Волгу, Косиор – на Украину
и Андреев – на Северный Кавказ. Как и в 1918 г., были созданы “комитеты бедноты”,
призванные возместить недостаток влияния партии в деревне, начать “классовую борьбу” и
дать крестьянам понять, что приближаются реквизиционные команды. Было приказано
собрать деревенские митинги, где проводилась классификация крестьян с навешиванием
известных ярлыков – “бедняк”, “середняк” или “кулак”. Последние получали очень высокое
задание по сдаче хлеба. В некоторых случаях целые деревни несли наказание за недостаточно
высокие цифры сдачи зерна. Так, в октябре 1929 г. “Правда” писала о том, что в Крыму
объявлен “бойкот” целым деревням: в кооперативах (деревенских магазинах) ничего не
продавалось, почта не приходила и не отправлялась, жителям деревни запретили всякое
передвижение, имущество было описано, а некоторые крестьяне арестованы.
После столь обнадеживающего начала новая политика стала терпеть неудачи, и на деле
хлебный рацион в городах в 1929 г. был уменьшен. Но на сей раз у партии в запасе имелось
еще кое-что. Уже на XV съезде партии в декабре 1927 г. было решено, что задача
объединения и преобразования малых крестьянских хозяйств в крупные коллективные
должна стать основной задачей партийной работы в деревне. На той стадии имелась в виду
лишь пропагандистская кампания, в результате проведения которой крестьяне должны были
объединяться на добровольных началах. Конечно, таким образом цель не могла быть
достигнута, и добровольное объединение в коллективные хозяйства в 1928–29 гг. приняло
вялотекущие формы. Но осенью 1929 г. политика коллективизации стала сливаться с
насильственными конфискациями зерна. Кампания проводилась под лживым предлогом
создания крупных и более производительных механизированных хозяйств. Однако в
условиях, когда не существовало (пока что) достаточной тракторостроительной
промышленности, на практике все это имело целью облегчить заготовку продовольствия
путем резкого сокращения числа заготовительных пунктов и усиления контроля над ними.
Но все эти события показательны в другом отношении: в решающий момент построения
социализма вновь вернулись ранние фантастические дни революции, чего так жаждали
многие члены партии после неопределенности и компромиссов НЭПа. Снова вернулась
риторика поля битвы: “Кто не вступает в колхоз – враги советской власти”. Юрий Пятаков,
бывший оппозиционер, провозгласил, что наступил героический период строительства
социализма.
Первый этап кампании был откровенно назван “раскулачиванием”. Сталин изрек
чеканную формулу: или возврат к капитализму, или движение вперед, к социализму; это
означало, что от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулаков партия
переходила “к политике ликвидации кулаков как класса”. Не найдя иного способа
вымогательства запасов продовольствия у зажиточных крестьян, более всех остальных
способных поставлять его в нужных количествах, партия решила просто изгнать их из
деревни, а их собственность передать новым коллективным хозяйствам.
В конце концов ярлык “кулака” стали наклеивать на любого, кто подозревался в
сокрытии запасов зерна или в нежелании вступить в колхоз. Тех же, кто совершенно
очевидно не был “богатеем”, объявляли “подкулачниками”. Обычно подозреваемый “кулак”
вызывался в сельсовет и здесь подвергался допросу председателя, партийного эмиссара или
местного представителя ГПУ. Иногда они устраивали совместный допрос, выпытывая, не
припрятал ли подозреваемый зерно и не продал ли его на черном рынке. Конфискационная
команда, предводительствуемая местной “беднотой”, являлась затем в его дом и устраивала
повальный обыск. Они выламывали двери, вспарывали подушки, срывали доски полов.
Забирали не только продовольствие, но часто и мебель, одежду, инструменты – вообще все,
что казалось пригодным для коллективного хозяйства. Многие семьи, предчувствуя скорое
появление визитеров, спешно распродавали свое добро, резали скот на мясо и выпивали
запасы самогона, устроив себе горький прощальный праздник. Виктор Кравченко, один из
эмиссаров партии, описывает, как одна женщина подожгла свой дом. “Нехристи! – кричала
она. – Убийцы! Мы всю жизнь работали на наш дом. Не достанется он вам. Пусть все огню
достанется!”
Следующий фазой был сбор намеченных к высылке кулацких семей. Некоторых
предупреждали о готовящейся акции, и они пытались бежать или кончали жизнь
самоубийством, иногда целыми семьями. Некоторым даже удавалось скрыться. Несколькими
годами позже во время своей поездки в Воронежскую область Надежда и Осип
Мандельштамы видели одну такую семью, которую в конце концов вышвырнули из их
землянки, а импровизированное жилище сравняли с землей. Больше всего Мандельштамов
поразило то, что женщина старалась прилично одеваться и сохранила прялку и швейную
машину – маленький островок нормальной жизни в мире, совершенно сошедшем с ума.
Тех, кому не удавалось скрыться, власти под конвоем отправляли на ближайшую
железнодорожную станцию и там грузили в телячьи вагоны. В этих вагонах, не имеющих
туалетов, в страшной скученности, нерегулярно получая еду и воду, они ехали за сотни миль
от дома, в полную неизвестность, куда-нибудь на север Европейской России или в Сибирь.
Семья Александра Твардовского, позже ставшего известным поэтом, вместе с пятью, или
около того, сотнями других “кулаков” была выслана на Северный Урал. По замерзшей реке
их перевезли на санях и выбросили в лес, где не было ничего, кроме рассчитанного на два
десятка лесорубов барака. Там им приказали строить поселок. Многих кулаков отправили в
лагеря, где они стали первым действительно огромным потоком заключенных. Других
выслали в отдаленные районы, где они должны были регулярно отмечаться в полиции и где
им была доступна только работа, вполне сопоставимая с трудом в лагерях. Те, кто не мог
найти работу, умирали от голода. Романист Владимир Тендряков описал сцены, которые
разыгрывались в северной Вологодской области. На станционной площади маленького
городка Вохрово лежали и умирали экспроприированные и высланные с Украины кулаки. По
утрам больничный кучер Абрам приезжал и загружал трупы в телегу. Но умирали не все.
Многие бродили по пыльным и грязным аллеям, едва волоча опухшие, синие ноги,
приставали к прохожим, глядя на них собачьими глазами, и выпрашивали еду. Но в Вохрово
счастья им не было: горожанам самим не хватало еды, и ночи они проводили в длинных
хлебных очередях.
Кое-какие попытки вооруженного сопротивления этой кампании были, но их сущность
и масштабы столь тщательно скрывались властями, что” даже и теперь о них мало что
известно. Крестьяне были не так хорошо вооружены и обучены, как в 1920–21 гг., и
сопротивление обычно принимало форму убийств отдельных партийных уполномоченных
или представителей ГПУ. Тем не менее на Украине, Кавказе и на Дону сопротивление
крестьян принимало более серьезные формы. Именно в этих районах реквизиции зерна и
политика раскулачивания проходили с особой жестокостью. В некоторых случаях в
подавлении волнений принимали участие армейские части, и по меньшей мере один раз
пришлось использовать авиацию. На Северном Кавказе войска ГПУ, руководимые
Кагановичем, окружали и высылали на север целые деревни. Власти смотрели на все это как
на военные действия: независимо от того, сопротивлялись кулаки или нет, они считались
“врагами”. Когда писатель Михаил Шолохов обратился к Сталину с письмом протеста по
поводу применявшихся тем методов, Сталин ответил, что кулаки готовы заморить армию и
города голодом: “Это тихая война против советской власти – война голодом, мой дорогой
товарищ Шолохов”. Как писатель Максим Горький напомнил читателям “Правды” и
“Известий” в ноябре 1917 г., врагом советской власти был всякий, переживший время,
отпущенное ему историей. Из этого следовало, что страна находилась в состоянии
гражданской войны, и лозунгом ее было: “Если враг не сдается, его уничтожают”.
И поныне до окончательного ответа на вопрос, сколько народу подверглось
“раскулачиванию”, очень далеко. Советские источники более или менее единодушно
сходятся на цифре в 1 млн. крестьянских хозяйств, или около 5 млн. человек, однако
историк-эмигрант Моше Левин после трезвого и тщательного изучения проблемы пришел к
выводу, что эта цифра должна быть по меньшей мере удвоена.
Судьбу тех, кто остался в деревне, нельзя назвать завидной. Резолюция Центрального
Комитета от 5 января 1930 г. призывала полностью завершить коллективизацию самое
позднее к 1932 г., а на Северном Кавказе и в бассейне Волги – на год раньше. Здесь
ощущались дух и буква самых экстравагантных вариантов первого пятилетнего плана.
Специальные уполномоченные – обычно молодые рабочие с хорошими партийными
характеристиками (многие из них пришли в партию по Ленинскому призыву) – были
направлены в деревню для создания коллективных хозяйств. Наскоро обученные на
специальных двухнедельных курсах, они получили название по численности первой группы
– “двадцатипятитысячники”. Им откровенно объясняли, что их первостепенная задача –
заготовка зерна любой ценой. Виктор Кравченко рассказывает, как инструктировали его
самого: “выкачивай его из них, где бы его ни прятали… Не бойся чрезвычайных мер. Партия
честна перед тобой. Товарищ Сталин ждет их от тебя”. Лев Коптелев, другой
“двадцатипятитысячник”, позднее рассказал о возвышенных и воинственных идеалах,
переполнявших его в те времена:
“Зерновой фронт! Сталин сказал: “Битва за хлеб – это битва за социализм”. Я был
убежден, что мы были солдатами невидимого фронта, ведущими войну против кулацкого
саботажа ради хлеба, который был нужен стране для пятилетки. За хлеб прежде всего, но
также и за души крестьян, ожесточенных низкой политической сознательностью, не
устоявших перед вражеской пропагандой, не осознавших великой правды коммунизма”.
Прибыв в деревню, уполномоченные первым делом собирали мир на митинг, где
убеждали всех вступать в колхоз. Они могли использовать в качестве приманки обещания
кредитов или машин (что вовсе не обязательно исполнялось впоследствии). Угрожали же
высокими налогами, повышенными нормами сдачи зерна или даже ссылкой. В большинстве
случаев им удавалось добиться от собрания резолюции с формальным согласием, и они
получали возможность рапортовать наверх. Официальные цифры свидетельствовали о
впечатляющих успехах, показывая восьмидесятипроцентную коллективизацию в некоторых
районах к марту 1930 г. На самом же деле все обстояло не так гладко. Большинство крестьян
было глубоко разочаровано в колхозах. Русский по происхождению американский журналист
Морис Хиндус писал после разговора с жителями своей родной деревни: “Эти крестьяне
никогда не верили ничьим словам; они всегда подозревали весь мир… И теперь они должны
были отдать свою землю, лошадей, коров и хозяйственные постройки – все то, что давало им
хлеб, защиту от голодной смерти, все то, в чем они нуждались, чтобы сохранить единство
материальной и духовной жизни – и все это за простое обещание юного агитатора, что это
необходимо для того, чтобы они жили побогаче!” Ходили дикие слухи: что всех детей
отправят в Китай, что есть специальная машина для сожжения стариков, поскольку те едят
слишком много хлеба, что все женщины в деревне станут “социалистической
собственностью”. Сектанты предрекали явление Антихриста и дьяволову печать на
колхозных вратах, возвещавшие конец света. Убедительность столь жутким предсказаниям
придавало то обстоятельство, что коллективизация нередко сопровождалась арестом
сельского священника и даже разрушением церкви.
Хотя относительно темпов коллективизации были даны инструкции, никто не объяснил,
как собственно должен выглядеть колхоз. В самом начале кампании
“двадцатипятитысячники” впадали в крайности (не отклоняясь, впрочем, от полученных ими,
указаний) и обобществляли абсолютно все, включая мебель и одежду. Это породило очень
серьезное сопротивление. Крестьяне предпочитали забивать скот, только бы не отдавать его в
чужие руки. Не вступившие в кооператив подчас провожали колхозников на поля вилами,
отбирая у них одежду и инструменты. Нарастал всеобщий хаос. Опасаясь за весеннюю
посевную кампанию, партия решила объявить антракт. 2 марта 1930 г. в “Правде” появилась
статья Сталина “Головокружение от успехов”. С совершенно бесподобным апломбом он
попрекал местные власти “эксцессами” и игнорированием “добровольных начал” колхозного
движения. Было позволено выйти из колхозов тем, кого затащили в них насильно. Крестьяне
массами начали покидать колхозы, и между мартом и июнем количество крестьянских
дворов, охваченных коллективизацией, упало с половины до четверти от их общей
численности.
Но осенью, когда уборочная страда уже закончилась, кампания началась снова. На сей
раз она велась более продуманно и планомерно. В целом все сходились во мнении, что
основной моделью колхоза должна быть артель, допускавшая, чтобы каждое крестьянское
хозяйство владело небольшим приусадебным участком, коровой и птицей. Принудительные
меры тем не менее никак не ограничивались. К лету 1931 г. уже больше половины
крестьянских хозяйств снова входили в колхозы, а к лету 1936 г. эта цифра достигла 90%.
Первые плоды коллективизации были губительны. Действительно, урожайность
зерновых понизилась лишь весьма незначительно (ожидалось, однако, что она возрастет
вдвое). Но весьма значительно выросли государственные заготовки, отнимавшие у сельских
жителей даже тот ненадежный доход, который они имели раньше. Советский исследователь
приводит такие цифры (в млн. тонн):
(Урожай зерновых … Валовый сбор … Государственные. заготовки)
1928 … 73,3 … 10,8
1929 … 71,7 … 16,1
1930 … 83,5 … 22,1
1931 … 69,5 … 22,8
1932 … 69,9 … 18,8
1933 … 68,4 … 23,3
1934 … 67,6 … 26,1
1935 … 75,0 … 29,6

С мясными и молочными продуктами дело обстояло куда хуже. Поголовье скота упало с
70,5 млн. в 1928 г. до 38,4 в 1933 г.; свиней с 26 млн. до 12 млн.; овец и коз со 146,7 млн. до
50,2 млн. Страна не смогла преодолеть последствия этого бедствия до середины 1950-х гг. и
потому два последующих десятилетия испытывала жестокую нехватку мяса и молока.
