Вы находитесь на странице: 1из 20

МОСКОВСКИЙ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ, 2001, № 2

ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ*

ДОНАЛЬД КАЛШЕД

...В предыдущей публикации автор размышляет о природе зловещей фи-


гуры, которая является человеку в его снах, предпринимая попытку унич-
тожить сновидческое эго. Подчеркивая дезинтегративную активность
этой фигуры, препятствующую любой форме личностных изменений и
роста, он проводит аналогию с конструктом “инстинкт смерти” (Та-
натос), который разрабатывали З.Фрейд и М.Кляйн, имея в виду направ-
ленные против жизни интрапсихические силы и “навязчивое повторение”,
движущей пружиной которого они являются. В терминах Юнга рас-
смотренная зловещая фигура аналогична “архетипической Тени”, однако
ближе всего она, по мнению автора, к воплощенному в личности злому
началу – темной стороне Божества или Самости.

Эта дьявольская фигура достигает своих целей, не столько убивая,


сколько инкапсулируя и изолируя некую часть психики. Наш следующий
случай иллюстрирует именно эту роль внутреннего демона. Подобным
образом обеспечивается защита от повторного насилия над относительно
“невинной” частью личности, которая укрывается за прочными стенами.
Теперь наш демон предстает в обличии Трикстера и, преследуя свои цели,
соблазняет эго, вовлекая индивида в аддиктивные паттерны поведения и
другие виды девиантной неконструктивной деятельности, которые вызы-
вают разнообразные “измененные состояния сознания”. Персонифицируя
регрессивные тенденции психики, наш демон воистину всецело занят “по-
иском забвения”. Он становится внутренним голосом, совращающим эго к
обжорству, злоупотреблению психоактивными веществами, в том числе
алкоголем, уводит прочь от борьбы во внешнем мире.
Мэри и демон обжорства
Юнг однажды сказал, что “навязчивое повторение есть самая большая
загадка человеческой жизни” (Jung, 1955, para.151), имея в виду не под-

*
Продолжение. Начало см.: МПЖ, № 1, 2001. Журнальный вариант: Дональд Калшед. Внутренний мир травмы.
Архетипические защиты личностного духа. Выпускает в свет издательство “Академический Проект”, М., 2001.

62
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

контрольные воле психические силы, формирующие мотивы и варьирую-


щиеся от умеренного интереса до одержимости дьявольским духом. Фрейд
также находился под глубоким впечатлением от “сверхъестественной”
силы, которую он назвал “навязчивым повторением”. Представляя уни-
версальную деструктивную тенденцию психики, она наиболее вырази-
тельно выступает у пациентов, оказывающих упорное сопротивление те-
рапии (см. Freud, 1919, р.238).
В случае Мэри мы займемся исследованием явления компульсивной бо-
лезненной зависимости и рассмотрим, как дьявольская фигура, уже появ-
лявшаяся в предыдущих двух случаях, возникает в виде соблазняющего
“демона обжорства” и в образе дьявольского “доктора”, который увлекает
эго пациентки в забвение, анестезируя ее чувства.
Мэри, женщина средних лет, католичка, страдающая от избыточного
веса, обратилась ко мне за помощью в тот момент, когда неизлечимая бо-
лезнь ее матери вступила в финальную стадию. Кроме горя, которое она
испытывала в связи с неизбежной потерей, Мэри жаловалась на подчас
отчаянное одиночество, усугублявшееся тем, что она называла “безу-
держным обжорством”. Также она была обеспокоена тем фактом, что у нее
не было сексуального опыта, и тем, что, на самом деле, она не испытывала
сексуального желания, по крайней мере осознанного.
Ее внешность была простой и грубоватой, но без изъянов. Она обладала
острым, хотя и обесценивающим, чувством юмора. Я сразу же почувствовал
к ней расположение. Мэри была по профессии педиатрической медсестрой,
довольно опытной и компетентной. Она также выступала лидером в раз-
личных общественных группах. Однако подспудно Мэри чувствовала себя
подобно слабому птенцу, лишенному оперения. Так как она была первым
ребенком в большой семье рабочего из Пенсильвании, то на ней лежали
заботы о младших братьях и сестрах. Кроме этого, она стала заботливой
наперсницей своей матери, страдающей от алкоголизма и фобий и прово-
дившей все время в постели в рыданиях и горьких жалобах на отсутствие
денег или на жестокость отца. Таким образом, Мэри не получала утешения,
поддержки и “отзеркаливания” своего развивающегося “я”, наоборот, она
сама была вынуждена “отзеркаливать”, заботясь о своей матери.
Это продолжалось до тех пор, пока, по исполнении 16 лет, она не ушла в
монастырь. Там она вела аскетическую жизнь послушницы, прислуживая
старшим по званию монахиням. Через двадцать лет, когда орден, к кото-
рому она принадлежала, покинули большинство его членов, она почувст-
вовала, что не нуждается больше в монастырской жизни, и ушла из мона-
стыря. За десять лет, прошедших, к моменту нашей встречи, после ухода из
монастыря, она превратилась в законченного трудоголика. Когда она не
работала, то занималась делами своей когда-то многочисленной семьи. Ее
63
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

отец, добрый человек, не принимавший, однако, в ней никакого участия,


умер несколько лет назад.
У нас быстро установились позитивные отношения переноса, в которых я
сразу же принял на себя роль умершей матери пациентки. И вот, раз в не-
делю, эта очаровательная женщина с замечательным чувством юмора по-
являлась в установленное время своего сеанса и “заботилась” обо мне. Она
услаждала меня чрезвычайно забавными и увлекательными историями из
жизни своей неблагополучной семьи и сюжетами о то и дело случавшихся
на ферме происшествиях, носивших ярко выраженный инцестуозный ха-
рактер, – между ее братьями, сестрами, дядьями, тетками, племянниками,
племянницами и животными, обитающими на ферме, причем каждый из
персонажей имел выпукло очерченный характер и эксцентрическую лич-
ность. Эти истории перемежались рассказами о группе анонимной помощи
людям, страдающим от переедания, которую она посещала, – всегда о
других людях. Наибольшим приближением к ее внутреннему миру были
описания ее попыток борьбы с избыточным весом.
После месяца выслушивания этих семейных сплетен, я осторожно начал
делиться с Мэри своим впечатлением, что все эти разговоры о других людях
– возможно, всего лишь способ избежать более глубоких личных чувств,
которые в первую очередь и были причиной, заставившей ее обратиться за
помощью к терапевту. Я вспомнил слова Винникотта о том, что презента-
ция “ложного я” таких пациентов, скорее, напоминает приход к доктору
нянечки или медицинской сестры, приведшей больного ребенка для про-
хождения курса лечения. Сестра и доктор бесконечно болтают о том, о сем,
шутят, но терапия не начинается до тех пор, пока не будет установлен
контакт с детской частью пациента, и ребенок не начнет играть (см.
Winnicott, 1960a). Однажды я сказал ей, что ее рассказы напоминают мне
птицу, которая, притворяясь, что у нее сломано крыло, уводит опасного
хищника от гнезда со своими птенцами, и что, рассказывая мне свои за-
бавные истории, она как бы “уводит, отвлекает” меня от своей собственной
внутренней психической боли, от своей незащищенности. Ее реакцией на
мои слова было чувство унижения, будто бы я критиковал ее, – она была
растеряна и не понимала, чего же от нее хотят.
Чего я хотел? Возможно, в конце концов, терапия не помогла бы ей.
Однако за ее протестами я разглядел, что другая, более здоровая ее часть, с
любопытством выглянула наружу, и что этой части мое замечание понра-
вилось.
Постепенно, по мере того как мы прорабатывали в переносе это чувство
обиды, Мэри начала осторожный поиск средств выражения, которые по-
зволили бы ей раскрыть весь недифференцированный массив психической
боли, жившей в ее теле. Сначала она даже не могла осознать, что эта пси-
хологическая боль находится в ней самой. Единственным “местом”, где
64
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

