Вы находитесь на странице: 1из 273

ИНСТИТУТ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА РАН

ФИЛОСОФИЯ
И ПСИХОЛОГИЯ ПРАВА:
СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Сборник научных трудов

Москва
2018
УДК 340.12
ББК 67.0
Ф56

Рецензенты:
Гусейнов А.А., академик РАН, научный руководитель Института филосо-
фии РАН;
Лазарев В.В., д-р юрид. наук, профессор, главный научный сотрудник
Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве
РФ

Философия и психология права: современные проблемы. Сборник науч-


ных трудов / Под общ. ред. В.И. Жукова. Отв. ред. А.Б. Дидикин. М.: Институт
государства и права РАН, 2018. 272 с.
ISBN 978-5-8339-0175-5
В сборнике публикуются научные статьи участников Всероссийских
научных конференций с международным участием, которые состоялись
в Институте государства и права РАН в 2018 г. В статьях исследуются и анали-
зируются фундаментальные и прикладные проблемы осмысления сущности
права, развития государственности, правовых систем, функционирования
правовых институтов.
ББК 67.0

© ИГП РАН, 2018


ISBN 978-5-8339-0175-5 © Авторы, 2018
СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5

Раздел I
ФИЛОСОФИЯ ПРАВА В СИСТЕМЕ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
Лапаева В.В. Российская философия права
в пространстве современного публичного дискурса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 9
Жуков В.Н. Философия права как междисциплинарная отрасль знания . . . . 22
Мартышин О.В. Философия права как юридическая наука . . . . . . . . . . . . . . . . 32
Смирнов В.В. Политическая философия и философия права:
концептуальные взаимоотношения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 38
Гаврилов Б.Я. Роль философии в развитии уголовно-процессуального права . . . . 45

Раздел II
ФИЛОСОФСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ СУЩНОСТИ ПРАВА
Сырых В.М. Примат права перед законом: философско-правовые критерии . . . . 57
Фролова Е.А. Нормативно-этическое понимание права (П.И. Новгородцев) . . . . 66
Агамиров К.В. Универсальное право как феноменологическая
объективация естественной, позитивной и реальной свободы . . . . . . . . . . . . . 74
Ковкель Н.Ф. Проблемы теории дефинирования в современной логике права . . 86
Беляев М.А. Ценностная амбивалентность принципа иерархической
взаимосвязи в праве: к постановке проблемы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 98
Перепелица Е.В. Концепции правопонимания
в аспекте развития методологии права . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 109
Либанова С.Э. Роль судов в формировании правового пространства
и конституционного правоприменения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 118
Белов С.А., Манжосов С.А. Следование прецеденту
в ракурсе аналитического правоведения: значение идей Г.Л.А. Харта . . . . . . 131
Грибакин А.В. Права и обязанности личности и закон государств . . . . . . . . . 135
Тонков Д.Е. Критика теории воли в скандинавском правовом реализме . . . . 147

Раздел III
ФИЛОСОФИЯ ПРАВОВЫХ ЦЕННОСТЕЙ И ПРАВОСОЗНАНИЯ
Поляков А.В. Основной принцип права и проблема обоснования
универсальных правовых ценностей . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 159
Честнов И.Л. Ценности в правовой реальности: постклассический подход . . . 163

3
Зазаева Н.Б. Свобода слова и печати как правовая ценность
в современном информационном обществе . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 174
Клименко А.И. Правовые ценности современного российского общества . . 182
Пороховская Т.И. Современный ценностно-нормативный кризис и проблемы
нравственного воспитания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 190
Павлов В.И. Понятие правовой субъективации
и его соотношение с понятием правосознания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 197
Михайлов А.М. Правовая идеология в составе правосознания:
некоторые дискуссионные вопросы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 202
Сорокин В.В. Правовая психология: вопросы теории . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 209
Троицкая А.А. Психология права и соматические права:
Точка пересечения или неразрывные связи? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 215

Раздел IV
ПРАВО И МОРАЛЬ: ФИЛОСОФСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ
Дидикин А.Б. Мораль и право в аналитической интерпретации . . . . . . . . . . . 221
Шафиров В.М. Проблема права и морали и типы правопонимания . . . . . . . 226
Артемов В.А. Этизация права как фактор совершенствования государства . . . 238
Колотова Н.В. Взаимодополнительность права и морали в правах человека . . 241
Кравец И.А. Правовые и моральные ценности в большом и малом
круге конституционализма: связь между публичным правопорядком
и доктриной конституционности . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 250
Карташов В.Н. Психологический механизм юридического
поведения личности (системное исследование) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 262
ПРЕДИСЛОВИЕ

В 2018 г. в Институте государства и права РАН совместно с Ин-


ститутом философии РАН, Институтом психологии РАН и други-
ми научными институтами в системе Российской академии наук
состоялись всероссийские научные конференции, получившие
общее название Года философии права. Эти научные мероприятия
концентрировали внимание научной и вузовской общественно-
сти на фундаментальных проблемах развития государственности
и права в контексте цивилизационного развития и глобальных
противоречий современной международной системы. Руководство
и научный коллектив Института государства и права РАН в ходе
выполнения государственного задания и плана научно-исследова-
тельской деятельности Института на 2018 г. по итогам проведения
научных конференций подготовили и представляют вашему вни-
манию сборник научных трудов.
Научные статьи, публикуемые в сборнике трудов, имеют про-
блемно-ориентированный характер и предлагают различные ре-
шения фундаментальных проблем философии права и психологии
права. В первом разделе сборника «Философия права в системе
научного знания» представлены статьи, в которых авторы рассма-
тривают статус и методологическое значение философии права
для развития юридической науки и смежных социальных и гума-
нитарных наук. Философия права рассматривается в глобальном
публичном дискурсе современного социального знания (В.В. Ла-
паева) в качестве междисциплинарной сферы научного знания
(В.Н. Жуков), что не позволяет однозначно отнести ее к области
только философии, либо сугубо юридического знания. Однако ав-
торы сборника обсуждают ряд аргументов о том, чтобы считать фи-
лософию и философию права теоретико-методологическим разде-
лом либо общей теории права (О.В. Мартышин), либо отраслевой
юриспруденции (Б.Я. Гаврилов), что подчеркивает глубину науч-
ной дискуссии по этому вопросу. В первом разделе также приво-
дятся аргументы о соотношении философии права с политической
философией (В.В. Смирнов) и нейронауками (В.С. Горбань).
Второй раздел сборника трудов «Философское осмысление
сущности права» посвящен философскому осмыслению дискус-
сии о сущности права. Несмотря на широко известную проблему
правопонимания, авторы сборника концентрируют внимание на

5
Предисловие

методологических аспектах познания правовых явлений (Е.В. Пе-


репелица), в частности, на применении принципа иерархической
взаимосвязи в праве (М.А. Беляев), важности решения вопроса о
соотношении права и закона (В.М. Сырых, А.В. Грибакин), пра-
ва и судебной практики (С.Э. Либанова, С.А. Белов, С.А. Манжо-
сов). Сущность права рассматривается в контексте феноменологии
права (К.В. Агамиров), правового реализма (Д.Е. Тонков), логики
и семиотики права (Н.Ф. Ковкель) и русской философии права
(Е.А. Фролова).
В третьем разделе «Философия правовых ценностей и право-
сознания» обсуждается проблематика правовых ценностей и пра-
восознания. Авторы рассматривают перспективы обоснования
универсальных правовых ценностей (А.В. Поляков, И.Л. Честнов),
либо их ограничение институтами национальной правовой сис-
темы (А.И. Клименко, Н.Б. Зазаева), анализируют возможности
преодоления ценностного кризиса в современной цивилизации
(Т.И. Пороховская) и фундаментальные проблемы теории право-
сознания (А.М. Михайлов, В.В. Сорокин, А.А. Троицкая) и статуса
субъектов права (В.И. Павлов).
В четвертом разделе «Право и мораль: философское измере-
ние» вопросы соотношения права и морали как регуляторов по-
ведения в обществе представлены в контексте аналитической
философии права (А.Б. Дидикин), современных типов правопони-
мания (В.М. Шафиров), принципа дополнительности (Н.В. Коло-
това), теории конституционализма и герменевтики (И.А. Кравец),
морально-этического и психологического поведения личности
(В.А. Артемов, В.Н. Карташов).
Публикуемые статьи и материалы докладов участников кон-
ференций Года философии права в Институте государства и права
РАН обобщают новейшие теоретические и методологические раз-
работки российской юриспруденции в области философии права
и психологии права, вносят существенный вклад в поиск научных
решений проблем современного государства, цивилизации и пра-
вовой системы, регулярно обсуждаемых на заседаниях Отделения
общественных наук Российской академии наук.
В.И. Жуков, академик РАН,
советник Дирекции ИГП РАН
РАЗДЕЛ I

ФИЛОСОФИЯ ПРАВА
В СИСТЕМЕ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
Лапаева В.В. – доктор юридических наук, главный научный сотрудник
сектора философии права, истории и теории государства и права
Института государства и права РАН (г. Москва)

РОССИЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ПРАВА


В ПРОСТРАНСТВЕ СОВРЕМЕННОГО
ПУБЛИЧНОГО ДИСКУРСА

Весь мир (а Россия особенно) переживает сейчас переломный


период в своем развитии, что порождает острый социальный запрос
на повышение интеллектуального уровня публичного дискурса, свя-
занного с осмыслением происходящего. Эти общественные ожида-
ния первыми уловили социологи, которые десять лет назад заявили
о необходимости формирования публичной социологии, направ-
ленной на защиту социальных отношений от нарастающих угроз [1,
с. 27–44]. И хотя многие специалисты предостерегают от подобного
ценностного субъективизма, следует признать, что аксиологическая
нейтральность обществоведческого знания уже не соответствует рез-
ко возросшему значению науки как социального института, ответст-
венного за судьбы человека и человечества в целом.
Показательно, что на последнем Всемирном философском кон-
грессе, проходившем в 2013 г. В Греции, большое внимание было
уделено публичной роли социальной философии. Как отметил в
своем выступлении акад. А.А. Гусейнов, важнейшим каналом вы-
хода философии в публичное пространство является этическая на-
правленность философского знания, связанная с его нацеленностью
на конструирование идеальных образов мира [18, с. 940]. Подобное
понимание публичной роли философии особенно значимо для фи-
лософии права, которая связывает идеальные образы мира с такими
ценностно-нагруженными категориями, как «свобода», «справед-
ливость», «человеческое достоинство», «достоинство нации» (ста-
новится особенно актуальным в свете последних событий) и т.д. То
обстоятельство, что философия права как наука, изначально выстра-
иваемая на гуманистических ценностях, по сути своей не может быть
ценностно-нейтральной, означает, что ее научный потенциал явля-
ется высоко востребованным в пространстве публичных дискурсов.
Рассмотрим некоторые наиболее значимые на данный момент
направления подключения отечественной философии права к об-
щественным дискуссиям по актуальным вопросам.

9
Лапаева В.В.

1. Правовые аспекты глобализации. Глобализация как главный


тренд эпохи занимает центральное место в современных общест-
венных дискуссиях. При этом одной из основных проблем, при-
влекающих сейчас широкое внимание, является существенное
отставание международной, наднациональной и глобальной по-
литико-правовой интеграции от процессов финансово-экономи-
ческой глобализации, которые в значительной мере вышли из-под
контроля со стороны как национальных государств, так и междуна-
родных политико-правовых институтов. Стихийное развитие гло-
бального рынка ведет к его монополизации, усиливает кризисный
характер мировой экономики и способствует эскалации неравен-
ства как между различными странами и регионами мира, так и вну-
три отдельных, в том числе и наиболее развитых в экономическом
отношении государств [16, с. 103]. Решение проблемы возможно
(если оно в принципе возможно) на пути формирования глобаль-
ного права и основанного на нем глобального правопорядка, спо-
собного ввести эту стихию в правовое русло.
При обсуждении перспектив формирования глобального права
выделяется несколько основных направлений, которые специали-
сты обозначают как универсалистские, партикулярные и смешан-
ные тенденции в осмыслении проблемы [21]. При этом наиболее
принципиальные различия в подходах к глобальному праву опре-
деляются в конечном итоге отношением к перспективам развития
глобальной демократии как институциональной основы миропо-
рядка. С этой точки зрения можно говорить о наличии двух альтер-
нативных концепций развития глобального права.
Первая концепция ориентирована на формирование правовой
системы сетевого типа, которая не имеет четкой иерархии и пред-
ставляет собой сложное взаимодействие частных правопорядков,
характеризуемое специалистами как «глобальный беспорядок нор-
мативных порядков» [22; цит. по: 2, с. 35–50]. У сетевой правовой
системы есть несомненные достоинства, связанные с большой
свободой договора, с развитием третейского правосудия, с расши-
рением регулятивных возможностей «мягкого права», способного
гибко учитывать современные темпы социальных изменений, с
формированием так называемой юрисдикционной гибридности,
позволяющей субъектам правовых отношений выбирать удобные
для них юрисдикции при защите своих прав и т.д. На этих досто-
инствах и делают акцент те, кто считает, что правовой плюрализм,
10
Российская философия права в пространстве современного публичного дискурса

сложившийся в результате транснационального саморегулирова-


ния, – это и есть искомая модель глобальной правовой системы,
обладающая необходимым регулятивным потенциалом для упоря-
дочивания отношений между субъектами глобального взаимодей-
ствия. Сторонники такого подхода не всегда говорят (но как прави-
ло, предполагают), что он плохо согласуется с демократическими
принципами правотворчества и уж во всяком случае не нуждается в
создании глобальных институтов правовой демократии.
Согласно другой теоретической модели, «глобальное пра-
во стремится стать основанным на правах человека публичным
правом возникающего глобального сообщества» [20; цит. по: 15].
В этом варианте право оказывается неразрывно с демократией как
институциональной формой свободы, которая призвана обеспе-
чить равносправедливое согласование интересов национальных
государств, транснациональных корпораций, региональных надна-
циональных объединений, международных неправительственных
организаций и т.д. При этом речь идет о таком согласовании ин-
тересов субъектов глобального взаимодействия, в основе которого
лежит либерально-демократический (т.е. правовой и одновремен-
но демократический) принцип защиты «слабой стороны», предпо-
лагающий признание приоритета прав человека и особое внимание
к защите прав разного рода меньшинств. С позиций такого подхода
перспективы развития глобального права тесно связаны с форми-
рованием глобального гражданского общества и с созданием на
глобальном уровне неких (пока неясно, каких именно) институ-
циональных форм в рамках той или иной модели демократии [19].
Такой подход вписывается в теоретическую стратегию глобально-
го конституционализма [5, с. 130–146], суть которой в общем виде
можно обозначить как формирование на глобальном уровне «но-
вых форм сдержек и противовесов» [5, с. 137], релевантных зада-
чам обуздания стихийной борьбы интересов субъектов глобального
взаимодействия.
Чтобы в контексте рассматриваемой проблематики определить
позицию по отношению к этим двум стратегиям правовой глоба-
лизации (т.е. понять их потенциальные возможности, связанные
прежде всего с регулированием глобальной финансово-эконо-
мической сферы), надо кратко очертить ту логику развития пра-
ва на национальном уровне, которая уже известна. Здесь умест-
но обратиться к известной аналогии, предложенной в свое время

11
Лапаева В.В.

Б. Франклином, который сказал так: «Демократия – это договор о


правилах между хорошо вооруженными джентльменами». Именно
таким образом, т.е. на базе договора между сильными, одинако-
во хорошо вооруженными субъектами, и закладывались когда-то
основы правопорядка. Но по мере демократического развития этот
первоначальный договор между наиболее сильными субъектами
права втягивал в свою орбиту новые социальные группы из числа
прежних аутсайдеров. Расширение пространства договора (а зна-
чит, и права как его итога) было обусловлено тем обстоятельством,
что в условиях формирующейся электоральной демократии роль
таких «вооруженных джентльменов» приняли на себя крупные по-
литические партии, заинтересованные в увеличении числа своих
сторонников.
Равенство сил между основными партиями, способными кон-
курировать в избирательном и парламентском процессах, сменяя
друг друга у власти, служит гарантией того, что отношения между
ними выстраиваются на договорных началах, т.е. на началах права,
а не произвола. И даже если реальными конкурентами являются не
две крупные партии (как в наиболее устойчивых демократиях), а не-
сколько партий, их роль в экономическом процессе, в конечном ито-
ге, состоит в поиске оптимального баланса между двумя основными
стратегиями экономического развития: обеспечением свободной
конкуренции и ее ограничением, которое становится необходимым,
когда логика свободной конкуренции ведет к монополизации эконо-
мики. Решая эти экономические задачи, политическая конкуренция
попутно обеспечивает и более справедливое распределение общест-
венного богатства, удерживая общество от социальных потрясений.
Сторонники либерализма без демократии, любят говорить об утопи-
ческом характере идеи глобальной демократии. Так, подводя итоги
своего анализа концепций либерализма без демократии, ориенти-
рованных на свободу рынка как главный механизм коллективного
выбора экономической стратегии, Д. Хелд пишет: «Сегодня для реа-
лий «свободного рынка» характерны сложные паттерны рыночного
образования, олигополистические и монополистические, структуры,
императивы системы корпоративной власти и мультинациональных
корпораций, кратковременной логики множества коммерческих
банковских домов и соперничества региональных силовых блоков.
Это не тот мир, в котором можно утверждать, что рынки суть лишь
свободные, чуткие механизмы коллективного выбора» [17, с. 341].

12
Российская философия права в пространстве современного публичного дискурса

Но когда-то великий кантовский проект союза народов в рамках


всемирной федерации казался гораздо большей утопией, однако в
ХХ в. после двух мировых войн он начал обретать реальные очерта-
ния в деятельности ООН.
В настоящее время правовая система, складывающаяся в про-
странстве глобальных отношений, тяготеет к сетевой модели, со
всеми ее отмеченными выше плюсами, а также минусами, свя-
занными с отсутствием политико-правовых ограничений против
превращения глобальной экономики в арену борьбы эгоистиче-
ских интересов мощных корпоративных кланов. Однако взгляд на
ситуацию с позиций осторожного оптимизма позволяет увидеть в
формирующихся на глобальном уровне новых формах взаимодей-
ствия частного и публичного права пути создания гибридных пра-
вовых режимов, в рамках которых «публичные власти будут искать
консенсуса через договоры и другие инструменты консенсуса, а
частные режимы обратятся к инструментам, разработанным в кон-
тексте публичного права – таким, например, как контроль, учас-
тие, прозрачность, – чтобы укрепить собственную легитимность и
власть» [6, с. 63].
И хотя в глобальном пространстве отсутствуют демократиче-
ские институты с присущими им механизмами легитимности и
ответственности, некоторые специалисты видят позитивную пер-
спективу в том, что в последние годы «все основные глобальные
частные режимы (такие, как Интернет, спорт, бухгалтерский учет)
становятся более «публичными» в связи с применением ими ин-
струментов публичного права, привлечением государств и орга-
нов, присутствием глобальных публичных интересов, требующих
механизмов гарантирования демократической ответственности»
[6, с. 63]. Особое значение при этом придается процессуализации
различных сторон правовой деятельности в рамках подобных ре-
жимов, что рассматривается как важный инструмент контроля за
действиями властей и укрепления их демократической ответст-
венности. Соглашаясь с таким реалистическим подходом к оценке
перспектив развития глобального права на ближайшие годы, хоте-
лось бы в свете более отдаленной перспективы присоединиться к
авторам, считающим, что «требования гражданского общества по
политическому участию в глобальном управлении могут быть вы-
полнены при участии не только делегатов государств и НПО, но и
избранных гражданами представителей» [4].

13
Лапаева В.В.

На данном этапе в рамках целого ряда наднациональных пра-


вопорядков регионального масштаба апробируются разные мо-
дели правовой демократии, которые могли бы в будущем лечь в
основу глобального конституционализма. Наиболее важен в этом
плане опыт Совета Европы, который наглядно демонстрирует ос-
новные проблемы глобального правового развития, связанные с
тем, что представителям разных правовых культур очень сложно
договориться об общих принципах правопонимания. На статус
правовой доктрины, формирующей теоретические основы надна-
ционального правопорядка в рамках Совета Европы, претендуют
две классические правовые теории – юридический позитивизм,
отождествляющий право и закон (в широком смысле слова «закон»,
включающем также судебный прецедент и правовой обычай), и
различные версии естественно-правовой доктрины, трактующие
право как разновидность неких моральных универсалий.
Что касается юридического позитивизма, то эта доктрина, про-
демонстрировавшая в свое время теоретическую лояльность тота-
литаризму, особенно опасна вне национально-государственных
границ, в пределах которых возможности законодательного про-
извола сдерживаются иными социальными регуляторами и прежде
всего религиозно-нравственными нормами. Но и юснатурализм с
присущим ему отождествлением права и морально-нравственных
регуляторов не может предложить общезначимые нормативные
основы в силу партикулярности нравственного начала. Право, вы-
строенное на базе подобных теорий, доминирующих сейчас в ме-
ждународном философско-правовом дискурсе, ориентировано на
нравственные ценности отдельных (наиболее развитых в правовом
и сильных в экономическом отношениях) государств. Очевидно,
что Западу удобнее опираться на освященный веками авторитет до-
ктрины юснатурализма, оставляя за собой статус «равнейших сре-
ди равных», который позволяет решать, кто может быть допущен
к выработке договоренностей о том, что есть право в современном
мире. Показательна в этом плане дискуссия Ю. Хабермаса с Д. Рол-
зом по вопросу о том, какие государства могут быть субъектами ме-
ждународно-правовых договоренностей [7, с. 70–72]. Потому идеи
либертарно-юридического подхода, увязывающие сущность права
с принципом формального равенства [14, с. 3–15], вряд ли в обо-
зримой перспективе получат поддержку на Западе. Ведь с позиций
этого типа правопонимания поиск правовых (т.е. основанных на

14
Российская философия права в пространстве современного публичного дискурса

принципе формального равенства в свободе) решений реальных


и потенциальных конфликтов предполагает помимо субстанцио-
нального критерия в виде равной меры свободы, наличие также и
процедурного критерия в форме правовой (равносправедливой, де-
мократической) процедуры обсуждения и выработки таких реше-
ний. А это означает, что все субъекты глобального взаимодействия,
договаривающиеся между собой о праве, должны быть равноправ-
ными партнерами в этом дискурсе.
Россия остро заинтересована в правовом варианте развития
международных, наднациональных и глобальных отношений.
Именно такой подход отстаивает сейчас российская дипломатия.
Но чтобы эффективно продвигать свою позицию в международно-
правовом дискурсе, нам и внутри страны надо отказаться от наби-
рающих популярность сталинистских реминисценций и говорить
с Западом на понятном ему правовом языке, опираясь на универ-
сальные подходы к правопониманию. При этом нельзя иметь две
разные политико-правовые доктрины – одну для внутреннего, а
другую для внешнего пользования. Нужна единая непротиворе-
чивая в своей философско-правовой основе доктрина, ориенти-
рованная на движение к правовой свободе (которая в конечном
итоге всегда есть свобода человека) как на национальном уровне,
так и в системе международных, наднациональных и глобальных
отношений. Поэтому другое направление актуализации философ-
ско-правовой проблематики, которое следует выделить в первую
очередь, связано сейчас с вкладом философии права в реализацию
закрепленного в Конституции РФ человекоцентристского прин-
ципа построения российской правовой системы.
2. Совершенствование нормативно-институциональных основ рос-
сийской правовой системы. Одним из факторов, препятствующих
совершенствованию российской правовой системы, является суще-
ственный разрыв между исследованиями, ведущимися на философ-
ско-правовом уровне, где формируются основы правопонимания,
и юридической догматикой, т.е. той частью теории, которая непо-
средственно взаимодействует с практикой. Неверно думать, будто
догма права представляет собой идеологически нейтральный набор
юридических конструкций, понятий, принципов, приемов толкова-
ния позитивного права, формальных источников права и т.д., никак
не связанных с той или иной правовой идеологией, которая зало-
жена в соответствующее понятие права. Напротив, юридическая

15
Лапаева В.В.

догматика – это, по сути дела, практически ориентированная интер-


претация философско-правовой проблематики правопонимания:
именно через догму права то или иное понятие права оказывает воз-
действие на правотворческую и правоприменительную деятельность.
Однако происходящая в постсоветской России кардинальная
смена мировоззренческих ориентиров в области правопонимания,
нашедшая отражение в Конституции РФ, до сих пор не сопрово-
ждается надлежащей корректировкой догмы права. С точки зрения
новой (постсоветской) конституционно-правовой идеологии суть
осуществляемых в стране преобразований заключается в переходе
от традиционной для России системоцентристской модели право-
вой системы с присущим ей подчинением индивидуальной свобо-
ды так называемым общественным интересам, выразителем кото-
рых выступает государство, к человекоцентристской парадигме, в
рамках которой право человека является важнейшей социальной
ценностью. Эта смена базовых теоретико-правовых ориентиров,
существенно изменившая направление теоретических исследова-
ний в области правопонимания, лишь в весьма незначительной
степени затронула российскую догму права. И есть все основания
утверждать, что в большинстве случаев, когда общественное вни-
мание привлекают те или дефекты действующего законодательства,
ведущие, в конечном итоге, к нарушениям прав человека, мы име-
ем дело с неразработанностью человекоцентристской догмы права
[8, с. 146–179]. Формирование и развитие философско-правовых
основ принципиально новой для страны юридической догмати-
ки, содержащей критерии разграничения права как нормативной
формы свободы от властного произвола (прежде всего – произвола
в форме неправового закона и неправосудного приговора), – это
сейчас одна из актуальных, практически ориентированных задач
российской философии права, в которой в наиболее полной мере
может быть выражен ее публично значимый потенциал.
Другое важнейшее направление подключения философии
права к совершенствованию правовой системы страны связано с
философско-правовым обеспечением работы, направленной на
формирование институтов правовой демократии, способных га-
рантировать институциональные формы свободы с учетом исто-
рической и социокультурной специфики России. Именно для по-
нимания такой специфики и нужен философско-правовой анализ,
опирающийся в том числе на традиции русской философии права.

16
Российская философия права в пространстве современного публичного дискурса

3.  Социальные последствия научно-технологической революции.


В настоящее время в центре общественных дискуссий, связанных
осмыслением перспектив социального развития, находятся гряду-
щие последствия внедрения НБИК-технологий, а также масштаб-
ной автоматизации, роботизации и компьютеризации производ-
ства. Осмысление правовых параметров, в которые должны быть
вписаны социальные риски, порождаемые развитием в указанных
направлениях, относится к числу важнейших задач современной
философии права.
То, что делается сейчас в сфере нано-, био-, информационных
и когнитивных технологий, специалисты обозначают как важней-
ший вызов, стоящий перед человечеством. Этот вызов обусловлен
опасностью деформирования и даже уничтожения (как считает
уже целый ряд исследователей [11, с. 31]) свободы воли человека,
а также с угрозой разрушения основ социальной справедливости в
результате неравного доступа к новейшим технологиям, с опасно-
стью раскола человечества на сверхлюдей, обогащенных всеми тех-
нологическими достижениями, и на простолюдинов в буквальном
смысле этого слова, пребывающих в своих естественных биологи-
ческих границах [9, с. 100–111]. По сути дела, пишет в данной связи
акад. В.А. Лекторский, нам грозит «взрыв той культуры, в которой
человек существовал несколько тысяч лет» [12, с. 43]. Этот социо-
культурный взрыв, которым чревато современное технологическое
развитие, был подготовлен поступательным историческим движе-
нием человечества к свободе. Именно стремление ко все большей
свободе человека посредством утверждения его власти над собст-
венной психикой и телесностью составляет главный импульс для
конвергентного развития современных технологий. Однако любое
расширение свободы поднимает вопрос о ее пределах, поскольку
безграничная свобода, как известно, всегда превращается в свой
антипод, т.е. в произвол. Проблема соотношения свободы и про-
извола – это сфера профессиональной компетенции философии
права, которая и должна сейчас очертить те, по выражению Ф. Фу-
куямы, красные линии, переход за которые грозит человечеству са-
моуничтожением.
Другая обозначенная выше группа проблем связана с социаль-
ными последствиями масштабной автоматизации, роботизации и
компьютеризации производства. Помимо ожидаемых позитивных
изменений эти процессы несут с собой и серьезные риски: уже

17
Лапаева В.В.

сейчас очевидно, что «миллионы людей потеряют работу, а с ней –


не только материальное благополучие, но и социально-правовой
статус, свои позиции как участников социального контракта, воз-
можности доступа к социальной политике государства через систе-
мы страхования социальных рисков, ресурсы влияния на социаль-
но-политическую ситуацию в стране и мире и т.д.» [3]. На Западе
поиск путей предотвращения негативных социальных последствий
данных процессов идет сейчас в направлении разработки и внедре-
ния в практику идеи безусловного основного дохода, независимого
от трудового вклада граждан. Эта идея, опирается на давнюю фи-
лософскую традицию, ее последователями являются такие разные
по своим взглядам исследователи, как Э. Фромм, обосновывавший
базовый доход с позиций марксистской теории отчуждения, иде-
олог экономического неолиберализма М. Фридман, для которого
гарантированный государством доход – это средство сдерживания
бюрократической экспансии со стороны социального государства,
или британский социолог Г. Стендинг – автор книги «Прекариат –
новый опасный класс», считающий, что богатые могут и должны
обеспечить всем остальным минимальные возможности для твор-
ческого развития.
Отдавая должное гуманистическому потенциалу, заложенному
в идее базового основного дохода, нельзя вместе с тем не признать,
что данная мера является весьма неоднозначной. Как справедливо
отмечает В.Д. Зорькин, «утрата большими массами людей опоры в
социально значимом труде и их зависимость от благотворительно-
сти со стороны более успешных членов общества чреваты сущест-
венной нравственной деградацией. …И сейчас трудно даже преду-
гадать, какие масштабы и формы может принять этот процесс» [3].
В данной связи представляют интерес альтернативные варианты
поиска решения проблемы. Особое место среди них занимает раз-
работанная академиком В.С. Нерсесянцем концепция цивилизма
(от лат. civis – гражданин) как общественного строя, в которой обо-
сновывается возможность некапиталистического варианта право-
вого развития России после социализма.
Речь идет о новом общественном строе, который мог бы сло-
житься на базе правовой десоциализации социалистической соб-
ственности, гарантирующей каждому гражданину равную долю до-
ходов от капитализации общенародного достояния. Обоснование
такой перспективы постсоциалистического развития России стало

18
Российская философия права в пространстве современного публичного дискурса

результатом применения гегелевской диалектики к осмыслению


опыта реального социализма. По мнению В.С. Нерсесянца, тео-
ретическая возможность новой формы собственности на средства
производства – индивидуальной (но не частной, которая по при-
роде своей может быть лишь у некоторых) – и нового типа права
(прирожденного и неотчуждаемого права на долю в общей собст-
венности всех граждан страны) открывает перспективы для форми-
рования цивилизма как диалектического синтеза капитализма (т.е.
строя, основанного на частной собственности) и социализма (суть
которого состоит в отрицании частной собственности) [13].
Несмотря на то, что время для практической реализации этой
идеи в постсоветской России, судя по всему, уже упущено, в ны-
нешних сложных социально-экономических условиях, порожден-
ных неправовым характером приватизации социалистической соб-
ственности, концепция цивилизма может стать ориентиром при
заключении «общественного договора» о собственности, способ-
ного создать предпосылки для легитимации постсоциалистическо-
го общественного устройства на общезначимых началах правовой
справедливости [10]. Сам автор полагал, что идея цивилизма в той
или иной форме (например, в форме права каждого иметь опреде-
ленную долю собственности на общепланетарные ресурсы) будет
воспринята, скорее, на Западе, когда факт ограниченности жиз-
ненно важных для человечества ресурсов встанет перед ним со всей
своей остротой. Ведь для реализации этой идеи не принципиально,
являются ли объекты общей собственности заводами, построен-
ными в советское время, богатствами недр или воздухом, которым
дышат все жители планеты.
Приведенный в данной статье краткий обзор актуальных про-
блем, нуждающихся в философско-правовом осмыслении, разуме-
ется, не претендует на завершенность. Его задача – напомнить о
том, что идеи действительно правят миром. При этом в наши дни
влияние философских идей на социальные процессы существен-
но усиливается благодаря информационной революции, которая
втягивает огромные массы людей в обсуждение жизненно важных
для них вопросов. Формирование глобальных информационно-
коммуникационные сетей, охватывающих все регионы планеты, с
одной стороны, создает единое информационное пространство и
обеспечивает невиданные ранее перспективы для коммуникации,
а, с другой стороны, столь же безгранично расширяет возможности

19
Лапаева В.В.

манипулирования массовым сознанием и создает предпосылки для


потери интеллектуальных и ценностных ориентиров. В этой ситуа-
ции резко возрастает роль и значение философско-правового зна-
ния, призванного повысить интеллектуальный уровень публичных
дискурсов и предотвратить их сползание в крайне опасный постмо-
дернистский релятивизм.

Список литературы
1. Буравой М. Публичная социология прав человека // Журнал социо-
логии и социальной антропологии. 2007. Т. X. № 4. С. 27–44.
2. Варламова Н.В. Принцип формального равенства как основание ле-
гитимации права в гетерархических правовых системах // Принцип фор-
мального равенства и взаимное признание права / Под общ. ред. В.В. Ла-
паевой, А.В. Полякова, В.В. Денисенко. М.: Проспект, 2016. С. 35–50.
3.  Зорькин В.Д. Справедливый миропорядок: современные подходы.
Выступление на Юридическом форуме стран БРИКС // URL: https://www.
ksrf.ru (дата обращения: 04.12.2017).
4. Иванов В.Г. Глобальное гражданское общество: становление нового
актора мировой политики. Ч. 2 // URL: https://www.crisisdata.info (дата об-
ращения: 15.02.2016).
5. Казак Е.С. Глобальный конституционализм: Проблемы и перспек-
тивы // Современный конституционализм: теория, доктрина и практика:
Сб. науч. трудов. М.: ИНИОН РАН, 2013. С. 130–146.
6.  Казини Л. «Вниз по коридору к кроличьему дому»: разграничение
публичного и частного за пределами государственных правовых режимов
// Сравнительное конституционное обозрение. 2015. № 6. С. 45–69.
7. Лапаева В.В. Государственный суверенитет как философско-право-
вая проблема // Труды ИГП РАН. 2016. № 2. С. 61–79.
8. Лапаева В.В. Постсоветская теория права: философские основания
и их юридико-догматическая интерпретация // Проблемы постсоветской
теории и философии права. М.: Юрлитинформ, 2016. С. 146–179.
9. Лапаева В.В. Проблемы биоэтики как предмет исследований рос-
сийской философии права // Российское правосудие. 2017. № 11. С. 100–
111.
10.  Лапаева В.В. Социализм как закономерный этап всемирно-исто-
рического процесса: с позиций концепции цивилизма В.С. Нерсесянца //
Вопросы философии. 2018. № 7. С. 44 –56.
11. Лекторский В.А. Как возможна наука о человеке? // Новое в науках
о человеке. К 85-летию со дня рождения акад. И.Т. Фролова / Отв. ред.
Г.Л. Белкина; ред.-сост. М.И. Фролова. М.: Ленанд, 2015. С. 25–39.
12. Лекторский В.А. Философия, искусственный интеллект, когнитив-
ные исследования: Материалы Всерос. междисциплинар. конф., посвящ.

20
Российская философия права в пространстве современного публичного дискурса

60-летию исслед. искусств. интеллекта (г. Москва, 17–18 марта 2016 г.) /


Под ред. В.А. Лекторского, Д.И. Дубровского, А.Ю. Алексеева. М.: Ин-т
философии РАН, 2017. С. 37–44.
13. Нерсесянц В.С. Национальная идея России во всемирно-историче-
ском прогрессе равенства, свободы и справедливости. Манифест о циви-
лизме. М.: Норма, 2001.
14.  Нерсесянц В.С. Философия права: либертарно-юридическая кон-
цепция // Вопросы философии. 2002. № 3. С. 3–15.
15. Право в условиях глобализации. Новые научные подходы и пра-
ктики: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр. социал. науч.-информ. ис-
след. Отд. правоведения; Отв. ред. Е.В. Алферова. М.: ИНИОН РАН, 2016.
16. Стиглиц Д. Цена неравенства. Чем расслоение общества грозит на-
шему будущему. М.: Эксмо, 2015.
17. Хелд Д. Модели демократии. М.: ИД Дело РАНХиГС, 2014.
18. Чумаков А.Н., Королев А.Д. На ХХШ Всемирном философском кон-
грессе // Вестник РАН. 2014. Т. 84. № 10. С. 938–944.
19. Caper J. Global-democracy // Stanford Encyclopedia of Philosophy //
URL: https://www.plato.stanford.edu/entries/global-democracy (дата обраще-
ния: 23.02.2015).
20.  Garcia F.J. Globalization’s Law: Transnational, global or bouth? //
Forthcoming in the global community. Yearbook of international law & jurispru-
dence 2015/ Oxford: Oxford univ. press. 2016. Vol. 1.
21. Michaels R. Global Legal Pluralism // URL: https://www. scholarship.
law.duke.edu›cgi/viewcontent.cgi (дата обращения: 03.12.2012).
22.  Walker N. Beyond Boundary Disputes and Basic Grids: Mapping the
Global Disorder of Normative Orders // International Journal of Constitutional
Law (I·CON). 2008. Vol. 6. No. 3–4.
Жуков В.Н. – доктор юридических наук, доктор философских
наук, профессор, профессор кафедры теории государства и права
и политологии юридического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова,
главный научный сотрудник сектора философии права, истории
и теории государства и права Института государства и права РАН
(г. Москва)

ФИЛОСОФИЯ ПРАВА
КАК МЕЖДИСЦИПЛИНАРНАЯ ОТРАСЛЬ ЗНАНИЯ

Философию права обычно считают междисциплинарной отра-


слью знания, сформировавшейся на стыке философии и юриспру-
денции. С этим можно согласиться лишь отчасти. Философию пра-
ва можно рассматривать в широком и узком смысле. В широком
смысле под философией права понимают всю мировую философ-
ско-правовую мысль, берущую свое начало в античности. В узком
смысле философия права – академическая дисциплина, которую
начинают читать в университетах Европы в XVII–XVIII вв. Гово-
рить о философии права Платона, Аристотеля или Августина как
о междисциплинарном знании не приходится, поскольку тогда не
было еще соответствующей отраслевой специализации. Общество-
ведческое знание начинает дифференцироваться с развитием евро-
пейских университетов, но данный процесс был длительным и не-
однозначным. Притом, что университетское образование в Европе
насчитывает несколько столетий, более или менее отчетливая спе-
циализация научного знания, в том числе гуманитарного, состоя-
лась относительно недавно (по историческим меркам), на рубеже
XVIII–XIX вв. Во второй половине XIX – первой трети XX вв. диф-
ференциация гуманитарного знания приобретает примерно тот вид,
который дошел до нашего времени. Степень отраслевой специали-
зации красноречиво характеризует перечень курсов, которые чи-
тал типичный преподаватель, например, немецких университетов.
Так, Кант читал лекции не только по философским дисциплинам
(метафизике, логике, моральной философии), но также по мате-
матике, физике, физической географии, антропологии. На уровне
дисциплин специализация наблюдается, но факт чтения их одним
преподавателем говорит о низком уровне этой специализации. Ге-
гель специализировался исключительно на философии, но разброс
философских дисциплин у него чрезвычайно широк: онтология,
22
Философия права как междисциплинарная отрасль знания

гносеология, философия природы, философская антропология,


социальная философия, философия истории, философия религии,
философия права, этика, эстетика, история философии. Диффе-
ренциация философских наук здесь есть, но она низкого уровня,
ее показатель – постоянное дублирование материала в трудах, фор-
мально отнесенных Гегелем к разным дисциплинам.
В эпоху Средневековья богословие, философия и юриспруден-
ция рассматривались уже как самостоятельные университетские
дисциплины, но связь между ними была весьма тесной. Так, до-
гматический метод, ставший основным для юридической науки,
во многом был заимствован из богословия. Догматический ана-
лиз религиозных текстов и позитивного права, очевидно, сбли-
жал богословие и юриспруденцию. Между юриспруденцией и
философией также существовала тесная связь. В период, когда
формировалась философия права, в качестве общеметодологиче-
ской базы юриспруденции господствовала школа естественного
права, пронизанная рационалистической философией того или
иного вида. Характерная черта обществоведческих текстов Нового
времени – синкретизм, труды Спинозы, Гоббса, Локка, Монтес-
кье, Руссо – это, как правило, совокупность идей из области бого-
словия, философии, антропологии, психологии, юриспруденции,
этики, политики, истории и других дисциплин. Специализация
здесь еще только намечается, а значит говорить о философии пра-
ва как о межотраслевой дисциплине еще рано. Если автор был не
только философом, но и юристом (Гроций, Пуффендорф, Вольф),
межотраслевой характер философии права проявлялся резче, сте-
пень опоры на юриспруденцию могла быть достаточно высокой.
Если автор был только философом (Кант, Фихте, Гегель), знания
по юриспруденции использовались, но в целом поглощались фи-
лософией. Межотраслевой характер философии права здесь едва
заметен, сведения о государстве и праве, необходимые автору для
написания работы, могли быть самого общего характера. В XIX и
XX вв. картина в целом была похожей. Таким образом, говорить
о междисциплинарном характере философии права можно лишь
с большими оговорками, всегда имея в виду ее конкретных пред-
ставителей и историческую эпоху, в условиях которой они жили и
творили.
С известной долей условности всю академическую философию
права (на Западе и в России) можно разделить на два основных

23
Жуков В.Н.