Поскольку теперь государственные заготовки отнимали значительно большую, чем
раньше, часть урожая, армия и города теперь снабжались продовольствием, но не в изобилии.
На самом деле продолжался и рост экспорта зерна, достигший самого высокого уровня в
1931 г., и он не был прекращен даже в тех чрезвычайных обстоятельствах. Но в деревне
начался голод, еще более сильный, чем в 1921–22 гг. Судя по смоленским архивам, в
западном регионе все зерно было предназначено для государственных заготовок, даже
оставленное на семена. Военизированные “тройки”, сформированные из представителей
советов, партии и ГПУ, были отправлены в деревни. Специальные контролеры следили за
перевозкой, помолом, выпечкой и продажей хлеба.;
Когда Кравченко приехал в одну деревню в Днепропетровской области, его поразила
стоявшая там мертвая тишина. “Были! съедены все собаки”, – свидетельствует он. “Мы съели
все, до чего только доходили руки, – кошек, собак, полевых мышей, птиц. Когда рассветет, вы
увидите, что с деревьев ободрана кора, потому что ее тоже съели”. Подобное творилось
повсеместно, и в особенности в плодородных областях, где выращивали пшеницу. Этот голод
был устроен государством ради того, чтобы снабдить продовольствием города и армию.
Потому-то, в отличие от 1921 г., и держало государство этот голод в секрете как от
зарубежной прессы, так – по возможности – и от своего собственного народа в городах. На
дорогах были выставлены специальные заграждения – они не давали крестьянам
возможность проникать в большие города и там выпрашивать хлеб. Один американский
рабочий видел в Самаре старуху и двоих детей, которые смогли пробраться в город. Они
умирали прямо на улице. Солдат Красной Армии начал спроваживать его со словами: “Эти
люди не хотят работать. Это кулаки. Это враги Советского Союза”.
Но официальные уполномоченные партии, ГПУ и Народного комиссариата земледелия
не разделяли тягот жизни в деревне. Как правило, они жили в конфискованных у кулаков
домах и получали специальные продовольственные пайки. Кравченко описывает их как
“отдельную касту, живущую замкнутой кликой, поддерживающую друг друга и связанную
между собой в своем противостоянии обществу”.
Эти люди находились под чудовищным бременем. С одной стороны, государственные
заготовительные организации постоянно требовали все больше и больше зерна. С другой –
крестьяне явно умирали от голода. Это был замкнутый круг. Терехов, первый секретарь
партийного комитета Харьковской области, настаивал на конфискации зерна, которое
сельские советы пытались сохранить до весеннего сева, и в то же время писал Сталину
письмо об отчаянном положении крестьянства, умоляя об экстренной продовольственной
помощи. Сталин презрительно пожурил его за выдумку “сказок о голоде” и посоветовал
стать писателем-фантастом.
В целом значение коллективизации преувеличить невозможно. Она разрушила
традиционную структуру русской деревни повсеместно, вплоть до самых отдаленных
областей, и уничтожила наиболее производительную и часто наиболее уважаемую часть
крестьянских хозяйств. Для партии это тоже была травма. Коллективизация возродила
психологию военного времени, на сей раз в мирное время, и приучила партийных работников
к мысли, что они представляют собой оккупационную армию во вражеской стране. Из-за
этого напряжения многие ломались. Однажды Исаак Дойчер встретил полковника ГПУ,
который, рыдая, говорил ему: “Я старый большевик. Я боролся в подполье против царя, я
воевал в гражданскую войну. Для того ли я делал все это, чтобы теперь окружать пулеметами
деревни и приказывать моим людям стрелять по толпе крестьян без разбора? О нет, нет!”
Остается до конца не ясным, какое количество жертв повлекла за собой
коллективизация. Пастернак рассуждал в “Докторе Живаго”, что коллективизация была
настолько чудовищной ошибкой, что должна быть исправлена любой ценой, и потому
следовало отучить людей думать и рассуждать, заставить их видеть то, чего нет, и утверждать
нечто прямо противоположное тому, что было очевидно для всех. Несомненно,
коллективизация совпала по времени с моментом, когда партийные средства информации
окончательно утратили связь с реальностью и принялись рисовать прекрасный
воображаемый мир, в котором, как выразился несколькими годами позднее Сталин, “жить
стало лучше, жить стало веселее”.
Колхозы медленно оправлялись от страшного разорения и к концу тридцатых годов
стали регулярно получать урожаи большие, чем десять лет назад. Они работали в
соответствии с планами, спущенными из Народного комиссариата земледелия. Политический
и экономический контроль осуществлялся через машинно-тракторные станции (МТС),
каждая из которых надзирала над дюжиной колхозов. Официально МТС были созданы для
того, чтобы снабжать хозяйства сельскохозяйственной техникой (ее не хватало для того,
чтобы оснастить ею каждый колхоз). Плата за пользование техникой производилась натурой,
так что МТС действовали как заготовительные конторы. К тому же партийные ячейки
базировались в МТС, директора которых обычно были сотрудниками ГПУ (или НКВД –
Народный комиссариат внутренних дел, как эта организация стала называться с 1934 г.): они
должны были выслеживать “подрывной элемент”. Со временем при МТС были даже созданы
“политические отделы”, подобные тем, что существовали в Красной Армии.
Оплата колхозников зависела от доли их труда на общественных полях. Единицей
измерения заработной палаты был “трудодень” – рабочий день квалифицированного
работника стоил дороже. Тракторист мог зарабатывать в четыре раза больше, чем ночной
сторож. Но действительная проблема “трудодней” состояла в том, что на них выплачивались
лишь остатки: трудодни оплачивались только после того, как колхоз выполнял все свои
обязательства – перед заготовительными конторами, МТС, банками и т.д. В неурожайные
годы оставалось очень немногое. Даже в относительно благоприятном 1939 г. в 15 700
колхозах из 240 тыс. люди не получили на трудодень вообще ничего.
Нет ничего удивительного в том, что крестьяне рассматривали работу в колхозе как
возрождение барщины. Ощущение того, что они превратились в крепостных, усиливалось
отказом государства выдавать колхозникам паспорта тогда, когда его наличие стало
обязательным для перемены места жительства (1932 г.). Таким образом они действительно
были более или менее прикреплены к земле, к удовольствию председателей колхозов.
Только в одном партия пошла на компромисс с крестьянством. “Примерный устав
колхоза” 1935 г. гарантировал им право иметь небольшой приусадебный участок и
выращивать на нем продукты для собственных нужд, держать корову, ограниченное
количество свиней или овец и птицу неограниченно. Продукты с приусадебных участков
предназначались прежде всего для собственного потребления, но любой прибавочный
продукт мог быть продан на специальных разрешенных властями рынках. От рынков, как мы
видели, города зависели довольно сильно, получая с них некоторые виды продовольствия.
Эти частные участки стали, таким образом, существенной поддержкой и для крестьянской
экономики, и для питания горожан. Партия же допустила их существование с большой
неохотой. Для работы на приусадебных участках у крестьян находилось и время, и
трудолюбие, которые пропадали неизвестно куда во время работы на колхозных полях.
Говоря коротко, коллективизация в известной степени решила зерновую проблему
(после первоначального провала), но оставила после себя наследство в виде
деморализованного сельского населения и малопроизводительной системы хозяйствования.

Помимо преобразований в области сельского хозяйства и промышленности, на очереди


была еще одна область, которую Ленин считал даже более важной, чем две первые. Речь идет
о “культуре”. В русском языке слово “культура” куда более многозначно, чем в английском.
Ленин подразумевал прежде всего техническую грамотность, трудовую дисциплину,
производительность труда, честность и патриотизм. В последние годы жизни он понял, что
именно этих качеств не хватает новой России. Из этого следовало, что новый режим
сохранит еще на некоторое время зависимость от иностранных и “буржуазных”
специалистов.
С этой логикой Ленин примирился еще во время гражданской войны. Уже тогда
приглашали старых администраторов, чтобы снова запустить заводы. Им дали возможность
работать так, как те привыкли, – применять сдельную оплату труда, прекратить деятельность
“рабочего контроля”, использовать “научные” тейлористские методы организации
производства. Первые попытки планирования в советской стране были основаны на
предложениях, выдвинутых именно такими специалистами. Так, в 1920 г. план
электрификации – ГОЭЛРО был основан на расчетах, сделанных профессором Гриневским,
возглавлявшим Московское высшее техническое училище. ВСНХ и Госплан также
первоначально имели в своем штате экономистов и администраторов, которыми страна в то
время располагала. В большинстве своем они не испытывали к большевикам особой
симпатии, но понимали, что страну надо восстанавливать.
Отношения между новой властью и старыми специалистами складывались, разумеется,
нелегко, а временами и бурно. В особенности это относится к провинции, где власти не
всегда разделяли широту взглядов партийной верхушки. Так, например, в марте 1919 г.
профессор Дукельский, преподаватель агрономии в воронежском техникуме, написал Ленину
письмо, где жаловался на притеснения со стороны новых местных политических
руководителей. Все они, по презрительному замечанию Дукельского, происходили из низов
среднего класса и в прошлом были деревенскими урядниками, мелкими городскими
чиновниками и лавочниками. По словам Дукельского, трудно описать весь ужас чинимых
ими унижений и страданий. Постоянные позорные угрозы и обвинения, бессмысленные, но
чрезвычайно унизительные обыски, угрозы расправы, реквизиций и конфискаций,
вмешательство в наиболее интимные стороны жизни. Так, от Дукельского требовали, чтобы
он, человек, живший в том же училище, где и преподавал, обязательно спал бы со своей
женой в одной постели.
Сам Ленин, разумеется, подобное поведение не приветствовал. Чтобы заставить всех
относиться с большим уважением к квалифицированным специалистам, в которых так
нуждалась страна, Ленин опубликовал письмо Дукельского в “Правде”. Разногласия не
прекратились, но тем не менее многие специалисты пришли к выводу, что с коммунистами
можно работать, поскольку их правительство явно собирается восстановить закон и порядок,
уделить особое внимание развитию техники и даже поставить рабочих на место. Генерал
Ипатьев, ведущий специалист в области химического производства при царе и человек
весьма консервативных взглядов, согласился стать при коммунистах директором
Государственного научно-технического института, поскольку, что бы там о них ни говорили,
коммунисты “спасли страну от анархии и по крайней мере временно сохранили ее
интеллигенцию и ее материальное благополучие”. Среди специалистов широко
распространилось сменовеховство, теория, согласно которой большевики теперь воплощали
в себе Великую Россию, т.е. делали именно то, в чем потерпело фиаско царское
правительство.
С самого начала правительство организовало строгий учет специалистов, которых явно
катастрофически не хватало. Уже в декабре 1918 г. Совнарком начал их регистрацию, чтобы
потом использовать в промышленности и управлении экономикой. На XII съезде партии
Оргбюро объединило эти списки с досье, которые вел Сталин “для учета и распределения
кадров”, и эта объединенная система начала быстро разрастаться. Таким образом,
государство получило возможность в большей степени контролировать благонадежность
специалистов, хотя пока что не пыталось избавиться от наименее надежных – их просто было
некем заменить. Даже в 1928 г. из списков следовало, что из всех инженеров, работающих в
советской промышленности, только 138 были членами партии. Прямо противоположное
положение существовало среди административного аппарата управления промышленностью,
где количество членов партии доходило до 70%, но лишь немногие из них были
действительно квалифицированными работниками. Так случилось потому, что партия
выдвинула многих своих представителей на руководящие должности. На этих практиков –
людей, не имевших специального образования, но обладавших практическими навыками, –
партия могла положиться больше, чем на беспартийных специалистов.
Этот разрыв между аппаратом управления и образованными специалистами партия не
могла терпеть до бесконечности. Она хотела разрешить проблему, подготовив собственных
специалистов. Но эта работа в течение 1920-х гг. сталкивалась с серьезными трудностями. В
институты и техникумы, занятые подготовкой специалистов, предпочтительно допускались
лица рабоче-крестьянского происхождения. Разумеется, они были хуже подготовлены к
учебе, чем представители среднего класса и интеллигенции. Для восполнения пробелов в
знаниях наименее грамотные студенты прежде всего проходили курс подготовки на
рабфаках, или “рабочих факультетах”. Созданные в 1919 г. рабфаки были предназначены для
того, чтобы студенты из рабочих и крестьян, не имевшие полного среднего образования,
могли получить начальные знания, необходимые для дальнейшего обучения по избранной
специальности. Результаты были неоднозначны, и многие из выпускников техникумов
обманули ожидания своих преподавателей. Совершенно очевидно, что некоторое их
количество – советская статистика не сообщает, какое именно, – вообще не смогли закончить
курса. В университетах и техникумах поднималась волна негодования против
преподавателей, особенно в комсомольских организациях.