находилась эта боль, были архаичные идентификации Мэри с эмоционально


нарушенными и перенесшими насилие детьми, за которыми она ухаживала
в больнице. Мы начали говорить об этих детях, о ее глубоких чувствах по
отношению к ним. Я стал рассматривать истории об этих детях так, как
будто бы они были снами пациентки о некоторых аспектах ее самой. Дру-
гими словами, я стал трактовать их как части внутреннего мира пациентки.
Я говорил ей примерно такие слова: “Видите ли, ваша эмпатия по отно-
шению к этим детям очень сильна, точна и полна – создается впечатление,
будто бы некая часть вас самой в действительности пережила все страдания,
выпавшие на долю этих детей”. Только таким образом я мог приблизиться к
ее боли. Обычно после таких интерпретаций она смотрела на меня с выра-
жением рыбы, выброшенной на берег, не в состоянии актуализировать
воспоминания, связанные с этой болью, однако постепенно к ней стало
приходить понимание того, что, может быть, в ее жизни было нечто боль-
шее, чем то, в чем она отдает себе отчет.
В действительности, у Мэри “не было” воспоминаний о своем детстве до
5-6 летнего возраста – только смутное чувство тревоги, когда она пыталась
думать об этом периоде. Как рассказывала любимая тетушка, у Мэри, когда
ей было 2 года, была очень сильная экзема; она разражалась приступами
гнева и раздражения; родители били ее и часто, в наказание за то, что она
была “плохой”, запирали в комнате на несколько часов. По словам тети,
Мэри самостоятельно обучилась правилам гигиены в возрасте 12 месяцев.
Мэри расспрашивала свою мать перед ее смертью обо всех этих слухах,
однако та все отрицала и заявляла, что у Мэри было счастливое детство. Я
попросил принести фотографии ее самой и членов ее семьи, и с их помощью
мы стали постепенно приближаться к воспоминаниям или про-
то-воспоминаниям о том, как невозможно было для Мэри быть зависимым
ребенком, которым она, конечно же, в действительности была; как, страдая
от того, что в психологии “я” называют “травмой неразделенной эмоцио-
нальности”, она слишком быстро повзрослела, принеся в жертву потреб-
ности своего “истинного я” и, укрывшись за ложным фасадом неуязвимости
и “независимости”, идентифицируя себя с опекающими взрослыми .
За этой независимостью скрывался хрупкий мир, в котором Мэри забо-
тилась о себе в фантазии. Она была меланхоличным ребенком и проводила
много времени в одиночестве, читая книги или подолгу гуляя. Природа
была для нее своего рода убежищем, и, по мере того как продвигался ана-
лиз, она стала припоминать содержание своих фантазий, в которые по-
гружалась в детском возрасте, – об Иисусе Христе и Деве Марии, которые
живут в небесах на облаке и оттуда наблюдают за ней. Только эти идеали-
зированные фигуры поддерживали Мэри изнутри. Ее монастырская жизнь в
молитве и послушании могла поддержать ее лишь на ограниченный период
времени.
65
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

Сильная печаль стала сопровождать эти воспоминания по мере того, как


Мэри осознавала, что она совершенно не в состоянии быть зависимой от
кого бы то ни было в реальном мире, что, получив заботу о своем физиче-
ском состоянии, эмоционально она оставалась отвергнутой. Во время этой
стадии аналитического исследования ей приснился следующий сон:
Я вижу, как маленькая девочка уплывает прочь от космического ко-
рабля, с которым ее не связывает кабель жизнеобеспечения, ее руки
раскинуты в ужасе, глаза и рот искажены, будто в беззвучном крике,
призывающем ее мать.
Когда Мэри позволила себе прочувствовать этот пугающий образ, она
испытала интенсивное чувство горя. Ее дыхание во время этого сеанса
вдруг стало неглубоким и прерывистым, как во время приступов астмы,
которым она была подвержена в детстве. Каждый раз, когда мы прибли-
жались к ее тревоге и отчаянию, она отсекала свои чувства, произнося ка-
кую-либо саркастическую фразу или впадая в “прострацию”.
Дело усложнилось с моим отъездом в отпуск на месяц: Мэри начала по-
нимать, впервые и к своему ужасу, что она чувствует себя зависимой и уже
скучает по мне! Она считала это неприемлемым и “нездоровым”.
Однажды, во время одного из сеансов перед летним перерывом, она
пребывала в особенном настроении по отношению к своей недавно обна-
руженной незащищенности. Мэри громко выражала свою обеспокоенность
тем, что старые защиты опять закуют ее в свой панцирь и сведут на нет всю
проделанную нами работу. Она просила меня разрешить ей связаться со
мной во время моего отпуска в том случае, если она почувствует в этом
необходимость. Я ответил согласием, и впервые ее броня грубоватой иро-
нии расплавилась, а глаза наполнились слезами. Потом мы обсуждали де-
тали нашего будущего контакта по телефону: она заверила меня, что, ко-
нечно же, ни в коей мере не будет злоупотреблять возможностью связаться
со мной; я сказал, что знаю об этом, и мы расстались в этот день с взаимным
чувством установившейся между нами глубокой связи.
На следующем сеансе она выглядела обрюзгшей, располневшей и по-
давленной. Сильно смущаясь и опасаясь, что я стану осуждать ее, она рас-
сказала, что, покинув мой офис, сразу же зашла в кондитерскую и купила
целый шоколадный торт и кварту мороженого. Придя домой как будто в
состоянии одержимости (ее сердце сильно колотилось), она съела все это в
один присест. После пятичасового обморочного сна она, проснувшись,
пошла в местный гастрономический магазин, купила там еще еды и всю ее
также съела. Она ела всю ночь. За время, что прошло после нашего по-
следнего сеанса, она набрала 10 фунтов веса. Теперь она чувствовала от-
вращение и стыд. Во время этого обжорства у нее было настоятельное же-
лание позвонить мне, но она боялась, что не сможет контролировать си-
66
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

