Вы находитесь на странице: 1из 312

Серия

«Гуманитарные науки»

Н.Ф. КОВКЕЛЬ

ЛОГИКА
И ЯЗЫК ЗАКОНА

Минск
«Право и экономика»
2009

1
УДК 342.4(476)(043.3)
ББК 67.4
К56

Серия основана в 2008 г.

Рецензенты:
доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры теории и истории
государства и права Белорусского государственного университета Т.И. Довнар;

доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры теории и истории


государства и права Белорусского государственного университета
С.Г. Дробязко

Ковкель, Н.Ф.
К56 Логика и язык закона / Н.Ф. Ковкель; Белорусский государственный
экономический университет. – Минск: Право и экономика, 2009. – 299 с. (Серия
«Гуманираные науки»)
ISBN 978-985-442-678-5.

В монографии исследована логическая природа правовых понятий закона и его правовых


предписаний нормативного и ненормативного характера, устанавливаются их основные логические
особенности, а также применяемые в законотворческом процессе приемы и средства обеспечения их
соответствия требованиям формальной логики. Дан анлиз основных логических особенностей
содержания закона на уровне системного единства его элементов. Исследованы фундаментальные
проблемы правовой лингвистики: самостоятельности правового языка, его соотношения с
естественными и исскуственными языками, структурирования и единства. Изучена лингвистическая
специфика закона. Определены некоторые возможные направления семиотического исследования
права и представлен семиотический анализ языковой знаковой системы закона.
Будет полезна научным сотрудникам, преподавателям, аспирантам и студентам высших
учебных заведений юридических факультетов.
УДК 342.4(476)(043.3)
ББК 67.4

ISBN 978-985-442-678-5. © Ковкель Н.Ф., 2009


© Оформление. ИООО «Право и экономика», 2009.

2
СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ................................................……………………………....................5
РАЗДЕЛ I. ЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПОНЯТИЙ, ПРАВОВЫХ
ПРЕДПИСАНИЙ ЗАКОНА ИИХ СИСТЕМНОГО ЕДИНСТВА……………9
ГЛАВА 1. АНАЛИЗ ЛИТЕРАТУРЫ ПО ПРОБЛЕМАМ ЛОГИКИ ПРАВА
И ЛОГИКИ ЗАКОНА, КОНЕЦПЦИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ
ИССЛЕДОВАНИЯ....................................................................................................9
§ 1. Анализ русскоязычной литературы по проблемам логики права и логики
закона..........................………………………………………………………………..9
§ 2. Анализ литературы на иностранных языках по проблемам логики права и
логики закона .....................………………………………………………………...19
§ 3. Концепция и методология исследования...........................…………………..27
ГЛАВА 2. ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРКТЕРИСТИКА ПОНЯТИЙ ЗАКОНА……33
§ 1. Логико-юридическая природа и специфика понятий закона.........................33
§ 2. Логическая классификация легальных дефиниций и способы легального
дефинирования понятий закона…………………………………………………...39
§ 3. Правила легального дефинирования понятий закона и типичные ошибки их
нарушения…………………………………………………………………………..53
§ 4. Иные логические особенности понятий закона……………………………...65
ГЛАВА 3. ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРАВОВЫХ
ПРЕДПИСАНИЙ ЗАКОНА...........………………………………………………70
§ 1. Логическая природа правовых предписаний закона и их основные
логические черты.......................................................................................................70
§ 2. Логическая структура нормативных правовых предписаний закона............92
ГЛАВА 4. ОСНОВНЫЕ ЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ
СОДЕРЖАНИЯ ЗАКОНА...................................................................................106
§ 1. Соответствие содержания закона основным социальным
закономерностям………………………………………………………………….106

3
§ 2. Формально-логическая определенность и единство содержания закона...113
§ 3. Логическая непротиворечивость и согласованность правовых предписаний
закона и системы законодательства в целом........................................................123
ГЛАВА 5. АНАЛИЗ ЛИТЕРАТУРЫ ПО ПРОБЛЕМАМ ПРАВОВОЙ
ЛИНГВИСТИКИ И СПЕЦИФИКЕ ЯЗЫКА ЗАКОНА.................................135
§ 1. Анализ русскоязычной литературы по проблемам правовой лингвистики и
особенностям языка закона....................................................................................135
§ 2. Анализ литературы на иностранных языках по проблемам правовой
лингвистики и особенностям языка закона..........................................................144
ГЛАВА 6. ПРОБЛЕМЫ САМОСТОЯТЕЛЬНОСТИ, СТРУКТУРЫ И
ЕДИНСТВА ПРАВОВОГО ЯЗЫКА. ЯЗЫК ЗАКОНА В СТРУКТУРЕ
ПРАВОВОГО ЯЗЫКА..........................................................................................154
§ 1. Анализ проблемы самостоятельности правового языка...............................154
§ 2. Соотношение правового языка с естественными и искусственными
языками……………………………………………………………………………167
§ 3. Проблемы определения структуры и единства правового языка................177
ГЛАВА 7. СЕМИОТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКОВОЙ ЗНАКОВОЙ
СИСТЕМЫ ЗАКОНА…………………………………………………………...188
§ 1. Понятие языковой знаковой системы закона и ее основные
характеристики……………………………………………………………………188
§ 2. Логика внутрисистемных трансформаций языковой знаковой системы
закона. Континуум лексической прозрачности....................................................200
§ 3. Особенности метаязыка языковой знаковой системы закона......................227
§ 4. Логика приложения языковой знаковой системы закона.............................236
ЗАКЛЮЧЕНИЕ………………………………………………………………….251
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ........................................267

4
ВВЕДЕНИЕ

Логика права и правовая лингвистика являются относительно новыми


интегративными отраслями современной юриспруденции. Процесс их
формирования в западноевропейской юридической науке охватывает период с
20-х годов по 60–70-е годы ХХ века. Дальнейшее интенсивное развитие этих
научных отраслей было обусловлено комплексом следующих причин. Во-
первых, науки, традиционно исследующие мышление и язык – формальная
логика и лингвистика, обратились к анализу нормативных высказываний. Более
того, в неклассической формальной логике возникло новое направление –
деонтическая логика, предметом исследования которой стали нормы и
нормативные высказывания. Во-вторых, сформировались новые интегративные
науки – социолингвистика, психолингвистика, прикладная лингвистика и др.,
развитие которых открыло новые возможности для теоретического
исследования правовых текстов и правовой речи. В-третьих, потребности
юридической науки и практики – стремление к рационализации и
автоматизации правотворческого процесса, к созданию компьютерных систем
поиска правовой информации и др., в свою очередь стимулировали
использование логических и лингвистических методов исследования правового
мышления и правового языка.
Поскольку процесс формирования и эволюции логики права и правовой
лингвистики недостаточно полно исследован как в русскоязычной
юридической литературе, так и в литературе на иностранных языках, в данной
монографии, прежде всего, представлен анализ работ, в которых изучалась
формально-логическая и лингвистическая проблематика в области права. В
первой главе в хронологическом порядке изложен анализ русскоязычной и
иноязычной литературы по проблемам логики права, в пятой – анализ
литературы по проблемам правовой лингвистики. В этих главах
охарактеризованы также основные направления современных исследований в

5
области логики права и правовой лингвистики. Наряду с общим анализом
указанных проблем в отдельные группы выделены исследования логических и
лингвистических особенностей закона.
Основное содержание монографии посвящено определению логической
специфики закона как на уровне его первичных и основных элементов –
понятий и правовых предписаний, так и на уровне их системного единства. В
частности, в работе установлены и охарактеризованы основные логические
требования, предъявляемые к понятиям закона и определены средства их
обеспечения в законотворческом процессе. Практическую значимость имеет
исследование способов и средств легального дефинирования законодательных
понятий, классификация легальных дефиниций по логическим и юридическим
критериям, а также определение правил легального дефинирования и
установление наиболее типичных ошибок этого процесса. Представляется, что
знание этих правил позволит повысить уровень законотворческого процесса и
избежать многих дефинитивных ошибок.
В монографии исследуется логическая природа основных элементов
содержания закона – правовых предписаний нормативного и ненормативного
характера, устанавливаются их основные логические черты. Практическую
значимость имеет решение проблемы определения логических структур
нормативных правовых предписаний закона. Предложенный в работе вариант
структурирования нормативных предписаний позволяет осуществить процесс
логической формализации текста закона, выступающий необходимым
основанием разработки компьютерных программ в области правотворчества.
Детальному анализу подвергнуты также основные логические
особенности содержания закона, а именно: его соответствие основным
закономерностям социального развития, формально-логическая определенность
и единство, логическая непротиворечивость и согласованность его правовых
предписаний.

6
Наряду с логическими особенностями закона в монографии исследуется
его лингвистическая специфика. В первую очередь анализируются такие
фундаментальные проблемы правовой лингвистики как определение
самостоятельности правового языка, его соотношения с естественными и
искусственными языками, установления его структуры и единства. Особую
значимость имеет решение проблемы структурирования правового языка,
выделение различных уровней правовых текстов и правовой речи, а также
определение места текста закона в структуре правового языка.
В монографии также определены некоторые возможные направления
семиотического исследования права и представлен семиотический анализ
языковой знаковой системы закона. В частности, охарактеризованы такие ее
элементы как базисные и производные знаки, функциональные элементы,
метаязык, логики оперирования языковой знаковой системой закона, система
записи ее правил и операций.
Посредством применения метода логического анализа языковых
знаковых систем определены особенности логик оперирования языковой
знаковой системы закона. В частности, установлена логика соответствия между
тем, что отражено в языковой знаковой системе закона, и тем, что объективно
происходит во внесистемной правовой действительности. Также определена
логика внутрисистемных трансформаций языковой знаковой системы закона,
т.е. особенности функционирования заложенных в метаязыке правил действия
этой системы. Практическую значимость представляет предложенный в работе
континуум лексической прозрачности языковой знаковой системы закона, т.е.
ранжирование ее основных лексических единиц по принципу
мотивированности и понятности для интерпретаторов. Наконец, в качестве
третьей логики оперирования языковой знаковой системы закона исследована
логика ее приложения, т.е. особенности ее изменения в соответствии с тем, для
чего она конкретно предназначена.
Особенности объекта и предмета данного исследования обусловили

7
необходимость широкого использования формально-логических,
лингвистических и семиотических методов. В группе формально-логических
методов исследования используются как приемы и способы классической
(двузначной) формальной логики, так и ряда неклассических (многозначных)
логик. Особое внимание уделяется деонтической логике. В частности, в работе
используются такие понятия и выводы деонтической логики как понятия
логической нормы и нормативного высказывания, объективные и субъективные
модальности, выводы относительно невозможности логической оценки норм и
нормативных высказываний с позиции истинности, выводы относительно
проблемы противоречий между нормативными высказываниями и др.
При исследовании языковой формы выражения закона – его текста, в
данной работе использован метод семиотического анализа, применяемый для
изучения знаковых систем. Широко используется и метод логического анализа
языковых знаковых систем, разработанный А. Соломоником и позволяющий
установить логические особенности языковой знаковой системы закона.
Данный метод впервые применяется в юридическом исследовании.
Представляется, что установленные в процессе данного исследования
закономерности и сформулированные проблемы послужат импульсом для их
дальнейшей научной разработки. Учет установленных логических,
лингвистических и семиотических особенностей закона в процессе
законотворчества позволит вывести его на иной, более высокий научно
обоснованный уровень, улучшить качество законов, избежать в процессе их
применения и толкования множества проблем, вызванных логическими и
лингвистическими недостатками.

8
РАЗДЕЛ I.
ЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПОНЯТИЙ, ПРАВОВЫХ
ПРЕДПИСАНИЙ ЗАКОНА И ИХ СИСТЕМНОГО ЕДИНСТВА

ГЛАВА 1
АНАЛИЗ ЛИТЕРАТУРЫ ПО ПРОБЛЕМАМ ЛОГИКИ
ПРАВА И ЛОГИКИ ЗАКОНА, КОНЦЕПЦИЯ И
МЕТОДОЛОГИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ

§ 1. Анализ русскоязычной литературы по проблемам логики права и


логики закона
Процесс коренного реформирования правовой системы Республики
Беларусь, повышения роли закона в правовом регулировании социальных
отношений заставляют критически осмыслить уровень разработанности
проблем логики права, логической природы и специфики закона в российской
дореволюционной, советской, современной белорусской и российской
правовой науке.
Анализ российской дореволюционной юридической литературы
показывает, что логика права еще не сформировалась как самостоятельное
научное направление, хотя отдельные вопросы подвергались формально-
логическому исследованию. Отмечая значимость разработки логической
проблематики в правовой науке, В.Д. Катков писал, что «связь юриспруденции
с логикой настолько очевидна, что было бы столь же странно сомневаться в
ней, как и доказывать ее» [160, с. 5].
Соответсвенно и одна из составляющих логики права – логика закона
также находилась на стадии формирования. Исследование проблем логики
закона осуществлялось преимущественно на уровне анализа первичных
элементов его содержания – понятий, и языковых форм их выражения –
терминов. Вопросы определения логико-юридической природы понятий закона,
9
установления специфических логических признаков понятий закона в системе
правовых понятий рассматривались в работах таких авторов, как В.В. Богишич
[37], Е.В. Васьковский [52; 53], В.Д. Катков [160; 161], П.И. Люблинский [214],
А.И. Новиков [237], Н.С. Таганцев [308] и др.
В отдельную группу исследований в российской дореволюционной
юридической науке можно выделить работы по смежным проблемам логики
права, а именно: проблемам определения логической природы норм права и
возможности их логической оценки с позиций истинности. Данные проблемы
нашли отражение в работах Н.А. Гредескула [85], Д.Д. Гримма [87; 88; 89],
П. Деларова [103], И.А. Ильина [149; 150], М.Н. Капустина [157], В.Д. Каткова
[162], Н.М. Коркунова [194], П.Е. Михайлова [220], Л.И. Петражицкого [248],
А.В. Хрущева [351], Г.Ф. Шершеневича [380] и др.
В период с 1917 года до второй половины 60-х годов некоторые вопросы
логики закона рассматривались лишь в рамках исследований по
законодательной технике. К их числу относятся вопросы установления
специфики терминологии закона и его стиля, выявления логических приемов и
способов выражения правовых норм в тексте закона, определения логической
структуры закона и др. Данные вопросы исследовались в работах,
преимущественно – статьях, таких авторов, как И.Л. Брауде [45],
П.А. Верховский [55], О.А. Гаврилов [72], М.М. Гродзинский [90],
И.С. Елизаров [113], Н. Жуков [122], И.К. Ильин [151], И.А. Ильинский [152],
Д.А. Керимов [170], В.В. Лях [215], Н.В. Миронов [151], П.Е. Недбайло [232],
И.С. Перетерский [247], Н.Н. Полянский [258], Х.А. Рандалу [272],
А.А. Ушаков [328], А.А. Федосеев [334], Г.И. Шатков [376], А.Ф. Шебанов
[377; 378], Ю. Яворский [394] и др.
Проблемы исследования права средствами и методами формальной
логики специально анализировались в указанный период лишь в статьях
И.Д. Левина [208] и С.И. Вильнянского [57]. Некоторые логические приемы
толкования анализировал П.Е. Недбайло [232, с. 385–399], специфику

10
логических операций в судебном исследовании – А.А. Старченко [303]. Таким
образом, проблематика логики права и в данном периоде не оформилась в
качестве самостоятельного научного направления. Логика закона как
составляющая логики права по-прежнему находилась лишь в стадии
формирования.
Отсутствие как в российской дореволюционной, так и в советской
юридической науке вплоть до второй половины 60-х годов такого
самостоятельного научного направления в исследованиях, как логика закона,
объясняется преимущественно причинами объективного характера. Одна из
них состоит в том, что для логического исследования закона недостаточно
аппарата, средств и приемов классической (традиционной) логики, которыми
располагала наука в отмеченные периоды. Формы выражения мысли в
нормативно-правовых предписаниях закона находятся в области нормативных
высказываний, исследуемых аппаратом и методами деонтической логики. В
качестве самостоятельного научного направления деонтическая логика
формируется в период с 20-х годов ХХ века по 1951 год, в котором была
опубликована работа известного финского логика и философа Георга Хенрика
фон Вригта «Деонтическая логика» («Deontic Logik») [531].
Следует заметить, что некоторые исследователи, например, С. Кнааттила,
прослеживают историю формально-логического исследования норм и
нормативных понятий даже до XIV столетия [466]. Сам Г.Х. фон Вригт в
предыстории современной деонтической логики выделил две основные
традиции, восходящие к И. Бентаму и Г.В. Лейбницу. И. Бентам осознал идею
логики повеления (воли), которая должна была стать новой ветвью логики, не
затронутой Аристотелем. Однако И. Бентам не развил ее систематически.
Г.В. Лейбниц в «Elementa juris naturalis» (1672 г.) предсказал рождение
деонтической логики следующими словами: «Все подчинения, перестановки и
противоположения, которые были выявлены Аристотелем и его
интерпретаторами, могут быть с успехом перенесены на эти наши модальности

11
права» [70, с. 246]. Под модальностями права (juris modalia) Г.В. Лейбниц
подразумевал деонтические категории «обязательно» (debitum), «разрешено»
(licitum), «запрещено» (illicitum) и «безразлично» (indifferentum).
Именно эти модальности исследует современная деонтическая логика,
становление которой началось с работы австрийского ученого Эрнста Малли
«Grundgesetze des Sollens, Elemente der Logik des Willens» (1926 г.). В развитии
логики норм ХХ века можно выделить по меньшей мере три основных этапа.
Первый из них охватывает 30–40-е годы ХХ в., когда Э. Малли в 1926 г. и
К. Менгером в 1934 г. были предприняты первые попытки построить
специальную логическую теорию нормативного рассуждения. Работы Э. Малли
и К. Менгера вызвали широкие дискуссии о логической природе императива,
включая некоторые конструктивные усилия в развитии логики императива и
оптатива. Сам термин «Deontic» в качестве имени для Logik des Willens был
предложен именно Э. Малли, однако не получил широкого распространения.
Имя «Deontic Logik» было введено позднее независимо от Э. Малли Г.Х. фон
Вригтом (Райтом).
На первом этапе эволюции логики норм основным объектом логического
исследования выступали императивы, поскольку они наиболее типичны, явно
стоят вне категории истины и обладают простой структурой в сравнении с
нормами других видов. Повышенное внимание к императивам объясняется
также широко распространенным среди этиков и логиков того времени
убеждением, что нормы любых видов являются всего лишь завуалированными
командами и ничем в сущности не отличаются от простых императивов. В
соответствии с этим считалось, что нет необходимости усложнять
исследование обращением к более сложным по структуре моральным и
правовым нормам: все, что логика может сказать о них, она вполне способна
установить на примере самых простых команд [137, с. 5–7].
На втором этапе развития деонтической логики, который охватывает 50–
60-е годы ХХ в., постепенно расширилась группа исследуемых норм. В работах

12
А. Андерсона [402; 403], Г.Х. фон Вригта [530; 531; 532], З. Зиембы [548; 549],
Ж. Калиновского [456], А. Росса [507], Е. Фенстада [427], В. Хансона [444; 445],
Я. Хинтикки [450] и других ученых анализировались преимущественно
моральные нормы, в связи с чем сама логика норм нередко называлась
«логикой морального рассуждения». На данном этапе появляются первые
работы советских логиков, в которых исследуется логика нормативных
предложений и специфика деонтических модальностей. Это работы таких
авторов, как А.А. Зиновьев [130; 131], А.А. Ивин [136; 141; 142; 143],
Ю.В. Ивлев [145] и др.
Особенностью втрого этапа развития логики норм являлось стремление
многих ученых построить системы, способные найти практически интересные
приложения в различных областях знания. А.А. Ивин отмечает, что если
логический анализ императивов выполнялся с намерением решить некоторые
чисто логические проблемы, то в работах 50–60-х годов ясно преследовалась
цель разработать системы логики норм, способные найти практическое
приложение в теории морали, в обосновании математики, в исследовании
некоторых социологических понятий и в других областях [137, с. 7]. Именно на
данном этапе эволюции деонтической логики были предприняты первые
попытки применить имеющиеся теории нормативного рассуждения для
исследования правовых норм и текстов.
Третий этап развития деонтической логики, охватывающий 70–90-е годы
ХХ в., характерен колоссальным расширением объекта ее исследования.
Глубокому анализу в трудах Г.Х. фон Вригта [68; 69], Й. Калиновского [457],
Э. Леммона [471], Д. Фоллесдала [428], Р. Хилпинена [428] и других логиков
были подвергнуты самые различные виды социальных норм, и в первую
очередь – правовые. Многие гуманитарные науки, в том числе и
юриспруденция, заимствовали аппарат и методологию деонтической логики. В
частности, деонтическая логика позволяет исследовать объективные
(обязательно, разрешено, запрещено) и субъективные (обязанность,

13
правомочие) модальности нормативности, широко используемые в праве.
Использование ее логического аппарата и законов дает возможность
определить логические структуры норм права и нормативных правовых
предписаний, решить проблемы их истинности, взаимоопределимости,
дистрибутивности и противоречивости, формализовать (перевести на
логический язык) тексты источников права и т.д.
На основании анализа советской юридической литературы по
проблематике логики права в отдельный период можно выделить исследования,
произведенные со второй половины 60-х годов по вторую половину 80-х годов.
Особенностью данного периода является оформление логики права в качестве
самостоятельного направления советской юридической науки, а логики
нормативных правовых актов – как одной из ее составляющих. Эта
составляющая впервые была обозначена в статье А.А. Федосеева «О логике
юридических нормативных актов» [335], опубликованной в 1967 году. Автором
были охарактеризованы три основных логических требования, которым должно
соответствовать содержание каждого нормативного акта (последовательность,
определенность и обоснованность), а также указаны некоторые возможности
применения математической логики в процессе разработки проектов норматив-
ных актов.
Следует особо отметить монографию В.К. Бабаева «Советское право как
логическая система» (М., 1978) [22] и его докторское диссертационное иссле-
дование «Логические проблемы социалистического права» (М., 1980) [19].
Данные работы были единственными исследованиями указанного периода, в
которых представлен комплексный анализ логической проблематики в
юриспруденции. В этих трудах В.К. Бабаев рассмотрел широкий круг вопросов:
проанализировал различные подходы к логике права в западноевропейской
науке (неопозитивистов и представителей школы «свободного права»);
обозначил спектр логических проблем, исследованных в советском
правоведении; определил методологию, структуру логики права и основные

14
направления логико-правовых исследований; исследовал специфику таких
форм правового мышления как понятия, суждения и умозаключения.
В.К. Бабаев заключил, что логика права как направление исследования права с
позиций диалектической и формальной логики является, наряду с философией
и социологией права, важнейшей составной частью методологии правоведения.
Однако логика закона в качестве самостоятельной научной проблематики в
составе логики права не была выделена В.К. Бабаевым. В качестве одного из
самостоятельных направлений исследования проблем логики права он
рассматривал лишь логико-семантический и логико-структурный анализ
нормативных предписаний и нормативных актов.
Таким образом, отдельные вопросы логики закона рассматривались в
обозначенном периоде лишь в рамках исследования проблем логики нор-
мативных правовых актов.
Так, некоторые логические особенности понятий законодательства в
системе правовых понятий отмечались в работах таких авторов, как В.К. Бабаев
[19; 22], А.М. Васильев [50], В.Е. Жеребкин [119; 120], Т.В. Кашанина
[164; 165] и др.
Возможности исследования нормативно-правовых предписаний
законодательства средствами и методами логики, особенно – деонтической, а
также возможности их формализации анализировались в работах
О.А. Гаврилова [71], А.А. Ивина [138; 139], Д.А. Керимова [169],
В.О. Лобовикова [210], А.Г. Ольшанецкого [242], В.А. Пошкявичюса [261; 262;
263], Г.Т. Чернобель [363], Л.А. Шибаевой [381], А.А. Эйсмана [385] и др.
Проблемы определения логической природы нормативно-правовых
предписаний законодательства, их логических структур, а также форм тек-
стуального выражения деонтических и иных модальностей, содержащихся в
нормативно-правовых предписаниях, рассматривались в диссертационном
исследовании А.Л. Парфентьева «Нормативно-правовое предписание и его
виды» (М., 1980) [246]. Проблеме определения логических структур

15
нормативно-правовых предписаний были посвящены также работы
Л.Б. Алексеевой [8], М.И. Земляного [128], А.А. Старченко [302].
Представляется необходимым указать и работы авторов, исследовавших
смежные проблемы логики права: определения логической природы норм
права, возможности их логической оценки с позиций истинности. Данные
проблемы нашли отражение в работах таких авторов, как В.К. Бабаев [17; 18;
20; 22], М.Т.-М. Баймаханов [24], Ю.И. Бро [46], А.М. Васильев [50],
М.И. Земляной [128], С.З. Зиманов [132], Ю.В. Ивлев [143], Т.В. Кашанина
[164; 165], Н.И. Козюбра [188], В.Н. Кудрявцев [201], В.В. Лазарев [206],
А.В. Наумов [228], В.С. Нерсесянц [233], А.С. Новиченко [228],
Л.В.-Ю. Папиртис [245], А.С. Пиголкин [252], В.А. Пошкявичюс [263],
Н.Г. Романенко [279], Б.В. Саванели [283], И.С. Самощенко [252],
Р.О. Халфина [342], А.Ф. Черданцев [356; 358; 359], Г.Т. Чернобель [361; 363]
и др.
О проблеме соответствия содержания закона основным закономерностям
общественного развития писали С.Н. Овчинников [241], Ю.А. Тихомиров [312]
и др.
Проблема противоречий в праве и законодательстве рассматривалась в
работах таких авторов, как В.К. Бабаев [17; 19; 22], М.Т.-М. Баймаханов [24],
П.С. Дагель [101], П.Б. Евграфов [112], В.С. Жеребин [117; 118], А.А. Кененов
[167], Д.А. Керимов [172], Ф.М. Рудинский [280], А.Ф. Черданцев [355] и др.
Проблема определения логической структуры нормативного акта
рассматривалась в работах таких авторов, как Л.Ф. Апт [13; 14], Л.М. Бойко
[41], Д.А. Керимов [172], В.М. Коган [185], А.С. Пиголкин [251], С.В. Поленина
[256], А.А. Ушаков [329; 331], Г.Т. Чернобель [360] и др.
Со второй половины 80-х годов начинается новый этап в исследовании
проблем логики закона. Его основной особенностью является выделение
проблематики логики закона в качестве самостоятельного направления
научных исследований. Данное обстоятельство было обусловлено

16
преимущественно причинами объективного характера: коренным
реформированием законодательства Союза ССР, а в дальнейшем –
законодательных систем государств, образовавшихся на постсоветском
пространстве.
В 1991 году увидела свет монография Д.А. Керимова «Культура и
техника законотворчества» (М., 1991) [171]. Автор исследовал проблемы
соответствия содержания закона объективным закономерностям общественного
развития, определения логической структуры закона, установления логических
особенностей языка и текста закона и др. Однако логика закона как
самостоятельная научная проблема не была определена в указанной работе.
В 1993 году была опубликована работа Н.В. Сильченко «Закон:
Проблемы этимологии, социологии и логики» (Мн., 1993) [291]. Она стала
первой монографией не только в белорусской, но также и в российской
юридической науке, в которой проблематика логики закона формулировалась и
анализировалась как самостоятельное направление научных исследований.
Автором был поднят и исследован широкий круг проблем данного
направления: проблема соотношения юридического закона с объективными
социальными законами; проблема противоречий в системе права и системе
законодательства; механизм перевода противоречивой правовой
действительности в логически непротиворечивый закон; проблема уста-
новления логических особенностей понятийно-терминологического аппарата
закона; проблема определения логических особенностей текста закона и др.
Однако, вместе с тем исследование Н.В. Сильченко не содержит комплексного
логического анализа всех элементов содержания закона, их системы, а также
форм его выражения.
Отдельные проблемы логики закона исследовались в работах российских
и белорусских авторов. Так, проблема определения логических особенностей
понятий закона рассматривается в трудах таких авторов, как Н.И. Агамиров [1],
В.М. Баранов [28], С.В. Бошно [44], В. Зажицкий [124], А.А. Кененов [166],

17
А.С. Клевченя [177], С.В. Лезов [209], Т.А. Соловьева [296], Г.Т. Чернобель
[166], А.Н. Чертков [371] и др. Специфика полярности правовых категорий
анализируется И.В. Девяшиным [102], роль парных юридических категорий в
процессе восхождения от абстрактного к конкретному – В.В. Нырковым [239].
Проблемы легального дефинирования правовых понятий, а именно:
значимость, способы, правила и типичные ошибки дефинирования,
исследуются в работах Л.Ф. Апт [388, с. 89–90], Н.А. Власенко [59; 62],
Т.В. Губаевой [95, с. 68–72], А.А. Кененова [166], Д.А. Керимова [168],
Н.Ф. Ковкель [182; 183], Г.Б. Морозова [223], М.А. Нагорной [388, с. 92–93],
А.И. Рарог [273], В.С. Устинова [327], Г.Т. Чернобель [166] и др.
Проблемы определения логической природы норм права и возможности
их логической оценки с позиции истинности рассматриваются в работах
В.М. Баранова [26; 27], А.Б. Венгерова [54], Е.А. Лукашевой [212],
Ф.Н. Фаткуллина [332], А.Ф. Черданцева [354] и др. Особо следует отметить
монографическое исследование А.Ф. Черданцева «Логико-языковые феномены
в праве, юридической науке и практике» (Екатеринбург, 1993) [354]. В нем
наряду с логической характеристикой норм права анализируется также
проблема неадекватности грамматической формы выражения норм права в
текстах нормативных правовых актов.
Особенности логической структуры нормы права, ее соотношение с
логической структурой нормы, выделяемой деонтической логикой, а также
некоторые принципы логического структурирования норм права
(специализации, коммутативности и др.) исследуются в статье О.В. Берга
«Некоторые вопросы теории нормы права», опубликованной в журнале
«Государство и право» в 2003 году [32].
Проблема выражения в содержании закона основных закономерностей
общественного развития нашла отражение в работах Р.Е. Гукасяна [96],
А.А. Кененова [166], Л.М. Ковалева [180], Р.О. Халфиной [341],
А.М. Хачатуряна [343], Г.Т. Чернобель [166] и др.

18
Проблема противоречий в праве и законодательстве исследуется в
работах таких авторов, как Н.А. Власенко [60; 61], С.Б. Поляков [257],
Р.О. Халфина [340] и др. Следует особо отметить статью В.Г. Антропова
«Правовая логика: непротиворечивость права», опубликованную в журнале
«Философия права» в 2001 году [10]. В ней определяется понятие
непротиворечивости права, приводятся аргументы в пользу
непротиворечивости права как аксиологической системы, анализируются
проблемы противоречивости отдельных фрагментов текстуального выражения
права и псевдопротиворечивости его текстуального выражения в целом.
Специфика деонтических модальностей и формы их выражения в
нормативно-правовых предписаниях исследуются в работах В.Г. Антропова
[11; 12], О.А. Гаврилова [73], Н.Ф. Ковкель [181] и др.
Вопросы согласованности нормативно-правовых предписаний закона и
системы законодательства в целом рассматриваются в работах В.Ф. Беркова
[34], Н.А. Власенко [60; 61; 62], А.П. Заец [123], А.А. Кененова [166],
Д.А. Керимова [168], В.М. Сырых [306], Г.Т. Чернобель [166], Д.В. Чухвичева
[374] и др.

§ 2. Анализ литературы на иностранных языках по проблемам логики права


и логики закона

Формирование логики права как самостоятельной отрасли юридической


науки началось в Западной Европе, в отличие от советского правоведения,
значительно раньше – с 20-х годов ХХ в. А самая первая работа – «Правовая
логика» Абраама Франца – была опубликована еще в 1588 г. Следует отметить
неоднозначное отношение к использованию формально-логических методов
исследования в юриспруденции у представителей различных правовых школ.
Неопозитивисты и сторонники близких к ним направлений рассматривали
аппарат и средства формальной логики в качестве основных в познании права.
19
Так, уже Г. Кельзен, разрабатывая свое чистое учение о праве, стремился
освободить правоведение от всех чуждых ему элементов посредством
преобладания в нем логического метода исследования. Он подчеркивал, что
чистое учение о праве «пытается ответить на вопрос, что есть право и как оно
есть, но не на вопрос, как оно должно быть или создаваться» [373, с. 7]. Именно
формально-логическое представление о долженствовании Г. Кельзен кладет в
основу особого нормологического метода, который определяет специфический
предмет юриспруденции. Критики чистого учения даже отмечали, что в нем
«правовая форма (и право как форма) подменяется логической формой
(нормологической структурой долженствования), которая совершенно
бессодержательна в формально-правовом смысле и потому абсолютно
безразлична к любому фактическому (позитивно-правовому, принудительно-
законодательному) содержанию» [234, с. 606]. Основным методом познания
сущности права называл формальную логику и Ф. Кауфман, опубликовавший в
1922 г. в Тюбингене монографию, в которой отмечалось первостепенное
значение логики в правовых исследованиях [460].
Представители большинства непозитивистских направлений в
юридической науке, особенно социологического, возникшего как оппозиция
формально-догматической юриспруденции, выступали против доминирования
логического метода в исследовании права. Так, один из основоположников
социологии права Е. Эрлих в работе «О юридической логике» (Тюбинген,
1925 г.) отмечал, что «логическое не есть непременная привилегия
юриспруденции. Каждая научная мысль является логической». Поэтому не
понятно, «почему наука о праве является более логичной, чем история
искусства или геология» [423, с. 1]. Эрлих вообще был склонен негативно
оценивать роль логики в праве, поскольку она сковывает инициативу судьи, его
творчество, сводя деятельность судьи к формально-логической операции по
выведению умозаключения по конкретному делу из предписания,
содержащегося в законе [423, с. 286–287].

20
Выдающийся представитель французской социолого-правовой школы
Г.Д. Гурвич в монографии «Элементы юридической социологии» (Париж,
1940 г.) критиковал правоведов за то, что они «имеют врожденную склонность
к догматизму и консерватизму, к отождествлению относительных приемов
юридической техники с вечной идеей, Логосом права. Гипертрофия
понятийного аппарата, особая плотность концептуальной оболочки,
характеризующие всякую юридическую технику, приводят к «мумификации»
категорий и понятий, следствием чего становятся замедленность и немалые
трудности в приспособлении юриспруденции с ее «церемониальными
мистериями» (Т. Арнольд) к новой живой правовой действительности, к ее
бесконечному динамизму, к жизни, пребывающей в постоянном движении, в
непрерывном изменении» [Цит. по: 99, с. 575]. В работе «Юридический опыт и
плюралистическая философия права» (Париж, 1935 г.), посвященной
обоснованию методологических позиций, Г.Д. Гурвич критикует не только
нормативистов за их приверженность формально-логическим методам, но
также представителей многих иных направлений в юриспруденции за то, что
они сводят специфическую действительность права к действительности
совершенно иного порядка: нормативного, понятийного, психологического,
социологического, нравственного, вплоть до действительности силы и
произвола. Между тем правовая действительность не сводима ни к какой иной
и единственным основанием всякого теоретического исследования права
должна быть проблема юридического опыта, который «находится на полпути
между нравственным опытом и опытом восприятия логических идей. Этот по
существу своему посредующий характер юридического опыта
(соприкасающегося и с духовным, и с чувственным опытом, и с опытом
творческой нравственной активности, и с опытом логического познания)
особенно усложняет и драматизирует юридический опыт, который оказывается
разобщеннее, антиномичнее и противоречивее, чем любая другая сфера опыта,
самого по себе полного несводимых друг к другу элементов»

21
[Цит. по: 100, с. 221].
В трудах по правовой логике, изданных в Западной Европе до середины
ХХ века, широко анализировалось значение логики в праве, адаптировался
аппарат и законы классических логик: логики высказываний, предикатов,
классов и отношений к исследованию правового мышления. Особенно
интенсивно исследовались правовые понятия и дефиниции, природа правового
долженствования, специфика суждений и умозаключений в правовом
мышлении, некоторые проблемы правовой аргументации. Применение
логических методов исследования виделось также в формулировании правил
толкования правовых текстов. Детально изучались такие интерпретационные
операции как аналогия, аргументация a fortiori (умозаключения степени) или a
contrario (от противного), сведение правового вывода к простым силлогизмам и
др. Однако связь теоретико-правовых и отраслевых юридических исследований
с развитием неклассической логики, прежде всего – логики норм, оставалась
незначительной вплоть до 70-х годов ХХ века.
В 50–60-е годы развитие математической логики, различных концепций
логического анализа языка привело к определенной модификации логико-
правовых исследований. Многие ученые стали рассматривать право как
знаковую, символическую систему, особую лингвистическую реальность,
подвергать логическому анализу правовой язык. Например, Р. Шрайбер в
исследовании «Логика права» (Берлин, Геттинген, Гейдельберг, 1962 г.)
определял право как специфическую языковую знаковую систему и
анализировал проблемы правовой семантики с целью установить соотношение
выражений правового языка с действительностью [512].
Логико-лингвистические идеи о «правилах языковых игр» позднего
Л. Витгенштейна, а также его британских последователей Дж.Л. Остина и
П.Ф. Строусона оказали заметное влияние и на аналитическую юриспруденцию
Х.Л.А. Харта. Х.Л.А. Харт, подвергая логическому анализу само понятие права,
определил три основные проблемы, позволяющие раскрыть сущность права:

22
1) чем право отличается от приказов, обеспеченных силой, и что их объединяет;
2) в чем состоит сходство и различие между правовыми и моральными
обязываниями; 3) что такое правило и в какой мере право является результатом
применения правил. Основным способом решения этих проблем он считал
проведение логико-семантического анализа таких основополагающих правовых
понятий как приказ, моральное обязывание, юридическое правило, санкция,
справедливость и др. [447].
Концепцию права как особой лингвистической реальности разработал
представитель скандинавской школы правового реализма, один из
последователей А. Хегерстрема, Карл Оливекрона. Следуя идеям
Л. Витгенштейна, он продемонстрировал, что большинство правовых понятий
и терминов не имеют, подобно деньгам, физических аналогов в реальном мире.
Поэтому правовые отношения есть такая же лингвистическая игра, как,
например, финансовые отношения в сфере экономики, и именно с этой позиции
необходимо осуществлять логико-языковой анализ права [482].
В этот период правоведы также активно анализируют логическую
природу долженствования в праве. В этом плане особый интерес вызывают
работы представителей скандинавской школы правового реализма [153]. Так,
именно в 50–60-е годы посмертно публикуются основные работы шведского
богослова и правоведа Акселя Хегерстрема, исследовавшего логическую
специфику должного в праве и морали. Он исходил из того, что «в широком
значении идея права представляет собой моральную идею, которая в связи с
этим отличается от идей действительности, имеющих фактический характер»
[440, с. 2]. Моральные идеи по сути своей есть ценностные идеи, или идеи
долженствования, которые не отражают ничего реального. В области права к
простейшей логической форме долженствования (модальному высказыванию
«я должен») добавляются моральные оценки, продиктованные чувственной
сферой. Будучи семантически бессмысленными, т.е. не выражая реальности,
правовые модальные высказывания, тем не менее, отражают факт сознания,

23
становятся реальными внутри субъекта. Этот внутренний факт сознания есть
особое чувство внутреннего принуждения. Поэтому санкция права, которая,
согласно общераспространенному мнению действует извне, на самом деле
является внутренней санкцией, в связи с чем большинство правовых норм
реализуются автоматически, без применения внешнего принуждения [441, с. 9].
Таким образом, приказ внешнего авторитета в сознании личности
трансформируется в абстрактную идею образа правильного действия, которая и
побуждает индивида действовать правомерно. «Право необходимо
рассматривать как действительную реальность, – отмечал А. Хегерстрем, – но
существующую в чисто теоретическом сознании, которое просто познает его»
[439, с. 116].
Логический анализ природы долженствования в праве продолжил Карл
Оливекрона. Он сопоставил содержание правовой нормы с перформативным
императивом. Перформативным императивом в концепции К. Оливекроны
является модальное высказывание, содержащее информацию о совершении
какого-либо действия. Такой императив актуализирует форму совершаемого
действия согласно правовой норме [482, с. 254–255].
Традиции скандинавской школы логического анализа правовых норм и
правового языка продолжил известный датский ученый Альф Росс. В 1968 г. он
опубликовал в Лондоне монографию, посвященную проблемам логики норм –
«Директивы и нормы» [507]. Ему также принадлежат работы, в которых
исследуется специфика правовых дефиниций [506]. Дефиниции, содержащиеся
в источниках права, правовой науке и практике, активно изучаются в данном
периоде в работах многих авторов. Например, немецкий исследователь У. Клюг
в работе «Юридическая логика», опубликованной в 1958 г., отмечал:
«Дефиниции играют в правовой науке в различных аспектах значительную
роль. Для юридической логики точная фиксация исходного материала имеет
решающее значение» [465, с. 89]. Глубокий анализ правовых дефиниций
представлен также в трудах Й. Грегоровича [437], Я. Таммело [518],

24
Х.Л.А. Харта [446] и др.
С 70–80-х годов ХХ века в западноевропейской логике права начинают
активно использоваться аппарат, операции и законы неклассических логик:
деонтической, аксиологической, временной, алетической и др. Ранее мы
характеризовали основные этапы развития и отмечали возможности
использования деонтической логики в юриспруденции. Ее аппарат и законы
использовались для анализа правовых норм и предписаний в указанных выше
работах таких известных логиков как Г.Х. фон Вригт [67; 69; 530; 531],
Й. Калиновский [457], Э. Леммон [471], Д. Фоллесдал [428], Р. Хилпинен [428]
и др., а также в трудах правоведов – К. Адомайта [398], Ф. Мюллера [476],
Ю. Рёдига [505], Я. Хоровитца [453] и др.
В 70–90-е годы ХХ века глубокому логическому анализу подвергается
аргументация, используемая в правовых рассуждениях различного рода.
Сущность и специфика правовой аргументации детально исследуется в работах
Х. Перельмана [492; 493], А. Печеника [491] и др.
В зарубежной юридической литературе, посвященной проблемам логики
права, исследовались и некоторые проблемы логики закона. Так, проблемы
легального дефинирования понятий закона нашли отражение в трудах
Г. Кельзена [461; 462], У. Клюга [465], А. Росса [506], Х.Л.А. Харта [446] и др.
Следует особо отметить статью датского исследователя А. Росса «Дефиниция в
правовом языке», опубликованную в 1958 г. [506], в которой исследуются виды
правовых дефиниций и специфика способов легального дефинирования
правовых понятий. Правовым дефинициям посвящена также работа
Х.Л.А. Харта «Дефинирование и теория в юриспруденции», опубликованная в
1959 г. в Оксфорде [446]. В ней Х.Л.А. Харт анализирует традиционные
формально-логические способы дефинирования правовых понятий,
обосновывает невозможность их применения к некоторым видам правовых
понятий и определяет особенности, присущие исключительно правовому
дефинированию, в первую очередь – легальному.

25
Проблемы определения понятий закона глубоко исследовались и в
работах польских ученых: Й. Грегоровича [437], 3. Зембиньского [550; 552; 555,
556], В. Патрыаса [488; 489], М. Пшеленцкого [497] и др. Широкий круг
проблем, связанных с правовыми дефинициями, проанализирован в
монографии Йозефа Грегоровича «Дефиниции в праве и в правовой науке»,
вышедшей в свет в 1962 году в Лодзи [437]. Й. Грегорович исследовал
различные классификации правовых дефиниций, наиболее рспространенные
способы дефинирования понятий, содержащихся в законодательстве и
правовой науке, а также некоторые правила легального и научного
дефинирования правовых понятий.
Особой методологией исследования процесса дефинирования правовых
понятий отличаются работы Войцеха Патрыаса, особенно монография
«Дефинирование правовых понятий», опубликованная в 1997 году в Познани
[488]. В ней В. Патрыас анализирует научные правовые понятия при помощи
методов современной, отличной от традиционной, логики. В частности, он
исследует способы дефинирования правовых понятий, используемые в
догматике права, некоторые логические классификации правовых дефиниций,
проблемы арбитральности правовых дефиниций, определяет такие
дополнительные требования, предъявляемые к правовым дефинициям, как
запрет ошибки опосредованного круга, возможность переводимости в
равнозначные определения, непротиворечивость и согласованность. Детальной
логической характеристике подвергает В. Патрыас равнозначные и
неравнозначные дефиниции правовых понятий. В группе равнозначных
дефиниций он анализирует простые дефиниции предикатов, дефиниции с
составным definiensom (определяющей частью), дефиниции функциональных
терминов, дефиниции имен собственных, дефиниции через абстракции и
дефиниции с использованием логических операторов. Среди неравнозначных
дефиниций правовых понятий В. Патрыас исследует способы формулирования
и логические структуры частичных, условных, индуктивных дефиниций и

26
возможности дефинирования правовых понятий через постулаты.
Ряд логических особенностей понятий закона отмечался в работе
югославского ученого Р. Лукича [213].
Проблемы определения логической природы норм права и их выражения
в законодательных текстах, возможности их логической оценки с позиций
истинности рассматривались в работах таких авторов, как П. Амселек [401],
В. Даг [418], Ж. Калиновский [456], Г. Кельзен [373], Г. Кленнер [176], Р. Лукич
[213], Дж. Стоун [514], Ф. Студницкий [516], Э. Фехнер [426], П. Холландер
[452] и др.
Возможности применения аппаратов и средств ряда неклассических
логик, в особенности деонтической, для логического анализа норм права и
правовых предписаний нормативных актов исследовались в работах
упомянутых выше немецких авторов – К. Адомайта [398], Ф. Мюллера [476],
Ю. Рёдига [505], а также чешских авторов А. Герлоха [178], В. Кнаппа
[178; 179], польских ученых Я. Воленьского [525; 527; 528], Й. Врублевского
[538; 540; 544], Й. Грегоровича [438], 3. Зембиньского [552; 554; 556],
3. Зиембы [548; 549], К. Опалека [485], Ф. Студницкого [515; 516] и др.
Логические особенности законодательного языка анализировались в
исследованиях таких польских авторов, как 3. Зембиньский [557], Т. Гизберт-
Студницкий [430; 432; 433] и др.