направления: метафизическое и юридико-догматическое. Метафи-


зика – понятие широкое, использовавшееся в истории философии
в разных значениях. В нашей философской литературе прижились
два основных: 1) как наименование идеалистической философии,
признающей сверхприродные принципы бытия (традиция, идущая
от Аристотеля); 2) как разновидность метафизического материа-
лизма, противостоящего материализму диалектическому (класси-
фикация Ф. Энгельса). Возможно еще одно значение понятия «ме-
тафизика», которое использовали русские религиозные философы
конца XIX – первой половины XX вв. (С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев,
С.Л. Франк), а именно: метафизика есть философия, в своих ба-
зовых гносеологических установках, опирающееся на веру. В этом
смысле под категорию «метафизика» подпадают не только идеа-
листические школы, но и материализм во всем его разнообразии
(включая марксизм), поскольку его исходные тезисы о первично-
сти бытия и вторичности сознания, о единстве материи и сознания,
о познаваемости мира, об отсутствии Бога и смертности челове-
ческой души бездоказательны и берутся на веру. Так понимаемая
метафизическая философия нацелена на создание смысловой кар-
тины мира, на поиск предельных оснований бытия, на построение
методологии, способной обосновать предлагаемые теоретические
конструкции. Соответственно задачи, стоящие перед метафизиче-
ской философией права, заключаются в том, чтобы познать смысл
и предельные основания государства и права, их ценностные свой-
ства, создать методологию, необходимую для выполнения данных
задач. Очевидно, цели и задачи метафизической философии права
не требуют профессиональных юридических знаний. В этом смы-
сле метафизическая философия права очень далеко расположена
от догматической юриспруденции, несколько ближе – к истории,
теории и социологии права. Чтобы создавать метафизические кон-
струкции, нет необходимости изучать отраслевую юриспруденцию,
достаточно иметь общие знания о свойствах права и государства и
их истории. В данном случае междисциплинарный характер знания
почти не виден, философия поглощает собой юриспруденцию по-
чти полностью, философия права перенимает все свойства фило-
софии, о которых сказано было выше. Метафизическая философия
права – это по преимуществу именно философия, а не юриспру-
денция, даже взятая на уровне ее общей теории. Метафизическая
философия права – часть философии, разновидность прежде всего

24
Философия права как междисциплинарная отрасль знания

философского, а не юридического знания. Примерно также можно


сказать о философии природы, философии политики, философии
религии, философии техники, философии науки и т.п. Везде кар-
тина одна и та же: философия исследует свой предмет в контексте
своего понятийного аппарата, специальные знания, доставляемые
той или иной наукой, используются весьма ограниченно и в пре-
делах, определяемых задачами философии. Если юрист переходит
от юриспруденции к метафизической философии права и пытается
выстраивать свою концепцию в соответствии с ее базовыми посту-
латами, он перестает быть юристом и становится подлинным фи-
лософом. Так, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, П.И. Нов-
городцев, Б.А. Кистяковский, Е.В. Спекторский, И.А. Ильин (все
либо закончили юридический факультет, либо учились там), пере-
ходя от права к философии, демонстрировали тонкое понимание
нюансов метафизики. Пройдя профессиональную юридическую
подготовку, они восприняли философию не через призму спе-
цифического мира права (хотя, казалось бы, профессиональная
деформация должна была сказаться), а непосредственно, как она
представлена в ее лучших классических образцах. Здесь работала
логика собственно философского анализа: если есть задача рас-
смотреть государство и право в философском отношении, то надо
вставать на позиции философии и быть философом.
Принципиально иной подход демонстрирует юридико-догма-
тическая философия права, где доминирует именно юриспруден-
ция, а не философия. Данное направление имеет еще два названия:
юридический позитивизм и аналитическая философия. Юридико-
догматическая философия права вырастает не из философии, а из
отраслевой юридической науки, важнейшей особенностью кото-
рой всегда было господство догматического метода. Юрист, поста-
вивший перед собой цель дать анализ политико-правовых явлений
на общетеоретическом уровне, использует догматический метод
в качестве основного, – так появляется юридико-догматическая
философия. Слово «философия» здесь – фигура речи, не более того,
так как догматический анализ не связан ни с одной философской
школой, а значит, и с философией вообще. В этом отношении тер-
мины «юридический позитивизм» и «аналитическая философия»
хотя и являются устоявшимися и широко распространенными,
не отражают сути вещей. В советской и постсоветской литературе
распространено мнение, согласно которому школа юридического

25
Жуков В.Н.

позитивизма возникает на базе философии позитивизма, а юри-


сты-теоретики берут на вооружение методы позитивистской ме-
тодологии (наблюдение, описание, классификация). Ничего этого,
конечно, нет. Действительно, догматический анализ включает в
себя методы наблюдения, описания и классификации, но берут их
юристы не из позитивистской философии и не из естествознания,
а из опыта правотворчества и формальной логики. Термин «юри-
дический позитивизм» может употребляться только в одном значе-
нии: юридико-догматическое изучение позитивного права (так это
понимали, например, русские дореволюционные юристы). Поня-
тие «аналитическая философия права» тоже сомнительно, посколь-
ку не вполне ясно, о какой философии идет речь и какую роль она
здесь играет. Когда говорят об методологических основах учения
Кельзена и Харта (классики данного направления), то обычно ука-
зывают на неопозитивизм в форме логического позитивизма или
философии языка. Их тексты зрелого периода не демонстрируют
видимой связи с неопозитивизмом, тогда как догматический метод
применяется ими постоянно и повсеместно. «Чистое учение о пра-
ве» – это попытка дать теоретический срез отраслевой догматики и
спроецировать его на общие проблемы политико-правового бытия.
Очевидно, в данном случае связь между аналитической философи-
ей права и отраслевой юридической наукой настолько тесная, что
справедливо будет воспринимать последнюю в качестве методоло-
гического фундамента первой. Без отраслевой юридической догмы
юридический позитивизм немыслим, без нее он не состоялся бы
как теория. Автор, пытающийся работать в рамках данного направ-
ления, обязан иметь профессиональную юридическую подготовку,
для него она важней, чем знание любого из философских направ-
лений. Наши постсоветские юристы, как правило, демонстриру-
ют именно такое положение дел, когда, слабо разбираясь в фило-
софии, работают в области философии права на основе главным
образом юридических знаний. Не зная и не понимая философии,
они ее либо отвергают, либо игнорируют, а свои чисто юридиче-
ские конструкции выдают за высокие образцы философии права.
Вспомним, что юридическая наука неоднородна и складывается
как минимум из двух неравнозначных компонентов: догматической
(отраслевой) юриспруденции и фундаментальных юридических
дисциплин (общая теория права, философия права, социология
права, антропология права, история государства и права, история

26
Философия права как междисциплинарная отрасль знания

политических и правовых учений, сравнительное правоведение).


Как уже было сказано, философия права может быть двух видов:
метафизической и юридико-догматической. Метафизическая фи-
лософия права практически никак не связана с догматической юри-
спруденцией, с фундаментальной юридической наукой связь есть в
той или иной степени. Юридико-догматическая философия пра-
ва теснейшим образом связана с отраслевой юридической наукой:
генетически вырастает из нее, берет от нее догматический метод,
опирается на ее понятийный аппарат и использует ее проблемати-
ку. С фундаментальной юридической наукой она также взаимо-
действует, поскольку стремится и на ее материале создавать свои
теоретические конструкции. Метафизическая философия права
распространена по большей части в философской среде, юридико-
догматическая – в юридической. В юридической среде метафизиче-
ская философия права – редкость (особенно если брать современ-
ную Россию), так как юристы, как правило, далеки от философии,
не знают ее и не интересуются ей, главным образом они заняты тем,
что выстраивают юридико-догматическую философию, опираясь в
основном на материал юридической науки. Следствием такой од-
нобокой направленности стало появление философии права, мало
чем отличающейся от общей теории права. Совсем неслучайно
Кельзен, например, называет свое учение не «философией права»,
а «теорией права». В дореволюционной России юристы, тяготею-
щие к философии позитивизма, либо отождествляли философию
права и общую теорию права (Г.Ф. Шершеневич), либо считали
теорию права высшей формой общетеоретического юридического
знания, а философию права – лишь подготовительной ступенью
к нему (Н.М. Коркунов). В философской среде, среди философ-
ских наук философия права считается самостоятельной дисципли-
ной, занимает свое, особое место, никем и никак не оспариваемое.
В юридической среде, среди юридических наук философия права
нередко воспринимается как инородное тело, как опасный кон-
курент общей теории права. Статус философии права представля-
ется юристам весьма сомнительным, надуманным, многие из них
не считают философию права самостоятельной отраслью знания.
В этом отношении показательна позиция О.В. Мартышина, ко-
торый полагает, что теория государства и права как комплексная
общетеоретическая наука включает в себя три компонента: юри-
дическую догматику, философию права, социологию права. При

27
Жуков В.Н.

этом он делает существенную оговорку; «это не три раздела теории


государства и права, не три части учебного курса, а три пласта, три
подхода или метода исследования, которые присутствуют почти в
каждой теме». И далее: «В рамках теории государства и права не
только возможно, но и желательно расширение и углубление фило-
софско-правовой проблематики. Однако сосуществование в одной
учебной программе наряду с теорией государства и права курсов
лекций и учебников по философии права способно привести лишь
к дублированию и созданию надуманных проблем» [1, с. 25].
Наиболее проблемным является положение философии права
в юридической среде, среди юридических наук, где распространен
юридико-догматический вариант философии права. Особой слож-
ностью отличаются взаимоотношения философия права и общей
теории права. Следует напомнить, общая теория права возникает в
Германии и России в последней трети XIX – начале XX в. как ком-
плексная общетеоретическая междисциплинарная наука в составе,
как минимум, трех компонентов: догмы права, философии права,
социологии права. «Отцы-основатели» теоретико-правовой науки
ставили перед собой задачу получить знание, основанное на синте-
зе юридических и неюридических дисциплин и имеющее универ-
сальное общетеоретическое значение. По большей части данная
задача решена не была, поскольку в теоретико-методологический
фундамент общей теории права был положен принцип эклектики,
взятый из энциклопедии права. Уже в первой трети XX в. становит-
ся ясно – общая теория права никак не поглощает ни философию
права, ни социологию права, демонстрировавших способность к
автономному существованию. Получалось, что, с одной стороны,
теоретико-правовая наука продолжает стремиться быть комплекс-
ной дисциплиной, с другой – совершенно очевидно распадалась на
три части: догму права, философию права, социологию права. Все
больше появлялось работ, вроде бы выполненных в рамках общей
теории права, но на самом деле представлявших собой либо догма-
тическое исследование, либо философское, либо социологическое.
Так, работы Г. Кельзена выполнены в догматическом духе, Г. Рад-
бруха – в философском, Г. Гурвича – в социологическом. Тот же
процесс наблюдается в постсоветской России: все вроде бы исхо-
дят из идеи единства теории государства и права, но фактически
она все больше распадается на догму права, философию права и со-
циологию права.

28
Философия права как междисциплинарная отрасль знания

Развитие юридической науки за последние 150–200 лет отра-


жает общую тенденцию дифференциации и интеграции научного
знания. Мир един, но бесконечно сложен и многосторонен, его
познание лежит на пути выработки тончайших методов исследо-
вания, новой методологии, что ведет к дифференциации науки.
Бесконечное дробление знания и появление его новых отраслей,
казалось бы, разрушает общую картину бытия, ведет к утрате ощу-
щения единства мироздания. Вместе с тем вновь появляющееся
межотраслевое знание оказывается той соединительной тканью,
благодаря которой картина мира возвращает себе былое единство.
Политико-правовое бытие также едино, хотя и отличается край-
ней сложностью, антиномичностью, противоречивостью. Догма
права, философия права, социология права отражают разные сто-
роны единого в своей основе политико-правового бытия. Многие
крупные юристы ставили перед собой задачу максимально ин-
тегрировать раздробленное юридическое знание в единое целое,
из чего, конечно, ничего не получилось и не могло получиться,
поскольку слишком разные задачи у разных отраслей юридиче-
ского знания. Так, выходец из России, ученик Л.И. Петражиц-
кого, работавший во Франции юрист Г. Гурвич попытался обо-
сновать единство философии права, социологии права и догмы
права в рамках своей концепции «идеал-реализма»: «Для того,
чтобы быть настоящим юристом, а не витающим в абстракциях
резонером и логиком-формалистом, правовед не может отрывать
науку о праве ни от социологического исследования подлинно
действенного и живого права, ни от философского исследования
духа и принципов права… Философия права не может обойтись
ни без юридической социологии, ни без догмы права, также, как
и эти две научные дисциплины не могут обойтись друг без друга и
без философской рефлексии. Разрыв между этими тремя научны-
ми дисциплинами, символизируемый взаимной враждебностью
правоведа с юридического факультета и занимающихся правовой
проблематикой социолога и философа, является причиной изо-
лированности каждой из данных дисциплин, присущих им до-
гматических тенденций и поражающего воображение отставания
от общего развития философской и научной мысли» [2, с. 220].
С его точки зрения, все три дисциплины имеют единый базовый
предмет в форме «юридического опыта», «нормативных фактов»,
открывающихся сознанию благодаря интуиции. Изучить данный

29
Жуков В.Н.

опыт, т.е., по сути, феномен права, можно только комплексно,


только благодаря всем трем дисциплинам.
Прямо противоположной позиции придерживается Г. Кельзен,
который, разделив науки на нормативные и каузальные, положил
между ними непроходимую границу. Если наука изучает мир долж-
ного и использует нормативный метод, это наука нормативная,
если исследует мир сущего и применяет метод каузальный, это нау-
ка каузальная. Юридическая наука может быть как каузальной, так
и нормативной в зависимости от избираемого предмета и метода.
Казалось бы, политико-правовое бытие едино, но оно рассекается
на две части – сущее и должное, живущие по своим законам. Со-
ответственно нормативный и каузальный методы не столько до-
полняют друг друга, сколько существуют параллельно в разных ми-
рах. Данная логика подводит к следующим выводам: 1) дробление
юридической науки вещь не только неизбежная, но и необходимая;
2) нормативные и каузальные юридические науки могут существо-
вать автономно друг от друга; 3) догма права, философия права, со-
циология права не имеют объективной основы для объединения и
не должны к этому стремиться.
Как представляется, обе позиции (Гурвича и Кельзена) содер-
жат рациональное зерно, отражающее реальное положение дел.
Государство и право как социальные явления едины, дробить их
можно только в науке, умозрительно, в жизни сами по себе они те
только представляют собой органическое единство, но и тесней-
шим образом связаны между собой. Вместе с тем политико-пра-
вовое бытие многогранно и антиномично, его изучение требует
научной специализации, что, собственно, и обеспечивает глубину
познания. Попытка искусственно соединить догматическое, фи-
лософское и социологическое исследование права и государства,
как правило, чревата пустым прожектерством, рождением безжиз-
ненных наукоподобных схем. Так, Гурвич, провозгласив единство
трех отраслей юридического знания, практически не работал как
догматик, а философия права и социология права у него слились,
потеряв свои специфические черты. В результате получилась все-
таки по большей части социология права с философской добавкой
в виде позитивизма, неокантианства и интуитивизма Бергсона и
полным забвением юридической догмы. Так что вместо реально-
го соединения догмы права, философии права и социологии права
юридическая наука получила благие пожелания. Позиция Кельзена

30
Философия права как междисциплинарная отрасль знания

представляется более реалистичной хотя бы потому, что он своим


«чистым» учением о праве демонстрирует приверженность заяв-
ленным методологическим установкам. Он создает догматическую
теорию права без всяких примесей со стороны философии или со-
циологии, добиваясь выдающихся результатов в деле познания го-
сударства и права. Все три дисциплины – догма права, философия
права, социология права – настолько широки и самодостаточны,
что вполне могут существовать автономно друг от друга. Данное
положение вещей не отменяет, конечно, стремления к установле-
нию их взаимосвязи.

Список литературы
1. Теория государства и права. Учебник для вузов / Под общ. ред.
О.В. Мартышина. М.: Норма, 2007. 496 с.
2.  Гурвич Г.Д. Юридический опыт и плюралистическая философия
права // Философия и социология права: Избр. соч. / Пер. М.В. Антонова,
Л.В. Ворониной. СПб.: Изд. дом С.-Петерб. гос. ун-та, 2004. 848 с.
Мартышин О.В. – доктор юридических наук, профессор, профессор
кафедры теории государства и права Московского государственного
юридического университета им. О.Е. Кутафина (МГЮА) (г. Москва)

ФИЛОСОФИЯ ПРАВА
КАК ЮРИДИЧЕСКАЯ НАУКА

Известно суждение, что «философия права – не наука». Оно


пришло из философии. Некоторым современным отечественным
философам доставляет своеобразное удовлетворение лишение сво-
ей профессии научного характера. Эта мысль распространяется и
на философию права. К какому же разряду в таком случае ее сле-
дует отнести? Чтобы считаться свободным искусством философии
права явно недостает эстетики. К тому же она полностью лишена
главного свойства искусства – способности порождать эмоцио-
нальный отклик. Впрочем многие сочинения, относимые к жанру
философии права, вызывают раздражение своей бессодержатель-
ностью и искусственностью построений.
Отрицание научности философии права можно было бы не
замечать, если бы оно не сопровождалось рядом родственных яв-
лений. Обращаются к иррациональным методам исследования:
установление истины не является целью философии права, она
сводится к самому процессу философствования, к высказыванию
авторской точки зрения.
Очевидно, философия права – не такая наука как физика или
почвоведение. Она разделяет свойства и участь всех гуманитарных
наук, т.е. ее заключения как правило не обладают той степенью без-
условности, которая в большей мере доступна естественным и точ-
ным наукам. Но если исследование опирается на факты и содержит
их рациональное осмысление, что вправе претендовать на научность.
Философия права – наука пограничная и одна из ее особенно-
стей – отсутствие четкой демаркации границ, переход из сферы
права в сферу философии, этики, социологии, истории и в проти-
воположном направлении – свободный. Но поиски синтеза осу-
ществляются по-разному философами и юристами.
По существу следовало бы говорить о двух философиях пра-
ва – философской и юридической, которые определяются базовой
специальностью и основными интересами исследователей. У них
одинаковое название, но различное содержание.

32
Самоценность права и правовые ценности: единство противоположностей

Разность подходов философов и юристов к философии права


убедительно продемонстрировал корифей итальянской юриспру-
денции XX в. Норберто Боббио. Он отмечал, что юристы анализи-
руют сущность права, исходя «из сердцевины юридического опыта»,
а философы – «из решения проблем более общих, во всяком случае,
отличных от права» [1, p. 297–299]. Иными словами, философы вы-
водят представления о праве из общефилософской системы. Они
идут от мировоззренческих основ к праву, сверху вниз. Понимание
права предстает как часть всеобъемлющего мировоззрения. Юри-
сты движутся в противоположном направлении – снизу вверх, от
«сердцевины юридического опыта» к определению сущности права.
На большее они не претендуют. Но в общих проблемах права их
интересует прежде всех его юридическая природа, т.е. то, что дела-
ет норму поведения обязательной, источником права.
Отсюда разная типология учений о праве. У философов она
строятся по философским школам – неотомистская, неокантиче-
ская, марксистская и т.п. философия права. Юристы классифици-
руют теории, исходя из типов понимания юридической природы
права. Выход за пределы юридической науки служит им лишь пре-
амбулой, пролегоменами к решению главного вопроса – что есть
право. Философ может рассматривать философию права как часть
философии, для юриста – это область юриспруденции. Определе-
ние юридической природы права является его главной задачей.
Философское мировоззрение может оказывать влияние на
представления о юридической природе права, но не предопреде-
ляет их. Об этом свидетельствует, например, принадлежность мар-
ксиста А.Я. Вышинского и неокантинца Г. Кельзена к нормативиз-
му или сосуществование в рамках советского марксизма в первое
десятилетие после Октября разных взглядов на право.
Классические типы понимания права азбучно известны: юри-
дический позитивизм, социологический позитивизм, теории ес-
тественного права и философский подход к праву. Это деление не
совпадает с философскими школами, не предопределено ими (что
лишний раз свидетельствует о том, что философию права не следу-
ет рассматривать как часть общей философии).
Относительно набора классических типов понимания права за-
метим следующее. Их перечень нередко сводится к трем первым
типам. Так называемым философским подходом к праву, свя-
занным с именами Канта и Гегеля, пренебрегают. Между тем он
Мартышин О.В.

имеет самостоятельное значение, формулируя, по словам Канта,


всеобщий критерий права. В то же время он универсален и вполне
совместим с тремя общепризнанными типами. Не представляют-
ся убедительными и попытки расширить предложенный список, в
частности, за счет марксизма. Марксизм дал оригинальное опре-
деление социально-политической, но не юридической природы
права.
Наряду с классическими типами возникло так называемое ин-
тегральное понимание права, стремящееся к их синтезу. Популяр-
ность его в нашей стране растет. Сильная сторона интегральной
теории – признание недостаточности трех первых классических
типов, их неспособности раскрыть право во всем его многообра-
зии и полноте. Однако попытка конструирования единого понятия
права, включающего такие противоречащие друг другу компонен-
ты как норма права, реализация права в правоотношениях и пра-
воприменительных актах, а также правосознание, не увенчалась
успехом.
Более убедительным представляется иной подход: отказаться от
поисков единого определения, признать, что право слишком слож-
ное явление, не поддающееся унификации, и пользоваться всеми
классическими типами понимания права, найдя для каждого из
них свое место и применение. И этот подход не нов. Его придер-
живались, например, И.А. Ильин или видный английский юрист
Д. Уолкер. В современной отечественной литературе этот подход
практически забыт. Он, безусловно, заслуживает признания и про-
паганды.
В последние годы в отечественной юридической литературе
усиливается влияние философии права, как ее понимают филосо-
фы. Проводниками этой тенденции стали творцы так называемых
неклассических теорий права. Их интеллектуальный уровень, как
правило, выше среднего уровня авторов стандартных учебников
по теории государства и права. Однако то, что предлагают авторы
новых теорий, представляется облегченным вариантом научного
творчества. Они переносят в юридическую литературу положе-
ния, взятые из современных, в основном западных философских
направлений. Материал для такого переноса неисчерпаем. Не бе-
русь судить о философской ценности как факта воспроизведения,
так и воспроизводимого оригинала, хотя некоторые методоло-
гические принципы вызывают сомнения. Но в том, что касается

34
Философия права как юридическая наука

юридической природы права, никому из авторов новых теорий


пока не удалось сказать ничего принципиально нового и выйти за
рамки классических типов понимания права. «На деле большинст-
во нетрадиционных (неклассических) подходов к пониманию пра-
ва оказывается разновидностью вполне традиционных социолого-
позитивистских представлений о праве, изложенных в терминах
какой-либо постмодернистской философской парадигмы», – пи-
шет Н.В. Варламова [2, с. 89].
Для общей оценки «неклассических теорий» воспользуемся од-
ной из последних публикаций этого рода, статьей известного тео-
ретика права из Харькова А.В. Стовбы.
Виды понимания права классифицируются исключительно по
философским школам. Речь идет о феноменологической, экзи-
стенциальной, постмодернистской, коммуникативной, герменев-
тической философии права [3, с. 91]. Понимание права выводится
из философской системы. Предполагается, что каждая из них обла-
дает особым пониманием права. Это и есть подход к теории права,
характерный для философа, а не юриста. По мнению А.В. Стовбы,
в контексте философии права «методология есть совокупность тех
представлений об устройстве мира, границах и пределах его позна-
ния, месте человека в мире, исходя из которых формируется пони-
мание права» [3, с. 91]. Но ведь эта сугубо философская методоло-
гия способствует пониманию места права в социальной жизни, а не
его юридической природы.
Вопрос об истинности теории права снимается. «Критериями
качества» подходов к праву «будет уже не мифическое их соот-
ветствие некой «объективной истине» (представления о которой
формируются всегда в рамках определенных философских пред-
ставлений), а добросовестность мыслителя… соответствие логики
его рассуждений принятой им философской системе» [3, с. 92–93].
«Единая система координат, – рассуждает А.В. Стовба, – сущест-
вует лишь в юридической науке теории права». Значит, в философ-
ской науке философии права ее нет и не может быть.
И тогда возникает вопрос, а должны ли мы оценивать предло-
женные нам философские теории права, нужно ли делать выбор и
каковы его основания? Или философские теории права заведомо
адресованы только приверженцам соответствующих философских
школ? Что же делать читателю, на которого сразу обрушивается
дюжина неклассических теорий, при этом одна гениальнее другой?

35
Мартышин О.В.

Решение, предложенное А.В. Стовбой, – релятивизм, хотя он и


не употребляет этого слова. Все теории, не нарушающие философ-
ских парадигм, уместны в качестве одного из подходов к проблеме.
Спор об истине в рамках неклассической философии лишен смы-
сла. Но нужны ли в таких условиях полемика, дискуссии или они
столь же бессмысленны?
Умение не абсолютизировать собственные взгляды, уважение
к позиции другого – драгоценное свойство любого исследователя.
Но трудно понять автора, который, руководствуясь радикальными
релятивизмом, не верил бы в свою правоту, не вел бы полемику
с оппонентами, не искал бы в этой полемике аргументов убеди-
тельных для всех, а не только для последователей определенной
философской системы, и положительно воспринимал бы любую
концепцию в качестве одного из возможных и по-своему разумных
подходов. Такая позиция свидетельствует о внутреннем безразли-
чии к делу и ведет к всеядности, попустительству и вседозволенно-
сти. В споре рождается истина, а всякий правильно поставленный
спор предполагает апелляцию к общим критериям, которыми в ко-
нечном счете оказывается соответствие действительности.
Как не вспомнить в этой связи Карла Поппера, который в те-
ории познания придерживался принципов неокантианства и, сле-
довательно, был в этом отношении не меньшим скептиком, чем
А.В. Стовба. Ориентацию на познание истины Поппер называл
«эссенциализмом» и противопоставлял ему «методологический но-
минализм», цель которого – не выявление сущности вещи, а всего
лишь описание того, как вещь ведет себя при разных обстоятельст-
вах. И согласно мнению Поппера, истинность теории невозможно
доказать. За исключением математики, наши аргументы никогда
не оказываются полностью убедительными. Но если истинность
всегда сомнительна, то ложность или неоригинальность теории
выявляется несравненно проще. Отвергая ложные концепции, мы
прокладываем путь к истине. Этот путь иногда называют методом
фальсификации.
Такого ряда «фальсификация», а лучше сказать «полемика», не-
обходима как воздух для развития юридических наук. Ее значение
для философии права невозможно переоценить, так как абстракт-
ный характер этой науки создает особо благоприятные условия для
создания всевозможных искусственных конструкций. Если на сме-
ну сегодняшнему благодушно-уважительному отношению к такого

36
Философия права как юридическая наука

роду творчеству, продиктованному безразличием и расчетом на


взаимность, не придет суровая критика (согласно мнению К. Поп-
пера, «животворная кровь всякого рационального мышления»), не
следует ожидать расцвета философско-правовой мысли в нашей
стране.

Список литературы
1. Bobbio N. Philosophie du droit // Dictionnaire encyclopēdique de theotie
et de sociologie du droit. Bruxelles. 1998.
2. Варламова Н.В. Типология правопонимания и современные тенден-
ции развития теории права. М.: Норма, 2010. 220 с.
3. Стовба А.В. Об особенностях философско-правовой методологии //
Правоведение. 2017. № 4. С. 88–101.
Смирнов В.В.

Смирнов В.В. – кандидат юридических наук, доцент, заслуженный


юрист Российской Федерации, ведущий научный сотрудник сектора
конституционного права и конституционной юстиции Института
государства и права РАН (г. Москва)

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ И ФИЛОСОФИЯ ПРАВА:


КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ

Один из самых известных американских политических филосо-


фов XX в. Л. Штраус справедливо писал: «Значение политической
философии и та роль, которая она играет, сегодня столь очевидны,
как это было и всегда с тех пор, как политическая философия по-
явилась на свет в Афинах». И далее: «Политическая философия –
эта та ветвь философии, которая наиболее близка к политической
жизни, жизни нефилософской, политической… Политическая
философия есть попытка понять природу политических вещей» [9,
с. 9, 10, 13].
Обобщая и несколько упрощая, европейская политическая фи-
лософия имеет две основные традиции: англо-саксонскую и рома-
но-германскую. Если британская политическая философия, начи-
ная с Т. Гоббса, господствовала вплоть до начала XX в., то с 40-х гг.
того же столетия центр политико-философских исследований пере-
мещается в США. Значительную роль в этом процессе играли такие
европейские иммигранты как Людвиг фон Мизес, Эрик Фёгелин,
Ханна Арендт и Лео Штраус (Страусс). Романо-германская поли-
тико-философская традиция была прервана приходом к власти фа-
шизма в Германии и, в меньшей степени, в Италии и Франции.
Однако в целом, как подчеркивает видный британский по-
литический философ Б. Парех, «в свете изложенного становится
очевидным, что впервые на протяжении почти целого столетия по-
литическая философия переживает относительно благоприятный
период развития. Она сумела не только уцелеть после ряда серьез-
нейших нападок, но и создать внушительную традицию исследова-
ний, облегчающих изучение новых эмпирических данных и разви-
тие внутридисциплинарных связей» [7, с. 489].
По оценке того же Пареха, «золотое время» для политической фи-
лософии приходится на 50–60-е гг. XX в. Наряду с вышеназванными
выдающимися политическими философами-иммигрантами к ним
можно отнести также Р. Коллигвуда, С. Макферсона, К. Поппера,

38
Политическая философия и философия права: концептуальные взаимоотношения

Дж. Сантаяны и Ф. Хайека. В этот же период формируется марксист-


ская школа политической философии с такими видными ее предста-
вителями, как Л. Альтюссер, Г. Маркузе, Ж.-П. Сартр и Ю. Хабермас.
И хотя сам К. Маркс относился весьма критически к философии (в
особенности, к политической философии), сохраняется некоторый
интерес к современной марксистской политической философии.
Как, например, отметил председатель Конституционного Суда РФ
В.Д. Зорькин «Никогда – даже в студенческие годы и уж тем более
позже – я не был яростным поклонником марксизма. Но я уважаю
Маркса как ученого. И знаю, что так относятся к Марксу на Западе
очень и очень многие» [3, с. 36].
В постмодернистской философии «остаются еще две версии
понимания сущности политической философии: первая трактует
политическую философию как умозрительную и рефлективную
дисциплину, вторая полагает, что этот тип исследований носит
моральный и рекомендательный характер… тщательно сбалан-
сированный подход должен предусматривать и умозрительные, и
критические, и рефлективные, и рекомендательные функции по-
литико-философского исследования» [7, с. 490].
В последнее десятилетие политическая философия особое
внимание уделяет культурным традициям и нормам, в том числе
групповым и этно-конфессиональном. «Плюралистическое в куль-
турном отношении общество нуждается в политической филосо-
фии, – заключает Б. Парех, – основанной на принципе множест-
венности культур, который помог бы устанавливать связи между
отдельными культурами, переводить категории одних культур на
язык других, умело и терпеливо выявлять болезненные для опреде-
ленных культур и внутренне противоречивые интерпретации уни-
версальных категорий и принципов» [7, с. 492].
Ряд философов различает политическую философию и филосо-
фию политики. «Политическая философия, – полагает Т.А. Алек-
сеева, – область и политического и философского знания». В то
время как «Философия политики – это интегральная, но относи-
тельно самостоятельная область философского знания. Она изуча-
ет наиболее общие основания политической деятельности, власти
и политической морали, природу и сущность самой политики, по-
литических ценностей и целей» [1, с. 16]. Эти направления подвер-
гаются фундаментальному исследованию в трудах представителей
западной политической философии [11].

39
Смирнов В.В.

Политическая философия – преимущественно нормативная


дисциплина, занятая поисками баланса между свободой и властью,
автономией и авторитетом, правильной организацией и распреде-
лением власти. Вместе с тем различие между политической фило-
софией и философией политики «достаточно условно и сплошь и
рядом определяется смысловой логикой и научной традицией» [1,
с. 17].
Если политическая философия является главным образом нор-
мативной дисциплиной, то cовременная политическая теория, за-
родившаяся в начале XX в. в США [12], сочетает как нормативный,
так и эмпирический подходы. «…Она ориентируется скорее на объ-
яснение феноменов, нежели их оценку, т.е. несет на себе печать
общенаучной парадигмы. Политическая философия, наоборот,
прежде всего связана именно с оценкой фактов и явлений, т.е. не-
отделима от ценностного измерения» [1, с. 28]. С науковедческой
точки зрения следует подчеркнуть едва ли не доминирующую роль
англо-американской политической философии [4].
Следует почеркнуть взаимосвязь между политической фило-
софией и политической теорией в немалой степени объясняемую
влиянием названных европейских иммигрантов. Также как и по-
литическая философия, политическая теория отнюдь не гомоген-
на. Можно говорить по меньшей мере о четырех разновидностях
политической теории: нормативной, эмпирической, исторической
и идеологической.
Эту взаимосвязь проанализировал А. Павлов в своей вступитель-
ной статье к сборнику ведущих политических философов и полити-
ческих теоретиков, преимущественно американских. «В контексте
данной статьи позволительно употреблять термины «политическая
теория» и «политическая философия» как синонимы, – подчеркива-
ет автор, – однако в других случаях это, конечно, было бы неверным.
Оба понятия имеют отличительные признаки, собственные предме-
ты и специфические функции. Хотя в некоторых моментах эти тер-
мины и тождественны между собой, все же они остаются разными
категориями политического знания» [6, с. 10].
Сам же А. Павлов хотя и отдает должное таким новым течени-
ям в политической теории как феминизм и пост-модернизм, все
же говорит о «кризисе в современной политической теории» и
скептически оценивает «попытки найти новые горизонты полити-
ческой теории или оживить ее за счет новых методов и подходов

40
Политическая философия и философия права: концептуальные взаимоотношения

социальных наук». Он ностальгически призывает развивать по-


литическую теорию таких великих политических философов и
политических теоретиков как К. Шмидт, Л. Штраус, Э. Фёгилин,
Х. Арендт, И. Берлин, М. Оукшот и Ш. Уолин – «мыслителей, бо-
лее всего сделавших для формирования политико-философского
климата США и Западной Европы» [6, с. 38]. Ему вторит И. Мюр-
берг: «В этой связи хочется думать, что описанные нами тенденции
осмысления современной свободы в пространстве политического
создают предпосылки для восстановления политической теории в
ее философском достоинстве» [5].
Вслед за Л. Штраусом Т.А. Алексеева проводит различия между
политической философией и политической наукой. «Политическая
наука», – доказывает Л. Штраус, – понятие двусмысленное: оно
обозначает такие исследования политических вещей, которые ру-
ководствуются моделью естественных наук; кроме того, оно обозна-
чает деятельность, осуществляемую учеными-политологами. …«На-
учное» (сциентистское. – В.С.) политическое знание на самом деле
несовместимо с политической философией» [9, с. 13].
Политическую науку («политологию» – в российской терми-
нологии) Штраус подвергает критике в той части, в которой она
выступает в сциентистко-бихевиористкой ипостаси. Догматы по-
зитивизма в социальных науках он отвергает за ее «моральную бес-
чувственность», за претензии на свободу от ценностей и на мораль-
но-этическую нейтральность. Вместе с тем Штраус и ряд видных
американских и западноевропейских политических философов и
политологов признают возрастающий вклад политической науки в
социальные науки в целом.
В немалой степени данный процесс вызван развитием междис-
циплинарных исследований, в том числе политико-философских
и юридико-политологических. Исторически в Северной Америке
вплоть до 30–40-х гг., а в Западной Европе до 50–60-х гг. XX в. фи-
лософия права, концепции публичного, прежде всего конституци-
онного, права, история правовых и политических учений, служили
наряду с политической философией, политической теорией и по-
литической историей (историей политических институтов и идей)
основными источниками формирующейся политической науки.
Основными причинами охлаждения, вплоть до попыток пол-
ного разрыва отношений между юристами и политологами яви-
лось зародившаяся в рамках политической науки и социологии

41
Смирнов В.В.

в 20–30-е гг. прошлого столетия в США и затем заимствованная


после II-й Мировой войны странами Западной Европы теоретико-
методологическая бихевиористская революция с ее такими посту-
латами как сциентизм с его кредо эмпирической измеряемости и
верифицируемости результатов исследования как основных кри-
териев научности, отделением фактов от ценностей, а ученых от
практической политики в качестве необходимых условий объек-
тивности их анализа. В свою очередь большинство юристов, даже
представителей публичных отраслей права, в ответ на обвинения
в свой адрес со стороны бихевиористов в юридическом формализ-
ме отвернулось от политической науки, обвинив, не без основания,
часть политологов в ползучем узколобом эмпиризме, а другую в
абстрактном теоретизировании, вызванном игнорированием ими
права и государства.
Восстановлению отношений между юриспруденцией и поли-
тической наукой способствовали главным образом представители
социологической юриспруденции, социологии права (Р. Паунд,
Б. Кардозо) и правового реализма (К. Ллевеллин, Т. Арнольд), а
также – политологи, исследовавшие право и правовую и судебную
политику. В результате в 80-е гг. вслед за такими междисципли-
нарными областями, выражающими тесное взаимопроникновение
политической науки и других отраслей социально-гуманитарного
знания, как политическая антропология, политическая биология,
политическая география, политическая психология, политиче-
ская этнология, утверждается новая междисциплинарная область –
юридическая политология [10].
Генезис юридической политологии в значительной степени
связан со спецификой развития правовой интерпретации полити-
ки и политической интерпретации права, с изменяющимся осмы-
слением права и политики и их взаимоотношений. Особую роль в
этом процессе сыграла дифференциация научного обществозна-
ния, сопровождаемая формированием автономных отраслей гума-
нитарных и социальных наук.
В XX в. эта дифференциация сопровождается расширени-
ем взаимодействия данных наук, переносом и заимствованием
понятийного аппарата и теоретико-методологического инстру-
ментария, возникновением комплекса гибридных областей юри-
дико-политического научного знания. О неустоявшемся/нео-
пределенном статусе данных областей свидетельствуют сами их

42
Политическая философия и философия права: концептуальные взаимоотношения

названия: юридическая политология, политологическая юриспру-


денция, политология права, политическая наука публичного права,
политическая социология права, политическая антропология пра-
ва. Каждая из них имеет собственные познавательные интересы и
процедуры, цели и методы исследования, задает свои границы ин-
терпретации и понимания права и политики в их соотношении.
Ученые дают разные ответы на вопросы о степени самостоя-
тельности и автономности, внутренней последовательности и не-
противоречивости предметов и методов этих междисциплинарных
областей. Опираясь на аргументацию академика В.С. Нерсесянца,
можно заключить: названные области в рамках юриспруденции
имеют своеобразный двойной теоретико-методологический статус
и два вектора (две формы) развития. В первой ипостаси они разви-
ваются по существу как общеюридические субдисциплины или как
относительно автономные юридические дисциплины. Во второй
ипостаси происходит преимущественно внеюридическое их бытие
[8, с. 23–25].
В неординарной монографии Ю.А. Веденеева развивается кон-
цепция культурно-исторической юриспруденции. Как справед-
ливо подчеркивает автор: «Проблема и тема междисциплинарных
связей юридической науки в целом и ее составных частей име-
ет фундаментальное значение в определении ее действительного
предмета и структуры… Возникновение новых междисциплинар-
ных форм знания и их гибридных жанров на пересечении юри-
дического, социального и культурного феноменов – характерная
черта и фаза в развитии современной науки. Здесь скрыт целый
веер эпистемологических возможностей комбинирования разно-
образных дисциплинарных комплексов. Их появление оказывает
существенное влияние на общий ландшафт и архитектуру самой
науки как исторической формы существования и воспроизводства
общественных систем в терминах определенной социокультуры, ее
языка и дискурса» [2, с. 140, 142].