туацию, если позволит проявиться своей слабости и покажет свои истинные


потребности.
Это было проявлением сопротивления, и мы, психотерапевты, обычно
испытываем сильные реакции контрпереноса в такие моменты нашей ра-
боты. По мере того как я размышлял о моей личной реакции на акт само-
деструкции Мэри, я стал осознавать чувство раздражения и даже гнева: ведь
она разрушила то, что с очевидностью было важным прорывом в нашей
совместной работе. Такая реакция заинтересовала меня. Я никогда раньше
не испытывал подобных чувств по отношению к этой пациентке. Было
очевидно, что послание “провести (screw) тебя”, которое прочитывалось в
ее действиях, исходило совсем от другой части, нежели та, что демонст-
рировала заискивающее поведение. Кроме того, я стал также осознавать,
что за моим раздражением скрывается разочарование, – в некоторой сте-
пени я чувствовал себя преданным, как будто она вела себя нечестно по
отношению ко мне и “путалась с кем-то еще”. Так я размышлял над своими
“безумными” реакциями контрпереноса, а Мэри тем временем произнесла
примерно следующее:
– Видите ли, это было так, будто я была одержима дьяволом. Еда –
единственное доступное мне чувственное удовольствие. Единственное, в
чем я могу потерять контроль. Я смаковала каждую ложку шоколада, это
было будто прикосновение любовника. Я делала это как бы под принуж-
дением. Я искала этого – я ощущала какое-то темное возбуждение, едва
стала приближаться к кондитерской! Дьявол нашептывал мне: “Давай – ты
сделала всю свою работу и была такой хорошей! Почему бы тебе не побыть
плохой в виде исключения, ведь ты нуждаешься в этом. Нет никакого
смысла сопротивляться этому, Мэри. Сопротивление бесполезно. Я слиш-
ком силен для тебя. Ты всегда сможешь избавиться от лишнего веса, если
по-настоящему захочешь, – когда ты будешь готова к этому, но прямо
сейчас тебе нужно расслабиться, оттянуться, и ты знаешь об этом. Ты пе-
ренапряглась. Я хочу посвятить тебе всего себя. Оставь свой мир и войди в
мой. Ты знаешь, как он вкусен, ты знаешь, как в нем комфортно. Давай,
Мэри! Ты принадлежишь мне. Хорошие девочки не говорят “нет”!”.
Наверное, читатель в состоянии представить себе, каковы были мои по-
трясение и испуг, когда я услышал эти эротические пассажи от моей “ан-
тисексуальной” пациентки. Итак, она действительно спуталась с другим,
подумал я про себя, но этот другой был персонажем ее внутреннего мира.
Кто же говорил ее устами? Конечно же, отнюдь не ее “духовное”, слащавое,
заискивающее эго, постоянно озабоченное тем, чтобы угодить другим лю-
дям. Это был поистине совращающий дьявольский голос – часть ее внут-
реннего мира, о существовании которой ни я, ни она ничего до сих пор не
знали. “Он” был весьма умен, – настоящий иллюзионист, Трикстер. Он
говорил правду насчет ее исключительной праведности, – но только затем,
67
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

чтобы ввести в соблазн стать “плохой”. Очевидно, Мэри нуждалась в том,


чтобы рискнуть пойти на что-то подобное в своей жизни, – однако в итоге
она всегда испытывала чувство еще большей никчемности. Далее обычно
следовал порочный круг попыток быть еще более хорошей, чтобы загладить
свое компульсивное поведение.
Меня заинтриговало то, с каким коварством ввергала в соблазн эта фи-
гура. Он воплощал в себе плотскую чувственность, сексуальность и агрес-
сию, которые придавали эго Мэри, такому бледному и заискивающему,
столь необходимые ей цвет и глубину. Только в подчинении у своего “де-
мона-любовника” Мэри имела возможность потерять контроль. Более того,
эту “капитуляцию” перед тотально отвергаемыми плотскими страстями она
могла объяснить своей слабостью, по крайней мере, так ей “говорил” ее
внутренний демон.
Однако ценой этих повторяющихся “капитуляций” было то, что Мэри
никогда не получала той “полноты”, которую она искала. Как раз наоборот,
ее полуночные свидания с дьяволом обжорства были равносильны повто-
ряющимся актам сексуального и физического насилия. В утреннем свете,
протрезвев, она чувствовала себя опустошенной, – ее надежды были
уничтожены, диета нарушена, отношение ко мне и к терапии находилось
под угрозой чувства вины. Паттерн, который она проигрывала снова и
снова, был поистине “порочным”.
На следующем сеансе Мэри рассказала о важном сновидении (приве-
денном здесь от первого лица). Этот сон сообщает нам подробности о ее
внутреннем демоне-любовнике.
Я прохожу регистрацию в какой-то больнице вместе с моей подругой
Патти (Патти – молоденькая, совсем невинная новая медсестра, с которой
Мэри вместе работает). Мы здесь для того, чтобы пройти какую-то про-
цедуру, может быть, сдать кровь на анализ, или что-то вроде этого. Я не
уверена. Повсюду сложная современная аппаратура, множество прибо-
ров и т.п. Доктор в белом халате, провожающий нас в здание больницы,
очень любезен. Однако, как только мы входим в зал, там, где у нас
должны взять кровь, я начинаю чувствовать беспокойство – здесь явно
что-то не так: все пациенты погружены в транс или в похожее состояние.
Они как зомби. Их существо, душа, отсутствует. Я понимаю, что мы
обмануты! Доктор заманил нас в ловушку. Это место похоже на кон-
центрационный лагерь! Вместо того, чтобы взять у нас кровь на анализ,
он собирается ввести нам внутрь какую-то сыворотку, которая превратит
и нас в зомби. Меня охватывает чувство безнадежности: отсюда нет вы-
хода. Никто нас не услышит. Здесь нет телефонов. Я думаю: “Боже мой!
Моя мамочка умрет, и никто не сможет оповестить меня!” Я слышу