В конце концов партия решила предпринять наступление против “буржуазных
специалистов” в промышленности и вузах (высших учебных заведениях), подобно тому, как
это проделывалось в системе управления экономикой. Сделать это было нетрудно, поскольку
рабочие, как мы видели, были очень недовольны привилегиями для “буржуев”. Между
1928-м и 1931 гг. прошла серия сенсационных процессов над этими специалистами,
получивших прекрасное освещение в печати. В первом из этих процессов, Шахтинском, в
мае 1928 г. пятьдесят три инженера, трое из них – граждане Германии, были обвинены во
вредительстве, организации несчастных случаев и установлении связей с капиталистами,
бывшими владельцами шахт. На самом же деле некоторая часть иностранного оборудования
была испорчена отчасти по неопытности, отчасти из-за небрежности, а пожары и взрывы
вообще время от времени случаются на шахтах. Эти несчастья происходили не так уж и
часто, но тогда впервые правящий режим преднамеренно воспользовался ими как оружием в
борьбе с “классовыми врагами”. В Москве, в Колонном зале, прошло публичное слушание
дела, сопровождавшееся кампанией в прессе под лозунгом “Смерть вредителям!”. Некоторые
подсудимые признали предъявленные им обвинения, другие признали их лишь частично,
третьи отказывались от ранее данных показаний. С точки зрения более поздних требований,
спектакль был поставлен из рук вон плохо. Это, однако, не помешало вынести одиннадцать
смертных приговоров, причем пять из них действительно были приведены в исполнение.
Сталин завершил процесс предупреждением, что “шахтинцы” скрываются во всех
отраслях промышленности. “Вредительство буржуазной интеллигенции, – предупреждал
Сталин, – стало одной из самых опасных форм оппозиции строительству социализма”.
Вскоре последовали новые процессы. Как уже говорилось выше, на одном судилище
работавшие в Госплане меньшевики были обвинены в “преступных” попытках подорвать
индустриализацию страны путем занижения плановых показателей. В другом процессе сорок
восемь ведущих руководителей пищевой промышленности обвинялись в саботировании
снабжения продовольствием – очень легкий способ объяснить его постоянную нехватку.
Известным агрономам Чаянову и Кондратьеву вменялся в вину сговор с кулаками с целью
воссоздания партии социалистов-революционеров и свержения советской власти. Было
уволено и арестовано несколько тысяч инженеров. Позднее, в 1931 г., поток процессов более
или менее иссяк – это случилось по причинам, о которых мы поговорим позднее.
В системе образования начались чистки, проходившие менее драматично, но зато
имевшие куда более широкие масштабы. Комсомольские и партийные комитеты стремились
избавиться от студентов, имевших “старорежимное” происхождение. Среди студентов
количество выходцев из рабочего класса поднялось с 30% в 1928–29 гг. до 58% в 1932–33 гг.
Беспартийных преподавателей освистывали, а в некоторых случаях подвергали прямым
словесным атакам. Многие из них были уволены по решению ученых советов университетов
– последние теперь решительно пополнялись ставленниками партии. До поры до времени
Академия наук была раем для беспартийных ученых, но теперь больше сотни исследователей
было арестовано, а в руководство Академии партия ввела своих людей. Были расширены
Коммунистическая академия и Институт красной профессуры, подготовившие
ученых-марксистов для преподавания общественных дисциплин в 1919–21 гг. (один из
выпускников Института красной профессуры, М.А.Суслов, стал впоследствии главным
идеологом партии).
Что касается общеобразовательных школ, то советская педагогическая теория 1920-х гг.
в общем делилась на два основных направления. Представители первого из них считали, что
школы должны учить в основном тому же, что и школы царской России, и были в этом
поддержаны Лениным. Он считал, что жизненно важно обеспечить всем детям доступ к
основам образования, но не видел необходимости полностью пересматривать его
содержание, разве только следовало добавить к нему овладение некоторыми практическими
навыками. В целом же дети рабочего класса и крестьянства должны научиться тому же, что и
“буржуазные” школьники. Второе направление, ассоциирующееся прежде всего с именем
педагога-утописта В. Н. Шульгина, призывало изменить содержание школьного образования
и приспособить его к новому обществу. Для этого предполагалось отбросить академичность
традиционной педагогики и обратиться к практическим предметам и изучению ремесел,
предпочтительно не за школьной партой, а в трудовом коллективе. Шульгин считал, что
любая система формального образования неизбежно будет элитарна, и подверг критике
систему школьного образования, созданную Народным комиссариатом просвещения
(Наркомпрос). Им руководил Луначарский, чьи взгляды на проблему образования были
близки ленинским.
Большую часть двадцатых годов преподавание в школах велось вполне традиционными
методами, отчасти потому, что обучение новым методам преподавания оставалось
недоступным для большинства учителей, отчасти из-за простой нехватки средств на эти
амбициозные эксперименты. Прогресс шел медленно, даже в таком основополагающем
вопросе, как всеобщее начальное образование.
Затем в 1929 г. под воздействием развернувшейся вокруг шахтинского дела кампании и
не без активного участия комсомола Луначарский был смещен со своего поста, и реформа
стала развиваться в соответствии с идеями Шульгина. Старшие классы средней школы были
преобразованы в техникумы, или профессионально-технические училища, и в конце 1930 г.
во все школы поступило распоряжение прикрепиться к какому-либо производству с тем,
чтобы ученики могли получить начальные трудовые навыки. Теперь школьники мало
времени проводили в классах. Местом их учебы стали “новостройки”, где они становились
членами рабочих коллективов (и таким образом могли приобщиться к пятилетке), а также
общественная и политическая работа. Увеличилась и доля политзанятий в учебном процессе.
В деревне школьники и студенты были вовлечены в “культурную кампанию” по ликвидации
неграмотности. Она сопровождалась увольнениями учителей, закрытием церквей и арестами
священников.
Еще даже не успев толком начаться, эти эксперименты столкнулись с серьезными
трудностями. Некоторые дети поняли, что они получают чрезвычайно узкое образование: так,
в одной из орловских школ старшеклассников учили на “техников-птицеводов”. Директора
заводов часто очень неохотно принимали присланных к ним необученных и
недисциплинированных подростков, нарушавших строгое рабочее расписание. В Туле
школьники были вынуждены устроить демонстрацию протеста, “появившись в заводских
воротах с лозунгами, плакатами и песнями для того, чтобы их допустили к производству”.
Иногда, напротив, директора проводили совершенно иную политику и использовали детей
как даровых подсобных рабочих. Можно предположить, что школьники работали в Донбассе
на угольных шахтах, а в одном среднеазиатском местечке ученики пятого-седьмого классов
(в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет) две недели подряд были заняты не чем иным,
как сбором хлопка. Дети, работающие на новостройках, должны были время от времени
отмечаться по утрам в школе, наскоро выполняли свои уроки и затем исчезали на
оставшуюся часть дня. Фраза Шульгина об “отмирании школы” угрожала превратиться в
малоприятную реальность.
Как мы увидим позже, “культурная революция” в школах продолжалась не очень долго.
Однако она имела долговременные последствия – многие старые беспартийные учителя были
уволены, а школьная атмосфера оказалась насквозь пропитанной политикой.
Все эти мероприятия расчистили дорогу для “красных специалистов”, занявших в
промышленности и образовании свободные теперь вакансии “буржуазных специалистов”.
Сделано все это было очень быстро. Так, например, в вузах число преподавателей и
исследователей, получивших образование после революции, выросло с 40% в 1928 г. до 75%
в 1933 г.; большинство из них заняли места изгнанных.
Помимо подготовки кадров надежных специалистов, партия начала также выполнять
ударную программу воспитания своих будущих лидеров, людей, которые должны были
обладать как проверенным опытом партийной работы, так и самой высокой технической
квалификацией. В июле 1928 г. Центральный Комитет приказал начать набор тысячи
партийцев, которые должны были быть направлены в технические институты для получения
высшего образования.
Это был первый из серии массовых наборов “тысячников” – как стали называть этих
людей. Их кандидатуры предлагались комсомолом, партией и профсоюзными комитетами
или политотделами Красной Армии, после чего направлялись на трех-пятилетнюю учебу, во
время которой получали особые, повышенные стипендии. В большинстве своем это были
молодые люди в возрасте около двадцати лет, которые проявили себя как преданные и
энергичные работники, покорно выполняющие все поручения партии. Они были сознательно
отобраны на жизненно важные партийные и государственные посты еще в начале пятилеток.
Виктор Кравченко, даже в горьком положении эмигранта, вспоминает, с каким волнением он,
двадцатипятилетний квалифицированный рабочий металлургического завода в
Днепропетровске, в 1930 г. явился в контору по вызову директора. Там он, сидя у огромного
стола красного дерева, увидел члена Центрального Комитета Аркадия Розенгольца. Тот
попросил его кратко рассказать биографию (обычный советский ритуал), а после сказал: “Ты
молодой человек, тебе и двадцати пяти еще нет. Партии нужны инженеры. Ты хочешь
учиться? Мы пошлем тебя на несколько лет в технический институт. Партии ты отплатишь
своими лучшими достижениями. Партии нужна собственная техническая интеллигенция,
чтобы выполнять задачи индустриализации в соответствии с ее политикой”. Так молодой
Кравченко попал в Харьковский технологический институт, где изучал самолетостроение. Он
оказался в чрезвычайно пестрой толпе студентов, в большинстве своем двадцатитрехлетних.
Некоторым было за тридцать. Они явились в институт с “заводов, доменных печей, шахт и
учреждений, из совхозов и армейских лагерей”. Здесь были темнолицие среднеазиаты,
никогда не видавшие западного города, ветераны войны, бывшие сибирские партизаны, а
также партийные работники, хорошо осведомленные о новой политической конъюнктуре.
Несмотря на то, что многие из них получали повышенную стипендию, в материальном
отношении жизнь была тяжелой. По словам Кравченко, зимой 1930–31 гг. в их общежитии
“Гигант” было так холодно, что замерзала вода в ванной. Студенты подбирали случайные
куски дерева, доски от заборов, сломанную мебель и старые газеты, которыми топили
крошечную железную печурку в своей комнате, с разваливающейся, состоящей из многих
сочленений трубой, выведенной в окно. Так они жили, учились, спорили и мечтали об
индустриальном будущем своей страны, в то время как жестокий мороз и голод были в
настоящем.
Качество их образования вызывает некоторые сомнения – отчасти из-за отсутствия у
них должной подготовки и той скорости, с которой они учились, отчасти из-за постоянного
преобладания в процессе обучения политической пропаганды. По словам Кравченко, те, кто
не мог усвоить “Капитала” Маркса и диалектики Энгельса, работ Ленина и, самое главное,
трудов Сталина, отчислялись из института даже быстрее, чем те, у кого были неприятности с
расчетами и проектами. С другой стороны, те, кто пользовался политическим доверием,
часто бывали агрессивно самоуверенны и презирали своих “буржуазных” преподавателей.
Один химик, поступивший в Киевский политехнический институт в 1930 г., вспоминал, что
некоторые студенты прерывали лекции оскорблениями и смехом, превращая занятия в
“партизанскую войну”, а один студент, бывший солдат Красной Армии, имел привычку,
явившись на экзамен, вытаскивать заряженный револьвер и класть его на стол перед
преподавателем.
Как бы ни было ущербно их образование, эти студенты должны были все же стать
серьезной политической силой. Они обладали политической и технической грамотностью и
потому идеально подходили для руководства в период становления плановой экономики. Как
показало исследование, проведенное Шейлой Фицпатрик, во время первой пятилетки таким
образом в высшие учебные заведения поступило около 110 тысяч совершеннолетних
рабочих-коммунистов и около 40 тысяч беспартийных. В 1932–33 гг. они составляли треть от
общего числа людей, обучавшихся в высших учебных заведениях. Скольким из них удалось
успешно закончить учебу, мы не знаем – эти цифры никогда не публиковались. Достоверно
известно лишь то, что один, позднее прославившийся студент, Н. С. Хрущев, сделать этого не
смог. Однако лица, успешно завершившие свое образование, – а иногда и не преуспевшие в
этом, – получали необыкновенно благоприятные шансы на быстрое продвижение по службе.
Их появление на политической арене совпало с подготовкой Сталиным великих чисток 1936–
39 гг., когда жестоко расправились и с ленинской старой гвардией, и с “буржуазными
специалистами”, и с практиками. Недавние выпускники институтов были готовы занять их
места. Нельзя сказать, что ни один из “красных специалистов” не попал в жернова чисток –
напротив, это случилось со многими. Но те, кто выжил, устроились очень хорошо и могли,
перешагнув через трупы своих предшественников, наслаждаться тем, что деликатно
называется “ростом социальной мобильности”.
“Культурная революция” совершалась и в той сфере общественной жизни, которая на
Западе обычно ассоциируется со «словом “культура”. Рассмотрим это на примере
литературы, каковая для большевиков, высоко ценивших словесную пропаганду, имела
особое значение. Как и все прочие “специалисты”, писатели отнюдь не единодушно
приветствовали приход большевиков к власти. Когда в ноябре 1917 г. большевики созвали их
на “организационную встречу”, на приглашение, кроме Александра Блока и Владимира
Маяковского, откинулись лишь трое или четверо. Самый известный из них, Максим Горький,
который в прошлом был большевиком, громил за “постыдное отношение к свободе слова”
Ленина и Троцкого. На самом деле большинство наиболее известных писателей того времени
не сотрудничало с большевиками, а эмигрировало.
Те, кто остался в России, стремились объединяться в группы. Это типично для
поведения писателей в кризисные периоды истории, и несомненно, что во время гражданской
войны только принадлежность к какой-либо группе давала возможность хотя бы минимально
удовлетворять основные жизненные потребности. Даже когда физические условия
существования улучшились, писатели поняли, что им по-прежнему легче всего совместно
владеть журналом или издательством, где они могли проводить свои встречи и рассчитывать
на публикацию своих произведений. К тому же выяснилось, что теперь им нужно
завоевывать благосклонное отношение и покровительство партии, чего опять-таки легче
добиться коллективом.