§ 3. Общая концепция и методология исследования

Необходимость данного исследования предопределена недостаточным


уровнем изученности логических, лингвистических и семиотических
особенностей закона в современной юридической науке. В частности,
исследование логико-правовой природы первичных элементов содержания
закона – понятий – нуждается в установлении и характеристике всех их
специфических логических признаков и определении средств обеспечения этих

27
признаков в законотворческом процессе. Особого внимания заслуживают
поблемы достижения понятийной определенности закона: исследование
способов и средств легального дефинирования законодательных понятий,
классификация легальных дефиниций по логическим и юридическим
критериям, определение правил легального дефинирования и установление
наиболее типичных ошибок этого процесса.
Неисследованными остаются и проблемы определения логической
природы основных элементов содержания закона – правовых предписаний как
нормативного, так и ненормативного характера, установления их основных
логических характеристик и специфики. Особую значимость имеет проблема
определения логических структур нормативных правовых предписаний закона,
решение которой позволит осуществить процесс логической формализации
текста закона.
Необходимо также выявить и охарактеризовать все основные логические
особенности содержания закона, т.е. взаимодействие элементов его
содержательной системы друг с другом и с закономерностями социального
развития.
В дополнительном исследовании нуждаются также лингвистические и
семиотические особенности закона. В первую очередь необходимо
проанализировать такие фундаментальные проблемы правовой лингвистики
как определение самостоятельности правового языка, его соотношения с
естественными и искусственными языками, установления его структуры и
единства. Особенно важно правильно определить структуру правового языка,
установить в ней место языка закона и специфику его взаимодействия с
остальными структурными элементами.
В научной разработке нуждается проблема определения языковой
знаковой системы закона, установления ее основных и функциональных
элементов, важнейших характеристик и специфики.
Необходимо также посредством применения метода логического анализа

28
языковых знаковых систем определить особенности логик оперирования
языковой знаковой системы закона. В частности, установить логику
соответствия между тем, что отражено в языковой знаковой системе закона, и
тем, что объективно происходит во внесистемном мире; определить логику
внутрисистемных трансформаций языковой знаковой системы закона, т.е.
функционирования заложенных в метаязыке правил действия этой системы,
взаимосвязи ее элементов; исследовать логику приложения языковой знаковой
системы закона, т.е. ее изменения в соответствии с тем, для чего она конкретно
предназначена.
Все перечисленные проблемы легли в основу общей концепции
настоящего исследования. Она состоит в осуществлении комплексной
логической характеристики первичных и основных элементов содержания
закона, их системного единства, а также языковой знаковой формы его
выражения. Реализация данной концепции позволит вывести законотворческий
процесс на иной, более высокий, логически обоснованный уровень, улучшить
качество законов, избежать в процессе применения и толкования законов
множества проблем, вызванных их логическими и лингвистическими
недостатками, повысить эффективность действия законов.
Решению поставленных задач сопутствует правильный выбор тех или
иных методологических подходов, приемов и средств научного исследования,
использование которых обусловлено спецификой объекта и предмета
исследования.
Особенности объекта и предмета настоящего исследования предо-
пределили то обстоятельство, что достижение поставленной цели
осуществляется на стыке таких наук, как общая теория права, формальная
логика, лингвистика и семиотика с использованием ряда приемов и средств,
свойственных этим наукам. Ведущее место среди них занимают формально-
логические методы исследования. Причем нами используются как аппараты,
приемы и средства классической (двузначной), традиционной формальной

29
логики, так и ряда неклассических (многозначных) логик.
В данной работе широко используются достижения классической логики
в области исследования понятий, проблем их дефинирования, и суждений. Так,
знания современной классической логики в области исследования понятий, а
также теория дефинирования, применяются при изучении логических осо-
бенностей понятий закона, а классическая двузначная логика высказываний –
при исследовании логической природы ненормативных правовых предписаний
закона.
Наряду с формально-логическими приемами, носящими общий характер,
в настоящей работе используется метод логической формализации. Его
сущность заключается в уточнении содержания мысли посредством уточнения
ее логической формы, т.е. в отвлечении от содержательной стороны
высказывания (или содержательной системы) посредством перевода ее на
символический язык логических формул. Метод формализации применяется
при определении логических структур правовых предписаний закона. При этом
при выражении логических структур ненормативных правовых предписаний
закона в виде логических формул используется символический язык
классической, традиционной логики предикатов. А при выражении логических
структур нормативных правовых предписаний закона в виде логических
формул используются также и символические языки неклассических
направлений современной формальной логики - деонтической логики и теории
человеческого взаимодействия.
Следует также отметить, что основные понятия и положения совре-
менной деонтической логики: понятия логической нормы и нормативного
высказывания, ее объективные и субъективные модальности, выводы от-
носительно невозможности логической оценки норм и нормативных
высказываний с позиции истинности, решение проблемы противоречий между
нормативными высказываниями и др., широко используются нами при
определении логической природы нормативных правовых предписаний закона

30
и установлении их основных логических характеристик. Наряду с положениями
деонтической логики, в данной работе применяются также основные понятия и
достижения иных модальных логик: алетической, аксиологической, временной
и др.
Для использования в настоящей работе достижений и методов со-
временной формальной логики, классического и неклассического ее на-
правлений, с целью определения логической природы и специфики элементов
содержания закона, автором были изучены многочисленные источники –
монографии и статьи таких ученых, как Ж. Атанас [16], А.В. Бессонов [35],
Г.А. Брутян [47], В.И. Васильев [51], Д.П. Горский [79; 80; 81], Г.Х. фон Вригт
[67; 68; 69], Ю.А. Денисов [104], В. Зегет [127], А.А. Зиновьев [129; 130; 131],
А.А. Ивин [136; 137; 140; 142], Ю.В. Ивлев [144; 145; 146], Э.В. Ильенков [148],
X. Карри [159], Г. Клаус [174], А.Ю. Кожевников [187], П.В. Копнин [192],
В.Н. Костюк [198], В.И. Курбатов [204; 205], Н. Мулуд [225], В.В. Петров [353],
Б. Рассел [274; 275], Г.И. Рузавин [281], Ш. Серрюс [290], Л.И. Спиридонов
[104], Е.Д. Смирнова [295], Б.Я. Токарев [314], Б. Фогараши [338],
В.В. Целищев [353] и др.
При исследовании языковой формы выражения закона – его текста, в
данной работе использован частный метод семиотического анализа,
применяемый, как известно, для изучения знаковых систем. С помощью этого
метода языковая форма выражения закона определяется нами в качестве
языковой знаковой системы, основанной на знаковой системе естественного
языка; выделяются ее основные элементы: базисные и производные знаки, а
также функциональные элементы; устанавливаются ее важнейшие
характеристики и особенности.
Однако метод семиотического анализа используется нами лишь в ка-
честве вспомогательного, а не основного, при определении логических
особенностей языковой формы выражения закона. К результатам, полученным
вследствие его использования, в настоящей работе применяется частный метод

31
логического анализа языковых знаковых систем. Данный метод разработан
А. Соломоником и состоит из трех взаимосвязанных приемов исследования:
исследования соответствия между тем, что отражено в языковой знаковой
системе, и тем, что объективно происходит во внесистемном мире;
исследования особенностей внутрисистемных трансформаций, т.е.
функционирования заложенных в метаязыке правил действия системы;
исследования приложения системы, т.е. ее изменения в соответствии с тем, для
чего она конкретно предназначена в приложении [298, с. 178].
Применение метода логического анализа языковых знаковых систем к
языковой знаковой системе закона позволяет установить основные логические
особенности языковой формы выражения закона в трех аспектах: в аспекте ее
соотношения с правовой действительностью, в аспекте взаимодействия ее
элементов, а также в аспекте ее приложения, т.е. реализации закона.
С целью исследования логических особенностей языковой формы
выражения закона автором были изучены работы таких ученых как А.Д. Айер
[2], Н.Д. Арутюнов [15], М.И. Бахтин [29], А.А. Ветров [56], Л. Витгенштейн
[58], Т.Е. Гуляр [97], И.В. Дмитревская [105], Л.П. Доблаев [106; 107],
О. Есперсен [455], Р. Карнап [158], В.В. Ким [173], Г. Клаус [175],
А.Т. Кривоносов [199], Ч.У. Моррис [224], Р.И. Павиленис [243; 244],
М.Н. Правдин [264], Т.В. Радзиевская [271], Д.Э. Розенталь [278], В.И. Свинцов
[285], Э. Сепир [287; 288; 289], А. Соломоник [297; 298; 299], В.В. Феоктистова
[336], П.В. Чесноков [372] и др.

32
ГЛАВА 2
ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПОНЯТИЙ ЗАКОНА

§ 1. Логико-юридическая природа и специфика понятий закона

В качестве первичных элементов логического анализа содержания закона


в настоящей главе выделяются и исследуются его понятия, поскольку именно
понятия являются простейшими логическими формами мышления, из которых
конструируется содержание правовых предписаний закона и которые
фиксируются в его тексте посредством базовых знаков языка: слов и
словосочетаний.
Понятия закона имеют двойственную логико-правовую природу, в связи с
чем обладают как логическими, так и юридическими признаками. Понятиям
закона как формам мышления присущи все характерные черты понятий,
традиционно выделяемые формальной логикой. Они отражают существенные
признаки предметов, явлений или процессов; имеют логическую структуру
(содержание и объем); классифицируются по логическим критериям; находятся
в определенных отношениях с другими понятиями (тождества, равенства,
неравенства, сравнимости, совместимости); с ними можно производить те же
логические операции, что и с любыми иными понятиями (ограничения,
обобщения, определения, деления и др.) [127, с. 45–56; 204, с. 44–51].
Основными логическими характеристиками понятий закона являются
содержание и объем. В логической литературе под содержанием понятия
принято понимать мысленное отражение неизменных признаков определенного
класса предметов, а под объемом – мысленное отражение того класса
предметов, неизменные признаки которых отражены в содержании понятия
[204, с. 46].
Вместе с тем большинство понятий, используемых в законе, являются
разновидностью правовых понятий и в этом качестве им свойственны особые

33
юридические признаки. Они имеют особый предмет отражения – явления и
процессы правовой действительности; носят нормативный характер,
обусловленный нормативностью предписаний закона; им также присуща
системность, связанная с системностью законодательства [22, с. 105–108].
Отличительной юридической чертой понятий закона выступает специфическая
форма их объективизации – фиксация в тексте закона с помощью языковых
средств. Понятия закона могут быть также классифицированы по юридическим
критериям, наиболее существенными из которых являются критерии сферы
действия и степени определенности. Так, по критерию сферы действия понятия
закона могут быть разделены на общие – действующие в пределах всей
системы законодательства, межотраслевые, отраслевые, подотраслевые,
межинституциональные, институциональные и субинституциональные. По
критерию определенности понятия закона могут быть классифицированы на
определенные – имеющие явные нормативные дефиниции и все остальные
понятия.
Наряду с указанными признаками понятия закона обладают рядом
логических особенностей, присущих им в связи с необходимостью
единообразного понимания и реализации предписаний закона всеми
субъектами права.
Важнейшей логической чертой понятий закона является точная
определенность их содержаний. Данная особенность понятий закона
отмечалась в работах Е.В. Васьковского [53, с. 322], И.А. Ильина [149, с. 170–
173], А.А. Кененова и Г.Т. Чернобель [166, с. 72–73], В. Кнаппа и А. Герлоха
[178, с. 265–266], Ю.А. Тихомирова [313, с. 81–82] и др. Так, И.А. Ильин
подчеркивал, что «право тем совершеннее в формальном отношении, чем более
оно продумано и чем более прямых определений содержится в его нормах, ибо
в научной теории всегда остается спорное, а в правосознании - неустойчивое и
подверженное влиянию частного интереса. Это не значит, что право должно
исчерпывающе предусмотреть и педантически регламентировать все

34
единичные детали жизни; нет, здесь всегда будет многое предоставлено на
усмотрение правосознания правоприменяющего субъекта. Но то, что сказано и
установлено в норме, – должно быть раскрыто и фиксировано в ней
недвусмысленно» [149, с. 171].
Средством достижения понятийной определенности закона выступает
логическая процедура дефинирования. Следует заметить, что некоторые логики
используют термин «дефиниция» в двух значениях, называя им как логический
процесс по раскрытию содержания понятия или установлению значения
выражения, так и результат этого процесса [65, с. 209; 496, с. 221 и др.]. Другие
– используют два термина: «дефинирование» и «дефиниция». Термином
«дефинирование» обозначается логическая операция, посредством которой
раскрывается содержание понятия или устанавливается значение выражения.
Термином «дефиниция» – результат этой операции [337, с. 132; 458, с. 19; 488,
с. 10 и др.]. Исходя из принципа однозначности научной терминологии, мы
будем использовать два термина: «дефинирование» и «дефиниция» – каждый
только в одном, приведенном выше значении. Соответственно термином
«легальное дефинирование» будет обозначаться логическая операция,
устанавливающая значение термина, использованного в тексте нормативного
правового акта. Термином «легальная дефиниция» – результат этой операции.
Дефинирование понятий закона может осуществляться тремя способами,
используемыми в области права: легальным, прикладным либо научным,
результатами которых становятся соответственно либо легальные дефиниции,
содержащиеся непосредственно в текстах законов, либо прикладные
дефиниции, приводимые в правовых документах ненормативного характера,
либо научные дефиниции, излагаемые в квалифицированных научных
комментариях законов или теоретических научных трудах юристов-ученых.
Следует отметить, что выделение данных способов дефинирования и видов
дефиниций понятий закона осуществляется на основании юридических, а не
логических критериев, т.е. учитываются субъекты, осуществляющие

35
дефинирование и источники, в которых содержатся дефиниции, а не
логические особенности процесса дефинирования и свойства дефиниций.
Дефинированию указанными способами подвергается большинство
понятий законов, имеющих правовой характер. При этом легальным способом
дефинируются все наиболее значимые понятия, с помощью которых
«постигается как общий целевой смысл конкретной законодательной акции, так
и оперативный смысл ее логических составных» [166, с. 73]. Таковы все общие
законодательные понятия, а также ключевые межотраслевые и отраслевые
понятия. Легальные дефиниции получают и все специфичные понятия законов,
т.е. такие понятия, которые выработаны законодателем и именно через
законодательство входят в общий понятийный фонд, а соответствующие им
термины - в общий лексический фонд.
Следует особо отметить юридическую специфику легальных дефиниций
понятий закона. В отличие от научных и прикладных дефиниций, легальные
дефиниции понятий закона носят нормативный характер. Будучи
нормативными предписаниями, легальные дефиниции, однако, не
предписывают каких-либо конкретных правил поведения субъектам права, а
способствуют единообразному пониманию субъектами языковых знаков,
содержащихся в тексте закона. Данная особенность легальных дефиниций
неоднократно указывалась в юридической литературе, в связи с чем они
относились к особой группе нормативных предписаний, отличных от типичных
по содержанию, структуре и выполняемым функциям. Так, многие европейские
исследователи вслед за А.Россом делят нормативные предписания на
фундаментальные и предписания действия системы. Фундаментальные
предписания непосредственно предписывают определенное поведение
субъектам права или предоставляют полномочия на совершение определенных
действий. А предписания действия системы не имеют самостоятельного
значения и лишь различными способами организуют действие
фундаментальных предписаний. Такие предписания некоторые авторы

36
именуют метапредписаниями, потому что они определяют содержание и
взаимосвязь других нормативных предписаний [501, с. 192–193].
Советский ученый В.М. Горшенев включил легальные дефиниции в
группу нетипичных нормативных предписаний, которые, в отличие от
типичных, «лишены традиционной логичности нормы права, не содержат или
почти не содержат некоторых ее естественных элементов, в силу чего выглядят
композиционно несовершенными, структурно незавершенными. Нетипичные
нормативные предписания по отношению к норме права и содержанию всего
права имеют субсидиарный характер, выполняют роль обстоятельств,
дополняющих всю композицию права, связывающих все его элементы в
единую целостность» [82, с. 115]. Нетипичные нормативные предписания
В.М. Горшенев разделил на три группы. В первую группу он объединил
нормативные предписания, отличающиеся большей степенью нормативности
по сравнению с другими такими предписаниями и содержащие определенный
указатель поведения. Это плановые задания, рекомендации, сроки и
преюдиции. Ко второй группе В.М. Горшенев отнес нормативные предписания,
в которых содержится известная доля условности, допущения. Это презумпции
и фикции. В третью группу были включены нормативные предписания,
которые выполняют функции своеобразного трафарета. Именно к этой группе
он отнес легальные дефиниции и юридические конструкции. «Нормативные
свойства легальных дефиниций, – утверждает В.М. Горшенев, – заключаются в
том, что они выполняют функции своего рода трафаретных указателей, с
помощью которых возможно удостоверить юридическую характеристику
определенных фактических обстоятельств или явлений» [82, с. 117]. Сложно
согласиться с В.М. Горшеневым лишь в том, что типичные нормативные
предписания обладают логической структурой нормы права, а нетипичные –
лишены такой структуры. На наш взгляд, норма права и типичное нормативное
предписание имеют различные логические структуры и следует отмечать
различие логических структур типичных и нетипичных нормативных

37
предписаний безотносительно к логической структуре нормы права. Более
подробно проблемы особенностей логических структур типичных и
нетипичных нормативных предписаний закона, а также их отличий от
логической структуры норм права будут рассмотрены нами в дальнейшем.
Польский ученый З. Зембиньский также подчеркивает особую юри-
дическую природу легальных дефиниций и относит их к числу
метапредписаний системы законодательства. Метапредписания, или
предписания второго уровня, – отмечает З. Зембиньский, – не имеют
самостоятельного значения, а лишь различными способами дополняют,
изменяют или ограничивают содержание фундаментальных (основных)
предписаний нормативных актов [555, с. 71–72; 557, с. 192–193].
Прикладному дефинированию подвергаются менее значимые понятия
законов, неопределенность содержания которых устанавливается в процессе
правоприменительной деятельности. Наконец, научным дефинированием
охватывается более широкий диапазон понятий законов – от
основополагающих до второстепенных.
Неправовые, общеупотребимые понятия, используемые в законах, как
правило, просто не нуждаются в специальном правовом дефинировании. В
системе законодательства они функционируют в тех определенных,
устоявшихся содержаниях, которые получили в обыденном, неправовом
мышлении [277, с. 52]. Те из неправовых понятий, которые приобретают в
законах иное содержание, нежели в обыденном мышлении, также подвергаются
обязательному правовому дефинированию.
Единственным исключением из принципа понятийной определенности
закона являются оценочные понятия. Они обладают открытыми логическими
структурами: их содержания устанавливаются в правоприменительном
процессе и зависят от конкретных правовых обстоятельств, в связи с чем не
могут быть полностью раскрыты посредством логической операции
дефинирования. Авторы, исследовавшие оценочные понятия, ставили вопрос о

38
целесообразности их использования в законодательстве. При решении данного
вопроса отмечалось, что, несмотря на неопределенность содержаний,
использование оценочных понятий законодателем неизбежно, т.к. они делают
правовое регулирование более гибким и глубоким, позволяют выделить
«тонкие» качественные признаки явлений и ситуаций, охватить юридической
регламентацией такие процессы, которые иным способом не регулируются или
регулируются неэффективно [1, с. 16; 120, с. 5–8; 124, с. 25; 164, с. 9; 296, с. 71].

§ 2. Логическая классификация легальных дефиниций и способы


легального дефинирования понятий закона

С позиций современной формальной логики легальные дефиниции


понятий закона можно анализировать по меньшей мере в трех аспектах:
классификационном, структурном и техническом. Первый аспект предполагает
отнесение легальных дефиниций к тому или иному типу определений,
установленных в различных логических классификациях. Второй аспект
анализа состоит в определении специфики способов легального дефинирования
и структур легальных дефиниций. Третий - в формулировке правил, которые
необходимо соблюдать в процессе легального дефинирования понятий закона и
установлении наиболее распространенных ошибок легального дефинирования.
В формальной логике предложены различные классификации дефиниций.
Основной классификацией является деление дефиниций на реальные и
номинальные, причем в литературе выдвинуты различные критерии
разграничения этих двух типов дефиниций. Одни исследователи – М. Вейтс,
Х. Дабс и др. – исходят из того, что реальные дефиниции перечисляют все
существенные признаки определяемого объекта (либо эти признаки можно
вывести из них дедуктивным способом), а номинальные – лишь информируют
о некоторых его отличительных чертах [522, с. 3; 421, с. 575]. Данный критерий
был обозначен еще И. Кантом, который утверждал, что из реальных дефиниций

39
могут быть дедуцированы существенные признаки, а номинальные дефиниции
предназначены лишь для сравнения, а не для выводов [407, с. 183–184]. Другие
авторы – Р. Сушко, Т. Чежовский и др. – отождествляют реальные дефиниции с
внутриязыковыми (в которых definiendum и definiens принадлежат к одному
языку), а номинальные дефиниции – с метаязыковыми (в которых definiens
принадлежит к метаязыку) [517, с. 38–39; 416, с. 228]. Третьи авторы
характеризуют дефиницию как реальную, если она информирует о десигнатах
определяемого в ней выражения, и как номинальную - если она приводит лишь
равнозначное выражение [467, с. 33–34]. Среди множества иных критериев,
предложенных в логической литературе [467, с. 33–36; 399, с. 247], наиболее
верным представляется критерий цели дефинирования, которого
придерживаются Ст. Каминьский [458, с. 34], В. Патрыас [489, с. 105–107],
Дж. Райан [508, с. 89], Р. Робинсон [504, с. 16] и др. Согласно этому критерию,
определение реальной либо номинальной природы дефиниции зависит от того,
какую цель преследует создатель дефиниции. Реальными дефинициями
являются те, которые формулируются с целью определения сущности
предметов, явлений или процессов, а номинальными – те, которые
формулируются с целью определения значений знаковых выражений, чаще
всего - языковых. Ряд авторов придерживается близкого с указанным критерия
функции, выполняемой дефиницией [65, с. 209; 204, с. 58–59; 396, с. 80–81].
Автор дефиниции редко прямо указывает цель дефинирования, обычно
она выводится из того контекста, в котором содержится дефиниция. Научные
дефиниции правовых понятий преследуют познавательную цель – раскрыть
сущность предмета, явления или процесса, выделить его среди множества иных
объектов, в связи с чем и принадлежат к числу реальных дефиниций. В отличие
от научных, легальные дефиниции правовых понятий носят номинальный
характер. Они определяют значения языковых выражений, употребленных в
текстах нормативных правовых актов, служат достижению договоренности о
том, в каком значении должен пониматься тот или иной знак.

40
Однако возникает вопрос: могут ли легальные дефиниции быть также и
реальными, т.е. иметь номинально-реальную природу? Следует отметить, что в
логической литературе высказаны различные точки зрения по вопросу о
соотношении реальных и номинальных дефиниций. Дж. Батлер, Т. Чежовский и
др. исходят из того, что каждая дефиниция является и реальной, и номинальной
одновременно [412, с. 8; 417, с. 19]. К. Айдукевич, А. Герлох, В. Кнапп,
Дж. Рейд и др. полагают, что каждая реальная дефиниция является также и
номинальной, но не наоборот [400, с. 306; 178, с. 252; 502, с. 506]. В частности,
А. Герлох и В. Кнапп утверждают, что среди легальных дефиниций некоторые
являются исключительно номинальными, а некоторые – номинальными и
реальными одновременно. Причем исключительно номинальные дефиниции в
современном законодательстве – большая редкость, подавляющее большинство
легальных дефиниций являются номинально-реальными [178, с. 252]. Наконец,
большинство логиков – М. Вейтс, Х. Дабс, Я. Котарбиньска, К. Шмидт и др. –
жестко разграничивают эти типы дефиниций: одна и та же дефиниция может
быть либо номинальной, либо реальной – tercium non datur [522, с. 2;
421, с. 568; 467, с. 31; 510, с. 650].
Исходя из последней точки зрения, следует отметить, что дефиниция
правового понятия выступает либо как номинальная, если она содержится в
текстах источников права, либо как реальная, если содержится в научных
правовых текстах. Таким образом, легальные дефиниции понятий закона
являются исключительно номинальными. Даже в случаях цитирования
легальных дефиниций в научных правовых текстах они сохраняют свою
номинальную природу.
Не менее значимой логической классификацией дефиниций является их
деление на явные и неявные. Критерием данной классификации является
структура дефиниции. Явные дефиниции имеют четкую логическую структуру.
Они состоят из definiendumа – определяемого понятия и definiensа –
определяющего выражения. В правильном определении между definiendumom

41
и definiensom существует отношение тождества: их объемы совпадают, о чем
речь пойдет ниже, при характеристике правил легального дефинирования.
Неявные дефиниции не имеют четко выраженной структуры, в которой можно
было бы выделить definiendum и definiens. В таких дефинициях содержание
определяемого понятия раскрывается косвенно: через соотношение с другими
понятиями, на основе контекста и т.д.
Легальные дефиниции понятий закона могут иметь как явную, так и
неявную логическую структуру. Причем подавляющее большинство легальных
дефиниций законодательных понятий имеет неявную структуру. Связано это с
тем, что, во-первых, возможности нормотворческого органа в создании явных
легальных дефиниций ограничены: он не может превратить текст закона в
набор дефиниций. Поэтому явному легальному дефинированию подвергаются
лишь наиболее значимые общие, межотраслевые, отраслевые, подотраслевые и
институциональные правовые понятия, ряд специальных технических понятий,
а также понятия, имеющие в законе иное содержание, нежели то, которое
присуще им в общепонятийном фонде. Явные дефиниции либо выносятся в
начало закона и излагаются в специальных статьях, посвященных определению
понятий, либо приводятся в тексте закона по мере возникновения понятий,
которые они дефинируют. Во-вторых, каждое явное определение, как отмечали
еще древнеримские юристы [Д. 50, 17, 202], таит в себе опасность, поскольку
существенно ограничивает свободу толкования правовых предписаний. А
поскольку тексты законов содержат большое количество терминов, постольку
они содержат и множество неявных легальных дефиниций.
Распространенной логической классификацией дефиниций является
также их деление на аналитические и синтетические. Посредством
аналитической дефиниции имплицитное содержание какого-либо понятия
делается эксплицитным. Иначе говоря, определяющие признаки (definiens)
аналитически выводятся из признаков, присущих определяемому понятию
(definiendum). Посредством синтетической дефиниции новое понятие

42
образуется из уже известных понятий, то есть definiens не выводится
аналитически из definiendumа, а присоединяется к нему извне. Как правило, с
помощью синтетических определений из нечетких понятий общего фонда
образуются четкие понятия для отдельных областей мышления и языка или для
определенных систем.
Легальные дефиниции понятий закона являются синтетическими,
поскольку их определяющие признаки (definiens) не выводятся аналитически из
признаков определяемых правовых понятий (definiendum), а присоединяются к
ним из общепонятийного, научно-правового или законодательного фонда. В
большинстве случаев легально дефинируются понятия, которые уже имеют
какое-либо содержание в общепонятийном фонде, а посредством легальных
дефиниций их содержание уточняется и приобретает нормативный характер.
Не менее значимой для юриспруденции является классификация
дефиниций на внутриязыковые и метаязыковые. Внутриязыковыми
дефинициями являются такие, в которых definiendum и definiens принадлежат к
одному и тому же языку. Принадлежность к одному языку позволяет
использовать их (definiendum и definiens) в рамках единой дефиниции без
каких-либо специальных оговорок. К числу метаязыковых дефиниций
относятся такие, в которых definiens сформулирован на языке, выступающем
метаязыком по отношению к тому языку, на котором выражен definiendum. А
поскольку definiens принадлежит к другому языку, нежели definiendum,
постольку использовать их в одной дефиниции без предварительных
логических преобразований невозможно. Поэтому чаще всего definiendum
метаязыковой дефиниции заключается в кавычки, что ставит его на один
метаязыковой уровень с definiensom и позволяет использовать их в рамках
одной дефиниции [490, с. 44].
Легальные дефиниции понятий закона относятся к числу
внутриязыковых, поскольку definiendum и definiens каждой из них выражены на
одном законодательном языке. Однако единство законодательного языка

43
нуждается в следующем пояснении. Язык законодательства, как язык правовой
науки и иные структурные элементы правового языка, могут быть подвергнуты
различным видам анализа: лингвистическому, социолингвистическому,
логическому, семиотическому и др. С позиций лингвистического,
социолингвистического, семиотического анализа язык законодательства
является единым языком, обладающим рядом терминологических,
грамматических, прагматических и других отличий в сравнении с естественным
языком. Хотя некоторые исследователи – Т. Гизберт-Студницкий,
С. Вронковска – отмечают определенные языковые отличия между
нормативными актами различных иерархических уровней [432, c. 35;
533, с. 40], это не влечет за собой отрицания единства языка законодательства.
Однако с позиции логического анализа законодательного языка, а точнее
– с точки зрения логической теории языка, он, как и иные структурные
элементы правового языка, выступает целым конгломератом различных языков.
Согласно логической теории языка, каждый самостоятельный язык
характеризуется собственными структурными и семантическими правилами.
Структурные правила состоят из правил формирования, определяющих
способы построения языковых выражений, и правил дедукции,
устанавливающих равнозначность языковых выражений. Семантические
правила определяют способы интерпретации языковых выражений,
построенных на основе правил структуры. Они состоят из правил предметного
соотношения и правил истинности [488, с. 108]. В соответствии с логической
теорией языка, малейшие различия в языковых правилах свидетельствуют о
различии языков. Поскольку язык законодательства изменчив, содержит
двузначные, многозначные и неопределенные выражения, а также
метаязыковые, метаметаязыковые и т.д. выражения, он, с точки зрения этой
теории, является целой системой множества языков, однородных
грамматически, однако с различными правилами дедукции, их метаязыков,
метаметаязыков и т.д. [488, с. 109–112].

44
Следует заметить, что эта неоднородность законодательного языка не
является свидетельством метаязыкового характера его дефиниций. Конечно,
различные легальные дефиниции с точки зрения логической теории языка
принадлежат к различным языкам, и, безусловно, ряд из них содержится в
метаязыках законодательства. Однако в рамках одной дефиниции definiendum и
definiens, если только definiendum не заключен в кавычки, принадлежат к
одному языку, что свидетельствует о внутриязыковом характере легальных
дефиниций.
Легальные дефиниции понятий закона важно также проанализировать с
позиции логической классификации дефиниций на отчетные и проектирующие.
Отчетная дефиниция определяет значение выражения, которое оно уже имеет в
том языке, в котором употребляется. А проектирующая дефиниция определяет
значение, которое выражение будет иметь в создаваемом через нее языке. В
теории права были высказаны различные точки зрения о природе легальных
дефиниций, рассмотренных сквозь призму данной классификации. Польский
исследователь Й. Грегорович в работе «Дефиниции в праве и правовой науке»
относит легальные дефиниции к числу отчетных [437, с. 38]. Другие авторы –
К. Айдукевич, З. Зембиньский – включают их в группу проектирующих
[399, с. 243; 555, с. 62]. Представляется, что легальные дефиниции являются
проектирующими, ибо через них законодатель творит законодательный язык.
Причем легальные дефиниции выступают основными конструктами этого
языка.
Некоторые логики классифицируют проектирующие дефиниции на
конструктивные и регулирующие [553, с. 46]. Конструктивные дефиниции
проектируют значение выражений, отсутствующих в исходном языке. Тем
самым они создают новый язык. Регулирующие дефиниции проектируют
значение неточных выражений. Они исключают из исходного языка все иные
возможные значения этих выражений. Большинство легальных дефиниций
понятий закона являются регулирующими, уточняющими значение неточных

45
выражений в исходном языке. Однако ряд легальных дефиниций, особенно в
случае заимствования терминов из иностранных языков, создания неологизмов,
относятся к числу конструктивных.
Таким образом, легальные дефиниции понятий закона являются
номинальными, синтетическими, внутриязыковыми, проектирующими, а также
могут иметь как явную, так и неявную логическую структуру [182].
Особенно актуальным для совершенствования законодательной техники
является анализ способов легального дефинирования понятий закона. Наиболее
распространенным способом формулирования явных дефиниций является
родовидовой. Родовидовые дефиниции сначала указывают признаки,
позволяющие отнести десигнат к ближайшему родовому понятию, а затем –
специфические видовые признаки. Родовидовые дефиниции были определены
еще Аристотелем, а в средние века именовались definitio fit per genus et
differentiam specificam. Логическая структура родовидовых дефиниций состоит
из трех элементов: definiendumа, definiensа и дефинитивной связки. Обычно она
выражается следующей формулой: «А есть ВС», где А – definiendum; ВС –
definiens, в котором В означает родовый признак, а С – видовой(ые); «есть» –
дефинитивная связка. В современной логике дефиниции с такой структурой
принято именовать классическими. Классические реальные дефиниции
наиболее распространены в правовой науке, однако достаточно часто
встречаются и среди номинальных легальных дефиниций законодательных
понятий.
Однако в юридической литературе неоднократно указывалось на
несовершенство классического способа дефинирования правовых понятий. Во-
первых, этот способ малопригоден для дефинирования свойств, связей,
отношений (а ведь именно эти понятия доминируют в юриспруденции),
поскольку рассчитан на определение понятий предметов и явлений. Во-вторых,
выделение ближайшего рода и видовых отличий далеко не всегда возможно.
Так, известный британский исследователь Х.Л.А. Харт в работе

46
«Дефинирование и теория в юриспруденции» отмечал, что классическая
дефиниция правового понятия является «в лучшем случае неясной, а в худшем
случае – ошибочной. Она является неясной потому, что метод дефинирования,
основанный на выделении определенных второстепенных видов из известного
вышестоящего рода, не может объяснить характера какой-либо аномальной
категории; а ошибочной – потому, что утверждает, что то, что фактически
является аномальной категорией, выступает родом чего-либо известного»
[446, с. 13–14].
Указанные обстоятельства привели некоторых авторов – Г. Кельзена,
А. Росса, Х.Л.А. Харта, Ч. Знамеровского и др. – к выводу о том, что правовые
понятия не должны дефинироваться по правилам традиционной формальной
логики. В этой связи они попытались разработать оригинальные способы
дефинирования правовых понятий. Предложенные ими способы относятся не к
легальному дефинированию, а к научному определению правовых понятий.
Однако представляется необходимым проанализировать сущность выводов
упомянутых авторов, дабы разрешить следующий вопрос: возможно ли в
рамках юриспруденции разработать оригинальные, отличные от формально-
логических, способы дефинирования правовых понятий?
Г. Кельзен, Х.Л.А. Харт и некоторые другие неопозитивисты предложили
использовать в качестве исходного пункта дефинирования текст источника
права, содержащий правовое понятие, которое необходимо определить.
Первым этапом дефинирования должен стать анализ нормативных
предписаний, содержащих данное понятие и выделение их элементарных
составляющих. Вторым – деление этих составляющих на значимые и
второстепенные. И, наконец, третьим этапом – синтез наиболее значимых
составляющих в definiensе дефиниции. В тех случаях, когда нормативные
предписания таких составляющих не содержат, предлагалось использовать
индуктивный способ [437, с. 64–65; 446, с. 16–28].
Однако данные способы дефинирования правовых понятий многими

47
исследователями не признаются оригинальными. В юридической литературе
отмечается, что они лишь дублируют т.н. «правила употребления языковых
выражений», разработанные дескрипционизмом, и общелогические способы
дефинирования понятий. Более того, указывается, что данные способы
малоэффективны: их авторы не объясняют, какие именно составляющие
нормативных предписаний следует признавать значимыми и каким образом
синтезировать их в единый definiens [489, с. 21–22]. Таким образом, в
современной логике права сформировались две позиции относительно
проблемы создания юриспруденцией собственных, оригинальных способов
дефинирования правовых понятий. Одни авторы решают эту проблему
позитивно и выделяют специфические правовые способы дефинирования,
другие - негативно и утверждают, что разработка способов дефинирования
понятий - исключительная прерогатива формальной логики. Мы разделяем
первую точку зрения и попытаемся доказать ее посредством анализа способов
легального дефинирования понятий закона.
Явные легальные дефиниции формулируются различными способами,
среди которых наиболее распространены следующие: 1) охарактеризованный
выше родовидовой (классический); 2) через указание definiendumа в скобках;
3) перечневый; 4) генетический; 5) через указание прав и обязанностей лиц,
компетенции органов. Как уже отмечалось выше, самым распространенным из
них является родовидовой, посредством которого дефинируются наиболее
значимые общие, межотраслевые, отраслевые, подотраслевые и
институциональные законодательные понятия.
Широко распространено также легальное дефинирование посредством
указания definiendumа в скобках. Этот способ заключается в том, что в
дефиниции сначала указывается definiens, содержащий, как правило,
характерные признаки определяемого десигната, а затем – definiendum,
который заключается в скобки. Именно таким способом определяются,
например, понятия «аналогия закона», «аналогия права», «реальный ущерб»,

48
«упущенная выгода», «гражданская правоспособность», «гражданская
дееспособность» и другие, содержащиеся в Гражданском кодексе Республики
Беларусь. Характерно, что данный способ дефинирования используется в
законодательстве совместно с родовидовым и рубрикативным. Следует также
отметить широкое использование этого способа определения в дефинициях
Особенных частей кодифицированных нормативных актов. В частности, в
Особенной части Уголовного кодекса Республики Беларусь посредством
указания definiendumа в скобках определены многие составы преступлений:
пропаганда войны, международный терроризм, геноцид, экоцид, наемничество,
убийство, изнасилование, торговля людьми, клевета, оскорбление и др.
Данный способ особенно удобен для легального дефинирования понятий
закона, поскольку максимально удовлетворяет требованию законодательной
экономии, лаконичности текста нормативного акта. Большинство нормативных
предписаний, содержащих определения подобного рода, выражают не только
дефинитивные, но и иные нормы права. Например, в предписании п. 1 ст. 20
Гражданского кодекса Республики Беларусь содержится не только легальная
дефиниция понятия «гражданская дееспособность», но также определяется
момент наступления гражданской дееспособности в полном объеме [83, с. 21–
22].
Перечневым способом (через перечисление) дефинируется небольшое
количество правовых понятий, чьи десигнаты легко разбиваются на
ограниченное число различных групп. Таковы, например, понятия «близкие
родственники», «члены семьи», «близкие», «должностные лица, занимающие
ответственное положение» и др., перечневые дефиниции которых содержатся в
ст. 4 Уголовного кодекса Республики Беларусь. Следует отметить, что в
большинстве случаев перечни легальных дефиниций являются
исчерпывающими. В definiensе таких дефиниций приводятся все без
исключения группы объектов, составляющих объем дефинируемого понятия.
Однако в законодательстве встречаются и незаконченные дефинитивные

49
перечни. В тех случаях, когда четко обозначить все группы денотатов не
удается, в качестве последней группы указываются иные объекты или
субъекты. Такова, например, легальная дефиниция понятия «члены семьи»,
содержащаяся в п. 2 ст. 4 Уголовного кодекса Республики Беларусь: «члены
семьи – близкие родственники, нетрудоспособные иждивенцы и иные лица,
проживающие совместно и ведущие хозяйство с потерпевшим либо лицом,
совершившим преступление» [324, с. 7].
Достаточно редки среди легальных дефиниций понятий закона и
генетические, образованные посредством точного указания на способ
возникновения десигната определяемого понятия. Такова, например, легальная
дефиниция понятия «договор присоединения», содержащаяся в п. 1 ст. 398
Гражданского кодекса Республики Беларусь: «Договором присоединения
признается договор, условия которого определены одной из сторон в
формулярах или иных стандартных формах и могли быть приняты другой
стороной не иначе как путем присоединения к предложенному договору в
целом» [83, с. 267]. Использование генетического способа в процессе
легального дефинирования правовых понятий оправдано лишь в тех случаях,
когда необходимо сделать акцент именно на особенностях возникновения
каких-либо предметов, явлений, процессов, отношений и т.д. Во всех
остальных случаях легального дефинирования использовать данный способ
нежелательно в силу низкой информативности генетических дефиниций.
Наконец, действительно оригинальным способом правового
дефинирования, и прежде всего – легального, является дефинирование понятий
посредством указания прав и обязанностей субъектов права либо компетенции
органов. Именно данный способ дефинирования выработан юриспруденцией,
имманентно присущ ей, поскольку исходит из ведущего принципа права –
принципа корреляции прав и обязанностей. Этот способ отсутствует в
формально-логических классификациях способов дефинирования понятий и
терминов. Однако он достаточно широко используется в юриспруденции,

50
причем как в процессе легального, так и в процессах прикладного и научного
дефинирования правовых понятий. Особенно часто через указание прав и
обязанностей сторон дефинируются понятия частных отраслей права и
законодательства, и прежде всего – гражданского. Так, данным способом
формулируются многие легальные дефиниции Гражданского кодекса
Республики Беларусь, и особенно – дефиниции отдельных видов обязательств:
купли-продажи (п. 1 ст. 424), мены (п. 1 ст. 538), дарения (п. 1 ст. 543), ренты
(п. 1 ст. 554), аренды (ст. 577), безвозмездного пользования (ст. 643), подряда
(п. 1 ст. 656), перевозки груза (п. 1 ст. 739) и др.
Близкий к этому специфически-юридический способ дефинирования
понятий – через указание компетенции органа – наиболее распространен в
публичных отраслях права и законодательства, особенно в конституционном и
административном праве. Типичным примером компетенционной дефиниции
является легальная дефиниция понятия «Комитет государственного контроля»,
содержащаяся в ст. 129 Конституции Республики Беларусь [191, с. 43].
Неявные легальные дефиниции понятий закона чаще всего определяются
контекстуальным и индуктивным способами. В контекстуальном определении
место definiensа заменяет контекст, или, говоря иначе, содержание definiendumа
определяется с помощью высказываний, его содержащих. В принципе,
контекстуальной дефиницией какого-либо термина может выступать любая
фраза, его содержащая. Выше уже отмечались ограниченные возможности
нормотворческих органов при формулировании явных дефиниций в текстах
нормативных правовых актов, особенно – законов. Это обстоятельство
обусловливает широкое использование в законах неявных, и прежде всего –
контекстуальных дефиниций. Именно легальный контекст, в котором
употреблен тот или иной законодательный термин, выступает в качестве его
контекстуальной легальной дефиниции и позволяет определить его смысл и
значение. Более того, неявные контекстуальные дефиниции законодательных
терминов имеют приоритет перед явными легальными дефинициями. Смысл и

51
значение легального термина более точны и конкретизированы в контексте,
нежели в изолированных явных легальных дефинициях. Поэтому в качестве
обязательного правила законодательной техники следует признать следующее:
если один и тот же законодательный термин имеет явную и неявную легальные
дефиниции, приоритет имеет неявная дефиниция. В текстах законов это
правило формулируется в виде оговорки, которая предваряет изложение явных
легальных дефиниций: «если из текста данного нормативного акта не вытекает
иное, то используемые в нем термины имеют следующее значение: …».
Оригинальным видом контекстуальных дефиниций, содержащихся в
текстах законов и иных нормативных правовых актов, является рубрикативный
вид. Подобно дефинированию правовых понятий посредством указания прав и
обязанностей субъектов права либо компетенции органов, он также является
специфически-правовым. Более того, он присущ преимущественно легальному
дефинированию, является продуктом правотворческой деятельности.
Рубрикативный вид дефинирования правовых понятий характерен следующей
структурой: definiendum легальной дефиниции указывается в названии статьи, а
definiens – в ее непосредственном тексте. Рубрикативные дефиниции широко
используются во всех отраслях законодательства, но наиболее распространены
в уголовном и административном законодательстве. Так, большинство статей
Особенной части Уголовного кодекса Республики Беларусь являются
рубрикативными дефинициями. При этом в названии статьи указывается
definiendum определенного состава преступления, а в тексте – definiens,
содержащий признаки этого состава.
Как отмечалось выше, рубрикативный способ легального дефинирования
понятий часто сочетается с указанием definiendumа в скобках. Например,
понятие «убийство» дефинируется в п. 1 ст. 139 Уголовного кодекса
Республики Беларусь двумя способами. Во-первых, посредством указания
definiendumа в скобках: «Умышленное противоправное лишение жизни другого
человека (убийство)» [324, с. 85]. Во-вторых, рубрикативным способом – через

52
вынесение definiendumа (убийство) в название статьи. Таким образом, с точки
зрения формальной логики одно и то же законодательное понятие легально
дефинируется двумя способами и законодательство содержит как его явную,
так и неявную дефиниции. Причем сочетание двух указанных способов –
достаточно распространенное явление в легальном дефинировании
законодательных понятий.
Анализ способов легального дефинирования понятий закона приводит к
выводу о том, что наряду с формально-логическими способами дефинирования
понятий, такими как: родовидовой, перечневый, генетический для явных
дефиниций, а также контекстуальный и индуктивный – для неявных,
юриспруденция использует и собственные, оригинальные способы
дефинирования легальных понятий: через указание прав и обязанностей лиц
или компетенции органов, а также рубрикативный.

§ 3. Правила легального дефинирования понятий закона и типичные


ошибки их нарушения

Третий аспект анализа легальных дефиниций понятий закона особенно


значим для законотворческого процесса и состоит в формулировании
логических правил, которые должны соблюдаться в процессе легального
дефинирования, а также в определении наиболее распространенных логических
ошибок этого процесса. Следует заметить, что, согласно постулатам
формальной логики, эти правила применимы только к явным дефинициям.
Современная логика называет следующие правила явного дефинирования:
правило соразмерности, правила запрета тавтологии и порочного круга в
определении, правило неотрицательности и правило ясности [396, с. 85–88; 64,
с. 134; 270, с. 31–34; 259, с. 23–47].
Все эти правила применимы также и к процессу легального
дефинирования понятий закона, однако имеют в нем определенную специфику.