68
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

приближающиеся шаги доктора, входящего в зал, и просыпаюсь вся в


поту.
Интерпретация и теоретический комментарий
Итак, здесь мы имеем дело с последствиями ряда внешних и внутренних
психологических “событий”, которые указывают на раннюю травму и ее
защитные механизмы. Во-первых, имеется раннее травматическое отвер-
жение, которое мы с Мэри раскрыли. Затем – сновидение о ребенке, ли-
шенном матери, в ужасе улетающем в космос. Это сновидение появилось в
связи с темой отвержения. Затем последовал “прорыв” в переносе запрет-
ных чувств зависимости. Потом – неистовое сопротивление этим чувствам
(вводящий в соблазн голос демона), именно оно лежало в сердцевине от-
реагирования через переедание. И, наконец, – сновидение о докто-
ре-Трикстере, который заманивает ее в больницу с зомби. Фоном в этом
сновидении звучит мысль: “Мамочка умрет и… я не узнаю об этом”. Я бы
попросил читателя иметь в виду все эти темы, в то время как я приведу
краткий обзор работ, освещающих природу тревоги и расщепления в случае
ранней травмы.
Природа тревоги Мэри
Первое, что могло бы помочь нам в понимании этого случая, – пред-
ставление о природе тревоги Мэри. Как Винникотт, так и Кохут указывали
на то, что некоторый уровень немыслимой тревоги зарождается на сим-
биотической стадии детского развития, когда ребенок всецело зависит от
матери, которая играет для него роль своего рода внешнего органа мета-
болизации психологического опыта. В этом случае мать служит связующим
звеном между психикой ребенка и переживанием, и это особенно важно при
переработке тревоги. Это похоже на то, как будто ребенок дышит психо-
логическим кислородом с помощью “легких”, которые дает ему мать. Что
же случается, когда мать внезапно исчезает? Винникотт так описывает эту
ситуацию:
“...[для ребенка] ощущение присутствия матери длится x минут. Если
мать отсутствует в течение более чем x минут, ее имаго исчезает, и вместе
с ним младенец теряет способность использовать символ единства. Ре-
бенок погружается в состояние дистресса, однако вскоре этот дистресс
снимается, потому что мать возвращается через x+y минут. В течение
x+y минут с ребенком не происходят драматические изменения. Однако,
через x+y+z минут ребенок становится травмированным. Через x+y+z
минут возвращение матери не улучшает измененного состояния ребенка.
Травма подразумевает, что ребенок пережил разрыв жизненного конти-
нуума, жизненной целостности, поэтому, начиная с этого момента, при-
митивные защиты организуются таким образом, чтобы предотвратить
69
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

повторение переживания “немыслимой тревоги” или возвращения ост-


рого состояния спутанности, обусловленного дезинтеграцией нарож-
дающейся структуры эго.
Мы должны иметь в виду, что подавляющее число младенцев никогда
не переживали x+y+z единиц депривации. Это означает, что большинство
детей не несут через всю свою жизнь груз опыта состояния безумия. Бе-
зумие здесь означает просто распад всего того, что составляет личную
целостность существования. Восстановившись после x+y+z единиц
депривации, ребенок вынужден теперь вновь и вновь постоянно подав-
лять источник тревоги, корни которой лежат в нарушении непрерывно-
сти личного начала” (Winnicott, 1971b, р.97; курсив оригинала).
В случае Мэри, ее давно забытое переживание x+y+z депривации отра-
зилось в сновидении, в котором маленькая девочка, в беззвучном крике,
раскинув руки, уплывала в открытый космос, лишенная снабжения кисло-
родом – в отсутствие связи с “материнским” кораблем. Тревога по поводу
утраты связи с матерью вернулась во втором сновидении, где она была
завлечена в больницу с зомби. Центральным здесь является чувство тревоги
о том, что она не узнает о смерти своей матери. И снова Винникотт учит нас,
что большинство страхов такого рода на самом деле являются зашифро-
ванными воспоминаниями о некоторых событиях, которые имели место до
того, как завершилось формирование эго (Winnicott, 1963, р.87). И если мы
посмотрим с этой точки зрения на содержание сновидения Мэри, то сможем
предположить, что “смерть” ее матери является чем-то, что уже много раз
эмоционально переживалось ею, даже если Мэри “не знала об этом”, даже
если ее настоящая мать была еще жива. Другими словами, больница с жи-
выми мертвецами – это место, где ее подвергнут анестезии, чтобы она не
чувствовала боль утраты после смерти матери, место, где разорвутся все
психологические связи, соединяющие ее с этим фактом. С этой задачей
справится доктор-Трикстер: он введет свою изменяющую сознание сыво-
ротку.
Переведя это на язык Юнга, мы могли бы сказать, что “немыслимый”
уровень тревоги возникает в том случае, когда попытка очеловечивания
архетипических энергий терпит неудачу и ребенок остается на милость
архетипа Ужасной и Хорошей Матери. Однако, этот язык не позволяет
уловить эмоциональную суть переживания ребенка, который теперь стал
нашим пациентом. Хайнц Кохут подошел еще ближе к сути проблемы,
когда назвал эту тревогу “тревогой дезинтеграции”. Он говорил, что эта
тревога “является самой глубокой тревогой, которую может испытывать
человек” (Kohut, 1984, р.16). Она угрожает тотальной аннигиляцией самой
человечности – полным разрушением человеческой личности. Мы могли бы
сказать, что на выручку приходит архетипическая “сила”, предотвращая это
70
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

разрушение. Эта архетипическая сила представляет защитную систему са-


мосохранения, которая гораздо более архаична и опустошительна, чем
обычные защитные механизмы эго. Мы могли бы представить эту фигуру
как “Мистер Диссоциация” собственной персоной – эмиссар темного мира
бессознательного, воистину сам дьявол. Мы находим его в двух эпизодах в
материале Мэри. Во-первых, это дьявольский “голос” ее пристрастия к пе-
рееданию и, во-вторых, это доктор-Трикстер, заманивающий ее в больницу
с зомби, где она будет навечно изолирована от своей жизни и от “смерти”
матери. Мы вернемся к этим образам через некоторое время.
Два уровня внутреннего мира травмы
Мы должны отдавать себе отчет в том, что тревога дезинтеграции, ко-
торую испытывала Мэри на телесном уровне, берет свое начало в самом
раннем детстве, когда еще не сформирована структура связного эго. По-
этому эта тревога, возникая вновь, несет угрозу фрагментации личности.
Диссоциация, призванная предотвратить эту угрозу, архаичнее и глубже,
чем более “доброкачественные” формы диссоциации, сопутствующие
невротическому конфликту. В случае невротика возвращение диссоцииро-
ванного теневого материала тоже вызывает тревогу, однако в этом случае
материал может быть принят и интегрирован, что приводит к внутреннему
coniunctio oppositorum* и большей целостности личности. Это происходит
потому, что у невротика имеется место внутри структуры его личности,
где он мог бы хранить вытесненный материал. С людьми, перенесшими
травму, дело обстоит иначе. Что касается этих пациентов, отторгнутый
материал не имеет у них психической репрезентации, а “отсылается” на
соматический уровень или переводится в дискретные психические фраг-
менты, между которыми возводятся амнестические барьеры. Никогда этому
материалу не будет позволено вернуться в сознание. В этом случае
coniunctio oppositorum становится самым пугающим из всех возможных
вариантов. Таким образом, диссоциация, необходимая для того, чтобы в
случае травмы уберечь пациента от катастрофы, является более глубоким,
архетипическим расщеплением психики.
Атака на переходное пространство и замена на фантазию
Мы могли бы представить это дьявольское имаго действующим в двух
областях опыта, для того чтобы добиться своей цели разделения пережи-
вания на части. Одной из этих областей является переходное пространство
между эго и внешним реальным миром. Вторая область – внутреннее сим-
волическое пространство, разделяющее различные части внутреннего ми-
ра. Действуя между эго и внешним миром, дьявольская фигура пытается
инкапсулировать личность в некоей сфере (buble), препятствующей уста-
*
Соединение противоположностей (лат.)
71
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