Эти творческие группы были чрезвычайно разнообразны. В первые дни
осуществленной утопии некоторые пытались распространять некую особую “пролетарскую
культуру”. Пользуясь поддержкой Луначарского, они создавали на заводах хоры, театральные
и художественные студни, ставили спектакли, писали картины и распевали гимны, основным
содержанием которых была жизнь рабочего класса. Создавались даже симфонии заводских
гудков и свистков. Можно предположить, что наивысшей точкой развития пролеткульта была
постановка на улицах Петрограда “Мистерии освобожденного труда”, приуроченная к
первомайским праздникам 1920 г. В ней принимали участие две тысячи солдат Красной
Армии и студенты театральных училищ. Тридцать тысяч зрителей пели “Интернационал”.
Тем не менее большинство партийных вождей отвергало идею возможности
существования специфической “пролетарской культуры” как совершенно абсурдную. В этом
вопросе, как и в военной и технической областях, Троцкий и Ленин придерживались единой
точки зрения и полагали, что пролетарские писатели должны прежде всего овладеть
прирожденным мастерством деятелей аристократической и буржуазной культуры. Троцкий в
своей статье “Литература и революция” (1923) особо подчеркнул, что партия не должна
командовать в сфере искусства, а, по мнению Троцкого, должна поощрять искусство,
покровительствовать ему и осуществлять только косвенное руководство. Действуя в таком
духе, партия на протяжении почти всех 1920-х гг. терпимо относилась к различным
направлениям литературы и даже поощряла их, кроме, разумеется, тех, что были признаны
“контрреволюционными”. Еще в 1925 г. Центральный Комитет призывал к свободному
соревнованию между различными “группами и течениями”, назвав, правда, “пролетарских
писателей” будущими идеологическими руководителями советской литературы.
На осуществление этого “будущего идеологического руководства” более всех других
претендовала одна группа. Это был РАПП – “Российская ассоциация пролетарских
писателей”, издававшая журнал “На посту”. В отличие от Пролеткульта, с которым РАПП
состоял в отдаленном родстве, последний имел в своем составе лишь немногих настоящих
рабочих. На самом деле, большинство рапповских писателей происходило из интеллигенции
и опиралось на молодежное партийное движение – комсомол. Наиболее заметная в РАППе
личность, Леопольд Авербах, был одним из основателей комсомола и даже секретарем его
московской организации; кстати, он приходился родственником Свердлову. Вследствие всего
этого рапповцы были группой партийных активистов, и когда они объявляли, что
осуществляют “пролетарскую гегемонию”, то на самом деле благодаря обычной смысловой
подтасовке подразумевалось, что они представляют в литературе партийные интересы. Само
название рапповского журнала выдает их литературную позицию: “Мы должны стоять на
посту, чтобы обеспечить чистоту и твердость коммунистической идеологии”.
Таким образом, неудивительно, что основным занятием рапповцев была не собственно
литература, но литературная критика. В конце 1920-х гг. несколько “попутчиков” – терпимых
властями беспартийных писателей – пали жертвами рапповских атак. Маяковский пытался
утихомирить их тем, что сам стал членом РАППа. Опыт сотрудничества с этой организацией
оказался для Маяковского столь печальным, что, вероятно, сыграл немалую роль в
самоубийстве поэта в 1930 г. Другим cause celebre 8 стала рапповская атака на Замятина. Его
роман “Мы” был опубликован за границей, поскольку сатира оказалась чрезмерной для
любого издательства в России. В романе описано будущее общество, где люди лишены
фантазии путем проведения специальной операции – “фантазиэктомии” – для того, чтобы
они могли наслаждаться безмятежным “математически определенным счастьем”. РАПП
возражал против факта заграничной публикации (хотя до сих пор это было общепринятой
практикой) и осуждал взгляды Замятина. Под давлением РАППа (поддержанного

8 Cause celebre – (фр.) – типичный случай.


редакционной статьей “Правды”, объявившей эту литературную группу “ближайшей к линии
партии”) издательства отказывались печатать Замятина, его книги изымались из библиотек, а
пьесы не ставились в театрах. В 1931 г. Замятин написал письмо непосредственно Сталину,
где утверждал, что для него лишение возможности писать равносильно “смертному
приговору”. Замятин допускал, что имеет очень неудобную привычку говорить не то, что
выгодно, но то, что кажется ему правдой. В особенности же, писал Замятин, он никогда не
скрывал своего отношения к литературному раболепию, карьеризму и отступничеству. “Я
всегда считал и считаю, что они унизительны и для писателя, и для революции”. Замятин
просил дать ему возможность уехать, чтобы продолжать писать. Сталин выдал ему выездную
визу.
Так возник разрыв между эмиграцией и советской культурой, существующий до нашего
времени. Но триумф РАППа не был продолжительным. Деятели “культурной революции”
тоже были уничтожены – в общепринятом порядке.

СТАЛИНСКИЙ ТЕРРОР

В поэме на смерть Ленина в 1924 г. Маяковский писал: “Я боюсь, /чтоб шествия/ и


мавзолеи, /поклонений/ установленный статут /не залили б/ приторным елеем /ленинскую/
простоту”. Опасения эти в полной мере оправдались – что, может быть, в известной степени
помогает понять причины самоубийства поэта в 1930 г. Что касается Сталина, то к своему
пятидесятилетию в декабре 1929 г. он уже разгромил правую и левую оппозиции и был
близок к тому, чтобы окончательно узурпировать память о Ленине и занять его место. 21
декабря все советские газеты были наполнены панегириками в честь Сталина. “Правда” на
протяжении целых пяти дней публиковала списки организаций, пославших ему свои
поздравления, где часто встречалось слово “вождь”. В совместном послании Центрального
Комитета и Контрольной комиссии партии его приветствовали как “наилучшего ленинца и
старейшего члена Центрального Комитета и его Политбюро”. В изданной по случаю юбилея
официальной биографии Сталин был назван “самым преданным учеником Ленина” и
“выдающимся продолжателем”, его дела, человеком, который всегда был вместе с Лениным,
никогда не отступал от него и не предавал его. Таким Сталин хотел себя видеть – апостолом
Петром коммунистической псевдоцеркви, более преданным Ленину, чем был предан Христу
настоящий Петр, даже если Ленин был окружен ренегатами и изменниками.
Эти публикации по случаю пятидесятилетия Сталина начали процесс переписывания
истории – то, что Михаил Геллер и Александр Некрич назвали “национализацией памяти”.
Впоследствии это сыграло в интеллектуальной жизни Советского Союза поистине
разрушительную роль. Даже бывшие члены оппозиции присоединились к общему хору
славословий. Особенно это было заметно на XVII съезде партии в 1934 г., так называемом
“Съезде победителей”, поскольку он ознаменовал собой “победы” в коллективизации и в
выполнении первого пятилетнего плана. Бухарин тогда назвал Сталина полководцем
пролетарских сил, “лучшим из лучших”, а Каменев предрекал, что современная эпоха войдет
в историю как эра Сталина, подобно тому, как предшествующая вошла в историю как эра
Ленина. Все эти славословия сопровождались самоуничижением оппозиции, ритуальными
признаниями того, что Сталин одержал над ними верх не только морально, но и физически.
Нет ничего удивительного в том, что внутри партии и вне ее нашлись люди, готовые
противостоять этому потоку славословий. Разумеется, были и такие, кто испугался
человеческих и экономических жертв, которые страна должна была заплатить за подъем
промышленности и сельского хозяйства. Осенью 1930 г. были выведены из состава
Центрального Комитета и переведены на низшие должности председатель Совета министров
РСФСР Сырцов и Ломинадзе, один из первых секретарей в Закавказье. Причиной послужили
их сомнения по поводу завышенных цифр плановых показателей и недостаточного внимания
со стороны правительства к болезням крупного рогатого скота, о чем упоминали в разговорах
с коллегами. Более серьезную угрозу таила в себе циркулировавшая между членами
Центрального Комитета в 1932 г. программа Рютина. В ней содержались призывы распустить
колхозы, уменьшить капиталовложения в промышленность с целью возрождения сельского
хозяйства, розничной торговли и производства потребительских товаров. Рютинская
программа не получила известности, однако в ней, вероятно, содержались резкие нападки
персонально на Сталина, этого злого гения русской революции, чье властолюбие привело
страну на край пропасти. ГПУ обнаружило, что Рютин имел группу из пятнадцати-двадцати
энергичных последователей, куда входили некоторые бывшие члены правой оппозиции и
кое-кто из “красных профессоров”. ГПУ доносило, что Рютин пытался развернуть
подрывную деятельность в комсомоле и среди студентов и рабочих.
Дело Рютина показало, какие настроения царят в Политбюро. ГПУ рекомендовало
приговорить Рютина к смерти. Поскольку он был работником аппарата Центрального
Комитета, его расстрел ознаменовал бы начало расправ над высокопоставленными членами
партии. Сталин был готов создать прецедент и убеждал своих коллег последовать
рекомендациям ГПУ, но большинство, возможно, возглавлявшееся Сергеем Кировым
(ленинградским первым секретарем), проголосовало против. Рютина просто отправили в
ссылку.
Существовало мнение, согласно которому возглавлявшаяся Кировым оппозиционная
группа пошла дальше, чем Рютин. Группа сторонников Кирова в Политбюро якобы считала
нужным примириться и с оппозицией, и с широкими народными массами, поскольку период
наиболее жестоких битв за построение социализма был уже позади. Горький, имевший
некоторое влияние на лидеров партии, придерживался, насколько известно, такой же точки
зрения. В своих публичных выступлениях Киров не выказывал ни малейших признаков
несогласия со Сталиным. Известно, однако, что он был очень популярен и его появление на
XVII съезде было встречено бурной овацией. Сталин мог не доверять Кирову и потому, что
его удельным княжеством был Ленинград, ставший уже однажды базой для зиновьевской
оппозиции.
Как бы там ни было на самом деле, но карьера Кирова внезапно прервалась: 1 декабря
1934 г. он был убит в штаб-квартире ленинградской партийной организации в Смольном. Его
убийца, некто Леонид Николаев, романтический или озлобленный бывший комсомолец,
возбужденный призраком новой “Народной воли”, революционного движения, посвятившего
себя уничтожению новой “бюрократии”. Во всей этой истории есть подозрительное
обстоятельство – Николаев предпринимал до того уже по меньшей мере одну попытку
покушения и был схвачен охраной Кирова, когда пытался проникнуть к нему, имея при себе
револьвер. Вместо того, чтобы арестовать его и предъявить обвинение в попытке совершить
террористический акт, что было бы совершенно естественно, охрана отпустила его и
позволила забрать оружие. Говоря коротко, обстоятельства дела позволяют предположить с
большой долей вероятности, что НКВД (как теперь называлось ГПУ) умышленно дало
Николаеву возможность убить Кирова, действуя, возможно, по указанию Сталина. Тому
нужно было избавиться от соперника и создать предлог для уничтожения оппонентов.
Впрочем, окончательный вывод сделать пока невозможно.
Но совершенно очевидно другое – Сталин немедленно воспользовался этим убийством
в своих целях. В тот же день был издан указ, предусматривавший ускоренную процедуру
расследования (не более десяти дней) для дел о “террористических организациях и актах”;
эти дела in absentia9 рассматривались специальным военным трибуналом, адвокаты к защите
не допускались и смертные приговоры должны были выноситься незамедлительно. Таким
образом Сталин создал упрощенный юридический механизм, действовавший в течение
двадцати лет. 21 декабря было объявлено, что Николаев действовал по поручению
“ленинградского оппозиционного центра”. На этом основании были арестованы Каменев,
Зиновьев и еще семнадцать человек. Вопреки новейшему постановлению их дело не
рассматривались в ускоренном порядке, но было вынесено на суд в январе 1935 г. Они
признали, что в целом несут политическую ответственность за убийство, но суд не смог
установить прямой связи между ними и Николаевым. То ли Сталин в тот момент все еще
сомневался в возможности прямо прибегнуть к террору в отношении двух столь выдающихся
в прошлом деятелей, то ли НКВД еще не развернул технологию допросов так, как сделает это
спустя несколько лет, но Зиновьев получил десять лет, а Каменев – пять лет. Таким образом
они были по меньшей мере оставлены для будущих допросов.
В течение 1935 г. НКВД в конце концов взял всех бывших членов левой оппозиции,
которые к тому времени оставались на свободе. Теперь сотрудники этой организации были
заняты тем, что добивались от арестованных признаний в организации широкого заговора,
инспирированного из-за границы Троцким. Целью заговора было убийство не только Кирова,
но также Сталина и других членов Политбюро, свержение советской системы и
восстановление капитализма в России. Этот мифический сценарий подкреплял поток
славословий Сталину, привычно доказывающий, сколь вероломны прочие соратники Ленина
и как велика была опасность, от которой Сталин уберег партию и страну.
Пока сфабрикованные таким образом дела увязывались друг с другом во время
мучительных допросов на Лубянке и в других тюрьмах НКВД, ударные волны одна за другой
обрушивались на партию. Начался “обмен партийных билетов” – этот эвфемизм обозначал
обычную чистку – и около полумиллиона человек были исключены из партии. По всей
стране проходили партийные собрания, где коммунистов заставляли вспоминать все свои
“ошибки” и сознаваться в них (под “ошибками” теперь понималось любое несогласие с
официальной линией партии), а равно и доносить на своих товарищей. Появились новые
виды “вражеской деятельности”. Это могла быть связь с осужденным, часто выражавшаяся
лишь в мимолетном личном или служебном знакомстве. Другим видом “недоносительства”
считалось умолчание о какой-либо частной беседе. На одном из этих собраний в Казанском

9 In absentia – (лат.) – заочно.


педагогическом институте Евгения Гинзбург была обвинена в недоносительстве на
“троцкистского контрабандиста” Эльвова (он написал статью о революции 1905 г.,
вызвавшую неудовольствие Сталина). На ее возражение, что связь Эльвова с троцкистами не
доказана, она получила ответ: “Но ведь он арестован! Неужели вы думаете, что кого-нибудь
арестовывают, если нет точных данных?”