53
Так, согласно правилу соразмерности объемы definiendumа и definiensа в
правильном определении должны быть тождественны, полностью совпадать.
Очевидно, что такая формулировка данного правила полностью применима
лишь к реальным дефинициям, но далеко не всегда – к номинальным.
Номинальные дефиниции, к числу которых принадлежат легальные,
определяют значения знаковых выражений, используемых в той или иной
системе, в связи с чем объемы их definiendumа и definiensа не всегда бывают
тождественными. Об этом свидетельствует, к примеру, анализ легальной
дефиниции, содержащейся в п. 15 ст. 4 Уголовного кодекса Республики
Беларусь. Объем ее definiendumа – «систематичность» – явно нетождественен
объему ее definiensа – «признак, указывающий на совершение лицом более
двух тождественных или однородных правонарушений» [324, с. 10].
Представляется, что правило соразмерности для номинальных дефиниций
должно формулироваться следующим образом: definiendum и definiens
номинальной дефиниции должны быть взаимозаменяемы в пределах той
знаковой системы, в которой используется эта дефиниция. Соответственно
правило соразмерности для легальных дефиниций правовых понятий, в том
числе понятий закона, будет следующим: definiendum и definiens легальной
дефиниции должны быть заменимы друг на друга в пределах нормативного
правового акта, института, подотрасли, отрасли, законодательного массива,
совокупности нескольких отраслей законодательства или всей системы
законодательства в целом – в зависимости от того, какова сфера действия
легальной дефиниции.
Логическими ошибками, возникающими в результате нарушения правила
соразмерности, являются ошибки слишком широкого, слишком узкого
дефинирования и ошибка перекрещивания. В случае ошибки слишком
широкого определения, объем definiensа шире, нежели объем definiendumа. В
случае ошибки слишком узкого определения – наоборот, объем definiensа уже,
нежели объем definiendumа. Наконец, в случае ошибки перекрещивания

54
объемы definienduma и definiensa находятся в отношении пересечения.
Очевидно, что данные ошибки возникают в результате нарушения
правила соразмерности при формулировании реальных дефиниций. В связи с
чем возникает вопрос: возможны ли указанные логические ошибки при
нарушении правила соразмерности в процессе создания номинальных
дефиниций, в том числе и легальных? Ведь в этом процессе, как указывалось
выше, не требуется соблюдать тождественность объемов definiendumа и
definiensа, достаточно их взаимозаменяемости. Если такая взаимозаменяемость
возможна – значит, правило соразмерности соблюдено, если невозможна –
значит, оно нарушено.
Однако, определяя возможность взаимозаменяемости definiendumа и
definiensа номинальных дефиниций, мы сопоставляем их с другими
дефинициями, действующими в той же и исходных знаковых системах. В
случае несогласованности новой номинальной дефиниции с дефинициями той
же или исходных знаковых систем, мы и обнаруживаем ошибки слишком
широкого, слишком узкого определения или перекрещивания. Так, каждую
вновь вводимую в законодательство легальную дефиницию необходимо
сопоставлять с легальными дефинициями действующего законодательства, а
также с общепризнанными научными и прикладными дефинициями. В случае
их несогласованности – очевидны вышеупомянутые ошибки.
Типичным примером ошибки слишком узкого определения является
дефиниция понятия «законодательство», содержащаяся в п. 24 ст. 1
Гражданского процессуального кодекса Республики Беларусь:
«законодательство – законодательные акты и постановления Совета Министров
Республики Беларусь» [84, с. 26]. Данная дефиниция не согласуется с легальной
дефиницией понятия «законодательство», изложенной в абз. 4 ст. 1 Закона
Республики Беларусь «О нормативных правовых актах Республики Беларусь»:
«законодательство – система нормативных правовых актов, регулирующих
общественные отношения» [240, с. 4]. Очевидно, что объем definiensа первой из

55
приведенных дефиниций, включающий в себя лишь законодательные акты и
постановления Совета Министров Республики Беларусь, значительно уже
объема definiensа второй дефиниции, включающего в себя все нормативные
правовые акты государства. А поскольку Закон Республики Беларусь «О
нормативных правовых актах Республики Беларусь» носит общий характер,
постольку его легальные дефиниции имеют приоритет перед всеми
межотраслевыми, отраслевыми, подотраслевыми и институциональными
легальными дефинициями.
Примером ошибки слишком узкого определения, в котором объем
definiensа легальной дефиниции значительно уже объемов definiensа научных
дефиниций, может послужить дефиниция категории «право», содержащаяся в
абз. 19 ст. 1 Закона Республики Беларусь «О нормативных правовых актах
Республики Беларусь». Согласно этой дефиниции, «право – система
общеобязательных правил поведения, устанавливаемых (санкционируемых) и
обеспечиваемых государством в целях регулирования общественных
отношений» [240, с. 5]. Очевидно, что процитированная дефиниция отражает
лишь один – позитивистский тип правопонимания. Между тем как современная
юриспруденция, так и предшествовавшие ей этапы развития юридической
науки, характеризуются различными типами правопонимания. В настоящее
время в отечественной и российской теории и философии права проблемы
исследования многообразия типов правопонимания, их соотношения и
тенденций эволюции являются одними из наиболее актуальных и часто
дискуссируемых. Представляется, что в юриспруденции, как, впрочем, и в
других гуманитарных науках, есть группа категорий и понятий, которые в силу
сложности и многогранности явлений и процессов, ими обозначаемых, не
могут быть однозначно дефинированы. Категория «право» относится к их
числу: в рамках позитивистского, естественно-правового, социологического,
психологического, интегративного и других типов правопонимания приводятся
различные дефиниции этой категории. И каждая из них отражает определенный

56
аспект такого сложного феномена, как право. Поэтому абсолютно
нецелесообразно как научно, так и тем более легально дефинировать эту
категорию – любая дефиниция окажется слишком узкой.
Примером ошибки слишком широкого определения является легальная
дефиниция понятия «пробелы в законодательстве», содержащаяся в абз. 20 ст. 1
Закона Республики Беларусь «О нормативных правовых актах Республики
Беларусь»: «пробелы в законодательстве – отсутствие правовых норм,
регулирующих общественные отношения, необходимость регулирования
которых обусловлена сущностью и содержанием действующей правовой
системы государства, принципами и нормами международного права»
[240, с. 6]. Данная дефиниция не согласуется с научной дефиницией понятия
«пробелы в законодательстве», согласно которой под пробелами в
законодательстве принято понимать отсутствие в нормативных правовых актах
предписаний, с помощью которых должны быть урегулированы отдельные
общественные отношения. Definiens процитированной легальной дефиниции
определяет понятие «пробелы в праве», которое имеет более широкий объем,
нежели понятие «пробелы в законодательстве».
Наконец, примером ошибки перекрещивания может быть легальная
дефиниция понятия «локальные нормативные акты», содержащаяся в абз. 2
ст. 1 Трудового кодекса Республики Беларусь: «локальные нормативные акты –
коллективные договоры, соглашения, правила внутреннего трудового
распорядка и иные принятые в установленном порядке нормативные акты,
регулирующие трудовые и связанные с ними отношения у конкретного
нанимателя» [317, с. 3]. Данная дефиниция содержит две логические ошибки.
Во-первых, к числу локальных нормативных актов ее definiens относит
коллективные договоры, а это не соответствует общепризнанному положению
теории права о том, что коллективный договор – разновидность такого
источника права, как нормативный правовой договор [216, с. 283–297; 235, с. 9–
10]. Тем самым объем definiensа данной дефиниции необоснованно

57
расширяется. Во-вторых, остальная часть процитированного definiensа
необоснованно сужает объем понятия «локальные нормативные акты», относя к
ним лишь такие нормативные акты, которые регулируют трудовые и связанные
с ними отношения у конкретного нанимателя. Очевидно, что объем данного
definiensа значительно уже объема definiensа легальной дефиниции понятия
«локальный нормативный правовой акт», содержащейся в абз. 11 ст. 1 Закона
Республики Беларусь «О нормативных правовых актах Республики Беларусь»,
согласно которой «локальный нормативный правовой акт – нормативный
правовой акт, действие которого ограничено рамками одной или нескольких
организаций» [240, c. 4]. Таким образом, легальная дефиниция понятия
«локальные нормативные акты», содержащаяся в абз. 2 ст. 1 Трудового кодекса
Республики Беларусь, с одной стороны, необоснованно расширяет объем этого
понятия за счет включения в него разновидности нормативного правового
договора, а с другой – необоснованно сужает его, ограничивая лишь группой
локальных нормативных актов, регулирующих трудовые и связанные с ними
отношения у конкретного нанимателя. Объем ее definiensа находится в
отношении пересечения с объемом definiensа дефиниции «локальный
нормативный правовой акт», содержащейся в абз. 11 ст. 1 Закона Республики
Беларусь «О нормативных правовых актах Республики Беларусь».
Приведенный анализ логических ошибок показывает, что с правилом
соразмерности в процессе легального дефинирования понятий закона
неразрывно связано правило согласованности легальных дефиниций. Правило
согласованности не определяется в логической литературе, однако иногда, хотя
и неточно, называется в юридической. Так, А.А. Кененов и Г.Т. Чернобель
формулируют его как правило дискурсивности: легальные дефиниции должны
быть согласованы с предшествующими общепризнанными дефинициями, с
основополагающими дефинициями действующего законодательства и с
определенными дефинитивными потенциями развития системы
законодательства [166, с. 73]. Представляется, что правило согласованности

58
легальных дефиниций необходимо сформулировать более определенно. Во-
первых, каждая легальная дефиниция должна быть согласована с общими,
межотраслевыми, отраслевыми, подотраслевыми и институциональными
дефинициями действующего законодательства – в зависимости от сферы ее
действия. Во-вторых, каждая легальная дефиниция должна быть согласована с
общепризнанными научными и прикладными дефинициями правовых понятий,
а также тенденциями их эволюции. Нарушение правила согласованности
приводит к охарактеризованным выше логическим ошибкам слишком узкого,
слишком широкого определения или ошибке перекрещивания.
Следующим логическим правилом легального дефинирования понятий
закона, тесно связанным с правилами соразмерности и согласованности,
является правило определенности сферы действия легальных дефиниций.
Подобно правилу согласованности, это правило имеет не чисто логическую, а
логико-юридическую природу, поскольку производно от системности
законодательства. Согласно данному правилу, все легальные дефиниции
должны иметь точно обозначенную сферу действия. Так, дефиниции общих
законодательных понятий должны применяться в рамках всей системы
законодательства, дефиниции межотраслевых понятий – в пределах
совокупности смежных отраслей, дефиниции отраслевых понятий - в пределах
одной отрасли законодательства, дефиниции подотраслей – в пределах
подотрасли законодательства, а дефиниции институциональных понятий – в
пределах отдельного института законодательства. Легальные дефиниции
законов, не имеющих отраслевого или институционального значения, должны
действовать лишь в пределах этих и подчиненных им по юридической силе
нормативных актов. Причем необходимо, чтобы сфера действия легальных
дефиниций была четко обозначена в текстах законов, в которых эти дефиниции
содержатся. Если такое обозначение отсутствует, то сферу действия легальной
дефиниции следует определять максимально узко, ограничивая ее пределами
лишь того закона, в котором она содержится.

59
Особенно важно точно определять сферу действия легальных дефиниций
тех правовых понятий, которые имеют отличный объем и содержание в
различных отраслях, подотраслях или институтах законодательства. Например,
различные definiens(ы) имеют легальные дефиниции понятия «близкие
родственники», содержащиеся в Уголовном кодексе Республики Беларусь,
Уголовно-процессуальном кодексе Республики Беларусь и Гражданском
процессуальном кодексе Республики Беларусь. Согласно п. 2 ст. 4 Уголовного
кодекса Республики Беларусь под близкими родственниками понимаются
«родители, дети, усыновители, усыновленные, родные братья и сестры, дед,
бабка, внуки, супруг (супруга) потерпевшего либо лица, совершившего
преступление, либо те же родственники супруга потерпевшего, либо лица,
совершившего преступление» [324, с. 7]. Иной объем имеет definiens
перечневой дефиниции понятия «близкие родственники», содержащейся в п. 1
ст. 6 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь, согласно
которой в число близких родственников входят «родители, дети, усыновители,
усыновленные (удочеренные), родные братья и сестры, дед, бабка, внуки, а
также супруг (супруга) потерпевшего, подозреваемого, обвиняемого либо лица,
совершившего общественно опасное деяние» [323, с. 6]. Иной, более узкий
объем имеет definiens перечневой дефиниции понятия «близкие родственники»,
изложенной в абз. 8 ст. 1 Гражданского процессуального кодекса Республики
Беларусь, согласно которому в этот круг входят только «родители, дети,
усыновители, усыновленные, родные братья и сестры, дед, бабка, внуки»
[84, с. 25].
Нарушение правила определенности действия легальных дефиниций
может привести к ошибкам их неправильного использования –
необоснованному расширению сферы действия легальных дефиниций или
необоснованному сужению этой сферы. Необоснованное расширение сферы
действия легальной дефиниции имеет место тогда, когда легальная дефиниция,
сфера действия которой ограничена одним или группой нормативных актов,

60
институтом, подотраслью, отраслью или группой смежных отраслей
законодательства, применяется в более широких пределах. Например,
использование легальных отраслевых дефиниций таких понятий, как «близкие
родственники», «члены семьи», «близкие», «начальник» не только в рамках
уголовного законодательства, но и в других отраслях законодательства.
Необоснованное сужение сферы действия легальной дефиниции имеет место
тогда, когда общая, межотраслевая, отраслевая или институциональная
дефиниции применяются в более узких пределах. Особенно часты случаи
необоснованного сужения сферы действия общих и межотраслевых легальных
дефиниций.
Особую значимость для процесса легального дефинирования понятий
закона имеют логические правила запрета тавтологии и круга в
определении. Правило запрета тавтологии гласит: понятие нельзя определять
посредством его самого. Иначе говоря, definiendum дефиниции не должен
находиться в ее definiensе. Единственным исключением из этого правила
являются дефиниции посредством перевода с одного языка на другой.
Нарушение данного правила приводит к широко известной логической
ошибке - тавтологии. К сожалению, несмотря на очевидность данной ошибки,
она все еще встречается в процессе легального дефинирования правовых
понятий. Ярким примером тавтологии является дефиниция понятия «акты
законодательства», содержащаяся в абз. 1 ст. 1 Закона Республики Беларусь «О
нормативных правовых актах Республики Беларусь»: «акты законодательства -
нормативные правовые акты, составляющие законодательство Республики
Беларусь» [240, c. 3]. Понятия «акты» и «законодательство» содержатся как в
definiendumе, так и в definiensе данной дефиниции. Тавтологична и легальная
дефиниция правового понятия «группа лиц», изложенная в п. 12 ст. 4
Уголовного кодекса Республики Беларусь, согласно которой под группой лиц
понимается «признак, характеризующий совершение преступления группой
лиц без предварительного сговора, по предварительному сговору или

61
организованной группой» [324, с. 9]. Содержат тавтологию и легальные
дефиниции понятий «суд», «судья», «прокурор» и др., изложенные в ст. 1
Гражданского процессуального кодекса Республики Беларусь [84, с. 3–4].
С логическим правилом запрета тавтологии тесно связано правило
запрета непосредственного круга в определении. Согласно этому правилу,
определяемое понятие должно определяться с помощью таких понятий,
которые в свою очередь не требуют определения с помощью определяемого
понятия. Говоря иначе, definiens дефиниции не должен содержать выражений,
которые определяются через ее definiendum. Нарушение этого правила
приводит к логической ошибке непосредственного круга в определении.
Особое значение для процесса легального дефинирования понятий закона
имеет правило запрета опосредованного круга в определении. Данное
правило применяется как минимум для двух взаимосвязанных, а зачастую – и
целой системы дефиниций. Согласно правилу запрета опосредованного круга в
определении, в пределах одной системы дефиниций definiendum(ы) одних
дефиниций не должны содержаться в definiens(ах) других [488, с. 122–123].
Нарушение этого правила приводит к ошибке опосредованного круга в
определении – круга в системе дефиниций.
Как уже отмечалось выше, характерной чертой легальных дефиниций
является их системность, обусловленная системностью права и
законодательства. В качестве определенных систем можно рассматривать как
совокупность институциональных, подотраслевых, отраслевых, межотраслевых
или общих законодательных дефиниций, так и совокупность дефиниций одного
или нескольких взаимосвязанных нормативных актов. Степень взаимной связи
легальных дефиниций настолько велика, что правило запрета опосредованного
круга в определении не носит для них ригористичного характера.
Действительно, далеко не всегда возможно сформулировать definiens легальной
дефиниции, не используя специальных юридических понятий. Невозможным
представляется, к примеру, дефинировать понятия «законодательство»,

62
«систематизация законодательства», «инкорпорация», «кодификация»,
«нормотворческая техника» и др., не используя юридического понятия
«нормативный правовой акт». Однако в тех случаях, когда это возможно,
нормотворческий орган должен соблюдать данное правило и избегать ошибки
опосредованного круга в определении. К примеру, совершенно необоснованной
представляется такая ошибка в дефиниции понятия «нормотворческий
процесс», содержащейся в абз. 16 ст. 1 Закона Республики Беларусь «О
нормативных правовых актах Республики Беларусь»: «нормотворческий
процесс – нормотворческая деятельность нормотворческих органов
(должностных лиц) по разработке и принятию (изданию) нормативных
правовых актов, введению их в действие» [240, с. 5]. Данная дефиниция
содержит двойную ошибку опосредованного круга в определении, поскольку ее
definiens содержит понятия «нормотворческая деятельность» и
«нормотворческие органы», которые выступают в качестве definiendum(ов)
предшествующих дефиниций этого закона. Для того, чтобы понять содержание
этой легальной дефиниции, адресат должен обратиться также к легальным
дефинициям понятий «нормотворческая деятельность» и «нормотворческий
орган». Между тем понятие «нормотворческий процесс» можно дефинировать,
избежав указанных ошибок, следующим образом: нормотворческий процесс –
это деятельность уполномоченных государственных органов или должностных
лиц по разработке и принятию, изменению нормативных правовых актов,
введению их в действие либо отмене.
Следующим логическим правилом, предъявляемым к процессу
легального дефинирования понятий закона, является правило
неотрицательности. Согласно этому правилу, дефиниция по возможности не
должна быть только отрицательной. Иначе говоря, definiens дефиниции не
должен содержать лишь отрицательные признаки. Наличие в definiensе
дефиниции только отрицательных признаков затрудняет выделение
определяемого класса предметов из других классов, поскольку такая

63
дефиниция не содержит никакой информации о тех признаках, которыми
предмет, явление или процесс обладает.
Правило неотрицательности (запрета отрицания) в большинстве случаев
соблюдается в процессе легального дефинирования понятий закона. Однако
среди легальных дефиниций встречаются и такие, которые являются
исключением из данного правила. Например, дефиниция понятия «бесхозяйная
вещь», содержащаяся в п. 1 ст. 226 Гражданского кодекса Республики
Беларусь: «Бесхозяйной является вещь, которая не имеет собственника или
собственник которой неизвестен, либо вещь, от права собственности на
которую собственник отказался» [83, с. 168]. Очевидно, что иначе как через
отрицание понятие «бесхозяйная вещь» дефинировано быть не может. Поэтому
приведенная легальная дефиниция является не логической ошибкой,
нарушающей правило запрета отрицания, а исключением из этого правила.
В процессе легального дефинирования понятий закона должно также
соблюдаться правило ясности. Сущность этого правила состоит в том, чтобы,
во-первых, слова или словосочетания, используемые в definiensе дефиниции
имели доступный для адресатов смысл и, во-вторых, чтобы среди них не было
выражений с переносным смыслом, таких как метафоры, метонимии и др. Как
уже отмечалось выше, в связи с высоким уровнем терминологизации и
системности законодательства, definiens многих легальных дефиниций просто
невозможно сформулировать без использования специальных юридических
терминов. Смысл и значение этих терминов ясны для юристов-профессионалов,
однако непонятны лицам, не обладающим профессиональными юридическими
знаниями. Кроме того, законодательный язык, пусть в ограниченном объеме,
однако содержит метафорические, метонимические и иные выражения с
переносным смыслом, которые используются и в дефинициях. В силу
профессиональных знаний и исходя из контекста такие выражения
воспринимаются юристами не в буквальном смысле, а именно в том смысле,
который вложил в них законодатель. Однако эти выражения содержат

64
опасность для непрофессионалов, поскольку могут быть истолкованы ими не в
переносном, а в буквальном смысле. Следовательно, правило ясности для
легальных дефиниций является ригористичным лишь при ориентации на
профессиональных юристов и не является таковым при ориентации на лиц, не
обладающих специальными юридическими знаниями.
При нарушении правила ясности возможны ошибки двух видов:
определение неизвестного через неизвестное и неясное определение. В случае
ошибки определения через неизвестное definiens дефиниции содержит
термины, смысл которых непонятен адресату. А в случае ошибки неясного
определения definiens дефиниции содержит образные выражения, которые не
раскрывают сущности предмета, явления или процесса, не указывают их
существенных признаков. Обе ошибки возможны в процессе легального
дефинирования правовых понятий [183].

§ 4. Иные логические особенности понятий закона

Наряду с точной определенностью содержаний, понятиям закона присуще


также и постоянство содержаний [53, с. 322; 165, с. 36]. В отличие от
большинства правовых понятий, содержания которых подвержены различным
уточнениям и изменениям, обусловленным постоянно меняющимися реалиями
правовой действительности, содержания понятий закона имеют стабильный
характер. Каждое понятие закона функционирует в том постоянном
содержании, которое вложил в него законодатель. Данная логическая черта
понятий закона обеспечивает единообразное понимание его содержания на
протяжении всего времени действия закона. Таким образом, если понятийная
определенность закона гарантирует одинаковую трактовку его содержания
всеми субъектами права, то понятийная стабильность обеспечивает
неизменность его содержания во времени. Конечно, в процессе
правоприменительной деятельности содержания понятий закона подвергаеются

65
определенным уточнениям, однако эти уточнения никогда не выходят за
пределы их содержательных границ, изменение которых является
исключительной прерогативой законодателя.
Следующей логической особенностью понятий закона является
константность языковых форм их выражения [178, с. 265–266]. Константность
языкового выражения понятий закона заключается в том, что каждое понятие
закона фиксируется в его тексте посредством только одного и всегда
одинакового языкового знака или их совокупности. Иначе говоря, всегда, когда
в тексте закона содержится определенный языковой знак или выражение, под
ним подразумевается одно и то же понятие, а когда содержится иной знак или
выражение – подразумевается иное понятие. Основной языковой формой
выражения понятий закона являются термины, подробная характеристика
которых будет приведена нами позднее, при исследовании языковой формы
выражения содержания закона.
В практическом аспекте константность языкового выражения понятий
закона означает необходимость избегать употребления в тексте закона
синонимов и многозначных выражений, особенно омонимов. Однако из
данного принципа имеется ряд исключений: пусть в весьма ограниченном
количестве, но синонимия и омонимия используются в законодательном языке.
Объясняется это прежде всего тем, что, несмотря на высокую степень
формализованности, язык закона является разновидностью естественного языка
[254, с. 51; 432, с. 35–37; 557, с. 187–188]. В естественном языке, в отличие от
искусственного, интерпретация выражений не задана явным образом, т.е.
каждому выражению естественного языка не приписывается изначально только
одно, строго определенное значение. Язык закона строится и функционирует по
правилам естественного языка, в связи с чем в необходимых, исключительных
случаях в нем также употребляются синонимы и омонимы, хотя это и
противоречит логическому признаку константности языкового выражения
понятий закона. Например, при развитии новых отраслей права и

66
законодательства происходит неизбежное заимствование синонимических и
омонимических рядов из традиционных отраслей [286, с. 133].
Вместе с тем использование синонимии и омонимии в языке закона имеет
свою специфику, отлично от их употребления в литературном языке. Так,
синонимы, содержащиеся в текстах законов должны удовлетворять
категорическим требованиям эквивалентности, т.е. одинаковые понятия,
обозначаемые различными языковыми выражениями, должны полностью
совпадать по содержанию и объему. Какие-либо содержательные или иные
различия и оттенки в законодательной синонимии недопустимы [38, с. 31].
Кроме того, синонимические ряды должны быть четко обозначены в
законодательных текстах, очевидны для всех субъектов права. Омонимы,
используемые в текстах законов, должны обязательно сопровождаться либо
явными легальными дефинициями понятий, которые они выражают, либо
точным контекстуальным окружением, указывающим на содержание и объем
именуемых ими понятий.
Характерными логическими признаками системы понятий закона
являются непротиворечивость и логическое единство. В отличие от системы
правовых понятий, отражающей противоречия реальных правовых отношений
и в силу этого обладающей противоречивым характером, системе понятий
закона присуща непротиворечивость. Она обусловлена тем, что отдельные
законы и система законодательства в целом, в отличие от правовой, являются
результатом мышления законодателя, которое функционирует по правилам и
законам формальной логики, запрещающей противоречия в процессе
мышления (закон исключенного третьего). Непротиворечивость мышления
законодателя обеспечивается на уровне первичных форм мышления - понятий -
часть из которых фиксируется в законах и становится фундаментом
непротиворечивости их содержаний.
Противоречия права не отражаются в системе понятий закона и не
выражаются на законодательном языке, т.е. остаются за пределами

67
законодательного регулирования. На этом основании Н.В. Сильченко выделяет
такие черты системы понятий и терминов законодательства, как внутренняя
замкнутость и ограниченность, т.е. способность охватить только определенный
фрагмент правовой действительности и правовых понятий. Он отмечает, что
«понятийный аппарат законодательства в состоянии охватить лишь
определенный срез права, язык закона не принимает в расчет и как бы
«отбрасывает» от себя все те знания о праве и факты правовой
действительности, которые не вписываются в определенную, логически за-
данную и непротиворечивую систему понятий, юридических конструкций и
схем» [291, с. 96]. Таким образом, формально-логический характер закона
приводит к тому, что в нем содержится лишь определенная модель права,
которая не охватывает всего многообразия правовых явлений и теоретических
представлений о праве [291, с. 98].
Все понятия законодательства взаимосогласованы, увязаны в логическое
единство. Содержание каждого из них находится в жесткой зависимости от
содержаний других законодательных понятий, от их логического целого
[166, с. 73; 213, с. 144; 214, с. 128–129]. Внесение каких-либо изменений в
систему законодательных понятий невозможно без учета их логического
единства. Поэтому использование любого понятия в законотворческом
процессе должно сопровождаться его согласованием с этим целым.
Таким образом, представляется необходимым дополнить Закон
Республики Беларусь «О нормативных правовых актах Республики Беларусь»
главой о логических требованиях, предъявляемых к содержанию нормативных
правовых актов. В данную главу целесообразно включить все
охарактеризованные выше логические требования, предъявляемые к понятиям
законов и иных нормативных правовых актов. К сожалению, при перечислении
этих требований, закон ограничивается лишь следующим. В ч. 3 ст. 23 Закона
Республики Беларусь «О нормативных правовых актах Республики Беларусь»
говорится о том, что «термины и понятия, используемые в тексте нормативного

68
правового акта, должны быть понятными и однозначными» [240, с. 100]. А в
ст. 34 данного закона указывается, что в тексте нормативного акта не
допускается употребление «...в одном и том же смысле разных понятий
(терминов)» [240, с. 104]. Представляется, что формулировки приведенных
требований не совсем корректны с точки зрения формальной логики. Во-
первых, понятия не обладают такой характеристикой как понятность. Во-
вторых, значение и смысл являются основными характеристиками терминов, а
не понятий. В связи с этим неверным представляется отождествление в законе
требований, предъявляемых к терминам, используемым в текстах нормативных
правовых актов, с требованиями, предъявляемыми к используемым в них
понятиям.
При формулировке в Законе Республики Беларусь «О нормативных
правовых актах Республики Беларусь» требований, предъявляемых к понятиям
нормативных актов, наиболее целесообразным представляется указать
следующее. Каждое понятие, используемое в нормативном правовом акте,
должно иметь точно определенное и постоянное содержание и объем;
фиксироваться в тексте нормативного акта посредством только одного и всегда
одинакового термина; понятия должны быть непротиворечивыми и логически
взаимосвязанными. В отдельной статье необходимо изложить логические
правила, которые должны соблюдаться в процессе легального дефинирования
правовых понятий. В частности, следует указать, что нормативные определения
должны соответствовать логическим правилам соразмерности,
согласованности, определенности сферы действия, запрета тавтологии, запрета
непосредственного и опосредованного круга в определении, неотрицательности
и ясности.

69
ГЛАВА 3
ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРАВОВЫХ
ПРЕДПИСАНИЙ ЗАКОНА

§ 1. Логическая природа правовых предписаний закона и их


основные логические черты

В юридической литературе господствует мнение о том, что правовые


предписания закона выступают основными элементами его содержания
[36, с. 11–12; 43, с. 10–11; 111, с. 12–13; 123, с. 8–10; 246, с. 35–37; 292, с. 10–12
и др.]. Однако следует отметить, что в современной теории права данная
позиция является не единственным решением вопроса об основных элементах
содержания нормативных правовых актов. Некоторые авторы называют в
качестве таковых нормы права [14, с. 6–7; 238, с. 22–27], другие – статьи
нормативных актов [171, с. 64–66; 360, с. 5]. Следует согласиться с позицией
тех авторов, которые четко разграничивают содержание системы права и
системы законодательства на уровне их основных элементов – нормы права и
правового предписания [111, с. 12–13; 255, с. 97–98], а также исходят из
различия содержания и формы нормативного акта и их основных элементов –
правового предписания и статьи соответственно.
В советской юридической литературе понятие «правовое предписание»
впервые было использовано А.В. Мицкевичем, который определил его как
грамматически и «логически завершенное положение, прямо
сформулированное в тексте акта государственного органа и содержащее
обязательное для других лиц, организаций решение государственной власти»
[221, с. 34]. Среди иных дефиниций понятий «правовое предписание» и
«нормативно-правовое предписание», предложенных в правовой литературе,
наиболее полной и точной как в юридическом, так и в логическом аспектах,
представляется дефиниция, разработанная А.Л. Парфентьевым. Он определил
70
нормативно-правовое предписание как «обязательное для исполнения веление
государственной власти, непосредственно представленное в тексте правового
акта в виде правового (модального) высказывания (простого или сложного), в
определенной мере логически завершенное, имеющее относительно
самостоятельное содержание и структуру, а также свою основную
грамматическую форму выражения – предложение» [246, с. 35].
Проблема определения логической природы правовых предписаний
законодательства практически не исследовалась в советской, российской и
белорусской теории права. Единственным исключением является
диссертационное исследование А.Л. Парфентьева, в котором нормативно-
правовое предписание определяется как модальное высказывание, а также
анализируются формы текстуального выражения четырех видов правовых (по
терминологии автора) модальностей [246, с. 35, 68–70, 150]. Однако указанные
вопросы рассматриваются А.Л. Парфентьевым не в рамках логического анализа
нормативно-правовых предписаний, а лишь как сопутствующие аспекты в
исследовании компонентов их содержаний.
Более разработанными в советской и российской юридической
литературе являются проблемы определения логической природы норм права и
возможности их логической оценки с позиций истинности. В связи с тем, что
решение данных проблем тесно связано с проблемой определения логической
природы правовых предписаний закона, нам представляется необходимым
проанализировать позиции авторов, исследовавших эти вопросы.
Сущность их выводов сводится к следующему. Одни авторы, определяя
логическую природу норм права, относят их к категории суждений,
аргументируя это тем, что норма права обладает всеми существенными
признаками суждения. Данной точки зрения придерживаются В.К. Бабаев
[22, с. 152–160], В.М. Баранов [26, с. 50–67], Н.И. Козюбра [189, с. 95],
В.В. Лазарев [206, с. 127], Г.Т. Чернобель [363, с. 33] и другие авторы.
Наиболее обстоятельно эту позицию обосновывает В.К. Бабаев

71
[22, с. 152–160]. Сопоставив признаки суждения и нормы права, он приходит к
выводу о том, что норма права обладает всеми признаками суждения, а именно:
является абстракцией, отражающей и обобщающей объективную
действительность; утверждает или отрицает что-либо о предметах или явлениях
этой действительности; обладает той же логической структурой, что и
суждение, которая имеет следующее символическое выражение: «S есть (не
есть) Р», где S (субъект) – предмет, о котором идет речь, Р (предикат) – признак
этого предмета, «есть (не есть)» – логическая связка, отражающая связь между
предметом и его признаком. Таким образом, заключает В.К. Бабаев, каждая
норма права является суждением [22, с. 154–155]. Свойство нормы права быть
властным предписанием и фиксировать должное, не является, по мнению
В.К. Бабаева, препятствием к тому, чтобы относить ее к категории суждений.
Он утверждает, что норма права не сводится к побудительным предложениям,
но включает также и описательные, что и делает возможным определять ее как
суждение [22, с. 153]. Более того, В.К. Бабаев производит классификацию норм
права на основании логических критериев классификации суждений: качества,
количества, характера связи между отображаемыми предметами и их
свойствами, модальности и состава предиката [22, с. 156–158].
Некоторые авторы, разделяющие данную позицию, определяют норму
права как «разновидность логического суждения, облекаемого в нормативную
форму» [189, с. 95] или как «нормативное суждение» [26, с. 50; 206, с. 33]. К
примеру, Г.Т. Чернобель отмечает, что «каждая правовая норма - это цельное,
логически законченное нормативное суждение, специфика которого заключается
в том, что оно по природе своей является велением» [363, с. 33]. Подобные
определения логической природы норм права подчеркивают то обстоятельство,
что норма права выступает единством сущего, поскольку является суждением, и
должного, т.к. имеет нормативную форму. По мнению В.М. Баранова, «логически
нормативно-должное возникает из сущего, которое определенным образом
осведомляя, ориентируя правотворческий орган, детерминирует тот или иной

72
модус долженствования» [26, с. 64]. Иначе говоря, должное в норме права
«рождается» из сущего, является новым этапом его развития и этот процесс
находит свое логическое выражение в преобразовании суждений со связкой
«есть» в суждения со связкой «должен» [26, с. 62–64].
Анализируя логическую природу норм права как нормативных суждений,
В.М. Баранов и Н.И. Козюбра отмечают также и особенности их языкового
выражения. Согласно их утверждениям, языковые выражения текстов
нормативных актов, в которых формулируются нормы права, обладают как
прескриптивным (предписывающим.), так и дескриптивным (описывающим)
значением [26, с. 50–51; 189, с. 30]. «Сведение содержания и роли юридической
нормы только к прескриптивному значению, – указывает В.М. Баранов, –
представляет собой обеднение ее творческой природы» [26, с, 50]. Правовая
норма всегда имеет определенное дескриптивное значение: она «описывает»,
чтобы иметь возможность «предписывать» и данное обстоятельство является
существенным аргументом в пользу отнесения ее к логической категории
суждений [26, с. 50].
Другие авторы, определяя логическую природу норм права, относят их не к
суждениям, а к логической категории норм, выражаемых в нормативных
высказываниях и исследуемых особой, деонтической логикой. Данную позицию
разделяют А. Герлох [178, с. 177–180], М.И. Земляной [128, с. 13–19], А.А. Ивин
[139, с. 119–122], В. Кнапп [178, с. 177–180], А.Ф. Черданцев [354, с. 23–27;
358, с. 104; 359, с. 44–46] и другие авторы.
Еще в российской дореволюционной юридической литературе
Д.Д. Гримм [89, с. 62–63], М.И. Капустин [157, с. 10], Г.Ф. Шершеневич
[380, с. 153] выступали против определения норм права как суждений,
аргументируя это тем, что нормы права носят предписывающий характер,
являются велениями. Наиболее последовательно данную точку зрения изложил
Д.Д. Гримм. «Веление требует наступления чего-либо, суждение утверждает
существование чего-либо. Веление допускает возможность того, что

73
желательный результат не будет достигнут; суждение - исключает подобную
возможность. Веление может быть исполнимым или неисполнимым, но оно не
может быть верным или ложным. Наоборот, суждение может быть верным или
ложным, но его нельзя назвать исполнимым или неисполнимым» [89, с. 62–63].
Характеристику норм права как предписаний, выражающих должное, а не
сущее, поддерживали также И.А. Ильин [150, с. 10], В.Д. Катков [162, с. 103],
Н.М. Коркунов [194, с. 121], П.Е. Михайлов [220, с. 38] и другие авторы.
Однако в конце XIX – начале XX веков в формальной логике
отсутствовало направление, предметом исследования которого являлись бы
нормы и нормативные высказывания. Ранее уже отмечалось, что такое
направление – деонтическая логика – начало формироваться лишь в 30-х – 40-х
годах XX века и поначалу ограничивалось лишь изучением логических
императивов (команд). Однако уже в 50-е – 60-е годы основным объектом
анализа деонтической логики становятся моральные нормы, а в 70-е годы – и
иные социальные нормы, прежде всего - правовые.
Впервые в советской логической литературе исследование норм права с
позиции деонтической логики (логики норм) предпринял М.И. Земляной
[128, с. 13–19]. Он указал, что норму права следует относить к логической
категории норм, а не суждений, на том основании, что она обладает той же
сущностью, что и логическая норма: предписывает определенное правило
поведения, т.е. фиксирует то, что должно быть [128, с. 13]. Проанализировав
основную логическую классификацию норм, а именно: их деление на нормы-
правила, нормы-предписания и нормы-директивы, М.И. Земляной отнес
правовые нормы к группе норм-предписаний [128, с. 14]. В то же время он
отметил, что отношение правовой нормы и нормы как категории логики не
подчиняется отношению вид-род. Связано это с тем, что каждая правовая
норма рассматривается как первичный элемент системы права со своими
специфическими функциями, а норму в логическом смысле можно
рассматривать обособленно, не связывая ее с другими нормами [128, с. 17–18].

74
М.И. Земляной предпринял также попытку выразить структуру нормы права
через структуру логической нормы. Исходя из того, что логическая норма
состоит из трех элементов: авторитета, адресата и способа действия, он
заключил, что диспозиция правовой нормы представляет собой обычную
логическую норму, гипотеза выражается либо пропозициональным, либо
нормативным выражением, а санкция – нормативным выражением, имеющим
того же авторитета, но иного адресата. «Таким образом, – указывает
М.И. Земляной, – если допустить трехэлементную правовую норму, то она
состоит, по крайней мере, из двух обычных норм, имеющих общего авторитета,
и двух разных адресатов. Но каждая из этих норм не может рассматриваться
как самостоятельная правовая норма, ибо тогда она не выполняла бы
регулирующей функции» [128, с. 19].
Наиболее обстоятельно отличие норм права от суждений и их
принадлежность к деонтическим высказываниям в современной российской
юридической литературе обосновывает А.Ф. Черданцев [354, с. 23–27]. Он
указывает, что нормы права и суждения относятся к различным формам
понимания человеком действительности и к разным видам отражения: нормы
права являются формами общественного сознания и разновидностью
нормативно-оценочного отражения, а суждения – формами мышления и видом
логико-познавательного отражения действительности. Из этого вытекает и их
содержательное различие. Норма права – это мысль о должном или
дозволенном действии, а суждение – это форма мысли, в которой что-либо
утверждается или отрицается относительно предметов и явлений, их свойств,
связей и отношений. Из различия содержаний следует и различие их
логических структур. Логическая структура суждения имеет следующее
символическое выражение: «S есть (не есть) Р», а логическая структура нормы
права выражается формулой: «S должно (дозволено) Р», где S обозначает
субъекта в определенной ситуации, а Р – вид должного (запрещенного,
дозволенного) поведения. Между нормами права и суждениями имеются также

75
и классификационные различия. С одной стороны, никакая классификация
норм права не совпадает с классификациями суждений. С другой, ни одна
логическая классификация суждений не предусматривает такой разновидности,
как нормативное суждение [254, с. 24–25]. А.Ф. Черданцев относит нормы
права к разряду деонтических высказываний, которые формулируются
прескриптивным (предписывающим) языком, благодаря которому они и
выступают активным средством воздействия на сознание и поведение людей
[354, с. 26].
Верной представляется позиция авторов, относящих нормы права к
логической категории норм, а не суждений. Логическая природа нормы права
заключается в том, что она выражает волеизъявление, предписывающее
определенное правило поведения, т.е. фиксирует то, что должно быть. Именно
это обстоятельство характеризует ее как логическую норму и отличает от
суждения, в котором что-либо утверждается или отрицается о предметах или
явлениях объективной действительности, т.е. фиксируется то, что есть, а не то,
что должно быть. Нормативность (долженствование) выражается в логических
нормах, и нормах права в том числе, посредством деонтических модальностей,
обозначаемых основным оператором М – «должно быть», и четырьмя
специфическими операторами: О – «обязательно»; Р – «разрешено»; F –
«запрещено»; R – «рекомендовано». Очевидно, что суждения не содержат
деонтических модальностей, в связи с чем логически некорректными нам
представляются утверждения авторов, определяющих логическую природу
норм права в качестве «суждений, облекаемых в нормативную форму»
[189, с. 95] или «нормативных суждений» [26, с. 50; 363, с. 33]. В современной
логике отсутствует понятие «нормативное суждение»: одно и то же
высказывание может быть либо суждением, либо носить нормативный характер
и выражать логическую норму.
Норма права имеет также отличную от суждений логическую структуру.
Трехэлементная структура нормы права (гипотеза, диспозиция, санкция)

76
обычно именуется логической, поскольку в большинстве случаев ее части
содержатся в различных предписаниях нормативного акта (или актов) и она
конструируется при помощи логических приемов, а двухэлементная структура
– рельной. Представляется не совсем корректным именовать трехэлементную
структуру нормы права логической, поскольку логическая структура нормы
должна формироваться на основе аппарата и законов формальной логики,
прежде всего – де нтической, предметом исследования которой являются
нормы и нормативные высказывания. Так, основоположник деонтической
логики Георг Хенрик фон Вригт выделил шесть элементов логической
структуры любой нормы: 1) характер предписания (разрешение, обязывание
или запрет); 2) содержание (название деяния); 3) условия, в которых логически
возможна реализация нормы; 4) авторитет (орган, установивший норму);
5) адресат, к которому обращена норма; 6) обстоятельства, с наступлением
которых реализуется норма. Три первые элемента он считал основными и
именовал ядром нормы. Санкцию и публикацию нормы Г.Х. фон Вригт не
включал в число обязательных элементов нормы, хотя признавал их наличие в
структуре некоторых норм-предписаний (все нормы он делил на нормы-
правила, нормы-директивы и нормы-предписания), особенно норм права
[532, с. 70].
Заслуживающими внимания представляются попытки некоторых авторов
разработать логическую структуру норм права исходя из структуры норм,
определенной в деонтической логике. А.А. Старченко, анализируя логическую
структуру нормативных правовых высказываний, выделил следующие
элементы логической структуры норм права: 1) описание действия;
2) прескриптивность (обязывание, запрещение, правомочие); 3) санкция;
4) авторитет (орган, установивший норму); 5) адресаты (субъекты права, к
которым обращена норма); 6) основания нормы (указание на мотивы и цели ее
принятия) [302, с. 47–59]. Позитивно то, что А.А. Старченко, следуя
установившейся в юридической науке традиции, включил в состав логической

77
структуры нормы права санкцию. Критикуя в связи с этим Г.Х. фон Вригта, не
включавшего санкцию в состав обязательных элементов нормы, он отмечал:
«По существу санкция аналитически связана с прескриптивным характером
нормативного высказывания. Вне санкции теряет всякий смысл сама идея
предписания, или прескриптивности, точно так же как двусмысленным
выглядит любой необоснованный конкретными гарантиями императив. Не
обеспеченная санкцией прескрипция по языковой форме будет выглядеть
предписанием, или императивным повелением, а по своей логической функции
будет означать нечто иное, например, она может выражать просьбу, совет,
рекомендацию или быть простым выражением неких эмоций» [302, с. 45].
Однако в предложенной А.А. Старченко логической структуре нормы права
отсутствует другой традиционно выделяемый юристами элемент – гипотеза,
или условия действия нормы.
О.В. Берг, следуя определенной Г.Х. фон Вригтом структуре норм,
выделил пять основных элементов в логической структуре нормы права:
1) гипотеза; 2) субъект, к которому применяется норма; 3) характер (вид
правомочий, которыми наделяется субъект); 4) содержание (предписываемое
деяние); 5) санкция. Как видно, О.В. Берг не включил в эту структуру авторитет
нормы, т.к. счел его излишним, поскольку любая норма права является
обязательной и ее авторитет имеет значение только при рассмотрении
правовых коллизий. Он также заметил, что санкция является элементом только
обязывающей и запрещающей, но не управомочивающей нормы [32, с. 19–20].
Наиболее оптимальным представляется выделение в логической
структуре нормы права следующих шести основных элементов: 1) характер
предписания (разрешение, обязывание или запрет); 2) предписываемое деяние
(действие или бездействие); 3) условия (обстоятельства) действия нормы
(гипотеза); 4) авторитет (орган, установивший норму); 5) адресаты (субъекты
права, к которым обращена норма); 6) санкция. В данной структуре учтены как
элементы логической нормы (1, 2, 4, 5), так и традиционные элементы

78
юридической нормы – гипотеза (3), диспозиция (1, 2), санкция (6).
Трехэлементную структуру нормы права точнее именовать ее полной
юридической структурой, а двухэлементную – неполной юридической
структурой, или структурой нормативного предписания.
Логическая структура нормы права может быть выражена следующим
символическим выражением:

А  (Мd (х, у, о))  (d (х, у, о))  0S (z, х)), (2.1),

где А – условие действия нормы (гипотеза); М – основной деонтический


оператор «должно быть», вместо которого при формализации конкретных норм
права подставляются необходимые специфические деонтические операторы; d
– название действия; х, у – названия субъектов права; о – название объекта
права; О – деонтический оператор «обязательно»; S – санкция; z – название
органа, применяющего санкцию; логические связки: «  » – « если..., то ...»;
«  » – «и»; « » – «отрицание».
Все вышесказанное характеризует структуру типичных норм права,
являющихся правилами поведения. Структура нетипичных, исходных
юридических норм недостаточно полно исследована в юридической
литературе. Некоторые авторы утверждают, что нетипичные правовые нормы
не имеют структуры, поскольку не являются правилами поведения. Другие
отмечают: «Структура юридических норм должна определяться применительно
ко всем их видам, а не только по отношению к нормам-правилам поведения,
как обстоит дело в настоящее время. … Структуру любой правовой нормы
образует единство составляющих ее элементов. Однако характер этих
элементов, их количество, расположение, способ связи и назначение зависят от
вида юридических норм. Следует, таким образом, различать структуру
юридических отправных (исходных, учредительных) норм и норм-правил
поведения» [238, с. 95–97]. Данный подход представляется верным, в связи с

79
чем необходимо определить структуры отдельных видов нетипичных норм
права.
Так, В.К. Бабаев не дифференцирует структуры исходных юридических
норм и определяет единую для всех структуру. Поскольку исходные
юридические нормы устанавливают отправные начала правового
регулирования посредством их словесного обозначения или указания на
существенные признаки, В.К. Бабаев заключил, что совокупность таких
признаков и образует их структуру. «Эти признаки правового понятия, явления,
принципа, общественно-политической ситуации и выступают в качестве
структурных элементов исходной юридической нормы. …Нет смысла поэтому
искать в исходных (учредительных, отправных) нормах гипотезу, диспозицию
или санкцию» [310, с. 381]. Сложно согласиться с такой точкой зрения на
структуру исходных (нетипичных) норм права, т.к. при данном подходе
утрачивается сущность нормы – ее предписывающий характер. Перечисление
родо-видовых признаков правовых явлений и процессов, принципов, указание
целей и задач правового регулирования и т.д. не носит характера
долженствования, ничего не предписывает субъектам права и ничем не
отличается от простого описания.
Между тем структура нетипичных норм права содержит предписание,
обязывающее субъектов права руководствоваться в своем правовом поведении
определенными началами или определенным образом понимать правовые
понятия. Юридическая структура таких исходных норм как нормы-начала,
нормы-принципы и определительно-установочные нормы состоит из гипотезы,
определяющей случаи, в которых необходимо руководстваться данными
началами, и диспозиции обязывающего характера. Гипотезы данных норм, как
правило, не выражаются текстуально, а конструируются логическим путем. В
тех случаях, когда в этих нормах содержится указание на признаки правовых
явлений, выступающих началами или принципами правового регулирования,

80
возможно их включение в структуру диспозиции. Санкция в структуре этих
норм отсутствует.
Особую структуру имеют дефинитивные нормы. Логическая структура
явных дефиниций состоит из definienduma – определяемой части, и definiensa –
определяющей части. Поскольку дефинитивные нормы также имеют
предписывающий характер, то их юридическая структура состоит из гипотезы,
определяющей случаи употребления данной дефиниции, и диспозиции,
обязывающей всех субъектов права понимать правовое понятие, указанное в
definiendumе так, как оно определено в definiensе нормы. Таким образом, в
диспозиции дефинитивных норм необходимо выделять не только характер
предписания (обязательно) и предписываемое действие (понимать), но также
definiendum – определяемую часть, и definiens – определяющую часть.
Логическая структура нетипичных норм права состоит из следующих
элементов: 1) характер предписания (обязывание); 2) предписываемое деяние
(руководствоваться определенным началом или понимать); 3) условия
(обстоятельства) действия нормы (гипотеза); 4) авторитет (орган,
установивший норму); 5) адресаты (субъекты права, к которым обращены
нетипичные нормы). В логической структуре дефинитивных норм
присутствуют также такие элементы как definiendum - определяемая часть, и
definiens – определяющая.
Различны также и функции языковых выражений, посредством которых
излагаются нормы права и суждения. Языковые выражения, в которых
формулируются суждения, выполняют дескриптивную функцию, а языковые
выражения норм права – прескриптивную функцию.
Согласно приведенным выше подходам к определению логической
природы норм права решается и проблема возможности их логической оценки с
позиции истинности. Авторы, рассматривающие норму права в качестве
суждения, наделяют ее неотъемлемой характеристикой всякого суждения –
быть объективно истинным либо объективно ложным [20, с. 31–37; 22, с. 160–