новлению отношений зависимости и поддерживающей состояние само-


достаточности. “Переходная зона” между “я” и внешним миром, в которой
действует эта фигура, – именно та область взаимодействия (interfaсe), где
Мэри испытывала свою тревогу до того как было сформировано ее эго.
Винникотт помог нам понять, что в тот момент, когда имеет место “не-
мыслимая” травма, происходит нечто ужасное в этом переходном про-
странстве. Здесь мы имеем не только расщепление эго (типичная шизоидная
позиция), но и соответствующее ему расщепление в “потенциальном про-
странстве”, там, где личность живет между иллюзией и реальностью. Это
“переходное пространство” представляет собой особую область, в которой
ребенок учится игре и использованию символов.
Повторяющееся переживание травматической тревоги закрывает воз-
можность использования переходного пространства, убивает символиче-
скую активность творческого воображения, заменяя ее тем, что Винникотт
назвал “фантазирование” (Winnicott, 1971b). Фантазирование, по Винни-
котту, это – диссоциативное состояние, которое не является ни воображе-
нием, ни жизнью во внешнем мире, но представляет собой меланхолическое
самоублажение, некий компромисс, длящийся вечно, – защитное исполь-
зование способности к воображению на службе у тревожного избегания.
Моя пациентка Мэри не раз была завлечена в это преддверие ада своим
тоскующим демоном самоублажения. В печали она создавала воображае-
мый идеализированный образ матери, какой та реально никогда не была,
переписывая историю, стараясь любой ценой отвергнуть свои подспудные
отчаяние и ярость.
Учитывая эти соображения, психотерапевт, работая с пациентами типа
Мэри, должен быть очень осторожен в различении подлинного воображе-
ния и фантазирования, которое является самоублажением, исходящим от
демона. Это самоублажение на самом деле равносильно гипнотическому
трансу – бессознательное соскальзывание в состояние недифференциро-
ванности, бегство от осознания своих чувств. В данном случае тяжелая
работа сепарации, необходимая для достижения “це-лостности”*, подме-
няется уходом в “одиночество”. Это не защитная регрессия, обслуживаю-
щая эго, как нам хотелось бы думать, это “злокачественная регрессия”**,
которая удерживает часть “я” пациента в ауто-гипнотическом сумеречном
состоянии*** для того, чтобы (как полагает дьявольская фигура) обеспечить
выживание пациента в качестве человеческой личности.

*
Замечанием об этом отличии я обязан Робин ван Лобен Зельс (Robin van Loben Sels), которая обсуждала эти раз-
личия в своей последней работе “Сновидения как хлеб насущный”, представленной в Институте Temenos в Вест-
порте, Коннектикут, в октябре 1993.
**
Мы отсылаем читателя к работам Майкла Балинта, посвященным обсуждению различий между “злокачест-
венными” и “доброкачественными” формами регрессии и их представленности в клиническом материале (см. Balint,
1979).
***
Леонард Шенгольд (Leonard Shengold) предлагает интересное обсуждение того, каким образом пациенты, пе-
72
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

В материале сновидений пациентов, перенесших психическую травму,


охраняемый личностный дух часто представлен в образах невинного “ре-
бенка” или животного, которые появляются в тандеме с оберегающей сто-
роной нашей системы самосохранения. Например, это может быть выра-
жено образом умирающего ребенка, призывающего свою мать; тот же образ
воплощается ночным рандеву Мэри с ее демоном обжорства. Если встать на
точку зрения выживания пациентки, то даже ее демон обжорства предста-
нет неким ангелом-хранителем, оберегающим депривированную часть и
заботящимся о ней (питая ее суррогатами) до тех пор, пока беззащитное
существо уже больше не захочет покинуть свою комфортабельную тюрьму
и вступить во внешний мир (или снизойти в тело). В данном случае мы
имеем дело со структурой психики, которая является инфантильной и – в то
же время – весьма зрелой, невинной и искушенной одновременно.
Психотерапевты, которые работали с пациентами, похожими на Мэри,
подтвердят, что, с одной стороны, эти пациенты крайне уязвимы, безыни-
циативны и инфантильны, а с другой – высокомерны, надуты, самонаде-
янны, все на свете знают и проявляют сильное сопротивление. Сложив-
шаяся в результате инфляции (inflated) внутренняя защитная структура типа
“король-дитя” или “королева-дитя” представляет собой неосвященный
(unholly) брак между заботящимся “я” и его инфантильным объектом. При
отсутствии подлинно удовлетворительного раннего опыта зависимости
задача отказа от внутреннего всемогущего союза “я”/объект представляется
для пациентов чрезвычайно трудной.*
Применительно к нашему случаю это означало бы, что Мэри должна
была бы отказаться от своих самоохранительных иллюзий, в которых она и
ее мать существовали в некоем блаженном двойственном союзе, погру-
женные в благостность и невинную “любовь”, не нуждающиеся в ком-то
еще (включая и психотерапевта). Она должна была бы позволить ужасаю-
щей реальности действительного отвержения ее реальной матерью, так
резко контрастирующей с иллюзорной Хорошей Матерью, которой у нее
никогда не было и не будет, войти в мир комфортной иллюзии, созданный в
ее мечтах. Она должна была бы также отгоревать по поводу своей непро-
житой жизни, которую ее система самосохранения отсекла от нее. Это оз-
начало бы, что она должна принести в жертву как свою богоподобную са-

режившие тяжелую психическую травму (он называет тяжелую травму “убийством души”), используют само-
гипноз как защиту от невыносимой тревоги. Он пишет, что эти пациенты становятся виртуозами в гипнотизи-
ровании самих себя (см. Shengold, 1989).

*
Джеймс Мастерсон уделял особое внимание тому, как поощряющее частичное единство объектных отношений
(RORU, Rewarding Object Relations Part Unit) образует патологический альянс со слабым эго пациента, сохраняя его,
таким образом, слабым. Все импульсы, связанные с индивидуацией, направляются внутренним поощряющим объ-
ектом на самоублажающее регрессивное удовлетворение, способствуя, таким образом, избеганию пациентом
борьбы в реальном мире, проживания своей тревоги и принятия на себя ответственности (см. Masterson, 1981).