“Большие многолюдные залы и аудитории превратились в исповедальни… Каялись в
неправильном понимании теории перманентной революции и в воздержании при
голосовании оппозиционной платформы в 1923 г. В “отрыжке” великодержавного шовинизма
и в недооценке второго пятилетнего плана… Бия себя кулаками в грудь, “виновные” вопили о
том, что они “проявили политическую близорукость”, “потеряли бдительность”, “пошли на
примиренчество с сомнительными элементами”, “лили воду на мельницу”, “проявляли
гнилой либерализм”.
Когда кто-либо оказывался исключенным из партии или уволенным с работы, то
единственное, чем могли обезопасить себя знакомые такого человека, было прекращение
дальнейших связей с ним. В противном случае знакомым жертвы угрожали те же обвинения.
Если же забирали приятеля или сослуживца, следовало прекратить любые контакты с семьей
пострадавшего, как бы ни горька была ее участь. Женам арестованных советовали как можно
быстрее добиться развода, детей принуждали отказываться от родителей. Один оперативный
работник НКВД был арестован вместе с женой, и их тринадцатилетняя дочь оказалась на
улице. Ее заставили выступить на пионерском собрании и заявить, что она требует расстрела
своих родителей как шпионов.
Кульминации это безумие доносительства достигло во время прошедших один за
другим трех показательных процессов в Москве. В августе 1936 г. прошел первый, на
котором Зиновьев, Каменев и другие сознались в принадлежности к
“Троцкистско-зиновьевскому центру”, который по поручению Троцкого составил заговор с
целью убийства Сталина, Орджоникидзе, Кагановича, Ворошилова и других высших
партийных руководителей. Они также сознались в организации убийства Кирова. Все были
приговорены к смерти, и приговор, видимо, был немедленно приведен в исполнение.
Признания обвиняемых бросали тень на Томского (который из-за этого покончил с собой),
Бухарина и Рыкова. Прокурор Вышинский объявил, что эти показания будут расследованы.
В январе-феврале 1937 г. состоялся следующий процесс, где Радек, Пятаков и другие
обвинялись в связях с Троцким и иностранными разведывательными службами, в создании
террористических групп с целью организации убийств, вредительства и саботажа в
промышленности (имелось в виду несколько аварий, произошедших на предприятиях и
стройках пятилетки). Пятаков был приговорен к смерти, Радек получил десять лет (через
несколько лет он умер в лагере).
Последний процесс состоялся в марте 1938 г. Бухарин, Рыков, Крестинский и Ягода
(который сам в прошлом был главой НКВД) были обвинены в принадлежности к
“правотроцкистскому блоку”, занимавшемуся вредительством, подрывом советской военной
мощи и подготовкой с помощью немецкой, британской, японской и польской разведок
империалистической агрессии против СССР с последующим расчленением страны. Этот
процесс прошел не столь гладко, как предыдущие: Бухарин и Рыков признали свое участие в
“блоке”, но отвергли обвинения в конкретных преступлениях, перечисленных в
обвинительном акте. Бухарин даже сделал устное замечание, что признание обвиняемого
является принципом средневекового судопроизводства. Все обвиняемые были приговорены к
смерти, и Вышинский закончил свою обвинительную речь словами о том, что последняя
накипь и грязь прошлого теперь сметена с дороги, по которой народ во главе с “любимым
учителем и вождем, великим Сталиным” пойдет вперед, к коммунизму.
Мало кто полностью верил в признания, звучавшие в зале суда. Однако многие люди и
в стране, и за ее пределами думали: должна все же быть какая-то почва под этими
обвинениями, как бы фантастично они ни звучали. С другой стороны, почему испытанные
старые большевики, выдержавшие царские репрессии, революцию и гражданскую войну,
теперь согласились оклеветать самих себя публично, да еще в столь экстравагантной манере?
И почему правительство, никогда не останавливавшееся перед массовыми экзекуциями,
теперь настаивает на нескладных небылицах, содержащихся в подписанных обвиняемыми
показаниях да еще хочет, чтобы те повторяли этот бред в зале суда?
В поисках ответов на эти вопросы мы отправимся в самое сердце созданной Сталиным
системы. Прежде всего на сугубо юридическом уровне признания были необходимы для
обвинения, которое не подкреплялись никакими другими доказательствами. При этом не
имело никакого значения, произносились эти признания в суде или существовали только на
бумаге (как и было в подавляющем большинстве случаев). Ни на одном из процессов не было
представлено ни единого клочка каких-либо документов, ни единого вещественного
доказательства – только признания самих обвиняемых и показания мнимых свидетелей.
Более того, признания были ценны еще и потому, что позволяли вовлечь в дело других,
подобно тому как Томский и другие были вовлечены в дело на основе показаний, данных на
процессе Зиновьева. Это расширяло сеть “заговоров”, и потому прибавляло работы НКВД, а
заодно укрепляло положение этой организации. К тому же в лагерях увеличивалось
количество рабочих рук, а для выдвиженцев образовались вакантные посты. Вероятно,
именно поэтому аресты 1936–39 гг. затронули руководящих лиц крайне неравномерно.
Так или иначе, но даже тогда, когда дело не выносилось на открытый процесс (в
огромном большинстве случаев), узники и следователи проводили миллионы
малопродуктивных и мучительных часов, фабрикуя “признания”, где, как прекрасно знали
обе стороны, каждая буква была чистейшей ложью.
Но почему же обвиняемые соглашались давать такие “показания”?
Дело в том, что логика их поведения, как и всех других, определялась тем путем,
которым партия пришла к власти и удержала ее. Они всем сердцем поддерживали жесткую
монополию партии на власть, когда были среди наиболее влиятельных ее руководителей;
многие из этих людей по-прежнему признавали авторитет партии, даже лишившись своих
постов и влияния, возможно, надеясь вернуть все это. Как на XV съезде заявил Каменев, они
полностью поддерживали партию, поскольку ничего нельзя было сделать вне партии или
вопреки ей. Умоляя о своем восстановлении в партии в 1933 г., Зиновьев заговорил языком
кающегося грешника: “Я прошу восстановить меня в рядах партии и дать мне возможность
работать для общего дела”. Зиновьев дал слово революционера, что будет “самым преданным
членом партии” и сделает все от него зависящее, чтобы хотя бы частично “искупить” свою
вину “перед партией и ее Центральным Комитетом”.
Эти люди отдали партии всю свою жизнь, и теперь, вопреки реальности, продолжали
верить в ее окончательную победу. Иного и ожидать нельзя – это было бы равносильно
требованию предать все то, во что они верили. У них не было иной моральной или
религиозной основы, которая могла бы дать им силы для сопротивления. Бухарин сказал на
суде, что когда он спрашивает себя, за что он умирает, то абсолютно черная пустота встает
перед ним с ужасающей ясностью. Умирать не за что. Но и жить тоже незачем, если ты
оказался изолированным от всех “врагом народа”, лишенным всего, что составляло смысл
жизни.
Но не все члены партии реагировали на арест таким образом. Были такие, кто
капитулировал только после недель, а то и месяцев следовательской “обработки”. Как
правило, НКВД старался сломать заключенного, поставив его на “конвейер” – систему
продолжавшихся в течение дней и ночей допросов, производимых сменявшими друг друга
следователями. Измученные, лишенные сна, голодные и холодные заключенные, часто еще и
избитые, подписывали все, что от них требовали только ради того, чтобы получить
возможность немного поспать. Иногда они сдавались потому, что их физическое истощение
вызывало сомнения в реальности всего происходящего, чему способствовали и непрерывные,
доводящие до сумасшествия допросы.
Многие следователи, кажется, использовали в качестве оружия угрозы семьям
заключенных. В мире, где все рушится и человек теряет последнюю опору, воспоминания о
жене или детях были часто наиболее сокровенной частью души узника, единственной
ценностью, которая у него еще оставалась. Поэтому угроза, что домочадцы подвергнутся
аресту, пыткам или смерти, оказывала огромное воздействие. Именно это случилось с
Бухариным. Он поздно женился, и у него был единственный сын, которого Бухарин обожал.
А как рассказывает Евгения Гинзбург, больше всего в тюрьме ее мучила мысль о том, что она
отшлепала своего сына Васю (теперь это известный писатель Василий Аксенов),
рассердившись на него за разбитый флакон духов. Обещание, что семью заключенного не
тронут, если он в суде подтвердит сфабрикованное признание, было сильнейшим средством и
позволяло добиться покорности.
Другим в обмен на сотрудничество со следствием обещали жизнь. Некоторых
заключенных посещали в тюрьме их бывшие товарищи по Центральному Комитету,
дававшие им надежду не только на сохранение жизни, но даже возможность восстановления
в партии и на плодотворную работу – если только они сознаются. Многие, но далеко не все,
немедленно ломались после этих обещаний.
Лишь немногие арестованные выдерживали. Так, бывший народник Иванов-Разумник
подсчитал в своих мемуарах, что из более чем тысячи заключенных, прошедших через его
камеру, не больше дюжины отказались сделать признания, которых от них требовали.
И все-таки примечательно, что в итоге лишь около семидесяти человек предстали перед
публичным судом. Даже некоторые ведущие члены оппозиционных групп, такие, как Угланов
(правая оппозиция) или Преображенский (левая оппозиция), были осуждены вообще без
суда. Вероятно, обвинители не были уверены, что они сыграют написанные для них роли. И
когда репрессии широко охватили партию и все общество, судьбу большинства арестованных
определял тайный военный трибунал или им просто сообщали приговор прямо в камере.
Этн аресты вовсе не ограничились только непосредственными политическими
противниками Сталина. Они затронули все слои внутри партии, всю жизнь общества.
Пострадали все социальные классы, но более всего элита. Из 139 членов Центрального
Комитета, избранных на XVII съезде в 1934 г., 110 было арестовано до 1939 г., до созыва
следующего съезда. Из 1966 делегатов XVII съезда были арестованы 1108, и лишь 59 из
оставшихся на свободе приняли участие в работе XVIII съезда партии. Некоторые регионы
пострадали больше других. Из 154 делегатов XVII съезда от Ленинграда только двое приняли
участие в работе XVIII съезда, причем они в то время в Ленинграде не работали. На Украине,
где в январе 1938 г. первым секретарем стал Никита Хрущев, лишь трое из 86 членов
Центрального Комитета пережили время между началом 1937 г. и концом 1938 г. В
Белоруссии вследствие арестов и обмена партийных билетов численность партии между 1934
г. и 1938 г. упала более чем вдвое. В Грузии из 644 делегатов съезда в мае 1937 г. в
последующие месяцы было арестовано 425. В Казахстане бюро ЦК было арестовано в
полном составе. То же случилось и в Туркменистане, в результате там несколько месяцев
вообще не было бюро ЦК.
Не все деятели Коммунистической партии погибли в то время после ареста. Как мы
помним, Томский покончил с собой, чтобы избежать участи Бухарина и Рыкова. Глава
Госплана Куйбышев умер в январе 1935 г., как сообщалось, “от сердечного приступа”.
Обстоятельства его смерти весьма таинственны: ходили слухи, что он возражал против
надвигающихся чисток. Комиссар тяжелой промышленности Орджоникидзе скоропостижно
скончался в феврале 1937 г. после серьезной ссоры со Сталиным; то ли он покончил с собой,
то ли был убит, остается неизвестным, однако сохранились сведения, что перед смертью он
написал пространный меморандум. Забрал этот документ сам Сталин, когда посетил
квартиру покойного. Содержание этого документа до сих пор остается неизвестным. Другой
противник чисток, возможно, наиболее влиятельный – Максим Горький – умер в августе 1936
г. и тоже скоропостижно. Обстоятельства его смерти также породили устойчивые слухи об
убийстве.
Излишне говорить, что практически все члены любых “оппозиций” и “фракций” были
арестованы – правда, Александра Коллонтай почему-то осталась на свободе. Сталин также
распустил Общество старых большевиков и Общество политзаключенных (при царе),
которые вплоть да 1935 г. оставались центрами, вокруг которых группировались соратники
Ленина и бывшие революционеры, боровшиеся против царского режима. Таким образом,
Сталин сделал то, что могло явиться только в самых воспаленных мечтах шефу царской
полиции, – он полностью разрушил российское революционное движение.
Провинция тоже была чисто выметена. Поскольку люди на местах обычно стремились
прикрывать друг друга, по крайней мере в первое время, обычно из центра присылали
специального эмиссара, который и проводил чистку. Часто дело кончалось тем, что
арестовывали оптом все местное начальство. Так, в июне 1937 г. на специально созванном
заседании смоленского обкома Каганович объявил, что первый секретарь Румянцев, его
заместитель и множество секретарей местных партийных организаций являются
“изменниками, шпионами германских и японских фашистов и членами правотроцкистской
банды”. Все они бесследно исчезли. На более низком уровне, в районном центре Белый, тоже
имели место разоблачения, правда не столь экстравагантные. На гигантском митинге,
продолжавшемся целых четыре дня, первый секретарь Ковалев был обвинен буквально во
всем, в чем вообще можно было обвинить человека: в том, что в 1921 г. в знак протеста
против НЭПа вышел из партии, в сожительстве с троцкисткой, в дезертирстве из Красной
Армии, в оскорбительном для окружающих диктаторском стиле руководства.
Председательствующий на митинге представитель области дошел до того, что обвинил
Ковалева в назначении и смещении членов районного партийного комитета, что
противоречило уставу партии. Ковалев признал свои ошибки и был изгнан. Но дела его
преемника сложились не лучше, и спустя шесть месяцев с ним проделали то же самое.