Список литературы
1. Алексеева Т.А. Политическая филоcофия: От концепций к теориям.
М.: РОССПЭН, 2007. 398 с.
2. Веденеев Ю.А. Грамматика правопорядка. М.: РГ-Пресс, 2018. 231 с.
3. Зорькин В.Д. Философия права: прошлое. Настоящее и будущее //
Философия права в начале XXI столетия через призму конституционализма

43
Смирнов В.В.

и конституционной экономики / Пред. В.В. Миронов, Ю.Н. Солонин. М.:


Летний сад, 2010. 320 с.
4. Кимлик У. Современная политическая философия. Введение / Пер.
с англ. С. Моисеева. М.: Изд. дом Гос. ун-та – Высшей школы экономики,
2010. 592 с.
5. Мюрберг И.И. Свобода в пространстве политического. Современные
философские дискурсы. М.: Идея-Пресс, 2009. 233 с.
6.  Павлов А. Гражданская война политической теории // Политиче-
ская теория в XX веке. М.: Территория будущего, 2008. 416 с.
7. Парех Бхику. Политическая теория: политико-философские тради-
ции // Политическая наука: новые направления. М.: Вече, 1999. С. 489–
492.
8. Проблемы общей теории права и государства / Под общей ред.
В.С. Нерсесянца. М.: Норма, 2004. 832 с.
9.  Штраус Л. Введение в политическую философию / Пер. с англ.
М. Фетисова. М.: Логос, Праксис , 2000. 364 с.
10. Смирнов В.В. Юридическая политология: теоретико-методологиче-
ская эволюция // Политическая наука в России: проблемы, направления,
школы (1990–2007) / Под ред. О.Ю. Малинова. М.: РОСПЭН, 2008. 463 с.
11. A Companion To Contemporary Political Philosophy. Edited by Robert
E. Goodin and Philip Pettit. Oxford, Malden, 2000.
12. Dunning W.A. A History of Political Theories. In 3 Vols. N.Y., 1902, 1905,
1920.
Гаврилов Б.Я. – доктор юридических наук, профессор, заслуженный
юрист Российской Федерации, заведующий кафедрой
управления органами расследования преступлений Академии
управления МВД России (г. Москва)

РОЛЬ ФИЛОСОФИИ
В РАЗВИТИИ УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ПРАВА

Говоря о влиянии философии на развитие науки, следует исхо-


дить из определения Б. Рассела, что «философия – то, чего мы не
знаем», но к чему, по нашему мнению, надо стремиться. Но в этом,
к сожалению, особенно в сфере уголовно-процессуального права
мы сегодня не преуспеваем. Почему? Хотелось бы отметить, что в
период подготовки (1997–2001 гг.) проекта УПК РФ ко второму
чтению не удалось в полной мере воплотить в нем предлагаемые
научным сообществом и практикующими юристами ряд реальных
мер, направленных на исключение забюрократизированности и
затратности многих положений УПК РСФСР. Однако в принятом
Уголовно-процессуальном кодексе были реализованы положения
Конституции РФ и ст. 6 УПК РФ о назначении уголовного судо-
производства в части:
– обеспечения прав и законных интересов как лиц, пострадав-
ших от преступления, так и граждан от незаконного и необосно-
ванного обвинения, осуждения, ограничения их прав и свобод;
– ограничения конституционных прав подозреваемых, обвиня-
емых и других участников уголовного процесса исключительно по
судебному решению, что, например, способствовало резкому со-
кращению количества подозреваемых, обвиняемых, заключенных
под стражу в период предварительного расследования (с 450 тыс.
ежегодно в 1998–1999 гг. до 130–150 тыс. в 2015–2017 гг.);
– повышения эффективности уголовного судопроизводства в
целом и его досудебной части в частности за счет перехода на упро-
щенный порядок предварительного расследования и судебного
разбирательства при условии обеспечения в полном объеме прав и
законных интересов их участников. К таким формам сегодня сле-
дует отнести дознание в общей форме (гл. 32 УПК РФ) и дознание
в сокращенной форме (гл. 321 УПК РФ), досудебное соглашение о
сотрудничестве (гл. 401 УПК РФ), а при рассмотрении уголовных
дел в суде – особый порядок принятия судебного решения при

45
Гаврилов Б.Я.

согласии обвиняемого с предъявленным ему обвинением (гл. 40


УПК РФ), а также прекращение уголовного дела или уголовного
преследования в связи с назначением меры уголовно-правового ха-
рактера в виде судебного штрафа (гл. 511 УПК РФ).
Совершенствование уголовного производства в последующие
после принятия УПК РФ годы формировались с учетом следующих
факторов:
– внесенные в УПК РФ с момента его принятия многочислен-
ные изменения не всегда носили системный характер [4];
– имели место законодательные ошибки, в выявлении которых
активную роль занимает Конституционный Суд РФ при его од-
новременной склонности к контрреформам, которые профессор
В.П. Божьев назвал «тихой революцией Конституционного Суда
РФ» [1];
– не остался в стороне от контрреформ и Верховный Суд РФ в
части частичного возврата в УПК РФ института судебного доследо-
вания, проблему чего многие страны, в том числе и бывшего СССР,
давно разрешили [4].
Внесение в УПК РФ многочисленных изменений было обуслов-
лено, с одной стороны, компромиссными решениями законодате-
ля при принятии УПК РФ, с другой, – отказом при подготовке его
проекта ко второму чтению от реформирования отдельных про-
цессуальных институтов, что пришлось уже делать после принятия
УПК РФ.
Указанные факторы вполне объясняют постановку перед зако-
нодателем, представителями юридической науки и правопримени-
телями задачи выработки концепции развития уголовно-процес-
суального законодательства и его отдельных институтов с учетом
недостаточной исследованности вопросов современной идеологии
на уголовное судопроизводство [18].
Немаловажными для совершенствования УПК РФ явились и
результаты мониторинга его применения, которые были опублико-
ваны [13]. Одновременно низкая эффективность предварительно-
го расследования позволяет утверждать о несовершенстве многих
процессуальных правил современного досудебного производства.
Данные вопросы обсуждались 18 ноября 2013 г. на парламент-
ских слушаниях в Совете Федерации Федерального Собрания РФ,
где с основным докладом выступал Генеральный прокурор РФ
Ю.Я. Чайка [3], а также 24 июня и 23 сентября 2014 г. на заседаниях

46
Роль философии в развитии уголовно-процессуального права

круглого стола. В последующем активная научная дискуссия о не-


обходимости разработки концепции досудебного производства
продолжалась на Бабаевских чтениях в мае 2015 г. [11], на Кута-
финских чтениях в апреле 2016 г. [12], на парламентских слуша-
ниях в Совете Федерации Федерального Собрания РФ 20 декабря
2016 г., 29 июля 2017 г., а также 5 апреля 2017 г. при обсуждении
Дорожной карты совершенствования уголовного законодательст-
ва, представленной А.Л. Кудриным. Этой проблеме был посвящен
и Круглый стол в Совете Федерации Федерального Собрания РФ
13 декабря 2017 г. с участием заместителя Генерального прокурора
РФ Н.А. Винниченко, заместителя Министра юстиции РФ А.Д. Ал-
ханова, президента Федеральной палаты адвокатов РФ Ю.С. Пили-
пенко, ученых-процессуалистов и практических работников МВД
России, Следственного комитета РФ и иных ведомств. В основе
требований по реформированию досудебного производства лежат
произошедшие в России за три последних десятилетия изменения
в экономической и социально-правовой сферах развития государ-
ства и общества.
С учетом этих обсуждений и результатов правоприменительной
практики представляется возможным выделить ряд факторов, об-
условливающих необходимость формирования современной до-
ктрины досудебного производства:
– во-первых, современное уголовно-процессуальное законо-
дательство, особенно его досудебная часть, несмотря на произо-
шедшие весьма существенные преобразования, содержит в себе
немало положений УПК РСФСР 1922 и 1960 гг., в настоящее вре-
мя являющихся крайне забюрократизированными и чрезвычайно
затратными при их недостаточной эффективности. В суд из числа
возбужденных направляется ежегодно менее трети уголовных дел,
а порядка 70–80% дел (в зависимости от региона) приостанавлива-
ется производством;
– во-вторых, более двух третей изменений, внесенных в
УПК РФ, обусловлены введением вновь или совершенствованием
ряда институтов УПК РФ. Так, с 1 января 2013 г. действует прин-
ципиально измененное апелляционное, кассационное и надзорное
производство. С 1 июня 2018 г. произошли изменения в суде при-
сяжных. В УПК РФ введена норма-принцип (ст. 61 УПК РФ «Раз-
умный срок уголовного судопроизводства») с последующим внесе-
нием только в нее изменений четырьмя федеральными законами.

47
Гаврилов Б.Я.

Законодателем предприняты существенные шаги и по совершен-


ствованию досудебного производства, включая:
– вывод следователей из состава органов прокуратуры; диффе-
ренциация процессуальных полномочий между прокурором и ру-
ководителем следственного органа; изъятие у прокурора не только
права на согласование решения следователя, дознавателя, органа
дознания на возбуждение уголовного дела, но и права на возбужде-
ние им уголовного дела;
– введение в УПК РФ впервые в качестве участника уголовного
процесса начальника подразделения дознания, а в последующем –
и начальника органа дознания;
– принятие нового для России процессуального института досу-
дебного соглашения о сотрудничестве (гл. 40 УПК РФ);
– возвращение в досудебное производство сокращенной формы
дознания и ряд других нововведений.
Необходимость принятия многих из этих изменений в сфере
досудебного производства автор как член рабочей группы при Ко-
митете по законодательству Государственной Думы РФ по подго-
товке УПК РФ отстаивал еще в конце 90-х гг. ХХ в.
Более того, отвечая на явно чрезмерную критику представите-
лей научного сообщества о низком качестве УПК РФ, необходимо
учитывать и то обстоятельство, что УПК РФ принимался в услови-
ях компромисса:
– при введении в действие УПК РФ законодатель предусмотрел
переходные положения в той части, что судебное санкционирова-
ние основных следственных действий, ограничивающих консти-
туционные права граждан, вводилось в действие лишь с 1 января
2004 г. В связи с этим Конституционный Суд РФ в постановлении
от 14 марта 2002 г. № 6-П признал не соответствующей Конститу-
ции РФ ст. 96 УПК РСФСР в части, предусматривающей заключе-
ние подозреваемого, обвиняемого под стражу с санкции прокурора,
обязав законодателя с 1 июля 2002 г. внести изменения в уголовно-
процессуальный закон (имея в виду новый УПК РФ), что и было
сделано Федеральным законом от 29 мая 2002 г. № 58-ФЗ;
– компромиссом со стороны законодателя являлась и редакция
ст. 146 УПК РФ, предусматривающая получение согласия проку-
рора на возбуждение уголовного дела, для пересмотра которого по-
требовалось 5 лет (Федеральный закон от 5 июня 2007 г. № 87-ФЗ
«О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс

48
Роль философии в развитии уголовно-процессуального права

Российской Федерации и Федеральный закон «О прокуратуре Рос-


сийской Федерации»). Кстати, члены рабочей группы были катего-
рически против указанной редакции.
Развитие научной мысли, складывающаяся следственная и су-
дебная практика, признание Конституционным Судом РФ отдель-
ных положений УПК РФ несоответствующими Конституции РФ, а
также происходящие в уголовно-процессуальном законодательст-
ве государств бывшего СССР значительные изменения и в целом
затратность и забюрократизированность уголовного процесса по-
требовали его совершенствования, включая:
– пересмотр ограничений процессуального срока предварительно-
го следствия (ч. 1 ст. 162 УПК РФ), которая воспроизводит анало-
гичное положение ст. 119 УПК РСФСР 1922 г., при том, что уро-
вень сложности расследования уголовных дел многократно возрос.
Сегодня и правовое содержание данной нормы не соответствует
введенной в УПК РФ норме-принципу (ст. 6.1 УПК РФ) о разум-
ном сроке уголовного судопроизводства, который в соответствии с
постановлением Пленума Верховного Суда РФ от 29 марта 2016 г.
№ 11-П по уголовным делам не должен превышать четырех лет.
– необходимость изменения и первоначального срока (два меся-
ца) содержания обвиняемого под стражей, в который входят от 10
до 30 суток (вместо пяти суток по УПК РФ в первоначальной ре-
дакции) для утверждения прокурором обвинительного заключения
или принятия иного решения по поступившему к нему уголовному
делу (ч. 1 и ч. 1.1 ст. 221 УПК РФ) и еще 14 суток для принятия
судом (судьей) в порядке реализации ч. 1 ст. 227 УПК РФ соот-
ветствующего решения. Как следствие, по состоянию на 1 января
2018 г. под стражей содержались с продленным сроком свыше двух
месяцев более 10 тыс. обвиняемых или 15% всех находящихся под
стражей. При этом в государствах Европы первоначальный срок
содержания под стражей по судебному решению составляет от 100
до 120 суток;
– пересмотр сущности процессуального института предъяв-
ления обвинения. В качестве аргументов за его отмену можно ука-
зать следующее – Устав уголовного судопроизводства (1864 г.) не
предусматривал данного института, «появился он на основании
особого наказа Санкт-Петербургского окружного суда (1887 г.), а
затем и определения Высшего дисциплинарного присутствия Се-
ната от 23 марта 1898 г.» [10]; предъявление обвинения являлось

49
Гаврилов Б.Я.

на протяжении десятилетий правовым основанием допуска в уго-


ловное дело защитника, что сегодня законодатель предусмотрел
с момента начала проверки в отношении лица сообщения о престу-
плении; нивелированы различия и в правовом статусе подозревае-
мого и обвиняемого, о чем можно судить, анализируя содержание
ст. 46–47 УПК РФ. В числе других обстоятельств за отмену инсти-
тута предъявления обвинения – решение Конституционного Суда
РФ от 16 мая 2007 г. № 6-П: «…пределы судебного разбирательства
должны определяться обвинением, сформулированным в обви-
нительном заключении (обвинительном акте)». Более того, почти
за 16 лет действия УПК РФ без «классического» предъявления об-
винения направлено в суд порядка 5 млн. уголовных дел, рассле-
дованных в форме дознания, и ни один из осужденных ни в Кон-
ституционный Суд РФ, ни в Европейский Суд по правам человека
(ЕСПЧ) о нарушении своего права на защиту не обратился.
Сегодня вновь прокуратурой ставится под сомнение эффектив-
ность Федерального закона от 5 июня 2007 г. № 87-ФЗ «О внесе-
нии изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской
Федерации и Федеральный закон «О прокуратуре Российской
Федерации»», несмотря на неоднократные высказывания ученых
о положительных результатах его действия [2, 7, 8]. Анализируя
сведения о следственной работе и дознании за 2006–2017 гг. (фор-
ма № 1-Е), можно сделать вывод о том, что произошло снижение
(почти в 5 раз) числа оправданных судами обвиняемых, в том числе
содержавшихся под стражей. Так, число подсудимых сократилось
с 1885 в 2006 г. (по делам, расследованным «на тот период» следо-
вателями прокуратуры) до 539 лиц в 2017 г. (по делам, расследо-
ванным «сегодня» следователями Следственного комитета РФ), в
том числе содержавшихся под стражей число подсудимых за этот
период уменьшилось с 954 до 219 лиц. Одновременно значительно
повысился уровень надзорной деятельности прокурора за качест-
вом расследования уголовных дел, на что нами неоднократно обра-
щалось внимание в публикациях [4].
Предлагается также ввести в УПК РФ протокольную форму рас-
следования, близкую по своей сущности к протокольной форме
досудебной подготовки материалов. Ее основными элементами
должны стать расследование в отношении конкретного лица, при-
знавшего факт совершения преступления, при условии, что его рас-
следование не требует производства всего комплекса следственных

50
Роль философии в развитии уголовно-процессуального права

действий; производство по уголовному делу должно начинаться не-


замедлительно с момента регистрации сообщения о преступлении
(без вынесения постановления о возбуждении уголовного дела).
При этом в УПК РФ следует предусмотреть ограничение перечня
следственных действий допросом подозреваемого и потерпевшего
(свидетеля факта преступления), а проведение экспертизы долж-
но допускаться лишь в случаях ее обязательности (п. 2 ст. 196 УПК
РФ). Ее возможная эффективность аналогична применению про-
токольной формы досудебной подготовки материалов, по которой
в 1995–1996 гг. ежегодно направлялось в суд 250–300 тыс. таких
материалов.
Среди прикладных проблем совершенствования УПК РФ – это
избрание меры пресечения в отношении лиц, скрывшихся от органов
расследования и объявленных в федеральный розыск, число которых
достигает 150 тыс. в год. Сегодня возможность заочного ареста
допускается, но в силу ч. 5 ст. 108 УПК РФ лишь при объявлении
обвиняемого в международный розыск. Потому для реализации
предложения о возможности заочного заключения под стражу по
судебному решению объявленных в федеральный розыск обвиня-
емых необходим механизм, предоставляющий лицу, задержанному
вне места производства расследования, право предстать в течение
48 часов перед судом по месту фактического задержания, где в ходе
судебного заседания устанавливается личность задержанного и
проверяется, не отменено ли решение суда о заключении данно-
го лица под стражу. После доставления задержанного к месту про-
изводства предварительного расследования он в течение 48 часов
подлежит доставлению в суд, избравший меру пресечения, для ре-
шения вопроса об оставлении ее в силе либо изменении. Данный
порядок предусмотрен уголовно-процессуальным законодательст-
вом Германии, Франции и других государств.
В числе первоочередных проблем, требующих своего незамедли-
тельного разрешения, является изменение процессуальных правил на-
чала производства по уголовному делу, в том числе по причине того,
что негативным последствием института возбуждения уголовного
дела является двукратное только за последние 10 лет снижение доли
возбужденных уголовных дел (с 3,3 млн в 2006 г. До 1,78 млн дел в
2017 г., или на 1,52 млн уголовных дел меньше) при увеличении ко-
личества «отказных» материалов на 2,3 млн [4]. Прямым следстви-
ем действия института «отказных» материалов является следующее:

51
Гаврилов Б.Я.

– ежегодно 10 млн потерпевших от совершенных в отношении


них противоправных деяний не получают юридической помощи от
государства в лице правоохранительных органов и судов, чем пря-
мо нарушаются положения ст. 2 Конституции РФ;
– необоснованный вызов (ежегодно) порядка 10 млн граждан из
числа пострадавших от противоправных деяний и свидетелей этого
события в правоохранительные органы для дачи показаний по ука-
занным «отказным» материалам;
– искусственное изменение «тренда» преступности, что за-
трудняет принятие государством более эффективных мер в борьбе
с преступностью (табл.).
Таблица
Тренд преступности

Временной 1980 1991 1999 2006 2010 2014 2015 2016 2017
период

Количество 1,028 2,168 3,002 3,853 4,4 2,166 2,388 2,160 2,058
зарегистри- про- (без
рованных гноз КФО)
преступле-
ний (млн)

Наше предположение об изменении процессуальных правил на-


чала производства по уголовному делу посредством исключения из
УПК РФ процессуальных норм (ст. 146, 148 УПК РФ) обусловлено
и складывающейся с учетом решений Конституционного Суда РФ и
Верховного Суда РФ судебной практикой о необходимости возбужде-
ния самостоятельного уголовного дела, например, в случае установ-
ления нового лица, совершившего преступление, по факту которого
уже возбуждено и расследуется основное дело, или при выявлении
нового преступления лицом, в отношении которого уголовное дело
было возбуждено ранее, что противоречит как непосредственно мно-
голетней практике расследования, так и правовому содержанию ос-
тающейся неизменной на протяжении 55 лет норме о возбуждении
дела и ч. 1 ст. 448 действующего УПК РФ, не требующей вынесения
самостоятельного постановления о возбуждении уголовного дела,
если оно возбуждено в отношении другого лица [5, 6].
Изложенное неоднократно озвучивалось учеными и пра-
ктикующими юристами, мнения многих из которых созвучны с

52
Роль философии в развитии уголовно-процессуального права

вышевысказанными предложениями. Дело за конкретными мера-


ми по формированию современной доктрины досудебного произ-
водства.

Список литературы
1. Божьев В.П. «Тихая революция» Конституционного Суда в уголов-
ном процессе Российской Федерации // Российская юстиция. № 10. М.:
Юридлит, 2000. С. 9–11.
2. Божьев В.П., Гаврилов Б.Я. Концепция совершенствования досудеб-
ного производства в XXI веке: мнение науки и практика // Вестник Ниже-
городской академии МВД России. 2017. № 2 (38). С. 74–81.
3. Выступление Генерального прокурора РФ Ю.Я. Чайки на парла-
ментских слушаниях в Совете Федерации РФ от 18 ноября 2013 г. на тему:
«Уголовная политика в Российской Федерации: проблемы и решения» //
URL: http: //www.genproc.gov.ru (дата обращения: 12.02.2018).
4. Гаврилов Б.Я. Досудебное производство по УПК РФ: концепция совер-
шенствования // Труды Академии управления МВД России. 2016. № 1 (37).
5. Гаврилов Б.Я. Проблемы законодательного регулирования использо-
вания специальных знаний на этапе проверки сообщения о преступлении
// Вестник Восточно-Сибирского института МВД России. 2017. № 4.
6.  Гаврилов Б.Я. Стадия возбуждения уголовного дела: нужна ли она
современному российскому уголовному судопроизводству? // Публичное
и частное право. 2015. № 4.
7. Гаврилов Б.Я. Эффективность досудебного производства // Уголов-
ное судопроизводство. 2017. № 2.
8. Ковтун Н.Н. К дискуссии об «утраченных» полномочиях прокурора.
Есть ли предмет для дискуссии? // Российская юстиция. 2010. № 5.
9.  Конев А.Н. Идеологические основы уголовного судопроизводства
России: контуры проблем и очертания концепций // Вестник Нижегород-
ской академии МВД России. 2013. № 23.
10. Макаринский П.В. Практическое руководство для судебных следовате-
лей. 6-е изд. СПб.: Тип. Правительствующего Сената, 1907. С. 102–104.
11. Новая теория уголовно-процессуальных доказательств: в рамках
шестых «Бабаевских чтений» // Вестник Нижегородской правовой акаде-
мии. 2015. № 5.
12. Современные проблемы доказывания и принятия решений в уго-
ловном процессе. Социальные технологии и правовые институты: Мате-
риалы Междунар. научн.-практ. конф., посвященной 95-летию профессо-
ра П.А. Лупинской. М.: Проспект, 2016. 592 с.
13. Уроки реформы уголовного правосудия в России: Сб. статей и ма-
териалов / Под ред. Е.Б. Мизулиной, В.Н. Плигина. М.: Юристъ, 2006.
847 с.
РАЗДЕЛ II

ФИЛОСОФСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ
СУЩНОСТИ ПРАВА
Сырых В.М. – доктор юридических наук, профессор, заслуженный
деятель науки Российской Федерации, заведующий отделом теории
и истории права и судебной власти Российского государственного
университета правосудия (г. Москва)

ПРИМАТ ПРАВА ПЕРЕД ЗАКОНОМ:


ФИЛОСОФСКО-ПРАВОВЫЕ КРИТЕРИИ

Тезис о том, что право имеет приоритет перед законом, являет-


ся очевидным и общепризнанным. Однако в теории и на практике
его применение пока остается проблематичным. В теории права
достаточно распространенным является представление, согласно
которому верховенство права сводится к верховенству закона, при-
нятого компетентным органом государства. При этом, подчерки-
вает М.Н. Марченко, верховенство закона «понимается не в рас-
ширительном смысле, отождествляясь с правом, а в самом прямом
своем значении – как акт, исходящий от высшего органа государ-
ственной власти» [3, с. 177].
Во-первых, сведение права к позитивному закону является несо-
стоятельным, поскольку закон, как бесспорно показывает история
права и государства, может быть неправовым, актом произволь-
ного, субъективного установления государства. Во-вторых, закон
является формой действительного права и способен представлять
право в той мере, в какой оно соответствует своему правовому
основанию. Суть проблемы соотношения права и закона в том и
состоит, чтобы выявить критерии действительного (объективного)
права, руководствуясь которыми можно было бы отличить закон
как акт произвольного установления от правового закона. В-тре-
тьих, ни одна из современных европейских правовых доктрин, за
исключением материалистической теории права, не имеет четких,
научно обоснованных критериев объективного права.
Система критериев объективного права первые была выявле-
на и обоснована К. Марксом в первом разделе главы «О капита-
ле» «Экономических рукописей» 1857–1859 годов» [3, с. 187–191].
В основе материалистической теории К. Маркса лежит положение
об определяющей роли экономических отношений в развитии пра-
ва. Механизм обусловленности правовой формы экономическими
отношениями он обстоятельно раскрыл на примере обмена как
исторически первого экономического отношения.

57
Сырых В.М.

Согласно концепции К. Маркса, обмен, который стал возмож-


ным лишь после того, как два владельца частной собственности
сумели осуществить его на сугубо правовых началах равенства,
свободы воли, взаимозависимости и эквивалентности. Заметим, что
для выявления этих принципов не требовалось сложных научных
исследований. Индивиды, испытывающие потребность в обмене
товарами, самостоятельно, без помощи государства, выявили и ре-
ализовали названные принципы действительного права, не утра-
тившие своего значения по настоящее время. Любое ныне дейст-
вующее экономическое отношение производства, распределения,
обмена и потребления обладает присущей ей правовой формой,
неизменно соответствующей всеобщим правовым принципам ра-
венства, взаимозависимости, свободы воли, эквивалентности и
всеобщности, а сами принципы образуют объективное право.
Взаимозависимость участников обмена определяется содер-
жанием обмена, в котором каждый участник, реализуя свою цель,
вынужден обслуживать другого, выступает средством достижения
его цели. Обмен может завершиться позитивными результатами
только при условии, что каждый из его участников добросовест-
ным образом выполнит свои обязательства в пользу другого. Пото-
му, резюмирует К. Маркс, «взаимозависимость есть необходимый
факт, предполагаемый в качестве естественного условия обмена,
но она, как таковая, безразлична для обоих субъектов обмена» [3,
с. 190].
Требование равенства участников обмена проявляется в двух
аспектах, как равенство собственников обмениваемых продуктов и
как их равноправное положение в данном договоре.
Участники обмена равны, прежде всего, в праве собственности,
поскольку в основе их взаимных имущественных притязаний ле-
жит основной принцип права – будь лицом и уважай права других
лиц. В соответствии с изложенным принципом каждый участник
обмена имеет определенный набор правовых притязаний и юриди-
ческих обязанностей. Каждый участник обмена притязает на пред-
мет, принадлежащий другому лицу. Одновременно они видит друг
в друге собственника и уважают его право собственности.
Необходимым компонентом формы обмена является и требо-
вание эквивалентности обмениваемых товаров.
Каждый участник обмена вступает в отношения, поскольку
надеется приобрести нечто более значимое, нежели отчужденная

58
Примат права перед законом: философско-правовые критерии

собственность. Аналогичным образом мотивирует свое решение


вступить в обмен и другой его участник. Потому обмен состоится
лишь при том непременном условии, что участники обмена уве-
рены – в ходе подобной акции они не только ничего не потеряют,
но и приобретут нечто, т.е. уверены в эквивалентности, равноцен-
ности обмененных товаров. Понятие «эквивалентность обмена»
может носить сугубо субъективный характер (например, амери-
канские индейцы ни на йоту не сомневались в эквивалентности об-
мена золота на железный гвоздь, небольшое зеркало или железный
топор) и, тем не менее, без убежденности каждого участника в том,
что обмен является эквивалентным, правоотношение состояться
не может.
Из равенства субъектов обмена и эквивалентности обменива-
емых товаров логически следует и четвертый признак формы об-
мена – свобода воли, выраженная в договоре. Именно эта форма
наиболее органично соответствовала согласованной воле участни-
ков обмена. Договор позволял закрепить соглашение как волевой
акт, осуществленный в соответствии с экономическим содержани-
ем и юридической формой обмена, представить этот акт как одно
из конкретных проявлений экономической, предметно-практиче-
ской деятельности общества. Договор был призван решить как ми-
нимум три задачи. Во-первых, зафиксировать действительную волю
участников на совершение обмена; во-вторых, засвидетельствовать
эквивалентный характер объектов обмена; и, в-третьих, служить
свидетельством действительности, достоверности совершенной
сделки и тем самым придать возникшему отношению устойчивый,
стабильный характер.
Изложенная характеристика формы обмена закрепляет право-
вые способы согласования, взаимопогашения противоречивых ин-
тересов субъектов обмена и представляет собой не что иное, как
объективное право. Оно определяет ту необходимую совокупность
действий, способ связи участников обмена, при котором сохраня-
ется экономическое содержание обмена, а не какого-либо другого
действия.
Соотношение содержания и формы обмена полностью отве-
чает общей закономерной связи категорий диалектики. Эконо-
мическое содержание обмена как внутренняя сторона явления
представляет собой совокупность его элементов, тогда как форма
обмена – связь этих элементов и способ выражения содержания во

59
Сырых В.М.

вне, в непосредственной действительности. Будучи особым спосо-


бом взаимосвязи субъектов, форма обмена содержит набор строго
определенных требований, принципов, соблюдение которых явля-
ется единственно возможным условием соответствия единичного
акта обмена его экономическому содержанию. Именно требования
взаимозависимости, равенства эквивалентности и свободы воли в
своей совокупности образуют право, которому могут и должны сле-
довать участники обмена.
Право, таким образом, возникает отнюдь не тогда, когда зако-
нодатель, издаст свой закон, а одновременно с самим экономиче-
ским отношениям в качестве его формы. В противном случае со-
вершенное деяние может быть чем угодно, но только не обменом.
В этой общеобязательной определенности форма обмена выступает
также и как объективное, независимое от воли его участников право.
Требования равенства, взаимозависимости, свободы воли, эк-
вивалентности, представляют собой не только правовую основу от-
ношений обмена, но и базис современного частного права в целом,
в чем можно легко убедиться, открыв любой гражданский кодекс,
закрепленные им принципы гражданского права. В то же время
названными принципами не исчерпывается современная система
всеобщих принципов объективного права. В нее входят как мини-
мум еще три принципа, обусловленные последующим появлени-
ем и функционированием развитой системы позитивного права:
1) приоритет права перед законом; 2) верховенство закона; 3) об-
щеобязательность права.
Приоритет права перед законом, известный как основополага-
ющий принцип правового государства, закрепляет ведущее поло-
жение объективного права по отношению к закрепляющему и кон-
кретизирующему его позитивному праву в форме закона и иных
источников права. Одновременно данный принцип ориентирует
государство на создание и функционирование механизмов способ-
ных обеспечить реальное действие объективного права в случаях
несоответствия ему норм позитивного права.
Принцип верховенства закона в системе источников пози-
тивного права обусловливается местом, которое занимает пред-
ставительный орган государства, избираемый населением, в ме-
ханизме государства. Только парламент выступает официальным
представителем народа и соответственно его воля, выраженная
в законе, имеет приоритет над всеми правовыми источниками,

60
Примат права перед законом: философско-правовые критерии

принимаемые органами государственной исполнительной власти


и судом. В соответствии с этим принципом на государство возла-
гается обязанность создавать действенные механизмы разрешения
коллизий между законами и подзаконными нормативными право-
выми актами.
Принцип общеобязательности объективного права отражает
особенности действия экономического отношения как обществен-
ного отношения. Социальная связь обретает статус общественного
отношения отнюдь не при любом разовом ее воплощении в реаль-
ных действиях заинтересованных лиц. Отношение, закрепляющее
устойчивые, повторяющиеся, необходимые связи субъектов, ста-
новится действительно общественным при условии, что оно ре-
ализуется в действиях большинства или всех членов общества и
органов государства. Потому принцип общеобязательности объек-
тивного права, ориентированный на подобные результаты, высту-
пает необходимым всеобщим принципом объективного права. Его
реальное действие в политико-правовой практике обеспечивается
позитивным правом, режимом законности и юридической ответ-
ственности.
Основную заслугу в эффективном действии права позитивист
относит на счет государства, которое якобы регулирует обществен-
ные отношения установлением общеобязательных норм и обес-
печивает реализацию этих норм в конкретных правоотношениях
средствами государственного принуждения. Материалистическая
теория права находит подобные воззрения не соответствующими
действительному положению дел, в которых все поставлено с ног
на голову. Позитивное право не является универсальной формой
правового регулирования, оно предстает не более чем начальной
стадией процесса перевода объективного права из возможности в
действительность. В целом же механизм воплощения объективно-
го права в действительность помимо позитивного права включает в
себя еще две формы – индивидуальное и конкретное право, которые
позитивистская доктрина не признает ни под каким соусом.
Согласно материалистическому правопониманию, позитивное
право (как начальная стадия механизма перевода объективного
права из возможности в действительность) способно лишь облег-
чить процесс воплощения норм права в конкретных правоотноше-
ниях, но при том непременном условии, что оно соответствует
объективному праву. Действуя сообразно абстрактным требованиям

61
Сырых В.М.

позитивного права, участники конкретных правоотношений могут


успешнее достичь результатов, гарантируемых соответствующими
экономическими отношениями и обеспеченных мерами государ-
ственного принуждения. Но экономические отношения, вопреки
уверениям позитивистской доктрины, способны существовать и
независимо от позитивного права и до его законодательного закрепле-
ния.
На заре истории человечества на протяжении нескольких тыся-
челетий общество самостоятельно, без помощи государства опре-
деляло свое частное право и воплощало его в конкретных право-
отношениях. Собственники имущества вступали в правовую связь,
обмена, купли-продажи, руководствуясь обычаями или самосто-
ятельно созданными правилами. Однако такой способ правового
опосредствования экономических отношений имел один сущест-
венный недостаток – не всякий собственник мог достойно проти-
востоять посягательствам на его собственность со стороны других
лиц. Потому функцию защиты обиженных собственников взяло на
себя государство, обязавшееся посредством правосудия выявлять и
сурово наказывать виновных лиц.
Более трех тысяч лет государство, являясь грозным судебным
органом, осуществляло правосудие на основе норм частного пра-
ва, созданного обществом. Поскольку это право не всегда соот-
ветствовало интересам государства, оно вынуждено было вначале
весьма робко, а затем более интенсивно вести собственную пра-
вотворческую деятельность по созданию позитивного права. Как
показывает анализ древних источников права, дошедших до наших
дней, (Законы Хаммурапи, Тора, Салическая правда и др.), зако-
нодатель обращал первостепенное внимание на нормы, связанные
с осуществлением правосудия и наказанием преступников, и в то
же время весьма лапидарно формулировал частноправовые нормы,
полагая их знаемыми всеми участникам частноправовых отноше-
ний.
В современных условиях, развитое позитивное право также не
может отменить или запретить экономический факт, новое эконо-
мическое отношение, обусловленное уровнем развития произво-
дительных сил общества. Диалектика взаимосвязи экономического
развития общества и государства, согласно Ф. Энгельсу, характе-
ризуется тем, что «экономическое движение в общем и целом про-
ложит себе путь, но оно будет испытывать на себе также и обратное

62
Примат права перед законом: философско-правовые критерии

действие политического движения, которое оно создало и которое


обладает относительной самостоятельностью… Обратное действие
государственной власти на экономическое развитие может быть
троякого рода. Она может действовать в том же направлении – тог-
да развитие идет быстрее; она может действовать против экономи-
ческого развития – тогда в настоящее время у каждого крупного
народа она терпит крах через известный промежуток времени; или
она может ставить экономическому развитию в определенных на-
правлениях преграды и толкать его в других направлениях. Этот
случай сводится в конце концом к одному из предыдущих. Одна-
ко ясно, во втором и третьем случаях политическая власть может
причинить экономическому развитию величайший вред и может
вызвать растрату сил и материала в массовом количестве» [5, с. 417].
Затем Ф. Энгельс уточняет, что с правом дело обстоит таким
же образом. Коль скоро государственное воздействие на общество
оказывается в форме законов, то и названные Ф. Энгельсом спосо-
бы воздействия государства на экономическое развитие в полной
мере присущи позитивному праву. Оно также может содействовать
или препятствовать экономическому развитию в зависимости от
того, насколько действующие нормы адекватно и полно отражают
существующие экономические отношения. Но даже и самом худ-
шем варианте – полном запрете того или иного экономического
отношения – позитивное право может противостоять экономиче-
скому развитию лишь некоторый период при нулевых шансах на
победу. Законы «неизбежно изменяются вместе с изменяющимися
условиями жизни», из старых отношений они возникли, вместе с
ними должны и погибнуть» [1, с. 259].
Объективность экономических отношений, выражающаяся в их
независимости от воли и осознанности людей, тем самым означает
и их способность действовать независимо и от субъективных пози-
ций законодателя, закрепленных в законе, равно как и от степени
осознанности сути этих отношений их субъектами. Но эта способ-
ность существует не только в потенции, как возможность действия,
но и как реальность. Экономические отношения порождают и свой
локомотив (движитель), действиями которого они смогут приобре-
сти статус всеобщности и реальности. Этим движителем выступает
определенный социальный слой, который получает возможность
с помощью новых экономических отношений удовлетворять свои
потребности наиболее коротким, удобным, экономичным путем.

63
Сырых В.М.