73
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

модостаточность, так и требования невинности, связанные с ней. Используя


терминологию Мелани Кляйн, она должна была бы оставить свои маниа-
кальные защиты и начать горевать по потере объекта, вступив в “депрес-
сивную позицию”.
Однако нам известно, что для начала этого процесса требуется освобо-
ждение большой массы ярости и агрессии – именно это я чувствовал в своей
реакции контрпереноса на эпизод с перееданием Мэри. Можно сказать, что
я начал борьбу с ее демоном, нашей дьявольской фигурой. Я чувствовал
хватку, с которой он удерживал Мэри, его ненависть и подозрение по от-
ношению ко мне. Я смог его также увидеть в образе дьявольского вра-
ча-Трикстера из сновидения Мэри про больницу с живыми мертвецами: то,
как он завлек сновидческое эго в мнимое место исцеления, которое пре-
вратилось в зону концентрационного лагеря, наполненную обескровлен-
ными духами, утратившими свою человеческую сущность, отравленными
“зомбирующей сывороткой”*, уничтожающей человеческое начало.
Диссоциация и атаки на связи во внутреннем мире
В сновидении Мэри врач-Трикстер завлекает ее в больницу под предло-
гом сдачи крови для анализа. Тем временем, он “намеревается” превратить
ее в зомби – забрать ее “сущность”, погрузить ее в транс. В этом состоит
одна из важных функций диссоциативной защиты – временное разделение
переживания на части, внутреннее отделение эго или “де-катексис” его
функции контакта с реальностью в интересах психического оцепенения.
Это, в свою очередь, включает атаку на саму способность к переживанию,
что означает “нападение на связи” (Bion, 1959) между аффектом и образом,
восприятием и мышлением, ощущением и знанием. В итоге переживание
*
Конечно, можно возразить, что несущий зло доктор-Трикстер в госпитале зомби является образом меня самого в
переносе. Некоторые аналитики могли бы сказать, что Мэри бессознательно восприняла мое предложение свя-
заться по телефону как уловку, вступив в тайный альянс со своими защитами, и, как следствие, в ее сновидении я
предстаю в дьявольском облике – делающим инъекцию “рас-человечивающей” (dehumanizing) сыворотки. От такой
интерпретации нельзя просто отмахнуться. Опасность тайного сговора с “ложным я” пациента представляется
довольно реальной. Я уже выдвигал предположение, что в той степени, в какой я пытался “смягчить” для нее воз-
действие ее отчаяния и тревоги в течение предыдущих лет терапии, я вступал в тайный сговор с дьявольским ас-
пектом ее Трикстера. Таким образом, этот материал демонстрирует дьявольскую подоплеку наших терапевти-
ческих благих намерений – всегда представляющих соблазн для терапевта, так же как и для пациента, выйти за
пределы аналитической работы. Этот соблазн представляет особую опасность, когда в контексте эротического
переноса появляется фигура черного мага.
С другой, классической точки зрения, инъекцию можно интерпретировать в сексуальном аспекте: что под моей
“прекрасной внешностью” в переносе в своем сне Мэри разглядела мое намерение ввести (inject) в нее свой пенис и
превратить ее в зомби. Ни одна из этих интерпретаций не является “неверной”. Просто эти интерпретации яв-
ляются слишком поспешными или слишком редуктивными, толкуя образ сновидения на языке конкретной аналити-
ческой реальности, отбрасывая бессознательную “скрытую” форму, будто бы бессознательное всецело занято
отношениями переноса. Если мы будем исходить из самого образа, то увидим, что доктор-Трикстер и демон об-
жорства Мэри, видимо, имеют одно общее “намерение”. Оба соблазняют ее покинуть “ее мир” и вступить в “их
мир”, в котором она попадает в измененное состояние “отключки” или “зомби”. Это, по существу, состояния,
лишенные чувств. Итак, видимо, “цель” нашей дьявольской фигуры состоит в том, чтобы погрузить ее в “оцепе-
нение”, в состояние де-персонализации. Зачем это нужно дьявольской фигуре? Для того, чтобы эго Мэри не
столкнулось с тем, что считается этой фигурой несущим угрозу ее “нормальности (sanity)”, т.е. чтобы не возникли
реальные отношения, в которых она опять может кому-то довериться, что приведет только к ее убийст-
ву/расчленению (be massacre). Дьявол первый убьет/расчленит ее во внутреннем мире.
74
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

лишается смысла, – связные воспоминания “дезинтегрированы”, процесс


индивидуации прерван.
Наиболее интересные современные теории, рассматривающие послед-
ствия травматических переживаний, принимают во внимание то, как трудно
для нас, людей, переработать некоторые аспекты нашего опыта (см. Eigen,
1995). Работы клиницистов – Генри Кристела о травме и аффекте (Kristal,
1988), Джойса Макдугалла о психосоматических расстройствах (McDougall,
1989), Фрэнсиса Тастина об аутизме (Tustin, 1990) – все вместе дают нам
представление о том, что “цельное” переживание состоит из многих фак-
торов и что интеграция переживания не всегда легкое дело. Браун, напри-
мер, описал четыре аспекта переживания, между которыми может иметь
место диссоциация, а именно: поведение, аффект, ощущение и знание
(Braun, 1988). Эта концепция известна как модель диссоциации BASK
(behavior, affect, sensation, knowledge). При диссоциативном расстройстве
либо один из этих аспектов подвергается расщеплению внутри самого себя,
либо обычные связи между ними нарушаются.
Нормально интегрированные переживания включают как соматические,
так и психические (mental) элементы – аффекты и телесные ощущения,
мысли, образы, когнитивные механизмы, так же как и таинственную
“смысловую” составляющую, согласно которой то или иное переживание
может быть интегрировано как часть личностной идентичности, встроено в
личную историю (narrative history). С этой смысловой составляющей со-
относится редко обсуждаемый клиницистами живительный дух, являю-
щийся ядром любого здорового существа. Этот дух, который мы описали
как трансцендентную сущность Самости, по-видимому, подвергается
серьезной опасности при тяжелой психической травме. Он не может быть
полностью уничтожен, потому что его уничтожение, какдумается, означало
бы буквальную смерть индивида. Однако он может быть “убит” в том
смысле, что не сможет больше жить в воплощенном эго. Он может быть
помещен в “холодный склад” бессознательной психики или принять при-
чудливые формы при безумии.
Для того, чтобы переживание приобрело смысл, посредничающие роди-
тельские фигуры должны придать телесным возбуждениям, включая арха-
ичные аффекты младенчества, мысленные (mental) представления, что по-
зволило бы этим переживаниям достичь уровня словесного выражения, и,
таким образом, ими можно было бы поделиться с другим человеком. Этот
процесс переработки архаичных аффектов, их окончательная символизация
и выражение в общепринятых языковых формах – центральный элемент
персонализации всех архетипических аффектов, включая и те, что возникли
при ранней травматизации. Винникотт соотнес персонализацию (в проти-
воположность деперсонализации) с постепенным процессом “вселения”
(indwelling). “Вселение” происходит, когда мать вновь и вновь “представ-
75
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