Страдала не только партия. Чистки выбивали руководителей во всех областях жизни по
всей стране. Самой страшной была резня, учиненная среди высших армейских офицеров, при
этом растущая фашистская угроза использовалась в качестве предлога для повышения
бдительности. Среди арестованных и казненных оказались маршал Тухачевский, нарком
обороны и основной стратег Красной Армии; начальник Генерального штаба маршал Егоров;
командующий Особой Дальневосточной армией маршал Блюхер, который за два месяца до
своего ареста, в октябре 1938 г., нанес поражение японцам в серьезном инциденте у озера
Хасан; командующие Киевским и Белорусским военными округами, которые находились в
непосредственной близости к особенно уязвимой западной границе; командующие
Черноморским и Тихоокеанским флотами. К 1940 г. оказались арестованными трое из пяти
маршалов, трое из трех командующих армиями первого ранга, двенадцать из двенадцати
командующих армиями второго ранга и шестьдесят из шестидесяти семи командующих
корпусами. Та же участь постигла 70% командиров дивизий и полков и 60%
политкомиссаров. Такое нанесло бы сокрушительный удар любой армии. Тем более серьезны
были последствия репрессий для армии, которая заботливо создавала свой высший
офицерский корпус в течение двух десятков лет, начав этот процесс в условиях, ни в
малейшей степени не способствовавших успешному его завершению. Репрессии обрушились
на Красную Армию в тот момент, когда она готовилась к своей самой главной войне. На
совещании германского генералитета в январе 1941 г. Гитлер кратко дал понять, какие
надежды породили у него эти убийства в стане потенциального противника: “У них нет
хороших военных командиров”. Дальнейшие события полностью подтвердили его правоту.
В не меньшей степени затронули репрессии и сам НКВД. Ягода оказался на скамье
подсудимых вместе с Бухариным и другими, чьи дела он сам же фабриковал. Его преемник
Ежов исчез в начале 1939 г. Их помощники, которые в 1936–38 гг. вели свои чудовищные
допросы, повторили путь своих жертв. кое-кто из тех, кто работал на НКВД за границей и
отказался возвратиться в Москву, поскольку понимал, что его там ждет, были найдены и
убиты в тех странах, где искали убежища.
Самый последний акт чисток тоже произошел за границей. 20 августа 1940 г. в Мехико
испанский коммунист Рамон Меркадер убил ледорубом Льва Троцкого. Мексиканский суд
приговорил его к двадцати годам заключения, а Сталин заочно наградил его.
Страдания, которые в то время претерпел советский народ, невозможно преувеличить.
Действительно, некоторым группам советского общества временами приходилось и хуже –
крестьянству во время коллективизации или населению оккупированных немцами районов в
1941–44 гг., – но для всего народа, кроме самого Сталина, 1936–38 гг. были кошмаром. Едва
ли можно было найти кого-то, кто не просыпался в краткие ночные часы от стука в дверь.
Человека вытаскивали из постели и отрывали от семьи и друзей, как правило, навсегда.
Поскольку во всем этом не было ни малейшего смысла, никто не мог быть уверен, что в
следующий раз причудливая цепь обвинений не приведет к нему. Многие люди
действительно постоянно имели с собой в ожидании ареста небольшой чемодан со всем
необходимым.
Почему так случилось? Несомненно, что вначале Сталин намеревался уничтожить всех,
кто когда-либо противостоял ему или предположительно мог бы противостоять (этим хоть
как-то можно объяснить причины уничтожения кадров НКВД и офицерского корпуса,
единственной социальной группы, где могла родиться мысль бросить вызов Сталину). Для
Сталина невыносимо было само существование людей, которые были просто товарищами
Ленина, тех, кто мог знать о его завещании.
Если бы дело ограничивалось этими людьми, то вполне хватило бы и сотни жертв. Но
запущенная Сталиным машина начала действовать сама по себе. Во всех обществах люди
имеют обыкновение завидовать друг другу: сослуживец занимает престижный пост, которого
некто домогается, у кого-то квартира лучше, чем у соседа, и он горячо желает заполучить ее.
Как мы уже имели возможность убедиться, в советском обществе 1930-х гг. необычайно
высок был процент молодых, амбициозных людей, страстно желающих повышения своего
социального статуса. Несомненно, многие из них завидовали представителям старшего
поколения. Чистки открыли перед ними головокружительные возможности. Достаточно было
простого доноса – неважно, что он был совершенно абсурдным, – и ни один из
высокопоставленных работников партии или НКВД не пошел бы на риск заработать
обвинение в “недостатке бдительности”. Кроме того, существовавшая структура
экономических отношений дает возможность предположить, что НКВД имел “план” на
количество арестованных. И уж если арестант оказывался в руках следователя, тот ради
продвижения по службе (да и ради сохранения собственной головы) должен был добиться
признания и по возможности новых доносов, что вело к новым арестам. И следователи, и
подследственные неотвратимо вовлекались в дело.
Уместен и другой вопрос: почему чистки все же остановились? Один ответ гласит, что
они не прекращались никогда. Служба безопасности даже и теперь сохраняет большую часть
данных ей Сталиным полномочий – по крайней мере с точки зрения беспартийного
большинства населения. Время от времени она использует их так же, как и при Сталине. Но
методы ее действительно дважды претерпевали изменения – после 1939 г. и после 1953 г.
Вероятно, причиной первых стало то, что сменившему в 1938 г. Ежова Лаврентию Берия
было предписано не повторять действий своего предшественника. Кроме того, аресты
достигли такого размаха, что начали угрожать промышленному, научному и воем ному
потенциалу страны. Если бы их темпы в течение нескольких лет продолжали оставаться
такими, как в 1937–38 гг., то половина страны оказалась бы в лагерях. Единственно
разумным – но, возможно, уже запоздалым – решением была бы попытка овладеть ситуацией
и прервать цепь неизбежностей. Берия сделал это. Несколько человек, находившихся под
следствием, были освобождены. Те же, кто уже был в лагерях, там и остались. Поэтому
террор принял спорадический и выборочный характер, стал скорее способом управления, а
не истерической кампанией. Точка была поставлена, и не было необходимости прибегать к
таким мерам ежедневно.
Трудовые лагеря, куда попадали арестованные – если, разумеется, они оставались в
живых, – были прямыми наследниками концентрационных лагерей, образованных по приказу
Ленина в 1918 г. Однако природа их и функции с тех пор сильно изменились. Самые большие
перемены были результатом первой пятилетки. На протяжении почти всех 1920-х гг.
социалисты, сидевшие в тюрьмах и политизоляторах, имели статус “политических” и на
тяжелых физических работах не использовались. Это не относилось к уголовникам,
“бывшим” представителям правящих классов и “контрреволюционным элементам”. Они
должны были заниматься физическим трудом, по крайней мере по содержанию мест
заключения.
Но к концу двадцатых годов советское правительство столкнулось с нехваткой рабочих
рук, особенно в отдаленных районах с суровым климатом. Вполне естественно, что трудовые
резервы были обнаружены в лагерях. В декрете от 26 марта 1928 г. был поставлен вопрос о
серии экономических проектов, где с целью экономии затрат предполагалось широко
использовать труд лиц, осужденных в целях “социальной защиты”. На конференции
работников исправительных учреждений в октябре 1929 г. отмечалось, что местные условия
иногда создают серьезные трудности в наборе рабочей силы. Очевидно, что места
заключения, имея в своем распоряжении избыток рабочей силы в больших количествах,
могут оказать помощь предприятиям, ощущающим нехватку рабочих рук. В 1930 г. Госплан
издал инструкцию, где говорилось о необходимости включить в плановую экономику труд
лиц, лишенных свободы, Для использования труда заключенных было создано специальное
управление Народного комиссариата внутренних дел, ГУЛАГ (Главное управление лагерей).
Несмотря на то, что “исправление трудом” в конце концов перестало быть в Советской
России (если вообще когда-либо было) конечной целью тюремного заключения, надпись
“Труд есть дело славы, мужества и чести” продолжала красоваться над воротами многих
лагерей.
Первой великой стройкой, где был широко использован труд заключенных, стал
Беломорско-Балтийский канал, или “Беломорский канал имени И. В. Сталина”.
Организацией строительства занимался Ягода, впоследствии назначенный главой ГПУ. Для
того, чтобы сэкономить иностранную валюту, на строительстве не применялась современная
экскаваторная техника: вместо этого пригоняли толпы заключенных. Работы начались в
ноябре 1931 г., окончание же их было с большой помпой отмечено в мае 1933 г. Максим
Горький во главе команды писателей явился посмотреть на завершенную стройку. Под
недреманным оком охранников писатели побеседовали кое с кем из заключенных и
принялись за прославление великой работы по “перевоспитанию”, которая, как они объявили
во всеуслышание, была проделана на строительстве. Солженицын назвал появившуюся в
результате их совместных трудов книгу первым в русской литературе опусом,
“прославляющим рабский труд”. Первоначально предполагалось использовать канал в
качестве пути для переброски в случае необходимости Балтийского флота в Белое море, но
он оказался слишком мелким. Во многом это объясняется поспешностью, с которой велось
строительство. Солженицын, который в 1966 г. проехал часть канала, сообщает, что теперь он
вообще практически не используется.
Заключенным, строившим Беломорский канал, обещали амнистию, в случае если
работа будет завершена в срок. Однако на самом деле подавляющее их большинство было
отправлено на другие ударные стройки. Заключенные – зэки, если употребить чисто русский
термин, – использовались для работы в нескольких основополагающих отраслях экономики:
лесозаготовках, золотодобыче, разработке месторождений платины и цветных металлов,
угледобыче и в строительстве всех типов. Особенно велика была нужда в их труде в
труднодоступных районах с суровым климатом, куда непросто было привлечь свободных
рабочих. Первоначально географический центр трудовых лагерей располагался в Карелии и
вдоль побережья Белого моря, где лесодобыча была основной отраслью промышленности.
Другие крупные центры со временем возникли в заполярных районах Европейской части
России, вокруг Воркуты и в бассейне Печоры, где имелись значительные каменноугольные
месторождения; в новых промышленных центрах Западной Сибири и Казахстана, где зэки
создавали инфраструктуру шоссейных и железных дорог, шахт и заводов; наконец,
наибольшую известность стяжали лагеря в районе Магадана и в бассейне Колымы на
Дальнем Востоке. Там имелись месторождения золота, платины и других драгоценных
металлов, а также значительные запасы древесины. Этот регион представлял собой
промерзший насквозь материк, отрезанный от остальной страны сотнями миль бездорожья.
Заключенных доставляли туда специальными судами, которые условиями содержания людей
вызывали в памяти худшие страницы трансатлантической работорговли. К концу 1930-х гг.
лагеря можно было встретить во всех частях Советского Союза: зоны появились в каждом
городе, даже в самой Москве. Они были окружены вышками и заборами с колючей
проволокой, а всего в нескольких ярдах от занятых тяжелым трудом заключенных гуляли
“вольные” прохожие. В наиболее известной из всех книг, написанных на эту тему,
Солженицын назвал систему лагерей “архипелагом”, помещенным внутрь советского
континента, пронизанного системой связей между отдельными его островами и герметически
закрытого от любых контактов с внешним “нормальным” миром.
Общим местом экономической теории является положение о непродуктивности
рабского труда, поскольку раб совершенно не заинтересован в высокой производительности.
Однако в ходе выполнения пятилетних планов советские власти оказались не
подготовленными для восприятия этой мысли. Им нужно было достичь высоких
производственных показателей – пусть даже ценой рабского труда. И действительно, иногда
производительность лагерных тружеников оказывалась выше, чем на предприятиях, где
работали вольные люди. Секретным оружием, которое использовалось для побуждения зэков
к работе, был страх голода. Ежедневный паек зависел от выполнения нормы. Как сообщает
Юрий Марголин, при стопроцентной выработке нормы заключенный получал 700 г. хлеба,
жидкий суп утром и вечером, кашу вечером и иногда небольшую селедку. Так было во время
войны, иногда пайки бывали немного больше. Существовал еще “стахановский” рацион для
тех, кто выполнял норму на 150%. Он включал 900–1000 г. хлеба, суп, но с добавлением
макарон и даже мясных котлет по вечерам. Согласно сообщению Марголина, только такой
рацион отвечал реальным потребностям человека, занятого физическим трудом. Того, что
получали не выполнявшие норму заключенные – “штрафной рацион”, – не хватало
совершенно. Этот рацион состоял всего лишь из 500 г. хлеба и жидкого супа утром и вечером.
Разумеется, каждую вещь можно оценить только в сравнении, и даже такое питание
покажется щедрым по сравнению с тем, что получали ленинградцы во время блокады. Тогда
даже люди, занятые физическим трудом, имели не больше 250–350 г. хлеба в день. Есть
сведения, что во время войны в Карелии крестьяне встречали колонны оборванных зэков и
выпрашивали хлеб у них.
Колоссальное давление оказывало на зэков то обстоятельство, что их питание зависело
не от индивидуального выполнения нормы, но от бригадного. Пища каждого находилась в
зависимости от тяжести труда его товарищей. Такая постановка дела освобождала
охранников и надсмотрщиков от необходимости подгонять нерадивых работников: их
товарищи сами брали на себя эту роль, чтобы получить пищу в достаточном количестве (или
получить ее хоть ненамного больше).
Тем не менее совершенно ясно: чтобы поддерживать существование людей, занятых
тяжелым физическим трудом на пронизывающем холоде по десять-пятнадцать часов в день,
обычного питания не хватало. Особенно тяжело приходилось тем, кто не привык к такому
труду, т.е. большинству политзаключенных. На Колыме один остроумный зэк попросил
коменданта лагеря перевести его в категорию лошади, поскольку в этом качестве он будет
получать работу и питание, соответствующие его физическим возможностям, а также свое
собственное стойло и попону! Комендант отправил его на десять дней в штрафной изолятор,
но после смягчился и с барскими шутками разрешил ему получить более теплую одежду и
“стахановское” питание.