81
166; 26; 189, с. 91–98; 361, с. 44]. Возможность истинностной оценки правовых
норм разделяют также А.Б. Венгеров [54, с. 18], И.Я. Дюрягин [110, с. 384–385],
В.П. Казимирчук [155, с. 197–198], Т.В. Кашанина [164, с. 4] Г. Кленнер
[176, с. 237–238], Е.А. Лукашева [212, с. 17–44], Р. Лукич [213, 172–173],
Л.В.-Ю. Папиртис [245, с. 13–14], А.С. Пиголкин [252, с. 23], И.С. Самощенко
[252, с. 23], Ф.Н. Фаткуллин [332, с. 24], Р.О. Халфина [342, с. 23] и другие
авторы.
Основными аргументами, приводимыми данными авторами в
обоснование возможности оценки норм права с позиции истинности, являются
утверждения о том, что каждая норма права отражает объективную
действительность и содержит юридические оценки регулируемых ею
общественных отношений, которые – как отражение, так и оценки – и могут
рассматриваться как адекватные либо неадекватные действительности, т.е. как
истинные либо ложные [22, с. 162–163; 155, с. 197–198; 189, с. 95–98; 212, с. 31
и др.].
Авторы, относящие норму права к логической категории норм, а не
суждений, отрицают возможность распространения на нее характеристики
истинности [89, с. 62–63; 128, с. 13; 178, с. 180–183; 355, с. 104; 356, с. 21;
359, с. 46]. Возможность истинностной оценки норм права отрицают также
М.Т. Баймаханов [24, с. 177], Ю.И. Бро [46, с. 67], В.В. Лазарев [206, с. 151],
И.Д. Левин [208, с. 9], Н.Г. Романенко [279], П. Холландер [452, с. 823–833] и
др.
Основными аргументами, приводимыми указанными авторами в
подтверждение невозможности оценки правовых норм с позиции истинности,
являются следующие. Нормы права, в отличие от суждений, являются не
логико-познавательной, а нормативно-оценочной формой отражения
действительности. Нормативно-оценочное отражение опосредуется рядом
разнообразных факторов: потребностями, интересами, целями определенных
социальных групп; различного рода оценками регулируемых правом

82
отношений и самих правовых средств; правосознанием, моралью, политикой и
др. Логико-познавательное отражение действительности таких опосредующих
звеньев не имеет. Таким образом, если суждения отображают действительность
такой, какова она есть, то нормы права не являются ее прямым отражением. Их
связь с действительностью намного сложнее: будучи обусловленными
реальностью, нормы права в то же время направлены на ее изменение, на
приведение ее в соответствие со своим содержанием. Данная специфика
нормативно-оценочного отражения и определяет невозможность истинностной
оценки норм права [208, с. 9; 279, с. 62, 88; 354, с. 29, 33 и др.].
Ряд авторов, обосновывая невозможность распространения на нормы
права характеристики истинности, указывают на то, что нормы права относятся
к числу логических норм, которые находятся вне категории истины. А
деонтическая логика, в отличие от традиционной логики высказываний, не
является двузначной в смысле «истинность-ложность» [128, с. 13; 178, с. 180–
183; 354, с. 27]. Чешские ученые А. Герлох и В. Кнапп считают, что проблема
истинностной оценки норм, и норм права в том числе, проистекает из смешения
норм (нормативных выражений) и высказываний о них. Так, если высказывания
о нормах могут характеризоваться как истинные либо ложные, то применение
этой характеристики к самим нормам не имеет смысла [178, с. 182–183].
Мы разделяем позицию и аргументы тех авторов, которые отрицают
возможность логической оценки норм права с позиций истинности. Нормы
права обладают иными характеристиками: эффективности, целесообразности,
справедливости, своевременности и др., но не характеристикой истинности.
Характеристика норм права как истинных либо ложных неизбежно ведет к
признанию зависимости истинности норм права от законодателя и лиц,
исполняющих законы (состояния законности), что прямо утверждается
некоторыми сторонниками истинностной оценки норм права [22, с. 164–165;
26, с. 75]. Однако подобные утверждения противоречат основополагающей
идее гносеологии об объективном характере истины, ее независимости от

83
сознания и деятельности человека.
Правовые предписания закона, в отличие от норм права, имеют
различную логическую природу и это различие обусловлено наличием либо
отсутствием у них признака нормативности. Ненормативные правовые
предписания закона, занимающие незначительный объем в его содержании,
относятся к разряду суждений. Они обладают всеми характерными признаками
суждений: являются формами мышления и разновидностью логико-
познавательного отражения действительности; в них утверждается либо
отрицается что-либо относительно предметов и явлений объективной
действительности, их свойств и отношений. Логическая структура
ненормативных правовых предписаний закона адекватна логической структуре
суждений, которая выражается формулой «S есть (не есть) Р». Ненормативные
предписания закона могут быть классифицированы по тем же логическим
критериям, что и суждения: по качеству (утвердительные и отрицательные);
количеству (единичные, частные, общие); составу предиката (простые и
сложные); характеру связи между субъектом и предикатом (категорические,
условные, разделительные) и др. Так же, как и суждения, они формулируются
дескриптивным языком и получают в тексте закона адекватную
грамматическую форму выражения – повествовательных предложений. Они
обладают характеристикой истинности: могут оцениваться как адекватные
(истинные) либо неадекватные (ложные) действительности.
Основное содержание закона формулируется, как известно, в его
нормативных предписаниях, которые имеют совершенно иную логическую
природу. Так же, как и выражающиеся в них нормы права, они являются
разновидностью нормативно-оценочного отражения действительности.
Нормативные предписания закона относятся к категории деонтических
модальных высказываний. Модальные высказывания, в отличие от суждений,
которые только утверждают либо отрицают наличие определенных связей
объективной действительности, являются оценками этих связей с той или иной

84
точки зрения. Они образуются путем приписывания к ассерторическим
высказываниям (суждениям) определенных модальных понятий, с помощью
которых характеризуется установленная в этих высказываниях связь
[137, с. 27–28]. Нормативные предписания закона образуются посредством
использования деонтических модальностей, что позволяет относить их к числу
деонтических высказываний. Деонтические (нормативные) высказывания
определяются современной логикой как выражения, в которых что-либо
разрешается, запрещается или указывается на обязательность осуществления
либо неосуществления определенного действия [69, с. 304; 190, с. 391].
Следует обозначить логическое отличие нормативных правовых
предписаний от норм права. Нормы права, как было показано выше, относятся
к категории логических норм, а нормативно-правовые предписания – к числу
нормативных высказываний. Логические нормы и нормативные высказывания
являются различными понятиями деонтической логики: нормативные
высказывания выступают формой выражения логических норм. Таким образом,
можно обозначить определенную параллель между выражением норм права в
нормативных правовых актах посредством нормативных предписаний, с одной
стороны, и выражением логических норм при помощи нормативных
высказываний, с другой.
Как уже отмечалось выше, деонтическая логика оперирует четырьмя
объективными деонтическими модальностями (модусами), две из которых –
«обязательно» и «запрещено» – являются ее сильными модальностями, а
модальность «разрешено» – слабой.
Объективные деонтические модальности имеют определенную
специфику выражения в нормативных правовых предписаниях законов. В
текстах законов они могут выражаться как эксплицитным (дословным), так и
имплицитным способами. При эксплицитном способе выражения деонтические
модальности представлены в нормативных предписаниях адекватными им
языковыми формами (словами или словосочетаниями), что не вызывает особых

85
сложностей при толковании. Следует лишь отметить, что при эксплицитном
выражении одна и та же деонтическая модальность выражается различными
языковыми знаками в текстах законов. К примеру, модальность «обязательно»
может быть выражена в нормативных правовых предписаниях законов
посредством следующих слов и словосочетаний: «обязан», «должно»,
«подлежит», «возложить», «подвергается», «подлежат обязательному»,
«возлагается обязанность», «имеют обязательную силу», «вменяется в
обязанность», «не освобождает от обязанности» и т.д. Аналогичным
разнообразием языковых форм текстуального выражения характеризуются и
иные деонтические модальности.
При имплицитном способе выражения деонтические модальности не
представлены в нормативных предписаниях законов дословно, но могут быть
выведены из них посредством соответствующей интерпретации. Имплицитно
деонтические модальности могут быть выражены как в нормативных
предписаниях, имеющих грамматическую форму побудительных предложений,
так и в нормативных предписаниях, имеющих форму повествовательных
предложений.
Имплицитное выражение деонтических модальностей в нормативных
правовых предписаниях, имеющих форму побудительных предложений,
означает, что в этих предписаниях эксплицитно выражается одна деонтическая
модальность и имплицитно – другая. Такое выражение деонтических
модальностей в нормативных предписаниях законодательства основано на
свойстве их логической взаимосвязанности. Так, сильные деонтические
модальности «обязательно» и «запрещено» могут взаимно переводиться друг в
друга с помощью отрицания. Действует эквивалентность, символически
выражаемая как: О (р)  F(р) и F(р)  O(р), которая означает, что
обязывание определенного поведения р равно запрету поведения не – р, и
наоборот. Эта эквивалентность позволяет в одном нормативном предписании
устанавливать эксплицитно обязывание определенного поведения и

86
имплицитно – запрет противоположного поведения, и наоборот. Например,
предписание ч.1 п.1 ст. 430 Гражданского кодекса Республики Беларусь гласит,
что «продавец обязан передать покупателю товар свободным от любых прав
третьих лиц, за исключением случая, когда покупатель согласился принять
товар, обремененный правами третьих лиц» [83, с. 291]. В данном предписании
выражены: эксплицитное обязывание продавца передать покупателю товар
свободным от любых прав третьих лиц, за исключением указанного случая, и
имплицитный запрет продавцу передавать покупателю товар, обремененный
правами третьих лиц, также за исключением случая, когда покупатель
согласился принять товар, обремененный правами третьих лиц.
С сильными деонтическими модальностями логически связана слабая
модальность «разрешено». С обязыванием разрешение связано импликацией:
О(р)  Р(р), означающей, что обязывание определенного поведения р всегда
влечет за собой разрешение этого поведения, т.е. все, что обязательно, тем
самым и разрешено. Данная импликация позволяет в одном нормативном
предписании эксплицитно выражать обязанность определенного поведения и
имплицитно – его разрешение. Например, предписание ч. 1 ст. 577
Гражданского кодекса Республики Беларусь устанавливат, что «по договору
аренды (имущественного найма) арендодатель (наймодатель) обязуется
предоставить арендатору (нанимателю) имущество за плату во временное
владение и пользование или во временное пользование» [83, с. 366]. Это
предписание содержит как эксплицитное обязывание арендодателя
предоставить арендатору имущество за плату во временное владение и
пользование или во временное пользование, так и имплицитное разрешение
арендодателю совершить указанное действие.
В праве действует также имплицитная связь модальности «разрешено» с
модальностью «запрещено». Она заключается в том, что разрешение какому-
либо субъекту права определенного поведения влечет за собой запрещение
всем иным субъектам права поведения, которым нарушалось бы разрешенное

87
поведение. К примеру, предписание ст. 30 Конституции Республики Беларусь
устанавливает, что «граждане Республики Беларусь имеют право свободно
передвигаться и выбирать место жительства в пределах Республики Беларусь,
покидать ее и беспрепятственно возвращаться обратно» [191]. В данном
предписании эксплицитно выражено разрешение гражданам Республики
Беларусь свободно передвигаться и выбирать место жительства в пределах
Республики Беларусь, покидать ее и беспрепятственно возвращаться обратно, а
имплицитно – запрет всем субъектам права нарушать указанные права граждан
Республики Беларусь.
Более сложным для интерпретации является имплицитное выражение
деонтических модальностей в нормативно-правовых предписаниях, имеющих в
текстах законов форму повествовательных предложений. Сложность
заключается в том, что грамматическая форма таких предписаний не адекватна
их логической природе. Являясь нормативными высказываниями с
деонтическими модальностями, эти предписания выражаются не
прескриптивным языком в форме побудительных предложений, а
дескриптивным языком в форме повествовательных предложений. Такую
неадекватную их логической природе грамматическую форму выражения
имеют практически все предписания охранительного характера, а также часть
регулятивных предписаний. Подавляющее большинство нормативных
предписаний, содержащихся в Конституции Республики Беларусь, Уголовном
кодексе Республики Беларусь, Кодексе об административных правонарушениях
Республики Беларусь, всех процессуальных кодексах и ряде иных законов
Республики Беларусь, сформулировано именно дескриптивным языком в виде
повествовательных, констатирующих, а не побудительных, нормативных
предложений.
Основной причиной неадекватного выражения нормативно-правовых
предписаний закона в грамматических предложениях является стремление к
законодательной экономии: краткому, компактному выражению содержания

88
закона в его тексте. Предложения повествовательного характера чаще всего
используются законодателем в тех случаях, когда необходимо в одном
предписании выразить различные деонтические модальности, адресатами
которых выступают различные субъекты права, и это не позволяют сделать
охарактеризованные выше способы изложения деонтических модальностей.
Например, предписание п. 1 ст. 206 Уголовного кодекса Республики Беларусь:
«Открытое похищение имущества (грабеж) – наказывается штрафом, или
исправительными работами на срок до двух лет, или арестом на срок до шести
месяцев, или ограничением свободы на срок до четырех лет, или лишением
свободы на тот же срок» [324, с. 107]. В этом предписании имплицитно
выражены следующие деонтические модальности: запрет совершения грабежа,
адресованный всем субъектам уголовного права; обязывание и разрешение
суду наказывать лиц, совершивших грабеж, указанным в предписании
способом; обязывание преступника претерпевать меры наказания,
определенные судом. Конечно, можно было бы сформулировать данное
предписание в адекватной ему грамматической форме, т.е. эксплицитно
выразить содержащиеся в нем деонтические модальности и их адресатов,
однако это значительно увеличило бы его объем.
Помимо четырех объективных деонтических модальностей, деонтическая
логика оперирует двумя основными субъективными модальностями:
«обязанность», выражаемой оператором V, и «правомочие», выражаемой
оператором S. В нормативных правовых предписаниях закона они тоже могут
быть выражены либо эксплицитным, а чаще - имплицитным способом.
Следует отметить, что между субъективной деонтической модальностью
«обязанность» и объективной модальностью «обязательно» существует
взаимосвязь. В праве она имеет форму эквивалентности: О(р)  V(р),
означающей, что обязывание определенного поведения р влечет за собой
обязанность субъекта, которому оно адресовано, и наоборот. Эквивалентной
является и логическая связь между объективной деонтической модальностью

89
«разрешено» и субъективной модальностью «правомочие», выражаемая
формулой: Р(р)  S(р), и означающая, что разрешение определенного
поведения р влечет за собой правомочие его адресата, и наоборот. Данные
эквивалентности означают, что в тех нормативных предписаниях законов, в
которых эксплицитно либо имплицитно выражены объективные деонтические
модальности «обязательно» и «разрешено» также имплицитно выражены и
субъективные деонтические модальности «обязанность» и «правомочие»
соответственно, и наоборот [181].
Помимо приведенных объективных и субъективных деонтических
модальностей, в нормативно-правовых предписаниях закона используются
также и другие группы модальностей. В их числе может быть названо
большинство модальностей, которыми оперируют современные модальные
логики, а именно: аксиологические («хорошо», «безразлично», «плохо»);
алетические («необходимо», «случайно», «возможно», «невозможно»);
временные (абсолютные: «всегда», «только иногда», «никогда», а также
сравнительные: «раньше», «одновременно», «позже») и др. Однако все они
играют подчиненную роль по отношению к деонтическим модальностям.
Использование указанных модальных понятий в нормативно-правовых
предписаниях закона также вызывает сложности при толковании в случаях
замены модальных терминов, обозначающих деонтические модальности,
модальными терминами, обозначающими какие-либо иные модальности, и
наоборот.
Нормативно-правовые предписания закона так же, как и нормы права, не
подлежат логической оценке с позиции истинности. Являясь разновидностью
нормативно-оценочной формы отражения и деонтическими (нормативными)
высказываниями, они находятся вне категории истины, т.е. не могут быть
оцениваемы как адекватные (истинные) либо неадекватные (ложные)
действительности.
Следует еще раз подчеркнуть особенности лексической и грамматической

90
форм выражения нормативных предписаний закона. Как было показано выше,
нормативные предписания приобретают различные формы грамматического
выражения в тексте закона: как адекватную их логической природе форму
побудительных предложений предписывающего характера, так и неадекватную
– форму повествовательных предложений констатирующего характера. На
языке логики это означает, что нормативно-правовые предписания закона
имеют как адекватную им форму императивных предложений, так и
неадекватную – форму индикативных предложений. Они могут быть выражены
как прескриптивным (предписывающим), так и дескриптивным
(описывающим) языком.
Однако указанное обстоятельство не изменяет существа их логической
природы: вне зависимости от характера языковой и грамматической форм
выражения они остаются деонтическими (нормативными) высказываниями.
Невозможно согласиться с А.Ф. Черданцевым, указывающим на отличие
логической природы правовых предписаний, сформулированных в тексте
нормативного правового акта в форме констатирующих предложений, и норм
права, которые эти предписания выражают. Он утверждает, что такие правовые
предписания лишены нормативности, т.е. являются суждениями, а нормы
права, в них выражающиеся, сохраняют свою нормативную природу
[354, с. 38–41]. Делая подобное заключение, А.Ф. Черданцев выводит
логическую природу нормативных предписаний из грамматических форм их
выражения. На наш взгляд, это недопустимо, поскольку логическая природа
нормативных предписаний всегда остается неизменной – они являются
деонтическими (нормативными) высказываниями, а грамматическая форма их
выражения может как соответствовать, так и не соответствовать их логической
природе. Еще Р. Иеринг отмечал, что «имеет ли само выражение закона
повелительный характер или нет – безразлично: повеление заключается в
содержании; в устах закона слово «есть» имеет значение «должно быть»
[147, с. 64].

91
§ 2. Логическая структура нормативных правовых предписаний
закона

Проблема определения логической структуры нормативных правовых


предписаний является одной из сложных и нерешенных проблем в современной
логике и теории права. Между тем от успешного решения данной проблемы во
многом зависит осуществление процесса формализации, т.е. перевода на
искусственный, символический язык, текстов как отдельных нормативных
правовых актов, и в первую очередь – законов, так и всей системы
законодательства в целом. Формализация законодательства позволит решить
множество логических проблем законотворческого процесса: проанализировать
и проверить весь законодательный материал, установить наличие в нём
противоречий и несогласованностей, выявить излишние повторения, пробелы и
т.д., т.е. создать действительно логически стройную, непротиворечивую и
согласованную систему законодательства [144, с. 116–123; 381, с. 29–30].
Проблема определения логической структуры нормативного правового
предписания исследовалась в работах таких авторов, как Л.Б. Алексеева [8],
М.И. Земляной [128], А Л. Парфентьев [246], А. А. Старченко [302]. В
результате этих исследований наметились два подхода к определению
логической структуры нормативного предписания.
Одни авторы (М.И. Земляной, А.А. Старченко) отождествляют
логическую структуру нормы права и нормативного предписания. Так,
М.И. Земляной отождествляет структуру нормативного предписания с нормой
одно- или двухэлементной структуры, если речь идёт о неполной структурной
форме нормы права, или с нормой трёхэлементной структуры, если речь идёт о
полной структурной форме нормы права [128, с. 19–21]. А.А. Старченко
отождествляет структуру нормативного предписания со структурой
трёхэлементной нормы права, при этом определение последней отличается у
него от определения трёхэлементной нормы в теории права [302, с. 45–46].

92
Другие авторы (Л.Б. Алексеева, А.Л. Парфентьев) разграничивают
логическую структуру нормы права и логическую структуру нормативного
предписания [8, с. 52; 246, с. 35, 55–58]. Такой подход к данной проблеме
представляется более обоснованным, поскольку норма права и нормативное
правовое предписание – различные понятия и обозначаемые ими объекты
обладают различными логическими структурами.
М.И. Земляной, определяя логическую структуру нормативного
предписания и отождествляя ее с логической структурой одно- (диспозиция),
двух- (гипотеза и диспозиция либо диспозиция и санкция) либо трехэлементной
(гипотеза, диспозиция и санкция) структурой нормы права, вводит понятия
предписания-свойства (с одноместным предикатом) и предписания-отношения
(с двуместным предикатом) и определяет их полные и неполные структурные
формы. Полные структурные логические формы нормативных предписаний,
согласно его выводам, имеют следующий вид:

(А  ОW (х))  ( W (х)  ОS (z,х)) – предписание-свойство, (2.2)


(А  ОR (х,у)  РR (у,х))  (R (х,у)  ОS(z,х)) – предписание-
отношение, (2.3)

где А – условие; О, Р – нормативные операторы «обязательно» и «раз-


решено»; W,R – названия действий, при этом W – название действия для
предписания-свойства, а R – для предписания-отношения; х, у, z – имена
субъектов права; S – санкция; логические связки: «  » – «если..., то...», «» –
«и», « » – «отрицание» [128, с. 24].
Следует отметить некоторые недостатки этих формул. Во-первых,
отсутствует квантификация (количественная характеристика) переменных; во-
вторых, различие между предикатами OR и PR можно провести лишь по
нормативным операторам, тогда как право и обязанность различаются и по
содержанию деяния, в связи с чем необходимо выделять не только названия

93
действий, но и объекты прав и обязанностей; в-третьих, указаны только общие
условия действия предписания; в-четвёртых, невыполнение обязательного
действия (W (х) или R(х,у)) отождествляется со всеми необходимыми и
достаточными условиями для применения санкции.
А.А. Старченко отождествляет нормативное высказывание с
трёхэлементной нормой, имеющей, согласно его определению, нормативное
ядро (основное содержание), которое включает три признака: прескриптивный
характер высказывания, общее правило поведения и эксплицитно либо
имплицитно подразумеваемую санкцию. В качестве необходимых атрибутов
нормативного правового высказывания он называет следующие: 1) описание
действия, 2) прескриптивность, 3) указание санкции, 4) указание авторитета,
5) указание субъекта, 6) указание оснований, под которыми подразумеваются
фактическая и юридическая детерминированность нормативного высказывания
[302, с. 46–55]. Нормативные предписания А.А. Старченко делит, исходя из
прескрипции, на правообязывающие, правозапрещающие и
правопредоставительные. А их логические структуры определяются им в виде
следующих формул:

1 – s d a o O (s, d,a,o) – правообязывающее предписание, (2.4)


2 – s d a o F (s,d,a,o) – правозапрещающее предписание, (2.5)
3 – s d a o Р (s,d,а,о) – правопредоставительное предписание, (2.6)

где ,  – кванторы общности («каждый») и существования


(«некоторый»); s – название субъекта права; d — название действия; а –
авторитет; о – основания; О, F, Р – деонтические операторы «обязательно»,
«запрещено» и «разрешено» [302, с. 60].
Приведённые символические выражения имеют ряд неточностей. Во-
первых, не совсем точно проведена квантификация переменных, поскольку не
всегда бывает  s (каждый субьект), возможно и  s (некоторый субьект). Во-
94
вторых, отсутствуют указания на объекты права, они не выделены из состава
действия (d). Выделение этого компонента необходимо, поскольку могут быть
указания на разные действия с одинаковыми объектами права, тождественные
действия с разными объектами права, различные действия с разными
объектами права в пределах одного предписания. В-третьих, структурно не
представлены два основных вида отношений субъектов права: отношение
субъектов права непосредственно к объектам права и отношение субъектов
права между собой по поводу определённых объектов.
Правильный компонентный подход к определению логической структуры
нормативного предписания намечен в общем виде в статье Л.Б. Алексеевой.
Она отмечает, что каждое изолированно взятое предписание должно содержать
указание на условия, при которых оно реализуется, на субъекта, к которому оно
обращено, на характер поведения (вправе или обязан) и на содержание
поведения [8, с. 52–53]. Однако Л.Б. Алексеева осуществляет лишь
компонентный анализ нормативного предписания, не определяя самой
логической структуры, т.е. логических связей между указанными
компонентами.
Наиболее полно проблема логической структуры нормативного
правового предписания разработана А.Л. Парфентьевым. Правильным
представляется, прежде всего, методологический подход к исследованию
данной проблемы: определение логической структуры нормативного
предписания предваряет его компонентный анализ. Его сущность заключается
в выделении первичных компонентов предписаний и определении их функций.
АЛ. Парфентьев называет следующие компоненты содержания нормативных
правовых предписаний: 1) авторитет; 2) адресат; 3) характер отношения между
авторитетом и адресатом в виде правовой модальности; 4) объект(ы) права;
5) вид деяния или правового состояния; 6) правовая санкция; 7) юридические
факты; 8) признаки, присущие конкретным субъектам и объектам права,
правоотношениям и т.д.; 9) средства, с помощью которых субъекты права

95
достигают определённых результатов; 10) методы, т.е. способы воздействия на
субъекты или объекты права; 11) правовые цели; 12) свойства,
характеризующие юридическую природу правовых предписаний. При этом к
обязательным компонентам содержания нормативно-правовых предписаний он
относит адресат (2), правовую модальность (3), объект(ы) права (4), вид деяния
или правового состояния (5) [246, с. 57–58].
При определении логической структуры нормативных предписаний
А.Л. Парфентьев исходит из следующего. Все предписания он делит на
простые и сложные, а также, следуя за М.И. Земляным, на предписания-
свойства и предписания-отношения. В предписаниях-свойствах закрепляются
отношения субьектов права непосредственно к объектам права. В
предписаниях-отношениях закрепляются отношения между субъектами права
по поводу определённых объектов права.
Логические структуры простых нормативно-правовых предписаний
определяются А.Л. Парфентьевым следующими общими формулами:

Qs Qo Md (s, o) – предписание-свойство, (2.7)


Qs1 Qs2 Qo Md (s1, s2, o) – предписание-отношение, (2.8)

где Q – общий квантор, вместо которого в конкретные логические


структуры нормативных предписаний подставляются соответствующие кванто-
ры общности (  ), существования (  ) или единственности ( ! ); s –
субъект(ы) права, а цифровые индексы при них обозначают: 1 – активного
субъекта, 2 – пассивного субъекта; о – объект(ы) права; М – общий деон-
тический оператор, вместо которого в конкретные логические структуры
нормативных предписаний подставляются соответствующие деонтические
операторы: О – «обязательно», F – «запрещено», Р – «разрешено», R –
«рекомендовано»; d – действие [246, с. 94–96].
Исследование логической структуры сложных нормативно-правовых

96
предписаний А.Л. Парфентьев ограничивает рассмотрением лишь предписаний
с условной частью. Логические структуры сложных нормативных предписаний
с условной частью он определяет следующими формулами:

Qs Qo (a  Md (s, o)) – предписание-свойство, (2.9)


Qs1 Qs2 Qo (a  Md (s1, s2, o)) – предписание-отношение, (2.10)

где а – условие действия предписания, а все остальные символы имеют то


же значение, что и в вышеприведенных формулах (2.7), (2.8) [246, с. 96–98].
Предложенные А.Л. Парфентьевым формулы логических структур
нормативно-правовых предписаний нуждаются в определённой конкретизации.
В частности, необходимо расширить формулу логической структуры простого
нормативно-правового предписания-отношения (2.8) с помощью использования
субъективных деонтических операторов и логической теории человеческого
взаимодействия. Существенного дополнения требуют также формулы
логических структур сложных нормативно-правовых предписаний. Следует
определить все возможные варианты их логических структур, а именно:
предписаний, содержащих два элемента нормы права (гипотезу и диспозицию
либо диспозицию и санкцию) и предписаний, содержащих все три элемента
нормы права.
Учитывая всё изложенное выше, можно определить логические
структуры нормативных правовых предписаний закона, используя
предварительный компонентный анализ их содержания, аппараты логики
высказываний, логики предикатов и деонтической логики, а также логическую
теорию человеческого взаимодействия. При этом мы будем исходить из
деления нормативных правовых предписаний на простые и сложные, а также на
предписания-свойства и предписания-отношения. При определении логических
структур нормативных предписаний нами будут использованы следующие
символические обозначения: А, А1 , А2, ...Аn – виды условий (гипотезы); М, О,

97
F, Р, R – операторы объективной деонтической модальности (О –
«обязательно», F – «запрещено», Р – «разрешено», R – «рекомендовано»); V, S
– операторы субъективной деонтической модальности (V – «обязанность», S –
«правомочие»); N,U – основные операторы логической теории человеческого
взаимодействия (N – «требование», U – «предоставление»); К, Е, К, Т –
специфические (правовые) операторы логической теории человеческого
взаимодействия (К – «совершать», Е – «дать», К – «не совершать», Т –
«стерпеть»); s, s1, s2, ...si – виды субъектов права; о, о1,о2, ...oj – виды объектов
права; d, d1, d2, ...dе – виды действий; Q,  ,  ,  ! – кванторы общности,
существования и единственности; логические связки: «» – «если, ...то», «» –
«и», «¯» – «отрицание».
Логические структуры простых нормативных предписаний-свойств и
предписаний-отношений были, на наш взгляд, правильно выражены
А.Л. Парфентьевым в указанных выше формулах (2.7) и (2.8). В связи с этим
мы хотели бы отметить лишь следующие моменты.
Логические структуры простых нормативных предписаний-свойств и
предписаний-отношений, как это следует из приведённых формул (2.7) и (2.8),
могут изменяться по количеству, деонтической модальности, деянию,
субъектам и объектам права. Так, подставляя в формулы (2.7) и (2.8) вместо Q
соответствующие кванторы ( – общности,  – существования или  ! –
единственности), мы получаем деление структур этих предписаний по
количеству.
Структуры простых предписаний-свойств и предписаний-отношений
изменяются и по деонтической модальности: вместо М в формулы (2.7) и (2.8)
подставляются соответствующие деонтические операторы (О – «обязательно»,
F – «запрещено», Р – «разрешено», R – «рекомендовано»). Таким образом
образуются обязывающие, запрещающие, управомочивающие и
рекомендующие предписания.
Структуры простых нормативных предписаний изменяются также по
98
деянию (d1, d2,...dе), субъектам ( s1, s2,...si) и объектам ( о1, o2,…oj ) права.
Структуры простых нормативных предписаний могут усложняться
указаниями на способы и средства деяния, время и место действия. Условно эти
компоненты можно обозначить следующим образом: m – способ действия, с –
средство действия, t – время действия, р – место действия. Причём запись
переменных в круглых скобках формул (2.7) и (2.8) должна быть строго
фиксирована: субъект, объект, способ, средство, время и место действия.
Следует отметить, что значения всех переменных, употребляемых в формулах,
обязательно должны быть заданы в соответствующих классификаторах.
Особую группу среди простых предписаний-свойств (формула (2.7))
составляют предписания-дефиниции. Их логические структуры обладают
некоторыми особенностями. В качестве объектов права в них выступают сами
дефиниции, имеющие структуру вида: S – Р (S есть (не есть) Р), где S –
definiendum (определяемая часть), а Р – definiens (определяющая часть).
Квантификация субъекта осуществляется в этих предписаниях посредством
квантора общности – . А квантификация объекта в предписаниях-дефинициях
осуществляется только посредством квантора единственности – !, поскольку
каждая законодательная дефиниция индивидуализирована. Кроме того, в
логическую структуру простых предписаний-дефиниций всегда входит
деонтический оператор О – «обязательно».
Учитывая отмеченную специфику, можно определить общую логическую
структуру предписаний-дефиниций в виде следующей формулы:

 s ! (s–p) Od (s, (s–p)), (2.11)

где  – квантор общности; s – субъекты права;  ! – квантор единственно-


сти; (s–р) – объект права, т.е. дефиниция; О – деонтический оператор
«обязательно»; d – понимать.
Например, предписание-дефиниция ст. 44 Гражданского кодекса

99
Республики Беларусь: «Юридическим лицом признается организация, которая
имеет в собственности, хозяйственном ведении или оперативном управлении
обособленное имущество, несет самостоятельную ответственность по своим
обязательствам, может от своего имени приобретать и осуществлять
имущественные или личные неимущественные права, исполнять обязанности,
быть истцом и ответчиком в суде» [83, ст. 101], имеет следующую логическую
структуру:

s1 ! (s–p)1 Od1 (s1, (s–p)1), (2.12)

где  – квантор общности, s1 – субъекты права,  ! – квантор


единственности, (s – р)1 – «юридическим лицом признается организация,
которая...», О – деонтический оператор «обязательно», d1 – понимать.
Следует также отметить, что общая логическая структура простых
предписаний-отношений (2.8) может быть конкретизирована посредством
использования операторов субъективных деонтических модальностей и
операторов логической теории человеческого взаимодействия. Субъективные
деонтические модальности, как отмечалось выше, выражаются следующими
операторами: V – «обязанность», S – «правомочие». Основными операторами
логической теории человеческого взаимодействия являются следующие: N –
«требование» и U – «предоставление»; а специфическими операторами –
следующие: К – «совершать», Е – «дать», К – «не совершать» (воздержаться),
Т – «стерпеть». Условно обозначим операторы субъективных деонтических
модальностей символом М1, основные операторы логической теории
человеческого взаимодействия символом L, а специфические операторы –
символом L1.
Расширив общую логическую структуру нормативно-правовых
предписаний-отношений (2.8) указанными операторами, получим их
конкретизированную структуру в виде формулы:

100
Qs1 Qs2 Qo ММ1LL1d (s1, s2, o), (2.13)

где все символы имеют то же значение, что и в формуле (2.8), а M1 –


символ, вместо которого в конкретные логические структуры нормативных
предписаний подставляются соответствующие операторы субъективных
деонтических модальностей; L – символ, обозначающий основные операторы
логической теории человеческого взаимодействия, а L1 – соответственно ее
специфические операторы.
Приведенная формула (2.13) позволяет детально определить логическую
структуру простого нормативного предписания-отношения. Например,
конкретизированная логическая структура предписания-отношения,
закрепленного в п. 1 ст. 1053 Гражданского кодекса Республики Беларусь:
«Завещатель может поручить исполнение завещания указанному им в
завещании лицу, не являющемуся наследником (исполнителю завещания,
душеприказчику)» (83, ст.101), может быть выражена следующей формулой:

s1 s2 o1 PSUKd1 (s1, s2, o1), (2.14)

где  – квантор существования, s1 – завещатель, s2 – исполнитель


завещания, душеприказчик, o1 – наследственное право, Р – оператор
объективной деонтической модальности «разрешено», S – оператор
субъективной деонтической модальности «правомочие» (по поручению
исполнения завещания), U – «предоставление», К – «совершать», d1 – действия
по поручению исполнения завещания.
Логические структуры сложных нормативно-правовых предписаний
закона можно разделить на три группы:
1 – сложные предписания, содержащие гипотезу и диспозицию, т.н.
регулятивные предписания;

101
2 – сложные предписания, содержащие диспозицию и санкцию, т.н.
охранительные предписания;
3 – сложные предписания, содержащие гипотезу, диспозицию и санкцию,
т.е. полную норму права.
Общая логическая структура сложных регулятивных предписаний-
свойств может быть выражена следующей формулой:

А  Qs Qo Md ( s, о ). (2.15)

А общая логическая структура сложных регулятивных предписаний-


отношений -– следующей:

A  Qs1 Qs2 Qo Md (s1, s2, o). (2.16)

В данных формулах (2.15) (2.16) все символы имеют то же значение, что


и в вышеприведенных формулах (2.7) и (2.8) соответственно, а символы: А –
обозначает условие действия предписания, «» – логическая связка «если,
...то».
Например, логическая структура сложного регулятивного предписания-
свойства, содержащегося в ч. 1 ст. 310 Хозяйственного процессуального
кодекса Республики Беларусь: «Хозяйственные суды рассматривают дела с
участием иностранных лиц, если организация-ответчик находится или
гражданин-ответчик имеет место жительства на территории Республики
Беларусь» [348, ст. 195], имеет следующий вид:

A  s1 o1 Pd1 (s1, o1), (2.17)

где А – случаи, когда организация-ответчик находится или гражданин-


ответчик имеет место жительства на территории Республики Беларусь,  –

102
квантор существования, s1 – хозяйственные суды, o1 – рассмотрение дел
хозяйственными судами, Р – «разрешено» (вправе), d1 – рассматривать дела,
«» – логическая связка «если, ... то».
В сложных предписаниях простые предписания соединяются между
собой посредством логических союзов конъюнкции (соединения),
неисключающей или исключающей дизъюнкции (разделения), импликации или
эквивалентности (условия). В текстах законов логические союзы выражаются с
помощью грамматических союзов: «и», «или», «либо», «лишь только тогда,
когда ...» и др.
Следует также отметить, что условная часть (гипотеза) сложных
нормативных предписаний также может быть сложной. В нее могут входить
несколько отдельных высказываний, которые связываются различными
логическими связками.
Логическую структуру сложных охранительных предписаний-свойств
можно определить следующим образом:

(Qs Qo Md (s,o)) (d (s,o)  OS (z,s)), (2 .18)

где все символы имеют то же значение, что и в формуле (2.7), а О –


оператор объективной деонтической модальности «обязательно», S – санкция; z
– символическое обозначение органа, применяющего санкцию; «» – логи-
ческая связка «и»; «» – логическая связка «если, ...то»; « ¯ » – «отрицание».
Примером сложного охранительного предписания-свойства может
послужить предписание п. 1 ст. 205 Уголовного Кодекса Республики Беларусь:
«Тайное похищение имущества (кража) – наказывается штрафом, или
исправительными работами на срок до двух лет, или арестом на срок до шести
месяцев, или ограничением свободы на срок до трех лет, или лишением
свободы на тот же срок» [324, с. 107]. Логическая структура этого предписания
имеет следующий вид:

103
(s1 o1 Fd1 (s1,o1))  (d1 (s1,o1)  OS(z1,s1)), (2.19)

где  – квантор общности;  – квантор существования; s1 –- субъекты


права; о1 – право собственности; F – оператор «запрещено»; d1 – тайное
похищение чужого имущества, О – оператор «обязательно»; S – санкция:
«лишение свободы на срок ... »; z1 – орган, применяющий санкцию; «  » –
логическая связка «и»; « ¯ » – «отрицание»; «» – логическая связка «если,
...то».
Логическую структуру сложных охранительных предписаний-отношений
можно выразить следующей формулой:

(Qs1 Qs2 Qo Md (s1,s2,o) )  (d (s1,s2,o)  OS (z,s1) ), (2 .20)

где все символы имеют то же значение, что и в формуле (2.18), а s1 –


обозначает активного субъекта права, s2 – пассивного субъекта права.
Логическая структура сложных нормативных предписаний-свойств,
содержащих все три элемента нормы права (гипотезу, диспозицию и санкцию),
имеет следующий вид:

А  ( Qs Qo Md (s, o) )  (d ( s,o )  OS (z, s) ), ( 2 .21 )

А логическая структура сложных предписаний-отношений, включающих


гипотезу, диспозицию и санкцию, может быть выражена следующей формулой:

А  Qs1 Qs2 Qo Md (s1,s2,o))  ( ¯d (s1,s2.o)  OS (z,s1) ), ( 2 .22 )

Следует также отметить, что логические структуры нормативных


правовых предписаний, простых и сложных, могут усложняться за счет
104
наличия в них указаний на отсылки, исключения, ограничения, дополнения,
изменения, конкретизацию и т.д., причем указанные элементы могут выступать
в определенных сочетаниях друг с другом.
Данные элементы могут быть включены в логические структуры
предписаний двумя способами. Во-первых, посредством обозначения этих
элементов определенными символами и указания данных символов в формулах
структур нормативно-правовых предписаний. Причем символы следует
указывать при тех компонентах предписаний, к которым они относятся. Во-
вторых, посредством определения полного содержания этих элементов и
включения их в логическую структуру правовых предписаний в развернутом
виде.

105
ГЛАВА 4
ОСНОВНЫЕ ЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ
СОДЕРЖАНИЯ ЗАКОНА

Основными логическими особенностями содержания закона являются, на


наш взгляд, следующие его логические характеристики:
1 – соответствие содержания закона основным социальным законо-
мерностям;
2 – формально-логическая определенность и единство содержания закона;
3 – логическая непротиворечивость и согласованность правовых
предписаний закона и системы законодательства в целом.

§ 1. Соответствие содержания закона основным социальным


закономерностям

Проблема соответствия между юридическими институтами и кон-


кретными общественными отношениями была сформулирована ещё в рос-
сийской дореволюционной юридической литературе. Д.Д. Гримм, посвятивший
данной проблеме специальное исследование, определил ее следующим
образом: «Существует ли между юридическими институтами и жизненными
отношениями какое-либо соответствие, является ли тот или иной институт
адекватным отображением соответствующих регулируемых им конкретных
отношений, если да, - то почему да, в каком смысле и в каких пределах; если
нет – то почему нет, и значит ли это, что в таких случаях отсутствует какая бы
то ни было связь между жизнью и регулирующими ее нормами» [88, с. 1].
По мнению Д.Д. Гримма, при решении этой проблемы современная ему
доктрина допускала две основные ошибки. Первая из них, представляя собой
одно из проявлений наивного реализма, состояла в рассмотрении юридических
норм как адекватного отображения или воспроизведения конкретных

106
отношений; а вторая – в предположении существования какой-то
предустановленной формальной гармонии между юридическими институтами и
реальными отношениями [88, с. 9–10]. «На место этого произвольного
предположения, – отмечал Д.Д. Гримм, – должен быть совершенно
определенно поставлен общий вопрос о действительном соотношении, о
характере связи юридических институтов с регулируемыми ими конкретными
отношениями, о возможных в этом отношении комбинациях» [63, с. 14]. К
сожалению, Д.Д. Гримм даже в общем плане не предложил решения данной
проблемы, аргументируя это отсутствием специального анализа необходимого
эмпирического материала. Он указал лишь, что «действительное соотношение,
существующее в отдельных случаях между юридическими институтами и теми
конкретными отношениями, которые ими регулируются, бывает до крайности
разнообразное» [88, с. 16].
В советской и постсоветской юридической науке в качестве решения
одного из аспектов данной проблемы было предложено утверждение о
необходимости соответствия содержаний нормативных правовых актов, и в
первую очередь – законов, а также всей системы законодательства в целом,
основным закономерностям общественного развития.
Так, Ю.А. Тихомиров, анализируя основные средства повышения
верховенства закона, называет в качестве одного из них отражение в законе
основных закономерностей общественного развития [312, с. 170].
Р.Е. Гукасян в числе логических требований, предъявляемых к проектам
законов и иных нормативных правовых актов, указывает необходимость их
соответствия целям и задачам общества, основным закономерностям
социального развития [96, с. 3–4].
Л.М. Ковалев, характеризуя социальные требования, которым должен
соответствовать закон в гражданском обществе, отмечает необходимость его
соответствия условиям жизни общества, общественным потребностям и

107
интересам личности, а также необходимость своевременного познания и учета
законодателем закономерностей общественного развития [180, с. 13–14].
М.Т. Баймаханов полагает, что надлежащее качество законодательства
обеспечивается решением проблемы отражения в нормативных правовых актах
объективных закономерностей общественного развития. Он отмечает
необходимость углубленного исследования проблем соотношения объективных
закономерностей и юридических законов, механизма обратного воздействия
юридических законов на объективные закономерности [23, с. 117].
А.А. Кененов и Г.Т. Чернобель к логическим основам законотворческого
процесса относят принцип адекватного отражения в нормативных актах
основных нормативно-правовых потребностей общества. Они замечают, что
«каждая правовая норма должна иметь свой логический фундамент,
содержание которого детерминировано закономерностями общественного
развития, его реальными потребностями» [166, с. 72].
Вопросам познания и адекватного отражения как в отдельных законах,
так и в законодательстве в целом, объективных потребностей общественного
развития большое внимание уделяет Д.А. Керимов. Он указывает, что
законодательство есть не что иное, как сознательное фиксирование,
закрепление существующих общественных отношений и «для того, чтобы в
законах адекватно отражались происходящие в обществе процессы, надо
постоянно обнаруживать, изучать и умело использовать объективные
закономерности, направляющие эти процессы» [171, с. 24]. Процесс познания
этих закономерностей и их отражения в законодательстве осложнен
следующими обстоятельствами. Во-первых, он предполагает исследование не
всех явлений объективной реальности, а лишь тех общественных отношений,
которые нуждаются в правовом регулировании. Во-вторых, в реальности
объективные закономерности действуют не изолированно друг от друга, а в
комплексе, и поэтому законотворчество должно быть системным,
использующим данные всех наук, изучающих объективные закономерности

108
общественного развития. В-третьих, использование объективной
закономерности в законе может быть многовариантным, в связи с чем
законодатель должен избрать именно тот вариант, который был бы в макси-
мальной степени рационален с позиций задач правового регулирования. В-
четвертых, объективные закономерности диалектичны, постоянно изменяются
и поэтому нормативно-правовые предписания должны быть сформулированы с
учетом обозримых перспектив развития фиксируемых ими объективных
закономерностей. Однако в полной мере предвидеть эти перспективы
невозможно и поэтому в дальнейшем возникает потребность в изменении и
уточнении ранее принятых законов [171, с. 26–27].
Проблема соответствия нормативных актов и всей системы
законодательства основным социальным закономерностям рассматривалась
также в работах И.В. Воронковой [66, с. 18], С.Н. Овчинникова [241, с. 12],
Р.О. Халфиной [341, с. 20], А.М. Хачатуряна [343, с. 4] и других авторов.
Однако на качественно новый уровень исследования она была выведена
Н.В. Сильченко. Им была сформулирована проблема определения границ
соответствия юридического закона социальным законам, т.е. уточнения того, о
каком соответствии идет речь и всегда ли оно возможно и необходимо. С целью
решения данной проблемы Н.В. Сильченко осуществил сравнение основных
признаков объективного социального закона с соответствующими ему
признаками закона юридического. В частности, автором проанализированы
следующие признаки социального (и юридического) закона: существенности,
всеобщности, устойчивости и необходимости выражаемых им связей, явлений
и процессов действительности [291, с. 34–57]. Результатом этого анализа
является вывод о том, что юридический закон и объективный социальный закон
имеют как сходные, так и существенно различные признаки и свойства, в связи
с чем законодатель не должен стремиться к буквальному копированию в
юридических законах объективных социальных законов, что и невозможно в

109
полной мере. Его целью должна выступать цель совмещения в одну плоскость
этих качественно различных систем закономерностей [291, с. 53].
Определяя направления, по которым должно осуществляться сближение
содержания юридических законов с объективными социальными законами,
Н.В. Сильченко отмечает следующее. Во-первых, необходимо полно и точно
учитывать и отражать в содержании юридического закона реальные условия
его действия, «прирастить» его к конкретной социальной среде, дабы он был
естественным следствием сложившихся условий жизнедеятельности общества
[291, с. 42–43]. Однако поскольку юридический закон не сводится к учету и
отражению породивших его условий, а активно воздействует на эти условия,
преобразует их, он тем самым расшатывает основы своего действия. Таким
образом, указывает Н.В. Сильченко, эффективность закона отрицательно
влияет на его стабильность. Законодатель постоянно находится перед выбором:
либо стабильность юридического закона и неадекватность отражения в нем
реальности, либо адекватное ее отражение и постоянная изменяемость закона.
«Искусство законодателя во многом определяется тем, насколько он в
состоянии сбалансировать в каждом конкретном случае стабильность закона с
адекватностью его содержания регулируемым отношениям (предмету
регулирования)» [291, с. 45]. Во-вторых, законодатель должен стремиться с
наибольшей полнотой учитывать результаты действия объективных
социальных законов и адекватно им формулировать цели законов юридических.
Конечные результаты действия объективных социальных законов выступают
для законодателя идеалом, моделью, являются своеобразным принципом его
деятельности [291, с. 54].
Следует согласиться с Н.В. Сильченко в том, что закон никогда не может
быть полностью адекватным регулируемым им общественным отношениям. Он
имеет определенную меру адекватности, которая должна учитываться и
соблюдаться законодателем.