ляет разум и душу (psyche) ребенка друг другу” (Winnicott, 1970, р.271).
Интересно, что Винникотт не уточнил, какая именно часть “я” “вселяется” –
быть может, личностный дух?
В случае психической травмы аффективные переживания слишком ин-
тенсивны для того, чтобы вынести их. Расщепление становится жизненно
необходимым. Целостное переживание разделяется на части. Связи между
элементами BASK подвергаются атаке со стороны архаичных защит. Со-
бытия и их смысл разъединены. Дьявольский внутренний тиран убеждает
эго ребенка в том, что эти невыносимые события никогда больше не по-
вторятся. В особо тяжелых случаях переживание теряет все свои состав-
ляющие. Ребенок уже не в состоянии придать вообще какой-либо смысл
элементам своего восприятия. Невыносимым инфантильным аффектам и
телесным ощущениям более не позволено обращаться в символические
мысленные представления. В итоге внутренний мир остается населен ар-
хаичными аффектами и фантастическими архаичными объектами, безы-
мянными и отчужденными от личностного смысла или значения. Первич-
ные аффекты не модулируются, не очеловечиваются, не персонифициру-
ются посредством обычного процесса проекции/идентификации, так хо-
рошо описанного Винникоттом и другими. В итоге развивается психосо-
матическое заболевание или, используя введенный Мак-Дугаллом термин,
– “алекситимия”, – состояние, при котором пациент не имеет слов для вы-
ражения своих чувств. Он становится “де-аффектированным” или
“де-спиритуализированным” (МcDougall, 1985).
В более благоприятных случаях диссоциация не является такой глубокой,
и фигуры внутреннего мира не становятся преследователями. Архетипи-
ческие фантазии начинают доминировать, замещая собой процесс взаимо-
действия воображения и внешнего мира. Иногда развитие внутреннего мира
в этих случаях достигает позитивной составляющей Самости, чьи нуми-
нозные энергии поддерживают хрупкое эго, хотя и в “защитной” манере.
Эта “шизоидная” картина более предпочтительна для аналитической тера-
пии, поскольку здесь ситуация характеризуется тем, что позитивная сторона
архетипического мира воплощена в следах опыта младенчества и раннего
детства. В том случае, если удается найти безопасное промежуточное “иг-
ровое” пространство и если sanctum originalis* доступна контакту с помо-
щью метафор и символов, процесс восстановления может быть начат, и
между терапевтом и пациентом может установиться достаточная степень
доверия для того, чтобы негативные аффекты могли стать переносимыми и
проработанными.
Таким образом, архетипические защиты способствуют выживанию ценой
прекращения процесса индивидуации. Они гарантируют выживание лич-

*
Первоначальная святыня (лат.)
76
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

ности за счет ее развития. Насколько мне удалось понять, их основной за-


дачей является сохранение личностного духа в “безопас-ности”, но разво-
площенным, инкапсулированным или каким-либо другим образом уда-
ленным из единой структуры душа/тело, лишенным возможности пребы-
вания в реальном мире пространства и времени. Вместо болезненного по-
степенного воплощения (incarnating) в связное “я”, вулканическая дина-
мика противоположностей консолидируется для обеспечения защитных
целей, образуя “систему самосохранения” индивида. Вместо индивидуации
и интеграции душевной (mental) жизни архаичные защиты устраивают
раз-воплощение (dis-incarnation, disem-bodiment) и дез-интеграцию для то-
го, чтобы помочь одолеваемому тревогой эго выжить, хотя бы в качестве
частичного “ложного я”.
Трикстер и архетипические защиты Самости
Как мы уже видели в случае аддиктивного пищевого поведения Мэри, ее
навязчивость была “персонифицирована” в бессознательном в дьявольской
форме как совращающий демон обжорства или врач-Трикстер. Юнга ин-
тересовали энергии Трикстера в психике и то, как они связаны с компуль-
сивными и аддиктивными тенденциями. В своих работах, посвященных
алхимии, он сравнивал навязчивый “дух” одержимости с серой алхимиков,
веществом, ассоциируемым с адом, дьяволом, а также с коварной и веро-
ломной фигурой Трикстера в Алхимии – Гермесом/Меркурием. Как и все
амбивалентные фигуры Самости, Меркурий, божество-Трикстер, является
парадоксальным, несущим одновременно излечение и разрушение (см.
Jung, 1955, para.148). Этот факт символически отражен в атрибуте Мерку-
рия: его крылатом жезле-кадуцее, который обвивают две змеи, одна из ко-
торых несет яд, а другая – противоядие. Как учит Алхимия, самые отвра-
тительные, самые темные внутренние фигуры, персонификации зла как
такового, “предназначены быть целителями, врачевателями” (Jung, 1955,
para.148). В этом состоит тайна амбивалентной фигуры Меркурия и всех так
называемых “злых” персонажей психики. В течение всей своей жизни Юнг
не переставал удивляться той парадоксальной роли, которую играет зло в
избавлении людей от тьмы и страданий.
Трикстер является хорошо известной фигурой в примитивных культурах
и, возможно, наиболее архаичным божеством, известным мифологии (см.
Hill, 1970). Он присутствует от начала времен и, следовательно, изобража-
ется старцем. С одной стороны, существо его натуры представляется дон-
кихотским. С другой же, он – убийца, он аморален и зол, и часто иденти-
фицируется с могущественными демонами и чудовищами из преисподней.
Он несет ответственность за привнесение боли и смерти в мир райских са-
дов Эдема. Однако он может творить и великое добро. Часто он исполняет
роль психопомпа, посредника между богами и людьми. Нередко именно
77
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

присутствие его дьявольской сущности необходимо для инициирования


чего-то нового – так, например, Сатана, в облике змея-Трикстера, искушал
Еву в Эдемском саду вкусить от древа познания, что положило конец со-
стоянию participation mystique* человечества и явилось началом (выражаясь
мифологическим языком) истории человеческого сознания.
В парадоксальной природе Трикстера сочетаются два противоположных
аспекта, что делает его божеством преддверия – божеством, если угодно,
переходного пространства. Это верно, по крайней мере, в отношении
древнеримского двуликого бога Януса, чье имя буквально означает “двери”,
бывшего божеством всех врат и проходов, обратившего свои лица на две
стороны пути (см. Palmer, 1970). Покровитель всех входов, он также спо-
собствует всякому начинанию – отсюда и название первого месяца года:
Январь. Однако он же – и бог всех выходов, его чествовали на празднике
урожая, в ранних культах его именем славили Марса, бога войны. В его
храме на римском форуме были установлены два набора вращающихся
дверей. Когда двери были закрыты, это означало, что в Риме царит мир.
Если же двери были открыты, это означало, что идет гражданская война.
Янус, как и все Трикстеры, заключал в себе пару противоположностей.
Мы находим ту же самую двуликость у древнейшего амбивалентного
образа Яхве, Бога Ветхого Завета. Своей левой рукой, рукой божественной
ярости, ревности и мщения, Яхве, в наказание израильтянам, насылает по-
топ, болезни и смерть. Его правая рука – рука милосердия, любви и защиты.
Однако довольно часто правая рука Яхве не ведает, что творит его левая
рука, и Израиль больше страдает от его гнева, чем пребывает в его милости.
Постепенно, по мере того как увеличивается страдание людей, а в особен-
ности мытарства его избранных слуг – Моисея, Иисуса, Иакова, Ноя и Иова,
– Яхве достигает, в некотором смысле, “депрессивной” позиции и интег-
рирует свои агрессивные и либидозные импульсы. Именно это значение
имеют символ радуги в мифе о потопе и заключение завета между Яхве и
народом Израиля, хранимого в Ковчеге и “запечатленного в сердцах” его
избранного народа.
Проблема правой и левой руки Яхве, интеграции и диссоциации, отсы-
лает нас к другому интересному аспекту фигуры Трикстера. Трикстер часто
отделяет (диссоциирует) часть своего тела, которая затем ведет самостоя-
тельное существование. В некоторых сказках он отделяет свой анус и дает
ему задание, с которым тому не удается справиться. Тогда Трикстер неос-
мотрительно наказывает его, причиняя тем самым самому себе сильнейшие
страдания. В цикле сказок Виннебаго правая рука Трикстера ссорится и
борется с его левой рукой; он посылает свой пенис, приказывая ему изна-
силовать дочь главы соседнего дома. В другой истории он принимает свой