Но правилом было то, что описывает Марголин. Его бригада никогда не могла
справиться с заданием и получить еду в достаточном количестве. Чем голоднее они были,
тем хуже работали, а чем хуже работали, тем сильнее голодали. Выхода из этого порочного
круга не было. По словам Варлама Шаламова, золотые рудники за три недели превращали
здоровых людей в инвалидов: голод, бессонница, многочасовой тяжелый труд, избиения. Ни
один рабовладелец прошлого не стал бы столь нерачительно расходовать свой капитал, но
НКВД за невольников не платил, и если они умирали, то потерн могли быть легко возмещены
за счет новых арестов. Солженицын очень точно назвал лагеря “истребительно-трудовыми”.
Был только один способ вырваться из порочного круга голода, истощения, болезней и
медленной смерти – получить “теплое местечко”, не связанное с физическим трудом. Лучшие
из них были в лагерной администрации, в больницах, на кухне и в КВЧ –
культурно-воспитательной части, странном дополнении некоторых лагерей, соединяющем
политическую пропаганду с попытками создавать пьесы и ставить спектакли. Некоторые
коменданты лагерей находили удовольствие в том, что владели “крепостными театрами”. Эти
“теплые местечки” в полном смысле слова спасали людям жизнь. Марголин заметил, что
социальное неравенство нигде не принимало столь вопиющие формы, как в лагерях, где
различия между кухонным или любым другим надзирателем и простым зэком, которого
выгоняли в лес каждое утро, были большими, нежели различия между миллионером и
чистильщиком сапог в Нью-Йорке.
В некоторых лагерях политзаключенные имели преимущества в борьбе за такие места:
большинство из них по крайней мере было грамотно, а у некоторых имелся и
административный опыт. Однако обычно “теплые местечки” предназначались для
уголовников, чья численность составляла около 15% от населения лагерей, но именно они
занимали в лагерной иерархии высшие ступени. Эдуард Бука рассказывает о послевоенной
Колыме, что уголовники захватили все “теплые местечки”, жили в отдельных, наиболее
комфортабельных помещениях и получали лучшую одежду и пищу. Они принесли с собой
нравы советского уголовного мира: строгое следование собственным интересам и
смертоносную эксплуатацию всех прочих. Уголовники безжалостно грабили политических и
установили в лагерных бараках и на рабочих местах нечто вроде власти мафии.
Даже несчастные “простые рабочие” имели некоторые возможности для выживания,
если им везло с бригадой. Основным способом была туфта, что означало обман и приписки.
Экономия, столь высоко ценимая в рапортах, создавала благоприятные условия для такого
рода обмана. Солженицын приводит хороший пример туфты на лесоповале. Бригадир, по
возможности войдя в сговор с нормировщиком, который и сам чаще всего был зэком,
завышал количество срубленных деревьев, что позволяло бригаде зарабатывать достаточное
количество пищи. Грузчики, возчики и плотогоны, ответственные за сплав леса вниз по реке,
не были заинтересованы в том, чтобы вскрывать этот обман, поскольку с его помощью они
могли выполнить и свои нормы. Начальство лесопильни, расположенной вниз по реке,
работало по тому же принципу. Так же поступали и поездные бригады, доставлявшие бревна
на лесобазы по железной дороге. Только конечные потребители древесины – в основном это
были мебельные фабрики – были заинтересованы в разоблачении приписок. Но даже они не
отказывались от товара, снабжение их было столь скудным, что они были рады и тому
немногому, что получали. Если они все же выставляли рекламации по поводу недостачи,
расследование затягивалось на месяцы и после завершения нисколько не способствовало
улучшению снабжения. Только в исключительных случаях в лагерях работали специальные
следственные комиссии, в результате деятельности которых “виновные” партии арестантов
этапировались в какое-нибудь другое место.
Совершенно очевидно, что принцип туфты распространился не только на лагеря, но и
на всю советскую экономику и имел определяющее значение для выполнения плановых
показателей. Туфта стала основополагающим принципом сдельной оплаты труда. Ее
существование заставляет подвергать сомнению все советские производственные показатели.
Тем не менее совершенно ясно, что столь благоприятное положение не могло
существовать вечно и повсеместно. Смертность в советских лагерях была исключительно
высока. Точные подсчеты сделать невозможно – в разных лагерях все складывалось
по-разному. Притчей во языцех стали Колыма и Воркута, чрезвычайно опасны были
лесозаготовки. По подсчетам Роберта Конквеста, смертность в лагерях до 1950 г. составляла
как минимум 10% в год – в наиболее благоприятных условиях и 30% – в самых страшных
лагерях.
Еще труднее составить более или менее точное представление об общей численности
населения лагерей. Практически все такие подсчеты основаны либо на экстраполяции
разрозненных сведений о каком-либо определенном лагере, либо исходят из общего
количества занятого населения Советского Союза, где невозможно отличить зэков от прочих
работников. Подсчеты, основанные на этих весьма недостоверных источниках, показывают,
что численность зэков в конце 1930-х гг. составляла от 3 до 15 млн. человек. Последняя
цифра основана на впечатлении, которое складывается после прочтения записок горожан и
интеллигенции – не было никого, у кого не арестовали знакомого или родственника. С другой
стороны, нам не известно точно, сколько простых рабочих и крестьян было затронуто
репрессиями – а они составляли большинство населения. Роберт Конквест в своей
фундаментальной работе, посвященной этой проблеме, приходит к цифре 8 млн.
заключенных в конце 1938 г. – без учета уголовников. Принимая эту цифру за среднюю на
период 1936–50 гг., Конквест пришел к выводу, что погибло около 12 млн. заключенных. Но
даже эта цифра не учитывает ни казненных, ни жертв раскулачивания, большинство из
которых умерло до 1936 г. Если же учесть и эти жертвы, то можно прийти к выводу, что
сталинский террор обошелся стране в 15–20 млн. жизней.
Трудовые лагеря были неотъемлемой частью сталинского общества. Они были
неизбежным следствием применения именно такого способа переустройства
промышленности и сельского хозяйства, который решила применить партия, – уничтожение
“буржуазных специалистов” и назначение на их места своих способных молодых людей. В
немалой степени террор был следствием методов, которые Сталин применял для устранения
своих оппонентов. Ни одна страна не может столь безрассудно и безжалостно пожирать свой
народ. Террористический сталинский режим не мог существовать бесконечно. Поэтому
попытки положить ему конец должны были поставить преемников Сталина перед весьма
серьезными дилеммами.

ОБЩЕСТВО ПРИ СТАЛИНЕ


Современные Сталину западные наблюдатели пытались найти объяснение странному и
устрашающему феномену конца тридцатых годов в самом положении вождя. В ситуации,
когда нет воинствующей прессы или парламентской оппозиции, такая личность, как
предполагали западные исследователи, была нужна для борьбы с коррупцией, ленью и
растущей независимостью подчиненных. Борьба эта велась при помощи “постоянной
чистки”, когда периодически смещались слишком уж хорошо устроившиеся чиновники. Им
на смену приходили те, кто был лично предан Сталину. “Постоянная чистка” должна была
стать основополагающей чертой новой политической системы – “тоталитаризма”. Его
главными характерными чертами были (I) централизованное управление экономикой; (II);
единственная массовая партия, мобилизующая население на “строительство социализма” или
на борьбу с врагами; (III) монополия государства на средства массовой информации; (IV)
террористическая и вездесущая тайная полиция, осуществляющая надзор над каждым
человеком; (V) поклонение вождю; (VI) единственная официальная идеология, обещающая в
будущем построение совершенного общества, провозгласившая свое главенство над
законностью и личностью. Существовало мнение, что нацистская Германия и фашистская
Италия (где родился сам термин “тоталитаризм”) являли собой пример того же
общественного типа. Это относится и к возникшим уже в послевоенное время
коммунистическому Китаю и новым социалистическим странам Центральной и Восточной
Европы.
В целом такая модель кажется мне вполне убедительной. Правда, вопрос о том,
насколько эта модель реально подходит к нацистской Германии и фашистской Италии,
остается открытым, ее точное соответствие характерным чертам того общества, чье
рождение я только что попытался описать, не вызывает сомнений. Но все же она не
описывает общество как целое: молчаливо предполагается, что рабочие, крестьяне и
интеллигенция были пассивными объектами террора и мобилизационных кампаний. Никогда
не исследовался должным образом правящий класс, необходимый вождю для осуществления
его власти. Благодаря тем преимуществам, которые дает историческая перспектива, и
исключительному обилию исторических документов мы теперь можем видеть, что различные
социальные слои не были просто пассивны и что их влияние, требования и устремления,
конечно, сильно воздействовали на развитие системы в целом.
На самом деле в суматохе экономической перестройки и террора рождалась не просто
новая политическая система, но и новый тип общества. Оно вовсе не должно было до
бесконечности подвергаться “постоянным чисткам” и стало в конце концов иерархичным,
глубоко консервативным и удивительно стабильным.
Сердцем его были новые технические специалисты, чья карьера уже складывалась на
партийной работе, поэтому они хорошо подходили для замены “буржуазных специалистов”,
занимавших в течение двадцатых годов ведущее положение и в экономике, и в областях, где
требовались специалисты с высшим образованием. Политическая и техническая
грамотность, которой обладал новый образованный класс, делали его представителей
незаменимыми. В феврале 1931 г. Сталин, издеваясь над ставшими теперь старомодными
практиками (членами партии, не имевшими специального образования), заявил, что теперь
большевики сами становятся специалистами. “В период реконструкции техника решает все”.
По словам Сталина, хозяйственник, не желающий изучать технику и вникать в нее, вообще
не хозяйственник, а посмешище.
То, что люди, получившие специальное техническое образование во время первой
пятилетки – те, кто пережил чистки, – смогли устроиться очень неплохо, видно из
приведенных ниже биографий.
В. А. Малышев окончил Бауманский институт в Москве в 1932 г. в возрасте тридцати
лет и начал работать проектировщиком на Коломенском локомотивном заводе, директором
которого стал в 1937 г.; спустя только два года после этого, в 1939 г., он был назначен
народным комиссаром тяжелого машиностроения. Тогда ему было тридцать семь лет. А. Н.
Косыгин в 1935 г. в возрасте тридцати одного года окончил Ленинградский текстильный
институт и через два года после этого был назначен директором текстильной фабрики, а в
1939 г. стал народным комиссаром текстильной промышленности. Д. Ф. Устинов окончил в
1934 г. Ленинградский военно-механический институт; в 1940 г. он стал директором военного
завода “Большевик” в Ленинграде, а в 1941 г., в возрасте тридцати трех лет, был назначен на
важнейший пост народного комиссара военной промышленности. По сравнению с ними
карьера Л. И. Брежнева развивалась относительно медленно, к тому же он был ближе к
партийной иерархии: он окончил Днепродзержинский металлургический институт в 1935 г. в
возрасте двадцати девяти лет и в течение некоторого времени работал инженером. В 1937 г.
он стал заместителем председателя Днепропетровского совета, а в 1939 г. – вторым
секретарем Днепропетровского обкома (областного комитета) партии. Подобным же образом
Н. С. Хрущев был отправлен на учебу в Московскую индустриальную академию в 1929 г.,
когда ему исполнилось уже тридцать пять лет. По каким-то причинам он прервал учебу уже
через два года и стал секретарем райкома (районного комитета) партии в Москве, затем, в
1935 г., первым секретарем в Москве и в 1938 г. первым секретарем на Украине.
Имена, которые я только что перечислил, со всей очевидностью показывают, что
выдвиженцы начала и середины тридцатых годов впоследствии играли ведущие роли в
советском руководстве вплоть до самого последнего времени. Как раз накануне смерти
Сталина, в 1952 г., они составляли 50% министров и заместителей министров, чьи биографии
были для нас доступны (57 человек из 115), – в то же время 22% окончили технические
институты во время НЭПа, и 65% были или происходили из рабочих или какое-то время
были рабочими. Даже в 1980 г. они составляли половину Политбюро: Брежнев, Косыгин,
Кириленко, Устинов, Громыко, Кунаев и Пельше – все они, кроме Кунаева, происходили из
рабочих или крестьян.
Итак, в течение 1930-х гг. заметно изменились кадры партийного руководства и в
смысле своего происхождения и образования. В 1920-х гг. партией руководили в основном
выходцы из среднего класса, имевшие юридическое или гуманитарное образование. В 1930-х
их место заняли выходцы из рабочего класса или крестьянства, имевшие по преимуществу
техническое образование. Самые большие перемены произошли между XVII съездом в 1934
г. и XVIII – в 1939 г.: из ста тридцати девяти членов Центрального Комитета старого состава
осталось только двадцать девять. Большинство из них было вскоре арестовано НКВД, и лишь
немногие избежали расстрела.
Новые люди приходили к власти в трех областях: управлении экономикой,
правительстве и партии. Но все три сферы были теснейшим образом связаны и в некотором
смысле дублировали друг друга. Правительственные посты были связаны с определенными
отраслями промышленности, поскольку те управлялись народными комиссариатами.
Секретари обкомов и горкомов (областные и городские партийные комитеты) тоже, особенно
в индустриальных районах, большую часть своего времени посвящали повышению
хозяйственной репутации руководимых ими территорий. Это означало, что для устранения
недостатков и узких мест, для нормального снабжения жизненно необходимым топливом
требовалось подчас их личное вмешательство, Так, например, когда в ноябре 1940 г.