110
Невозможность полного, адекватного отражения в содержании закона
закономерностей общественного развития может быть доказана, на наш взгляд,
и чисто логическими средствами. Во-первых, основные элементы содержания
закона – его нормативно-правовые предписания – выступают, как было
показано выше, разновидностью нормативно-оценочного отражения
действительности, которое, в отличие от логико-познавательного, не является
полным и адекватным ее отображением [121, с. 51–68]. Связь нормативно-
оценочного отражения с действительностью намного сложнее, специфичнее:
она опосредована множеством факторов (оценками правовых отношений и
правовых средств, правосознанием, моралью, политикой и др.) и имеет своей
целью изменение этой действительности, а не ее адекватное отражение.
Во-вторых, нормативно-правовые предписания закона относятся к
логической категории деонтических (нормативных) высказываний, которые, в
отличие от суждений, не обладают характеристикой истинности, т.е. не могут
быть оцениваемы как адекватные (истинные) либо неадекватные (ложные)
действительности. Более того, нормативные высказывания логически не
вытекают из суждений о действительности, с помощью логики нельзя доказать
возможность перехода от суждений со связкой «есть» к высказываниям с
оператором «должно быть». Данный принцип впервые был сформулирован
Д. Юмом применительно к этической теории [386, с. 618] и по сей день не
имеет достаточно обоснованного научного опровержения в логической
литературе [115, с. 74–78; 137, с. 109–113; 175, с. 56–62].
В-третьих, с точки зрения теории информации та информация, которая
содержится в нормативно-правовых предписаниях закона, носит
прескриптивный (предписывающий), а не дескриптивный (описывающий)
характер. Ее целью является не описание состояния какой-либо системы или
объекта, а воздействие на них, стремление вызвать у них определенную
реакцию, побудить к действию или изменению. Информация, содержащаяся в
законе, является не сведениями о состоянии управляемой системы –

111
объективных общественных отношениях, а средством воздействия
управляющей системы (закона) на управляемую [354, с. 27].
И, наконец, в-четвертых, основной функцией языка, на котором
выражается содержание закона, является прескриптивная (предписывающая), а
не дескриптивная (описывающая) функция. Язык закона направлен на
изменение регулируемых им общественных отношений, а не на их описание.
Таким образом, специфика отражения действительности, логической
природы нормативных предписаний закона, а также содержащейся в нем
информации и языка, на котором он выражается, свидетельствуют о
невозможности полного, адекватного отражения объективных закономерностей
общественного развития в содержании закона.
Однако сказанное не означает отсутствия какого-либо соответствия
между содержанием закона и объективной действительностью, ее социальными
законами. Это соответствие заключается в том, что, согласно результатам
действия и с учетом перспектив развития социальных законов, должна
разрабатываться общая концепция закона, формулироваться его основные цели
и задачи. В процессе законотворчества объективные социальные
закономерности сначала должны быть подвергнуты всестороннему,
комплексному изучению в их системном единстве, а затем – учтены особен-
ности их действия в конкретных условиях места и времени, выявлены пер-
спективы их развития и только соответственно конкретным результатам их
действия и с учетом перспектив развития должны конструироваться общая
концепция закона, формулироваться его основные цели и задачи.
Следует также отметить, что, в связи с объективной невозможностью
буквального, лишенного погрешностей прогнозирования развития социальных
законов, содержание закона, даже если в его концепции были правильно
учтены результаты действия и перспективы развития объективных социальных
законов, через определенное время перестает быть согласованным с ними.
Данное обстоятельство вынуждает законодателя подвергать содержание закона

112
постоянной корректировке, дабы обеспечивать его согласованность с
действием социальных законов. В этой связи верным представляется
утверждение о том, что «стабильность юридического закона – лишь
преходящая форма его существования, в то время как изменяемость является
основным способом жизнедеятельности» [291, с. 60].
В практическом преломлении логика соответствия содержания закона
основным закономерностям общественного развития означает необходимость
создания специального механизма по выявлению и комплексному
исследованию этих закомерностей, а также учету результатов их действия в
законопроектах. Каждому законопроекту должны предшествовать
соответствующие социологические и правоведческие разработки и каждый
законопроект должен подвергаться специальной социологической экспертизе,
имеющей основной целью установление логики соответствия между общей
концепцией закона, его целями и задачами, с одной стороны, и реальными
результатами действия и перспективами развития объективных социальных
законов, с другой.

§ 2. Формально-логическая определенность и единство содержания


закона

Формально-логическая определенность содержания закона выражается в


том, что оно ограничено точными пределами, установленными законодателем,
т.е. в содержании закона четко обозначены: круг общественных отношений, им
регулируемых; субъекты и объекты этого регулирования; обязывания,
разрешения (дозволения) и запреты определенных видов поведения; права и
обязанности субъектов; меры наказания за правонарушения и т.д. Формально-
логическая определенность содержания закона характеризуется
отвлеченностью, точностью и единообразием содержаний его первичных и
основных элементов – понятий и правовых предписаний, а также строгой
обозначенностью связей между ними.
113
Однако вместе с тем закон не принадлежит к числу формализованных
систем, содержания которых в полном объеме либо частично переведены на
искусственный, символический язык. Закон остается содержательной системой.
Различие между ним и формализованными системами заключается прежде
всего в степени отвлечения от содержательной стороны, в средствах
достижения точности. Так, если формально-логическая определенность
содержания закона достигается посредством отвлечения от отдельных,
индивидуальных признаков правовых явлений и процессов, их типизации и это
осуществляется на уровне естественного языка, то формализованность той или
иной системы достигается в процессе формализации – отвлечения от
содержательной стороны системы и полного либо частичного перевода ее на
какой-либо из искусственных языков.
Общим для закона и формализованных систем является то, что они
нуждаются в интерпретации, но причины и характер их интерпретации также
совершенно различны. Формализованная система без интерпретации остается
системой бессодержательной и интерпретируется с помощью другой, а иногда
и нескольких содержательных систем. Закон же является содержательной
системой и без интерпретации. Он интерпретируется не в силу его абстрактной
бессодержательности, жесткости формул, а, напротив, чаще всего по причине
весьма широкой содержательности его предписаний, которые в процессе
применения должны быть в определенной мере детализированы, приближены к
конкретной ситуации [354, с. 162–163].
Выше мы подробно характеризовали такую важнейшую логическую
черту понятий закона, как точная определенность их содержаний, а также
средство ее достижения – логическую процедуру дефинирования. В связи с
этим в данном разделе представляется необходимым отметить лишь то
обстоятельство, что абстрактный характер, точная определенность содержаний
многих понятий, используемых в законе (за исключением оценочных),
выступает первоосновой, фундаментом, на котором базируется формально-

114
логическая определенность содержания закона в целом. Именно на уровне
понятий закона осуществляется первичное отвлечение от индивидуальных
характеристик правовых явлений и процессов, фиксация в содержании закона
лишь существенных и строго определенных признаков этих явлений и
процессов и тем самым закладываются основы типизации, формальной
определенности, свойственной содержанию закона.
Более сложным, нежели дефинирование содержаний понятий закона,
является процесс точного определения содержаний его основных элементов –
правовых предписаний. В этом процессе законодатель должен обеспечить не
только четкую определенность содержаний всех элементов логических
структур ненормативных и нормативных предписаний закона, но также и
строго обозначить их логические связи, взаимодействие этих элементов друг с
другом. Так, в ненормативных правовых предписаниях закона необходимо
четко определять как содержания их субъектов (правовых явлений или
процессов) и предикатов (признаков этих явлений или процессов), так и их
логические связки, т.е. характер связи между субъектом и предикатом. В
простых нормативных предписаниях закона должны быть строго определены
не только их субъекты, объекты, виды деяний или правовых состояний, но
также и используемые в них деонтические модальности, т.е. обязывания,
разрешения, запреты и рекомендации определенных действий, адресованные
субъектам права по отношению к определенным объектам (либо к иным
субъектам по поводу определенных объектов). В сложных нормативных
предписаниях закона должны быть также строго определены и иные, помимо
указанных, элементы их содержания и их логические связи: условия действия
предписания, санкция, условия ее применения, орган, применяющий санкцию и
т.д. – в зависимости от конкретной логической структуры каждого
нормативного предписания закона.
Помимо точной определенности содержаний понятий и правовых
предписаний закона, формально-логическая определенность его содержания

115
характеризуется строгой обозначенностью связей между ними, и прежде всего
– между нормативными предписаниями. Первичные содержательные связи
нормативно-правовых предписаний закона строятся на основании норм права –
простейших идеальных моделей, используемых в законотворческом процессе.
Выше уже отмечалось, что логические структуры нормативных предписаний и
норм права не совпадают: нормативные предписания содержат, как правило,
лишь один или два элемента логической структуры правовой нормы, и лишь в
некоторых случаях – все три (гипотезу, диспозицию и санкцию), что является
скорее исключением, нежели правилом. Такой разрыв между элементами
логической структуры правовой нормы объективно неизбежен. Относительная
обособленность элементов логических структур правовых норм позволяет
конструировать новые нормы права на базе исходных элементов, закрепленных
в нормативно-правовых предписаниях закона [123, с. 71–72]. В процессе такого
конструирования нормы права и выступают теми идеальными моделями,
согласно которым строятся первичные содержательные связи нормативных
предписаний закона.
В связи с этим важно отметить следующие практические аспекты. Все
нормативно-правовые предписания закона, содержащие диспозиции правовых
норм, должны быть обязательно обеспечены коррелирующими им правовыми
предписаниями, содержащими гипотезы и санкции соответствующих правовых
норм. Иначе говоря, любое правило поведения, изложенное в тексте закона,
должно быть снабжено указанием на условия его реализации и указанием
ответственности, которую несут субъекты права в случае его невыполнения.
Особенно актуальной проблемой совершенствования действующего
законодательства является проблема его ретрибутивной обеспеченности.
Необходимо, чтобы нормативные предписания законов предусматривали
четкие и однозначные определения юридической ответственности за все виды
правонарушений, что позволит превентивно гарантировать правопорядок,

116
сформировать механизм юридической защиты в случаях возникновения
правонарушающих ситуаций.
Следует также подчеркнуть, что нормативно-правовые предписания,
логически связанные в единую норму права, должны по возможности рас-
полагаться в тексте закона в обозримой близости друг от друга: в одной статье,
главе или разделе. Если такое расположение невозможно, необходимо четко
обозначать их связи посредством ссылок на соответствующие статьи данного
закона или отсылок к статьям других нормативных правовых актов.
Иные содержательные и формальные связи нормативно-правовых
предписаний закона и системы законодательства в целом, а также типы их
функционального взаимодействия, будут рассмотрены нами в дальнейшем, при
исследовании проблемы логического согласования нормативных предписаний.
Основными средствами законодательной техники, при помощи которых
обеспечивается формально-логическая определенность содержания закона,
являются, помимо охарактеризованных выше легальных дефиниций,
законодательные термины, юридические конструкции, юридические
презумпции и фикции [19, с. 9–11; 231, с. 61–74; 375, с. 11–12].
Термины закона – языковые знаки (слова или словосочетания), ис-
пользуемые в его тексте для обобщенного наименования его понятий, вы-
ступают первичным средством обеспечения формально-логической
определенности содержания закона. Будучи языковой формой выражения
понятий закона, основной логической особенностью которых является опре-
деленность их содержаний, термины закона в свою очередь характеризуются
такой неотъемлемой логической чертой, как точность и определенность их
смысла. Без раскрытия предметного и смыслового значения ни один термин не
может быть введен в законодательный язык. Определенность предметного и
смыслового значений терминов закона, также как и определенность
содержаний его понятий, достигается при помощи логической операции
дефинирования.

117
Более сложным средством законодательной техники, с помощью ко-
торого обеспечивается формально-логическая определенность содержания
закона, выступают юридические конструкции. Юридические конструкции
исследовались еще в российской дореволюционной литературе, однако лишь в
качестве метода познания права, т.е. в их гносеологической функции.
Например, Н.М. Коркунов отмечал несомненное преимущество юридической
конструкции как метода познания права перед таким методом, как его
толкование. Это преимущество, по его мнению, заключается в том, что если
толкование является методом изучения разнообразных и изменчивых норм
права, то юридическая конструкция позволяет исследовать более стабильные и
устойчивые компоненты права – правовые отношения и их элементы
[194, с. 347–349]. В данной позиции Н.М. Коркунов солидаризируется с
немецким ученым Р. фон Иерингом, который относил толкование к низшей
юриспруденции, а юридический анализ, конструкцию и систематизацию – к
высшей, к ее пластическому искусству [147, с. 29–32, 64–66]. Именно со
знаменитой работы Р. фон Иеринга «Юридическая техника» начался научный
анализ юридических конструкций. Р. фон Иеринг определял юридическую
конструкцию как «обработку правового материала в смысле естественно-
исторического метода», предметом и целью которой являются юридические
тела [147, с. 80]. Познание юридических тел, по мнению ученого, должно
исходить не из определения цели их существования, а из постижения их
строения. Строение юридических тел и отражает юридическая конструкция. Он
также обозначил такие законы юридической конструкции, как: закон
совпадения с положительным материалом (позитивный закон); закон
непротиворечия или систематического единства (логический закон); закон
юридической красоты [147, с. 82].
В современной юридической науке юридическая конструкция рас-
сматривается не только в ее познавательной, гносеологической функции. А.Ф.
Черданцев, определяя юридическую конструкцию как идеальную модель

118
урегулированных правом общественных отношений или их отдельных
элементов, выделяет три основных аспекта ее понимания: как метода познания
права, как средства юридической техники и как средства толкования норм
права и установления юридически значимых фактов [354, с. 151]. Следует
отметить недостаточно полную исследованность юридических конструкций в
современной юридической науке.
Выступая в качестве средства юридической техники, т.е. в своей
нормативной функции, юридические конструкции и являются инструментом
придания содержанию закона формально-определенного характера.
Юридические конструкции выступают для законодателя теми идеальными
моделями, которые позволяют рассматривать определенные правоотношения
или их элементы как сложные явления, состоящие из элементов и обладающие
системно-структурными связями. В процессе законотворчества законодатель
сначала мыслит юридическими конструкциями как более отвлеченными,
абстрактными образами построения нормативного материала, а затем –
нормами права, которые и находят свое конечное выражение в нормативных
предписаниях закона. Юридические конструкции придают содержанию закона
логическую стройность, предопределяют последовательность изложения и
связь между его нормативными предписаниями, способствуют четкому и
беспробельному регулированию законом правовых отношений или их
отдельных элементов [354, с. 149]. Они выступают в качестве своеобразных
логических схем, согласно которым строится определенное содержание закона.
Существенно отличаются от перечисленных выше средств
законодательной техники, обеспечивающих формально-логическую
определенность закона, юридические презумпции и фикции. В них содержится
известная доля допущения, относительность состояния, которая призвана
обеспечить определенность регулирования законом тех ситуаций, в которых
характер фактических обстоятельств, подлежащих правовой оценке,
чрезвычайно неопределенен.

119
Сущность юридической презумпции заключается в том, что она
выступает в качестве общего правила, обязывающего правоприменительный
орган признать тот или иной факт установленным или неустановленным, если
по делу представлен другой связанный с ним факт [82, с. 117]. В.К. Бабаев,
посвятивший монографическое исследование презумпциям в советском праве,
дефинировал правовую презумпцию как закрепленное в нормах права
предположение о наличии или отсутствии юридических фактов, основанное на
связи между ними и фактами наличными и подтвержденное предшествующим
опытом [21, с. 14]. В.К. Бабаев неоднократно отмечал вероятностную природу
презумпций, их образование посредством неполной индукции [388, с. 85].
Учитывая то обстоятельство, что презюмируются не только юридические
факты, но также и все иные факты, имеющие юридическое значение, можно
определить правовую презумпцию следующим образом. Правовая презумпция
есть закрепленное прямо или косвенно в нормах права предположение о
наличии или отсутствии юридически значимых фактов, которое основано на их
связи с другими доказанными фактами и не требует специального доказывания.
Юридические презумпции содержат предположения о юридически значимых
фактах и поэтому выполняют в правовом регулировании субсидиарную
функцию. Особый интерес для данного исследования представляет
предложенная В.К. Бабаевым классификация правовых презумпций на
общеправовые презумпции-принципы и презумпции как средства и приемы
юридической техники [388, с. 85–86]. Очевидно, что средством
законодательной техники, обеспечивающим формально-логическую
определенность закона, являются только презумпции второго вида.
Под правовой фикцией в юридической науке принято понимать
специфический прием, выражающийся в нормативном провозглашении
существующими фактов или обстоятельств, в действительности не имеющих
места [82, с. 117]. В отличие от правовых презумпций, достаточно интенсивно
исследованных в советском правоведении и менее интенсивно – в

120
постсоветском периоде, правовые фикции именно в последние десятилетия
подверглись глубокому анализу как в общетеоретической, так и в отраслевой
юридической литературе. Л.А. Душакова, посвятившая изучению правовых
фикций отдельное диссертационное исследование, определяет правовую
фикцию как закрепленную в соответствующих источниках и используемую в
юридической практике особого рода правовую норму, посредством которой
положения, несуществующие в действительности, императивно
провозглашаются существующими и имеют юридическое значение с целью
преодоления невосполнимой неизвестности в правовом регулировании
общественных отношений [109, с. 10–15]. Представляется, что данная
дефиниция неполно отражает сущность правовой фикции, поскольку фикция не
только признает несуществующие факты существующими, но и наоборот –
существующие несуществующими, т.е. отрицает реальные факты (например,
признание судимости несуществующей, если она снята или погашена в
законодательно установленном порядке). В связи с этим более оптимально
определять правовую фикцию как средство (прием) юридической техники, с
помощью которого заведомо ложное утверждение или отрацание о юридически
значимых фактах признается истинным и закрепляется нормативно с целью
преодолеть определенную сложность в правовом регулировании.
Юридические презумпции и фикции выступают средствами обеспечения
формально-логической определенности закона на стадии его применения. Так,
если законодательные термины, легальные дефиниции, юридические
конструкции являются незаменимыми средствами законодательной техники,
использование которых в законотворческом процессе позволяет достигнуть
формально-логической определенности содержания закона, то презумпции и
фикции выступают таковыми прежде всего в процессе применения закона.
Наряду с формально-логической определенностью, содержанию закона
присуще строгое логическое единство, целостность. Данное обстоятельство
неоднократно отмечалось в юридической литературе. Так, А.А. Ушаков

121
указывает, что каждый нормативный акт, а закон – в первую очередь, имеет
свой специфический правовой «сюжет», обусловливающий логическое
единство его содержания. Рассматривая логическое построение закона, он
замечает, что каждое законодательное произведение «характеризуется строгим
логическим единством, последовательностью, тесной органической связью
отдельных кусков текста, в которой каждое последующее высказывание
вытекает из предшествующего и где общее высказывание подготовляет и
разъясняет смысл конкретного» [329, с. 74]. Подчеркивая логическую
цельность закона, А.А. Ушаков образно сравнивает законодательный текст с
единой цепью, которая состоит из отдельных, взаимосвязанных звеньев
[329, с. 74].
А.А. Федосеев, характеризуя логическую последовательность как одно из
требований, которым должна соответствовать логика нормативного правового
акта, указывает на необходимость систематического изложения текста
нормативного акта, сущность которого заключается в том, что одна мысль
законодателя должна неизбежно вытекать из другой и, таким образом, все они
должны быть связаны в единое логическое целое [335, с. 112].
Другие авторы, исследуя логическую цельность и единство содержания
закона, определяют и основные источники этого единства. Так, В.К. Бабаев
отмечает, что логическая целостность законодательного текста основана на
непосредственной зависимости его содержания от общих идей и принципов,
положенных в основание закона [22, с. 128].
А.П. Заец подчеркивает, что общие принципы, пронизывающие все
предписания законодательства, придают системе законодательства цельность,
обусловливают логическое единство всех ее компонентов [123, с. 56].
Н.В. Сильченко замечает, что логическое единство закона напрямую
зависит от того, насколько последовательно проведены, раскрыты в тексте
закона соответствующие идеи и принципы. Причем логическая цельность
закона быстрее всего достигается тогда, когда он построен на минимальном

122
количестве исходных идей и принципов. Н.В. Сильченко также указывает, что
нормативно-правовые предписания закона тем теснее связаны между собой,
чем ближе по своему содержанию исходные идеи и принципы, на которые они
нанизываются и которые конкретизируются и уточняются с их помощью
[291, с. 101–102].
Действительно, каждый закон имеет свою общую концепцию,
основополагающую схему, которая предопределяет логическое единство и
целостность его содержания. Основу этой логической схемы составляют те
идеи и принципы, которые положены в основание закона. В процессе
законотворческой деятельности происходит своеобразное развитие,
развертывание логической схемы каждого закона. Исходя из общей концепции,
законодатель включает в логическую схему закона соответствующие логико-
юридические конструкции, согласно которым формулируются конкретные
нормы права, выражающиеся в нормативных правовых предписаниях закона.
Таким образом обеспечивается логическое единство, взаимосвязанность и
взаимозависимость всех элементов содержания закона – его понятий и
правовых предписаний.

§ 3. Логическая непротиворечивость и согласованность правовых


предписаний закона и системы законодательства в целом

В юридической науке широко исследовалась проблема противоречивости


системы права и системы законодательства. Множественность позиций
различных авторов в решении данной проблемы может быть
систематизирована следующим образом.
Одни авторы признают право противоречивой системой и аргументируют
этот вывод указанием на то обстоятельство, что право воспроизводит
противоречия регулируемых им общественных отношений [22, с. 48–57; 117,
с. 7-12 и др.]. Наиболее обстоятельно смысл противоречивости права
обосновывает В.К. Бабаев. Согласно его утверждению, две основные причины
123
обусловливают единство и в то же время противоречивость права: единство и
противоречивость системы общественных отношений, подвергающихся
юридической регламентации, и степень соответствия правовых норм
регулируемым ими общественным (прежде всего экономическим) отношениям
[22, с. 48–50].
Другие авторы признают право непротиворечивой системой. Они
считают, что противоречия регулируемых правом общественных отношений не
являются противоречиями самой системы права, т.к. они находятся вне
пределов права [60, с. 44–46; 121, с. 60–61; 340, с. 33–34; 355, с. 20–21 и др.].
Так, Н.А. Власенко отмечает, что законодатель не воспроизводит
противоречивость общественных отношений, а переводит их на язык юриди-
ческих норм посредством непротиворечивых и согласованных логических
моделей [60, с. 46]. При этом одни сторонники непротиворечивости права
полагают, что она достигается благодаря точности отражения правом об-
щественных отношений, а другие считают, что она достигается благодаря тому,
что законодатель не копирует, не отражает полностью реальную
действительность.
Оригинальное логическое обоснование непротиворечивости права
предлагает В.Г. Антропов. Непротиворечивость права он определяет как
«отсутствие в праве правовых норм, предписывающих долженствование и
недолженствование в отношении одного и того же поведения субъекта»
[10, с. 62]. В.Г. Антропов исходит из того, что право конституирует
аксиологическую систему, а всякая аксиологическая система предполагает, что
один и тот же предмет оценки в отношении одной и той же системы не может
быть в одно и то же время ценным и неценным. Поэтому одно и то же
поведение субъекта в отношении одного и того же права не может быть в одно
и то же время правомерным и неправомерным. Исходя из этого, В.Г. Антропов
заключает, что право конституирует непротиворечивую формальную систему
[10, с. 63]. Однако непротиворечивость права не исключает противоречивости

124
отдельных фрагментов его текстуального выражения. Для разрешения
противоречий между такими текстуальными правовыми фрагментами их
следует поместить в «конституированный теоретико-правовой контекст и из
числа противоречащих текстуальных представлений установить, какие именно
являются действительными и, соответственно, конституируют правовую норму,
а какие – недействительными и, соответственно, никаких правовых норм не
конституируют. Таким образом, никакое противоречие между правовыми
нормами концептуально не может иметь места. Сколько бы противоречивым ни
оказывалось текстуальное представление права, сколько бы форм права ни
вещало в отношении чего угодно, что угодно и как угодно, собственно право
всегда остается нисколько непротиворечивым» [10, с. 64–65].
Противоположным решением проблемы противоречивости права и его
текстуального выражения, прежде всего - законодательного, является решение,
предложенное Н.В. Сильченко. При анализе данной проблемы он исходит из
различия двух основных понятий: система права и система законодательства.
«Право и юридический закон относятся к двум взаимосвязанным, но
качественно разнородным сферам человеческого бытия» [291, с. 91]. Право,
имея своим истоком объективные общественные отношения, всегда имеет
противоречивый характер. Непротиворечивой системы права не существует в
реальном мире. Законодательство (закон), напротив, является продуктом
осознания правовой действительности и сознательной деятельности человека.
Создаваемая по законам и правилам формальной логики система
законодательства может и должна иметь непротиворечивый характер. Закон не
должен и не может быть полностью адекватен правовой природе общественных
отношений. «Таким образом, – заключает Н.В. Сильченко, – с одной стороны,
существует объективно противоречивая система права, с другой стороны – ее
отражение в форме законченного, непротиворечивого юридического закона»
[291, с. 93]. Он также отмечает, что логическое совершенство, непротиво-

125
речивость законодательства обратно пропорциональна полноте и точности
выражения права в системе законодательства [291, с. 95].
Мы солидарны с Н.В. Сильченко в том, что содержание закона и системы
законодательства в целом, в отличие от системы права, должны носить
непротиворечивый характер. Однако сложно согласиться с таким его аргу-
ментом, как указание на то обстоятельство, что закон и законодательство
строятся по правилам и законам классической формальной логики и поэтому
носят непротиворечивый характер [291, с. 92]. Ссылаясь на правила и законы
классической формальной логики в обоснование непротиворечивости
содержания закона и системы законодательства, Н.В. Сильченко имеет ввиду
закон противоречия, согласно которому два несовместимых друг с другом
высказывания не могут быть одновременно истинными – по крайней мере одно
из них ложно. Однако основные элементы содержания закона – его
нормативные предписания – по своей логической природе являются, как было
показано выше, деонтическими (нормативными) высказываниями, которые не
обладают истинностной характеристикой. А исследующая нормы и
нормативные высказывания деонтическая логика не является двузначной в
смысле «истинность-ложность» и в ней не действуют ни закон противоречия,
ни закон исключенного третьего [137, с. 7–20; 178, с. 184–188]. Следует
отметить, что некоторые логики, например, А. Гофштадтер, Дж. Маккинси,
Т. Сторер и др., предлагали применять к нормативным высказываниям аналоги
понятий «истинность» и «ложность», однако подобные предложения были
недостаточно обоснованы и поэтому не получили признания в современной
деонтической логике [137, с. 7–20].
В связи с этим следует признать, что правило несовместимости
противоречивых нормативных предписаний в законе и в системе
законодательства в целом не имеет характера закона классической формальной
логики. Оно базируется на следующих законах деонтической логики:

126
1 – неверно, что какое-то действие может быть одновременно и
обязательным и запрещенным (~ (Od & Fd));
2 – неверно, что какое-то действие может быть одновременно и
обязательным и нормативно безразличным (~ (Od & Id));
3 – неверно, что какое-то действие может быть одновременно
запрещенным и нормативно безразличным (~ (Fd & Id));
4 – неверно, что какое-либо действие может быть одновременно
обязательным и необязательным (~ (Od & ~Od));
5 – разрешено то, что не запрещено (Pd  ~Fd)).
Именно из этих законов деонтической логики следует категорическое
правовое требование запрета нормативно противоречивых предписаний
законодательства, удовлетворение которого выступает обязательной
предпосылкой обеспечения правопорядка. Однако наличие такого запрета вовсе
не означает, что закон и система законодательства в целом действительно носят
непротиворечивый характер. Непротиворечивость системы законодательства
скорее выступает недостижимым идеалом, к которому все же необходимо
стремиться. Следовательно, как сама система права, так и формы ее выражения,
носят противоречивый характер, а требование непротиворечивости системы
законодательства никогда не будет реализовано в полном объеме.
Тем не менее необходимо максимально стремиться к созданию
непротиворечивой системы законодательства и проводить своевременную
профилактику антиномий (противоречий) нормативно-правовых предписаний
как в рамках отдельных законов, так и в пределах всей системы
законодательства. Степень противоречивости правовых предписаний не всегда
одинакова. В связи с этим принято выделять антиномию, вызванную
взаимоисключающими друг друга нормативными предписаниями, и
антиномию, возникающую в случаях менее существенных различий. Помимо
этого выделяют также явные и скрытые противоречия нормативно-правовых
предписаний законодательства. Явные противоречия хорошо заметны в текстах

127
нормативных актов, их обнаружение не составляет труда. Скрытые же
противоречия могут быть установлены только при помощи определенных
аналитических операций, их намного сложнее обнаружить и преодолеть.
Антиномии нормативных предписаний законодательства вызывают к
жизни правовые коллизии. Нормативные предписания коллидируют в связи с
появлением юридического факта, требующего правовой регламентации. Данное
обстоятельство ставит правоприменителя в сложную ситуацию выбора одного
из конфликтующих предписаний. При отсутствии юридического факта
предписания законодательства лишь потенциально содержат возможность
коллизий [63, с. 128–129].
Профилактику антиномий нормативных предписаний законодательства
целесообразно проводить прежде всего относительно тех из них, которые в
будущем способны выступать сторонами темпоральных (временных) или
иерархических коллизий. При этом законодатель всегда должен исходить из
того, что одно и то же правоотношение, взятое в одном и том же аспекте, не
может одновременно по-разному регулироваться действующим
законодательством. Всегда при формулировании новых нормативно-правовых
предписаний законодатель должен иметь четкое представление обо всех
вступивших в юридическую силу предписаниях, регулирующих тот же или
близкий к нему правовой вопрос. Он обязан также своевременно избавлять
систему законодательства от лишних, неиспользуемых правовых предписаний.
Одной из основных логических особенностей содержания закона и
законодательства в целом является также согласованность нормативно-
правовых предписаний. Процесс логического согласования нормативных
правовых предписаний законодательства предполагает установление видов их
взаимосвязей и определение типов их функционального взаимодействия.
В советской теории права виды взаимосвязей нормативных предписаний
законодательства и типы их функционального взаимодействия подробно
исследовались А.П. Заец [123, с. 46–78]. Анализ связей системы

128
законодательства также производился С.В. Полениной, однако не на уровне
нормативных предписаний, а на уровне нормативных актов, определяемых
С.В. Полениной в качестве первичных элементов системы законодательства.
Она выделила следующие виды связей нормативных правовых актов:
генетические, структурные (связи строения), предметно-функциональные
(субординации и координации) и связи управления (подчиненности многих
нормативных актов одному) [256, с. 87–90].
А.П. Заец выделяет содержательные и формальные связи нормативно-
правовых предписаний законодательства. Содержательные связи складываются
по признаку однородных компонентов содержания нормативных предписаний.
К их числу относятся связи по однородным адресатам (субъектам права),
объектам права, правовым модальностям, юридическим фактам, целям
правового регулирования и т.д. Формальные связи нормативных предписаний
законодательства складываются по признаку однородных компонентов их
формы. Например, по юридической силе, характеру регулирования, времени
действия нормативных предписаний и т.д. [123, с. 47–55].
Логическое согласование правовых предписаний законодательства по
однородным компонентам их содержания или формы зависит также от типа их
функционального взаимодействия. А.П. Заец выделяет следующие, наиболее
значимые типы функционального взаимодействия нормативных предписаний:
1 – между самостоятельными нормативными предписаниями различных
отраслей законодательства;
2 – между самостоятельными нормативными предписаниями одной
отрасли, института законодательства;
3 – между первичными и производными предписаниями, подчиненными
либо неподчиненными друг другу по юридической силе;
4 – между материальными и процессуальными нормативными
предписаниями;

129
5 – между регулятивными и охранительными нормативными
предписаниями [123, с. 56].
Попытаемся определить некоторые особенности логического
согласования нормативных предписаний законодательства, учитывая
перечисленные виды их взаимосвязей и типы их функционального
взаимодействия.
Взаимодействие самостоятельных нормативных предписаний различных
отраслей законодательства возникает по признаку создания фактового
основания одним предписанием для действия второго предписания. Подобные
взаимодействия могут существовать и между предписаниями одной отрасли,
института законодательства, однако в этих случаях они объединяются
дополнительным предметным единством, методом правового регулирования и
т.п. При этом типе взаимодействия нормативные предписания логически
согласуются по единству функциональной направленности на достижение
определенного результата, по общности решаемых задач, т.е. по целям и
задачам правового регулирования. Согласованности этих предписаний по иным
компонентам содержания и формы не требуется.
Логическое согласование первичных и производных нормативных
предписаний, находящихся в связях субординации (производное предписание
подчинено по юридической силе первичному), обусловлено характером
юридической связи между ними. В юридической литературе разработано
понятие производного правотворчества. В основе деления правовых
предписаний на первоначальные и производные лежит критерий
предопределенности, развития содержания одного предписания другим. Если
общественное отношение впервые регулируется нормативным предписанием
принято именовать такое предписание первоначальным, если же оно частично
урегулировано, то развивающее предписание именуется производным
[357, с. 16–19].

130
В теории права выделяются также различные формы производного
правотворчества. В данной работе мы остановимся на двух наиболее значимых:
конкретизации и дополнении. Под конкретизацией правового регулирования
понимается установление определенности (конкретности) регуляционного
воздействия, определенного в самом общем виде исходным предписанием,
применительно к многообразным условиям жизни, вовлеченным в сферу
правового регулирования [382, с. 7–9]. Связи взаимодействия между
конкретизируемыми и конкретизирующими нормативными предписаниями
носят жесткий характер. Реализация одного из них невозможна, как правило,
без учета другого. Конкретизирующая связь складывается лишь по одному из
компонентов содержания либо формы предписаний.
Логическое согласование предписаний такого типа должно
осуществляться прежде всего с учетом направленности взаимосвязи между
ними. Конкретизируемые предписания должны приниматься вышестоящими
правотворческими органами, а конкретизирующие – нижестоящими.
Нарушение этого порядка влечет за собой логические дефекты, рассогласо-
вывает систему законодательства. Согласование предписаний этого типа
предполагает также соблюдение пределов конкретизации. Г.Г. Шмелева
выделяет объемный (экстенсиональный) и содержательный (интенсиональный)
пределы конкретизации. Объемный предел конкретизации означает, что
субъект правотворческой деятельности не должен выходить за рамки объема
исходной нормы. Содержательный предел конкретизации обязывает
нормодателя следовать содержанию конкретизируемого предписания, развивая
какой-либо его компонент [382, с. 12]. Общим правилом логического
согласования предписаний этого типа взаимодействия является следующее
требование. В конкретизируемых предписаниях законодатель должен
устанавливать возможные и допустимые границы развития правового
регулирования, оговаривать все основные условия конкретизации и очерчивать
ее границы. Целесообразно также точно указывать органы, которым

131
предоставлено право конкретизации данного нормативного предписания или
нормативные акты, в которых содержатся конкретизирующие предписания.
Применительно к иерархической структуре законодательства необходимо
стремиться к снижению многократной разноуровневой конкретизации.
Выполнению этой задачи способствуют сведение в один акт всех
однопредметных актов различной юридической силы, издание совместных
нормативных актов, более четкое разграничение правотворческой
компетенции.
В отличие от конкретизации, дополнение представляет собой процесс
развития первоначального нормативного предписания другим предписанием
посредством формирования видовых однопорядковых признаков. При этом
первичное предписание применяется независимо от того, издано ли
дополняющее. «Исходя из назначения дополняющих нормативных
предписаний (обеспечения необходимой полноты правовой регламентации
общественных отношений), а также из способа, каким оно производится
(дополнение видовых однопорядковых признаков), дополняемое и
дополняющее предписания должны характеризоваться совпадением, единством
по всем своим компонентам, за исключением тех, которые дополняются»
[123, с. 65]. Логическое согласование предписаний этого типа требует, чтобы
дополняемое предписание содержало указание на возможность его дополнения.
Целесообразно также точно указывать виды государственных органов, к
компетенции которых относится принятие дополняющих предписаний либо
делать ссылки на конкретные нормативные акты, в которых они содержатся.
Дополнение, как и конкретизация, должна также соответствовать формальным
требованиям: осуществляться компетентными органами, оформляться в
установленной законом форме и т.д.
Логическое согласование первичных и производных нормативных
предписаний, находящихся в связях координации (не подчиненных по
юридической силе), отличается от охарактеризованного выше. Основной

132
сложностью процесса их логического согласования является установление
связей между такими предписаниями. В случаях, когда первичные и
производные предписания содержатся в одном нормативном правовом акте,
целесообразно располагать их в непосредственной близости друг к другу. Если
расположение их в одном нормативном акте невозможно, законодателю
необходимо прямо обозначать связь первоначального и производного
предписаний в тексте закона, который содержит первоначальное нормативное
предписание. В тех случаях, когда производные предписания еще не
сформулированы законодателем, первичное нормативное предписание
обязательно должно допускать возможность принятия производных
предписаний. Это могут быть ссылки на действующее законодательство,
конкретный правотворческий орган, нормативный акт и т.д.
Логическое согласование материальных и процессуальных предписаний
законодательства исходит прежде всего из того, что процессуальные
предписания носят вторичный, производный характер от материальных
предписаний. Назначение процессуальных предписаний состоит в обеспечении
правотворческой, правоприменительной и иных видов государственной
деятельности посредством установления оптимальных правил реализации
материальных предписаний. Таким образом, логическое согласование
предписаний этого вида функционального взаимодействия должно опираться
на глубокий анализ потребностей реализации материальных предписаний
закона.
Проблема логического согласования регулятивных и охранительных
предписаний законодательства достаточно полно исследована
А.Л. Парфентьевым. Согласно сделанным им выводам, эти предписания долж-
ны быть тождественны по правовому характеру, нормативности, факту
действия, территории и времени действия, предмету, цели правового регу-
лирования, а также должны соподчиняться по видам деяний, субъектам и
объектам права. Управомочивающие и обязывающие предписания, являющиеся

133
разновидностями регулятивных предписаний, должны быть тождественными
по условиям действия, объектам права, коррелировать по субъекту права, виду
деяния и модальности [246, с. 148–153].
Однако этими выводами не исчерпываются возможности логического
согласования регулятивных и охранительных предписаний. Учитывая
современную тенденцию выделения регулятивных и охранительных
предписаний в относительно обособленные группы, отрасли законодательства,
актуальной является проблема согласования однородных видов предписаний:
регулятивных – с регулятивными, охранительных – с охранительными. Для
согласования регулятивных предписаний друг с другом необходим строгий
учет всех ранее установленных предписаний с условием непротиворечия им.
Согласование охранительных предписаний друг с другом должно прежде всего
заключаться в согласовании деяния и ответственности, согласовании санкций в
пределах одной отрасли законодательства и законодательства в целом.
Представляется, что все охарактеризованные основные логические
особенности содержания закона должны быть обязательно учтены в Законе
Республики Беларусь «О нормативных правовых актах Республики Беларусь»
при указании общих логических требований, предъявляемых к содержанию
нормативного правового акта. В ч. 1 ст. 23 данного закона указывается, что
нормативные правовые акты «должны быть внутренне согласованными,
логично построенными и соответствовать нормотворческой технике»
[240, с. 100]. Приведенные требования нуждаются, на наш взгляд, в
дополнении. В частности, целесообразным представляется указать в законе, что
содержание нормативного правового акта должно соответствовать основным
социальным закономерностям, удовлетворять требованиям формально-
логической определенности, логического единства, логической
непротиворечивости и согласованности правовых предписаний.

134
РАЗДЕЛ II.
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ И СЕМИОТИЧЕСКИЕ
ОСОБЕННОСТИ ЗАКОНА

ГЛАВА 5
АНАЛИЗ ЛИТЕРАТУРЫ ПО ПРОБЛЕМАМ ПРАВОВОЙ
ЛИНГВИСТИКИ И СПЕЦИФИКЕ ЯЗЫКА ЗАКОНА

§ 1. Анализ русскоязычной литературы по проблемам правовой


лингвистики и особенностям языка закона

Анализ российской дореволюционной юридической литературы


показывает, что использование лингвистических методов в исследовании
правового языка и особенностей языка закона сводилось преимущественно к
изучению их терминологии и стилистики. Специфика терминов закона в
системе правовых терминов, некоторые особенности законодательной
стилистики исследовались в трудах В.В. Богишича [37], Е.В. Васьковского
[52, 53], И.А. Ильина [149], В.Д. Каткова [160, 161], П.И. Люблинского [214],
А.И. Новикова [237], Н.С. Таганцева [308], М.А. Унковского [325] и др.
В период с 1917 года до начала 60-х годов исследования по правовой
лингвистике, подобно логике права, не оформились в качестве
самостоятельного научного направления советского правоведения. Отдельные
лингвистические проблемы, в том числе и языковая специфика закона,
анализировались в небольших по объему статьях или в трудах по
законодательной технике. Так, в 20–30-е годы ХХ века был опубликован ряд
статей, в которых изучались особенности языка закона, юридическая
терминология, особенности стиля советских законодательных актов. Данные
проблемы исследовали П.А. Верховский [55], И.С. Елизаров [113],
И.А. Ильинский [152], Н.Н. Полянский [258], Ю. Яворский [394] и др.