*
Мистическое соучастие (франц.)
78
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

огромный пенис за флагшток, к вящему удовольствию и нескончаемому


веселью собравшихся по этому случаю дикарей, наблюдающих за его
ужимками и фиглярством.
Все эти мифологические традиции представляют Трикстера как разде-
ляющей (diabolon), так и соединяющей (symbolon) фигурой. В качестве
божества врат, порога, он как диссоциирует, так и ассоциирует различные
внутренние образы и аффекты. Он связывает вещи вместе или разделяет их.
По своему усмотрению он изменяет форму вещей, творит и разрушает,
трансформирует и защищает, отвергает и преследует. Он всецело аморален,
как и сама жизнь, этот инстинктивный, бессознательный тупица, джокер, –
герой, помогающий человечеству и изменяющий мир (см. Radin, 1976).
Воплощенный в образе демона обжорства, в случае Мэри он соблазнял ее
эго как к аддиктивному пищевому поведению, так и к другим видам деви-
антной деятельности, уводя прочь от борьбы во внешнем мире. Это неиз-
бежно приводило ее в “измененное состояние сознания”. В качестве ее
демона-любовника он имел доступ к архетипическим энергиям, служащим
источником инфляции во внутреннем мире. Подобно истинному Призраку
Оперы, своей “музыкой” он вводил Мэри в соблазн, неумолимо опутывая ее
паутиной грандиозных мелодраматических фантазий, изолируя от творче-
ства жизни с ее борьбой, фрустрациями и разочарованиями. Таким образом,
мы можем представить, что в его “намерение” входило инкапсулировать
личностный дух, уберегая его от опасности внутри мира иллюзий, предот-
вращая его разрушение от соприкосновения с такой жестокой реальностью.
Не приходится уже говорить о том, что Трикстер является весьма серь-
езным соперником в процессе терапевтической работы с пациентами типа
Мэри. Часто в этом процессе нам приходится сталкиваться со своими соб-
ственными дьяволическими импульсами, с одной стороны, принимая не-
обходимость умеренной сбалансированной агрессии для конфронтации с
соблазнами, исходящими как от внутренних фигур пациента, так и от наших
собственных, а с другой стороны, поддерживая “раппорт” с подлинными
нуждами и раной пациента. Эта ситуация в каком-то смысле является
“моментом истины” в терапевтическом процессе. Часто терапия терпит
крушение, не пройдя между Сциллой чрезмерной конфронтации и Хариб-
дой излишнего сочувствия и соучастия в подспудной злокачественной
регрессии пациента. Необходимо найти срединный путь между конфрон-
тацией и сочувствием для того, чтобы вывести травмированное эго паци-
ента из его убежища и вдохновить его на то, чтобы вновь доверять миру.
Обнаружение этого “срединного пути” представляет собой самый обеску-
раживающий вызов, но одновременно открывает колоссальные возможно-
сти психотерапевтической работы с пациентами, перенесшими раннюю
травму.

79
ВНУТРЕННИЙ МИР ТРАВМЫ

ЛИТЕРАТУРА
Balint M. (1979) The Basic Fault: Therapeutic Aspects of Regression, Evanston,
Ill: Northwestern Universities Press.
Bion W. (1959) “Attacks on Linking”, in W.Bion Second Thoughts, New York:
Jason Aronson (1967).
Braun B.G. (1988) “The BASK Model of Dissociation”, Dissociation 1:16-23.
Eigen M. (1995) “Mystical Precocity and Psychic Short Circuits”, in E.Corrigan
and P.E.Gordon (ed.) The Mind Object. New Jersey: Jason Aronson Inc:
109-34.
Freud S. (1919) The Uncanny, Standard Edition XVII.
Hill D. (1970) “The Trickster”, in R.Cavendish (ed.) Man, Myth and Magic: An
Illustrated Encyclopedia of the Supernatural, vol. 21. New York: Cavendish
Corporation: 2881-5.
Jung C.G. (1955) Mysterium Coniunctionis, Collected Works 14 [Рус. перевод:
М.-К.: Рефл Бук-Ваклер, 1997].
Kohut H. (1984) How Does Analysis Cure? ed. A.Goldberg, Chicago, Ill.: Uni-
versity of Chicago Press.
Krystal H. (1988) Integration and Self Healing. New Jersey: The Analytic Press.
Masterson J. (1981) The Narcissistic and Borderline Disorders: An Integrated
Developmental Approach, New York: Brunner Mazel.
McDougaIl J. (1985) Theaters of the Mind, New York: Basic Books.
McDougall J. (1989) Theaters of the Body, New York: W.W.Norton & Co.
Palmer R.E.A. (1970) “Janus”, in R.Cavendish (ed.) Man, Myth and Magic: An
Illustrated Encyclopedia of the Supernatural, New York: Cavendish Corpora-
tion (1970): 483-4.
Radin P. (1976) The Trickster: A Study in American Indian Mythology, New
York: Schocken Books [Рус. перевод: Пол Радин. Трикстер. Исследование
мифов североамериканских индейцев. СПб.: Евразия, 1999].
Shengold L. (1989) Soul Murder: The Effects of Childhood Abuse and Depriva-
tion, New York: Fawcett Columbine.
Tustin F. (1990) The Protective Shell in Children and Adults. London: Karnac
Books.
Winnicott D.W. (1960a) “Ego Distortion in Terms of True and False Self”, in
D.W.Winnicott The Maturational Processes and the Facilitating Environment.
London: Hogarth Press, 1965: 140-52.
Winnicott D.W. (1963) “Fear of Breakdown”, in C.Winnicott, R.Shepherd, and
M.Davis (ed.) Psychoanalytic Explorations, Cambridge, Mass.: Harvard
University Press, 1989:87-95.
Winnicott D.W. (1970) “On the Basis for Self in Body”, in C.Winnicott,
R.Shepherd, and M.Davis (ed.) Psychoanalytic Explorations, Cambridge.
Mass.: Harvard University Press, 1989: 261-83.
80
ДОНАЛЬД КАЛШЕД

Winnicott D.W. (1971b) “The Location of Cultural Experience”, in


D.W.Winnicott Playing and Reality, New York: Basic Books: 95-103.

81