Словом, извлекать личную пользу в более значимых размерах, по


сравнению с материальными приобретениями, гарантированными
отношениями, закрепленными позитивным правом.
Осознание возможности реально удовлетворить какую-либо по-
требность наиболее удобным, дешевым и тому подобным способом
заставляет заинтересованный социальный слой принимать дейст-
венные меры по становлению соответствующего экономического
отношения, даже не осознавая его сути и социальных последст-
вий. Именно так развивался процесс становления и формирования
буржуазных экономических отношений, когда их закономерности
функционирования и развития были неведомы для действующих
субъектов, находились за семью печатями. Утверждение буржуаз-
ных экономических отношений в обществе шло быстрыми тем-
пами и сообразно законам экономики, потому что собственники
средств производства увидели в них возможность удовлетворения
своих материальных интересов более легким путем, нежели в усло-
виях простого товарного производства.
Характеризуя этот процесс Ф. Энгельс лаконично, но весьма
точно отразил его суть следующим образом: «В это общество от-
дельных производителей, товаропроизводителей и вклинился но-
вый способ производства. Среди стихийно сложившегося, беспла-
нового разделения труда, господствующего во всем обществе, он
установил планомерное разделение труда, организованное на ка-
ждой отдельной фабрике; рядом с производством отдельных про-
изводителей появилось общественное производство» [4].
Таким образом, приоритет права перед законом имеет реальное
значение лишь при условии, что под действительным, объективным
правом понимается совокупность, система всеобщих принципов пра-
ва, искони присущих ему с момента зарождения в качестве правовой
формы обмена и дополненная общими принципами системной ор-
ганизации права. Именно эти всеобщие принципы права выступали
локомотивом всей многовековой истории его развития, удерживая
устойчивую связь между устаревшим, отжившим свой век типом пра-
вом и приходящим ему на смену исторически новым типом права.

Список литературы
1. Маркс К. Процесс против рейнского окружного комитета демокра-
тов // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. М.: Политиздат, 1955–1981.
Т. 6. С. 259.

64
Примат права перед законом: философско-правовые критерии

2.  Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов // Маркс К.,


Ф. Энгельс. Собр соч. 2-е изд. М.: Политиздат, 1955–1981. Т. 46. ч. 1.
3.  Марченко М.Н. Советское и постсоветское государство и право.
Сравнительно-правовое исследование. М.: Проспект, 2017. 368 с.
4. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической фило-
софии // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. М.: Политиздат, 1955–
1981. Т. 21.
5. Энгельс Ф. Письмо Конраду Шмидту. 27 октября 1890 г. // Маркс К.,
Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. М.: Политиздат, 1955–1981. Т. 37.
Фролова Е.А. – доктор юридических наук, профессор, профессор
кафедры теории государства и права и политологии Московского
государственного университета им. М.В. Ломоносова (г. Москва)

НОРМАТИВНО-ЭТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ ПРАВА


(П.И. НОВГОРОДЦЕВ)

На рубеже XIX–XX вв. в науке о праве большое внимание уделя-


лось вопросам уяснения природы и сущности правового феномена,
его соотношения с государством, обоснованию в системе ценност-
ных координат. Одной из важных задач философского исследова-
ния права называлось раскрытие связей этической сферы и теоре-
тических построений в области права. Большой вклад в понимание
этих вопросов внесли представители неокантианской философии
права в России, в частности, сторонники баденской школы, оцени-
вающие право в качестве культурного блага. К этому направлению
принадлежал известный философ и теоретик права, государство-
вед Павел Иванович Новгородцев (1866–1924). Задачи философии
права, по его мнению, могут решаться двумя путями: практической
разработкой новых задач или установлением общих философских
оснований. Для своих исследований Новгородцев избрал второй
путь и на протяжении всего научного творчества последовательно
его придерживался. Основной интерес мыслителя заключался в из-
учении вопроса о самостоятельном значении нравственного нача-
ла в праве. Только в случае отстаивания этого принципа, полагал
он, произойдет разрыв с традициями исключительного историзма
и социологизма и осуществится переход к системе нравственного
идеализма [13, с. 301].
Обращение Новгородцева к исследованию нравственно долж-
ного в праве отражало дух морально-философских исканий в рам-
ках идеалистического направления в философии права, к которому
он всецело принадлежал. Стоит заметить, что правовед начинал
свою деятельность в эпоху господства позитивизма и увлеченно-
сти многими представителями академической науки, в том числе
в России, социологической методой [4, с. 43–150]. В рамках этого
подхода к праву на первый план выходили вопросы генезиса, эво-
люции в праве; все общественные явления, в том числе право и
государство, рассматривались представителями социологии во вза-
имодействии, подчинялись общим законам, иными словами, все

66
Нормативно-этическое понимание права (П.И. Новгородцев)

отдельные явления предлагалось оценивать только в общем кон-


тексте.
Отношение социологии к моральной проблеме Новгородцев
подвергал критике. Социология, подчеркивал он, хочет сделать из
моральной проблемы частный вопрос социологических исследова-
ний (эта методологическая направленность шла еще от историзма:
рассматривались идеальные ценности в свете их временного про-
исхождения и развития, т.е. применительно к определенной эпохе).
Безусловно, рассуждал русский правовед, культурные взаимодей-
ствия важны, однако суть идеальных начал заключена именно в не-
зависимости от каких-либо временных и условных обстоятельств.
Нельзя, настаивал Новгородцев, заменить понятие нравственного
долженствования идеей исторической необходимости [13, с. 303–
306]. Исторические данные, по глубокому убеждению русского фи-
лософа права, не могут дать никакого руководства для морального
осознания права, а человек, вслед за Кантом утверждал он, должен
призываться к нравственному суду над историей. Право, согласно
подходу Новгородцева, представляет собой изменчивую и проти-
воречивую систему (могут вступать в противоречие нормы на уров-
не позитивного права, так и противоречить идее справедливости),
в отличие от него – предписания нравственности имеют постоян-
ный характер и потому могут рассматриваться в качестве ориенти-
ра для законодателя и оценки положительного права в сфере пра-
восознания.
Стремясь таким образом соотнести право и мораль, Новгород-
цев выступал с обоснованием особой философской методы позна-
ния права. В развитии нормативного начала права он выделяет три
стадии [10, с. 20]: 1) формально-позитивную догматику (область
обработки действующего права), завершением которой русский
юрист считает создание философии положительного права (Мер-
кель, Бергбом); 2) эмпирический анализ идеи права на уровне вну-
тренне-психологического индивидуального переживания (фило-
софия права Петражицкого); 3) этическую теорию права, в рамках
которой познается нравственно должное в праве (системы класси-
ческих немецких философов).
В разных вариациях Новгородцев подчеркивает свою основную
мысль: наука юриспруденции знаменательна только тогда, когда
она исходит из идеальных начал. Именно поэтому, полагал он, в
правовой науке большое значение приобретают высшие принципы,

67
Фролова Е.А.

без которых дело юристов есть полезная, но лишь техническая за-


дача приспособления законодательства для решения практических
дел. Цель творчества Новгородцева – оберегать нравственную
основу права от воздействия «мелкой практики и односторонних
теорий», к которым, как можно понять из анализа его работ, уче-
ный относил марксизм, анархизм, революционный синдикализм
[12, с. 204–512]. Применительно к праву задачу выяснить идеаль-
ные начала правопонимания и образования права выполнила, по
оценкам русского правоведа, теория естественного права, горячим
приверженцем обновленной формы которой он являлся. Как из-
вестно, в конце XIX – начале XX вв. данная теория трансформиро-
валась в теорию естественного права с изменяющимся содержани-
ем, родоначальником которой выступил немецкий философ права,
сторонник марбургской школы неокантианства Р. Штаммлер [24].
Новгородцев в целом воспринял эту идею, что, однако, не исклю-
чало его полемику с немецким юристом по вопросам понимания
естественного права нового образца.
Для философии Новгородцева социологический подход к пра-
ву как к порядку реальных отношений, потребностей, интересов,
был явно недостаточен, он стремился показать сущность права в
виде идеальной, нравственной основы. По мнению русского те-
оретика права, факты, отношения, формы – постоянно меняют-
ся, но идеи, идеалы, принципы – остаются неизменными. В этой
связи более четким в юриспруденции становится различение задач
между историками и философами права: для историка права, пре-
жде всего, важен генезис права, а для философа права приоритет
отдается духу критики и идеальных стремлений в области права и
государства. По мнению Новгородцева, философ права ставит пе-
ред собой задачу выявить «внутреннее значение права», для него
первостепенным и необходимым признается не вопрос эволюции
права (это дело историка-правоведа), а выявление сущности права
и построение соответствующих этому поиску идеалов.
В теоретических исканиях сущности права Новгородцев был
сторонником философии Канта. Согласно системе кенигсберг-
ского мыслителя, этические и юридические законы относятся к
моральным законам, т.е. имеют априорный характер, основу ко-
торого составляет принцип должного. Сущность права, с этих по-
зиций, есть идеальная нравственная основа. Однако юридический
закон содержит в себе внешние мотивы (человек руководствуется в

68
Нормативно-этическое понимание права (П.И. Новгородцев)

своем поведении не только чувством долга), потому возникает про-


блема сочетания внешнего порядка с моральными требованиями.
Бесспорной заслугой Канта Новгородцев считал четкое указание
немецким философом на двойственность начал: с одной стороны,
дух человека свободен, с другой стороны, лицо связано условиями
внешнего существования. Из этого положения следовало, что одно
и то же действие человека одновременно есть и область сущего (по-
ведение закономерно и необходимо по законам причинно-следст-
венных связей) и область должного (человек способен сам устанав-
ливать цели и достигать их).
Новгородцев творчески развивал философию Канта. Он стре-
мился восполнить формализм этой системы1 развитием содержа-
тельного момента, обращением морального принципа к дейст-
вительности. Несмотря на то, что предписания категорического
императива Канта нацелены на действия людей в обществе, тем
не менее социально-философский компонент у немецкого фило-
софа остался в стороне. В первое десятилетие XX в. Новгородцев
соединил кантианскую и неокантианскую методологию с социаль-
но-политической философией современности, тем самым во мно-
гом обогатив понимание права как регулятивной идеи. Например,
Новгородцев глубоко исследовал вопрос понимания правового го-
сударства и доказывал необходимость его трансформации в начале
XX в. в социальное государство, обосновывал право на достойное
человеческое существование, исследовал понятия «солидарность»,
«свобода», «равенство», анализируя подходы Л. Дюги, А. де Токви-
ля, Дж.Ст. Милля и многих других юристов и социальных филосо-
фов [7, с. 186–258]. Он стремился сочетать категории формальной
этики Канта с теорией права и государства, и, как следствие, по-
казать возможные связи личности и общества, выявить ориенти-
ры для построения правового и социального государства. Таким
образом, в духе своих немецких коллег – сторонников неокантиан-
ской философии Новгородцев развивал социальную этику. С по-
нятием «идеала» (понятие практического разума Канта, этической
сферы) русский правовед соотносит категорию «общественное»
(категория теоретического разума Канта, правовая сфера). В ре-
зультате этого синтеза появляется идея естественного права с из-
меняющимся содержанием, основу которой образует безусловный
принцип личности. Автономная, самодостаточная личность – это
ценность, которая, по учению Новгородцева, должна применяться

69
Фролова Е.А.

в качестве масштаба оценки политико-правовых явлений для всех


времен и народов. По терминологии русского правоведа, личность
есть «абсолютный» идеал как критерий оценки эмпирической дей-
ствительности. В целях регулирования общественными отношени-
ями этот идеал, по его философии, должен быть дополнен «относи-
тельным» идеалом: культурная жизнь каждого народа наполняется
конкретным содержанием, каждый народ индивидуален и своео-
бразен, имеет свою историю и обычаи, что должно быть отражено
на уровне положительного права.
Стоит отметить, что философия права Новгородцева основы-
вается не только на положениях кантианской и неокантианской
методологии [2] и современных ему социально-политических до-
ктринах, она во многом определяется философией права Гегеля.
Из его системы русский теоретик заимствует идеи историческо-
го развития понятий, ступеней развития, предопределяющих эти
относительные идеалы. В качестве общественного идеала (синтез
абсолютного и относительного идеалов) для конца XIX – начала
XX вв. Новгородцев доказывал необходимость построения соци-
ально-правового государства, в рамках которого каждому члену об-
щества должно гарантироваться право на достойное человеческое
существование, юридическую разработку которого в своих работах
предлагал русский ученый [15, с. 324]. «… Потребности человека
разнообразны и субъективны, и определить точно, где начинает-
ся образ жизни, достойный человека, нельзя. Однако из этого не
следует, что праву здесь нечего делать и нечего определять. Пре-
жде всего несомненно, что в каждом обществе … есть свой уровень
жизни, который считается нормой, и есть свой предел, за которым
начинается недопустимая крайность. (…) Право и становится на
этот путь, когда оно берет на себя определение известных условных
норм» [12, с. 324].
Показывая необходимость возрождения естественного пра-
ва, Новгородцев обосновывает нормативно-этическое понимание
права, которое идейно и методологически противостоит позитив-
но-социологическому исследованию права. Нравственность и пра-
во, по мысли философа, должны изучаться «не только как истори-
ческое и общественное явление, но и как внутренне-психическое
индивидуальное переживание, как норма и принцип личности.
Требовать здесь социологизма также мало уместно, как, например,
в математике» [8, c. 79].

70
Нормативно-этическое понимание права (П.И. Новгородцев)

Творчески соотнося кантианские идеи конечного идеала как


вечного, недостижимого ориентира, идеи личности как ценности
с идеями исторического развития понятия, русский мыслитель
явился заметной вехой в истории политической и правовой мысли,
в области философии и истории права. В 1922–1923 гг., находясь
в эмиграции, он осмысливал не только происходящие в России
коренные социально-политические изменения, но и особенный
дух русской философии права. В своих последних работах он на-
стоятельно подчеркивал, что для нашей философии права образ-
цов западной рациональности недостаточно, должны существовать
какие-то априорные идеи. Высшим идеалом общественных отно-
шений применительно к нашему обществу Новгородцев называл
«внутреннее свободное единство всех людей», «осознание общей
друг за друга ответственности», «солидарность» [14, c. 367–387].
В связи с этим право и государство для русского человека, по его
оценкам, не представляют самоцель, а являются только вторичны-
ми механизмами, вспомогательными ступенями развития такого
самосознания. Именно поэтому, справедливо считал отечествен-
ный юрист, для русской философии права особую ценность при-
обретет связь права и нравственности, и подчинение их более вы-
сокому религиозному закону в качестве нормы социальной жизни
[14, c. 374]. Иными словами, абсолютной рационализации, норми-
рования социальных отношений для России быть не может, право
и государство – это только внешние формы общественной жизни,
высшая же цель культуры народа состоит в их духовной сущности.
Что касается оценки соотношения «права» и «нравственности»
в творчестве Новгородцева, можно заметить эволюцию его взгля-
дов по этому вопросу. Так, в своих ранних работах он в духе кан-
тианской философии считал необходимым поиск объективного
смысла права и потому доказывал важность различения этих фено-
менов. Однако в позднем, зарубежном периоде своего творчества
русский философ отстаивает синтез права и морали, столь важный,
по его оценкам, для нравственного совершенствования личности.
Последние работы Новгородцева проникнуты духом искания выс-
шего нравственного идеала в качестве нормы общественной жизни.
В это время (1922–1924) право и мораль он оценивает как «единый
процесс отыскания совместного разумного сосуществования лич-
ности и общества», отмечая, что при общей цели права и морали
(поиск общего блага) средства ее достижения для права и морали

71
Фролова Е.А.

различны: для права – внешнее принуждение, для морали – вну-


треннее самоопределение.
Новгородцев – это философ права, задающий высокую планку
философского осмысления природы права и морали, соотношения
личности, общества и государства. В историческом контексте его
концепция явилась составной частью гуманитарного направления,
возникшего в начале XX в. как реакция на позитивный тип мыш-
ления и противостояла ему по существу. С именем Новгородцева
связано нормативно-этическое обоснование права с принципом
личности в основе, который должен являться ориентиром для за-
конодателя и всей политики социально-правового государства, по-
строение которого он отстаивал в качестве общественного идеала
на рубеже XIX–XX столетий.

Список литературы
1. Виндельбанд В. О принципе морали // Прелюдии. Философские ста-
тьи и речи / Пер. с нем. Ф. Франка. М.: Кучково поле, 2007. 400 с.
2.  Жуков В.Н. Кантианство и неокантианство в русской социологии
права // Государство и право. 2015. № 9. С. 14–27.
3. Жуков В.Н. Русская философия права: от рационализма к мистициз-
му. М.: РГ-Пресс, 2018. 352 с.
4. Жуков В.Н. Социология права в России (вторая половина XIX – пер-
вая треть XX вв.). 2-е изд., доп. М.: Юрлитинформ, 2017. 400 с.
5. Кареев Н.И. Основы русской социологии. СПб.: Изд-во Ивана Лим-
баха, 1996. 369 с.
6.  Михайлов А.М. Сравнительное исследование философско-методо-
логических оснований естественно-правовой и исторической школ пра-
воведения. М.: Юрлитинформ, 2013. 632 с.
7. Новгородцев П.И. Введение в философию права. Кризис современ-
ного правосознания. М.: Наука, 1996. 269 с.
8. Новгородцев П.И. Из лекций по общей теории права. Часть методо-
логическая. М.: Типография Вильде, 1904. 109 с.
9. Новгородцев П.И. Историческая школа юристов, ее происхождение
и судьба. Опыт характеристики основ школы Савиньи в их последователь-
ном развитии. М.: Унив. тип., 1896. 234 с.
10.  Новгородцев П.И. Кант и Гегель в их учениях о праве и государ-
стве. Два типических построения в области философии права. М.: Унив.
тип.,1901. 253 с.
11.  Новгородцев П.И. Нравственный идеализм в философии права.
(К вопросу о возрождении естественного права) // Проблемы идеализма.
М.: Унив. тип., 1902. С. 283–284.

72
Нормативно-этическое понимание права (П.И. Новгородцев)

12. Новгородцев П.И. Об общественном идеале. М.: Пресса, 1991. 640 с.


13. Новгородцев П.И. О задачах современной философии права // Со-
чинения. М.: Раритет, 1995. 367 с.
14.  Новгородцев П.И. О своеобразных элементах русской филосо-
фии права // Русская философия права. Антология. СПб.: Алетейя, 1999.
С. 229–246.
15. Новгородцев П.И. Право на достойное человеческое существование
// Сочинения / Сост. и вступ. ст. и прим. М.А. Колерова, Н.С. Плотнико-
ва. М.: Раритет, 1995. 448 с.
16. Петражицкий Л.И. Теория и политика права. Избранные труды /
Науч. ред. Е.В. Тимошина. СПб.: Унив. изд. консорциум Юридическая
кн., 2010. 1104 с.
17.  Савельев В.А. Теория «возрожденного естественного права» в уче-
нии П.И. Новгородцева // Вопросы государства и права в общественной
мысли России XVI–XIX вв. М.: Рио ВЮЗИ, 1979. С. 110–128.
18.  Трубецкой Е.Н. Новое исследование о философии права Канта
и Гегеля // Вопросы философии и психологии. Кн. I (61). М.: Типо-лито-
графия Высочайше утвержденного Т-ва И.Н. Кушнерев и Ко, 1902. 278 с.
19. Финнис Дж. Естественное право и естественные права / Пер. с англ.
В.П. Гайдамака, А.В. Панихиной. М.: Мысль, ИРИСЭН, 2012. 554 с.
20.  Фролова Е.А. Методологические основы неокантианского учения
П.И. Новгородцева // Государство и право, 2012. № 5. С. 68–78.
21.  Фролова Е.А. Принцип этического идеализма в неокантианской
философии права // Право и государство: теория и практика. 2013. № 8
(104). С. 6–9.
22.  Фролова Е.А. Теоретико-методологические вопросы доктрины
«возрожденного» естественного права // Право и государство: теория
и практика. 2013. № 2 (98). С. 13–23.
23.  Шавеко Н.А. Правовое учение Рудольфа Штаммлера: Автореф.
дисс. … канд. юрид. наук. М., 2016. 25 с.
24. Шавеко Н.А. Философия права Рудольфа Штаммлера. М.: Инфра-
М, 2018. 177 с.
25. Шершеневич Г.Ф. Общая теория права: Учеб. пособие (по изданию
1910–1912 гг.) / Вступ. ст. М.Н. Марченко. Т. 1. М.: Зерцало, 1995. 312 с.
26. Штаммлер Р. Сущность и задачи права и правоведения / Пер. с нем.
и предисл. В.А. Краснокутского. М. Тип. Т-ва И.Д. Сытина, 1908. 166 с.
Агамиров К.В. – кандидат юридических наук, доцент, старший
научный сотрудник сектора философии права, истории и теории
государства и права Института государства и права РАН (г. Москва)

УНИВЕРСАЛЬНОЕ ПРАВО
КАК ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКАЯ ОБЪЕКТИВАЦИЯ
ЕСТЕСТВЕННОЙ, ПОЗИТИВНОЙ И РЕАЛЬНОЙ СВОБОДЫ

Субстанциональное свойство свободы выражается в борьбе


против произвола, которая, с одной стороны, призвана освободить
юриспруденцию от системоцентристских стереотипов, присущих
легистскому правопониманию советского времени, с другой, при-
внести в нее человекоцентристскую концепцию правопонимания
и основанную на ней правовую доктрину [13, с. 8]. Б.А. Кистяков-
ский рассматривает государство как средство роста «солидарности
между людьми… В облагораживающей и возвышающей человека
роли и заключается истинная сущность и идеальная природа госу-
дарства» [11, с. 149].
В то же время правовое государство в гражданском обществе
представляет собой не только научную идею, соединяющую госу-
дарство и право для обеспечения свободы каждого человека и не-
государственного образования по принципу «разрешено все, что
не запрещено законом», но и целенаправленную деятельность по
принятию и реализации законов и программ при помощи государ-
ственного аппарата, в том числе механизмов принуждения. Абсо-
лютной независимости индивида и гражданского общества от госу-
дарства не было и не будет [18, с. 48–49]. Это фактически признает
и основатель либертарной концепции правопонимания В.С. Нер-
сесянц, когда указывает, что субстанция права в гражданском об-
ществе проявляется в общем благе для всех и благе для каждой лич-
ности, так как по своей естественно-правовой сути эти ценности
идентичны [15, с. 5]. Государство в данном случае выступает как
регулятор отношений между индивидом и обществом, частью и це-
лым.
Фактически речь идет о правовом универсализме или универ-
сальном праве, которое (в понимании автора настоящей статьи)
приводит к общему знаменателю сущее и должное в данный кон-
кретный промежуток времени. Так как идеальной правовой системы
в принципе быть не может (как и совершенного государственного и

74
Универсальное право как феноменологическая объективация...

общественного строя), то универсальное право призвано отразить


в своих нормах то, что определяет вектор развития государства и
потребности личности с учетом конкретных условий общественно-
го развития. Мысль Цицерона о том, что в обучении праву можно
придерживаться двух целей и соответственно двух школьных тра-
диций – учить пользоваться правом либо учить справедливости [23,
с. 6], с позиции универсального права можно скорректировать так:
«учить справедливо пользоваться правом».
Универсальное право уравновешивает традиционный этатиче-
ский позитивизм и то, что находится за его пределами, в том числе
либертарно-юридическое правопонимание, упорядочивая разли-
чия между разными индивидами как по принципу формального
равенства, трансформирующего неопределенные фактические раз-
личия в формально-определенные неравные права равных лично-
стей, так и принципу фактического равнодействия, переводя сво-
боду из возможности и действительности в форме правопорядка в
сферу практической рациональности.
В данном случае право выступает как в роли третейского судьи
между законодательными установлениями и общественным иде-
алом, так и в качестве буфера между неправовым принуждением
(вседозволенностью) государства и неправовой свободой (неогра-
ниченными правами) граждан. С этой позиции гражданское об-
щество является буфером между личностью и государством для
обеспечения и защиты конституционных прав и свобод граждан
[17, с. 19].
Категория «свобода» как теоретическая конструкция может
быть рассмотрена в следующих плоскостях: естественная (ненорма-
тивная) свобода – возможность действовать по собственной воле;
позитивная (нормативная) свобода – возможность действовать по
собственной воле на основе правовых предписаний; реальная (пра-
ктическая) свобода – гарантированная возможность действовать по
собственной воле на основе правовых предписаний.
Феноменологический принцип очевидности редуцирует ин-
тенциональность сознания через идеальные сущности к субъектив-
ным восприятиям конкретного эмпирического субъекта (транс-
цендентальная редукция), синтезируя общие и частные суждения.
Собственно феноменология как универсальная онтология, обо-
сновывающая всеобъемлющее единство сущего, является фило-
софским фундаментом универсального права как самоочевидного

75
Агамиров К.В.

и «само собой разумеющегося» [26, с. 19–23]. Универсальное право


как феноменологическая очевидность, обосновывающая универ-
сальную трактовку естественных благ как средства достижения
«общего блага» в обществе [6, с. 23–24], выражает гарантирован-
ную возможность действовать по собственной воле на основе пра-
вовых предписаний с учетом конкретных условий общественного
развития, способствуя вживлению реальной свободы в объектив-
ную действительность и перехода от формального равенства (как
равенства в должном) к фактическому равнодействию (равной пра-
ктической реализации, или равенству в сущем).
Самоограничение публичной власти и граждан – волевая со-
ставляющая универсального права, основанная на создании пра-
вовой среды, максимально благоприятствующей соразмерности
реальной свободы и условий ее реализации. Универсальное право
или практическая рациональность в праве характеризует его в ка-
честве инструмента построения справедливого общества, в кото-
ром граждане совместными усилиями достигают жизненных целей
и удовлетворяют потребности в основных благах [7, с. 28–29].
Государство и общество – не одномоментные явления, они на-
ходятся в постоянном развитии. Вместе с ними видоизменяется и
правовая система. Универсальное право – это право в движении,
соответствующее складывающимся условиям функционирова-
ния государственных и общественных институтов. Более того, оно
должно развиваться опережающими темпами по отношению к го-
сударству и обществу.
Универсальное право призвано вести их за собой, отражая в
своих нормах как назревшие, так и перспективные потребности
государства и общества, и служит ключом к стратегии развития
законодательства, прогнозированию и планированию законода-
тельных работ на краткосрочную и долгосрочную перспективу.
Ведь именно понимание сущности права определяет формирова-
ние доктрины и догмы права, оказывая значительное воздействие
на правотворческую деятельность через правосознание законода-
теля, направляя его на повышение правового качества принима-
емых решений [13, с. 11–12]. И чем скорее универсальное право
займет подобающее место в структуре правообразования, тем луч-
ше, ибо в отраслевой юриспруденции, прокладывающей путь от
теоретических конструкций общей теории права к практической
реализации, несмотря на оживление дискуссий о правопонимании,

76
Универсальное право как феноменологическая объективация...

человекоцентристская идеологическая ориентация не получила


пока еще сколько-нибудь заметного распространения, уступая ме-
сто традиционному легистскому пониманию права [13, с. 13–14].
Такой подход будет способствовать реализации целостной кон-
струкции юриспруденции, необходимость выстраивания которой
отмечается в исследованиях, представляющей собой теоретиче-
скую и практическую модель для дифференциации и понимания
соотношения правовой теории, философии права, отраслевых
юридических наук и смежных с ними обществоведческих дисци-
плин [5, с. 36].
Признание права может иметь место лишь при наличии един-
ства внутри самой правовой системы и между политической, со-
циально-экономической и прочими сферами жизни общества.
Закон и охраняемые им ценности – свобода, равенство, образо-
вание, творчество – должны находиться в органическом единстве
друг с другом [19, с. 85]. Это принципиальное суждение из 70-х гг.
прошлого века имеет все основания считаться основополагающим
и в наши дни. Смысл закона как одной из наиболее совершенной
формы права заключается в том, чтобы обеспечить общественное
признание права и противодействовать произволу. Закон призван
устранять социальные проблемы, а не порождать новые [14, с. 138,
145].
Так как же все-таки определить, справедлив, разумен или нет
данный конкретный, уже принятый закон или включенный в план
законодательных работ законопроект? Единых критериев нет и
быть не может, как нет и не существует раз и навсегда данных кри-
териев справедливости конкретного государственного и общест-
венного устройства (и вообще в принципе справедливости чего-бы
то ни было). Для кого-то (человека, социогруппы, социообщности)
государство и выражающее его волю действующее (позитивное)
право представляется справедливым, для кого-то нет. В общепри-
нятом определении «справедливость» включает в себя понятие о
должном, но это «должное» разным людям (группам, общностям)
видится по-разному. Точно также одно государственно-правовое
устройство кому-то представляется более или менее справедливым,
чем другое.
Во времена СССР «справедливость» в общепринятом по-
нимании воспринималась как заданная ценность, основан-
ная на моральном кодексе строителя коммунизма – едином

77
Агамиров К.В.

систематизированном своде моральных принципов и основных


норм нравственности, проповедующих коллективистский дух и то-
варищескую взаимопомощь, гуманные отношения и взаимное ува-
жение между людьми, честность и правдивость, простоту и скром-
ность в общественной и личной жизни и, конечно же, нетерпимость
к врагам коммунизма. Между тем «общественная и личная жизнь»
постоянно вносила свои коррективы, подтверждая невозможность
загнать ее в определенные рамки. «Добро» и «правда» – категории
вечные, но так уж устроен человек, что понимает их всякий по-сво-
ему, а общественным и групповым стандартам подчиняется как в
силу традиции и привычки, так и из-за страха перед государством.
Советскому Левиафану, наводившему священный ужас на целые
поколения, не были нужны иные идеологии, кроме имевшейся
коммунистической. Авторитарные и тоталитарные режимы боятся
плюрализма идеологий и доктрин, запрещая те из них, которые по-
сягают на их основы [14, с. 142], и п. 11 Морального кодекса строи-
теля коммунизма о непримиримости к врагам коммунизма – яркое
тому свидетельство.
При этом следует отметить, что законодательное оформление
существующей политической системы далеко не всегда соответ-
ствует изначально заявленным целям, и тезис о том, что все из-
даваемые в СССР нормативные правовые акты выражали волю
трудящихся и были направлены на достижение целей диктатуры
пролетариата [21, с. 15], можно признать обоснованным частично.
Далеко не все законы отражали чаяния людей; точно также мно-
гие законодательные установления наносили непоправимый вред
социалистической идее, иначе первое советское государство рабо-
чих и крестьян просуществовало бы значительно дольше. Взять, к
примеру, Китайскую Народную Республику, в которой коммуни-
стическая идеология причудливо соединилась с социалистической
рыночной экономикой («социализм с китайской спецификой») и
правовой системой, сердцевину которой составляет демократиче-
ская диктатура народа, благодаря чему над «Поднебесной» по сей
день развевается красное полотно с пятью золотыми звездами.
Разве можно признать советское законодательство, ограничи-
вавшее людей в свободе передвижения ивыражения мнений, рас-
поряжения своими способностями к труду и приобретения товаров
народного потребления отражающим их волю? Разве можно опре-
делить как служащее делу диктатуры пролетариата, да и вообще

78
Универсальное право как феноменологическая объективация...

социалистическому строительству нормативное правовое регули-


рование, которое привело к неэффективному государственному
управлению и центробежным тенденциям, кризису в ведущих от-
раслях промышленности и диспропорциям в экономике?
Современному российскому законодательству следует учиты-
вать уроки недавнего прошлого. Оно зачастую страдает полити-
зированностью, обусловленную формально-волюнтаристстким
пониманием закона, о чем свидетельствуют изменения в законо-
дательстве о митингах и уличных шествиях, уголовном и уголовно-
процессуальном законодательстве, законодательстве о противодей-
ствии терроризму и экстремистской деятельности [14, с. 145–147].
И если будет достигнута критическая масса, когда право из средства
обеспечения стабильности и защиты людей превратится в орудие
дестабилизации и попрания свобод, то может случиться «законо-
дательное харакири», чреватое самыми серьезными последствиями
для государства.
Предопределенность правового начала государства способом
его создания – договором, предполагающим наличие свободных
и равных сторон (субъектов, акторов) и возможность заключения
компромиссов для решения социальные значимых вопросов не
снимает, а, напротив, актуализирует теорию сопротивления ти-
рании Дж. Локка, в соответствии с которой такое сопротивление
можно считать правомерным в том случае, если государство не ис-
полняет своего функционального назначения, т.е. не защищает, а
посягает на жизнь, свободу и имущество индивидов и тем самым
ставит себя в состояние войны, что ведет к освобождению от обя-
занности подчинения и делает правомерным сопротивление ей [3,
с. 128–131].
Универсальное призвано предотвратить подобное развитие
событий. Оно обладает субстанциональными признаками, позво-
ляющими, с одной стороны, отойти от идеализма либертарного
права, а с другой, нивелировать этатизм позитивного права при со-
блюдении принципа единства различий, определяющего направ-
ленность права на обеспечение социального согласия в обществе
посредством разрешения социальных конфликтов в рамках всеоб-
щей правовой формы [12, с. 190; 18, с. 53]. Остается дискуссион-
ным вопрос о том, является ли целью права уравновешивание ин-
тересов в обществе и нахождение баланса между ними [9, с. 8], или
у права нет никаких собственных целей, а есть цели, преследуемые

79
Агамиров К.В.

посредством права; право же есть инструмент, средство реализа-


ции целей [25, с. 15].
Отождествление логики права с логикой жизни, обусловливаю-
щей неизбежность и строгую детерминированность правовых явле-
ний и процессов, означает рассмотрение построенного на нормах
позитивного права не столько в качестве того, что есть, а в большей
мере как то, что должно быть, не что есть реально в данный мо-
мент, а к чему должен стремиться правоприменитель [1, с. 224], т.е.
включает в содержание позитивного права присущее либертарной
концепции правопонимания долженствование. К такому выводу
приводят размышления о логике права как синтезе «двух китов» –
опыта и разума. Разум включается для обеспечения решения на
рациональной основе и в оптимальном варианте, а в ходе судеб-
ной практики и законотворчества формируется правовая материя
со своей логикой, которая ведет право к смыслу цивилизации – к
обеспечению свободы человека, раскрывающей его индивидуаль-
ность как духовной личности, и исключению из жизни людей про-
извола и насилия [2, с. 145].
Универсальное право направлено на формирование не толь-
ко разумного и полезного, а и справедливого права, соединяя их в
одно целое и выражая его в стратегических и отраслевых правовых
моделях. Таким образом, универсальное право представляет собой
концепцию правопонимания, в соответствии с которой правовая
система отражает сущее в должном, а должное в сущем. Оно опи-
рается на диалектический закон непрерывного движения правовой
материи; что сегодня хорошо – завтра может оказаться непригод-
ным.
Тезис «Право как искусство в оказании пользы и соразмерной
справедливости» (ars boni et aequi) [4, с. 795] в интерпретации уни-
версального права может быть обозначен так: «Право как средст-
во в установлении границ относительной справедливости», так
как абсолютной справедливости быть по определению не может,
а соразмерная справедливость (как и вообще справедливость) для
каждого своя. Границы относительной справедливости, как пред-
ставляется автору, могут быть внутренними и внешними. Внутрен-
ние границы обусловлены потребностями субъекта видеть в праве
социально-полезные образцы поведения в соответствии со своими
представлениями о них. Внешние границы базируются на соответст-
вии правовых норм доминирующим в обществе представлениям о

80
Универсальное право как феноменологическая объективация...

должном. Задача универсального права состоит в том, чтобы, выра-


жаясь языком арифметики, свести эти понятия к наименьшему об-
щему кратному знаменателю, т.е. минимизировать расхождения в
представлениях, а юридическое прогнозирование в качестве сквоз-
ного элемента правовой системы призвано вести мониторинг этих
представлений.
Критериями относительной справедливости (разумности,
должности) в универсальном праве являются непреложные зако-
ны человеческого бытия. Правовая система может считаться не-
обходимым и достаточным условием бесперебойного функциони-
рования государственных и общественных институтов, если она:
а) обеспечивает государственную и общественную безопасность;
б) удерживает государство в «границах порядка», т.е. ограничивает
его вмешательство в частную жизнь граждан; в) наделяет граждан
неотъемлемыми правами и свободами и гарантирует их неукосни-
тельное соблюдение; г) находится в постоянном развитии, обеспе-
чивая тем самым надлежащее функционирование государственных
и общественных институтов в соответствии с изменяющимися по-
литическими и социально-экономическими условиями.
Предложенный автором новый тип правопонимания в виде
универсального права ни в коей мере не претендует на истину, а
лишь приглашает к обсуждению давно назревшей проблемы един-
ства и борьбы противоположностей – сущего (позитивного) и
должного (либертарного) права. При этом социальная направлен-
ность права является ядром универсального права, обеспечиваю-
щим гармоничное сочетание заложенных в ст. 2 и 7 Конституции
РФ начал правового и социального государства, а именно прав и
свобод человека и условий его достойной жизни.
Это тем более важно, что постиндустриальное общество, от-
крывая дорогу людям знаний, ярким талантам, так или иначе вно-
сит серьезную дисгармонию во взаимоотношения между членами
общества, снижает общий уровень социальной удовлетворенности.
Большинство граждан имеют обычные, ничем не выделяющие-
ся способности. Соответственно, как правило, их материальный
статус ниже, чем у более одаренных и социально активных людей.
Является ли такой дисбаланс нарушением принципов социальной
справедливости, социального равенства, ущемлением законных
прав и интересов людей? Может ли право способствовать устране-
нию фактического неравенства? Нет, не может, и вот почему.

81
Агамиров К.В.

Право (как формальное равенство и всеобщая равная мера) не


в состоянии сделать всех людей счастливыми. Тем не менее, про-
являя себя в общеобязательном законе и выражая во внешней ре-
альной действительности правовую сущность, право соблюдает эк-
вивалент и соразмерность в отношениях между субъектами права.
Формальное равенство и всеобщая мера права гарантируют не фак-
тическое, а именно формальное равенство, которое абстрагиро-
вано от реальной действительности; оно не в состоянии отменить
фактические различия, так как право, выражая форму отношений
по принципу равенства, не может ликвидировать отправных несхо-
жестей между разными людьми. Право формализует и регулирует
эти различия по единому основанию, преобразуя неопределенные
фактические различия в формально-определенные неравные права
свободных, автономных и равных личностей [16, с. 34]. Изначаль-
ная равная правоспособность ввиду различия между субъектами
права ведет к приобретению неравных прав, однако это не наруша-
ет принципа их формального равенства. Именно право упорядочи-
вает хаос различий в обществе [16, с. 34], и компоненты правовой
системы (отрасли; подотрасли; правовые институты; нормы права)
призваны обеспечивать надлежащее регулирование общественных
отношений свободных индивидов.
В то же время именно право призвано сглаживать последствия
таких различий, предоставляя возможность гражданам, не имею-
щим достаточных материальных возможностей для полноценной
жизни и творческого развития, систему определенных гарантий
при поступлении в высшие учебные заведения, трудоустройстве,
организации спортивных мероприятий, культурного досуга и пр.
Если общество не хочет погибнуть, оно должно исключительно
внимательно отнестись к проблеме неравномерности распределе-
ния материальных ресурсов и следующих отсюда социальных кон-
фликтов. Люди судят о государстве и праве с позиций повседнев-
ной жизни, в том числе материального благополучия и доступности
духовных благ [18, с. 48], и закон (или то, что называют таковым),
имеющий для человека негативные последствия, используемый в
качестве камуфляжа для действий прямо противоположного харак-
тера, подменяющий сущность правовых и моральных ценностей,
служит основой формирования ненаучной системы идей и взгля-
дов, идеологии или доктрины, оправдывающих и обосновываю-
щих соответствующую практику [14, с. 133].

82
Универсальное право как феноменологическая объективация...