135
Некоторые особенности языка и стиля нормативных актов, специфика
юридической терминологии анализировались в работах по законодательной
технике таких авторов, как И.Л. Брауде [45], М.М. Гродзинский [90],
Д.А. Керимов [170], В.В. Лях [215], И.С. Перетерский [247], Х.А. Рандалу [272],
А.А. Ушаков [328], А.А. Федосеев [334], А.Ф. Шебанов [377, 378] и др.
В качестве самостоятельного направления советской юридической науки
лингвистическое исследование правового языка сформировалось в период с
начала 60-х годов по вторую половину 80-х гг. ХХ века. Одной из первых работ
этого периода была статья И.К. Ильина и Н.В. Миронова «О форме и стиле
правовых актов», опубликованная в 1960 году в журнале «Советское
государство и право» [151]. В данной статье анализировались элементарные
требования краткости, простоты, четкости и ясности правового языка,
особенности изложения заголовка, преамбулы, постановляющей и
санкционирующей частей нормативного правового акта. Лингвистическая
специфика законодательного языка исследовалась в статье Г.И. Шаткова «О
языке закона», опубликованной в 1960 году [376].
В этом периоде исследованию подвергались проблемы определения,
классификации и использования юридической терминологии; требования,
предъявляемые к языку нормативных правовых актов (точности, понятности,
полноты, лаконизма и др.); проблемы законодательной стилистики;
текстуальные особенности нормативных правовых актов и др.
В рамках анализа юридической терминологии особенности
законодательных терминов рассматривались в работах А.С. Пиголкина
[251, 253], Е.А. Прянишникова [268], Т.В. Рахманиной [276], Г.Т. Чернобель
[362] и др.
Специфика языка и текста законов исследовалась в работах
С.С. Алексеева [7], Е.В. Горбачевой [78], И.Н. Грязина [92, 93], А.С. Пиголкина
[250, 251, 253], Е.А. Прянишникова [269], А.А. Ушакова [329] и др.
Примечательно то обстоятельство, что большинство авторов отрицали

136
самостоятельный характер юридического языка. Например, А.С. Пиголкин
отмечал, что «особенности изложения правовых актов вовсе не
свидетельствуют о наличии какого-то особого «языка» со специфическими
закономерностями стилистики и построения фраз и грамматических
конструкций» [251, с. 150].
Следует особо отметить фундаментальное исследование А.А. Ушакова
«Очерки советской законодательной стилистики», опубликованное в 1967 году
в Перми [329]. Автор глубоко исследовал проблемы соотношения права и
языка, проанализировал особенности стилистики законодательных
произведений и пришел к выводу об относительной самостоятельности стиля
законодательства. Однако данная точка зрения не получила широкого
распространения в советской юридической литературе, в которой стиль
нормативных правовых актов определялся как разновидность или подстиль
официально-делового стиля.
Оригинальным исследованием является работа И.Н. Грязина «Текст
права: Опыт методологического анализа конкурирующих теорий»,
опубликованная в 1983 году в Таллине [93]. Автор проанализировал различные
методологические подходы к пониманию текстов нормативных правовых актов
(от свободного поиска их смысла интерпретатором до строгого следования воле
законодателя), связывая данные подходы с проблемами правопонимания.
Среди работ этой группы представляется необходимым особо отметить
статью Е.А. Прянишникова «Семиотика и закон» [269], опубликованную в 1973
году. В данной статье Е.А. Прянишниковым впервые в советской юридической
науке была сформулирована проблема исследования систем права и
законодательства средствами и методами семиотики и соответственно
определена сущность таких направлений этого исследования, как правовая
семантика, правовой синтаксис и правовая прагматика. К достоинствам
указанной статьи следует отнести попытку автора рассмотреть закон в качестве
вторичной моделирующей знаковой системы, основанной на знаковой системе

137
естественного языка.
Со второй половины 80-х годов ХХ в. начинается интенсивное развитие
юридической лингвистики как самостоятельной отрасли юридической науки,
особенно – в российской юриспруденции. Значительное количество работ в
этой области можно объединить в группы, исследующие: 1) методологические
проблемы изучения правового языка; 2) проблемы соотношения права и языка;
3) проблемы юридической лексики, и прежде всего – юридической
терминологии; 4) проблемы правового синтаксиса и пунктуации; 5) проблемы
правовой стилистики; 6) правила техники юридического письма, словесные
технологии в правотворчестве и судопроизводстве; 7) проблемы
лингвистических экспертиз нормативных правовых актов; 8) проблемы
языкового толкования; 9) проблемы судебной лингвистики; 10) проблемы
профессиональной юридической речи.
В более глубоком исследовании нуждается методологическая
проблематика изучения правового языка. В русскоязычной литературе по
правовой лингвистике используются преимущественно приёмы и способы
традиционного языкознания, в связи с чем наиболее исследованными являются
особенности лексики, синтаксиса и стилистики правовых текстов. Редко
ставится проблема использования интегративных с лингвистикой наук –
философии языка, социолингвистики, психолингвистики, прикладной
лингвистики и др. В этой связи следует отметить диссертационное
исследование украинского автора С.Э. Зархиной «Язык права как предмет
философско-логического анализа (исторический аспект)» (Харьков, 2005) [126].
В работе анализируются проблемы изучения языка права посредством методов,
разработанных в философии языка и семиотике. Автор исследует особенности
изучения языка права в классической немецкой философии и в концепциях её
критиков (взгляды И. Канта, Г.В.Ф. Гегеля, В. фон Гумбольдта, Г. Гуго,
К.Ф. Савиньи, Г. Пухты, А. фон Фейербаха, Р. фон Иеринга), истоки
феноменологического направления в исследовании языка права в работах

138
Ф. фон Брентано, особенности анализа правового языка и мышления в трудах
известного цивилиста и теоретика права В.Д. Каткова. С.Э. Зархина
характеризует также классические направления в философии языка и
семиотике XIX–XX вв. и их применение в исследовании языка права:
семиотические концепции Ч. Пирса и Г. Фреге, теорию логического атомизма и
дескрипций Б. Рассела, аналитическую теорию языка Л. Витгенштейна,
концепции языка науки у логических позитивистов (Л. Карнапа, М. Шлика,
О. Нейрата и др.). Автор приходит к выводу о том, что многие положения
семиотики и логического позитивизма, особенно относящиеся к точному
логическому синтаксису и семантическому анализу терминов и вербальных
конструкций, заслуживают применения в исследовании языка права. Особую
методологическую значимость для современных исследований правового языка
имеет представленный в диссертации анализ взглядов на язык права таких
учёных как Г. Кельзен, Х.Л.А. Харт, Л. Фуллер, К. Оливекрона, а также
исследование популярных концепций в современной философии языка:
концепции «новой риторики» Х. Перельмана, теории коммуникативной
деятельности Ю. Хабермаса, логико–прагматического анализа правовых актов
Дж. Сьорля. Анализируя данные концепции, С.Э. Зархина отмечает
необходимость дальнейшего исследования правового языка как системы
коммуникативной деятельности и речевых актов.
Проблемы соотношения права и языка, языка права и правовых текстов,
юридизации естественного языка анализируются в трудах таких авторов, как
А.С. Александров [4], В.М. Баранов [4], М.В. Баранова [4], В.А. Белов [4],
Н.Д. Голев [76], Ю.А. Грушенкова [91], Т.В. Губаева [94, 95], Т.И. Тарасова
[309] и др. Данной проблематике посвящена диссертация Г.С. Прокофьева
«Соотношение права и языка: теоретико-философский анализ» (М., 2002) [267].
Автор отмечает, что язык и право являются социальными нормативными
иерархизированными системами, регулирующими поведение людей, причём
уникальной особенностью языка как системы является его знаковость, а

139
уникальной особенностью права – государственно-властный характер.
Взаимоотношения права и языка бинарны: язык репрезентует право в знаковых
формах, а право осуществляет регулятивное воздействие на язык.
Г.С. Прокофьев приходит к выводу, что язык осуществляет в отношении права
следующие функции: онтологическую, гносеологическую, коммуникативную.
Онтологическая функция состоит в обозначении правовых норм языковыми
средствами, гносеологическая – в способности языка выражать и хранить
смысл нормативных высказываний, делать право объектом познания. Автор
выделяет четыре формы реализации гносеологической функции языка:
креативную (на стадии конструирования правовой нормы), интерпретационную
(на стадии толкования норм), верификационную (при определении истинности
или ложности дескрипции нормы) и критическую (при оценке прескрипции
нормы с субъективной точки зрения). Г.С. Прокофьев определяет нормативное
высказывание как отношение между языковым знаком (знаком –
предложением), выражающим норму, пропозицией (самим нормативным
суждением) и смыслом нормы, выясняемым в процессе её познания. Спорным
представляется вывод автора о том, что пропозиция нормативного
высказывания имеет две составляющие: сущее (дескрипция), описывающее
определённые факты окружающей действительности и подлежащее оценке с
позиции истинности, и должное (прескрипция), выражающее правило
поведения и не оцениваемое как истинное либо ложное. Как было показано
выше, в деонтической логике и логике права отрицается наличие дескрипции
(суждений о сущем) в нормативном высказывании.
Обширная литература в данном периоде традиционно посвящена
исследованию юридической лексики. В работах, изданных в последние
десятилетия, анализируются проблемы классификации и унификации
юридических терминов, составления юридических словарей и
транстерминологизации, а также особенности использования синонимии и
полисемии (многозначности), метафор и метонимий, иноязычных слов и

140
терминов, профессионализмов, архаизмов, историзмов, диалектизмов,
жаргонизмов, изобразительно-выразительных средств и иной специфической
лексики в текстах нормативных правовых актов, иных правовых текстах и в
юридической речи. Данные проблемы исследуются в трудах М.Г. Антонюк [9],
Н.С. Барабашевой [25], С.А. Боголюбова [38], Н.А. Власенко [59; 62],
Т.В. Губаевой [94; 95], Д.А. Керимова [168], М.Б. Костровой [195; 196; 197],
Н.Ф. Кузнецовой [203], Т.В. Рыженковой [282], А.И. Трахова [316],
В.Ю. Туранина [318; 319; 3204 321; 322], С.П. Хижняка [344; 345; 346; 347],
Е.С. Шугриной [383], И.Д. Шутак [384] и др.
Менее изучены в юридической литературе особенности правового
синтаксиса и пунктуации. Следует отметить специальное диссертационное
исследование И.Л. Петровой, посвящённое анализу специфики правового
синтаксиса (Владимир, 2006) [249]. Автор определяет правовой синтаксис как
«отражённый в правовых нормах грамматический строй русского языка, с
помощью которого наиболее эффективно регулируются социальные
взаимосвязи» [249, с. 13]. Правовые нормы выражаются в правовых
высказываниях, имеющих определённое содержание и форму, и
функционирующих в качестве строевого элемента правового синтаксиса.
И.Л. Петрова приходит к выводу, что одним из проявлений общей тенденции
развития правового синтаксиса – стремления к экономии языковых средств –
выступает правовой синтаксический синкретизм. Автор определяет это явление
как совмещение (синтез) в одной словоформе значений двух или более
элементов грамматической конструкции нормативного правового акта. В
работе отмечается, что явления правового синтаксического синкретизма в
целом имеют позитивное значение для правоприменения, поскольку это
удобный способ «конденсации» смысла: благодаря синкретизму возможно при
экономном использовании языковых средств передавать значительное правовое
содержание. Однако использование синтаксического синкретизма в текстах
нормативных актов не всегда удачно и удобно, поскольку порождает различные

141
варианты толкования. В связи с этим в работе содержится ряд предложений по
совершенствованию правового синтаксиса как средства юридической техники и
синтаксического анализа как самостоятельного элемента языкового толкования.
Проблемы правовой стилистики, как и проблемы юридической лексики,
являются наиболее исследованными в русскоязычной юридической литературе.
Они анализировались как в отдельных работах, так и в трудах по юридической
технике, изданных в дореволюционном, советском и постсоветском периодах.
Одним из последних специальных исследований является диссертация
А.Н. Шепелева «Язык права как самостоятельный функциональный стиль»
(Н. Новгород, 2003) [379]. Автор исходит из определения стиля как
функциональной разновидности литературного языка, которая характеризуется
исторически сложившейся совокупностью лексико-фразеологических,
грамматических и выразительно-изобразительных средств. С целью определить
стилистические особенности языка права, А.Н. Шепелев выделяет следующие
элементы его структуры: язык закона, язык правовой доктрины,
профессиональная речь юристов, язык процессуальных актов, язык договоров.
Следует отметить дискуссионный характер обеих посылок: как определения
стиля, так и структуры правового языка. Далее автор диссертации исследует
специфику языковых средств всех пяти элементов структуры языка права и
обосновывает следующие выводы. Язык закона и язык договоров являются
подстилями официально-документального (делового) стиля, язык правовой
доктрины – подвидом научного стиля, профессиональная речь юристов –
разновидностью публицистического стиля, а язык процессуальных актов
относится к официально-деловому стилю с элементами научного,
публицистического и разговорного стилей. Язык права как целостная
самостоятельная система является новым функциональным стилем языка,
являющимся продуктом развития правовой науки и практики [379, с. 21–22].
Технические приемы составления различных юридических текстов и
создания правовой речи исследуются в работах О.В. Берга [33], Н.А. Власенко

142
[59; 62], Т.В. Губаевой [94, 95], Н.Н. Ивакиной [133; 134; 135], Д.А. Керимова
[168; 171], Г.И. Муромцева [226], Е.С. Шугриной [383], Е.А. Юртаевой [393] и
др. В этой группе следует особо отметить монографию Т.В. Губаевой «Язык и
право. Искусство владения словом в профессиональной юридической
деятельности» (М., 2003) [95]. В работе исследуется широкий круг проблем:
символическая форма права; взаимодействие мышления и языка юристов;
словесные технологии в правотворчестве и в сфере осуществления правосудия;
правовой статус языка. Т.В. Губаева подробно исследует словесные технологии
в правотворчестве, которые определяются как «…совокупность рационально
обоснованных лингвистических правил и требований, в соответствии с
которыми осуществляется отбор и организация исходного языкового материала
(слов, грамматических форм и конструкций) в целях точного выражения
законодательной воли в тексте нормативного правового акта» [95, с. 30].
Характеризуя словесные технологии в правотворчестве, автор исследует
языковые черты норм права и общие принципы словесной организации
нормативных высказываний (корректности, стабильности и информативности);
технику словесного обозначения специальных юридических понятий
(посредством словообразования, переосмысления, словосочетания,
заимствования); особенности использования синонимов и многозначных слов в
нормативном правовом акте; словесную технику нормативных дефиниций;
основные приемы, обеспечивающие правильное смысловое восприятие
нормативных высказываний. Исследуя словесные технологии в правосудии,
Т.В. Губаева отмечает, что особенности языка судопроизводства обусловлены
принципами публичности и диспозитивности. «Под воздействием принципа
публичности формируется тип словоупотребления с преобладанием элементов
книжной и профессиональной речи, а принцип диспозитивности обусловливает
относительную свободу выбора языковых средств, их сходство с обыденно-
бытовами, разговорными фразами» [95, с. 89]. В работе исследуются техника
ведения диалога в состязательном процессе (приемы создания словесного

143
образа ситуации, обоснования позиций, постановки вопросов, перевода устной
речи в письменную и др.) и техника составления судебных решений.
Исследованию специфики и особенностей проведения лингвистических
экспертиз нормативных и иных правовых актов посвящены работы
Н.А. Власенко [59], Н.Д. Голева [77], Н.А. Калининой [156] и др.
Особенности языка судопроизводства, жанра и лингвистических
особенностей Постановлений Конституционного Суда РФ, арбитражного суда
и иных судебных органов анализировались в трудах А.С. Александрова
[3; 5; 6], Т.В. Губаевой [94; 95], Г. Ермолина [116], Н.В. Матерова [218],
Г.В. Судакова [218], И. Сухининой [305], Е.С. Шугриной [383] и др.
В пределах указанных направлений исследований в области правовой
лингвистики анализировались и языковые особенности закона. Вопросы
установления особенностей терминологии, стилистики, текстуального
выражения закона исследовались в работах Л.М. Бойко [41; 42], Н.А. Власенко
[59, 62], Р.Е. Гукасяна [96], М.Д. Локшиной [211], А.С. Пиголкина [254],
Г.С. Прокофьева [266], В.М. Савицкого [284], И.Н. Сенякина [286], А. Спаль
[301], Ю.А. Тихомирова [313], А.А. Ушакова [330], И.С. Федорова [333],
Н.И. Хабибулиной [339], С.П. Хижняк [345; 346; 347], А.Ф. Черданцева [354],
А.Е. Черноморец [364], Д.В. Чухвичева [374] и др. Особого внимания в данной
группе работ заслуживает диссертация Н.И. Хабибулиной «Язык закона и его
постижение в процессе языкового толкования права» (М., 1996) [339]. Автор
проанализировала основные особенности терминологии закона, определила
необходимые требования, которые предъявляются к языку закона и указала
средства их достижения, обозначила специфические черты текста закона.

§ 2. Анализ литературы на иностранных языках по проблемам


правовой лингвистики и особенностям языка закона

Интенсивное использование лингвистических методов исследования в


зарубежной, преимущественно западноевропейской, юриспруденции началось

144
со второй половины ХХ века и было обусловлено следующими причинами. Во-
первых, науки, традиционно исследующие язык – лингвистика, философия
языка, семиотика, герменевтика, обратились к анализу нормативных
высказываний. Во-вторых, возникли новые интегративные науки –
социолингвистика, психолингвистика, прикладная лингвистика и др., развитие
которых открыло новые возможности для теоретического исследования
правовых текстов. В-третьих, потребности юридической науки и практики –
стремление к рационализации и автоматизации правотворческого процесса, к
созданию компьютерных систем поиска правовой информации и др., в свою
очередь стимулировали использование лингвистических методов.
В период с конца 40-х по 60-е годы ХХ века проблемы методологии
исследования правового языка, соотношения естественного и искусственных
языков с правовым языком, самостоятельности правового языка и его
структуры анализировались в работах В. Врублевского [536, 537],
Е. Врублевского [541; 542; 543; 544], Я. Воленьского [526], Х. Коинга [414],
Д. Меллинкоффа [475], Е. Оксаара [481] и др. Следует особо отметить работу
В. Врублевского «Язык права и правовой язык», опубликованную в 1948 году в
Кракове [537]. В этой работе была определена дихотомическая структура
языка, используемого в сфере права. Так, В. Врублевский выделил в его
структуре язык права (język prawny) и правовой язык (język prawniczy). Язык
права он предложил понимать как язык, на котором сформулированы тексты
нормативных правовых актов, а правовой язык – как весь остальной язык, на
котором юристы говорят о праве [537, с. 40–55]. Подобная дихотомия, как
будет показано далее, была основополагающей во многих европейских научных
исследованиях при дальнейшем решении проблем структурирования правового
языка.
В указанном периоде исследовались также такие традиционные
лингвистические проблемы как особенности юридической лексики, правовой
стилистики, правила техники юридического письма, проблемы языкового

145
толкования различных правовых текстов, профессиональной юридической
речи, особенно судебной, и др. В рамках данных исследований особое
внимание уделялось терминологической и стилистической специфике закона,
предъявляемым к языку закона лингвистическим требованиям
(определенности, простоты, ясности, понятности и др.) и способам их
достижения.
Первым, кто предложил систематизированный подход к изучению
правового языка в США был Дэвид Меллинкофф, опубликовавший
монографию «Язык права» в 1963 году в Бостоне [475]. Несомненной заслугой
его работы является анализ правового языка в синхроническом и
диахроническом аспектах, учет частотности анализируемых языковых явлений.
Д. Меллинкофф исследовал обширный правовой материал, зафиксированный
как в источниках права, и прежде всего – в законодательных текстах, так и в
процессуальных документах (судебных решениях, заключениях экспертов,
адвокатских ходатайствах и др.), а также устную юридическую речь. Используя
богатый юридический опыт, он провел достаточно подробный анализ
лексического состава юридического языка. В частности, Д. Меллинкофф четко
разграничил термины и общеюридические слова и выражения, не являющиеся
терминами в полном смысле, привел примеры архаичной и заимствованной
лексики, отметил ее стилистическую окрашенность и маркированность. Он
также охарактеризовал некоторые случаи полисемии и синонимии в правовом
языке, отметил ритмическую организацию правовых текстов, их монотонность
из-за длинных предложений и специфики пунктуации. В данной работе
Д. Меллинкофф много внимания уделил истории формирования юридического
языка, указал некоторые причины его сложности и непонятности,
проанализировал полемику по проблеме упрощения и установления большей
ясности правового языка и др. [475].
В 70-е – 80-е годы ХХ века особенно интенсивно развивается
междисциплинарная научная отрасль – правовая лингвистика, в рамках которой

146
широко используются как классические, так и новые методы лингвистического
анализа. Сам термин «правовая лингвистика» («rechtslinguistik») был введен в
научный оборот немецким исследователем Адальбертом Подлехом в 1976 г.
Правовой лингвистикой он обозначил «совокупность всех методов и
результатов исследований, которые касаются вопросов связи языка и правовых
норм, и отвечают требованиям современной лингвистики» [495, с. 108].
Методологические проблемы исследования правового языка
анализировались в данном периоде в работах К. Адомайта [397], Е. Бадена
[405], Я. Воленьского [523], Е. Врублевского [538; 539; 545], Т. Гизберта-
Студницкого [430; 432; 434], Ф. Мюллера [476], К. Опалека [484], Е. Шонхера
[511] и др.
Необходимо отметить две перспективы исследования любого языка,
определённые ещё классиком лингвистики швейцарцем Ф. де Соссюром [300] и
конкретизированные известными английскими исследователями М. Холлидэем
[442; 443] и А. Эдвардсом [422]. Предметом исследования в рамках первой
перспективы является langue, т.е. язык как система знаков и правил
оперирования ими. Целью исследования языка как langue является раскрытие
его системы, а именно: отношений между элементами языка на разных уровнях
его структуры, отношений между элементами языка и внеязыковой
действительностью, а также между языком и его пользователями. Вторая
перспектива исследования языка основана на его понимании как parole, т.е.
совокупности речевых актов как социальных явлений, как системы
взаимодействия людей. Целью исследования языка как parole выступает
установление закономерностей этой интеракции, влияющих на язык.
Лингвистика и философия языка традиционно концентрировались на
первой перспективе, т.е. исследовали язык как систему знаков и правил, как
langue. В связи с этим и лингвистические исследования правовых текстов
базировались преимущественно на традиционных разделах языкознания.
Поэтому в первую очередь исследовались лексические, синтаксические и

147
стилистические особенности нормативных правовых актов, иных источников
права и других правовых текстов. Исследование языка как parole, т.е. как
совокупности речевых актов, начинается с 60-х гг. XX в. в связи с развитием
концепции разговорных актов в философии языка и таких междисциплинарных
наук как социолингвистика, психолингвистика и прагмалингвистика. В 70-е –
80-е годы методы этих наук стали применяться и в исследовании юридических
текстов и речи. Характерным примером исследования такого рода является
работа польского учёного Томаша Гизберта-Студницкого «Язык права с
социолингвистической перспективы» (Варшава, Краков, 1986) [432]. Под
языком права автор, согласно традиции польской юриспруденции, понимает
язык текстов нормативных правовых актов, который он относит к числу
реестров этнического языка. Это означает, что языковые особенности правовых
текстов обусловлены чертами социолингвистических ситуаций, в которых эти
тексты функционируют как средства языковой коммуникации [432, с. 41–42].
Основное содержание работы посвящено анализу ситуативной
обусловленности языка текстов нормативных правовых актов. Исследуя
социолингвистические ситуации, в которых они функционируют, Т. Гизберт-
Студницкий выделяет пять независимых от acta parole составляющих этих
ситуаций: 1) отправителя текста; 2) получателя текста; 3) коммуникативный
канал; 4) тематическое поле; 5) социальный контекст [432, с. 46]. Далее автор
определяет влияние каждого из этих элементов на лингвистические
особенности текстов нормативных правовых актов. В указанной работе
Т. Гизберт-Студницкий анализирует также методологические проблемы
исследования правового языка, его соотношение с естественным языком,
проблемы однозначности, понятности и лаконизма языка права,
коммуникативную компетенцию субъектов права и др.
Проблемы самостоятельности и единства правового языка, определения
его структурных элементов исследовались в 70-е – 80-е годы в работах
К. Адомайта [397], Х. Бринкманна [409], К. Вольфа [529], С. Вронковской

148
[535], Т. Гизберта-Студницкого [431], З. Зембиньского [551], К. Клауса [413],
В. Отто [487], Х. Хатца [448] и др. Особое внимание в рамках этих
исследований уделялось языку закона и его месту в структуре правового языка.
Специфика юридической лексики, особенности правового синтаксиса и
пунктуации, проблемы правовой стилистики, а также правила техники
юридического письма, некоторые лингвистическиие приемы и правила,
применяемые в правотворческом и провореализационном процессах,
анализировались в трудах К. Вольфа [529], С. Вронковской [533, 534, 535],
Т. Гизберта-Студницкого [433; 435; 436], З. Жабиньского [546], А. Кауфмана
[459], А. Малиновского [474], А. Подлеха [494], М. Себерта [513], Г. Теубнера
[519], В. Хершеля [449], Я. Хрушки [454] и др.
Терминологические, стилистические, пунктуационные и иные языковые
особенности закона подробно анализировались в монографии К. Вольфа,
опубликованной в 1971 году в Вене [529].
Лингвистические особенности интерпретации юридических текстов,
взаимодействие в этом процессе разнообразных языковых и внеязыковых
факторов изучались в работах Т. Гизберта-Студницкого [435; 436],
М. Зелиньского [547], З. Зембиньского [556], М. Зирк-Садовского [558],
Л. Новака [478; 479] и др.
Некоторые логико-языковые приемы юридической аргументации
исследовались А. Печеником [491], Х. Перельманом [492; 493] и др.
С 90-х годов ХХ века развитие правовой лингвистики стало еще более
интенсивным, поскольку в связи с процессами европейской интеграции
возросло значение межъязыковой коммуникации в сфере права. Многие
исследователи отмечают, что современное понимание правовой лингвистики
значительно расширилось, увеличилось число лингвистических и смежных с
ними исследований в юриспруденции [227; 411, с. 30]. Гейдельбергская научно-
исследовательская группа по проблемам правовой лингвистики определяет ее
как «научно-теоретическую и повседневно-практическую сферу

149
соприкосновения методического восприятия языка в юриспруденции … и
лингвистического анализа языка в значении «практической семантики»» [477].
Основными принципами, на которых базируется современная правовая
лингвистика, по мнению Карин Луттерманн, являются: междисциплинарность,
межкультурность, контрастивность (сравнительное исследование языков) и
открытость [472, с. 50].
Основными направлениями исследований в современной европейской
правовой лингвистике являются: 1) проблемы самостоятельности и единства
правового языка, определения его структуры; 2) соотношение языка права с
естественными и искусственными языками; 3) проблемы юридической
семантики; 4) разработка языковых требований к различным видам
юридических текстов (текстам источников права, текстам, связанным с
осуществлением правосудия, административным, научным текстам и др.);
5) анализ особенностей понимания юридических текстов, взаимодействия в
этом процессе языковых и внеязыковых факторов; 6) изучение специфики
языковой коммуникации в судебном и иных видах юридического процесса;
7) юридическая аргументация, т.е. способы и возможности выражения
юридических аргументов средствами естественного языка; 8) исследование
языковых норм в праве, правового значения языковых действий; 9) проблемы
перевода юридических текстов и лексикографии; 10) упрощения правового
языка и др.
В пределах указанных направлений ведутся исследования в области
правовой лингвистики в национальных научных школах. Так, М.М. Мущинина,
анализируя классификацию научно-исследовательской группы по изучению
языка права Берлинско-Брандербургской академии наук, выделяет следующие
важнейшие области исследования правового языка в немецкой и австрийской
науке: коммуникация в суде, юридическая аргументация, судебная
лингвистика, языковые нормы в праве, правовая сила языковых действий,
критерии трактовки текстов, языковые требования к юридическим

150
формулировкам [227; 498, с. 8]. Научно-исследовательская группа Берлинско-
Брандербургской академии наук исходит из принципа первичности
эмпирического исследования и ставит своей целью изучение лингвистических
особенностей процесса возникновения, толкования и применения
законодательных текстов. Результаты работы данной группы особенно значимы
для определения лингвистической специфики закона, поскольку в рамках
проекта используются методы психолингвистики и иных новых направлений
современного языкознания [227].
Проблемы оценки правового языка как самостоятельного языка, его
единства, соотношения с естественными и искусственными языками, отнесения
к реестрам или диалектам естественного языка, а также определения критериев
структурирования и элементов структуры правового языка исследуются в
работах Р. Арнтца [404], М. Нуссбаумера [480], С. Шарчевич [509], Л. Эриксена
[425] и др.
Заслуживает внимания научное направление, связанное с
преобразованием юридического языка из сложного в простой и более
понятный. Большой резонанс данное направление получило в странах англо-
саксонской правовой семьи, особенно в США. В настоящее время в этих
государствах создана программа юридико-лингвистических мер, направленных
на формирование ясного и доступного для всех субъектов права юридического
языка. Данная программа известна как комплекс мероприятий под названием
«Plain English». В ее реализации принимают участие такие выдающиеся
специалисты в области исследования особенностей правового языка как
Уильям Бартон, составитель знаменитого тезауруса юридического английского
языка «Legal Thesaurus» [410], Брайан Гарнер, исследователь юридического
стиля, главный редактор известнейшего толкового юридического словаря
«Blacks Law Dictionary» [429], Джо Кимбл, автор практического руководства
для законодателей и юристов «Plain English: A Charter for Clear Writing» [464].
Однако у движения «Plain English» имеются и многочисленные противники,

151
выступающие против упрощения юридического языка, которое может лишить
его точности и преемственности, выхолостить высокие цели и задачи закона
[309, с. 9].
Наряду с глубоким анализом многочисленных лингвистических проблем
в исследовании правового языка, применением междисциплинарных методов
исследования (социолингвистических, психолингвистических и др.), многие
ученые отмечают недостаточную разработанность проблем контрастивного
анализа в правовой лингвистике. Незначительно количество работ, в которых
используется контрастивный анализ различных функциональных юридических
текстов, а также изучаются проблемы перевода [227]. В частности, проблемам
перевода юридических текстов посвящен сборник научных работ «Право и
перевод», изданный в 1999 году в Баден-Бадене [500]. В опубликованной в этом
сборнике работе Паскаля Бертелоота анализируются проблемы специфики
языка различных отраслей внутригосударственного и международного права, в
которых осуществляются переводы, типологии переводимых юридических
текстов, целей и языков перевода, переводчиков и вспомогательных средств,
используемых при переводе, качества и юридической силы переведённых
юридических текстов и др. [408].
Таким образом, анализ русскоязычной и иностранной литературы,
посвященной исследованию проблем правовой лингвистики, показывает, что
отдельные языковые особенности закона в современной юридической науке
изучены недостаточно полно.
В частности, в дополнительном исследовании нуждаются
фундаментальные проблемы правовой лингвистики – проблемы
самостоятельности, единства и структурирования правового языка, его
соотношения с естественными и искусственными языками. Особенно важно
правильно определить структуру правового языка, установить в ней место
языка закона и специфику его взаимодействия с остальными структурными
элементами.

152
В научной разработке нуждается проблема определения языковой
знаковой системы закона. В частности, необходимо установить ее следующие
семиотические характеристики: базисные и производные знаки,
функциональные элементы, метаязык, логики оперирования системой, систему
записи правил и операций.
Необходимо также посредством применения метода логического анализа
языковых знаковых систем определить особенности логик оперирования
языковой знаковой системы закона. В частности, установить логику
соответствия между тем, что отражено в языковой знаковой системе закона, и
тем, что объективно происходит во внесистемном мире; определить логику
внутрисистемных трансформаций языковой знаковой системы закона, т.е.
функционирования заложенных в метаязыке правил действия этой системы,
взаимосвязи ее элементов; исследовать логику приложения языковой знаковой
системы закона, т.е. ее изменения в соответствии с тем, для чего она конкретно
предназначена.

153
ГЛАВА 6
ПРОБЛЕМЫ САМОСТОЯТЕЛЬНОСТИ, СТРУКТУРЫ И
ЕДИНСТВА ПРАВОВОГО ЯЗЫКА. ЯЗЫК ЗАКОНА В
СТУКТУРЕ ПРАВОВОГО ЯЗЫКА

§ 1. Анализ проблемы самостоятельности правового языка

Спорными по настоящее время являются фундаментальные проблемы


правовой лингвистики – проблемы самостоятельности правового языка, его
соотношения с естественными и искусственными языками, структурной
организации и единства правового языка.
Анализируя проблему самостоятельности правового языка, большинство
исследователей отмечает, что, согласно лингвистическим критериям, его нельзя
квалифицировать как язык самостоятельный. Данный подход доминировал в
советском правоведении, в котором указанная проблематика не носила
дискуссионного характера, и преобладает в современной российской и
белорусской юридической науке. Для советского правоведения наиболее
характерен вывод А.С. Пиголкина, который заключил: «Особенности
изложения правовых актов вовсе не свидетельствуют о наличии какого-то
особого «языка» со специфическими закономерностями стилистики и
построения фраз и грамматических конструкций. … Язык права – это особый
вид русского литературного языка, определяемый специфическим характером
изложения правовых предписаний, и о нем можно говорить примерно так же,
как о языке архитектора, техника, химика и врача» [251, с.150–151]. При этом
критике подвергались все выводы зарубежных исследователей о
существовании особого юридического языка. Следует отметить позицию
советского ученого А.А. Ушакова, который, глубоко исследовав особенности
законодательных произведений, пришел к заключению о самостоятельности

154
законодательного стиля [329]. Однако даже эта посылка не побудила автора к
утверждению самостоятельности правового языка.
Аналогичной точки зрения придерживаются и исследователи
постсоветского периода. Так, Н.И. Хабибулина, изучая особенности языка
закона и его постижения в процессе языкового толкования, указывает, что язык
закона не является каким-либо самостоятельным специальным языком, а
выступает разновидностью литературного языка и принадлежит к официально-
деловому стилю [339, с. 57]. Абсолютную самостоятельность правового языка
(языка закона, языка права, юридического языка) отрицают также
Н.А. Власенко [59], Т.В. Губаева [95], Д.А. Керимов [168], А.С. Пиголкин [254],
Г.С. Прокофьев [267], Е.С. Шугрина [383], А.Ф. Черданцев [354] и др.
Самостоятельность правового языка не признается и многими иными
зарубежными исследователями. Так, польский ученый Я. Воленьский
указывает, что язык права от иных фрагментов естественного языка отличает
«специфическая лексика, или терминология, а также определенная группа
языковых правил. … Оба отличия, лексическое и грамматическое, не выходят
за пределы допустимых версий естественного языка» [526, с. 142]. Данный
подход в польской юридической науке разделяют Е. Врублевский [542, с. 40–
41], Т. Гизберт-Студницкий [430, с. 56], З. Зембиньский [557, с. 187–188],
К. Опалек [486, с. 40–41], В. Патрыас [488, с. 107–108] и другие авторы.
Следует отметить эволюцию взглядов известного польского
исследователя проблем правовой лингвистики Т. Гизберта-Студницкого по
данному вопросу. В 1979 году в статье «Существует ли язык права?», он
отмечал, что, во-первых, «правовые тексты не сформулированы в каком-то
отдельном, свойственном только праву, диалекте этнического языка. Во-
вторых, ни один из критериев выделения реестров этнического языка не
приводит к четкому и однозначному выделению языка правовых текстов в
качестве отдельного реестра» [430, с. 56]. В работе «Язык права с
социолингвистической перспективы», опубликованной в 1986 году, Т. Гизберт-

155
Студницкий приходит к справедливому заключению о том, что язык права
является реестром этнического языка, поскольку «языковые особенности
правовых текстов обусловлены чертами социальных ситуаций, в которых
правовые тексты функционируют как средства языковой коммуникации»
[432, с. 41–42]. Определяя язык права в качестве реестра этнического языка,
Т. Гизберт-Студницкий тем самым утверждает его относительную
самостоятельность в пределах естественного языка.
Ряд исследователей отрицает самостоятельность правового языка на том
основании, что в правовой сфере функционируют различные типы текстов,
которые невозможно объединить в единый язык по лингвистическим
критериям. Например, немецкий ученый М. Нуссбаумер указывает, что
«юридический язык» представлен таким множеством различных типов текстов
внутри права как общественного института, что говорить о нем как о
самостоятельном языке с лингвистической точки зрения нецелесообразно
[480, с. 45–58]. Л. Эриксен солидарен с такой точкой зрения, подчеркивая
самостоятельность законодательной, исполнительной и судебной ветвей власти
и их специальных языков, объединить которые в единый и самостоятельный
язык не представляется возможным [425, с. 17].
Другой подход к решению данной проблемы состоит в постулировании
относительной самостоятельности правового языка. Аргументы сторонников
данного подхода сводятся преимущественно к тому, что каждый правовой язык
хотя и основан на соответствующем естественном языке, но имеет множество
специфических, присущих только ему элементов (терминологических,
синтаксических, стилистических и др.), и поэтому является самостоятельным
специальным языком. Его самостоятельный статус обусловлен прежде всего
функционированием в отдельной сфере правовой коммуникации людей
[487, с. 44–45]. Более того, во всех сферах правовой деятельности правовой
язык основан на обособленной группе текстов источников права, прежде всего
– нормативных правовых актов [432, с. 33–34; 487, с. 45].

156
Интересное решение проблемы самостоятельности правового языка
предложено В. Патрыасом. Исходя из того, что лингвистические критерии не
позволяют квалифицировать правовой язык в качестве самостоятельного языка,
он предлагает воспользоваться философскими критериями, а точнее –
критериями логической теории языка. Оговаривая, что данная теория имеет
различные версии, автор придерживается той из них, согласно которой
самостоятельность языка определяется наличием языковых правил, которые
делятся на структурные и семантические. Структурные правила в свою очередь
делятся на правила формирования и правила дедукции. Правила формирования
определяют способы построения выражений данного языка. Они делятся на
правила, определяющие словарь, и грамматические правила, которые делятся
на правила, устанавливающие грамматические категории, и правила,
устанавливающие способы создания сложных выражений. Правила дедукции
определяют принципы равнозначности выражений данного языка. Они делятся
на аксиоматические и инференционные. Семантические правила касаются
интерпретации системы, созданной на основе структурных правил.
Семантические правила делятся на правила предметного соотношения и
правила истинности. Первые из них в свою очередь делятся на правила,
устанавливающие универсум, и правила денотирования [488, с. 108].
Анализируя язык права с позиций данной логической теории языка,
В. Патрыас приходит к выводу, что язык права является совокупностью
множества грамматически однородных самостоятельных языков. Согласно
логической теории языка, малейшие различия в языковых правилах
свидетельствуют о различии определяемых этими правилами языков. А
поскольку язык права изменчив, в него постоянно вводятся новые выражения,
постольку он всякий раз отличается от самого себя, взятого в иной момент.
Однако даже актуальный язык права (взятый в один временной момент)
содержит двузначные и многозначные выражения, а также выражения с
неопределенным значением и поэтому выступает множеством грамматически

157
однородных языков с одинаковыми правилами формирования, но различными
правилами дедукции. Более того, язык права содержит метаязыковые
выражения (например, взятые в кавычки) и метаметаязыковые выражения. На
этом основании В. Патрыас заключает, что, с точки зрения логической териии
языка, язык права является конгломератом множества языков. Он состоит из
грамматически однородных языков права, их метаязыков, метаметаязыков и
т.д. Неверно именовать этот конгломерат языков именем языка права.
В. Патрыас предлагает называть его «так называемым языком права»
[488, с. 109–112]. Аналогичные замечания он относит и к правовому языку –
языку правовой науки и практики, согласно польской терминологии
[488, с. 112–114].
Представляется, что проблема самостоятельности правового языка
должна решаться на основе лингвистических критериев. Между тем в
современном языкознании отсутствует единое понимание такого сложного
феномена как язык. В многочисленных определениях естественного языка
находят отражение разные методологические подходы к нему, вследствие чего
акцентируется внимание на различных признаках языка. Современные
исследователи отмечают, что даже собственно языковедческое определение
языка «не может быть исчерпывающим, поскольку в таком определении
невозможно охватить все существенные стороны языка и с точки зрения
языкознания» [86, с. 7].
Так, многие авторы дефинируют язык как важнейшее средство общения,
подчеркивая социальную природу языка. В этой связи В.И. Кодухов отмечает:
«Язык является важнейшим средством человеческого общения; нет и не может
быть человеческого общества и народа, которые не имели бы языка» [186, с. 8].
Другие исследователи обращают внимание на знаковый характер языка,
определяя его как совокупность или систему знаков [49, с. 21; 294, с. 350;
299, с. 90–91 и др.]. Например, Ж. Вандриес определял язык как систему
знаков, понимая под знаком «всякий символ, способный служить для

158
взаимного общения людей» [49, с. 21]. В российском языкознании достаточно
распространена следующая дефиниция: «язык – это исторически
сформировавшаяся в человеческом обществе, применяемая по объективным
законам естественная знаковая система, служащая средством обмена мыслями с
помощью звуков, реализуемая и постоянно воспроизводимая в речи
говорящих» [86, с. 25–26]. При этом одни авторы, отмечая двусторонний
характер языковых знаков или символов, делают акцент на членораздельности
звука, а другие – на членораздельности мысли [86, с. 8; 200, с. 13].
Большинство современных ученых разделяют генетический подход к
языку как деятельности, предложенный В. Гумбольдтом и А.А. Потебней.
В. Гумбольдт писал: «По своей действительной сущности язык есть нечто
постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее … Язык есть
не продукт деятельности (ergon), а деятельность (energeia). Его истинное
определение может быть поэтому только генетическим. Язык представляет
собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы
сделать артикуляционный звук пригодным для выражения мысли» [98, с. 70].
Развивая генетическое определение В. Гумбольдта, А.А. Потебня отмечал, что
понятие языка «исчерпывается известного рода сочетанием членораздельного
звука и мысли» – двух стихий, порождающих все без исключения языки.
«Общечеловеческие свойства языков, – подчеркивал А.А. Потебня, – суть: по
звукам – членораздельность, с внутренней стороны – то, что все они суть
системы символов, служащих мысли. Затем все остальные их свойства суть
племенные, а не общечеловеческие. Нет ни одной грамматической или
лексической категории, обязательной для всех языков» [260, с. 259].
В целом ряде определений языка, предложенных исследователями ХХ
века, отмечается дискретность как звука, так и обозначаемой им мысли в их
относенности к реальной действительности [39, с. 5; 289, с. 11]. «Сущность
языка, – отмечал Э. Сепир, – заключается в соотнесении условных,
произвольно артикулируемых звуков или их эквивалентов к различным

159
элементам опыта» [289, с. 11]. Двустороннюю сущность языка, сочетание в нем
материальной структуры, поддающейся наблюдению, и нематериальной,
замещающей явления окружающего мира, подчеркивает Э. Бенвенист
[30, с. 30]. В. Дорошевский в своем определении языка указывает на
ассоциативную связь между членораздельными звуками как знаками
психических содержаний и предметами восприятия, мысли [108, с. 207].
Вместе с тем некоторые авторы, напротив, игнорируют роль
членораздельного звука в образовании и эволюции языка, отрывая язык от
«звуковой материи», считая ее случайным явлением в языке. Например, для
И.А. Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра язык являлся чисто психической
сущностью. Первый из них трактовал язык в духе индивидуального
психологизма: «Язык существует только в индивидуальных мозгах, только в
психике индивидов или особей, составляющих данное языковое общество»
[40, с. 71]. «Так называемый русский язык, точно так же, как никакой другой
племенной или национальный язык, вовсе не существует. Существуют как
психологические реальности одни только индивидуальные языки, точнее:
индивидуальные языковые мышления» [40, с. 250]. Таким образом, Бодуэн не
признавал звук языковым фактом.
Колоссальное влияние на представления о языке, речи и речевой
деятельности оказала концепция швейцарского исследователя Ф. де Соссюра.
Именно знаменитый «Курс общей лингвистики» Ф. де Соссюра, изданный его
учениками А. Сешэ и Ш. Балли в 1916 году уже после смерти учителя,
способствовал введению в языкознание дихотомии «язык – речь» [300, с. 46–
53]. В отличие от Бодуэна, он рассматривал язык как социальное явление, но
также как явление исключительно психичное. Ф. де Соссюр четко
отграничивал язык как явление существенное, социальное и психичное от речи
как явления побочного, индивидуального и психофизичного. Он постулировал,
что язык не есть деятельность говорящего, он «есть готовый продукт, пассивно

160
регистрируемый говорящим… Речь есть индивидуальный акт разума и воли»
[300, с. 52].
Многие современные определения языка тяготеют к двум основным
типам реальных определений, т.е. либо определяют язык как непосредственно
воспринимаемое говорящими явление, либо выделяют сущностные признаки
языка. В первом случае язык представляется совокупностью всех реализаций
речи, т.н. «личных языков», функционирующих в тот или другой период
истории языка [86, с. 25]. Так, для американской лингвистики наиболее
типична дефиниция Э. Хэмпа, который под языком понимает всю
«совокупность высказываний, которой может пользоваться данная языковая
общность» [352, с.261]. Подобные определения языка с точки зрения формы,
способа его существования мы находим у Н. Хомского [349, с. 216],
Дж. Лайонза [207, с. 68] и др. Именно на таком понимании языка основана
популярная модель трансформационной грамматики Н. Хомского, который
вместо традиционной модели описания языка предложил модель, состоящую из
системы операций над текстом, т.е. из системы правил, по которым возможен
синтез и анализ предложений.
Другие определения имеют целью указать существенные признаки языка,
отличающие его от иных явлений действительности. Так, в качестве чисто
абстрактной сущности, верховной нормы для индивида, совокупности
существенно важных типов, которые посредством речи реализуются с
бесконечным разнообразием определяют язык А. Гардинер [74, с. 13],
Ю.С. Маслов [217, с. 8] и др. Например, Ю.С. Маслов представляет язык как
заложенный, скрытый в речи, «недоступный как целостная система
непосредственному наблюдению, но стоящий как своего рода абстрактная
сущность за конкретностью и бесконечным многообразием явлений речи»
[217, с. 8].
Во многих дефинициях язык отождествляется со знанием, владением
языком, способностью к восприятию и отражению в языковой форме

161
окружающей действительности и внутреннего мира человека [108, с. 87].
Известный американский специалист в области психолингвистики Д. Слобин,
разграничивая понятия языка и речи, отмечает, что речь – это поведение, а
«язык – это нечто такое, что мы знаем». «Мы понимаем речь друг друга,
потому что знаем английский язык. …Английский язык – это определенная
сумма знаний, которой обладает каждый человек, говорящий по-английски»
[293, с. 22]. Д. Слобин замечает, что именно на этом различии языка и речи
основано введенное Н. Хомским различие между языковой способностью и
языковой активностью, т.е. между тем, что человек знает о языке, что «он
теоретически способен говорить и понимать, и тем, что он на самом деле
говорит и понимает в конкретных ситуациях» [293, с. 22].
Некоторые лингвисты понимают язык как научную абстракцию, которая
является результатом исследования и интерпретации речевых фактов. Чешский
ученый И.М. Коржинек указывает: «Соотношение между языком и речью
представляет собой просто отношение между научным анализом, абстракцией,
синтезом, классификацией, т.е. научной интерпретацией фактов, с одной
стороны, и определенными явлениями действительности, составляющими
объект этого анализа, абстракции и т.д., – с другой» [193, с. 317].
Таким образом, в современном языкознании естественный язык
определяется как важнейшее средство общения; как знаковая система; как
речевая деятельность по выражению мысли; как совокупность всех
высказываний, которыми пользуется языковая общность; как знание,
реализующееся в способности создавать и понимать определенные
высказывания; как система научных понятий, которые формируются в
результате анализа речевых данных и т.д. Здесь можно провести параллель с
разнообразными подходами к пониманию права и иных сложных социальных
явлений. Их сущность также определяется согласно определенным
методологическим установкам исследователей. Так, очевидно сходство между
пониманием языка как знаковой системы и позитивистским подходом к праву

162
как к системе норм, между трактовкой языка как речевой деятельности и
социологическим правопониманием, между подходом к языку как явлению
психическому, как к определенному знанию или системе научных понятий и
психологическим пониманием права, между определением языка как
важнейшего средства общения и коммуникативной концепцией
правопонимания.
Из всех предложенных в современной лингвистике определений
дефиниция языка как знаковой системы предоставляет нам наиболее четкий
критерий установления самостоятельного характера того или иного языка.
Знаково-системный характер языка подчеркивал еще Ф. де Соссюр, которого
большинство исследователей признает «отцом современной лингвистики»,
«ключевой фигурой на историческом повороте от ХIX к XX столетию»
[503, с. 5]. В частности, Ф. де Соссюр отмечал: «Язык – это система, в которой
все элементы тесно связаны между собой, и значение каждого элемента зависит
от симультанного соотношения других элементов» [419, с. 113]. Современный
исследователь А. Соломоник подчеркивает, что «определение языка как
знаковой системы гораздо правомернее в качестве общей «крыши» для всех его
многообразных проявлений, нежели бытующие сейчас определения,
сводящиеся к одной и, может быть, не самой важной функции языка…
Принятие нового определения, связанного со знаковой природой языка,
сделало бы его видовым для всех частных случаев» [299, с. 90–91].
С определением языка как знаковой системы солидарно подавляющее
большинство лингвистов, хотя некоторые оговаривают, что это система
особого рода. У ряда языковедов сомнения вызывает то обстоятельство, что
языковые знаки с точки зрения семиотики объединяются в единую группу с
иными, принципиально отличными от них знаками. Например, В.А. Гречко
замечает: «Когда под одно понятие и определение подводятся биологические
знаки – сигналы среди животных, различного рода конвенциональные (т.е.
введенные по соглашению, условию) знаки и знаки собственно языка, то это не

163
может не вызывать возражений» [86, с. 39]. Оставив в стороне дискуссию о
конвенциональной природе языковых знаков, следует отметить, что
современная семиотика действительно объединяет понятием знака все, что,
согласно одному из 76 определений знака Ч. Пирса, «стоит для кого-то вместо
чего-то другого в том или ином плане или отношении» [цит. по: 297, с. 14].
Однако при этом различные знаки классифицируются по самым разнообразным
критериям и объединяются, как будет показано далее, в принципиально
различные знаковые системы [297, с. 6–13].
Под знаковой системой в современной семиотике понимается «система
знаков, приводящихся в действие исключительно в соответствии с правилами,
приданными либо имманентно присущими данной системе» [298, с. 28].
Сущность знаковой системы заключается в том, что знаки, функционируя по
правилам этой системы, выводятся на качественно иной уровень,
трансформируются в новое содержание. Каждая знаковая система обладает
следующими основными характеристиками: базисными и производными
знаками, функциональными элементами, метаязыком системы, логиками
оперирования системой, а также системой записи правил и операций знаковой
системы [298, с. 28–41]. Следовательно, если правовой язык обладает
специфическими, присущими только ему базисными и производными знаками,
функциональными элементами, отличным от иных языковых систем
метаязыком, логиками оперирования и системой записи, то его необходимо
признать самостоятельной знаковой системой.
Очевидно, что правовой язык, обладая определенной спецификой, такой
самостоятельности не имеет. Так, в качестве базисных знаков, первичных
единиц правового языка выступают слова соответствующих естественных
языков. Даже правовая терминология, создаваемая специально или
возникающая спонтанно в исключительно юридических целях, в большинстве
случаев основана на лексике определенного естественного языка. Из базисных
знаков по определенным правилам грамматики, прагматики и другим правилам

164
метаязыка знаковой системы образуются знаки более высоких уровней, т.н.
составные производные знаки, а именно: сложные слова, словосочетания,
предложения разной сложности, синтагмы. Образование производных знаков и
функциональных элементов правового языка также базируется на
соответствующих правилах естественного языка, хотя и имеет ряд
особенностей, особенно в формировании предложений и синтагм, наличии
особых функциональных элементов, которые будут анализироваться в
дальнейшем.
Важнейшей характеристикой знаковой системы является ее метаязык.
Метаязык знаковой системы – это зафиксированный алгоритм ее
функционирования. Он определяет, каковы базисные знаки системы; как они
соединяются в знаки более высокой иерархии; какие при этом происходят
морфологические изменения в базисных знаках; как все эти знаки собираются в
предложения, отрывки и синтагмы; какие операции при этом можно и нужно
производить со знаками [298, с. 87]. Чем более абстрактна знаковая система,
тем важнее для нее хорошо разработанный и однозначный метаязык. Метаязык
знаковых систем состоит из четырех частей: словообразования, морфологии,
синтаксиса и правил составления синтагм [299, с. 99–100]. Метаязык языковых
знаковых систем известен как грамматика языка. Только самая последняя из
указанных частей – операции над языковыми знаками при составлении
синтагматических отрезков – не разработан в грамматиках. Метаязык
правового языка зиждется на правилах словообразования, морфологии,
синтаксиса и составления синтагм соответствующего естественного языка. При
этом ему присущ ряд специфических черт, которые, однако, не позволяют
выделить его в абсолютно самостоятельный метаязык. Аналогично обстоит
дело с логиками оперирования и системой записи правового языка, которые на
примере языка закона будут подробно исследованы в дальнейшем.
Таким образом, анализ правового языка как знаковой системы позволяет
заключить, что он базируется на языковой знаковой системе естественного

165
языка и не является абсолютно самостоятельным языком. На этом основании
следует признать неточными термины «юридический язык», «правовой язык»,
«язык права» и др. Все они носят условный, конвенциональный характер и
используются для более удобного обозначения языковых явлений и процессов
в области правового регулирования и связанных с ним социальных сферах.
Ранее уже отмечались две основные перспективы исследования любого
языка – как langue и как parole, определённые ещё классиком лингвистики
Ф. де Соссюром [300] и конкретизированные английскими исследователями
М. Холлидэем [442, 443] и А. Эдвардсом [422]. Предметом исследования в
рамках первой перспективы является langue, т.е. язык как система знаков и
правил оперирования ими. Целью исследования языка как langue выступает
раскрытие его системы, а именно: отношений между элементами языка на
разных уровнях его структуры, отношений между элементами языка и
внеязыковой действительностью, а также между языком и его пользователями.
Вторая перспектива исследования языка основана на его понимании как parole,
т.е. совокупности речевых актов как социальных явлений, как системы
взаимодействия людей. Целью исследования языка как parole выступает
установление закономерностей этой интеракции, влияющих на язык. Поскольку
правовой язык не является языком в смысле langue, т.е. самостоятельной
системой знаков и правил оперирования ими, то целесообразнее и точнее
использовать термин «правовые тексты» вместо терминов «язык права»,
«правовой язык» и др. Языковые проявления в области права как parole, т.е. как
совокупность речевых актов в процессе правовой коммуникации,
целесообразно обозначать термином «правовая речь». Таким образом, более
точными терминами для обозначения языковых явлений в правовой сфере
являются термины «правовые тексты» и «правовая речь».
Термин «правовые тексты» обозначает все виды текстов, так или иначе
связанных с правом: тексты источников права, разнообразные
правореализационные тексты, в первую очередь правоприменительные,

166
научные, учебные и публицистические тексты правового характера и т.д. В
свою очередь термин «правовая речь» обозначает все виды речи,
функционирующей в правовых и связанных с правом социолингвистических
ситуациях: речь участников судебного процесса, речь должностных лиц,
осуществляющих правоприменительную деятельность, речь иных физических
лиц в процессе правореализационной деятельности, речь ученых-юристов в
процессе обсуждения научных проблем, речь педагогов и студентов
(школьников, учащихся, слушателей) в процессе преподавания юридических
дисциплин, обыденную речь на правовую тематику, юридический арго и др.
Вместе с тем правовой язык обладает определенной спецификой
базисных и производных знаков, функциональных элементов, метаязыка, логик
оперирования и системы записи, что свидетельствует о его относительной
обособленности в составе естественного языка. В связи с этим важно правильно
определить соотношение между естественным и правовым языком.