правительство решило, что для тяжелой артиллерии настоятельно необходим новый тип
мотора, оно поручило этот подряд Рыбинскому машиностроительному заводу и приказало
первому секретарю местного обкома партии Н. С. Патоличеву временно взять на себя
руководство заводом и проследить за его оснащением тем новым оборудованием, которое
могло понадобиться. Для Патоличева, который в начале тридцатых годов получил
образование военного инженера, задача была вполне знакома; на время своего отсутствия он
оставил политическое руководство областью на второго секретаря.
Тем не менее эти люди были прежде всего членами партии. Обычно их служебная
деятельность начиналась в партии или комсомоле, и свое техническое образование они
рассматривали как очередное партийное поручение, а со временем были готовы оставить, по
поручению партии, свои специальности и выполнять новое задание. Кендалл Бейлс
обработал на компьютере данные о 1100 представителях технической интеллигенции,
отмеченных различными правительственными наградами между 1958-м и 1965 гг. –
большинство из них, кстати, в двадцатые и тридцатые годы были молодыми людьми. Он
обнаружил, что есть два основных типа карьеры, которую сделали эти люди: первый
представлен выходцами из партийно-государственной иерархии, вторые занимали
исключительно технические, производственные должности. Первая группа более компактна
по своему возрасту (большая часть родилась между 1900-м и 1914 гг.), по происхождению
своему более тяготеет к пролетариату и более провинциальна по образованию, чем вторая.
Эти люди получили образование между 1928-м и 1941 гг., став металлургами или
инженерами-механиками, спрос на которых был особенно велик в течение первых трех
пятилеток. Среди них преобладали славяне, большей частью русские, встречались также
армяне и грузины, однако лиц среднеазиатского происхождения и женщин было очень мало,
а евреев не было вовсе.
Это были люди, которые оказались в центре номенклатурной системы в конце 1930-х гг.
Аналогичный процесс шел и в других областях, особенно в армии, где бывшие
“политические комиссары” посылались на учебу в военные академии и возвращались оттуда
полноценными офицерами. Точно таким же образом и в области образования,
здравоохранения, юриспруденции, дипломатии и искусства люди, завоевавшие доверие
своего партийного начальства, получали соответствующее образование и по возвращении
занимали должности в профсоюзах, учебных заведениях и исследовательских институтах.
Странную жизнь вел этот новый зарождающийся правящий класс. С одной стороны,
для них начиналось комфортабельное и обеспеченное существование. Надежда
Мандельштам своим желчным взглядом литературного аутсайдера увидела, как жизнь в
Москве становилась такой же, как и во всем мире. Люди заводили свои первые банковские
счета, “покупали мебель и писали романы”. Каждый мог рассчитывать на быстрое
продвижение по службе, потому что каждый день кого-нибудь вырывали из нормальной
жизни, и его место занимал другой. Те, кто становился частью номенклатурной системы,
получали привилегии, о которых остальное население могло только мечтать: просторные
квартиры, особое медицинское обслуживание, качественную еду и потребительские товары
по низким ценам в специальных магазинах и распределителях. Им предоставлялись
оплачиваемые или частично оплачиваемые отпуска и самым высокопоставленным из них –
дачи в укромных уголках, где можно было проводить выходные дни, и транспорт с шофером,
чтобы легко туда добираться. Перечень этот можно было бы и продолжить, даже не говоря о
разнице в заработной плате, но он не вышел бы за пределы “мелкобуржуазных”
представлений о равенстве.
Но, с другой стороны, жизнь новых назначенцев была полна опасностей. Они не
являлись собственниками тех благ, о которых только что шла речь: все это они имели до тех
пор, пока занимали свой пост, т.е. до тех пор, пока были в милости у Сталина, у НКВД, у
Отдела партийных кадров Центрального Комитета. Система номенклатуры, которая
окончательно сложилась только к настоящему времени, занималась распределением
официальных постов и привилегий, им сопутствующих. Понятие “номенклатура” имеет
отношение к двум отдельным спискам: в первом содержались сами должности, во втором, –
имена лиц, пригодных для назначения на них. На уровне Центрального Комитета этот
список, вероятно, включал секретарей республиканского и областного уровней; комиссаров
всесоюзных наркоматов (министерств) и республиканских премьер-министров; дипломатов
высшего ранга; старших чиновников судебной системы и прокуратуры; высших армейских
чинов; ведущих руководителей НКВД (возможно, что этими назначениями Сталин занимался
лично); главных редакторов всесоюзных газет; председателей профсоюзов, творческих
союзов, молодежных и женских организаций; ректоров университетов и глав крупнейших
исследовательских институтов; директоров заводов всесоюзного значения. На
республиканском, областном, районном и городском уровнях местные партийные комитеты
имели в своем распоряжении список аналогичных постов, соответственно более низкого
уровня, а равно список лиц, пригодных для занятия этих должностей. Все персональные
списки утверждались НКВД и кадровыми управлениями соответствующего уровня, и никто
из тех, кто впал в немилость у начальства или отклонился от генеральной линии партии, не
мог получить никакого официального поста. Таким образом, система номенклатурных
списков создавала превосходную машину контроля над любой политической или
профессиональной должностью в стране.
Сталин всегда мог убить тех, кого породил. Часто он так и поступал. Когда чиновник
смещался и тем более арестовывался, он и его семья теряли свои привилегии, к которым они
уже успели привыкнуть. В случае ареста они действительно теряли все права на
собственность: поэтому жены так часто разводились с мужьями, которых могли арестовать. У
чиновников имелось два способа устранения такой угрозы. Во-первых, они могли
застраховаться от нее коллективно, создавая “круговую поруку”. Во-вторых, они могли
действовать индивидуально, устраняя соперников и заискивая перед местным НКВД. Когда в
конце 1938 г. аресты пошли на убыль, чаще начал применяться первый метод, в основном,
заменивший собой второй. Все это побуждало любого чиновника крайне неохотно и с
отвращением принимать на себя ответственность, что отмечали многие посетившие СССР
наблюдатели.
Но при этом выдвиженцы Сталина могли сделать карьеру с поистине космической
скоростью. В качестве примера молниеносного продвижения по службе можно привести
историю А.С. Чуянова, который в 1934 г. двадцати лет окончил Московский
химико-технологический институт мясной промышленности. Он совмещал учебу с работой в
качестве заводского инженера, после чего проработал год в аппарате Центрального Комитета.
Однажды, в 1938 г., он был вызван к А.А. Андрееву, тогдашнему секретарю ЦК по работе с
кадрами. Андреев заявил Чуянову, что тот рекомендован на должность первого секретаря
партийного комитета Сталинградской области (“рекомендация” означает “назначение”, но
формально пост первого секретаря был выборным).
В то время Сталинград был своего рода выставочным образцом нового промышленного
центра, с населением, достигавшим почти полумиллиона человек. К тому же он носил имя
самого вождя. Чуянов, который всего лишь четыре года назад окончил институт, с вполне
понятной скромностью ответил, что он не располагает достаточным для партийной работы
опытом. На это Андреев заявил, что опыт у него есть – он только что окончил вуз, знает
сельское хозяйство и рыбную промышленность, так что кандидатура его вполне подходит для
этой должности. Отбросив дальнейшие церемонии, Андреев добавил, что в качестве
будущего секретаря обкома Чуянов не может ходить в костюме, который носил в
студенческие годы. Он позвонил управляющему делами ЦК и приказал одеть и обуть
Чуянова за счет Центрального Комитета так, как подобает будущему секретарю обкома.
Новое назначение Чуянова было столь срочным, что он, едва успев забрать свой костюм, не
получил даже разрешения поехать домой и рассказать о своей удаче семье: его отправили
прямиком на вокзал, где уже ждала жена с вещами!
Сочетание чрезвычайщины с должной, вполне буржуазной заботой о приличной одежде
вообще было характерной чертой новой элиты. Так как большинство ее происходило из
рабочего класса и крестьянства, эти “новые люди” были потрясены внешним выражением
буржуазного и аристократического образа жизни, главным образом давно вышедшими из
моды и наиболее безвкусными его чертами. В архитектуре, например, Сталин распорядился
порвать с “упрощенными архитектурными формами” и больше внимания уделять “фасадным
мотивам”. На практике это нашло выражение в грандиозных, перегруженных деталями
формах сталинского барокко, самым чистым образцом которого – или, напротив, самым
эклектичным – является московское метро и здание МГУ, построенное в 1953 г. на
Ленинских горах. Вера Данхэм в своей прекрасной книге, опубликованной несколько лет
назад, использовала романы позднесталинской эпохи для того, чтобы показать, как “новый
класс” дома окружал себя ситцевыми занавесками и чайными чашками в горошек, а на
работе – толстыми шерстяными коврами и красными бархатными портьерами. Вкус к
легкодоступному, традиционному, монументальному и не требующему особого воображения
для восприятия проник во все виды искусства, находящегося теперь под контролем
различных “творческих союзов”, состоявших из профессионалов, выдвинутых партией и
непоколебимо ей преданных.
Вкус к порядку и старомодности начал проникать и в другие сферы советского
общества. В качестве примера можно привести семейную политику. В 1920-х гг. режим
пытался ослабить семью, которую считал “буржуазным институтом”, эксплуатирующим
женщину и способствующим сохранению патриархального чувства собственности. В
соответствии с существовавшим в то время законодательством любое постоянное совместное
проживание, зарегистрированное или нет, могло считаться семьей, а дети, родившиеся в
результате такого сожительства, обладали всеми правами. Аборты разрешались по мере
необходимости. Развод можно было получить на основании простого заявления: при этом
второй партнер по браку должен был быть извещен о разводе, но согласия его не
требовалось. Таким образом, получить развод можно было просто отправив по почте
открытку.
Эти меры и общие социальные сдвиги, происходившие в то время, безусловно, в очень
большой степени ослабили семью как социальный институт; в 1934 г. на каждые сто браков
приходилось тридцать семь разводов; в госпиталях и больницах Москвы было
зарегистрировано 57 тыс. закончившихся благополучно родов, но на них пришлось 154 тыс.
абортов. Уровень рождаемости оставался низким, что не могло не вызывать беспокойства
властей, так как это было чревато будущими трудностями с набором в армию новобранцев и
с трудовыми резервами. Разрушение семей приводило также к тому, что росло число сирот –
правда, в усугублении этой проблемы немалую роль сыграли депортации и аресты. Часть
этих обездоленных детей попадала в государственные приюты, но некоторые были просто
выброшены на улицу, где занимались попрошайничеством. Некоторые беспризорники
умерли от болезней, но другие сбились в шайки и занимались грабежами на улицах и
квартирными кражами со взломом.
Перед лицом столь нежелательных социальных явлений средства массовой информации
в 1934–35 гг. начали кампанию» по утверждению ценностей семейной жизни. Потом стали
побуждать людей обзаводиться потомством. Газеты писали, что государство не может
существовать без семьи. Главной ценностью брака для советского социалистического
государства является то, что супруги видят в нем союз на всю жизнь. Так называемая
“свободная любовь” была объявлена результатом буржуазного влияния. Более того, брак
может быть полноценным лишь в том случае, если родятся дети, и супруги познают высшее
счастье.
Большая часть брачной церемонии была восстановлена. Было приказано обустроить
отделы записей актов гражданского состояния, началось производство и продажа золотых
обручальных колец – несмотря на то, что это сокращало приток иностранной валюты в
Советский Союз.
Процедура развода стала более дорогой и сложной, эти дела начиная с 1944 г. стали
рассматриваться в судах. Аборты были запрещены, за исключением тех случаев, когда роды
представляли серьезную опасность для здоровья. В ходе публичной дискуссии, которая
предшествовала этому законодательному акту, многие женщины писали в газеты письма, где
протестовали против этой меры. Они считали, что этот закон, если он будет принят, повлечет
за собой ущемление их прав на учебу и работу. “Если я забеременею, – писала одна молодая
женщина, – мне придется уйти из института: в общежитии нельзя жить с ребенком”. В ответ
редакционная статья порекомендовала улучшить работу детских учреждений.
Были предприняты меры и по укреплению семьи как экономической единицы
общества. После революции был уничтожен институт наследования собственности, за
исключением тех случаев, когда эта собственность была необходима для содержания
иждивенцев. Теперь право наследования начало постепенно восстанавливаться, и к 1945 г.
были сняты последние ограничения на размер наследства. Это было далеко не реставрацией
буржуазных прав собственности, поскольку советские законы собственность сильно
ограничивали, и ее роль как фактора, определяющего социальный статус семьи или
отдельной личности, была много меньше, чем на Западе. Однако власть главы семьи возросла
теперь очень заметно: стало возможным оставить в наследство даже городскую квартиру
(отнюдь не всегда) и, разумеется, дачу с небольшим земельным участком – совсем не мелочь
в стране, постоянно испытывающей нехватку жилья. Более того, на практике было
восстановлено понятие “незаконнорожденности”, поскольку дети от незарегистрированных
браков были лишены права наследования.
В области образования советское государство также отходило от экстравагантностей
“культурной революции”. В августе 1931 г. Центральный Комитет в своем решении отмечал,
что школы не обеспечивают в достаточной степени общего образования и не в полной мере
решают задачу подготовки всесторонне образованной личности, имеющей хороший запас
знаний по основным наукам. Это постановление в равной мере отражало точки зрения
родителей и работодателей, считавших, что выпускники школ на первых своих рабочих
местах не обнаруживают ни хороших трудовых навыков, ни фундаментальных знаний,
которые, казалось бы, должна была давать школа. В течение последующих двух или трех лет
произошло заметное упорядочение содержания и стиля школьного обучения.
Основу его теперь составили математика, естественнонаучные дисциплины, родной
язык, история и география; было сокращено преподавание социальных дисциплин, с заменой
их основами марксизма-ленинизма. Метод практического обучения был официально
осужден, занятия стали регулярно проводиться в школьных помещениях, в то время как
преподавание ремесла и ф