Государство, являясь одним из определяющих факторов про-


гресса, призвано управлять социальными процессами и сглаживать
отрицательные последствия общественного развития, способство-
вать формированию справедливого социума, высокообразованной и
просвещенной личности, наделенной максимально широкими пра-
вами и свободами [10]. Ведь именно человек, его права и свободы
являются высшей ценностью, а их признание, соблюдение и защи-
та – обязанностью государства (ст. 2 Конституции РФ). Соответст-
венно, уровень реализации прав и свобод является главным крите-
рием социальной эффективности нормативных правовых актов [20,
с. 20]. В этой связи повышение эффективности государственного
воздействия на общественные процессы, использование закона как
регулятора деятельности государственных институтов приобретают
на современном этапе решающее значение [22, с. 39–51].
Исходя из вышеотмеченных особенностей взаимосвязи и вза-
имозависимости права, свободы и равенства, развитие правовой
системы в условиях постиндустриального общества с прогности-
ческой позиции предполагает следующие основные направления:
а) совершенствование законодательной основы, повышение его
качества и эффективности; б) улучшение взаимодействия между
правовой, политической, экономической, социальной и духовной
системами; в) сглаживание социальной неоднородности общест-
ва как первопричины социальных раздоров, совершенствование
распределительных отношений, усиление контроля государства и
общества за реализацией принципа распределения по результатам
эффективности труда; г) дальнейшее углубление гуманистических
черт и нравственных начал в правовой системе; д) совершенствова-
ние методов правового регулирования общественных отношений,
повышение значения стимулирования общественно-полезных
действий и социальной активности личности.
Универсальное право представляет собой своеобразную «сим-
фонию закона и права» (по аналогии с византийской «симфонией
властей» применительно к взаимоотношениям церкви и государ-
ства [8] – созвучие и согласованность нормативности и свободы,
и, с одной стороны, исходит из правообразующего интереса, пред-
ставляющего собой результат согласования социальных интересов
по принципу формального равенства, согласно которому свобода
реализации одних интересов не должна ущемлять свободу других
[13, с. 250], и, с другой, направлено на примирение социальных

83
Агамиров К.В.

прав с классическими свободами, которые могут оказаться под уг-


розой со стороны социальных требований [24, с. 39].

Список литературы
1. Алексеев С.С. Линия права. М.: Статут, 2006. 461 с.
2. Алексеев С.С. Право на пороге нового тысячелетия. Некоторые тен-
денции мирового правового развития – надежда и драма современной
эпохи. М.: Статут, 2000. 256 с.
3.  Габрелян Э.В. Теоретическая интерпретация государства эпохи мо-
дерна // Труды Института государства и права РАН. 2016. № 1. С. 128–131.
4. Графский В.Г. Всеобщая история права и государства: Учебник. 3-е
изд., доп. М.: Норма: Инфра-М, 2016. 816 с.
5. Графский В.Г. Правовая коммуникация и правовое общение // Тру-
ды Института государства и права РАН. 2013. № 4. С. 25–37.
6. Дидикин А.Б., Оглезнев В.В. Онтология и эпистемология права: ана-
литическая традиция. Новосибирск: Изд-во НГУ, 2012. 200 с.
7.  Дидикин А.Б. Формирование и развитие аналитической традиции
в философии права XX века: Автореф. дисс. … д-ра филос. наук. Томск,
2016. 32 с.
8.  Золотухина Н.М. Политико-правовая мысль России XVI века: Фи-
лофей и «Филофеев цикл». М.: Юрлитинформ, 2015. 432 с.
9. Иеринг Р. Борьба за право / Пер. С нем. С.И. Ершова. М.: Феникс,
1991. 64 с.
10. Керимов А.Д., Куксин И.Н. Сильное государство как определяющий
фактор общественного прогресса. М.: Норма: Инфра-М, 2017. 96 с.
11.  Кистяковский Б.А. Философия и социология права. СПб: РХГИ,
1999. 375 с.
12. Лапаева В.В. Социология права. М.: Норма: Инфра-М, 2000. 287 с.
13. Лапаева В.В. Типы правопонимания: правовая теория и практика.
М.: РАП, 2012. 580 с. 
14.  Лукьянова Е.Г. Концепции закона и современное государствен-
но-правовое развитие // Труды Института государства и права РАН. 2016.
№ 1. С. 133–149.
15.  Нерсесянц В.С. Проблема общего блага в постсоциалистической
России // Российское правосудие. 2006. № 4. С. 4–13.
16. Нерсесянц В.С. Философия права: Учебник. 2-е изд., перераб. и доп.
М.: Норма: Инфра-М, 2013. 835 с.
17. Нудненко Л.А. Личность в координатах модернизации взаимодейст-
вия гражданского общества и правового государства // Государство и пра-
во. 2015. № 4. С. 13–21.
18.  Орлова О.В. Роль государства и права в гражданском обществе //
Труды Института государства и права РАН. 2016. № 1. С. 48–61.

84
Универсальное право как феноменологическая объективация...

19. Право и социология / Под ред. Ю.А. Тихомирова, В.П. Казимирчу-


ка. М.: Наука, 1973. 359 с.
20. Регулирующее воздействие: методики и опыт / Отв. ред. Ю.А. Ти-
хомиров. М.: Юриспруденция, 2016. 72 с.
21. Тихомиров Ю.А. Теория закона. М.: Наука, 1982. 255 с.
22. Тихомиров Ю.А. Государство: сильное или слабое // Труды Инсти-
тута государства и права РАН. 2016. № 2. С. 39–51.
23. Философия права в России: из опыта ХХ века / Отв. ред. В.Г. Граф-
ский. М.: Норма: Инфра-М, 2017. 240 с.
24.  Шайо А. Самоограничение власти (краткий курс конституциона-
лизма) / Пер. С венгер. А.П. Гуськовой, Б.В. Сотина. М.: Юристъ, 1999.
292 с.
25. Экимов А.И. «Конвергентная модель» развития общества и право //
Право и современные государства. 2015. № 4. С. 11–18.
26. Husserl E. Die Krisis der europäischen Wissenschaften und die transzen-
dentale Phnomenologie: eine Einleitung in die phänomenologische Philosophie;
Hrsg., eingel. u. mit Reg. vers. von E. Ströker–Hamburg: Meiner, 1982. XXXIII,
119 S. (Philosophische Bibliothek; 292).
Ковкель Н.Ф. – кандидат юридических наук, доцент, доцент
кафедры теории и истории права Белорусского государственного
экономического университета (Республика Беларусь, г. Минск)

ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ ДЕФИНИРОВАНИЯ


В СОВРЕМЕННОЙ ЛОГИКЕ ПРАВА

В современной логике права отсутствует единая теория пра-


вового дефинирования, содержащая полный и системный анализ
проблем нормативно-правового, прикладного и научного дефи-
нирования правовых понятий. Представляется, что такая теория
должна охватывать следующие проблемы: 1) эволюции доктрины
правового дефинирования, ее соотношения с философской и юри-
дической научными традициями; 2) определения понятия, сущно-
сти и специфики, функций нормативно-правового, прикладного
и научного дефинирования и соответствующих им дефиниций;
3) определения особенностей и структуры нормативно-правовых
(легальных, прецедентных, нормативно-договорных, доктриналь-
ных и канонических), прикладных и научных правовых дефиниций,
а также дефинитивных норм права; 4) классификации указанных
дефиниций; 5) анализ способов, методов правового дефиниро-
вания и отраслевой специфики всех видов правовых дефиниций;
6) классификации и формулировки правил нормативно-правового,
прикладного и научного дефинирования; 7) определения понятия,
классификации и характеристики дефектов правового дефиниро-
вания; 8) интерпретации нормативно-правовых, прикладных и на-
учных правовых дефиниций; 9) применения дефинитивных норм
права. Более того, данная теория должна быть дополнена истори-
ко-правовым исследованием различных видов правового дефини-
рования и дефиниций.
Основными проблемами, препятствующими построению це-
лостной теории правового дефинирования, являются следующие.
Во-первых, в современной логике, как классической, так и не-
классической, отсутствует теория дефинирования, адекватная для
гуманитарных наук в целом и юриспруденции в частности. Теория
дефинирования была разработана прежде всего для таких наук как
математика, теоретическая логика, различных отраслей естест-
вознания и далеко не всегда может использоваться в юриспруден-
ции (например, предложенные П. Бриджменом операциональные

86
Проблемы теории дефинирования в современной логике права

определения и др.). Существует настоятельная необходимость раз-


работки особой междисциплинарной теории правового дефини-
рования, учитывающей как логическую, так юридическую и иную
специфику (лингвистическую, семиотическую и др.) дефинирова-
ния в области права.
Во-вторых, большинство специалистов, исследующих пробле-
мы правового дефинирования, склонны лишь калькировать при-
годные для юриспруденции положения формально-логической
теории дефинирования, и игнорировать многие иные аспекты.
Невзирая на то, что уже в первом произведении античной логики
права – «Topica» Цицерона, указывалось на определение не только
«существующих», но и «мыслимых вещей» в праве (своеобразная
предтеча теории Г.Л.А. Харта об отсутствии фактуальных аналогов
у большинства правовых понятий) (Top., V, 26–27) [1, с. 61], интен-
сивное изучение юридической специфики дефинирования начина-
ется лишь во второй половине ХХ в. с известной инаугурационной
лекции Г. Харта «Определение и теория в юриспруденции». Хотя
в качестве своих предшественников в объяснении особенностей
юридического языка и содержащихся в нем дефиниций, Г. Харт
называет И. Бентама, Дж. Остина, В. Брайса, Ф. Поллока, Ф. Мэй-
тлэнда, Г. Кельзена [2, p. 24–25], никому из указанных авторов, как
и многим другим исследователям проблем правового дефиниро-
вания, не удалось настолько глубоко проникнуть в его специфику.
Определяя «фундаментальную аномалию юридического языка» как
отсутствие фактуальных аналогов у большинства его ключевых тер-
минов, Г. Харт утверждает, что классическая дефиниция правового
понятия per genus et differentia является «в лучшем случае неясной,
а в худшем случае – ошибочной. Она является неясной потому,
что метод дефинирования, основанный на выделении определен-
ных второстепенных видов из известного вышестоящего рода, не
может объяснить характера какой-либо аномальной категории; а
ошибочной – потому, что утверждает, что то, что фактически яв-
ляется аномальной категорией, выступает родом чего-либо извест-
ного» [2, p. 13–14]. В этой связи Г. Харт разработал оригинальный,
отличный от родо-видового, способ дефинирования правовых по-
нятий. Г. Харт предложил следующим образом определять, напри-
мер, выражение «субъективное право»: «(1) Утверждение формы «Х
имеет право» истинно, если удовлетворяются следующие условия:
(а) имеется действующая правовая система; (b) в соответствии с

87
Ковкель Н.Ф.

нормой или нормами этой системы некий другой человек Y в про-
изошедших событиях обязан совершить некоторое действие или
воздержаться от его совершения; (с) эта обязанность поставлена
правом в зависимость от выбора или Х, или какого-либо друго-
го человека, уполномоченного действовать от его имени, так что
Y обязан совершить некоторое действие или воздержаться от его
совершения либо только если в этом состоит выбор Х (или какого-
либо другого человека), либо, в качестве альтернативы, только до
тех пор, пока Х (или такой человек) не выберет обратное. (2) Ут-
верждение формы «Х имеет право» используется для того, чтобы
сделать юридический вывод в конкретном случае, подпадающем
под соответствующие нормы» [2, p. 20–21]. Безусловно, следу-
ет признать справедливыми замечания Г. Харта о необходимости
учитывать в процессе дефинирования правовых понятий и наличие
действующей правовой системы, и связь определяемого понятия с
соответствующей нормой права, и его роль в процессе формулиро-
вания конкретного юридического силлогизма. Однако такой учет
возможен лишь при создании научных дефиниций правовых поня-
тий, но представляется неосуществимым в нормативно-правовом
и прикладном дефинировании.
На сегодняшний день можно составить обширный список авто-
ров, анализирующих проблемы правового дефинирования. Однако
большинство из них по-прежнему использует лишь классические
или относительно новые положения логики. Типичным примером
такого исследования является монография польского автора В. Па-
трыаса «Дефинирование правовых понятий», в которой с позиций
современной логики анализируются преимущественно дефиниции
научных правовых понятий. В частности, детальную формально-
логическую характеристику В. Патрыас дает равнозначным и не-
равнозначным дефинициям правовых понятий [3].
Между тем действительно оригинальным способом пра-
вового дефинирования является дефинирование понятий посред-
ством указания прав и обязанностей субъектов права либо ком-
петенции органов и должностных лиц. Именно данный способ
дефинирования выработан юриспруденцией, имманентно присущ
ей, поскольку исходит из ведущего принципа права – принципа
корреляции прав и обязанностей. Однако этот способ отсутству-
ет в формально-логических классификациях способов дефиниро-
вания понятий и, несомненно, не может быть отнесен к их числу,

88
Проблемы теории дефинирования в современной логике права

поскольку характеризует не формальный, а содержательный аспект


дефинирования, но должен быть обязательно учтен в адекватной
теории правового дефинирования. Особенно часто через указание
прав и обязанностей сторон дефинируются понятия частных от-
раслей права и законодательства, и прежде всего – гражданского.
Близкий к этому специфически-юридический способ дефинирова-
ния понятий – через указание компетенции органа или должност-
ного лица – наиболее распространен в публичных отраслях права и
законодательства, особенно в конституционном и административ-
ном праве.
В-третьих, необходимо отметить слишком узкий круг про-
блем, анализируемых в современной логике права в области пра-
вового дефинирования. Недостаточно полно изучены проблемы
эволюции доктрины правового дефинирования, особенности и
структура нормативно-правовых, прикладных и научных правовых
дефиниций, а также дефинитивных норм права, не проведена пол-
ная классификация всех видов правовых дефиниций, не выявлена
специфика способов и методов правового дефинирования, не осу-
ществлена детальная классификация правил и дефектов норматив-
но-правового, прикладного и научного дефинирования правовых
понятий, не исследованы проблемы интерпретации правовых де-
финиций, применения дефинитивных норм права и др. В связи с
ограниченным объемом данной работы продемонстрируем непол-
ноту исследования лишь одной группы проблем, имеющих при-
кладное значение. Это проблемы классификации и определения
правил правового дефинирования. В современной юридической
литературе исследуются лишь правила легального дефинирования,
преимущественно логические [3; 4; 5; 6]. Практически неиссле-
дованными остаются правила иных видов нормативно-правового
(прецедентного, нормативно-договорного, доктринального, кано-
нического), прикладного и научного правового дефинирования.
Более того, группу логических правил необходимо существенно
дополнить как минимум лингвистическими и юридическими.
Применительно к легальному дефинированию мы определи-
ли следующие виды формально-логических, лингвистических и
юридических правил. В группу формально-логических представ-
ляется необходимым включить следующие: 1) правило взаимоза-
менимости (элиминируемости) definiendumа и definiensа легальной
дефиниции в текстах нормативных правовых актов; 2) правило

89
Ковкель Н.Ф.

запрета порочного круга (прежде всего тавтологии) в легальном


определении; 3) правило частичного тождества структур терми-
нов definiendumа и definiensа легальной дефиниции; 4) правило од-
нозначности легальной дефиниции; 5) правило непротиворечия
легальной дефиниции; 6) правило неотрицательности легальной
дефиниции. Эти правила разработаны в формальной логике, но в
сфере легального дефинирования обладают существенной специ-
фикой. Так, правило взаимозаменимости definiendumа и definiensа
для легальных дефиниций с учетом их номинальной природы необ-
ходимо формулировать следующим образом: definiendum и defini-
ens легальной дефиниции должны быть заменимы друг на друга в
пределах нормативного правового акта, субинститута, института,
подотрасли, отрасли, законодательного массива, совокупности не-
скольких отраслей законодательства или всей системы законода-
тельства в целом – в зависимости от того, какова сфера действия
легальной дефиниции. Нарушение данного правила приводит к де-
фекту неэлиминируемости, т.е. невозможности осуществить пра-
вильную замену definiendumа на definiens в определенном контексте.
Логическими дефектами, возникающими в результате нарушения
правила взаимозаменимости, являются дефекты слишком широ-
кого, слишком узкого дефинирования и дефект перекрещивания.
Особую значимость для процесса легального дефинирования имеет
логическое правило запрета порочного круга в определении, согласно
которому определяемое понятие должно определяться с помощью
таких понятий, которые в свою очередь не требуют определения с
помощью определяемого понятия. Говоря иначе, definiens легаль-
ной дефиниции не должен содержать выражений, которые опре-
деляются через ее definiendum. Нарушение этого правила приводит
к логическому дефекту непосредственного круга в определении, и
прежде всего – к тавтологии, при которой definiendum легальной
дефиниции содержится в ее definiensе. С правилом запрета непо-
средственного круга в определении тесно связано правило запрета
опосредованного круга в определении. Данное правило применя-
ется как минимум для двух взаимосвязанных, а зачастую – и целой
системы легальных дефиниций. Согласно этому правилу, в преде-
лах одной системы легальных дефиниций definiendum(ы) одних
дефиниций не должны содержаться в definiens(ах) других. Нару-
шение этого правила приводит к дефекту опосредованного круга в
определении – круга в системе легальных дефиниций. Следующим

90
Проблемы теории дефинирования в современной логике права

формально-логическим правилом является правило частичного


тождества структур терминов definiendumа и definiensа легальной
дефиниции. В формальной логике это правило формулируется сле-
дующим образом: если definiendum имеет форму термина, предло-
жения или функции, то и definiens должен иметь точно такую же
форму термина, предложения или функции. Поскольку в качестве
definiendumа легальных дефиниций не выступают функции, а толь-
ко термины или предложения, то данное правило формулируется
для легального дефинирования с учетом этих двух форм. Таким
образом, если definiendum легальной дефиниции имеет форму тер-
мина или предложения, то и ее definiens должен иметь точно та-
кую же форму термина или предложения. Правило однозначности
применительно к дефинициям научных теорий формулируется в
формальной логике следующим образом: в пределах теории каждо-
му definiensu должен соответствовать только один definiendum, иг-
рающий роль научного термина, но не наоборот. Так что каждому
definiendumu как научному термину теории может соответствовать
несколько терминов definiens. Представляется, что такая формули-
ровка правила однозначности применима как для юриспруденции,
так и для системы законодательства в целом, однако неприменима
для более узких сфер действия легальных дефиниций (отдельных
нормативных правовых актов, институтов, подотраслей, отраслей
законодательства). Для этих сфер правило однозначности должно
формулироваться строже: каждому definiensu должен соответство-
вать только один definiendum, и наоборот. Правило непротиворечия
применительно к легальным дефинициям означает следующее:
во-первых, не должно быть противоречивым каждое отдельное ле-
гальное определение, рассматриваемое изолированно от контекс-
та нормативного правового акта; во-вторых, не должны содержать
противоречий легальные дефиниции в текстах отдельных норма-
тивных правовых актов и системе законодательства в целом. Со-
гласно правилу неотрицательности, дефиниция по возможности
не должна быть только отрицательной. Иначе говоря, definiens
легальной дефиниции не должен содержать лишь отрицательные
признаки. Наличие в definiensе дефиниции только отрицательных
признаков затрудняет выделение определяемого класса предметов
из других классов, поскольку такая дефиниция не содержит ника-
кой информации о тех признаках, которыми предмет, явление или
процесс обладает.

91
Ковкель Н.Ф.

К числу лингвистических правил легального дефинирования


следует отнести: лексические, синтаксические, пунктуационные и
стилистические требования, предъявляемые к легальным дефини-
циям. Эта группа правил исследуется как в общей, так и в правовой
лингвистике. Следует, однако, заметить, что в области правовой
лингвистики соответствующим проблемам легального дефиниро-
вания уделяется недостаточно внимания. Среди лингвистических
правил легального дефинирования наиболее значимы лексиче-
ские, и прежде всего – правило ясности, согласно которому слова и
словосочетания, используемые в definiensе легальной дефиниции,
должны иметь доступный для адресатов смысл и значение. Данное
правило необходимо формулировать только по отношению к такой
части легальной дефиниции как definiens, оно абсолютно непри-
менимо к ее definiendumu. К сожалению, на это обстоятельство не
обращается внимание ни в логической, ни в юридической литера-
туре. Приведенная формулировка правила ясности носит слишком
абстрактный характер и нуждается в конкретизации. Во-первых,
необходимо по возможности избегать использования в definiensе
легальной дефиниции юридических и специально-технических
терминов и транстерминов, смысл и значение которых неизвестны
интерпретаторам текстов нормативных правовых актов. Во-вторых,
следует по возможности избегать использования в definiensе легаль-
ной дефиниции полисемичных (многозначных) слов. В-третьих,
нежелательно использование в definiensе легальной дефиниции си-
нонимов и омонимов. В-четвертых, в подавляющем большинстве
случаев следует избегать использования в definiensе легальной де-
финиции слов, заимствованных из иностранных языков. В-пятых,
нежелательно использование в definiensе легальной дефиниции
так называемой редкой лексики, а именно: архаизмов, историз-
мов, неологизмов, диалектизмов, профессионализмов, жаргониз-
мов, арготизмов и др. Однако для каждой из указанных групп есть
особые правила использования и вполне допустимые исключения.
Следует заметить, что правило ясности легальных дефиниций яв-
ляется одним из компонентов более общего правила ясности (по-
нятности) законодательства, которое имеет длительную историю
в теории и практике правотворчества. В настоящее время это тре-
бование получило законодательное закрепление. Оно содержится
практически во всех нормативных правовых актах, определяющих
правила юридической техники в государствах романо-германской

92
Проблемы теории дефинирования в современной логике права

правовой семьи. Т. Гизберт-Студницкий замечает, что «исключи-


тельно только требование понятности правовых текстов возвы-
шено до ранга конституционных требований» [7, s. 109]. Оно не
сформулировано explicite в конституционных текстах, однако всег-
да выводится из них в процессе толкования. В странах семьи об-
щего права с чрезвычайно сложным и запутанным юридическим
языком широкую популярность обрел комплекс мероприятий под
названием «Plain English». Это программа разработки юридико-
лингвистических мер, направленных на формирование ясного и
доступного для всех субъектов права языка правовых текстов. В ее
реализации принимают участие такие выдающиеся специалисты
в области исследования особенностей правового языка как Уиль-
ям Бартон, составитель знаменитого тезауруса юридического ан-
глийского языка «Legal Thesaurus», Брайан Гарнер, исследователь
юридического стиля, главный редактор известнейшего толкового
юридического словаря «Blacks Law Dictionary», Джо Кимбл, автор
практического руководства для законодателей и юристов «Plain
English: A Charter for Clear Writing». Однако у движения «Plain Eng-
lish» имеются и многочисленные противники, выступающие про-
тив упрощения юридического языка, которое может лишить его
точности и преемственности.
Следующими в группе лингвистических правил легального де-
финирования являются синтаксические и пунктуационные правила.
Синтаксис легальных дефиниций характеризуется прежде всего
тем, что какой бы длинной ни была дефиниция, это, как правило,
всегда только одна фраза. Даже самые сложные легальные дефи-
ниции, содержащие длинные перечисления каких-либо предме-
тов, действий, процессов и др., чаще всего формулируются в форме
одного предложения. Легальные дефиниции формулируются ис-
ключительно в виде утвердительных предложений. Существенным
синтаксическим правилом легального дефинирования является
правило краткости, поскольку требование лаконизма норматив-
ных правовых актов является общим правилом законодательной
техники. Совершенно недопустимо формулировать легальные де-
финиции с пространным definiens(ом), включая в него излишние,
второстепенные признаки денотатов. В процессе легального дефи-
нирования важно учитывать так называемую оптимальную синтак-
сическую глубину предложения. Перед определяемым термином
оптимально размещать не более двух или трех распространенных

93
Ковкель Н.Ф.

определений, причем общее количество слов в них не должно


превышать девяти. В definiensе легальной дефиниции желательно
использовать не более пяти определений. Синтаксическим пра-
вилом легального дефинирования является правило системности.
В лингвистике правило синтаксической и лексической системно-
сти дефинирования формулируется следующим образом: «…при
формулировании дефиниции следует стремиться к лексической
и синтаксической системности, в частности, чтобы одни и те же
признаки соподчиненных понятий, находящихся на одном уровне
классификации, обозначались одинаковыми лексическими едини-
цами и одинаковыми синтаксическими конструкциями» [8, с. 168].
Таким образом, согласно правилу синтаксической системности в
definiens(ах) одноуровневых легальных дефиниций необходимо ис-
пользовать одинаковые синтаксические конструкции. Наконец, в
процессе легального дефинирования необходимо соблюдать син-
таксические правила того естественного языка, на котором сфор-
мулирована легальная дефиниция. Совершенно недопустимы в
легальных дефинициях синтаксические ошибки, ведущие к их не-
верной трактовке. Однако та­кие ошибки как излишнее нанизыва-
ние падежей, неправильное сочетание однородных членов, отсут-
ствие четко выраженных синтаксических связей достаточно часто
встречаются в формулировках легальных дефиниций. Пунктуаци-
онные правила легального дефинирования достаточно просты. Во-
первых, легальная дефиниция – это всегда отдельное предложе-
ние (или его часть), в конце которого ставится точка или точка с
запятой, в зависимости от расположения легальной дефиниции в
статье нормативного правового акта. Во-вторых, при любых спосо-
бах формулирования definiendum и definiens легальных дефиниций
разделяются либо с помощью тире, либо посредством использо-
вания выражений «то есть», «представляет собой», «выражает» и
иных подобных им выражений, перед которыми ставится запя-
тая, либо через указание definiendumа или definiensа в скобках и
т.д. При рубрикативном способе изложения definiendum легальной
дефиниции указывается в названии статьи, а definiens – в ее непо-
средственном тексте. В-третьих, при использовании тире, запятых
и точки с запятой в процессе легального дефинирования необходи-
мо соблюдать правила пунктуации естественного языка. При фор-
мулировании стилистических правил легального дефинирования
необходимо исходить из того, что нормативным правовым актам

94
Проблемы теории дефинирования в современной логике права

присущ специфический нормативно-правовой стиль, отличный от


официально-делового стиля, или его официально-документально-
го подстиля [9].
В группу юридических правил легального дефинирования пра-
вовых понятий входят следующие: 1) правило целесообразности
легального дефинирования; 2) правило определенности сферы дей-
ствия легальной дефиниции; 3) правило согласованности легаль-
ных дефиниций; 4) правила оптимального расположения легальных
дефиниций в текстах нормативных правовых актов. Данная группа
правил имеет особое юридико-техническое значение для правот-
ворчества и нуждается в детальном научном исследовании. Соглас-
но правилу целесообразности, легальному дефинированию должны
подвергаться только те понятия, установление содержания и объема
которых вызывает затруднения в процессе интерпретации. В юриди-
ческой литературе предпринимались попытки установить перечень
таких понятий, однако всякий раз он был неполным. Сложность
проблемы связана с невозможностью проанализировать весь кате-
гориально-понятийный аппарат, который будет использован зако-
нодателем. Исходя из его предельно широкого объема, а также учи-
тывая семиотические, лингвистические и юридические критерии,
мы разработали континуум понятийно-лексической прозрачности
законодательства, позволяющий четко определить немотивиро-
ванные и непрозрачные знаки (непонятные для интерпретаторов),
нуждающиеся в легальном дефинировании [10, с. 197–201]. Значи-
мым юридическим правилом является правило определенности сферы
действия легальной дефиниции, которое производно от системности
права и законодательства. Согласно данному правилу, все легальные
дефиниции должны иметь точно и правильно обозначенную сфе-
ру действия. При этом желательно, чтобы сфера действия легаль-
ных дефиниций была четко обозначена в текстах тех нормативных
правовых актов, в которых эти дефиниции содержатся. Правило со-
гласованности легальных дефиниций можно определить следующим
образом. Во-первых, каждая легальная дефиниция должна быть со-
гласована с общими, межотраслевыми, отраслевыми, подотрасле-
выми и институциональными дефинициями действующего законо-
дательства – в зависимости от сферы ее действия. Во-вторых, каждая
легальная дефиниция должна быть согласована с общепризнанными
научными дефинициями и тенденциями их эволюции. В-третьих,
легальные дефиниция необходимо согласовывать с прикладными

95
Ковкель Н.Ф.

дефинициями правовых понятий, особенно судебными. Нарушение


правила согласованности легальных дефиниций приводит к следую-
щим дефектам: 1) несоответствие между легальными дефинициями;
2) несоответствие между легальной и научной (или научными) де-
финициями; 3) несоответствие между легальной и прикладной (или
прикладными) дефинициями. Правила оптимальной расположен-
ности легальных дефиниций в текстах нормативных правовых актов
достаточно подробно исследованы в юридической литературе. Учи-
тывая все способы размещения легальных дефиниций, правила их
оптимальной расположенности можно сформулировать следующим
образом. Во-первых, легальные дефиниции всех понятий (терми-
нов), имеющих ключевое значение и применяющихся на протяже-
нии всего текста нормативного правового акта, должны выносить-
ся в отдельную статью, расположенную в начале текста. Во-вторых,
легальные дефиниции, применяющиеся в пределах разделов или
глав нормативного правового акта, должны размещаться в отдель-
ных статьях, расположенных в начале этих структурных элементов.
В-третьих, легальные дефиниции, не имеющие так называемого
сквозного значения в тексте всего нормативного правового акта, его
отдельных разделов или глав, должны формулироваться при первом
упоминании понятия (термина). В-четвертых, крайне нежелатель-
на техника размещения легальных дефиниций в примечаниях нор-
мативных правовых актов. Такой способ их расположения ставит
под вопрос нормативность легальных дефиниций, их значимость,
осложняет их восприятие и интерпретацию, связь с иными норма-
тивными правовыми предписаниями, затрудняет цитирование и др.
В-пятых, недопустимо располагать легальные дефиниции в преам-
булах нормативных правовых актов. В этих случаях они утрачивают
свою нормативность, принимая форму ненормативных правовых
предписаний. В-шестых, целесообразно делать ссылки на легальные
дефиниции данного или иных нормативных правовых актов в тех
случаях, когда нет необходимости их дублирования.

Список литературы
1. Цицерон М.Т. Топика // Эстетика: Трактаты. Речи. Письма. М.:
Искусство, 1994. С. 56–81.
2. Hart H.L.A. Definition and Theory in Jurisprudence, an Inaugural Lec-
ture Delivered Before the University of Oxford on 30 May 1953, by H.L.A. Hart.
Oxford: Clarendon Press, 1953. 28 р. 

96
Проблемы теории дефинирования в современной логике права

3. Patryas W. Definiowanie pojęć prawnych. Poznań: Wyd-wo naukowe


uniw. im. A. Mickiewicza w Poznaniu. Ser. Prawo, № 153. 1997. 134 s.
4. Чиннова М.В. Дефиниции и их использование в нормативно-право-
вых актах: Дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2004. 177 с.
5. Хайретдинова М.Д. Законодательная дефиниция (проблемы теории
и практики): Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Нижегородская академия
МВД России. Н. Новгород, 2008. 24 с. 
6. Ушакова Л.Н. Дефиниция как нетипичное правовое средство зако-
нодательной техники: Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук: 12.00.01; Там-
бовский госуд. университет. Тамбов, 2009. 22 с. 
7.  Gizbert-Studnicki T. Język prawny z perspektywy socjolingwistycznej //
Zeszyty Naukowe Universytetu Jagiellońskiego. DCCL XXVII. Prace z nauk
politycznych. Zeszyt 26. Warszawa, Kraków: PWN, 1986. 139 s. 
8. Суперанская А.В. Общая терминология: вопросы теории / А.В. Супе-
ранская, Н.В. Подольская, Н.В. Васильева; Отв. ред. Т.Л. Канделаки. 6-е изд.
М.: ЛИБРОКОМ, 2012. 256 с.
9. Ковкель Н.Ф. Особенности стилистики текстов нормативных право-
вых актов // Вестник БГЭУ. 2012. № 3 (92). С. 88–95.
10.  Ковкель Н.Ф. Логика и язык закона: Монография. Минск: Право
и экономика, 2009. 299 с. 
Беляев М.А. – кандидат философских наук, научный сотрудник
сектора философии права, истории и теории государства и права
Института государства и права РАН (г. Москва)

ЦЕННОСТНАЯ АМБИВАЛЕНТНОСТЬ
ПРИНЦИПА ИЕРАРХИЧЕСКОЙ ВЗАИМОСВЯЗИ В ПРАВЕ:
К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ1

В любой системе, как известно, наиболее устойчивые ее каче-


ства определяются структурой – способом взаимодействия частей
в рамках целого, которую некоторые исследователи не без основа-
ний называют «внутренней формой системы» [1]. Некоторое иное
множество качеств системы определяется не структурой, а набором
функций, т.е. способов взаимодействия с другими системами (в том
числе теми, которые выполняют роль окружающей среды). Вну-
тренняя форма системы может быть обобщенно охарактеризована
через свойство целостности, путем указания на качество, сущест-
вующее только в системе и через нее. Внешняя (функциональная)
определенность системы характеризуется свойством оптималь-
ности. Принято говорить, что система (структура) функциониру-
ет оптимально, если с ее помощью можно решать определенные
задачи по крайней мере не хуже, нежели с помощью иных систем
(структур), а по какому-либо одному параметру – лучше, нежели с
помощью других систем (структур). Задача достижения оптималь-
ной конфигурации системных параметров называется задачей оп-
тимизации.
Различие внутренних и внешних качеств играет, главным обра-
зом, познавательную роль: отличая одну целостность от другой, мы
тем самым проводим границы между системами. Это само по себе
весьма важное занятие, однако, оно еще не переходит в область
реального дела. Переход совершается там, где мы эти границы на-
рушаем (не важно, насколько сильно и продолжительно). Внеш-
ние качества системы нужны нам, чтобы действовать. Управляя
оптимальностью, мы вмешиваемся в «естественный» ход собы-
тий, добавляя или устраняя определенные элементы и отношения
по своему желанию, мы перестраиваем реальность. Поэтому то
обстоятельство, что целостность и оптимальность не необходимым

1
 Публикация подготовлена при поддержке РФФИ (проект № 16-03-00291).

98
Ценностная амбивалентность принципа иерархической взаимосвязи в праве...

образом сопровождают друг друга, полезно не только помнить, но


и учитывать в практическом отношении.
Образ действия всегда коррелятивен устройству системы, хотя
это, как следует из сказанного выше, может не быть очевидным
условием для того, кто находится внутри системы (для того же, кто
находится вовне, устройство системы в свою очередь представля-
ется неким «черным ящиком»). Тем не менее, между мышлением
субъектов, их практикой и системами, открытыми для воздействия,
всегда складывается взаимосвязь, которую можно выявить, осмы-
слить и описать, коль скоро она достаточна устойчива во времени и
пространстве. В данной статье я в конспективной форме предлагаю
к рассмотрению бинарную оппозицию, членами которой выступа-
ют два способа структурировать право как систему и вмешиваться в
его функционирование. Первым способом я назову иерархичность
как принцип устройства и распределения ресурсов, вторым – се-
тевой способ принятия решений, где термином «сеть» обозначена
структура, лишенная выделенного центра (или, напротив, поли-
центрическая). Общая цель моей работы состоит в демонстрации
небезусловности положительного значения иерархичности для
правопорядка (не какого-либо конкретного, а всякого, т.е. пра-
вопорядка в принципе, как он имеет место в «обществах позднего
модерна»).
Является ли такая постановка вопроса актуальной и имеют ли
решения избранной задачи какие-либо практические последст-
вия? Эти два очень важных вопроса, естественно, не могут быть
решены в содержательном отношении до начала рассуждения,
однако, в предварительной своей форме ответы на них могут зву-
чать так: во-первых, говорить о праве на языке системной методо-
логии, адресовать этот разговор юристам и ждать ответной реак-
ции – не что иное, как провокативный жест, сделанный «извне»
объекта исследования. Здесь мы имеем дело с условностью ко-
лоссальной степени: никто ведь не может выйти за пределы об-
щества, не оставаясь в полной мере человеком, то же верно и в
отношении правового поля. Конечно, благодаря этой условности
и в ходе осуществления этой провокации могут быть достигнуты
какие-либо «диагностические результаты», но даже если единст-
венным результатом будет привлечение внимания сообщества, в
этом уже заключено благо, ибо коммуникация – там, где она мо-
жет приносить пользу – лучше ее отсутствия. Во-вторых, заранее

99
Беляев М.А.

просчитать практические следствия из той или иной мысленной


конструкции абсолютно нереально, поскольку для приведения
действительного хода вещей в соответствие с мыслью требуется не
мысль, но действие, а его детерминация мышлением сама по себе
проблематична (Кант бы заметил, что автономия воли требует ее
независимости в том числе и от разума – понятно, в масштабах
трансцендентального, а не эмпирического субъекта). При этом
все-таки хорошо, если сложные социальные системы взращива-
ют и расширяют в себе рефлексивные начала, поскольку только в
коллективном осмыслении могут сохранять себя и цели, и ценно-
сти (для права, соответственно – доктрина и догма). Бесспорно,
я не предполагаю, что инициируемый мной разговор может быть
переведен на юридический язык, т.е. язык, имманентный право-
применителю и законодателю, но такова плата за попытку внима-
тельного наблюдения за системой «со стороны».
Итак, если говорить о структурах, присущих правовой системе,
то иерархия – это то первое, что всегда приходит на ум. Есть по
меньшей мере три причины, в силу которых принцип иерархично-
сти для юристов обладает особой важностью:
(1) право оформляет и закрепляет принимаемые публичной
властью решения, а властные инстанции всегда расположены вдоль
древовидной схемы – от низших ступеней/звеньев к высшим, что
соответствует объему управленческих полномочий. Полномочиям
же соответствуют объемы ресурсов, находящихся в распоряжении
каждого лица, принимающего решения, и объемы несомой этим
лицом ответственности. Все эти тонкие различия могут без труда
быть оформлены правовыми способами, и в этом смысле показа-
тельно замечание В.А. Толстика: «Господствующее в науке пред-
ставление о том, что иерархия источников права определяется ие-
рархией государственных органов, является верным, но верным
лишь отчасти, поскольку посредством данного фактора нельзя
объяснить наличие иерархической зависимости, существующей
между целым рядом источников права» [2]. Подмечено чрезвычай-
но верно: нормы (тексты, содержащие эти нормы) не копируют ло-
гику распределения власти, однако, и не противоречат ей, обладая
лишь дополнительными отличительными признаками, которые не
вызваны к жизни текущими политическими потребностями. Не
все в объекте, созданном как инструмент, обладает только лишь
инструментальным потенциалом, и в этом смысле право, конечно,

100
Ценностная амбивалентность принципа иерархической взаимосвязи в праве...

не могло бы исчезнуть, если бы вдруг исчезла дающая ему жизнь


машина власти;
(2) право может быть представлено как система понятий и су-
ждений разной степени общности, но ловушка для разума (а может,
прирожденная ему особенность?) состоит в том, что сами понятия
мы привыкли располагать именно иерархическим образом – та-
ковы отношения рода и вида. Можно сколько угодно возрождать
полемику реалистов и номиналистов, агитируя за то, что в реаль-
ности никакого «всеобщего» не найти (ибо его просто нет), одна-
ко, не следует спорить с тем, что в повседневной действительности
аристотелева логика и есть для нас метафизика, а точнее, формаль-
ная онтология, т. е. схема бытия (любого бытия – биологического,
психического, культурного). Коль скоро наше сознание совершает
акты предпочтения и упорядочения, общее как одинаковое слива-
ется в нем с общим как родовым, и разорвать эту связь не в силах
никакая номиналистическая аргументация, хотя различие этих
двух смыслов общего, конечно, важно и для правоведов. Послед-
ние, применяя право, опять-таки воплощают в жизнь конструкции
Аристотеля: в категорическом силлогизме норма играет роль боль-
шей посылки, а факт – меньшей, так что и здесь любое прикосно-
вение к «правовой материи» способствует «заражению» сознания
иерархичностью;
(3) само познание правовой системы, как оно стало возможным
благодаря профессиональной подготовке юристов через высшие
учебные заведения, движется от общего к частному (иногда воз-
вращаясь обратно, например, внутри таких дисциплин как «Фи-
лософия права», «История и методология юридической науки» и
проч.). В человеческом же сознании общее всегда ассоциируется с
главным, это верно и для познавательного контекста – не освоив
общего (как формально одинакового и как связующего различные
множества частностей), познающий неважно ориентируется и в
единичных подробностях, пропускает их, игнорирует или, напро-
тив, придает им явно несвойственный масштаб, увеличивает зна-
чимость без нужды и, как правило, делает это в ущерб профессио-
нальным навыкам.
Говоря короче, в какой бы мы позиции к праву не находились –
создателя, применителя или исследователя – нам не обойтись без
иерархичности. Движение от частного к общему и от общего к
частному для нас всегда будет позитивно окрашено в ценностном

101
Беляев М.А.