§ 2. Соотношение правового языка с естественными и искусственными


языками

Выше уже указывалось, что в русскоязычной литературе правовой язык


принято относить к особому виду литературного языка [251, с. 151; 339, с. 57;
354, с. 9 и др.]. При этом практически отсутствуют научные исследования,
посвященные исследованию статуса правового языка в составе языка
этнического. Как отмечалось ранее, в последние десятилетия значительный
интерес ученых вызывают проблемы соотношения права и языка, юридизации
естественного языка, соотношения языка права и текста закона и др. [4; 76; 95;
267 и др.]. Однако даже в диссертационном исследовании Г.С. Прокофьева,
содержащем теоретико-философский анализ проблем соотношения права и
языка, не исследуется место правового языка в составе того или иного
естественного языка [267]. В лучшем случае правовой язык относится к группе

167
профессиональных языков и отмечается принадлежность языка нормативных
правовых актов к официально-деловому стилю [251, с. 151; 339, с. 57; 95, с. 15–
27 и др.].
В западноевропейской юридической литературе соотношение между
естественным, или этническим, языком и правовым языком анализируется в
различных аспектах. Большинство авторов исследует это соотношение через
противопоставление естественных и искусственных языков. При этом под
естественными языками понимаются языки, которые спонтанно формируются
внутри определенной этнической общности, а под искусственными – языки,
специально создаваемые людьми для реализации каких-либо целей. Следует
заметить, что многие исследователи необоснованно включают в группу
искусственных языков формализованные кодовые системы алгебры, физики,
химии, формальной логики и т.д. [501, с. 187 и др.]. В этой связи важно
определить четкий критерий отнесения той или иной знаковой системы к
группе языковых.
Проблема определения такого критерия по настоящее время носит
дискуссионный характер. А. Соломоник приводит только две имевшие место в
истории попытки семиотического подхода к языку и определения критерия,
согласно которому можно было бы квалифицировать знаковую систему как
языковую. Первая из них была предпринята Ч. Хокеттом в статье «Проблема
универсалий в языке», имевшей широкий резонанс. Ч. Хокетт сравнил общие
черты языков человека и животного мира и вывел ряд универсалий,
позволяющих определить, является знаковая система языком или нет. То, что
не было общим для систем коммуникации людей и животных, автоматически
не попадало под понятие языка. Первый и основной универсалий Ч. Хокетта
гласит: «Канал языковой коммуникации всегда голосо-слуховой» [451, с. 8].
Однако уже сам автор выразил сомнение в правильности избранного им
подхода, поскольку из его схемы были исключены все письменные языки и
барабанные языки Африки [451, с. 14]. Вторая попытка имела место в ходе

168
дискуссии о системе жестов для немых, представленной в сборнике «Язык
жестов для немых. Психологические, лингвистические и социологические
аспекты». Исходя из анализа устных языков, Кристал и Крейг, авторы одной из
работ данного сборника, постулировали целый ряд критериев отнесения
системы коммуникации к разряду языков. Анализируя обе попытки, А.
Соломоник критикует их общую методологию, а именно: выведение из
наиболее распространенных по мнению авторов коммуникативных систем
универсальных характеристик языка. «Принцип отнесения систем к наиболее
важным и является в конечном счете решающим: для Хокетта – это общность
систем общения людей и животных, для Кристал и Крейг – это устные языки.
При таком анализе всегда должны возникать противоречия» [299, с. 92].
А. Соломоник предлагает абсолютно иной подход к решению данной
проблемы: «любая знаковая система является языковой, если она построена на
слове (базисной единице языка)» [299, с. 92]. При этом соверщенно неважно,
как передается слово: устно или жестом, барабаном или свистом, стуком или
флажками. Важно семиотическое наполнение слова как знака, его
абстрагирующая сила, способная отражать обобщенные явления
действительности. Все искусственно созданные языки также, как и
естественные, базируются на словах. «Языки свистов так же, как и барабанов,
имитируют звучание слов. Перестукивание азбукой Морзе и сигнализация
флажками сводятся к передаче слов. Наконец, жесты в языках глухих также в
большинстве передают слова-понятия. Нет языковой знаковой системы,
которая не была бы построена на словах» [299, с. 95].
Руководствуясь данным критерием, не следует относить к искусственным
языкам формализованные кодовые системы логики, алгебры, химии, физики и
т.д. Эти системы не являются языками ни в лингвистическом, ни в
семиотическом понимании, поскольку базисным знаком каждой из них
выступает символ, а не слово. В отличие от слова, которое описывает
определенный референт, символ может быть отнесен к любому предмету,

169
чтобы закодировать его по правилам своей системы. Из всех семиотических
знаков символ наименьшим образом связан с референтом и обычно ad hoc
используется для кодирования и получения соответствующего вывода. «Будучи
наиболее удаленным от обозначаемых предметов и никак органически с ними
не связанным, символ обнаруживает наибольшую привязку к системе и
применяется только по ее правилам. Из этих свойств символа вытекают и все
прочие характеристики кодовых систем» [299, с. 118].
Определяя место правового языка в оппозиции «естественный язык –
искусственный язык», многие европейские исследователи именуют его
смешанным языком. Они исходят из того, что в правовом языке доминируют
элементы естественного этнического языка, наряду с которыми присутствуют и
искусственные элементы, специально создаваемые субъектами правотворчества
или юридической наукой. В качестве искусственных элементов правового
языка чаще всего называется специальная юридическая терминология,
отличная от лексики естественного языка, а также семантические правила,
которые вводятся в правовой язык через легальные дефиниции, определяющие
значения определенных выражений [486, с. 41; 468, с. 70]. Некоторые авторы
расширяют круг искусственных элементов правового языка за счет
идиоматических и иных выражений, в нем содержащихся [557, с. 187], а также
ряда присущих ему специфических правил [432, с. 36].
Очевидно, что правовой язык обладает определенной спецификой лексики,
синтаксиса, пунктуации, а также семантических и прагматических правил,
согласно которым он функционирует. Однако вряд ли эти элементы правового
языка можно отнести к группе искусственных на том лишь основании, что они
сознательно формируются в процессе правотворческой или научной
деятельности. Искусственные языки отличаются от естественных тем, что
создаются намеренно, по заранее заданным логико-философским или
лингвистическим параметрам, а зачастую и способом передачи информации.
Так, к группе искусственных языков принято относить прежде всего свыше

170
нескольких десятков языков, разработанных с целью упрощения общения,
среди которых наиболее известен эсперанто. «Создатели всех этих языков
ориентировались на слова, заимствованные из латыни или греческого, и
широко известные своими вариациями во множестве стран Европы.
…Основные грамматические категории образовывались от основной лексики
опять-таки с помощью латино-греческих суффиксов и окончаний» [299, с. 142].
Именно с этим обстоятельством исследователи связывают и неудачу
распространения искусственных языков вне европейского континента.
Искусственными языками являются также языки барабанов и язык свистов,
встречающиеся в странах Африки и Южной Америки, языки жестов для немых,
глухих и глухонемых, азбука Морзе, а также философские языки, созданные
Джорджем Дальгарно и Джоном Уилкинсоном. Таким образом, ни в одной из
классификаций искусственных языков или их элементов, предложенных в
современной лингвистике или семиотике, не упоминаются элементы правового
языка или какая-нибудь иная профессиональная лексика.
Спорным представляется и основанный на аргументе об искусственных
элементах вывод о смешанной природе правового языка. Все элементы и
правила правового языка, несмотря на их специфику, базируются на знаках и
грамматиках соответствующего естественного языка, что не позволяет
квалифицировать его как смешанный язык.
Более продуктивным аспектом исследования представляется анализ
правового языка сквозь призму типологии видов естественного языка.
Общепризнанно, что ни один этнический язык не является целостным
единством, а выступает совокупностью языковых разновидностей. В
современной лингвистике предложено множество критериев их типологии,
имеющих разное приложение в этнических языках. Наиболее перспективным
для изучения особенностей правового языка следует признать подход
польского исследователя Т. Гизберта-Студницкого, обратившегося к типологии
диалектов и реестров этнического языка, разработанной М.А.К. Холлидеем.

171
М.А.К. Холлидей на основе различий между пользователями языка выделил его
диалекты, а на основе различий между использованием языка в социальных
ситуациях – реестры языка [443, с. 139–169].
Деление этнического языка на диалекты основано на территориальных,
классово-сословных, возрастных, половых и иных различиях между
пользователями языка – членами той или иной языковой общности.
Порождаемые этими различиями фонетические, лексические, синтаксические,
семантические и другие особенности диалектов этнического языка составляют
предмет исследования такой отрасли языкознания как диалектология.
Проанализировав язык права (язык текстов нормативных правовых актов) с
точки зрения диалектологии, Т. Гизберт-Студницкий пришел к заключению,
что язык права не является отдельным диалектом этнического языка, поскольку
нельзя выделить такой категории пользователей языка, которая была бы
носителем этой разновидности. «Язык права определяется через отнесение его
к определенному классу текстов, а не через отнесение его к категории
пользователей» [432, с. 41]. Правовые тексты всегда формулируются на общем,
стандартном языке, а не на каком-либо региональном диалекте. При этом
стандартным языком часто становится диалект той части языковой общности,
которая играет доминирующую роль в политической или культурной жизни
[432, с. 39].
Следует признать справедливость этих замечаний относительно текстов
нормативных правовых актов. Однако, как было показано выше, правовой язык
состоит из множества различных видов правовых текстов и правовой речи.
Многие виды правовых текстов, особенно правореализационных (договоры,
исковые заявления, жалобы и др.), а тем более правовой речи представляют
собой варианты того или иного диалекта, которые нуждаются в детальном
эмпирическом исследовании. Особую значимость представляет анализ
диалектологических особенностей различных видов правовой речи (речи
участников судебного процесса, речи должностных лиц, осуществляющих

172
правоприменительную деятельность, обыденной речи на правовую тематику,
юридического арго и др.). Необходимо также отметить, что компетентными
пользователями правового языка являются только лица, обладающие
профессиональными юридическими знаниями и навыками. На этом основании
правовой язык можно отнести к разряду профессиональных диалектов.
Предложенное М.А.К. Холлидеем деление этнического языка на реестры
основано на различии социальных ситуаций, в которых он используется. Если
выделение диалектов в составе этнического языка предполагает его
исследование как langue, т.е. как системы знаков и правил оперирования ими,
то реестры этнического языка обнаруживаются в плоскости его изучения как
parole, т.е. как совокупности речевых актов, коммуникации людей.
Справедливым представляется вывод Т. Гизберта-Студницкого о том, что язык
права является прежде всего реестром этнического языка, т.е. его
разновидностью, определяемой ситуативно [432, с. 41–42]. Действительно,
многие языковые особенности правовых текстов и правовой речи обусловлены
чертами тех социальных ситуаций, в которых они функционируют как средства
языковой коммуникации. Представляется, что анализ правового языка как
реестра языка этнического предоставляет исследователям широкие
возможности в определении его коммуникативно обусловленной специфики.
Более того, поскольку правовой язык неоднороден, то различные виды
правовых текстов и правовой речи функционируют в различных
социолингвистических ситуациях, что позволяет вести речь и о различных
правовых реестрах естественного языка. В процессе дальнейшего исследования
данной проблемы важно классифицировать социолингвистические ситуации, в
которых функционируют различные виды правовых текстов и правовой речи,
осуществить сравнительный анализ как самих этих ситуаций, так и вызванных
ими языковых различий.
В аспекте анализа правовых текстов и правовой речи как реестров
этнического языка особый интерес представляют закономерности,

173
установленные Т. Гизберт-Студницким в процессе исследования
социолингвистических ситуаций, в которых функционируют тексты
нормативных правовых актов. Он выделил пять независимых от acta parole
составляющих этих ситуаций: 1) отправителя текста; 2) получателя текста;
3) коммуникативный канал; 4) тематическое поле; 5) социальный контекст
[432, с. 46]. Далее Т. Гизберт-Студницкий определил влияние каждого из этих
элементов на лингвистические особенности текстов нормативных правовых
актов. Так, многие лексические и синтаксические особенности этих текстов
обусловлены участниками социолингвистических ситуаций – отправителями и
получателями текстов, а также характером связи между ними. В качестве
отправителя текста нормативного правового акта Т. Гизберт-Студницкий
называет правотворческий орган, исследуя при этом влияние различных
субъектов, участвующих в правотворческом процессе, на языковые
особенности нормативного правового акта. Получателями этих текстов
являются субъекты права, на которых ориентировано языковое поведение
отправителя. Связь между отправителем и получателями текстов нормативных
актов носит формальный, ненаправленный, директивный характер.
Формальный характер связи сводит к минимуму средства индивидуализации
стиля и объясняет отсутствие в текстах нормативных правовых актов
уменьшительных и ласкательных форм, вежливых обротов, низкий уровень
эмоционально насыщенных выражений и т.д. Ненаправленность cвязи
означает, что получатель текста не индивидуализируется отправителем,
вследствие чего в текстах нормативных правовых актов отсутствуют личные
местоимения 2-го лица и формы спряжения глаголов 2-го лица, а также
выражения, дейктически указывающие на место и время совершения acta
parole. Т. Гизберт-Студницкий приходит к выводу, что директивный характер
связи между отправителем и получателями текстов нормативных правовых
актов не детерминирует лексических и синтаксический особенностей этих
текстов. Однако ввиду того, что тексты нормативных правовых актов являются

174
инструментами категорического воздействия, они не содержат оборотов и
синтаксических конструкций, выполняющих роль обоснования
предписываемого поведения субъектов права (например, союзов следования)
[432, с. 49–63].
Под коммуникативным каналом как элементом социолингвистической
ситуации понимается прежде всего физический носитель сигнала, что приводит
к различиям между устной и письменной коммуникацией. Тексты нормативных
правовых актов как письменные тексты, в создании которых принимает участие
широкий круг субъектов, характеризуются низким уровнем лингвистических
ошибок. Высокая рефлексивность письма обусловливает и такие
синтаксические особенности их высказываний как отсутствие эквивалентов
предложений, приоритет сложных предложений перед простыми, частое
использование причастных и деепричастных оборотов, большая средняя длина
предложений и др. В текстах нормативных правовых актов знаки пунктуации
не используются для передачи информации. Однако эти тексты широко
используют возможности, которые им предоставляет двухмерная организация
письма (справа-налево, сверху-вниз). Для них характерна сложная двухмерная
структура: деление на разделы, главы, статьи, пункты, части, параграфы и т.д.
[432, с. 64–72].
Лексическая специфика текстов нормативных правовых актов
обусловлена в первую очередь их тематическим полем, под которым в
социолингвистике принято понимать область общественной практики, в рамках
которой функционирует act parole. Т. Гизберт-Студницкий отмечает, что
тематическое поле текстов нормативных правовых актов имеет, по меньшей
мере, три значения. Во-первых, оно может пониматься как предмет правового
регулирования нормативного правового акта. Зачастую сфера социальных
отношений, которые регулируются нормативными предписаниями, имеет
собственную лексическую подсистему этнического языка. Эту специфическую
лексику и заимствуют правовые тексты. Во-вторых, тематическое поле текстов

175
нормативных правовых актов может трактоваться как метод правового
регулирования. Способ воздействия на предмет правового регулирования также
влияет на лексику нормативных актов. В-третьих, под тематическим полем
может пониматься нормативный характер высказываний нормативных
правовых актов, что также детерминирует его лексические особенности
[432, с.75–83].
Контекст как элемент социолингвистической ситуации представляет
собой совместное знание её участников – отправителя и получателя. Контекст
текстов нормативных правовых актов – это знания, которые законодатель (иной
правотворческий орган) осознанно или неосознанно предполагает у
потенциальных получателей этих текстов. Т.Гизберт-Студницкий, исходя из
герменевтической концепции предпонимания любых текстов, выделяет
следующие элементы контекста нормативных правовых актов: 1) знания об
общих закономерностях социального устройства; 2) знания о ценностях,
принятых в обществе; 3) лингвистические знания (т.н. языковая компетенция);
4) знания об общих особенностях права, его функциях и целях; 5) знания о
концепции источников права и об иных правовых текстах, принятых в данной
правовой системе; 6) знания о правилах интерпретации правовых текстов и
инференционных правилах, на которых основаны правовые выводы. Таким
образом, автор выделяет три группы элементов контекста нормативных
правовых актов: общие, языковые и юридические знания участников
социолингвистической ситуации [432, с. 87–92]. Особую значимость и влияние
на язык текста нормативного акта имеет интерпретационная парадигма,
принятая в правовой культуре. Она состоит в том, что определённые
интерпретационные и инференционные правила работы с правовыми текстами
повсеместно признаны и применяются [432, с. 90].
Представляется, что подобному анализу должны быть подвергнуты все
типы социолингвистических ситуаций, в которых функционируют различные
виды правовых текстов и правовой речи. Такой анализ позволит установить

176
языковую специфику правовых текстов и правовой речи, обусловленную
процессом коммуникации, и определить социальные причины различий в
правовом языке.
Анализируя соотношение правового языка с языком естественным,
некоторые авторы предлагают рассматривать отдельные виды правового языка
как идиолекты. Например, Т. Гизберт-Студницкий определяет язык права (язык
текстов нормативных правовых актов) как своеобразный идиолект
законодателя [432, с. 36–37]. Безусловно, с точки зрения теории интерпретации
важно учитывать индивидуальные особенности автора правового текста или
речи. Особую значимость имеет индивидуализация текста или речи при их
семантическом анализе, в процессе установления специфических значений тех
или иных языковых выражений, в них содержащихся. Однако такой подход
далеко не всегда продуктивен, особенно для текстов источников права, в
которых лингвистическая специфика их создателей выражена крайне слабо.
Более того, взгляд на правовой язык как на совокупность идиолектов не
позволяет выделить типичные черты, свойственные его отдельным видам. Сам
Т. Гизберт-Студницкий замечает: «Понимание языка права как идиолекта не
позволяет выяснить всех языковых особенностей правовых текстов, а в
особенности охарактеризовать правовые тексты с функциональной точки
зрения, с точки зрения коммуникативных процессов, в которых эти тексты
участвуют» [432, с. 37].

§ 3. Проблемы определения структуры и единства правового языка

Дискуссионный характер в современной правовой лингвистике носит и


проблема определения структуры правового языка. Исследователи отмечают
как множество разнообразных подходов к структурированию правового языка,
так и многообразие терминов, иногда недостаточно определенных,
используемых для обозначения элементов структуры правового языка
[413, с. 21; 432, с. 33–34; 397, с. 59; 511, с. 184 и др.]. Большинство ученых

177
указывает на необходимость дальнейшего глубокого исследования данной
проблемы посредством эмпирического анализа различных правовых текстов
[432, с. 34–35; 501, с. 186–187 и др.].
Первые работы, посвященные проблематике структурирования правового
языка, стали появляться в различных европейских странах со второй половины
40-х годов ХХ века. В большинстве из них использовались два ключевых
понятия – «язык права» и «правовой язык». Например, в польской
юриспруденции эта дихотомия была введена в научный оборот В. Врублевским
в работе «Язык права и правовой язык», опубликованной в Кракове в 1948 г. Он
предложил язык права (język prawny) понимать как язык законодателя, т.е.
язык, на котором сформулированы тексты нормативных правовых актов, а
правовой язык (język prawniczy) – как весь остальной язык, на котором юристы
говорят о праве [537]. При этом В. Врублевский особо подчеркивал языковые
отличия текстов нормативных правовых актов от всех иных правовых текстов,
и тем самым – отличие языка права от правового языка [537, с. 54].
В 60–70-е годы ХХ века эта исходная дихотомия была конкретизирована
другими исследователями. Так, С. Вронковска и З. Зембиньский выделили в
рамках языка права язык правовых предписаний и язык правовых норм
[533, с. 40; 551, с. 27]. В частности, З. Зембиньский отмечал, что язык права
всегда выступает в двух разновидностях: в непосредственном виде как язык
правовых предписаний, надлежащим образом изданных или признанных
государством, и в опосредованном виде как язык правовых норм, которые
выводятся из правовых предписаний [551, с. 27]. В свою очередь К. Опалек и
Й. Врублевский разделили правовой язык на язык правовой практики и язык
правовой науки [486, с. 40]. Обобщающий термин – «язык права sensu largo»
(język prawny sensu largo), охватывающий язык права и правовой язык, был
предложен Т. Гизбертом-Студницким [431, с. 224].
Аналогичные термины использовались в указанном периоде в
немецкоязычной и англоязычной юридической литературе. В исследованиях

178
немецких авторов – К. Адомайта [397, с. 59], Х. Бринкманна [409, с. 69],
К. Вольфа [529], К. Клауса [413, с. 21], Х. Хатца [448] и др., чаще всего
использовались термины «juristische Sprache» или «juristische Fachsprache»,
однако встречались и иные термины, например, «Gesetzessprache»,
«Rechtssprache». Следует отметить неопределенность значений некоторых из
них, породившую ряд терминологических несогласованностей в немецкой
теории права и правовой лингвистике. Большинство исследователей под
терминами «juristische Sprache» и «juristische Fachsprache» понимало любые
языковые проявления в области права, т.е. как язык текстов источников права,
так и язык судебных и административных решений, язык правовой науки и т.д.
Таким образом, можно провести синонимичную параллель между этими
терминами и термином «правовой язык sensu largo» в польской
юриспруденции. Термином «Gesetzessprache» немецкие ученые обозначали
язык текстов нормативных правовых актов, что позволяет утверждать их
соответствие терминам «язык права», «язык закона». Термин «Rechtssprache»
использовался в различных значениях и не получил однозначного определения.
В англоязычной литературе указанного периода также встречаются
различные термины, значение которых далеко не всегда четко определено.
Однако дихотомия в виде «legal language» – «language of the law» или «juristic
language» присутствует и здесь. Таким образом, приведенный анализ
показывает, что правоведы стремились в первую очередь выделить язык
текстов нормативных правовых актов и иных источников права из всего
комплекса юридического языка. В дальнейшем в качестве самостоятельных
элементов его структуры стали называться язык правовой практики, язык
юридической науки и др.
В 80–90-е годы ХХ века структура правового языка была значительно
усложнена и стала определяться по самым разнообразным критериям.
Например, широкое распространение в немецкой правовой лингвистике
получила классификация «слоев» юридического языка, предложенная

179
Вальтером Отто. Он выделил следующие элементы его структуры: 1) язык
законов (общие правовые нормы, предназначенные законодателем как для
юристов-профессионалов, так и для лиц, не обладающих специальными
юридическими знаниями); 2) язык судебных решений; 3) язык юридической
науки и экспертиз (комментарии и обсуждение специальных правовых
вопросов специалистами, адресованные специалистам); 4) язык ведомственного
письменного общения; 5) административный жаргон (неофициальное
обсуждение правовых вопросов специалистами) [487, с. 51]. В. Отто
подчеркивал, что выделенные им «языковые слои» в структуре юридического
языка отличаются друг от друга в первую очередь мерой определенности,
точности и лаконизма выражения правовых понятий и предписаний.
Польский исследователь Томаш Гизберт-Студницкий выделил
следующие виды правовых текстов, в которых наиболее ярко проявляется
специфика правового языка: 1) тексты нормативных правовых актов; 2) тексты
судебных и административных решений; 3) тексты правовой догматики;
4) тексты, формулируемые в процессе осуществления широко понимаемой
правовой деятельности [432, с. 33]. Он также отметил, что возможна
дальнейшая классификация внутри указанных групп. Например, тексты
нормативных правовых актов с точки зрения их языковых особенностей могут
быть разделены на тексты законов и тексты подзаконных актов. Однако
дальнейший анализ их языковых отличий, как и проблема структурирования
языка права sensu largo, требуют дополнительных эмпирических исследований.
Особый акцент Т. Гизберт-Студницкий сделал на то, что различные виды
правовых текстов функционируют в различных социолингвистических
ситуациях, т.е. исходят от различных отправителей, адресованы различным
получателям, существуют в различных социальных контекстах и т.д.
[432, с. 35].
В современной правовой лингвистике достаточно распространено
структурирование правовых текстов по критерию сфер юридической

180
деятельности, в которых они создаются и функционируют. По этому критерию
выделяют правотворческие тексты (тексты различных источников права),
административные тексты (ведомственные документы, корреспонденция) и
тексты, связанные с осуществлением правосудия (судебные решения,
экспертизы, показания, иски и др.) [425, с. 16–17]. Приверженец данной
классификации Ларс Эриксен замечает, что относительная самостоятельность
законодательной, исполнительной и судебной ветвей власти неизбежно
приводит и к относительной самостоятельности их специальных языков
[425, с. 17].
В правовой лингвистике были предложены и иные, нелингвистические и
неюридические критерии структурирования правового языка. Сюзанна
Шарчевич, исходя из логического критерия прескриптивности-
дескриптивности текста (прескриптивный текст предписывает, а
дескриптивный описывает), выделяет три типа юридических текстов:
1) первично прескриптивные тексты (законы, распоряжения, договоры);
2) смешанные тексты, являющиеся в первую очередь дескриптивными, но
содержащие и прескриптивные элементы (иски, заявления); 3) дескриптивные
тексты (научная, учебная литература) [509, с. 9].
В российской юридической науке проблема структурирования правового
языка лишь недавно привлекла внимание исследователей. Однако по настоящее
время отсутствуют работы, в которых данная проблематика являлась бы
предметом специального анализа.
Н.А. Власенко, выступая с докладом «Актуальные проблемы языкового
правоведения» на научно-методическом семинаре, посвященном проблемам
юридической техники, отметил следующее. В российской юридической науке
используются два основных понятия – «правовой язык» и «язык права».
Первый термин обозначает «весь словарный запас юриспруденции, всю
систему слов и терминов (словосочетаний), которыми оперирует право в
разнообразных проявлениях (язык текстов нормативно-правовых актов,

181
индивидуальных актов, юридические профессионализмы и арго,
доктринальный юридический язык и т.д.). Язык права – более строгое понятие.
Это лексический запас (арсенал) нормативно-правовых актов (законов и др.) и
актов официального толкования» [387, с. 119]. По мнению Н.А. Власенко, такие
термины, как «язык законодательства», «язык закона», «язык нормативных
актов», «язык актов местного самоуправления» и др., носят уточняющий
характер, детализируют общее понятие «язык права». Очевидно, что
Н.А. Власенко дублирует отмеченную выше дихотомию в структуре правового
языка. Русские термины «язык права» и «правовой язык» близки по значению
польским терминам «język prawny» и «język prawny sensu largo», немецким
терминам «gesetzessprache» и «juristische Sprache», английским терминам «legal
language» и «language of the law» или «juristic language».
Н.А. Власенко также отметил, что выразителем языка права, его
носителем является «текст права». В связи с этим перспективным
направлением научного исследования следует признать анализ правовых
текстов с позиций современного направления в лингвистике – текстоведения
[387, с. 119]. Однако вряд ли справедливо замечание автора о том, что
«исследование «языка права» невозможно вне документов, вне текстов как
формы выражения права» [387, с. 119]. Как указывалось ранее, помимо
текстуального выражения правовой язык объективируется в правовой речи и
это обстоятельство необходимо учитывать при решении проблемы его
структурирования.
Более сложная структура языка права представлена в диссертации
А.Н. Шепелева «Язык права как самостоятельный функциональный стиль»
(Н. Новгород, 2003) [379]. А.Н. Шепелев справедливо подчеркивает
неопределенность ряда понятий, используемых в русскоязычных работах по
правовой лингвистике, а также отсутствие в российской юриспруденции
фундаментальных научных работ, «в которых бы язык права всесторонне
исследовался как структурно-целостная система, рассматривались бы все его

182
элементы в совокупности и особенности их функционирования» [379, с. 5]. С
целью определения стилистических особенностей языка права, А.Н. Шепелев
разрабатывает его структурно-систематическую модель. Исходя из структуры
источников права, автор выделяет следующие структурные элементы языка
права: язык закона, язык правовой доктрины, профессиональная речь юристов,
язык процессуальных актов, язык договоров [379, с. 14]. Затем А.Н. Шепелев
исследует специфику языковых средств всех пяти элементов структуры языка
права и приходит к следующим выводам. Язык закона и язык договоров
являются подстилями официально-документального (делового) стиля, язык
правовой доктрины – подвидом научного стиля, профессиональная речь
юристов – разновидностью публицистического стиля, а язык процессуальных
актов относится к официально-деловому стилю с элементами научного,
публицистического и разговорного стилей [379, с. 21]. Указанные
закономерности позволяют автору заключить, что язык права как целостная
самостоятельная система является новым функциональным стилем языка,
являющимся продуктом развития правовой науки и практики [379, с. 22].
Представляется, что при решении проблемы структурирования правового
языка необходимо учитывать целый комплекс критериев: юридических,
лингвистических и логических. Исходным юридическим критерием должно
выступить деление всех языковых явлений в области права на язык текстов
источников права, содержащих нормы права, и остальной правовой язык.
Данная дихотомия носит фундаментальный характер, особенно если учесть ее
проявление в большинстве национальных научных школ. Однако она, на наш
взгляд, не является достаточной. Более целесообразной представляется
трихотомия: язык текстов источников права – прикладной правовой язык –
научный правовой язык. Указанная трихотомия учитывает как специфику
правовой действительности, различные уровни ее бытия, так и лингвистические
особенности (лексические, синтаксические, стилистические, семантические,
прагматические и др.) выделенных языков.

183
Ранее уже отмечалось, что правовой язык не является языком в смысле
langue, т.е. самостоятельной системой знаков и правил оперирования ими. В
связи с этим термины «язык текстов источников права», «прикладной правовой
язык», «научный правовой язык», также как и термины «юридический язык»,
«правовой язык», «язык права» и др. следует признать условными и
неточными. Более точными терминами для обозначения языковых явлений в
области права целесообразно считать термины «правовые тексты» и «правовая
речь». Учитывая этот лингвистический критерий и указанную выше
трихотомию, все языковые проявления в правовой сфере можно
структурировать следующим образом: 1) тексты источников права;
2) прикладные правовые тексты и прикладная правовая речь; 3) научные и
учебные правовые тексты, а также научная правовая речь и правовая речь
образовательного процесса. Именно эти элементы являются первичными
элементами структуры правового языка, учитывая условный характер данного
термина.
Указанные первичные элементы структуры правового языка
неоднородны и также подлежат структуризации. Первый структурный элемент
– тексты источников права, в свою очередь делится на группы: тексты
нормативных правовых актов, тексты судебных и административных
прецедентов, тексты нормативных правовых договоров, доктринальные
правовые тексты и канонические тексты как источники права. Каждая группа
текстов обладает собственной лингвистической спецификой, а именно:
лексическими, синтаксическими, пунктуационными, стилистическими,
семантическими, прагматическими и иными особенностями, которые должны
стать предметом самостоятельных научных исследований. Более того, каждая
группа текстов источников права обладает специфическими логиками
оперирования: логикой соответствия между тем, что отражено в текстах
источников права и тем, что объективно происходит во внесистемном мире;
логикой внутрисистемных трансформаций, т.е. логикой действия системы

184
знаков соответствующих текстов источников права; логикой приложения
текстов источников права, которая изменяет результат их действия в аспекте
применения. На настоящее время наиболее исследованы лингвистические и
логические особенности текстов нормативных правовых актов. В последующих
разделах данной работы детальному анализу будет подвергнута знаковая
система закона как наиболее значимого источника в группе текстов
нормативных правовых актов.
Второй структурный элемент правового языка – прикладные правовые
тексты и прикладная правовая речь, имеет еще более сложное строение.
Прежде всего он состоит из двух самостоятельных подгрупп, каждая из
которых также имеет сложную структуру. Подгруппа прикладных правовых
текстов объединяет разнообразные тексты правоприменительных актов,
которые в свою очередь делятся на группы судебных, административных и
других правовых текстов, и тексты иных правореализационных актов (исковых
заявлений, договоров и др.). Указанные группы также могут быть
структурированы по различным основаниям. Например, судебные
правоприменительные тексты могут делиться по процессуальным критериям,
административные – по сферам деятельности принимающих их органов и т.д.
Наряду с прикладными правовыми текстами в этот структурный элемент
входит профессиональная и обыденная правовая речь. Под профессиональной
правовой речью следует понимать все виды речи юристов-профессионалов
(возможно и не имеющих специального юридического образования, но
обладающих глубокими знаниями и навыками в области права),
функционирующей в правовых и связанных с правом социолингвистических
ситуациях. Это речь юристов-профессионалов в ходе судебного процесса, речь
должностных лиц, осуществляющих правоприменительную деятельность, речь
профессиональных консультантов по правовым вопросам и др. Обыденная
правовая речь охватывает все виды речи непрофессионалов на правовую или
связанную с правом тематику. Это речь непрофессиональных участников

185
судебного процесса и иных правоприменительных процессов, юридический
арго, обыденные рассуждения по правовым проблемам и др. Следует заметить,
что этот элемент структуры правового языка, особенно прикладная правовая
речь, как профессиональная, так и обыденная, наименее изучен в современной
юридической науке.
Наконец, третьим элементом структуры правового языка являются
научные и учебные правовые тексты, научная правовая речь и правовая речь
образовательного процесса. В группу научных правовых текстов
представляется возможным включить собственно научные тексты, в которых
исследуются те или иные правовые проблемы, а также научно-популярные
тексты. В группу учебных правовых текстов – разнообразную учебную
литературу правового характера (учебники, учебные пособия, учебно-
методические пособия и т.д.). Научная правовая речь охватывает речь ученых-
юристов в процессе обсуждения научных проблем. А правовая речь,
функционирующая в образовательном процессе, включает как речь педагогов в
процессе преподавания юридических или тесно связанных с ними дисциплин,
так и речь студентов, слушателей, учащихся и школьников, изучающих данные
дисциплины.
С проблематикой определения структуры правового языка тесно связана
проблема его единства. В юридической литературе были высказаны различные
мнения о том, насколько правовой язык можно считать единым. Сторонники
единства правового языка аргументируют свою точку зрения прежде всего тем,
что правовой язык формируется в отдельной сфере коммуникации людей –
правовой. Специфика правовой сферы и ее относительная обособленность
обусловливают и относительное единство правового языка [404, с. 205–206].
Более того, во всех областях права язык правовой практики опирается на
единый язык источников права, а в романо-германской правовой семье прежде
всего – на язык нормативных правовых актов [487, с. 45]. В качестве
дополнительного аргумента указыается то обстоятельство, что юристы-

186
профессионалы как основные носители этого языка получают специальное
образование на основе единого юридического языка [487, с. 45].
Основным аргументом против единства правового языка чаще всего
выступает различие и многообразие сфер, в которых он функционирует.
Например, Ларс Эриксен, структурирующий правовой язык по критерию
функциональных областей права на язык законодательства, административный
язык и язык судопроизводства, заключает, что относительная
самостоятельность этих сфер неизбежно порождает относительную
самостоятельность и специфику их языков. В этой связи говорить о едином
правовом языке не представляется возможным [425, с. 17]. Маркус Нуссбаумер
также отмечает, что «юридический язык» представлен таким множеством
различных типов текстов, что с лингвистической точки зрения нецелесообразно
рассматривать его как единый язык [480, с. 45–60]. В качестве иных аргументов
против единства правового языка указываются также различные способы
коммуникации в правовой сфере (устная и письменная), различные уровни
компетентности участников этой коммуникации и др.
Верной представляется точка зрения тех авторов, которые отрицают
единство правового языка. Ранее уже отмечалось, что правовой язык нельзя
признать самостоятельным языком ни по лингвистическим, ни по
семиотическим критериям. Лишь руководствуясь юридическими критериями и
целью упрощения терминологии юристы используют такие неточные термины
как «юридический язык», «правовой язык», «язык права» и др. Более точно
обозначают языковые явления в области права такие термины как «правовые
тексты» и «правовая речь». Выше также было показано, что правовые тексты и
правовая речь представлены таким многообразием и различием
социолингвистических ситуаций, в которых они функционируют, что сложно
даже обозначить их единым термином (в настоящей работе в качестве такого
термина условно принят наиболее распространенный термин «правовой язык»),
а тем более – утверждать их относительное единство.

187
ГЛАВА 7
СЕМИОТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКОВОЙ ЗНАКОВОЙ
СИСТЕМЫ ЗАКОНА

§ 1. Понятие языковой знаковой системы закона и ее основные


характеристики

В связи с тем, что многие лингвистические особенности закона, а именно:


его лексические единицы, синтаксис, пунктуация, стилистика и др., достаточно
подробно исследованы в юридической литературе, актуальным представляется
семиотический анализ закона как языковой знаковой системы и системы
записи.
Возможность применения семиотического анализа к языковой форме
выражения закона в советской юридической литературе впервые была отмечена
Е.А. Прянишниковым в статье «Семиотика и закон», опубликованной в
1973 году. Он определил закон как вторичную моделирующую знаковую
систему, основанную на знаковой системе естественного языка [269, с. 93].
Однако Е.А. Прянишников ограничил свое исследование лишь тем, что
определил особенности некоторых знаков, которые используются в тексте
закона, предложил применить к изучению права три раздела семиотики и
соответственно разработать: правовую семантику, исследующую отношение
норм права к действительности, которую они отражают и регулируют;
правовую синтактику, исследующую правила согласованности и увязки
правовых норм друг с другом; правовую прагматику, исследующую восприятие
и понимание норм права лицами и органами, которым они адресованы
[269, с. 93–97].
К сожалению, данное направление и по сей день не получило системного
развития в юридической науке, хотя еще один из основоположников семиотики
Ч.У. Моррис подчеркивал универсальный характер этой науки, указывал на

188
возможности ее применения в науках, изучающих языковые знаковые системы,
в том числе и в юриспруденции [224, с. 38–39, 97–88]. В современной
юриспруденции, как в отечественной, так и в зарубежной, исследование права
посредством использования семиотического метода представлено очень
незначительным количеством работ. Наиболее широкий круг семиотических
проблем в области права анализируется в монографии профессора
Калифорнийского университета Роберты Кевельзон «Право как система
знаков», опубликованной в 1988 году [463]. Однако и в этой работе не
исследуются особенности знаковой системы закона.
Современную семиотику принято определять как науку о знаках и
знаковых системах [304, с. 7; 337, с. 315], а некоторые авторы добавляют к
предмету ее исследования еще и семиозис (семиотическую деятельность)
[297, с. 3–4]. Многочисленные определения знака, представленные в семиотике,
чаще всего сводятся к тому, что под знаком понимается все что угодно,
стоящее для интерпретатора вместо (stands for) чего-либо другого. Так, уже в 76
определениях знака, разработанных Чарльзом Пирсом, встречается дефиниция:
«Знак или репрезентема – это что-то, что стоит для кого-то вместо чего-то
другого в том или ином плане или отношении» [цит. по: 297, с. 14]. Умберто
Эко в своей знаменитой «Теории семиотики» определил знак сходным образом:
«Знак есть все, что может рассматриваться как существенно подменяющее что-
то еще» [424, с. 15]. Однако более точной представляется дефиниция знака,
предложенная А. Соломоником: знак – это «что-то, что обозначает или
кодирует нечто из внесистемной реальности в целях описания этого нечто,
нахождения нужного объекта, или для обработки и получения новой
информации» [297, с. 18]. Преимущество данного определения состоит прежде
всего в указании целей использования различных типов знаков. Наряду с
указанной дефиницией А. Соломоник предложил и так называемое скользящее
определение знака, каждый раз включающее новые качества репрезентации
знаком обозначаемого-референта. Исходя из деления базисных знаков на пять

189
видов, он заключил, что естественные знаки являются признаком чего-то,
образные знаки отображают своего референта, слова – обозначают, иероглифы
– фиксируют, а символы – кодируют [297, с. 15–18].
Известно, что каждый знак обладает предметным и смысловым
значением. Предметное значение – это способность знака отсылать к другому
предмету, обозначать этот предмет (референт), а смысловое значение – это
образ, который знак вызывает в сознании воспринимающего. Предметным
значением знак обладает лишь через посредство смыслового. Знак, предмет, к
которому знак отсылает, смысловое значение знака и интерпретатор знака в
совокупности образуют знаковую ситуацию [56, с. 18–22].
Дискуссионный характер по настоящее время носит проблема
классификации знаков. Наиболее распространенной является классификация,
предложенная Ч.С. Пирсом, сущность которой состоит в делении знаков на
иконы, индексы, символы. Иконические знаки изоморфны своему референту,
сходны с ним. «Любая вещь, – отмечал Ч.С. Пирс, – будь то качество,
существующая вещь или закон, есть иконический знак любой вещи в той мере,
в какой он подобен этой вещи и употребляется как ее знак» [219, с. 184].
Индексом является знак, находящийся в непосредственной связи со своим
референтом. В отличие от икон и индексов, символ «осуществляет свою
функцию независимо от какого-либо сходства или аналогии со своим объектом
и равным образом независимо от какой-либо фактической связи с ним, но
единственно и просто потому, что он интерпретируется как репрезентамен»
[219, с. 196]. Связь между символом и референтом совершенно условна, и он
«утратил бы свойства, делающие его знаком, если бы не было интерпретанты»
[219, с. 196].
Однако большинство исследователей не находят эту трихотомию, равно
как и иные, предложенные в семиотике варианты классификации знаков,
полными и достаточными, особенно в процессе анализа реально существующих
систем обозначения. Вот что отмечала американский философ Сюзанна Лангер

190
в работе «Философия в новом ключе», опубликованной еще в 1942 году:
«Чарльз Пирс, который, по-видимому, был первым ученым, серьезно
разрабатывавшим проблемы семиотики, начал с того, что собрал воедино все
«знаковые ситуации» в надежде, что вместе они обнаружат хоть какие-то
эмпирические признаки отделения «чистых от нечистых». Но непослушное
стадо вместо того, чтобы разойтись по классам, четко обозначавшим их
особенности, разбегалось в хаотическое нагромождение икон, якобы знаков,
юрзнаков, сем, фем и деломов. Слабым утешением было лишь то, что
первоначально собранные 59049 типов знаков можно было свести к
минимальному числу шестьдесят шесть» [469, с. 55–56]. Аналогичные
замечания относительно недостаточности и неадекватности многочисленных
классификаций знаков встречаются и в современной литературе [297, с. 6–7].
В связи с этим наиболее оптимальным для настоящего исследования
представляется подход А. Соломоника, который, заключив, что классификация
отдельных знаков практически недостижима и нецелесообразна,
классифицировал знаковые системы на основе образующих их базисных
знаков. Под знаковой системой в семиотике понимается «система знаков,
приводящихся в действие исключительно в соответствии с правилами,
приданными либо имманентно присущими данной системе» [298, с. 28].
Сущность знаковой системы заключается в том, что знаки, функционируя по
правилам этой системы, выводятся на качественно иной уровень,
трансформируются в новое содержание. Классификация знаковых систем на
основе их базисных знаков позволила А. Соломонику свести все многообразие
знаковых систем к пяти основным типам: естественные знаковые системы;
образные знаковые системы; языковые знаковые системы; знаковые системы
записи и кодовые знаковые системы [297, с. 6–13; 299, с. 32–131]. Указанные
типы знаковых систем расположены в той иерархии, в которой они появлялись
в филогенезе человечества и в онтогенезе каждого отдельного человека, а также
по степени возрастающей абстрактности.