отношении, независимо от природы тех регулятивов, которыми


оно, это движение, направляется.
Но означает ли это, что принцип иерархии безраздельно управ-
ляет и структурой правовой системы, и ее функционированием?
Отвечая на этот вопрос, важно разграничить смыслы. С одной сто-
роны, ценность иерархичности для права вполне очевидна до той
степени, что правовая система, лишенная данного способа устрой-
ства, кажется немыслимой (а не просто плохо работающей, ска-
жем). С другой стороны, непременно ли высокая ценность данного
принципа оказывается кроме того еще и универсальной ценно-
стью? Предопределяет ли он умозаключения и поступки, соверша-
емые в пределах права? Такое предположение не исключается, но
все же совсем не очевидно.
Действительно, если иерархичность есть универсальная цен-
ность, это может означать следующее:
а) все иные (альтернативные) способы и принципы общения и
практики, затрагивающие внутренние и внешние формы права как
системы, должны отвергаться автоматически и бессознательно как
противоречащие самой природе права;
б) некое решение, принятое в границах правового поля, будет
скорее одобрено, поддержано и обретет в дальнейшем прецедент-
ное значение, если оно способствует сохранению правопорядка в
неприкосновенности (т.е. иерархичности права главным образом),
решение же с обратным эффектом с большей степенью вероятно-
сти будет отвергнуто или раскритиковано, или впоследствии отме-
нено и т.п.
К сожалению, многие исследователи склоняются именно к
универсализации иерархии, а также некоторых ее следствий. Так,
например, иерархичность как принцип ставится ими в один ряд
(т.е. как равная ценность) с верховенством права [3], системность
правовых предписаний связывается исключительно с делением
последних на вышестоящие и нижестоящие [4; 5], иерархичность
рассматривается как необходимый принцип в:
– организации избирательных комиссий [6];
– отношениях собственности [7, с. 125; 8];
– обеспечении эффективности правового регулирования [9];
– системе ценностей, нашедших отражение в праве [10] и проч.
Когда В.А. Толстик приводит в своей монографии перечень
авторов, полагающих, что иерархичность есть чуть ли не главный

102
Ценностная амбивалентность принципа иерархической взаимосвязи в праве...

принцип системы права [2, с. 22–25], обращает на себя внимание


не только солидность имен, входящих в этот список (Д.А. Кери-
мов, И. Сабо, И.С. Самощенко, А.Ф. Шебанов, С.Л. Зивс и проч.),
но и традиционность этой точки зрения для юриспруденции: все
эти убеждения сформировались явно не вчера, они надежно закре-
плены в памяти как минимум трех поколений. Тут очень хочется
подставить к слову «юриспруденция» прилагательное «социали-
стическая» или «советская», но памятование о Г. Кельзене и его
последователях делает такое уточнение сомнительным – по моему
мнению, возвеличивание единоначалия не обязательно связано с
приверженностью философии Маркса, Энгельса и Ленина – но это
уже совсем не тема данной статьи.
Кстати, о поколениях и немеркнущей вере. Автор этих строк
довольно часто встречал чрезвычайно высокие оценки принципа
иерархичности в праве не только в публикациях, но и на научных
мероприятиях различной тематики и масштаба. Так, например, на
научно-практической конференции, посвященной правовому и
индивидуальному регулированию общественных отношений (Мо-
сква, 17 апреля 2018 г.) ректор Российского государственного уни-
верситета правосудия проф. В.В. Ершов на пленарном заседании
озвучил позицию, согласно которой «судебное решение, которое
является законным и обоснованным, тем самым является также
справедливым», подчеркнув при этом, что «справедливость – не
правовой регулятор отношений между людьми». Сейчас нет места
обсуждать релевантность данного утверждения запросам судейско-
го сообщества (которая может и присутствовать, и, вероятно, даже
присутствует фактически в наши дни), важнее другое: законность и
обоснованность решений всецело принадлежат принципам имен-
но организации правовой системы, в то время как справедливость –
принципам ее функционирования, и в этом смысле оправданно
даже говорить, что ее истинная природа лежит в стороне от права –
но только если под правом понимать организацию нормативно-
го материала вне его последующей жизни в бесконечной цепочке
опосредований и осуществлений в поведении реальных субъектов.
Но это довольно узкий подход, он может быть мотивирован разве
что идеологически…
Если же посмотреть беспристрастно на все вышеизложенное,
такой ценностный перекос в сознании вызывает некоторое удив-
ление: почему в расчет не принимаются другие варианты? Может

103
Беляев М.А.

быть, в силу недоверия, естественно испытываемого ко всему но-


вому? Или все же имеет место непонимание преимуществ деиерар-
хизации? Готовых ответов здесь нет, но поразмышлять можно.
Альтернативой иерархии, как было сказано в самом начале, яв-
ляется сеть. Принятие решений в сетях стремится к децентрали-
зации, единого способа распределять ресурсы и ответственность
здесь нет, способы распределения могут меняться и комбиниро-
ваться, раз и навсегда выделенные в смысле привилегий уровни
(функциональные места) отсутствуют. Спецификой сети называют
гибкость структуры, возможность малыми усилиями инициировать
значительные для всей сети изменения [11]. Последнее, как пред-
ставляется, довольно важно и для правовой системы, особенно в
правотворческой сфере на стадии подготовки и обсуждения про-
ектов нормативных правовых актов. Другая особенность состоит в
том, что сети лучше реагируют на случайные события, последние
не могут оказать на сеть столь же сильного (не обязательно поло-
жительного) эффекта, какой они оказывают обычно на иерархию
[12].
Почему все это важно и ценно для права? Есть несколько объ-
ективных причин. Во-первых, правовая система имеет тенденцию к
расширению. Можно по-разному ее оценивать (скажем, в термине
«юридификация общества» нет никаких подозрительных коннота-
ций, а в словосочетании «правовой взрыв» явно слышится и трево-
га и негатив), но нельзя ее не признавать. Коль скоро право пред-
полагает определенность регулирования, вполне очевидно, что
все большее число паттернов поведения будет стремиться именно
к правовым моделям, ибо определенность лучше неопределенно-
сти, это рациональный подход к делу. Но расширяющееся право не
может оставаться одновременно и строго иерархичным, тогда оно
либо теряет чувствительность к многообразию вновь апроприиро-
ванных паттернов, насильственно их унифицируя (а это уже отход
от идеалов рациональности), либо распадается на замкнутые реги-
оны. Здесь не место теоретизированию на данную тему, позволю
себе отослать читателей к работам Н. Лумана. Этот автор убеди-
тельно показал, что всякая подсистема общества со временем вы-
рабатывает свой собственный язык, семантически изолированный
от языков других подсистем, и осуществляет «перекодировку» все-
го, что вовлечено в ее границы, в терминах своего языка. Такие же
процессы (самодовлеющая коммуникация) имеют место и в праве,

104
Ценностная амбивалентность принципа иерархической взаимосвязи в праве...

препятствовать им невозможно, а минимизировать их отрицатель-


ные последствия допустимо только путем ограничения иерархич-
ности в пользу полицентризма и гибких структур. Конечно, если
бы право не расширялось, а оставалось неизменным или сужало
свой объем, единоначалие оставалось бы самым совершенным
принципом.
Вторая объективная причина состоит в том, что в разных управ-
ленческих структурах по-разному налажен обмен информацией
(здесь читателей можно отослать к обширному перечню трудов по
организационной психологии и менеджменту, хотя подробности –
кто, когда и какую идею предложил – нам сейчас не столь важны).
Передача команд сверху вниз предполагает чаще всего обратную
связь бинарного вида («команда исполнена»/«команда не испол-
нена»), устройство же сложных по содержанию обратных связей –
предприятие не простое и не дешевое, а сами эти связи, кроме того,
сильно тормозят систему, увеличивая время полного жизненного
цикла той или иной команды. Да и сам процесс информационно-
го обмена в иерархии осложнен тем, что с ростом числа уровней
полезные сигналы ослабевают и искажаются, а вредные сигналы
(помехи) возрастают, так что нет никаких гарантий, что с центра на
периферию доходят именно те инструкции, которые центр намере-
вался выдать. Ясно – сетевая структура предполагает саморегули-
рование, т.е. такой порядок принятия решений, при котором ини-
циатива в отношении как действий, так и правил, регулирующих
данные действия, исходит из разных центров – сообразно тому, кто
из «узлов» сети более всего компетентен в принятии решений дан-
ного вида.
Третья объективная причина состоит в том, что при росте чи-
сла элементов даже на одном уровне иерархически организован-
ная структура сталкивается с трудностью контроля за ними. По-
пробуем представить себе: если у нас имеется множество из пяти
субъектов, максимальное число комбинаций, которые могут быть
образованы из них, составляет 32. Но если мы всего лишь удво-
им наше множество, то число комбинаций станет равно 1024. Во-
прос о том, легко ли контролировать динамично растущие мно-
жества действующих лиц, представляется риторическим. Сеть
отчасти устраняет эту проблему: функция контроля попеременно
принадлежит любому сегменту сети, сконфигурированному под
тот или иной класс задач, поэтому чисто количественный рост

105
Беляев М.А.

здесь будет создавать намного меньше организационных проблем.


Здесь опять речь идет о традиционных уже темах – самоуправле-
нии, самоорганизации и саморегулировании. Из экономическо-
го дискурса они сегодня проникают в политический, а затем и в
юридический.
Можно и далее перечислять пункты, в которых контраст-
но видна разница между сетью и иерархией. Но потребности
в этом нет: важно не то, что полицентризм как принцип лучше
моноцентризма (для каких-то задач это действительно так, а для
других – совсем не так), а то, что в сознании лиц, имеющих от-
ношение к праву, единоначалие почему-то видится исключитель-
но в положительных терминах, хотя на самом деле это далеко от
истины. Тут стоит подумать над двумя вопросами. Первое – тех-
ника демонстрирует нам (из нее-то я и взял приводимые выше
объективные причины превосходства сетей), что количественные
изменения (рост) обязательно влекут за собой изменения качест-
венные (усложнение). Она же показывает нам, что в некоторой
степени эти качественные изменения можно и учитывать, и дер-
жать под контролем, но для этого нужно вводить определенные
компенсационные механизмы, с чем не спорит инженерия – для
специалистов здесь все достаточно очевидно. Второе – системы,
где основными узлами являются не технические сооружения, а
люди, очевидно, еще более склонны порождать неопределенность
по мере усложнения. Этот факт не остается незамеченным (мне
представляется, что всплеск интереса к синергетике в умах гума-
нитариев – это как раз реакция на усложение, не доведенная до
концептуализации всерьез). При этом нельзя утверждать, что из
технической сферы нужно заимствовать готовые решения, но за-
думаться над этой – в целом довольно странной – ситуацией со-
вершенно необходимо: отношение общества к самому себе не мо-
жет быть менее рациональным, нежели его отношение к технике,
однако, пока именно это мы и наблюдаем. Как прокомментиро-
вать этот парадокс, я пока не знаю. Но в данном месте достаточно
обозначить проблему и на этом остановиться.
Внедрение сетевых форм принятия решений в правовую жизнь
значительно поменяет картину социального мира:
– представление об эффективности права перестанет понимать-
ся чисто количественно, более того, весьма трудно будет выстроить
единую систему ее критериев [13];

106
Ценностная амбивалентность принципа иерархической взаимосвязи в праве...

– от идеала тотальной определенности и прогнозируемого раз-


вития права придется либо отказаться, либо в значительной степе-
ни скорректировать его;
– принуждение как причина исполнения предписания рано или
поздно уступит место иным мотивам, и мотивы эти станут опреде-
ляющими;
– вырастет потребность в делиберативных процедурах, т.е. мно-
гократном согласовании содержания норм с теми, кто в дальней-
шем будет исполнять эти нормы.
Тут можно предвидеть еще многое, но сказанного достаточно –
иначе читатель заподозрит автора в футурологии.
Стоит подвести итоги сказанному. Давно сложившаяся и заре-
комендовавшая себя с положительной стороны иерархичность как
базовое начало права обладает ценностной амбивалентностью: она
скорее положительна, когда речь идет об устройстве системы пра-
ва, и скорее отрицательна, когда речь идет о ее функционировании.
Дальнейшее качественное развитие права должно, с нашей точки
зрения, быть сопряжено с аксиологической переориентацией в со-
знании создателей, реализаторов и исследователей права в пользу
полицентрических (сетевых) моделей. Эти модели, дабы быть во-
площенными в жизнь, должны сначала обрести в культуре (в широ-
ком смысле этого слова) свое место и свою собственную ценность.

Список литературы
1. Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. М.:
Политиздат, 1981. 432 с.
2. Толстик В.А. Иерархия источников российского права. Н.Новгород:
Интелсервис, 2002. 216 с.
3. Прокурорский надзор за исполнением экологического законода-
тельства: Пособие / Под общ. ред. А.В. Паламарчука. М.: Академия Гене-
ральной прокуратуры РФ, 2014. 336 с.
4. Вершинина С.И. О нормах процессуального права, их структуре и со-
держании // Вестник гражданского процесса. 2017. № 3. С. 34–50.
5. Карапетян Г.Г. Внутренние документы корпорации как источник кор-
поративного права // Вестник арбитражной практики. 2016. № 4. С. 57–61.
6.  Демьянов Е.В., Мухачев И.В. Система избирательных комиссий
в субъектах Российской Федерации // Актуальные проблемы российского
права. 2016. № 11. С. 42–45.
7. Шайхутдинова Э.Р. Социально-экономическая сущность владения:
Дисс. ... канд. экон. наук. Самара, 2002. 175 с.

107
Беляев М.А.

8. Рыженков А.Я. Равенство и иерархия в гражданском праве / А.Я. Ры-


женков // Современное право. 2012. № 9. С. 52–56.
9. Зиновенко В.В. Административно-правовое регулирование безопас-
ности дорожного движения в Республике Беларусь // Административное
право и процесс. 2015. № 12. С. 81–88.
10. Лановая Г.М. Базовые ценности современного права // История го-
сударства и права. 2014. № 20. С. 25.
11. Rice C., Zegart E. Political risk: how businesses and organization can an-
ticipate global insecurity. New York: Twelve, 2018. Ch. 3.
12. Barabasi A.-L. Linked: the new science of networks. Cambridge, Perseus
Publishing, 2002. Pp. 41–44.
13.  Беляев М.А. Эффективность нормативной регуляции в условиях
экстенсивно расширяющейся правовой системы: диалектика количе-
ства и качества // Эффективность правового регулирования / Под общ.
ред. А.В. Полякова, В.В. Денисенко, М.А. Беляева. М.: Проспект, 2017.
С. 168–205.
Перепелица Е.В. – кандидат юридических наук, научный
сотрудник отдела научно-методического обеспечения правовой
информатизации Управления правовой информатизации
Национального центра правовой информации Республики Беларусь,
(Республика Беларусь, г. Минск)

КОНЦЕПЦИИ ПРАВОПОНИМАНИЯ
В АСПЕКТЕ РАЗВИТИЯ МЕТОДОЛОГИИ ПРАВА

Современная ситуация в гуманитарных науках характеризуется


сложными и противоречивыми методологическими изыскания-
ми, связанными с потребностью в новых познавательных ресурсах,
способных объяснять изменившийся мир. Глобализм, постмодер-
низм, разного рода экзистенциальные противоречия ставят перед
учеными вопросы о новом формате фундаментальных оснований
и ценностных приоритетов развития современной (посттехноген-
ной) цивилизации. Науки о духе, к числу которых когда-то отно-
силась наука о праве, ведут напряженный поиск познавательных
инструментов для изучения не существовавших в прошлом фено-
менов, явлений и процессов.
Одной из общенаучных стала тенденция полипарадигмаль-
ности знания, когда «с исчерпанностью познавательного ресурса
одних методологических принципов открываются преимущества
других» [1, c. 52]. Меняется не только язык науки, но представ-
ление о самой науке как сфере человеческого опыта. Для сущест-
вующей познавательной ситуации характерны разноплановость
научных стратегий, методологическая «всеядность», альтернатив-
ность взглядов. Одним из императивов в механизме формирования
знания сегодня стала диалогичность не только смежных научных
дисциплин, но и дисциплин с неродственными онтологическими
корнями. Серьезной признается проблема «синтеза знаний, созда-
ния общенаучной картины мира, метанаучных методологических
программ [2, с. 42]. Постнеклассическая наука создает новые под-
ходы, основанные на меж, мульти- и трансдисциплинарности.
Любое научное исследование опирается на имеющиеся знания,
известные законы и обобщения. Однако, как показывает история
науки, многие истины со временем подвергаются уточнению и
опровергаются. Возникают новые направления научной мысли и
целые дисциплины, открывающие не известные ранее объекты и

109
Перепелица Е.В.

закономерности. «В настоящее время в общественных науках про-


изошел отход от парадигмы классической рациональности, кото-
рая, сформировавшись в период Просвещения, исходила из воз-
можности обнаружить вневременные характеристики сущности
объектов исследования. Г.В. Мальцев указывал, что «некоторое
время юриспруденция искренне стремилась превратиться в чистую
науку, но ничего из этого не вышло … дело в том, что ее предмет –
право имеет сложное онтологическое строение, включающее раз-
нородные элементы, нормы и факты, материальные и идеальные
комплексы явлений». Научная рациональность продуктивна там,
где изучаются факты, предметы, материальные объекты, но она
практически ничего не дает, когда речь идет о постижении норм,
ценностей, идеальных объектов» [3, c. 38].
Правоведение не является самозамкнутой сферой. В нем на-
ходят отражение общенаучные тенденции, включая поиск путей
методологической самоидентификации. Методология задает на-
правление любого исследовательского поиска, в рамках какой бы
отрасли знания он не осуществлялся. Она показывает «какими пу-
тями мы, исходя из данного состояния наших знаний (...) можем
достигать цели, которую ставит нам наука, т.е. истинного, полного
и связного знания» [4, c. 45]. Принципы и догматические установ-
ки, используемые в научном творчестве, во многом определяют его
плоды: это либо повторение очевидных истин, воспроизводство
лежащих на поверхности и уже по десятому разу открытых положе-
ний, либо решение задач и постановка проблем, которые прежде не
решались и не ставились, поиск нового научного знания или при-
ращение имеющегося знания.
Право, по верному замечанию Ивана Александровича Ильина –
«в высшей степени сложное и многостороннее образование, обла-
дающее целым рядом отдельных сторон и форм бытия. Каждая из
них предполагает и требует особого, наряду с другими, специаль-
ного определения и рассмотрения [5, с. 9–10]. На протяжении всей
истории развития правовой мысли продолжается поиск ответов
на вопросы о назначении и сущности права. «Научная разработка
права совершалась в течение столетий; в разное время употребля-
лись различные методы и приемы разработки; эти приемы давали
те или иные результаты» [6, c. 178–179].
Казалось бы, онтологическая природа права уже вполне позна-
на, все грани права с достаточной полнотой раскрыты и здесь не

110
Концепции правопонимания в аспекте развития методологии права

осталось белых пятен. Потому познаваемость права подвергается


сомнению, считаются излишними дальнейшие поиски правопони-
мания, поскольку они якобы лишены смысла.
В этой связи приведем аналогию с вечным двигателем. Извест-
но, что в 1775 г. Парижская академия наук приняла решение не
рассматривать заявки на патентование «перпетуум-мобиле» ввиду
очевидной невозможности его создания. Но в отличие от вечного
двигателя поиски правопонимания не тщетны. Они актуализи-
руются для каждого нового поколения и направляются не на от-
влеченное познание, но имеют смыслообразующее для юриспру-
денции значение. «Вопрос: «Что есть право?» является основным
вопросом философии права и правоведения в целом. За любым
вопросом о том, что является правом в каждом конкретном слу-
чае, стоит фундаментальный вопрос: что есть право, как таковое?
(…) Вопрос «что есть право» является, с одной стороны, и вечным,
и неразрешимым. Но с другой стороны, потребность в его поста-
новке и нахождении приемлемых на данный момент для теории и
практики решений, также является непреодолимой (что подтвер-
ждается наличием множества концепций правопонимания)» [7,
с. 31]. Эти концепции экстраполируются на построении правовых
теорий и познании правовой реальности, проникают в нормотвор-
чество и определяют своеобразие конкретной правовой системы.
При доминирующем влиянии тех или иных теоретических концеп-
ций правопонимания осуществляется не только образование норм
права, но также правоприменение и правореализация.
По своему назначению и роли методология являет собой «обще-
научный феномен, внутренне имманентный науке в целом и каждой
ее отдельной отрасли в частности» [8, с. 85]. Исходя из энциклопе-
дического определения, методология представляет собой «тип ра-
ционально-рефлексивного сознания, направленный на изучение,
совершенствование и конструирование методов в различных сфе-
рах духовной и практической деятельности» [9]. Специфика мето-
дологии определяется конкретной отраслью знания, на которую эта
методология направлена. Наиболее ценные ее черты всегда состоят
«в оздоровляющем самоанализе и просветляющей самокритике, в
непоколебимой решимости методологии отвергать все традицион-
ное и освященное временем или авторитетом, если оно оказывается
ошибочным, (…) в ее готовности идти по совершенно новым путям,
лишь бы эти пути были правильные» [10, c. 46].

111
Перепелица Е.В.

Эпистемологическая ситуация в правоведении имеет свою спе-


цифику, связанную с восприятием методологии юридическим на-
учным сообществом как в известном смысле конвенционального
«свода законов» научного познания. В числе наиболее устойчивых
элементов такого свода остается нормативная методология. Она по-
коится на юридико-позитивистской трактовке и понимании права
как явления, детерминированного господствующим правопоряд-
ком. Избрание ее в качестве универсальной нацеливает на изуче-
ние права «в качестве известного реального явления», в качестве
того, «что есть и как оно есть», но не «в смысле мыслимого нами
идеала» [11, c. 94]. Будучи замкнутыми в рамках нормативности,
мы оказываемся перед фактом перманентного увеличения объема
законодательного массива, что не всегда обусловлено объективно
существующими потребностями.
Позитивистская по духу юриспруденция, метатеории, основан-
ные на «классическом» мировоззрении, не раскрывают правовую
природу человека, особенности правовой ментальности, правового
мышления, ценностные основания права, его культурную досто-
верность. Подобные вопросы уже нельзя игнорировать.
Признавая потребность перемен в собственной методологии,
мы зачастую к ним не готовы. Если считать «одной из первостепен-
ных теоретических и методологических задач современного право-
ведения защиту и развитие материалистического правопонимания
и целенаправленную и действенную борьбу с любыми попытками
исследовать право с иных позиций и применением присущих это-
му мировоззрению методов» [12], то привычная форма мышления
вряд ли приведет нас к чему-либо действительно новому. Роль ме-
тодологии в правоведении состоит в том, чтобы направлять эври-
стические усилия на расширение проблемного и предметного поля
исследований за счет выхода за пределы традиционного правопо-
нимания и открытости к иному опыту. Методология не есть только
нечто раз и навсегда установленное, защищенное от дальнейшего
пересмотра, но то, что может и должно быть предметом исследова-
ния. «Определяя путь мышления к истине, и обеспечивая это дви-
жение соответствующими средствами, методология вместе с тем
сама является результатом научного поиска, не менее важным, чем
уже полученные с ее помощью онтологические знания» [8, c. 63].
Отказ от нового опыта в познании является отголоском методо-
логического монизма, трансформированного в соответствующие

112
Концепции правопонимания в аспекте развития методологии права

правила, требования и регулятивы познавательной деятельности,


до сих пор во многом сохраняющие характер долженствования.
Многие стереотипы познания, имеющиеся сегодня, являются пло-
дами эпохи доминирования в исследовательской практике ученых-
юристов материалистического правопонимания. В их числе – вос-
приятие философско-методологических проблем юриспруденции
как априори решенных.
Методология, в рамках которой была выработана позитивист-
ская концепция правопонимания, представляется во многом исчер-
павшей свой креативный потенциал. «Односторонность материали-
стической методологии связана с ее принадлежностью к парадигме
бытия, которая явно устарела» [3, с. 23]. Она не объясняет всех про-
цессов, происходящих в праве. Ныне многоаспектность правопони-
мания пробивает себе дорогу в различных отраслях права [13, с. 5],
расширяется горизонт представлений как о самом праве, так и о той
реальности, в которой право зарождается и развивается [14]. Апо-
логетика позитивизма сменяется широким разбросом концепций
и различных точек зрения. Развиваются герменевтика, семиотика,
юридическая феноменология, юридическая аксиология.
Методологический плюрализм утверждает множественность
истины и способов ее познания. Считается, что только разномыслие
способно пролить свет на право. Конечно, современная юриспру-
денция уже не может оставаться в монопарадигмальном состоянии.
Но не оправдан плюрализм ради плюрализма – компромиссного
сочетания конкурирующих подходов и эклектического смешения
различных позиций и точек зрения. Нельзя уравнять разнородные
идеи. «Зачастую выяснение проблемных понятий происходит не на
основе анализа феномена как такового, а лишь путем простого пе-
речисления существующих мнений по какому-либо вопросу и вы-
бора наиболее удобного применительно к теме исследования» [15,
c. 62]. Если представить право как нечто фрагментарное, не име-
ющее объединяющего начала, это «позволит принимать любые
нужные юридические решения и всегда находить для них какую-то
мотивацию, облегчит задачу манипулирования субъектами права»
[16, с. 62].
Несмотря на многочисленные познавательные проблемы, не
укладывающиеся в привычные рассудочные схемы социальной и
экономической детерминации, сохраняется вера во всеобъясняю-
щую силу философии материализма, в ее способность обеспечивать

113
Перепелица Е.В.

глубину и полноту и исследований, а главное – достижение пра-


ктически значимых результатов.
В белорусской юридической науке длительный период време-
ни превалирующей оставалась позитивистская концепция право-
понимания, и это не может не оставить след на современных тео-
риях. Названная концепция объединяет в одно русло этатистский
подход и правовой нормативизм, и обладает устойчивым набором
критериев истинности. В соответствии с ней право определялось
как система общеобязательных правил поведения, устанавливае-
мых (санкционируемых) и обеспечиваемых государством в целях
регулирования общественных отношений. Именно на такой кон-
цепции правопонимания базировался категориальный аппарат
юриспруденции, разрабатывались отраслевые правовые теории.
Ныне подвергается научному переосмыслению технологиче-
ский подход к миру и, наряду с ним, отправной постулат материали-
стического мировоззрения – признание того факта, что реальность
не дана нам Божественным промыслом и установлением, а произ-
водится нами и в основе данного производства лежит производст-
во материальное. В поиске ответов на вопросы о полноте научной
картины мира и целостности научного мировоззрения современ-
ная наука обращает свой взор к богословию. «Осмысление резуль-
татов исследования Книги Природы в том широком философском
и богословском контексте, в котором рождалась новоевропейская
наука, заставляет прийти к однозначным – хотя и совершенно не-
ожиданным – выводам: физическая реальность, воспринимаемая
“извне” как материальная, обладает внутренним измерением бы-
тия, более всего напоминающим реальность психическую, причем
эта реальность, как и в теории относительности, относительна к
средствам наблюдения, и сегодня мы стоим на пороге проникнове-
ния в эту доселе почти неизведанную сферу» [17, с. 3].
Преимущественные интересы в изучении права ныне сосредо-
тачиваются в области духовного – в той сфере, в «которой класси-
ческая юриспруденция ХХ в., прошедшего под знаком позитивиз-
ма, не находила своего предмета» [18]. Это, скажем, рассмотрение
права как целостного культурно-исторического феномена, явления
духовной жизни, правокультурная ментальность общества, анализ
с позиций права норм и традиций, выработанных в рамках миро-
вых цивилизаций, юридическая интерпретация ценностей, имма-
нентных конкретной национальной и государственной общности.

114
Концепции правопонимания в аспекте развития методологии права

Научный поиск в данном направлении невозможен вне диалога


права с иными научными дисциплинами. Такой диалог перспек-
тивен для юриспруденции. Он позволяет определять наиболее
адекватные мировоззренческие позиции развития национального
права в условиях ценностного релятивизма современной эпохи, а
также критически подходить к заимствованию положений, извест-
ных законодательству иных государств и их адаптации к правовому
регулированию соответствующих отношений в своем государстве.
Современная правовая действительность стала местом вне-
дрения самых разных, порой конкурирующих между собой цен-
ностей. Мировая практика свидетельствует о том, что в правовое
поле оказываются включенными такие «ценности», которые могут
входить в явное противоречие с самыми, казалось бы, элементар-
ными и общепринятыми нормами морали и нравственности. Ак-
сиологический подход позволяет исследовать ценностно-правовые
основы развития правовой системы и предлагать способы защиты
национального права от онтологически несостоятельных правовых
новаций в контексте современных глобализационных процессов.
Но полноценное аксиологическое измерение правовой реальности
возможно только в диалоге права с богословием. Библейское, за-
мкнутое для светского – понимание права – исходит из того, что
«основополагающие для любого права категории базируются не на
этических понятиях, а на воле Божией, выраженной в заповедях.
С позиции библейской этики, вне Бога вообще никаких ценностей,
особенно правовых, непротиворечиво существовать не может» [19,
с. 43].
Феноменологический подход исследует правовую действитель-
ность в качестве взаимодействия социума, системного мира и по-
вседневной реальности. В таком случае правая действительность
представляется как присущее феноменам свойство иметь бытие.
Методология права ныне постулируется как интегральное яв-
ление, объединяющее в себе разные мировоззренческие теоретико-
познавательные стратегии. Однако образ права, которым оперирует
отечественная теория и юридическая практика, сформирован в сво-
ей основе в русле однопарадигмальной методологии и прежней ми-
ровоззренческой модели. Постулаты мировоззрения определяют не
только «жанр» отдельно взятого исследования, но систему идеалов
и принципов познания в целом. «Отказ от классического правопо-
нимания – это отказ от “…статичного… завершенного… однажды

115
Перепелица Е.В.

данного и готового к употреблению” права, т.е. от рассмотрения


права как объективного феномена, который познавался рациональ-
но посредством некоего универсального метода» [20, с. 103]. Если
мы осознаем неспособность методологии, навязанной философ-
ской традицией рационализма, объяснить изменившийся мир, то в
этих целях недостаточно обновить построенные в данной методоло-
гии концепции, видимо, стоит изменить саму методологию.
Методология восполняет пробелы в познании права, возникшие
вследствие превращения материалистических подходов в догму.
Речь идет не просто об изменении привычного стиля мышления,
но о пересмотре существующих критериев научности и истинно-
сти юридических теорий. Подходы, характерные для неклассиче-
ской и постнеклассической рациональности (включая герменев-
тику, феноменологию, антропологию, синергетику, когнитивный
подход, дискурсивный подход и др.) различны по степени разра-
ботанности и своим эвристическим возможностям применительно
к разным отраслям и институтам права, но они в равной степени
способствуют преодолению ограниченности материалистического
мировоззрения. По мере того, как креативные методы и способы
познания пробивают себе дорогу, юридическая наука преодолевает
свою запрограммированность философией материализма. Разные
подходы в методологии оправданы, потому как они открывают по-
лифонизм самого права.
Сегодня уже недостаточно нового прочтения известных ин-
терпретаций права, как и попыток усовершенствовать классиче-
ские концепции. Последняя страница в познании сущности пра-
ва еще не открыта. Преодолевая монологичность методологии и
разрабатывая новые концепции правопонимания, нельзя забывать о
критериях истинности научного знания и об их нетождественности
критериям инструментальной полезности.

Список литературы
1. Попов Е.А. Нормативная методология в правоведении: особенности
использования // Журнал российского права. 2012. № 10. С. 48–53.
2. Лойко Л.Е. Философско-методологический анализ науки: Лекции /
Учреждение образования «Акад. М-ва внутр. дел Респ. Беларусь». Минск:
Акад. МВД, 2014. 97 с. 
3.  Денисенко В.В. Легитимность как характеристика сущности права.
Введение в теорию. М.: Юрлитинформ, 2014. 184 с.

116
Концепции правопонимания в аспекте развития методологии права

4. Ланге Н.Н. Учебникъ логики. Одесса: Е.П. Распоповъ, 1898. IV. 238 с.


5.  Ильин И.А. Понятия права и силы (Опыт методологического ана-
лиза) / // Собр. соч.: В 10 т. / Сост. и коммент. Ю.Т. Лисицы. М.: Русская
книга, 1994. Т. 4. С. 5–44.
6. Гредескул Н.А. Лекции по общей теории права. СПб.: Изд. Студенч.
Кассы Взаимопом. Студентов Политех. ин-та, 1909. 317 с.
7. Максимов С.И. Концепция правовой реальности // Неклассическая
философия права: вопросы и ответы. Харьков, 2013. С. 31–61.
8. Керимов Д.А. Методология права: Предмет, функции, проблемы фи-
лософии права. 3-е изд. М.: СГА, 2003. 521 с.
9. Швырев В.С. Методология науки / Энциклопедия эпистемологии и
философии науки. М.: Канон+ РООН «Реабилитация; 2009. С. 505–506.
10.  Кистяковский Б.А. Методология и ея значение для социальных
наук и юриспруденции // Юрид. вестник. 1917. Кн. XVIII (II) (III) (IV).
С. 31–47.
11. Куницын А.С. Вопросы методологии научных исследований в рос-
сийской юридической классике // Журнал российского права. 2011. № 12.
С. 92–101.
12. Сырых В.М. Методологические проблемы современного право-
познания // URL: http: //www.fpa.su/gosudarstvennoe-stroitelstvo-i-pravo/
metodologicheskie-problemy-sovremennogo-pravopoznaniya-v-m-syryh.html
(дата обращения: 15.03.2018).
13. Савенок А.Л. Теоретические и прикладные проблемы эффективности
уголовного закона: Автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. Минск, 2017. 48 с.
14.  Мурашко Л.О. Аксиологическое измерение процесса
правообразования: история и современность: Дисс. … д-ра юрид. наук. М.,
2015. 378 л.
15.  Стовба А.В. Правовая ситуация как исток бытия права. Харьков:
ЛЛС, 2006. 176 с.
16.  Сорокин В.В. Понятие и сущность права в духовной культуре
России. М.: Юрлитинформ, 2014. 456 с.
17. Копейкин К. Что есть реальность? Размышления над произведени-
ями Эрвина Шрёдингера. СПб.: Изд-во Санкт-Петербург. гос. ун-та, 2014.
234 c.
18. Синюков В.Н. Проблемы обновления методологии юридической нау-
ки // URL: http: //forum.yurclub.ru/index.php?app=downloads&showfile=3294
(дата обращения: 26.04.2017).
19.  Фетисов Т. Правозащитная миссия Церкви // Церковь и время.
2015. № 3. С. 39–57.
20. Сизова Н.М. Проблема истинности и научности правовой теории
в контексте классической и постклассической рациональности // Эконо-
мические и гуманитарные исследования регионов. 2015. № 1. С. 98–103.
Либанова С.Э. – доктор юридических наук, доцент, профессор
кафедры конституционного права Южно-Уральского
государственного университета (г. Ростов-на-Дону)

РОЛЬ СУДОВ
В ФОРМИРОВАНИИ ПРАВОВОГО ПРОСТРАНСТВА
И КОНСТИТУЦИОННОГО ПРАВОПРИМЕНЕНИЯ

Извечной темой научных исследований является оценка созда-


ния в России правового государства, предусмотренного Конститу-
цией РФ.
Конституционное государство не тождественно правовому.
Определив суть понятий «правовое государство» и «конституцион-
ное государство» с теоретической точки зрения и их соотношение
с реальной ситуацией в России в ХХI в., аргументируем тезис о том,
что именно суды могут и должны формировать через неукосни-
тельное конституционное правопримение, используя предложен-
ный автором методологический ключ, правовое пространство, по-
зволяющее стать государству правовым де-факте.
В соответствии с Конституцией РФ (ст. 1) Россия признается
правовым государством. Признание прав человека является необхо-
димым, но недостаточным фактором для реализации конституцион-
ных гарантий. Доказательством тому является советская Конституция.
Особенности прав человека на рубеже XX и XXI вв. состоят в том, что
они развиваются в условиях противоречий глобализирующегося мира,
приводящих к возникновению системы модернизационных рисков,
устранение которых возможно только в правовом поле.
Как справедливо отметил В.Ф. Яковлев, «Правовое государ-
ство – это не только конституционная цель, поставленная в ст. 1
Конституции РФ, но и средство, практически уникальное, един-
ственно эффективное для решения других конституционных за-
дач – задач формирования демократического общества, общества
эффективной рыночной экономики, общества с федеративным
устройством государства, общества, в котором главной ценностью
конституционно провозглашен человек, его свободы, права, а госу-
дарство стало субъектом, обязанным реализовать и обеспечить эти
высшие ценности» [24, с. 2].
Полагаем, пришло время признать обязательным элементом
понимания сущности и содержания «правового государства» – не

118
Роль судов в формировании правового пространства...

только сами конституционные права и их защиту, а также право на


обеспечение их реального восстановления, приводящее к исключе-
нию самих нарушений прав человека со стороны органов системы
публичной власти.
Концепция правового государства имеет глубокие историче-
ские корни.
Правовое государство характеризуется прежде всего тем, что оно
само ограничивает себя действующими в нем правовыми нормами,
которым обязаны подчиняться все без исключения государствен-
ные органы, должностные лица, общественные объединения и гра-
ждане. Его важнейшим принципом является верховенство права.
Верховенство права означает прежде всего верховенство высшего
закона. Высший закон – Конституция РФ.
Идея господства права, верховенство народа высказывалась
еще в Древней Греции. Платон говорил: «Я вижу близкую гибель
того государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-
то властью. Там же, где закон владыка над правителями, а они
его рабы, я рассматриваю спасение государства и все его блага,
какие могут даровать государствам Боги» [20, с. 69]. Эти же идеи
позднее развили Локк, Монтескье, Руссо и другие либералы, ко-
торые феодальному произволу противопоставляли непререкае-
мость закона.
Необходимо отметить, длительное время государство отожеств-
лялось с самим обществом. Античные философы рассматривали
государство как общение свободных людей, стремящихся к благой
жизни. В основе современных концепций правового государства
лежат идеи немецкого философа И. Канта (1724–1804), француз-
ского просветителя и правоведа Ш. Монтескье (1689–1755) и дру-
гих европейских просветителей XVIII и XIX вв., таких как Г. Гро-
ций, Б. Спиноза, Дж. Локк, Д. Дидро, Ж.-Ж. Руссо. Эти ученые
полагали, что на смену полицейскому, бюрократическому государ-
ству эпохи абсолютизма должно прийти «правовое государство», в
основе которого лежит идея автономной личности, обладающей
неотъемлемыми, неотчуждаемыми правами. Концепция «правово-
го государства» у И. Канта сводится к следующим тезисам: источ-
ником нравственных и правовых законов выступает практический
разум, или свободная воля людей; человек становится моральной
личностью, если возвысился до понимания своей ответственности
перед человечеством в целом [16, с. 105].

119
Либанова С.Э.

Правовое государство – не то государство, в котором есть Кон-


ституция, а то, в котором эта Конституция соблюдается всеми как
высший закон, верховный закон, закон законов. Тогда государство
становится реально конституционным и является практическим
воплощением правового государства. Конституция нужна для того,
чтобы законы не противоречили друг другу и не нарушали права и
свободы граждан. Так как именно Конституция придает высшую
юридическую силу фундаментальным правам и свободам человека,
защищает его честь и достоинство [9, с. 567], она занимает верхо-
венствующие положение в правовой системе страны. Ее положе-
ние являются первичными.
Слово «Конституция» – латинского происхождения (от
constitutio – установление, устроение). Основной Закон – это фун-
дамент законодательства, регулирующего взаимоотношения гра-
ждан между собой и с государством.
Конституция занимает верховенствующее положение в право-
вой системе государства. Ее положения являются первичными. Все
остальные правовые акты, принимаемые в Российской Федерации,
в том числе федеральные законы, конституции республик, уставы
краев, областей, городов федерального значения, автономной об-
ласти и автономных округов, должны соответствовать Конститу-
ции РФ [1, с. 431].
Как правило, страна, считающая себя цивилизованной, имеет
свою конституцию. Тем не менее следует отметить, до настояще-
го времени конституции не приняты в Великобритании, Канаде,
Новой Зеландии, Швеции, Сан-Марино, Израиле, Ливии. Эти го-
сударства имеют так называемые некодифицированные конститу-
ции. Назвать их неправовыми государствами было бы некорректно,
несмотря на последние заявления Великобритании «по делу Скри-
палей» и бездоказательному обвинению России. Великобритания
имеет комплекс юридических актов, начиная с «Хабеас корпус акт»
и «Билля о правах», принятых еще в XVII в., а также традиций, со-
ставляющих в совокупности конституцию.
Конституция РФ 1993 г. (ст. 2) объявила человека, его права и
свободы высшей ценностью. Впервые в истории России в основу
государственности положены гуманистические идеи, исходящие
из незыблемости и неотчуждаемости прав человека, требующие в
процессе реализации новых форм взаимоотношения личности, об-
щества и государства. Перед государством поставлена сверхзадача

120
Роль судов в формировании правового пространства...

по обеспечению достойных условий жизни человека как высшей


ценности, решаемая на основе повсеместного применения всеми
правоприменителями, в первую очередь органами судебной власти
ст. 1, 2, 3, 4, 15, 17, 18, 32 Конституции РФ с учетом требований
ст. 55 Конституции РФ. Обеспечение гарантированных конститу-
ционных прав человека реально уже сегодня на основе действую-
щей Конституции РФ, в соответствии с нормами и принципами
международного права. Некоторые ученые характеризуют Консти-
туцию как юридически узаконенный баланс интересов всех соци-
альных групп общества, юридическое выражение социальной со-
лидарности [6, с. 8;. 18, с. 69; 26, с. 72; 23, с. 91].
Следовательно, толкования судами всех уровней всех коллизий
в пользу человека при рассмотрении его споров с органами власти
на основании ст. 2, 17, 18 Конституции РФ можно расценивать как
конституционное правоприменение. Более того, именно к такому
правоприменению суды обязывает постановление пленума Вер-
ховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. № 8, в последней редакции
от 3 марта 2015 г. «О некоторых вопросах применения судами Кон-
ституции Российской Федерации при осуществлении правосудия».
Вопросы конституционного законотворчества и правоприме-
нения стали предметом Указ Президента РФ от 20 мая 2011 г. № 657
«О мониторинге правоприменения в Российской Федерации».
Одной из проблем, требующих незамедлительного разрешения,
является отсутствие системы законодательно оформленных требо-
ваний к конституционному правоприменению, т.е. обеспечению
реального конституционного правоприменения не только в сфере
деятельности органов исполнительной власти и местного самоу-
правления, но и в деятельности судебной власти. Об этом красно-
речиво свидетельствуют ежегодные отчеты Уполномоченного по
правам человека в РФ.
Представляется, что решение этой проблемы находится в пло-
скости конституализации права и правоприменения.
Соглашаясь с мнением ряда ученых о том, что «современные
представления о праве, в отличие от юридического позитивизма,
не связывают право только с нормативным актом, законом как ре-
зультатом правотворческой деятельности государства и единствен-
ным источником права и предполагают, что понятие права вклю-
чает и содержательный ценностный аспект, а ″верховенство права″
характеризуется не только и не столько требованиями подчинения

121
Либанова С.Э.

закону, сколько, прежде всего, признанием неотчуждаемых прав


и свобод человека непосредственно действующими и определяю-
щими смысл и содержание законов, соответствующая проверка и
применение которых обеспечиваются правосудием», [25, с. 115]
полагаем возможным рассматривать в контексте настоящего ис-
следования «конституционализм» как конституционно-правовую
основу, обеспечивающую верховенство права (Конституции) в
правоприменении, т.е. прямую реализацию Конституции через ее
базовые принципы и гарантии.
Изначально термина «конституционализм» появился в США.
Основатели Конституции США 1787 г. обозначали им верховенст-
во писаной Конституции над издаваемыми законами и иными пра-
вовыми актами [2, с. 370]. Именно в этом смысле данное понятие
используется в исследовании.
Определение конституционализма, даваемое современными
учеными весьма разнообразно и многопланово. В.И. Крусс при-
шел к выводу о возможном интерпретировании конституциона-
лизма как современной (постсовременной) философии права.
«Глобальная «экспансия» конституционной государственности в
цивилизованном аспекте, ее гуманитарные, пацифистские, куль-
турные достижения и главным образом их очевидный потенциал
дают конституционализму весомые основания говорить о самых
фундаментальных вопросах бытия голосом времени и на языке об-
щечеловеческих смыслов и ценностей» [10, с. 18].
В.Т. Кабышев обращает внимание на идеологический, миро-
воззренческий, ценносто-ориентирующий характер категории
конституционализма [8, с. 63].
Из анализа определений «конституционализма» следует, что все
связанное с государственным строем, политическим режимом, кон-
ституционной защитой прав и свобод личности в ее взаимоотноше-
ниях с государством, включая правовую регламентацию полномочий
и деятельности всей системы публичной власти, относится к объек-
там исследования проблем современного конституционализма.
Общепризнанные права человека внесены в Конституцию РФ,
во вторую главу «Права и свободы человека и гражданина» (ст. 17–
64). Они декларированы во Всеобщей Декларации прав человека от
10 декабря 1948 г. [27], в Международном пакте о социальных и куль-
турных правах от 16 декабря 1966 г. [28], в Международном пакте о
гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г. [29] и др.

122
Роль судов в формировании правового пространства...

Рассматривая их в качестве элемента (нормативно-правовой


основы) предлагаемого автором универсального правового меха-
низма обеспечения конституционных прав, возможно обеспечить
конституционное правоприменение и законотворчество, а в ито-
ге – реализацию конституционализма в России и становление Рос-
сийской Федерации как правового государства уже в XXI в.
В 1996 г. Российская Федерация присоединилась к Уставу Со-
вета Европы (Федеральный закон от 23 февраля 1996 г. № 19-ФЗ), а
спустя два года ратифицировала Конвенцию о защите прав челове-
ка и основных свобод.
Европейская конвенция о защите прав человека и основных
свобод от 4 ноября 1950 г. закрепила существование реально дей-
ствующего механизма защиты декларируемых прав Европейского
суда по правам человека (ЕСПЧ), рассматривающего индивидуаль-
ные жалобы на нарушения конвенции и принимающего обязатель-
ные для исполнения решения. Согласно ст. 34 Конвенции, сторо-
ны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному
осуществлению права человека на обращение в Европейский суд
по правам человека [30]. «Суд может принимать дело к рассмотре-
нию только после того, как были исчерпаны все внутренние сред-
ства правовой защиты, как это предусмотрено общепризнанными
нормами международного права, и в течение шести месяцев с даты
вынесения национальными органами окончательного решения
по делу» (ст. 35 Конвенции). О необходимости применения пра-
вовых позиций Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) го-
ворится в п. 10–15 Постановления Пленума Верховного суда РФ
от 10 октября 2003 г. № 5 «О применении судами общей юрисдик-
ции общепризнанных принципов и норм международного права и
международных договоров Российской Федерации», в п. 4 Поста-
новления Пленума Верховного суда РФ от 19 декабря 2003 г. № 23
«О судебном решении», в п. 1–3 Постановления Пленума ВС РФ
от 27 июня 2013 г. «О применении судами общей юрисдикции
Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября
1950 г. и Протоколов к ней».
Способна ли судебная власть помочь обществу подчинить сво-
им конституционным интересам амбиции государства? Полагаем,
что представляя самостоятельную ветвь государственной власти –
судебная власть призвана обеспечить законность и построение
правового государства в России, обеспечив конституционность

123
Либанова С.Э.

правосудия. Недостатки законодательного, правоохранительно-


го и правоприменительного процессов, влекут издание и иногда
длительное правоприменение неконституционных правовых ре-
шений. В ХХI в. существенно увеличилось не только количество
правовых актов, но и возросла роль судебных прецедентов при
наличии пробелов, коллизий или дефектности законодательного
регулирования, как некоего правового механизма устранения этих
недостатков в правовом регулировании, наделенного признаками
оперативности и мобильности.
Необходимо обеспечить единообразие судебной практики, зна-
чительно облегчив процесс контроля за конституционностью в
правоприменительной деятельности всех органов государственной
власти. Но в первую очередь судебной.
В ХХI столетии особую актуальность приобрело исследование и
анализ доктринальных подходов относительно сути и содержания
идеи «правовой определенности». Повышенное внимание учены-
ми уделяется установлению основных элементов содержания по-
нятия «правовая определенность» и соотношению ее с принципом
«верховенства права».
Не только монографические работы, изданных в последние
годы, но и правоприменительные акты высших судебных ин-
станций РФ свидетельствую о частом применении законодателем
и судами категории «правовая определенность». Последняя при
этом одновременно характеризуется и в качестве фундаменталь-
ного («конституционного», «межотраслевого») принципа права [5,
с. 175] и в виде определяющего элемента более общей идеи – вер-
ховенства права [31] и как желательный результат правового регу-
лирования, к которому стремится правовое государство и граждан-
ское общество.
Правовая определенность тесно связана с принципом законно-
сти. Принцип законности призван играть решающую роль в жизни
общества и обеспечивать единообразие судебной практики через
конституционное правоприменение. Содержание принципа за-
конности отражено в ст. 15 Конституции РФ.
Время настойчиво требует от ученых формирования теоре-
тической и методологической четкости в обеспечении единов-
ременно правовой определенности и законности в деятельности
судебной системы. Формирование правового государства посред-
ством конституционного правоприменения возможно с помощью

124
Роль судов в формировании правового пространства...

универсального методологического ключа законотворчества и пра-


вопримения, состоящего из трех базовых (базальных) принципов-
гарантий Конституции: человек как высшая ценность (ст. 2, 17, 18),
народовластие (ст. 3, 32), верховенство права (ч. 1. ст. 4, ст. 15).
Статья 2 Конституции РФ закрепляет в качестве принципа при-
знание высшей ценностью человека, его прав и свобод как основу
конституционного регулирования и одновременно предусматрива-
ет способ ее обеспечения в виде государственного признания и со-
блюдения. Способ гарантии этого важнейшего конституционного
принципа отражен в ст. 17, содержащая не только утверждение о
признании прав и свобод человека, как общепризнанного принци-
па международного права, но и признание его гарантированности.
Гарантия отражена в ст. 18, признающей права человека непосред-
ственно действующими, определяющими смысл, содержание и
применение законов, деятельность законодательной исполнитель-
ной власти, местного самоуправления, подлежащими обеспечению
правосудием.
Отдельные принципы, закрепленные в Конституции РФ, могут
эффективно реализоваться только в единстве с однопорядковыми
по сути конституционными гарантиями. Это позволяет объединить
их в единую научную категорию – «принцип-гарантия Конститу-
ции», фактически формализованный в самой Конституции РФ.
Под «базовыми принципами-гарантиями Конституции РФ»,
формализованными в ст. 2, 3 ч. 2 ст. 4, ч. 2, ч. 1 ст. 15, 17, 18, 32
Конституции РФ нами предлагается понимать гарантированные
конституционные принципы, закрепленные в самой Конституции
РФ, одновременно в качестве принципов и гарантий. Мы полага-
ем, именно эти принципы и одновременно гарантии их реализации
обладают базальной властью (базальная власть от греч. basis – осно-
ва), являются базовыми, призванными неизбежно обеспечить кон-
ституционное единоообразие в деятельности судов, обеспечив ее
соответствие требованиям международно-правовой защиты прав
человека [11, с. 307–314].
Принципиально новая понятийная категория «базовый прин-
цип-гарантия Конституции РФ» является организационно-пра-
вовой основой интегрирования институциональных систем
государства и гражданского общества в сфере обеспечения неиз-
бежности гарантирования конституционных прав. Принятие и
использование новой концептуальной категории и введение ее в

125
Либанова С.Э.

существующий терминологический фонд позволит пересмотреть


как процессы законотворчества, так и правопримения без сложной
и длительной ревизии всего действующего законодательства на со-
ответствие Конституции РФ, а главное – обеспечить реализацию
конституционных ценностей в деятельности всех правопримени-
телей и четкий контроль за этим процессом со стороны судебной
системы, способной с помощью четкого конституционного крите-
рия законности обеспечить конституционное правоприменение и
становление государства правовым.
В порядке обеспечений четкой реализации ст. 1, 2, 17, 18 Кон-
ституции РФ возможно решить актуальнейшую проблему – реаль-
но обеспечить конституционно гарантированную защищенность
прав человека. Это даст возможность признать Россию де-факто
демократическим правовым государством.
Авторская концепция, построенная на признании теории вер-
ховенства права (Конституции), отличаемого от закона по юри-
дической силе, национального институционально-правового, а
не только правового, как предлагаемые ранее регулятивные меха-
низмы, механизма обеспечения конституционных прав в России,
являющегося механизмом обеспечения конституционных прав
человека, а в конечном итоге всего гражданского общества и даже
Конституции (далее – КПМОПЧ), позволит решить проблему
обеспечения становления государства правовым и конституцио-
нализации России в целом, позволяя эффективно реализовать не
только существующие меры правового регулирования и обеспече-
ния законности институциональными системами общества, но и
выработать новые.
Сконституированный автором, рассматриваемый как консти-
туционная модель, конституционный идеал существования гар-
моничных взаимоотношений государства, человека и общества,
состоящий из пяти основных элементов КПМОПЧ (1. Объекты
защиты – конституционные права и свободы человека и общества;
2.  Субъекты защиты: 2.1. государственные органы, 2.2. государ-
ственно-общественные органы, общественные правозащитные
объединения и организации, в том числе институт адвокату-
ры; 2.3. человек; 3. Основания защиты – международные нормы
по правам человека и закрепленные в источниках отрасли кон-
ституционного права; 4. Базовые принципы – гарантии Конститу-
ции РФ, 5. Пути и методы обеспечения), определяется как система

126
Роль судов в формировании правового пространства...

правовых способов, методов и средств воздействия на общест-


венные отношения, базирующаяся на конституционных принци-
пах-гарантиях, обеспечивающих соблюдение конституционных
прав всеми субъектами государства и общества, объединенными
единой кросс-культурной [17, с. 10] целью в понимании исти-
ны – признания высшей ценностью человека, его прав на основе
верховенства права в правоприменительной деятельности. Неиз-
бежность обеспечения гарантированных конституционных прав
подразумевает эффективную деятельность по их охране, защи-
те, а главное – восстановлению, посредством кросс-культурного
взаимодействия государственных органов, наделенных властны-
ми функциями контроля и институтов гражданского общества,
обладающих особыми качествами, позволяющими эффективно
реализовать функцию профессионально правового обществен-
ного надзора. Далее сокращенно будем именовать предлагаемый
механизм – конституционным механизмом обеспечения, подра-
зумевая сразу три глобальных объекта обеспечения: конституциона-
лизма в России, прав гражданского общества, конституционных
прав каждого человека (права и свободы объединены в одно опре-
деление «права»).
Признание прав человека не требует пересмотра всего зако-
нодательства. Россия ратифицировала Европейскую конвенцию
о защите прав человека и основных свобод. Это обязывает рос-
сийскую судебную систему, презюмируя верховенство права, воз-
никающие правовые коллизии решать в пользу прав человека, а
не власти. Обеспечение этой обязанности государства судебной
системой (включая конституционную юстицию), также является
одной из задач, решаемых при помощи предложенного автором
механизма обеспечения конституционных прав [13, с. 6–30], в
том числе путем осуществления демокурии (от лат. kurij – надзор,
правовой, особая группа и democ – народ), фактически уже реа-
лизуемой адвокатом в различных видах судопроизводства (ст. 48
Конституции РФ).
Под «конституционным правоприменением» нами понимается
реализация институционально-правового механизма обеспечения
конституционных прав человека, гражданского общества и даже
самой Конституции РФ (право прямого действия).
Некоторые ученые используют несколько иные термины,
вкладывая в них особый смысл. Так, Г.А. Гаджиев говорит о

127
Либанова С.Э.

«конституциализации частного прав», понимаемая им как «пос-


тоянно протекающий процесс приведения в соответствие норм
частного права с нормами конституционного права» [4, с. 115].
По мнению Н.В. Витрука, реальное действие Конституции как
акта высшей юридической силы и ее охрана, в частности, Консти-
туционным Судом РФ, обусловили возникновение такого право-
вого явления и соответственно понятия, как конституционность,
понимаемая им как «система реально действующего права, обеспе-
чивающая наличие правовой конституции, ее верховенство и пря-
мое действие на всей территории государства, а также ее обеспече-
ние и охрану (защиту)» [3, с. 58].
Эффективность в рамках настоящего исследования опреде-
ляется нами как оптимизация [19, с. 424] процесса конституци-
онного правоприменения и законотворчества, основанная на
принципах и гарантиях Конституции (признанных в демокра-
тическом обществе стандартах), обеспечивающих реализацию
высшей конституционной ценности, создающих правовые усло-
вия неизбежности восстановления и невозможности нарушения
конституционных прав как человека, так и гражданского обще-
ства, обеспеченная деятельностью институциональных систем
государства и гражданского общества в сфере конституционного
гарантирования прав человека.
Выявление конституционных возможностей неизбежности
обеспечения реальной защиты, восстановления, а главное исклю-
чения нарушения органами системы публичной власти консти-
туционных прав и свобод человека является одной из важнейших
задач судебной системы в целом и судов всех уровней, особенно
мировых и районных, в частности. Обеспечения реальной судеб-
ной защиты, основанной на принципах Конституции РФ, как выс-
шего закона прямого действия является не только эффективным
способом борьбы с правовым нигилизмом, но и средством, способ-
ствующим обеспечению реализацию конституционализма в Рос-
сии и становление Российской Федерации правовым государством
де-факто уже в XXI в.
Признание и утверждение предлагаемых концептуальных из-
менений в конституционном праве требует политической воли и
законодательного закрепления в позициях Конституционного и
Высшего судов РФ.

128
Роль судов в формировании правового пространства...

Список литературы
1. Баглай М.В. Конституционное право российское право Российской
Федерации: Учебник для юридических вузов и факультетов. М.: Инфра.
2006. 687 с.
2. Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования / Пер.
с англ. М.: Изд-во МГУ, 1994. 624 с.
3. Витрук Н.В. Конституционное правосудие в России (1991–2001 гг.).
Очерки теории и практики. М.: Городец-издат, 2001. 508 с.
4.  Гаджиев Г.А. Конституционные принципы рыночной экономики.
Развитие основ гражданского права в решениях Конституционного Суда
Российской Федерации. М.: Юристъ, 2002. 286 с.
5. Дикарев И.С. Принцип правовой определенности и законная сила су-
дебного решения в уголовном процессе. Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2015. 251 с.
6. Зорькин В.Д. Государство и гражданское общество // Родная газета.
2004. 29 апреля.
7. Зорькин В.Д. Россия и ее Конституция // Журнал российского права.
2003. № 11. 399 с.
8. Кабышев В.Т. Российский конституционализм на рубеже тысячеле-
тий // Правоведение. 2001. № 4. 225 с. 
9. Козлова Е. И., Кутафин О. Е. Конституционное право России: Учеб-
ник. 5-е изд., перераб. и доп. М.: Проспект, 2015. 592 с.
10. Крусс В.И. Конституционализм и философия права: к познаванию
проблемы // Право и жизнь. 1998. № 15. 71 с.
11. Либанова С.Э. Конституционное отправление правосудия и расши-
рение полномочий Конституционного суда РФ – гарантия обеспечения
защиты прав человека. Научный вестник. Вып. 5. Материалы ежегодного
юридического форума / Гл. ред. В.Ю. Пантелеев. Урал.гум. ин-т. Екате-
ринбург: УрГИ, 2016. 145 с.
12.  Либанова С.Э. Власть права, реализуемая путем общественного
профессионального надзора над властью чиновников в механизме обеспе-
чения конституционных прав» // 2000–2010 гг: эволюция и гeнeзиc cтрyк-
тypы социaльнo-пoлитичecких oтнoшeний в Pocсии и зa рубежом»: Кол.
монография. В 3 ч. Т. 1. / Под общ. ред. Д.П. Пискарева, И.Е. Пискаревой.
М., 2010, 342 с.
13.  Либанова С.Э. Демокурия: монография. Курган: Изд-во Курган-
ский гос. ун-т, 2014. 318 с.
14. Лихобабин В.А., Пархоменко А.Г. Российский конституционализм /
История. Современность. Перспективы. М.: Молодая гвардия, 2000.189 с.
15. Мамут Л.С. Этатизм и анархизм как типы политического сознания.
М., 1989. 256 с. 
16. Марченко М.Н., Дерябина Е.М. Правоведение: Учебник. М.: ТК Вел-
би, Проспект, 2004. 347 с.

129
Либанова С.Э.

17. Мацумото Д. Психология и культура. СПб: Прайм-Еврознак, 2002.


416 с.
18. Невинский В.В. Конституция Российской Федерации: обновление
ценностных ориентиров и проблемы их адаптации // Конституции Рос-
сии 10 лет: опыт реализации: Материалы Всерос. науч.-практ. конф. Тю-
мень, 2003. 244 с.
19.  Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка:
80000 слов и фразеологических выражений / РАН. Институт русского язы-
ка им. В.В. Виноградова. 4-е изд., дополн. М.: ИНФОТЕХ, 2010. 994 с.
20. Платон. Законы // История политических и правовых учений. До-
марксистский период: Учебник / Под ред. О.Э. Лейста. М.: Юридлит, 1997.
576 с.
21. Ромашов Р.А. Современный конституционализм: вопросы истории
и теории. СПб.: Изд-во С.-Петербург. акад. МВД России, 1998. 427 с.
22.  Фогельсон Ю.Б. Избранные вопросы общей теории обязательств:
курс лекций. М.: Юрист, 2001. 402 с.
23.  Эбзеев Б.С. Сущность Конституции Российской Федерации //
Конституция и законодательство: Сб. статей по материалам междунар. на-
учно-практич. конф. М., 2004. 520 с.
24. Яковлев В.Ф. Выступление на совещании председателей советов су-
дей Российской Федерации (Москва, 16–20 июня 2003 г.) // Вестник ВАС
РФ. 2003. № 9. С. 5.
25. Верховенство прав и проблемы его обеспечения в правопримени-
тельной практике: Международная коллективная монография. М.: Статут,
2009. 608 с.
26. Конституционное право России: Учебник / Отв. ред. А.Н. Кокотов,
М.И. Кукушкин. М.: Юристъ, 2003. 583 с.
27. Организация Объединенных Наций. Официальные отчеты первой
части третьей сессии Генеральной Ассамблеи Организации Объединен-
ных Наций. СПб.: Регион-Про, 2004.
28. Ведомости Верховного Совета СССР. 1976. № 17. Ст. 1831.
29. Права человека. Конвенция о защите прав человека и основных
свобод: Сб. документов / сост. О.О. Миронов. 2-е изд., стереотип. М.: Эк-
замен, 2006.
30. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по пра-
вам человека от 28 октября 1999 г. «Дело Брумареску против Румынии
(Brumarescu v. Romania)» (жалоба № 28342/95).
Белов С.А. – кандидат юридических наук, декан юридического
факультета Санкт-Петербургского государственного университета
(г. Санкт-Петербург)
Манжосов С.А. – аспирант юридического факультета Санкт-
Петербургского государственного университета (г. Санкт-Петербург)

СЛЕДОВАНИЕ ПРЕЦЕДЕНТУ
В РАКУРСЕ АНАЛИТИЧЕСКОГО ПРАВОВЕДЕНИЯ:
ЗНАЧЕНИЕ ИДЕЙ Г.Л.А. ХАРТА1

Принято считать, что применение судебного прецедента осу-


ществляется качественно иным образом, нежели применение иных
источников права, таких как закон. Предполагается, что в ходе
применения прецедента судья всегда должен использовать особый
метод обоснования решения – метод “рассуждения по аналогии”
[1, с. 43]. Уяснить его суть и специфику пока что не удается: в науке
нет и намека на согласие по поводу формы аналогических аргумен-
тов и критериев их оценки [4, с. 155].
Альтернативное описание интеллектуальной процедуры сле-
дования прецеденту мы находим в трудах британского правоведа
Герберта Л.А. Харта, признанного лидера аналитической традиции
в англо-американском правоведении. Ключевое значение имеет
концепция следования правилу, которую Харт излагает в седьмой
главе «Понятия права» (1961), своего основного труда, а также в
других своих сочинениях. Эта концепция более известна как теория
“открытой текстуры” правовых норм. Из теории Харта вытекает,
что следование прецеденту является частным случаем следования
правилу, и что в этом смысле нет принципиальной методологиче-
ской разницы в применении закона и прецедента к конкретным
случаям. Нельзя сказать, что применение закона осуществляется
посредством дедукции, а применение прецедента – посредством
аналогии. Роль дедукции в праве вообще весьма ограничена: «де-
дуктивное мышление… не может служить моделью, согласно ко-
торой должен действовать судья… подводя конкретные дела под
действие общей нормы» [2, с. 117], ибо силлогистическая «логика

1
Статья подготовлена при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного
проекта № 18-011-01136 «Доктрина прецедента в конституционном и международ-
ном правосудии»

131
Белов С.А., Манжосов С.А.

лишь гипотетически говорит, что если вы дадите определенному


термину определенное толкование, последует определенный вы-
вод. По поводу того, как следует классифицировать частности, ло-
гика молчит, а ведь в этом и заключается сущность судебного ре-
шения» [2, с. 120].
Такой анализ дает нам возможность с самого начала различать
две стадии рассуждений судьи.
Первая стадия – подведение конкретного казуса под некоторую
общую нормативную категорию, «классификация частностей», ко-
торая осуществляется в посылках силлогизма. Большая посылка
содержит общую правовую норму: «если имеют место факты a, b, c,
то должно быть принято решение q». Меньшая посылка содержит
юридическую квалификацию фактов: «имеют место факты a, b, c».
Вторая стадия – осуществление вывода по правилам дедуктив-
ного умозаключения на основе уже известных посылок, т.е. логи-
ческий перенос правовых последствий, предусмотренных общей
нормой, в резолюцию судебного решения по конкретному казусу,
которое диктуется заключением получившегося “судебного силло-
гизма”: «должно быть принято решение q».
Выясняя механизм «классификации частностей», Харт исхо-
дит из того, что в отношении текстов закона и прецедента мы не
можем заранее устранить ту фундаментальную неопределенность
(“открытую текстуру”) терминов, с помощью которых мы выража-
ем образцы поведения – общие нормы. В связи с этим, хотя любая
правовая норма предполагает некоторый бесспорный пример ее
применимости (“ясный случай”), для иных казусов должная оче-
видность применимости нормы может отсутствовать (“погранич-
ный случай”). Это создает правовую неопределенность, в которой
суд, по словам Харта, должен «рассмотреть (как делает тот, кто ис-
пользует прецедент), “в достаточной ли мере” похож настоящий
случай на ясный случай в “относящихся к делу” своих аспектах»
[3, с. 131]. Даже имея в своем распоряжении прямо выраженную
норму закона или конституции, судья должен будет провести про-
цедуру сравнения случаев – нового, неочевидного случая и того,
который уже имеет правовое решение и потому юридически очеви-
ден. В результате судья «по своему выбору добавляет к ряду случаев
[применимости правила] новый случай из-за сходств, которые мо-
гут обоснованно защищаться… как релевантные в правовом смы-
сле» [3, с. 131].

132
Следование прецеденту в ракурсе аналитического правоведения...

Следует уточнить: стадия “классификации частностей” неод-


нородна и состоит из двух этапов. На первом этапе судья обнару-
живает некоторое сходство случаев, а на втором – оценивает его
релевантность. Оценка релевантности, а иначе говоря, значимости
сходства – вопрос судейского усмотрения. Действует ли запрет ис-
пользования автомобилей в городском парке также и в отношении
катания детей на игрушечных машинах с электрическим двигате-
лем? Для ответа на этот вопрос само по себе совершенно неваж-
но, установлена такая норма прецедентом или законом. Важно, что
этот новый случай находится на периферии значений нормы, в
связи с чем возникает неопределенность: «следует ли пожертвовать
некоторой долей спокойствия в парке ради детей, удовольствие
или интерес которых заключается в использовании этих вещей, –
или спокойствие должно быть защищено от них». Подобный во-
прос мы «решаем… выбирая между конкурирующими интересами
таким образом, который более всего удовлетворяет нас» [3, с. 132-
133]. Другими словами, мы должны установить баланс интересов,
защищаемых различными правовыми принципами.
Аналитическое разложение, которому Харт подвергает интел-
лектуальную процедуру следования правилу, значительно про-
ясняет элементарную структуру этой процедуры. Во всех случаях
следования правилу, в каком бы источнике оно ни было выражено,
имеют место три базовые мыслительные операции. Харт не дает им
точного наименования, но как таковые они в его тексте различимы.
Сначала проводится аналогия – нахождение некоторого первона-
чального сходства между юридически очевидным и неочевидным
случаями. Затем взвешивание – оценка весомости влияния тех или
иных фактов на осуществление юридически защищенных интере-
сов (в сравнении с очевидным случаем). В результате аналогии и
взвешивания судья получает самое необходимое – посылки “су-
дебного силлогизма”, в которых новый случай отнесен к сфере
действия некоторого общего правила. Остается третья операция,
дедукция – логический перенос правовых последствий из реше-
ния, предусмотренного общей нормой для целого класса случаев, в
решение, принимаемое судьей по новому случаю, который теперь
включается в этот класс, дополняя собой ряд уже известных оче-
видных случаев.
Такова универсальная аналитическая схема следования правилу,
которую мы получаем при внимательном изучении столь же ярких,

133
Белов С.А., Манжосов С.А.

сколь и лаконичных замечаний Харта. Я обозначу два ключевых


достоинства его теории. Во-первых, ему удалось прояснить понятие
релевантности сходства, связав это смутное и до сих пор представ-
ляющее теоретическую загадку понятие с более знакомым понятием
взвешивания интересов. Во-вторых, его теория позволяет, по прин-
ципу “бритвы Оккама”, избавиться от неоправданного “умножения
сущностей” в виде попыток конструирования параллельной, якобы
совершенно особой методологии, по определению присущей именно
применению прецедентов. Если и закон, и прецедент – это источни-
ки права, а источник права – это форма внешнего выражения общих
правовых норм, то и различие в применении источников следует счи-
тать сугубо формальным. Ссылаясь то на законы, то на прецеденты,
судья осуществляет одну и ту же интеллектуальную процедуру – при-
менение общей правовой нормы к конкретному случаю.
В методологическом отношении подлинная граница, на мой
взгляд, пролегает не между прецедентом и законом, а между раз-
личными моделями правосудия, в основе каждой из которых лежит
определенный модус восприятия общих правовых норм. Одна и та же
норма права, будь то норма, проистекающая из текста конституции,
закона или предшествующего судебного решения, может восприни-
маться судьей по-разному в зависимости от того, приписывается ли
ей обязывающая сила, допускается ли возможность установления
исключений из нее, и т.д. Какое влияние та или иная модель оказыва-
ет на общую методологию принятия судебных решений, а самое глав-
ное, какая из этих моделей должна быть принята конкретным судом,
таким как Конституционный Суд РФ, выполняющим определенную
функцию в рамках определенного институционально-правового кон-
текста –вопрос, который заслуживает дальнейшего исследования.

Список литературы
1. Кросс Р. Прецедент в английском праве / Пер. С англ. Т.В. Апаровой;
под общ. ред. Ф.М. Решетникова. М.: Юридлит, 1985. 238 с.
2.  Харт Г.Л.А. Позитивизм и разграничение права и морали / Пер с
англ. В.В. Архипова; под ред. И.В. Мироновой, Н.С. Лосева // Правоведе-
ние. 2005. № 5. С. 104–136.
3. Харт Г.Л.А. Понятие права / Пер. С англ.; под общ. ред. Е.В. Афона-
сина и С.В. Моисеева. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007. 302 с.
4. Macagno F., Walton D. Argument from Analogy in Law, the Classical Tradition,
and Recent Theories // Philosophy and Rhetoric. 2009. Vol. 42, No. 2. P. 154–182.
Следование прецеденту в ракурсе аналитического правоведения...

Грибакин А.В. – доктор философских наук, профессор, профессор


кафедры философии и социологии Уральского государственного
юридического университета (г. Екатеринбург)

ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ ЛИЧНОСТИ


И ЗАКОН ГОСУДАРСТВ

Отечественная философская и юридическая литература в реше-


нии вопроса о соотношении права и закона заполнена текстами с
искусственно созданными сложностями, раскодирование которых
вскрывает имитацию научного исследования. Чем больше в них
размышлений о «праве», тем меньше о законе, тем дальше от него.
В таких условиях возникает соблазн предложить провести не-
которое опрощение познавательных процедур и их аксиоматиче-
ских оснований.
Важно помнить, в русской культуре слово «право» издревле от-
несено было к человеческим индивидам, приобретавшим всвоей
жизнедеятельности права. В России в середине XIX в. им стали име-
новать акты государственной власти, а в значении «право индиви-
дов» оно отошло в тень, на его место заступило слово «свобода» [3].
Государственный закон, очерчивая официальные контуры со-
циального статуса граждан, тем самым является судьбоносным
фактором в жизнедеятельности личности. Коль скоро это так, то
«анатомия» юридического закона есть ключ к «анатомии» социаль-
ного статуса человеческого индивида. Тем более, что «анатомия»
юридического закона связана со стремлением к справедливости в
организации социума. Происхождение и назначение юридическо-
го закона обусловлены необходимостью а) закрепить и тем самым
надежно защитить и гарантировать реализацию прав, объективно
создаваемых индивидами; б) зафиксировать обязанности как не-
пременный результат их активности; в) обнародовать социальную
технологию исполнения того и другого. Таким образом, в структу-
ре юридического закона, в его «анатомии» непременно присутст-
вуют три компонента: права индивидов, их обязанности и социаль-
ная технология. В количественном отношении львиная доля текста
юридических законов отведена именно социальной технологии.
Ситуация защищенной осуществимости прав индивидов, адекват-
ное исполнение ими своих обязанностей есть общественный по-
рядок.

135
Грибакин А.В.

Следовательно, проблема генезиса юридических законов рас-


падается на две части: 1) исследование происхождения элементов
содержания и 2) анализ становления их формы, изобретение и вне-
дрение которой в реальную практику государственного регулиро-
вания поведения индивидов продолжается и в настоящее время.
Исследование происхождения и назначения прав и обязан-
ностей личности имеет не только научно-теоретический интерес.
А между тем приходится констатировать, что на сегодняшний день
отсутствует отвечающая критерию объективной истины теория
прав и обязанностей личности и как человека, и как гражданина.
В литературе укоренились конвенционально принятые натурали-
стическая, теологическая, этатистская, субъективистская кон-
цепции, в каждой изкоторых человеческий индивид наделяется
правами и обязанностями внешней силой. Возникающие при этом
несообразности элементарно игнорируются. Например, не при-
нимается во внимание то обстоятельство, что природа как слепая
стихийная субстанция в принципе не может предоставить людям
право на свободу, собственность, справедливость, достоинство и
т.д., поскольку все они имеют сугубо общественно-историческое
происхождение, а природа не «знает», что человеческие индивиды
нуждаются в этих ценностях. Аналогичным образом следует рас-
сматривать утверждение –государство, как преследующая гуман-
ные и созидательные цели сущность, наделяет своих граждан пра-
вами. Именно в интересах реализации своей сущности государство
накладывает на них обязанности.
В рамках этатистской концепции о правах и обязанностях лич-
ности обычно пишут с нескрываемым умилением, с патокой меж-
ду строк, с бесконечной благодарностью государству за наделение
правосубъектностью каждого гражданина. Тем самым вольно или
невольно искажается реальная историческая картина происхож-
дения прав и обязанностей человеческих индивидов в их соот-
ношении с генезисом государства. Возражая подобному мнению
резонно спросить, если государство столь могущественно, что в
состоянии обеспечить своих граждан правами, то почему бы ему не
одарить их бессмертием и гениальностью. Явно недооценивается
роль и значение прав и обязанностей индивидов в становлении на
планете Земля цивилизации современного типа.
Столь очевидная фальсифицируемость названных концепций
побуждает искать решение проблемы природы прав и обязанностей

136
Права и обязанности личности и закон государства

личности в противоположном направлении, т.е. не во внешних че-


ловеку силах, а в нем самом, акцентируя внимание на его практи-
ческой активности.
В качестве основания предлагаемой концепции взято аксиома-
тическое утверждение – в обществе, в культуре нет ничего, что не
являлось бы результатом жизнедеятельности индивидов. «Вторая
природа» создана людьми. Стало быть, права индивидов, их обязан-
ности, юридические законы есть продукт активности людей, в том
числе все те права, которые называют естественными [2, с. 88–90].
Именно в результате диалектического взаимодействия возмож-
ного и действительного, необходимого и случайного, объективного
и субъективного и т.д., «сплавляющихся» в поступках людей, скла-
дывается историческое событие. Стартовое значение в процессе
формирования прав и обязанностей человека имело общественное
разделение труда, происходившее в несколько этапов, в результа-
те которого люди разделились на социальные группы (скотоводы,
земледельцы, ремесленники, купцы, управленцы). Внутри каждой
из этих общественных групп населения происходило дававшее наи-
большую выгоду индивидуальное разделение труда, специализация,
обособление производителей, что в результате привело к изобре-
тению частной собственности. Очевидно, право на вещь в качест-
ве орудия труда и произведенного продукта и было первым видом
прав индивидов. Впоследствии в период патриархата оно было
распространено на жену и детей. Спрашивается, какое объективно
вызревавшее в недрах древнего коллектива противоречие было раз-
решено изобретением частной собственности? На наш взгляд, речь
идет о противоречиях между индивидуализацией добычи средств
к жизни и коллективным способом потребления. После того как
были изобретены лук, силки, петли, ловчие ямы, накоплены зна-
ния о повадках животных, свойствах растений, плодов и т.п. отпа-
ла необходимость вести охоту, собирательство большой группой.
Наоборот, скопление людей на небольшом участке стало помехой
для успешной охоты. В земледелии за плугом идет один пахарь. Та-
ким образом, процесс добычи пропитания индивидуализировался.
Совместное потребление продукта стало тормозом активности для
охотника, пахаря. Возникает иждивенчество, т.е. потребление жиз-
ненных средств без участия в производстве. Впоследствии ижди-
венчество всегда будет мощнейшим фактором для начала социаль-
ных преобразований. Замечено, что накануне каждой социальной

137
Грибакин А.В.