191
Первыми в фило- и онтогенезе появились естественные знаковые
системы, основанные на естественных знаках. В качестве естественных знаков
могут выступать любые реальные предметы или явления, которые
сигнализируют о сопутствующих им объектах, недоступных
непосредственному наблюдению. Таких естественных знаков бесчисленное
множество, практически любой предмет или явление может стать в тех или
иных обстоятельствах естественным знаком. «На заре цивилизации, – пишет
А. Соломоник, – до изобретения других типов знаковых систем, естественные
знаковые системы были единственными помощниками человека в его
взаимодействии с окружающей средой. Но и сегодня, когда системы более
высокого иерархического уровня заняли подобающее им место, естественные
знаковые системы продолжают играть колоссальную роль, особенно в
повседневной жизни» [297, с. 8].
Вслед за естественными знаковыми системами в фило- и онтогенезе
появляются образные знаковые системы, которые основываются на таком
базисном знаке как образ. Знак-образ – это уже не реальный предмет,
свидетельствующий как естественный знак о каком-то целом, частью которого
он является. Это – изображение чего-то из реальности, связанное со своим
референтом отношением, близким к изоморфизму. Знак-образ в той или иной
степени похож по конструкции или по содержательным компонентам на
изображаемое. «Образы могут быть очень похожи на изображаемый предмет
(фотографии), похожи как шарж, похожи на изображаемое как карикатура,
похожи по навеваемому настроению (музыка) либо их сходство с предметом
или явлением устанавливается конвенциональным путем, по соглашению (как,
например, в геральдике лев изображает силу и мощь)» [297, с. 9]. Почти вся
культура человечества построена на различных образных системах. С точки
зрения семиотики знак-образ именно потому, что он стоит намного дальше от
своего референта, гораздо более емок по своему кванту абстракции, может

192
включать в себя гораздо больший объем информации, нежели
предшествующий ему естественный знак.
Еще более информативен по своему потенциалу следующий базисный
знак – слово, на котором основаны многочисленные языковые системы.
Словесный знак почти никогда (за исключением ономатопей) не изоморфен
изображаемому, а имеет конвенциональный и условный характер. По
отношению к референту слово стоит значительно дальше, нежели естественные
знаки и образы. Поэтому оно обладает значительно большей степенью
абстракции, а базирующиеся на нем языковые системы характеризуются более
сложной и содержательной логикой, нежели трансдуктивная логика образных
систем. «Если в образнах системах только появляются логические
направляющие для классификации знаков, – подчеркивает А. Соломоник, –
…то в языковых системах имеется большой слой чисто логических
составляющих для ориентации и понимания текста. Такие связки, как «если …
то…», «в то время как…», «постольку… поскольку» и многие другие,
позволяют разбираться в сложных логических соотношениях и построениях.
Целая группа грамматически оформленных сложносочиненных и
сложноподчиненных предложений образует чисто логические конструкции. Да
и схема простого предложения построена на строгих логических основаниях»
[297, с. 10].
Следующим типом знаковых систем являются системы записи,
основанные на таком базисном знаке как иероглиф. Иероглифы отстоят от
своего референта еще дальше, чем слова, потому что по отношению к
исходному референту они вторичны. Основным признаком систем записи
является то, что они фиксируют данные иных знаковых систем. Например,
письмо фиксирует устные языковые высказывания, географические карты –
данные географических исследований и т.д. При этом системы записи не
только фиксируют другие знаковые системы, но также «поднимают их на более
высокий логический уровень, потому что их базисный знак и алгоритмы

193
работы с ним гораздо более абстрактны, чем в предыдущих типах знаковых
систем» [297, с. 11].
Наконец, высшей степенью формализации обладают математические
коды, которые основаны на символах. Эти системы настолько абстрактны, что
только в самых примитивных случаях могут существовать без значков и
алгоритмов для их трансформаций, которые использует работающий с
системой. Символ как базисный знак математических кодов обладает
максимальным уровнем абстракции, т.е. может обозначать все, что угодно –
любой предмет, качество, явление. Как отмечает А. Соломоник, именно
математические коды венчают современную пирамиду знаковых систем,
являются вершиной человеческого гения [297, с. 11–12]. Таким образом,
основные характеристики всех пяти типов знаковых систем определяются
семиотическим содержанием их базисного знака, степенью его абстрактности и
местом в ряду других базисных знаков.
Данная классификация базисных знаков и основанных на них знаковых
систем позволяет исследовать различные типы знаковых систем,
представленные в праве. Право является настолько сложным феноменом, что
на различных уровнях его бытия мы можем обнаружить все без исключения
типы знаковых систем – от естественных до кодовых. Так, естественные
знаковые системы функционируют в праве прежде всего на уровне
правоотношений. В системе правомерного или правонарушающего поведения
встречаются многочисленные естественные знаки, выступающие признаками
тех или иных предметов, явлений, процессов. Наиболее известны различные
следы (отпечатки пальцев, следы ног и т.д.), оставляемые человеком в процессе
правонарушающего поведения, и исследуемые криминалистикой.
Образные знаки и их системы представлены в праве разнообразной
правовой символикой: предметными символами (флаг, форменная одежда,
государственные награды и др.), изобразительными символами (герб, товарный
знак, дорожные знаки), звуковыми и световыми символами, символами

194
действия (различные правовые процедуры – от инаугурации до приветствия
суда стоя) и др. Слово и языковые знаковые системы выражают содержание
норм права и выражены во всех видах правовой речи, а также зафиксированы
посредством системы записи в разнообразных правовых текстах
(классификация правовой речи и правовых текстов представлена в предыдущем
разделе). Наконец, даже самые формализованные из знаковых систем –
кодовые системы представлены в праве, например, в случаях формализации
правовых текстов, т.е. их перевода на язык формальной логики. Семиотический
анализ всех этих знаковых систем, функционирующих в правовой сфере,
позволит по-новому взглянуть на правовые явления и процессы, обогатить
юриспруденцию обнаружением новых закономерностей.
Следует отметить, что указанные типы знаковых систем в праве
соответствуют основным типам правопонимания, что свидетельствует об их
давнем, но не всегда осознаваемом, отражении и исследовании в
юриспруденции. Действительно, естественные знаковые системы в праве,
проявляющиеся на уровне правоотношений, соответсвуют социологическому
типу правопонимания. Образные знаковые системы, отражающие правовую
реальность, адекватны психологическому подходу к праву. Наконец, языковые
знаковые системы и системы записи представляют право в позитивистской
трактовке как систему норм, выраженных в языке, и совокупность
фиксирующих эти нормы текстов источников права. Представляется, что
данное соотношение может составить предмет отдельного научного
исследования.
Языковая форма выражения содержания закона также может быть
рассмотрена, как верно было отмечено Е.А. Прянишниковым [269, с. 93], в
качестве вторичной моделирующей языковой знаковой системы, основанной на
знаковой системе естественного языка. С целью упрощения терминологии, в
настоящей работе мы будем использовать термин «языковая знаковая система
закона», подразумевая под ним систему слов и иных знаков, содержащихся в

195
тексте закона и приводящихся в действие исключительно в соответствии с
правилами, присущими данной системе. Более того, закон как текст является и
системой записи языковой знаковой системы, которая также будет выступать
предметом дальнейшего анализа.
Каждая знаковая система обладает следующими основными
характеристиками: базисными и производными знаками, функциональными
элементами системы, метаязыком системы, логиками оперирования системой,
системой записи правил и операций знаковой системы, а также возможностью
верификации промежуточных и окончательных результатов работы с системой
[298, с. 28–41; 299, с. 133–136]. Знаковая система закона, будучи языковой,
обладает всеми характерными чертами языковой знаковой системы, а также
рядом особенностей, обусловленных спецификой содержания и юридической
природой закона.
Базисным знаком, т.е. первичной единицей языковой знаковой системы
закона, является слово. Из базисных единиц по определенным правилам
грамматики, прагматики и другим правилам метаязыка знаковой системы
закона образуются знаки более высоких уровней, т.н. составные производные
знаки, а именно: сложные слова, словосочетания, предложения разной
сложности, синтагмы, содержащиеся в тексте закона. Слово как базисный знак
является не только компактным квантом информации, обладающим большим
зарядом обобщения, но «это еще знак с огромной потенцией при изменении
формы получить дополнительное значение» [298, с. 83]. Этот знак обладает
очень широкими морфологическими и синтаксическими возможностями,
обусловливающими широкий спектр развития базисных и производных знаков
языковой системы.
Базисные и производные знаки развиваются в двух направлениях:
парадигматическом и синтагматическом. Каждый знак имеет
парадигматические параметры, по которым он изменяется, входя в
соприкосновение с другими знаками системы. Так и содержащиеся в законе

196
слова включаются в различные грамматические категории и, в соответствии с
метаязыком системы, получают правила для морфологических изменений в
разных синтаксических позициях. Правила синтаксиса регулируют их
употребление в синтагматических отрывках.
Языковые знаки могут быть рассмотрены в различных аспектах. Во-
первых, все они что-то обозначают, называют (сигматический аспект); во-
вторых, они имеют определенный смысл (семантический аспект); в-третьих,
они находятся в определенных связях с другими знаками (синтаксический
аспект); в-четвертых, они являются средствами передачи информации и
коммуникации людей (прагматический аспект). Основной спецификой
языковых знаков знаковой системы закона является доминирующее значение
их прагматической функции, обусловленное регулятивной функцией права. В
современном языкознании принято четко отграничивать прагматические
аспекты языка от других его аспектов. Г. Клаус, исследовавший
прагматические функции языка, указывал на способность знаков
информировать, вдохновлять, организовывать людей, давать им приказы,
запрещать или разрешать что-либо, т.е. управлять другими системами
[175, с. 21, 63–64]. Языковая знаковая система закона прежде всего является
средством передачи его нормативного содержания, правовой информации,
имеющей прагматическую направленность – регулирование социальных
отношений.
Языковая знаковая система закона имеет также целый класс
функциональных элементов – знаков, предназначенных не для шифровки
действительности, а для правильной организации материала внутри самой
системы, установления связей между ее значимыми элементами – базисными и
производными знаками. Поскольку языковая знаковая система закона обладает
высокой степенью формализованности (намного выше, чем в естественных
языковых знаковых системах), класс ее функциональных элементов достаточно
обширен. В него прежде всего входят все те функциональные слова

197
естественного языка (союзы, артикли и т.д.) и все знаки препинания, которые
используются в тексте закона. Служебные слова естественного языка являются
своеобразными «логическими направляющими» [163, с. 53–54],
способствующими установлению внутрисистемных связей, поэтапному
логическому развертыванию мысли в законодательном тексте.
Специфическими функциональными элементами языковой знаковой
системы закона являются разделительные, указывающие и отсылающие знаки.
Особенно многочисленна в знаковой системе закона группа разделительных
знаков. К их числу относится деление текста закона на разделы, главы, статьи,
пункты и т.д. В качестве разделительных знаков закона выступают также все
буквы алфавита или цифры, посредством которых выделяются отдельные
пункты, а также слова типа «раздел», «глава», «статья» и т.п. В качестве
указывающих знаков в знаковой системе закона используются слова,
составляющие его название, а также названия его структурных частей:
разделов, глав, статей и т.п. А в качестве отсылающих знаков в законе
употребляются слова, которые отсылают субъектов права (интерпретаторов) к
другим местам данного или иных законов, других нормативных правовых
актов. Специфической особенностью указывающих и отсылающих знаков
закона является их одновременная принадлежность к базисным либо
производным знакам (нечто обозначающим), с одной стороны, и к
функциональным знакам, предназначенным для правильного
функционирования системы, с другой.
Из сказанного выше о знаках языковой знаковой системы закона вытекает
одно очень важное для законодателя правило: текст закона не должен
содержать элементов, не обладающих знаковым либо функциональным
значением.
Важнейшей характеристикой языковой знаковой системы закона, как и
любой другой знаковой системы, является ее метаязык. Метаязык знаковой
системы – это зафиксированный алгоритм ее функционирования. Он

198
определяет, каковы базисные знаки системы; как они соединяются в знаки
более высокой иерархии; какие при этом происходят морфологические из-
менения в базисных знаках; как все эти знаки собираются в предложения,
отрывки и синтагмы; какие операции при этом можно и нужно производить со
знаками [298, с. 87]. Чем более абстрактна знаковая система, тем важнее для
нее хорошо разработанный и однозначный метаязык.
Метаязык языковых знаковых систем, в том числе и знаковой системы
закона, состоит из четырех частей: словообразования, морфологии, синтаксиса
и правил составления синтагм. Метаязык языковых систем известен как
грамматика языка. Только самая последняя из указанных частей – операции над
языковыми знаками при составлении синтагматических отрезков – не
разработан в грамматиках.
Метаязык каждой знаковой системы строится на основе логик ее опе-
рирования. А. Соломоник выделяет три типа таких логик. Во-первых, логику
соответствия между тем, что отражено в знаковой системе и тем, что
объективно происходит во внесистемном мире, т.е. соответствия между
отражаемым и отраженным. Во-вторых, логику внутрисистемных транс-
формаций, т.е. логику действия самой знаковой системы. В-третьих, логику
приложения системы, изменяющую результат действия знаковой системы в
направлении определенной ее аппликации [297, с. 176–188; 298, с. 120].
В языковых знаковых системах три указанных типа логики имеют
одинаковую значимость. Спецификой же языковой знаковой системы закона
как системы более формализованной, нежели естественный язык, является
доминирование логики приложения системы. Данная особенность обусловлена
прежде всего регулятивной функцией права, формой выражения которого
является закон, его прагматическим назначением. Дальнейшее исследование
языковой знаковой системы закона в данной работе будет концентрироваться
именно на анализе логик ее оперирования.

199
В связи с тем, что ранее подробно исследовалась проблема соответствия
содержания закона объективным закономерностям общественного развития,
при характеристике логики соответствия между отражаемым и отраженным в
языковой знаковой системе закона мы ограничимся лишь указанием
следующего. Как было показано выше, содержание закона никогда не бывает
полностью адекватным регулируемым им социальным отношениям. Оно имеет
определенную меру адекватности, которая должна обязательно учитываться и
соблюдаться законодателем. Соответственно и языковая знаковая система
закона – языковая форма выражения его содержания – характеризуется
отсутствием полного, адекватного соответствия между знаками,
содержащимися в тексте закона, и явлениями правовой действительности, ими
отражаемыми.

§ 2. Логика внутрисистемных трансформаций языковой знаковой


системы закона. Континуум лексической прозрачности

Вторым типом логики языковой знаковой системы закона является логика


применения заложенных в ее метаязыке правил действия системы.
Логика внутрисистемных трансформаций (логика действия) языковой
знаковой системы отлична от классической формальной логики, изучающей
формы человеческого мышления. Данная концепция имеет много сторонников
среди современных логиков и лингвистов [298, с. 182–184; 406, с. 280;
455, с. 47–48 и др.]. Классическая формальная логика имеет свой предмет
исследования, свои методы, свой понятийный аппарат и свою символику – и
все это отлично от соответствующих категорий логики действия языковых
знаковых систем. Хотя обе указанные логики связаны между собой,
пересекаются и опираются друг на друга, они представляют собой различные
научные направления.
Например, А. Соломоник отмечает следующие их различия. Методами
анализа классической формальной логики являются силлогизмы, которые
200
накладываются на высказанную мысль, формируют и проверяют ее
правильность. Метод же логики действия языковой системы проявляется в
анализе правильности той или иной лингвистической протяженности и ее
соответствия правилам языка. В классической формальной логике единицей
анализа является мысль, сформулированная в виде силлогизма, а в языке –
предложение или высказывание. В классической формальной логике
основными единицами смысла являются субъект и предикат, в языке
соответственно – подлежащее и сказуемое. Наконец, существует специальная
символика для обозначения логических связей и отдельная символика для
анализа языковых отрезков и выражения структуры предложений. Таким
образом, языковые конструкции существуют самостоятельно, живут по своим
собственным логическим законам, отличным от законов формальной логики.
Вместе с тем это не означает абсолютной изолированности языка от правил
формальной логики. Такая автономизация осуществляется лишь в аспекте
логико-языкового анализа, способствующего решению тех проблем, которые
невозможно решить лишь средствами традиционного формально-логического
анализа [298, с. 184].
Логика внутрисистемных трансформаций языковой знаковой системы
закона имеет своим фундаментом общие правила метаязыка любой языковой
системы. Ранее отмечалось, что метаязык знаковой системы является
алгоритмом ее функционирования. Прежде всего он определяет базисные знаки
системы и порядок их соединения в знаки более высокой иерархии. В контексте
анализа слов как базисных знаков языковой знаковой системы закона важно
определить уровень их прозрачности и мотивированности. Языковая знаковая
система закона относится к группе открытых систем, потому что в нее
постоянно вносятся изменения. В этой связи необходимо обеспечить,
насколько это возможно, прозрачность ее знаков, т.е. их понятность для
интерпретаторов – субъектов права даже в тех случаях, если они не встречались
с этими знаками прежде. Очевидно, что нельзя придать всем языковым знакам

201
закона с самого начала их появления в системе абсолютную прозрачность,
однако возможно четко разграничить прозрачные, мотивированные знаки и
знаки немотивированные с целью определить значение последних посредством
явных или неявных легальных дефиниций.
Такому разграничению способствует континуум прозрачности слов в
естественном языке, разработанный А. Соломоником в соответствии с
критериями прозрачности и близости знака к своему референту [297, с. 66–69;
299, с. 153–164]. На первом месте по близости слова к внесистемному
референту находится группа ономатопей (идеофонов). Этот термин происходит
от греческого «onomatopoieia» и обозначает «создание имен (слов)», отражая
натуралистическую концепцию связи происхождения слов с признаками их
референтов. Джон Лайонз заметил относительно данного термина, что он
«впоследствии был ограничен в своем значении и стал применяться только к
словам, имитировавшим по звучанию обозначаемые предметы. Это
обстоятельство отражало убеждение сторонников «естественной» природы
слов (особенно стоиков) в том, что именно такие слова лежат в основе лексики,
и что из них развился весь язык» [473, с. 5]. Сегодня ономатопеями называют
слова, которые пытаются в своей фонетике скопировать звуковую
действительность. Наиболее известные ономатопеи – это имитации звуков,
произносимых животными. С. Ульманн справедливо отметил: «Пожалуй, ни
одна семантическая проблема не возбуждала такого интереса, как ономатопеи.
Огромная литература по ономатопее включает в себя фантастические
представления о цветовых качествах звуков, по этому поводу даже
проводились лабораторные исследования» [520, с. 85].
С течением времени фантастические представления об ономатопее
сменились констатацией того факта, «что, во-первых, количество слов,
связанных с этим явлением, весьма невелико в общем корпусе лексики, а, во-
вторых, что любое явление ономатопеи в языке весьма конвенционально»
[299, с. 154]. Эта конвенциональность носит как лингвистический, так и

202
социально-культурный характер. Лингвистическая конвенциональность
состоит в том, что ономатопеи, несмотря на их изоморфизм, всегда отражают
фонетическую специфику языка, в который они включены. Именно поэтому
одни и те же звуки, издаваемые, например, животными, в разных языках звучат
по-разному, на что обратил внимание еще Аристотель. Применительно к
данному исследованию можно лишь утверждать, что группа самых прозрачных
слов естественного языка – ономатопей, отсутствует в языковой знаковой
системе закона.
Вслед за ономатопеями в континууме прозрачности расположена группа
имен собственных. Эти слова уже полностью конвенциональны, но своим
референтом имеют одиночные и конкретные предметы. Так, если другие слова
включают предмет в группу таких же предметов, то имя собственное выделяет
предмет из группы. А. Соломоник замечает, что язык реагирует на эту группу
слов чисто лингвистическими способами: имена собственные не нуждаются в
дополнительном определении типа артиклей. «Эта закономерность возникла
задолго до написания формальных грамматик… Языковое чутье как бы
говорит: слово достаточно определено своей близостью к обозначаемому,
чтобы его еще дополнительно выделять при помощи языковых приемов»
[299, с. 157]. Он также указывает, что в связи со своими семиотическими
характеристиками имена собственные доставили много хлопот лингвистам, а
логики иногда отказывали именам собственным в праве считаться регулярными
словарными единицами. Джон Стюарт Милль, исходя из того, что каждое слово
должно означать понятие (а понятие обобщает многие предметы под одним
именем), заявлял, что имена собственные «ничего не означают» и в принципе
являются «незначимыми знаками» [299, с. 157].
Имена собственные не часто, но встречаются в языковой знаковой
системе закона. Истории известны случаи, когда антропонимы – имена
отдельных должностных лиц, включались в тексты законов, а иногда даже и в
конституционные акты. Так, ст. 39 Конституции Франции от 13 декабря

203
1799 года устанавливала: «Правительственная власть вручается трем консулам,
избираемым на 10 лет и имеющим право на новое переизбрание…
Конституцией назначается первым консулом гражданин Бонапарт, бывший
временный консул; вторым консулом – гражданин Камбасерес, бывший
министр юстиции, и третьим консулом – гражданин Лебрен, бывший член
комиссии Совета старейшин…» [350, с. 236]. А ст. 2 Органического сенатус-
консульта от 18 мая 1804 года предписывала: «Наполеон Бонапарт, нынешний
первый консул республики, является императором французов» [350, с. 237].
Однако развитие законодательной техники одновременно с распространением
республиканской формы правления и демократического режима привели к
тому, что имена должностных лиц (как правило, это главы государств) в
подавляющем большинстве случаев присутствуют в текстах законов только в
качестве их реквизитов (тогда, когда соответствующие должностные лица
подписывают законы).
Вместе с тем в языковой знаковой системе закона встречаются топонимы
– названия географических объектов самого различного рода: названия городов
и иных населенных пунктов, природных объектов (морей, рек, озер,
заповедников, заказников и т.д.), географических зон и др. В законах
присутствуют также индивидуальные названия памятников культуры и
архитектуры, специальных зон (экономических, техногенных и т.д.),
пограничных пунктов и пунктов таможенного оформления и др.
К группе имен собственных языковой знаковой системы закона следует
отнести и многочисленные названия государственных органов и должностных
лиц, имеющих одного референта (например, Национальное собрание
Республики Беларусь). Эта группа знаков особенно широко представлена в
текстах законов, в том числе в Конституциях государств. В языковой знаковой
системе закона встречаются также названия различных предприятий,
учреждений, организаций, названия средств массовой информации, названия
произведений литературы и искусства, хрононимы – наименования праздников

204
и торжеств, войн и кампаний, и фалеронимы – названия орденов и медалей.
Учитывая семиотические особенности имен собственных можно заключить,
что перечисленные группы слов являются наиболее прозрачными и
мотивированными в языковой знаковой системе закона. Определение их
референтов не вызывает проблем у субъектов права и не требует специальных
пояснений со стороны законодателя.
Следующей в семиотической последовательности слово – референт стоит
большая группа слов так называемой основной лексики. Эту группу составляют
«слова, корнями своими уходящие в глубь веков, описывающие самые
базисные и необходимые предметы и явления, чья мотивация либо утеряна,
либо вообще не имела места. Можно представить себе, что на первых порах
функционирования языка, когда его носители еще не были искушены в
языковых тонкостях и лексика была небогата, а необходимость обозначать
важнейшие предметы и события уже существовала, люди придумывали для их
обозначения слова ad hoc либо пользовались локальными ассоциациями для
мотивации этих слов, ассациациями, впоследствии преданными забвению»
[299, с. 159]. Мотивация у таких слов полностью отсутствует как по отношению
к описываемому, так и к терминам языковой системы, и поэтому по своей
семантике они абсолютно непрозрачны.
Слова основного лексического фонда естественного языка достаточно
широко представлены в языковой знаковой системе закона. Невзирая на их
непрозрачность и немотивированность, отдаленность как от референтов, так и
от языковой системы, именно они составляют фундамент для понимания
законодательных текстов субъектами права, особенно не обладающими
профессиональными юридическими знаниями и навыками (им неизвестна
специальная юридическая терминология). Причиной этого понимания
выступает лингвистическая компетенция пользователей естественного языка,
которая в первую очередь формируется за счет основного лексического фонда.

205
В особую подгруппу следует выделить слова, заимствованные языковой
знаковой системой закона из основного лексического фонда и получившие в
ней иной смысл и значение. Такие слова представляют опасность понимания их
не в специально-юридическом, а в общепринятом значении. Т.В. Губаева,
анализируя прием переосмысления, т.е. формирования нового предметного
содержания известного слова, отмечает, что он «в нормативном правовом языке
нежелателен, так как приводит к путанице понятий под влиянием привычных
бытовых ассоциаций с прежним предметно-логическим содержанием слова»
[95, с. 53]. Однако приходится констатировать, что, невзирая на
нежелательность, избежать переосмысления ряда слов из основного
лексического фонда невозможно. В правовом языке, в том числе и в языковой
знаковой системе закона, всегда будет иметь место подобное заимствование и
переосмысление. Поэтому необходимо, чтобы значение слов, составляющих
эту подгруппу, обязательно определялось законодателем посредством явных
дефиниций. Более того, представляется важным текстуально выделять
дефиниции таких слов в отдельную группу, дабы интерпретаторы закона
обращали на них особое внимание.
Следующую группу, на наш взгляд, составляет специальная
терминология, не заимствованная из других языков. Эта лексическая группа
отсутствует в континууме прозрачности слов, разработанном А. Соломоником.
Однако ее выделение представляется значимым, особенно для
профессиональных реестров этнического языка. Специальная терминология
отлична как от предыдущей группы основного лексического фонда, так и от
последующих групп – заимствованной лексики и слов вторичной мотивации.
Термины были первыми лексическими единицами правового языка,
исследовавшимися в юридической литературе. На сегодняшний день
обширный пласт работ посвящен анализу особенностей правовой
терминологии. Ранее уже указывалось, что в работах, изданных в последние
десятилетия, глубоко анализируются проблемы классификации и унификации

206
юридических терминов, составления юридических словарей и
транстерминологизации, а также особенности использования синонимии и
полисемии (многозначности), метафор и метонимий, профессионализмов,
архаизмов, историзмов, диалектизмов, жаргонизмов, изобразительно-
выразительных средств и иной специфической лексики в текстах нормативных
правовых актов, иных правовых текстах и в юридической речи [9; 25; 38; 59;
62; 94; 95; 168; 195; 196; 197; 203; 282; 316; 318; 319; 320; 321; 322; 344; 345;
346; 347; 383; 384 и др.].
Особенно широко распространено использование терминологии в
языковой знаковой системе закона. Термины выступают теми языковыми
знаками, которые употребляются в тексте закона для обобщенного
наименования его понятий. Связь с понятием является основным признаком
термина: без соответствующего понятия термин не может быть введен в язык
закона [346, с. 96]. Данный признак позволяет четко разграничивать
терминологию и номенклатуру (нетермины) языковой знаковой системы
закона. Законодательная терминология выражает систему законодательных
понятий, а номенклатура выполняет лишь номинативную функцию, т.е. дает
информацию о различии элементов и их порядке, но не о системе понятий
[211, с. 89]. В языковой знаковой системе закона термины выполняют роль
стержня, вокруг которого концентрируются все другие базисные и
производные знаки.
Термины, используемые в языковой знаковой системе закона, обладают
двойственной – языковой и юридической – природой, в связи с чем
характеризуются как языковыми, так и юридическими признаками. В качестве
языковых признаков терминов закона чаще всего называются следующие:
номинальность, системность, краткость, точность, простота, эмоционально-
экспрессивная нейтральность, функциональная ограниченность и
независимость от контекста [48, с. 245–247; 114, с. 110; 307, с. 28–29]. В
качестве их юридических признаков следует указать прежде всего отмеченную

207
связь с понятиями закона, а также возможность классификации по различным
юридическим критериям: по критерию лексического значения, критериям
сферы действия и определенности. Так, по критерию лексического значения
термины закона делятся на общеупотребительные – термины, которые
используются в текстах законов в том же значении, что и в литературном
языке; специальные технические – термины, которые используются в законах в
том значении, в котором они существуют в специальных (неюридических)
науках и сферах деятельности; специально-юридические – обозначающие
правовые понятия законов. По критерию сферы действия термины закона,
также как и его понятия, могут быть классифицированы на общие –
действующие в пределах всей системы законодательства; межотраслевые –
действующие в пределах нескольких отраслей, отраслевые – действующие в
пределах одной отрасли законодательства, институциональные и
субинституциональные. А по критерию определенности термины закона могут
быть разделены на определенные – имеющие явные легальные дефиниции и все
иные, т.е. дефинированные неявно либо недефинированные вообще (термины,
выражающие оценочные понятия закона).
Особую терминологическую подгруппу языковой знаковой системы
закона составляют транстермины. К исследованию проблем
транстерминологизации в правовом языке ученые обратились совсем недавно
[282; 322]. В.Ю. Туранин определяет правовую транстерминологизацию как
«аналитический процесс, связанный с использованием и семантической
трансформацией изначально неюридического термина в юридическом языке,
обусловленный возможностью различного терминологического применения
востребованного юридической наукой понятия» [322, с. 140]. Отличительной
чертой транстерминов является семантическая трансформация, то есть
изменение значения термина в юридическом языке по сравнению с
первоначальным. В.Ю. Туранин отмечает, что при транстерминологизации
имеет место явление «понятийного дробления, при котором монолитное

208
понятие получает разновекторное развитие, вплоть до своего деления, не
исключающего существования различных смысловых направлений одной
матрицы» [322, с. 140]. Говоря иначе, одним и тем же термином обозначаются
разные понятия в различных отраслях знания. Т.В. Рыженкова, исследовавшая
специфику процесса транстерминологизации на материале русской и
английской терминологии правоведения, заключила, что в языке современного
российского гражданского права функционирует около двухсот
транстерминологизированных единиц, в языке уголовного и экологического
права – порядка ста транстерминов, а в языке конституционного и
административного права – около пятидесяти подобных элементов [282, с. 73].
К сожалению, количество транстерминов в текстах законов и иных
нормативных правовых актов Республики Беларусь на настоящий момент не
установлено и такая статистика требует проведения соответствующего
лингвистического анализа.
Ю.В. Туранин справедливо замечает, что транстерминологизация не
должна носить стихийного характера, это – качественно выверенный
аналитический процесс, который необходим при наличии следующих условий.
Во-первых, иноотраслевая терминоединица должна быть действительно
востребована в юридическом языке, обусловлена терминологическим
дефицитом при языковом оформлении правового регулирования
соответствующих социальных отношений. Во-вторых, законодателем должна
быть обеспечена максимальная точность и понятность транстермина.
Ю.В. Туранин подчеркивает, что «предугадывая возможность трансоперации,
субъект законотворческой деятельности должен определить уровень
доступности конкретного языкового материала для рядового пользователя,
проанализировать все возможные варианты обозначения требуемого объекта
транстерминологизации, начиная от создания нового, более простого термина,
заканчивая возможной адаптацией терминоединицы, используемой в
иностранном юридическом языке, обозначающей тождественное понятие.

209
Только после такого всестороннего мониторинга общеязыкового пространства,
а также после логико-юридической оценки сложившейся ситуации
законодателем возможно введение в российский юридическия язык нового
элемента в качестве транстермина» [322, с. 137]. Наконец, третьим условием
внедрения транстермина является возможность его использования в
юридическом языке. Речь идет об ограниченном использовании, особенно в
законодательных текстах, просторечной лексики, диалектизмов и жаргонизмов.
«Безусловно, адаптированные просторечные элементы с длительной
юридической судьбой должны быть оставлены в словесной ткани
нормативного акта, во внедрении же новых нетипичных объектов нет никакой
необходимости. В этом случае вполне применима синонимия, а также является
оправданным заимствование тождественных по смыслу терминов из других
областей знания или языковых систем» [322, с. 139].
Н.А. Власенко также отмечает, что использование юридического арго и
иной неофициальной лексики в нормативных правовых актах необходимо
расценивать как явление исключительное. Законодатель должен
аргументированно и взвешенно подходить к использованию этих языковых
форм, что допустимо при наличии следующих условий: «1) при значительной
адаптации в общеупотребительном языке, т.е. когда жаргонные отттенки
практически малозаметны («увязка», «взаимоувязка»); 2) в так называемых
пограничных ситуациях, при которых жаргонное слово или сочетание еще не
назовешь общеупотребительным, но и в полной мере отнести его к жаргонной
лексике нельзя («разбивка», «вербовка»); 3) при необходимости употребления
профессиональных арго, тяготеющих к общеразговорной лексике
(«пассажиропоток», «сдаточная очередь», «узкие специалисты», «разбор
пожара»); 4) в случаях коммуникативной правовой целесообразности, т.е. когда
нормодателю необходимо достижение максимально быстрого правового
эффекта, а жаргон (так же, как и профессионализм) более привычен в
общеупотребительном лексиконе» [388, с. 98].

210
Таким образом, группа незаимствованных из иностранных языков
терминов, содержащихся в тексте закона, понятна лишь юристам-
профессионалам, обладающим специальными знаниями и нывыками. В связи с
тем, что юридическая терминология составляет лексический каркас, основу
закона, она должна в первую очередь подлежать явному легальному
дефинированию. Группа незаимствованных транстерминов малопонятна даже
юристам, а тем более лицам, не имеющим специальных юридических знаний, и
также должна явно определяться в тексте закона. Целесообразным с
технической точки зрения представляется располагать явные легальные
дефиниции юридических и технических терминов, а также транстерминов
обособленно друг от друга и иных легальных дефиниций.
Все остальные группы слов континуума прозрачности получают
мотивировку уже из иного источника – из языковой системы, а не от связи с
референтом. Говоря иначе, фактор зависимости этих слов от внешнего
референта резко падает, а фактор зависимости от внутрисистемных
обстоятельств возрастает. Здесь проявляет себя основное семиотическое
правило функционирования знаковых систем: чем меньше знак зависит от
внешнего референта, тем больше он зависит от своей системы [297, с. 67]. Так,
следующую группу этого континуума составляет лексика, заимствованная из
иностранных языков. А. Соломоник отмечает, что заимствованные слова
образуют самый большой пласт языка, если не учитывать производной лексики.
«Для ассимиляции иностранных слов существует масса лингвистических
возможностей, и вскоре они уже не ощущаются как заимствованные. Они
приобретают права гражданства и для большинства пользователей становятся
обычными немотивированными словами языка» [299, с. 160]. Тем не менее их
иностранное происхождение делает их более прозрачными, нежели слова
основного лексического фонда, об истоках которых ничего неизвестно.
Заимствованная лексика широко представлена и в языковой знаковой
системе закона. Все заимствованные слова языковой знаковой системы закона

211
можно объединить в следующие подгруппы. Первую подгруппу составляют
юридические термины, имеющие латинское происхождение. Это такие широко
распространенные термины как «юрисдикция» (от лат. jurisdictio),
«дискриминация» (от лат. discriminatio), «конвенция» (от лат. conventio), и
менее известные непрофессионалам термины – «правовая фикция» (от лат.
fictio iuris), «правовая презумпция» (от лат. praesumptio iuris),
«виндикационный иск» (от лат. vindicatio), «негаторный иск» (от лат. negatio) и
многие другие. Без преувеличения можно сказать, что к терминологии
римского права восходит большинство основополагающих терминов
частноправовых отраслей, особенно правовых систем романо-германской
правовой семьи, основанной на рецепции римского права. Следует заметить,
что, хотя факт рецепции римского права и оспаривается некоторыми
исследователями [415; 315], на констатацию терминологического
заимствования это не оказывает никакого влияния. Термины этой подгруппы
понятны преимущественно юристам-профессионалам, изучавшим их
дефиниции в процессе получения специального юридического образования.
Ранее уже отмечалось, что, поскольку термины составляют фундамент всей
юридической лексики, законодатель обязательно должен дефинировать
большинство из них легально.
Во вторую подгруппу целесообразно объединить юридические термины,
заимствованные не из латинского, а из других иностранных языков, например:
омбудсман (от шведского ombudsman), процедура «хабеас корпус» (от англ.
habeas corpus) и др. Эти заимствования во многом обусловлены процессом
распространения европейских и международных правовых стандартов в
современном мире. В текстах законов Республики Беларусь, как и иных
государств, образовавшихся на постсоветском пространстве, слова из этой
подгруппы получили широкое распространение после распада Союза ССР, в
период ассимиляции ценностей западноевропейской правовой культуры.
Значение большинства терминов этой группы хорошо известно даже субъектам

212
права, не обладающим специальными юридическими знаниями, и не нуждается
в легальном определении. Однако встречаются и менее распространенные,
нуждающиеся в легальных дефинициях, как, например, вышеприведенные. При
использовании таких терминов необходимо учитывать принцип стабильности
языкового выражения, который состоит в том, чтобы употреблять в правовом
языке в целом и в текстах законов в частности общепринятые и понятные слова
и словосочетания, стандартные языковые обороты. В этой связи многие авторы
отмечают нежелательность частого использования в нормативных правовых
актах иноязычных заимствований, особенно при наличии языковых аналогов в
соответствующем этническом языке [95, с. 42–44]. Так, если использование
латинизмов из первой подгруппы заимствованной лексики в большинстве
случаев неизбежно, то многие иноязычные юридические термины данной
подгруппы можно заменить их доступными для понимания аналогами.
Третью подгруппу составляют неюридические заимствованные термины,
например: твердая валюта (от англ. hard currency), предварительно оплаченный
фрахт (от англ. prepaid freight), бонитировка (от лат. bonitas), трансплантация
(от лат. transplantare) и др. Это группа иноязычных терминов из иных,
неюридических сфер деятельности и соответствующих им областей знаний.
Как справедливо отмечает Т. Гизберт-Студницкий, лексический состав
нормативных правовых актов в первую очередь обусловлен предметом их
правового регулирования. Нормативные правовые акты регулируют самые
различные сферы общественной деятельности, имеющие специфические
лексические подсистемы. Эти лексические подсистемы естественного языка
обозначают внеязыковую действительность способом, адекватным для
потребностей коммуникации в соответсвующих сферах. А тексты нормативных
правовых актов перенимают необходимые лексические единицы этих
подсистем [432, с. 74, 80]. Таким образом, происходит двойное заимствование
терминов – как из иностранных языков, так и из неюридических лексических
подсистем. Подгруппа этих терминов представляет особую сложность в

213
понимании даже для юристов, поскольку большинство таких терминов
распространено лишь в узкоспециальных сферах и известно только
специалистам соответствующего профиля. В связи с этим практически все
иноязычные неюридические термины подлежат обязательному легальному
определению. Здесь уместно также отметить, что употребление малоизвестных
заимствованных технических терминов должно быть оправданным, т.е. иметь
место только в необходимых случаях.
В четвертую подгруппу входят заимствованные транстермины, например:
«наследственная трансмиссия», «досудебная санация», «секвестр» и др. Эта
подгруппа терминов вызывает особые сложности в понимании, поскольку ее
мотивированность осложнена как заимствованием из иностранных языков, так
и процессом транстерминологизации. От предыдущей группы заимствованной
лексики транстермины отличаются, как указывалось выше, семантической
трансформацией, то есть изменением значения в юридическом языке. Ранее
также обозначались условия, при которых транстерминологизация является
оправданной. Очевидно, что заимствованные транстермины являются наименее
понятными не только в группе всех иноязычных терминов, но и во всей
терминосистеме закона. Именно поэтому они обязательно должны
сопровождаться соответствующими легальными дефинициями.
Наконец, пятую подгруппу заимствованной лексики составляют
полностью ассимилированные иностранные слова, например: «документ» (от
лат. documentum), «пенсия» (от лат. pensio), «кредит» (от лат. creditum) и др. Их
иностранное происхождение зачастую даже не осознается пользователями
языка. Только слова этой подгруппы прозрачны как для субъектов,
обладающих специальными юридическими знаниями, так и для субъектов, не
обладающих таковыми, и не нуждаются в дополнительных пояснениях.
Таким образом, выстраивая континуум прозрачности и мотивированности
заимствованных слов языковой знаковой системы закона, можно определить
последовательность: ассимилированная иноязычная лексика, юридические

214
термины нелатинского происхождения, юридические термины-латинизмы,
заимствованные неюридические термины и иноязычные транстермины. Данная
последовательность отражает процесс понижения уровня прозрачности
заимствованной лексики, убывания ее мотивированности. Так,
ассимилированная иноязычная лексика понятна всем субъектам права,
юридические термины нелатинского происхождения в большинстве своем
также понятны как юристам-профессионалам, так и неспециалистам.
Юридические термины-латинизмы прозрачны для профессиналов, а
заимствованные неюридические термины – лишь для специалистов
соответсвующих областей. Наконец, заимствованные транстермины составляют
самую сложную для понимания группу терминов языковой знаковой системы
закона, поскольку их мотивация осложнена как процессом заимствования, так и
процессом транстерминологизации.
Следующую группу языкового континуума прозрачности составляет
наибольший по объему лексический слой – слова вторичной мотивации,
имеющие производный характер. В эту группу входят все грамматические
производные, а также сложные слова и устойчивые словосочетания. Именно
поэтому она называется группой слов вторичной мотивации: лексика этого
рода производна от входящих в ее состав первичных элементов – морфем и
слов. Слова вторичной мотивации воспринимаются как прозрачные по своему
происхождению, поскольку составные части каждого слова берутся из
используемой в языке лексики.
А. Соломоник делит этот слой лексики на три большие подгруппы,
которые различаются по критериям их мотивации [299, с. 160–162].
Мотивированность первой подгруппы слов зависит исключительно от
языковых влияний. К ней относятся производные слова, полученные либо в
результате прибавления аффиксов, либо при спряжениях и склонениях.
Семантика таких слов достаточно прозрачна для человека, знающего

215
соответствующий естественный язык, и зависит исключительно от правил
языка и имеющихся в нем морфем.
Слова данной подгруппы составляют самый значительный пласт как всей
юридической лексики, так и лексики языковой знаковой системы закона.
Законодательная лексика может формироваться посредством самых различных
аффиксов (приставок, суффиксов, корневых морфем), по-разному склоняться и
спрягаться. Вместе с тем исследователи отмечают, что в связи с
необходимостью предписывать действия, обозначать положительные и
отрицательные оценочные категории, а также субъектно-объектные отношения,
среди словообразовательных моделей в текстах нормативных правовых актов
наиболее распространены превращения глагола в существительное с
абстрактным значением действия (возместить  возмещение, причинить 
причинение), отрицание (неуплата, недействительный, невменяемость),
инфинитивные конструкции (обязать, обеспечить, разработать) и сложение
слов (налогоплательщик, залогодержатель). При этом подчеркивается, что
преимущество однословных терминов состоит в их компактности, а недостаток
– в тяжеловесности, особенно при одновременном использовании нескольких
словообразовательных средств (подведомственность, воспрепятствование)
[95, с. 53].
Мотивированность второй подгруппы слов зависит прежде всего от
внесистемных факторов, хотя и эта лексика оформляется по правилам
соответствующего естественного языка. В данную подгруппу представляется
целесообразным включить устойчивые словосочетания языковой знаковой
системы закона, хотя А. Соломоник словосочетания в отдельный класс не
выделяет. Он замечает, что намеренно не анализирует подробно все классы и
подклассы слов вторичной мотивации – этого огромного пласта лексики. «Это,
– пишет А. Соломоник, – материал для отдельной книги, и, хотя такой анализ
может прояснить многие вопросы, связанные с разными знаковыми
структурами, он чересчур специален для нашего исследования» [299, с. 161].

216
Однако словосочетания играют колоссальную роль в правовом языке в целом и
в текстах законов в частности, и мы не можем обойти их вниманием.
Устойчивые словосочетания языковой знаковой системы закона
мотивированы правовой внесистемной реальностью. Именно связи реальных
правовых явлений и процессов обозначаются словосочетаниями различной
степени сложности и абстрактности. Т.В. Губаева отмечает, что словосочетания
в нормативных правовых текстах могут быть простыми (двухсловными –
законодательная система, родительские права, мера пресечения) и сложными
(многословными – гласность судебного разбирательства, особо тяжкие
преступления). «Независимо от количества компонентов словосочетание
считается одним термином, если ему соответствует одно понятие с неделимым
специальным смыслом. Термины-словосочетания удобнее однословных, так
как позволяют уточнять объект мысли по самым разнообразным признакам…
Вместе с тем при употреблении терминологических словосочетаний могут
возникнуть громоздкие, трудные для восприятия цепочки падежных форм
(злостное нарушение установленного порядка отбывания наказания
осужденными к лишению свободы)» [95, с. 54].
Интересен также предложенный Т.В. Губаевой анализ абстрактных и
конкретизированных языковых средств, используемых в правовом языке
преимущественно при создании устойчивых словосочетаний. Так, к
обобщенно-абстрактным средствам правового языка, обладающим меньшей
степенью определенности, она относит: термины метафорического
происхождения (мы анализируем их в следующей подгруппе слов вторичной
мотивации); терминологические словосочетания с именами прилагательными
(персональные данные, процессуальные сроки); гиперонимы, т.е. слова с более
широким смыслом, обозначающие родовые понятия (общественный порядок,
аптечное учреждение); перифразы, т.е. описательные обозначения вместо
прямого именования (деяния, предусмотренные настоящим кодексом);
местоимения и слова с местоименным значением, лишенные собственного

217
предметного содержания (иск по тому же требованию, установленный срок).
Т.В. Губаева также замечает, что «категория неопределенности в русском языке
весьма развита и тонко дифференцирована – так, только группа
неопределенных местоимений насчитывает более 60 слов, а есть еще и
глагольные формы, и синтаксические конструкции, и иные языковые средства,
предназначенные для выражения неопределенности» [95, с. 48]. Очевидно, что
все абстрактные языковые средства, используемые при формулировке текста
закона, усложняют мотивированность его знаков, делают их менее
прозрачными и доступными для интерпретаторов.
Абстрактным средствам противоположны конкретизированные средства
языка, обладающие значительной степенью определенности. К их числу
относятся: легально дефинированные термины; терминологические
словосочетания с существительными в косвенных падежах (информация о
гражданах, сроки совершения процессуальных действий); гипонимы, т.е. слова
с более узким смысловым содержанием, обозначающие видовые понятия
(пожарная безопасность, аптечные киоски); прямые обозначения, точно
идентифицирующие объект (умышленное убийство, грабеж); имена с
собственным предметным содержанием (самостоятельные требования,
десятидневный срок) [95, с. 47–49]. Т.В. Губаева также подчеркивает
необходимость поиска законодателем наиболее оптимального сочетания
абстрактных и конкретизированных языковых средств. «Слова следует
подбирать и соединять в целые фразы с таким расчетом, чтобы можно было
регулярно чередовать уровни обобщенности высказывания и достичь
информативной полноты, применяя то более отвлеченные, то
конкретизированные формулировки» [95, с. 47].
Мотивированность слов третьей подгруппы также зависит от
внесистемных факторов и связана с переносом значений по существующим в
языке тропам – синекдоха, метонимия, гипербола, сравнение и др. Перенос
значения определяется сравнением предметов, явлений и процессов реального

218
мира, хотя оформление этих слов и словосочетаний также осуществляется по
правилам соответствующего языка.
Общим правилом юридической лексики является ее эмоциональная
нейтральность. Многие исследователи отмечают недопустимость
использования в правовом языке образных сравнений, эпитетов, метафор и
метонимий [95, с. 38 и др.]. Т. Гизберт-Студницкий установил, что именно
формальный характер связи между отправителями и получателями текстов
нормативных правовых актов сводит к минимуму средства индивидуализации
стиля и объясняет отсутствие в них уменьшительных и ласкательных форм,
вежливых обротов, низкий уровень эмоционально насыщенных выражений,
выражений с переносным значением и т.д. [432, с. 60].
Однако из этого общего правила имеются и некоторые исключения.
Таким исключением является использование метафорических и метони-
мических выражений в языке законодательства [354, с. 172–173]. Под ме-
тафорой принято понимать слово или выражение, которое употребляется в
переносном значении на основе сходства в каком-либо отношении двух
явлений, предметов. Под метонимией – слово или выражение, которое
употребляется в переносном значении на основе внешней или внутренней связи
между двумя предметами или явлениями.
Метафорические и метонимические выражения в языковой знаковой
системе закона выступают как своеобразные средства юридической техники,
преследующие цель законодательной экономии. Они принимают характер
терминов или стандартных, стереотипных выражений законодательства и в
силу многократного употребления обычно не воспринимаются как метафоры и
метонимии. Их метафоричность в законодательных текстах сглаживается, и они
обретают в правовом контексте новые значения. А.Ф. Черданцев приводит
примеры таких метафорических выражений законодательства, как
«юридическое лицо», «завещательный отказ», «источник повышенной
опасности», «наследник»; и метонимических выражений: «убийство

219
наказывается», «кража наказывается» и др. Он отмечает, что в силу
профессиональных знаний и исходя из контекста указанные обороты
воспринимаются юристами не буквально, а в том смысле, который вложил в
них законодатель. Однако эти выражения содержат опасность для
непрофессионалов, поскольку могут быть истолкованы не в переносном, а в
буквально