революции иждивенчество, как вынужденное (безработные), так и


элитарное (паразитическое) достигают максимального роста.
Осознание добытчиками, имеющими право на частное потре-
бление продуктов своего труда, «проросло» на основе индивиду-
ализации материальной деятельности. Оно не взято из «головы».
Оно (осознание) выстрадано на звериных тропах, за сохой на паш-
не, в заботе о животных, у кузнечного горна. Стало быть, объек-
тивно складывалась цепочка исторически значимых диспозиций:
материальная потребность – интерес – право на произведенный
продукт, возникающее поначалу в виде возможности. Становление
права личности действующей социальной силой обусловлено до-
полнительными, чрезвычайно важными социально-психологиче-
скими условиями и событиями.
На этапе формирования индивидуального правосознания, т.е.
осознания индивидом самого себя, имеющим право на произ-
веденный им продукт, возникает новое противоречие. Суть его в
следующем: специализация и обособление производителей, совер-
шенствование трудовых навыков позволили получать продуктов
больше необходимого для личного потребления. Появились из-
лишки. Однако специализированное производство, будучи «одно-
сторонним», не могло удовлетворить разнообразные нужды людей.
Для этого потребовались продукты других специализаций. Выход
был найден в изобретении нового экономического отношения –
обмена, в свою очередь, потребовавшего еще одной новации: вза-
имного признания его участниками права на предлагаемую вещь.
Факт признания переводил право индивида на вещь из возможно-
сти в действительную социальную силу, в реально значимое право
[1]. Именно объективно возникшее право на вещи, предлагаемые
для обмена, продажи, дарения, предшествует формированию госу-
дарства и применяемых им для управления населением юридиче-
ских законов.
В актах обмена, купли-продажи, дарения и т.д. индивидуаль-
ные трудовые усилия, заботы и надежды трансформируются в об-
щественные сущности.
Продукт индивидуального труда вновь поступает в потребление
другими людьми, и через последнее индивидуальный труд обретает
общественный характер. Индивид входит в систему общественно
разделенного труда. Право на вещь оказывается основой вступле-
ния в договорные отношения. Однако для заключения договора

138
Права и обязанности личности и закон государства

требовалось, чтобы его участники признали право друг друга на об-


мениваемые, продаваемые товары. Акт признания права порождает
еще одно новшество: обязанность одного индивида уважать право
другого, не посягать на него. Таким образом, договорные отноше-
ния изначально формируются как правообязанностные. Назвать
их просто правовыми – значит акцентировать внимание только
на одной составляющей отношений. Они по своему содержанию
являются правообязанностными. Эти отношения пока не юриди-
ческие. Следовательно, права и обязанности личности входят в
группу сущностей, составивших фундамент социума, вставшего на
путь цивилизованного развития. Права и обязанности как достоя-
ние личности, обозначающие ее место в обществе – краеугольный
камень цивилизации современного типа, возникают объективно
в догосударственный, в дозаконный период. Именно потребность
в надежном подкреплении права и обязанности стала одной из
важнейших причин изобретения государства и такого способа его
деятельности как законодательное регулирование общественных
отношений. В результате правообязанностные отношения индиви-
дов становятся юридическими, а специфика юридического состоит
в принуждении участников отношений к форме деятельности.
В литературе предложена иная концепция, в которой так-
же рассматривается возникновение права в догосударственный
период. Вот как об этом пишет В.М. Сырых в фундаментальном
исследовании «Материалистическая теория права»: «Право было
порождено не государством, а самими участниками обмена, вы-
нужденными вступать в экономические связи друг с другом» [4,
с. 15]. По мнению ученого, оно (право) появляется в результате
взаимодействия нескольких характеризующих положение челове-
ка сущностей: взаимозависимость участников экономического от-
ношения, их равенство, свобода, эквивалентность обмениваемых
ценностей и общеобязательность совершения соответствующих
действий каждой стороной связи. Совокупность названных ком-
понентов, задействованных в отношениях купли-продажи, обмена,
дарения и т.п., автор называет объективным правом, а их реальное
проявление – правовой формой экономической связи. Именно в
таком виде, с точки зрения В.М. Сырых, право предшествует госу-
дарству. С таким решением проблемы генезиса и природы права,
появившегося в догосударственный период, вряд ли можно согла-
ситься, ибо перечисленные элементы экономического отношения

139
Грибакин А.В.

никакого права как внешней его формы не создают. Нет оснований


отрицать наличие зависимости индивидов друг от друга в системах
мужчина-женщина, родители-дети, земледельцы-скотоводы-ре-
месленники-купцы, раб-господин, руководитель-исполнитель,
педагог-учащийся, рядовой солдат-командир и т.д. Одним словом,
нуждающийся в некоторой ценности (вещь, услуга, статус) зависит
от того, кто может ее предоставить. Понятна значимость для полно-
ценного экономического отношения равенства сторон, их свободы.
При обмене важна эквивалентность предоставляемых товаров.
Понятно также и то, что стороны должны исполнить обяза-
тельства, оговоренные при совершении сделки. Не вполне ясно
только, где здесь право, каков его внешний облик. В другом месте
В.М. Сырых пишет: «…Сущность объективного права на стадии
простого товарного производства представляет собой форму обме-
на и состоит из четырех признаков: взаимозависимости, равенства,
эквивалентности и всеобщности. Соответственно и объективное
право понимается как закрепленная формой обмена эквивалент-
ная и общеобязательная взаимозависимость равных между собой
участников данного экономического отношения [4, с. 527].
В позиции ученого можно отметить ряд несообразностей. Во-
первых, поскольку в литературе словосочетание «объективное
право» закрепилось за государственными законами, то его нельзя
применять для обозначения другого явления. Омонимия в русском
языке – не лучшее его качество. И не следует его искусственно рас-
ширять. (Попутно заметим, что различение права по видам: объек-
тивное, субъективное, естественное, идеальное – все это нонсенс,
недоразумение, имеющее, правда, идеологическое значение в целях
манипулирования сознанием масс). Во-вторых, четыре названных
признака, по мнению В.М. Сырых, составляющих право: взаимо-
зависимость, равенство, эквивалентность, всеобщность, даже «со-
бранные» вместе в одно время, никакой формы составить не могут,
ибо являются разными качествами. В-третьих, судя по процитиро-
ванному тексту, по мнению В.М. Сырых, в условиях простого то-
варного производства объективное право – это взаимозависимость
участников экономического отношения, а в период капитализма
содержание объективного права, по утверждению данного автора,
меняется. Оно включает: право рабочего на заработную плату, пра-
во собственности капиталиста на произведенный рабочими товар,
обязанность капиталиста выплачивать рабочему заработную плату,

140
Права и обязанности личности и закон государства

обязанность работника качественно выполнять порученную ему


работу [4, с. 527].
Объединение под общим названием «объективного права» обя-
занностей и прав рабочих, а также прав и обязанностей капитали-
ста демонстрирует искусственный характер рассматриваемой кон-
цепции.
Права и обязанности рабочих, права и обязанности капиталиста –
это два «ряда» параллельно существующих относительно самостоя-
тельных социальных феноменов в рамках производственных отноше-
ний. Именно они получают закрепление в законодательстве.
В действительности в догосударственный период человеческой
истории объективно возникает право индивидов как их достояние,
основательное притязание на вещи, услуги и статус. Его появление
перевернуло весь строй жизни древнего общества. С осознания
людьми самих себя, имеющими права и обязанности, начинается
цивилизационное развитие. Права и обязанности – дитя антаго-
низмов сначала между родами и племенами, а затем между инди-
видами внутри этих общностей. С появлением прав и обязанностей
как социальных феноменов ускоряется становление морали – ре-
гулятора общественных отношений.
Таким образом юридическому законодательству предшествует
не «объективное право» в виде формы экономических отношений,
а право и обязанность общностей, индивидов и, в первую очередь,
право на территорию обитания, жизненные средства, на орудия
труда для их добычи, самообязанность не посягать на достояние
других. Потому в числе компонентов экономического отношения
важнейшим является предшествующее ему право на обменивае-
мый, продаваемый продукт.
Следовательно, право как достояние индивида возникает не
только в дозаконный период, оно появляется как социальный
феномен прежде экономического отношения равных, свободных
и т.д. его участников. Повторим, права и обязанности – дитя ан-
тагонизмов. Коль скоро это так, то резонно поставить вопросы:
1) почему (как) возможно право индивидов; 2) почему (как) воз-
можна коррелирующая ему их обязанность; 3) почему (как) воз-
можна трансформация объективно возникающих прав и обязан-
ностей индивидов в содержание субъективно устанавливаемых
юрзаконов; 4) почему (как) возможно юридическое регулирование
общественных отношений, поведения индивидов.

141
Грибакин А.В.

Постановка и решение данных вопросов соответствует целям


осмысления предельных оснований сущего. В данном случае под
«сущим» мы имеем в виду юридическое законодательство как могу-
чий инструмент управления обществом со стороны государства [9].
Для получения ответов на поставленные вопросы пришлось
спуститься на «атомарный» уровень исследования жизнедеятель-
ности индивидов. Полученные результаты позволили сформули-
ровать адекватные сути понятия права и обязанности индивидов,
показать, что последние имеют свое объективное основание в про-
цессах опредмечивания и распредмечивания сущностных сил лич-
ности, поставить вопрос об «анатомии» прав и обязанностей, т.е.
относительно их внутреннего строения.
Право индивида есть объективно возникающее в результате
опредмечивания им своих субстанциональных качеств основатель-
ное притязание на вещи, услуги, статус. Именно в этом смысле
право появляется у людей в догосударственный период человече-
ской истории.
Притязания индивида на вещи, услуги, статус являются осно-
вательными, т.е. обеспечены его собственной продуктивной дея-
тельностью. Неосновательное притязание – произвол. Неудачно
пишут о праве как о признанном притязании. Признание права
другого, если оно не отвечает интересам признающего, можно
добиться насилием. Предлагаю прекратить именовать подобное
насилие «кулачным правом», ибо в нем нет ни грамма права. А в
приписывании «кулачному» насилию наименования «право» есть
что-то унизительное, заискивающее, а в контексте потаенно из-
виняющее: пусть и кулачное, но все-таки право. Действительные
права – выстраданная сущность. «Труд есть мера права трудящих-
ся», – заметил К. Маркс [5].
Практически у каждого из прав, имеющихся в арсенале трудя-
щихся сегодня, сложная, подчас трагическая «биография». Дело в
том, что возникшее, в том числе для защиты прав населения и сти-
мулирования его к исполнению обязанностей, государство срав-
нительно скоро монополизировало распоряжение правами как
важнейшей социальной ценностью. Произошло отчуждение прав,
превращение их в сущность, вставшую над своими создателями.
Посредством юридических законов государство стало единолич-
но распределять права и обязанности среди своих граждан. Дела-
лось это таким образом, что властьимущему (господствующему)

142
Права и обязанности личности и закон государства

классу доставались права – привилегии, а рядовой массе населе-


ния – преимущественно обязанности. Юридический закон с са-
мого зарождения оформлялся в качестве классового инструмента
управления обществом. Таковым он остается и по сей день. За-
конодательство современного российского государства столь же
классовое, как и тысячу лет назад. Классовость юрзакона, т.е.
предоставление преимуществ определенной большой группе лю-
дей в ущерб другим в социально неоднородном обществе – родо-
вое качество текста законодательства и практики его применения.
Уместно напомнить, что борьба за право на жизнь, право на труд,
право на свободу, на личное достоинство и т.д., продолжавшаяся
столетия, отражена в научной, художественной литературе, в по-
словицах и поговорках.
Обычно о правах разных видов пишут, как о целостных, неде-
лимых социальных «атомах»: право на труд, право на отдых, пра-
во на свободу слова и пр. В качестве исключения называют право
собственности, у которого отмечается его внутреннее содержание:
владение, пользование, распоряжение имуществом. В действи-
тельности права, а равно обязанности индивидов имеют сложное
внутреннее строение. На наш взгляд, содержание права индивида
многоплановое. Оно включает: запросы, интересы, ожидания, над-
ежды, требования, власть. Роль и значение каждого компонента в
структуре целого нуждаются в специальном анализе.
В свою очередь, обязанность есть объективный результат рас-
предмечивания индивидами социального содержания материальных
и духовных элементов культуры. Обязанность также многоаспект-
на. В ней ожидания, запросы, требования представляют позицию
правообладателя, а забота, долг, решимость – составляют интеллек-
туальный, моральный и психологический аспекты внутреннего со-
стояния ее носителя. Представленность в праве и обязанности трех
совпадающих, общих элементов (ожидания, запросы, требования)
доказывает их связь как единства противоположностей.
В современных условиях обязанности личности ошибочно
квалифицировать только как обременение, нагрузка, тягость, как
результат внешнего воздействия, ограничивающее свободу. На-
против, в обязанностях выражается нужда общества, социальной
группы, государства в тех людях, на которых она возложена. Пре-
имущественно через исполнение обязанностей человек занимает
определенную «нишу» в социальной иерархии.

143
Грибакин А.В.

Из сказанного следует, что права и обязанности, составляя


единство противоположностей, являются взаимопорождающими
сущностями. Идет взаимный переход, перелив права в обязанность,
а ее исполнение порождает новые права, использование которых
оборачивается другими обязанностями.
«Анатомию» третьего компонента государственного закона
составляют правила, которые вырабатываются законодателем на
основе анализа объективно происходящих в обществе событий.
Общество как целостность является нормативной структурой. Оно
нормативно. Это означает, что составляющие его предметы, отно-
шения, процессы имеют меру, определенный масштаб, находятся
в связях корреляции и сопряжения, достигаемых в реальном жиз-
ненном движении. По этой причине между фактом объективного
возникновения у индивида прав и обязанностей и закрепления их
в юридическом законе – дистанция немалого размера, на этапах
которой происходит процесс, обозначенной нами понятием «нор-
мофикация». Данный процесс начинается с возникновения у инди-
вида основательного притязания на вещи, услуги, статус на основе
опредмечивания им своих субстанциональных качеств и заверша-
ется возведением права и обязанности в закон государства, т.е. их
фиксация в таком качестве в законодательном акте. Нормофика-
ция протекает за пределами юридической сферы, составляющие
ее события, факты до поры до времени безразличны для юрзакона.
Нормофикация как общественный процесс представляет собой ти-
пизирование действий индивида и их результатов.
Предложенная трактовка природы прав и обязанностей лич-
ности в связи с генезисом государства и юридических законов по-
зволяет пересмотреть некоторые привычные представления. По-
являются основания усомниться в аутентичности интерпретации
известного тезиса К. Маркса из «Манифеста коммунистической
партии», в котором утверждается, что право буржуазии есть воз-
веденная в закон воля этого класса [6]. Ученые, позиционировав-
шие себя марксистами, в своих комментариях к тезису сделали, по
меньшей мере, две ошибки: 1) решили, что в нем речь идет о сущ-
ности юридического закона; 2) не обратили внимания на то, что
характеристика сущности юридического закона как воли класса
не соответствует методологии диалектического материализма, со-
зданного К. Марксом. На самом деле речь в высказывании идет о
том, что право собственности молодыми буржуа было вероломно,

144
Права и обязанности личности и закон государства

нахраписто захвачено и официально признано нарождающейся


буржуазной государственной машиной, «возведено в закон». Гру-
бой ошибкой является убеждение в том, что, по мнению К. Марк-
су, сущность юридического закона – воля господствующего класса.
Данная подделка под марксизм имела апологетический смысл, ибо
служила оправданием волюнтаристской, субъективистской поли-
тики.
Таким образом, у К. Маркса четко выстроена дилемма: права
трудящихся – результат их жизнедеятельности, их трудовой актив-
ности, а права буржуазии на средства производства, на власть, на
распоряжение рабочим временем трудящихся, на распределение
жизненных благ и др. волевым путем присвоены.
Иначе можно показать другой тезис классика: право не может
быть выше, чем экономический строй и обусловленный им уро-
вень развития культуры.
В интерпретациях к нему говориться о том, что юридический
закон не может быть выше экономического строя. А это неверно.
Юридический закон в качестве важнейшей части правового со-
знания общества подчиняется тенденциям существования целого.
Правовое сознание как одна из форм общественного сознания мо-
жет отставать от реальной материальной жизни социума, может ей
соответствовать и может опережать, т.е. быть выше.
Названные ипостаси юридического закона в своем реальном
проявлении составляют основание для разных тенденций в жиз-
недеятельности социума: «отставание» – влечет усиление консер-
вативных начал, застоя, «соответствие» – обостряет политическую
борьбу, «опережение» – ускоряет движение общества, но мешает
быть и мотивом законодательного авантюризма.
В свою очередь, права индивидов как результат их жизнедея-
тельности создаются в конкретных социально-экономических
и культурных условиях, превысить возможности которых люди
не могут. Для сравнения скажем, на фотопленке запечатлевается
только то, что схвачено объективом, попало в поле его действия.
Именно права и обязанности индивидов не могут быть выше суще-
ствующей экономики и культуры.
Объективное исследование генезиса прав и обязанностей лич-
ности в связи с законодательной практикой необходимо для под-
держания справедливого общественного порядка, продуктивной
деятельности каждого человека.

145
Грибакин А.В.

Список литературы
1. Грибакин А.В. Введение в философию права. Екатеринбург: УрГЮА,
1999. 199 с.
2.  Грибакин А.В. Естественное право людей: от житейских иллюзий
к науке // Российский юридический журнал. 2013. № 5. С. 88–90.
3. Грибакин А.В. Юридический закон как парадигма философии права
// Бизнес. Менеджмент. Право. 2011. № 1. С. 82–87.
4. Сырых В.М. Материалистическая теория права: Избранное. М.: РАП,
2011. 1260 с.
5. Маркс К. Критика Готской программы // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.
2-е изд. М.: Госполитиздат, 1955–1975. Т. 19. С. 9–32.
6. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Соч.
2-е изд. М.: Госполитиздат, 1955–1975. Т. 4. С. 419–459.
7. Философия права в России: история и современность: Материалы
третьих философско-правовых чтений памяти акад. В.С. Нерсесянца /
Отв. ред. В.Г. Графский. М.: Норма, 2009. 320 с.
8. Философия права в России: из опыта XX века / Отв. ред. В.Г. Граф-
ский. М.: Норма: Инфра-М., 2016. 240 с.
9. Философия права и закона: Учебник для бакалавриата и магистра-
туры / А.В. Грибакин [и др.]: Под ред. А.В. Грибакина. М.: Юрайт, 2017.
289 с.
10. Финнис Дж. Естественное право и естественные права / Пер. с англ.
В.П. Гайдамака, А.В. Панихиной. М.; Челябинск: НРИСЭН, Социум,
2016. 554 с.
Тонков Д.Е. – аспирант Института государства и права РАН (г. Москва)

КРИТИКА ТЕОРИИ ВОЛИ


В СКАНДИНАВСКОМ ПРАВОВОМ РЕАЛИЗМЕ

Введение
Одной из характерных черт скандинавского правового реа-
лизма является критика формализма как догматического или
схоластического подхода к праву. Серьезной атаке подвергались
волюнтаристские аспекты формализма. Особенно примечатель-
на критика так называемой теории воли, выдвинутая основате-
лем скандинавского правового реализма, Акселем Хэгерстрёмом
(Axel Hägerström)1.
Критика теории воли берет свое начало в размышлениях
А. Хэгерстрёма о предрассудках, существующих в обществе: «Воля
суверена считается…правилом поведения, стоящим выше всех
остальных, с точки зрения его ценности. Воля монарха – высшее
право; вот девиз самодержца. Данная воля сакральна и почитаема.
Таким образом, мы оказываемся на пути одного из глубочайших
социальных предрассудков» [5, p 100; 7, p. 113]. А. Хэгерстрём стре-
мился нанести удар по «коварной и вездесущей» концепции «воли»
и использовал различные аргументы для обоснования своей базо-
вой посылки, что право не может быть сведено к какой-либо идее
воли [7, с. 113].
В статье будут рассмотрены пять аргументов А. Хэгерстрёма
против теории воли в праве, которые условно можно назвать:
1) рассуждение по кругу; 2) антропоморфизация обеспечиваю-
щих правовую систему факторов; 3) древние правовые систе-
мы; 4) неидентичность судебного решения и воли законодателя;
5) завуалированное использование идей естественного права.
Критические аргументы А. Хэгерстрёма можно разделить на две
группы: обосновывающие отсутствие какой-либо релевантной
праву воли (аргументы 1–4) и доказывающий, что теория воли
содержит в себе положения естественно-правовой доктрины
(аргумент 5).

1
 Аксель Андерс Теодор Хэгерстрём (6 сентября 1868 г. – 7 июля 1939 г.), швед-
ский философ и правовед.

147
Тонков Д.Е.

1. Рассуждение по кругу
Аксель Хэгерстрём указывает на центральное утверждение тео-
рии воли, которое состоит в том, что право является содержанием
конкретной воли: «Право воспринимается как содержание дейст-
вительно существующей конкретной воли, наделяемой силой и
активной в обществе; это содержание выражается определенным
образом» [3, с. 17–18]. И он утверждает – никакая воля не может
быть обнаружена в действительности.
Чтобы прийти к данному выводу, А. Хэгерстрём оценивает и
последовательно отрицает три распространенных варианта пони-
мания «воли» [3, с. 18–28]. Во-первых, он рассматривает подход,
согласно которому право является содержанием воли, определенной
правом, и приводит в качестве примера утверждение, что право есть
содержание воли государства. Однако этот анализ, очевидно, идет
по кругу: право определяется как воля, в данном случае – воля го-
сударства, которая, в свою очередь, зависит от права.
Во-вторых, А. Хэгерстрём рассматривает подход, в соответст-
вии с которым право является содержанием коллективной, или общей,
воли. Он начинает свой анализ с версии данного подхода, которая
исходит от естественного права и оперирует идеей воли, общей для
всех активных индивидов в обществе. Главной проблемой данной
версии, как отмечает А. Хэгерстрём, является ошибочное предпо-
ложение – каждый индивид обладает знанием обо всех релевант-
ных правовых правилах поведения. Он также заявляет– ни один
индивид не может изъявлять волю на то, чтобы все принятые опре-
деленной властью правила были применимы и обеспечены при-
нудительной силой: «…Ни одна конкретная норма права не может
быть требованием общей воли, так как ее специальное содержание
не исходит из этой воли, но является следствием равнодушия к
ней» [3, с. 21].
Другая версия второго подхода берет начало из философии
Г. Гегеля, предполагающего, что воля – своего рода надындивиду-
альная воля, имеющая индивидов в качестве своих органов [8, p. 53].
А. Хэгерстрём объясняет, такая воля может быть понята либо как
воля психо-физического организма, аналогичного естественному
организму, либо как «совершенно духовная реальность, автоном-
ная по отношению к психо-физическому контексту, которая суще-
ствует внутри индивидов и предопределяет их конкретные дейст-
вия» [3, p. 26]. А. Хэгерстрём отрицает обе эти альтернативы.
148
Критика теории воли в скандинавском правовом реализме

В-третьих, А. Хэгерстрём рассматривает подход, утверждаю-


щий, что право является содержанием воли суверена, который де-фак-
то представляет собой высшую личную власть. Этот взгляд, среди
прочих, поддерживали И. Бентам и Дж. Остин. А. Хэгерстрём видит
проблему данного подхода в том, что власть суверена зависит от су-
ществующего права: если нет права, то не может быть и суверена.
Его размышления выглядят следующим образом: «Давайте ограни-
чимся конституционными государствами. Не правда ли, что так же
как частные лица должны обращаться к позитивному праву в случае
предъявления требований к другим лицам для защиты своих прав,
так и политическая власть должна основываться на существующей
конституции в процессе регулирования социальных отношений,
если это регулирование предполагается имеющим правовую силу?
Отметим, например, различие между сугубо личными решениями
монарха и теми, которые он делает в парламенте, с точки зрения
их относительной правовой силы. Не должно ли конституционное
право сначала наделить лицо властью, не слишком важно, каким пу-
тем, чтобы оно имело власть с правовой точки зрения? Когда после
революции встает вопрос учреждения конституционной власти, чьи
решения должны действительно применяться, первым делом прида-
ется сила конкретным конституционным нормам. Это же верно и
для учреждения нового конституционного государства» [3, p. 30–31].
Рассуждения А. Хэгерстрёма представляются прямолинейными:
если власть суверена фактически зависит от существующего права, то
право не может быть содержанием воли суверена. Тем не менее, мож-
но сомневаться в его предпосылке, согласно которой власть суверена
фактически зависит от существующего права. А. Хэгерстрём отстаива-
ет позицию – суверен должен «основываться на существующей кон-
ституции», если его регулирование предполагается «имеющим силу
праву». Можно возразить, действительно актуальным является вопрос
о том, способен ли суверен осуществлять власть над людьми с помощью
правового механизма или без него, а не о том, являются ли команды
суверена «имеющими силу права», если он не основывает их на кон-
ституции [8, p. 53–54]. Однако А. Хэгерстрём мог бы ответить на такие
возражения, что на практике у суверена просто нет другого способа
осуществлять власть, кроме как с использованием существующей
правовой системы. А это означает следующее: релевантным остается
именно вопрос о наличии силы права в командах суверена, если он не
основывает их на конституции.

149
Тонков Д.Е.

2. Антропоморфизация
обеспечивающих правовую систему факторов
А. Хэгерстрём также рассматривает вариант понимания воли
как движущей силы, имеющей в основе различные факторы, обес-
печивающие правовую систему, такие как: классовый интерес,
страх анархии, недостаток организованности среди недовольной
части населения, унаследованная традиция соблюдения права
определенной территории.
Однако А. Хэгерстрём отрицает и данный подход, заявляя, что
индивидуальные воли не могут утвердить единую волю, наце-
ленную на поддержание права, даже если каждый индивид этого
желает, и что такая единая воля в действительности отсутствует
в современных обществах. Он отмечает: «существует целая про-
слойка населения, настроенная на революционное изменение
основ права, хоть этот настрой и не выливается в реальное дей-
ствие из-за определенных подавляющих факторов. Другие про-
слойки населения являются индифферентными или, в целом, не
обращают внимания на значимость текущего существования пра-
ва. И правовой порядок в определенном обществе сохраняется без
больших потрясений благодаря взаимодействию данных факто-
ров» [3, p. 39–40].
А. Хэгерстрём подчеркивает, антропоморфизация указанных
выше факторов, хоть и не является научной, была бы довольно
безобидна, если бы она не закладывала базис для якобы научных
заявлений о содержании права, особенно заявлений об иерархии
различных источников права. Для иллюстрации данного суждения
он отмечает – в конкретных исследованиях права один источник
права (часто им выступает статутное право), а не другой (например,
обычное право) признается определяющим с точки зрения выра-
жения в нем воли государства. Тем не менее, это утверждение спор-
но, так как в некоторых случаях обычное право имеет значительное
влияние на статутное право [3, p. 41–42, 47–48].
Универсальная тенденция антропоморфизации приводит
к введению в науку вымышленных понятий. На самом же деле,
сила, наличествующая в обществе и называемая «воля государст-
ва», сформирована из смеси разнородных факторов (социологи-
ческих, исторических и психологических), с помощью которых
право обеспечивается без какого-либо вмешательства «воли» [3,
p. 39–41].
150
Критика теории воли в скандинавском правовом реализме

3. Древние правовые системы


А. Хэгерстрём утверждает, что хотя теория воли может иметь
некоторую изначальную правдоподобность при рассмотрении
современных правовых систем, ее слабые места обнаруживаются
изучении древних правовых систем. Релевантная разница между
древними и современными правовыми системами заключается в
том, что современное право в большой степени есть результат за-
конодательства, тогда как древнее право таковым не являлось.
В римском праве не было разделения между божественным и зем-
ным правом, право предполагалось существующим независимо от
воли правителя или воли простых людей. Например, в римской ман-
ципации (ритуальном обряде перенесения права собственности на
нового владельца) мы имеем дело ни с чем иным, как с представлени-
ем о правах и обязанностях как о магической связи, отождествляемой
одновременно и с божественной и с социальной силой [1, с. 50]. Про-
анализировав этот факт, А. Хэгерстрём считает рассуждения о народ-
ном признании права (явном или неявном) принятием современных
точек зрения без обоснования [4, p. 57–58]. Он также рассматривает
среди прочего общее право в Англии, римское ius gentium и афинскую
демократию, отмечая, что ни в одном из перечисленных случаев право
не зависело от воли правителя, государства или народа.
А. Хэгерстрём завершает свой анализ рассмотрением попытки
новозеландского правоведа, государственного служащего и судьи
Дж. Салмонда (John Salmond) отстоять применимость теории воли
к древним правовым системам, несмотря на указанные сложности.
Идея Дж. Салмонда заключалась в том, что только статус правовых
норм зависел от власти и воли государства, но не содержание. А. Хэгер-
стрём возражает, в таком контексте «власть государства» может озна-
чать либо: 1) высшую личную власть в государстве; либо 2) организо-
ванную власть народа. Однако ни один из этих вариантов не работает.
Проблема с первым заключается в том, что высшая личная власть
обязана частью своей власти существующему праву, и, таким образом,
право не может быть основано на ее воле (по сути, это снова рассужде-
ние по кругу, описанное в первом разделе данной статьи). Во втором
случае нам просто не требуется обращаться к воле соответствующего
рода с целью объяснения факта наличия правовой системы в общест-
ве. Ведь А. Хэгерстрём утверждает: правовые нормы, конституирую-
щие правовую систему, могут быть эффективными на определенной
территории независимо от того, существует ли какая-либо воля, наце-
ленная на поддержание системы [4, p. 72–73].

151
Тонков Д.Е.

4. Неидентичность судебного решения


и воли законодателя
А. Хэгерстрём далее критикует теорию воли в аспекте ее приме-
нимости к судебным решениям. Он считал, что вынесенное судьей
в конкретном деле решение не обязательно должно быть идентич-
ным содержанию воли законодателя [4, p. 74–85], ведь законода-
тель мог не предполагать ситуацию конкретного дела, либо судья
мог интерпретировать соответствующее положение в свете других
положений (систематическое толкование) или с учетом соображе-
ний морали, чтобы избежать абсурдного результата. Все эти факто-
ры не имеют отношения к воле законодателя, потому примененное
судьей право не всегда идентично ей.
А. Хэгерстрём также рассматривает возможность того, что в дан-
ной ситуации имеется судейская, а не законодательная воля; судья
может считаться уполномоченным законодателем решать дело в со-
ответствии со своей собственной судейской волей в правовых грани-
цах, очерченных законодателем [8, p. 56]. Тогда воля судьи занимает
место воли законодателя и отсутствие идентичности между правом
и содержанием воли законодателя становится неважным. Однако
А. Хэгерстрём отрицает такие рассуждения на основании их противо-
речия доктрине разделения властей или, как он это формулирует, «об-
щему юридическому представлению», в соответствии с которым судья
уполномочен лишь применять (или декларировать) уже существую-
щее право, но не создавать новое. Среди прочего, «должно быть без-
условно, что судья считает себя разрешающим спор в соответствии с
объективно действующими нормами, не только когда он интерпрети-
рует закон, исходя из своих собственных ценностных суждений, но и
когда он дополняет его или даже разрешает дело contra legem» [4, p. 86].
В противном случае будет довольно сложно утверждать, что когда-ли-
бо судья применил право некорректно.

5. Завуалированное использование
идей естественного права
Наконец, теория воли, по мнению А. Хэгерстрёма, должна быть
отвергнута и на том основании, что она завуалированно включает в
себя идеи, взятые из теории естественного права [3, p. 48–55]. Рас-
смотрим этот аргумент на примере деятельности судьи. Сторон-
никам теории воли было необходимо допустить наличие внепра-
вовой, или моральной, обязанности судьи применить право для
152
Критика теории воли в скандинавском правовом реализме

объяснения, почему судья должен применять именно нормы права,


а не другие нормы, и они не могли обосновать данную внеправовую
обязанность в рамках одной лишь теории воли [8, p. 57].
А. Хэгерстрём рассуждает следующим образом: «Когда судья раз-
решает правовой спор и применяет действующие статуты в соответ-
ствии с конституцией, существует ли какая-либо норма права, ру-
ководствуясь которой судья решает, что действующие статуты, а не
другие нормы, являются основой его решения? Какой бы могла быть
норма права, которая определит действительность самой конститу-
ции? Очевидно, не имеет смысла обращаться к судейским инструк-
циям, так как их правовая действительность тоже зависит от консти-
туции. Немецкий философ [Эрих] Адикес (Erich Adickes) утверждает:
существует такая норма права; но он также признает, что она зависит
от «природы дела», т.е. нормы естественного, а не позитивного, пра-
ва. Согласно мнению [Георг] Еллинеку (Georg Jellinek)1, существует
высшая норма права, предоставляющая действительность всем пра-
вовым системам. «Если в человеческой коллективной деятельности
есть высший обладатель власти, то его предписаниям дóлжно следо-
вать». Это утверждение, без сомнения, принадлежит естественному
праву; и оно точно не имеет большой значимости [3, p. 49].
А. Хэгерстрёму здесь можно возразить – неочевидно, зачем
представителям теории воли вообще объяснять, почему судьям
следует применять право. Более того, не совсем ясно, почему нам
следует признавать нормы, указанные А. Хэгерстрёмом, норма-
ми естественного права. Можно предположить: он считал каждую
норму, которую невозможно связать с определенным источником
права, нормой естественного права, что является довольно широ-
ким его пониманием [8, p. 57]. Однозначно, теория воли является
версией юридического позитивизма в том смысле, что она пред-
полагает определение права через фактические критерии. И пози-
тивист заявит, что судьи имеют правовую обязанность применять
право и зависит от обстоятельств, имеют ли они еще и моральную
обязанность применять право. А. Хэгерстрём же указывает: незави-
симо от признания связи права с моралью невозможно обосновать,
что судьям следует применять право, правовой нормой, предписы-
вающей им его применять, так как это будет рассуждение по кругу.

1
 Георг Еллинек (16 июня 1851 г. – 12 января 1911 г.), немецкий юрист, пред-
ставитель юридического позитивизма.

153
Тонков Д.Е.

По мнению А. Хэгерстрёма, то, что до сих пор отдельные авто-


ры верят в возможность определения различных источников права
путем обращения к теории воли государства, означает расплывча-
тость концепции позитивного права [3, p. 50-51]. Эти авторы опе-
рируют волей государства, которую они выводят из существования
эффективной системы норм права, и предполагают – нормы права
будут интерпретированы и применены судьями и другими офи-
циальными лицами в конкретном случае. Проблема же, отмечает
А. Хэгерстрём, заключается в том, что судьи иногда отступают от
нормы права, применяя право по аналогии или вынося решение
contra legem, а сторонникам теории воли приходится оправдывать
такие отступления ссылками на волю государства. Последнее, в
свою очередь, предполагает обращение к элементам естественно-
го права. Поскольку выведенная из эффективной правовой систе-
мы «воля государства» обусловливает действительно применяемые
нормы, то требуемая в указанном случае воля государства должна
обусловливать нормы, которые следует применить. А это уже оз-
начает включение положений естественного права в систему норм
[8, p. 58]. Другими словами, если утверждается, что существует
эффективная правовая система и государство изъявляет волю на
применение норм определенным образом, то нельзя одновременно
утверждать: государство изъявляет волю и конкретная норма будет
применена по-другому, например, противоположным образом или
по аналогии.
Заключение. Таким образом, А. Хэгерстрём критикует теорию
воли в праве, отмечая ее неприменимость к действительному поло-
жению вещей. При попытке обоснования теории воли, исследова-
ние сталкивается с рассуждениями по кругу, антропоморфизацией
обеспечивающих правовую систему социологических, историче-
ских и психологических факторов, неправдоподобностью теории
воли при обращении к древним правовым системам, различиями
судебного решения и воли законодателя, а также скрытым включе-
нием в теорию положений естественного права.
Можно выделить причины, по которым А. Хэгерстрём актив-
но критиковал именно теорию воли в праве. Во-первых, эта теория
является основной для понимания позитивного права. Во-вторых,
критика, направленная на позитивистскую версию теории воли
затрагивает и волюнтаризм естественного права [6, p. 113], что,
в свою очередь, дает возможность А. Хэгерстрёму показать, как

154
Критика теории воли в скандинавском правовом реализме

обязательная сила позитивного права в действительности исходит


от чего-то иного, а не от самой себя.
Критическое осмысление теории воли занимает центральное
место в философии А. Хэгерстрёма, стремившегося к анализу фун-
даментальных правовых концепций и установлению корреспонди-
рующих им фактов. Оно повлияло на дальнейшее разоблачение ме-
тафизических основ классических правовых теорий (юридического
позитивизма и естественного права) и задало одно из направлений
для всего скандинавского правового реализма, ориентирующего
юриспруденцию на эмпирическую методологию.

Список литературы
1.  Антонов М.В. Скандинавская школа правового реализма //
Российский ежегодник теории права. 2008. № 1. / Под. ред. А.В. Полякова.
СПб.: Юридическая книга, 2009. С. 645–668.
2.  Hägerström A. Inquiries into the Nature of Law and Morals / ed. By
K. Olivecrona, trans. by C.D. Broad. Uppsala: Almqvist & Wiksell, 1953. 377 p.
3. Hägerström A. Is Positive Law an Expression of will? // Inquiries into the
Nature of Law and Morals / Ed. by K. Olivecrona, trans. by C.D. Broad. Up-
psala: Almqvist & Wiksell, 1953. P. 17–55.
4. Hägerström A. On the Question of the Notion of Law // Inquiries into the
Nature of Law and Morals / Ed. by K. Olivecrona, trans. by C.D. Broad. Up-
psala: Almqvist & Wiksell, 1953. P. 56–256.
5.  Hägerström A. Socialfilosofiska uppsatser (Essays on Social Philosophy).
Stockholm: Bonniers, 1939. 256 p.
6. Lyles M. A Call for Scientific Purity: Axel Hägerström’s Critique of Legal
Science. Stockholm, Rönnells, 2006. 697 p.
7. Mindus P. A Real Mind: The Life and Work of Axel Hägerström. Law and
Philosophy Library. Vol. 87. Dordrecht, Heidelberg, London, New York: Spring-
er, 2009. 271 p.
8. Spaak T. A Critical Appraisal of Karl Olivecrona’s Legal Philosophy. Law
and Philosophy Library. Vol. 108. Cham, Heidelberg, New York, Dordrecht,
London: Springer, 2014. 288 p.
РАЗДЕЛ III

ФИЛОСОФИЯ ПРАВОВЫХ ЦЕННОСТЕЙ


И ПРАВОСОЗНАНИЯ
Поляков А.В. – доктор юридических наук, профессор, профессор
кафедры теории и истории государства и права Санкт-
Петербургского государственного университета (г. Санкт-Петербург)

ОСНОВНОЙ ПРИНЦИП ПРАВА


И ПРОБЛЕМА ОБОСНОВАНИЯ
УНИВЕРСАЛЬНЫХ ПРАВОВЫХ ЦЕННОСТЕЙ

Вопросы, связанные с аксиологической проблематикой права


(включая проблему универсальных правовых ценностей), доста-
точно многогранны и находятся в центре научных дискуссий. Как
правило, разность позиций ученых определяется их принадлежно-
стью к естественно-правовой или позитивистской школам в юри-
дической науке. Анализируя аксиологическую проблематику, я
буду отталкиваться от идеи Дж. Финниса, согласно которой наши
размышления о благе или ценностях только тогда плодотворны,
когда они принимают форму принципов и установлений [1].
Все многообразие представлений о принципах права в свою
очередь определяется существующим многообразием самих прин-
ципов права. Моя позиция заключается в том, что если принципы
права имеют нормативную составляющую (а отрицать это вряд ли
возможно), то тогда правомерно искать исходный, основополага-
ющий принцип права, из которого выводится вся иерархия осталь-
ных принципов (по аналогии с основной нормой Г. Кельзена) [2].
Наличие такого основополагающего принципа права подтвердит
гипотезу о существовании универсальных правовых ценностей.
Вопрос о принципах права имеет не только теоретическое, но и
практическое значение. Многими исследователями подчеркивает-
ся тот факт, что на протяжении нескольких последних десятилетий
cуды ряда стран континентальной Европы начали все более актив-
но формулировать и применять «общие принципы права» для того,
чтобы восполнить пробелы в праве или скорректировать законо-
дательство. К общим принципам права отсылают и международ-
но-правовые акты [3, с. 217]. Данное обстоятельство подчеркивает
значимость поиска ответа на вопрос о том, какой принцип права
является исходным и определяющим и можно ли его рассматривать
как универсальную правовую ценность.
Возможный ответ на поставленные вопросы определяется по-
ниманием самого права. Научный анализ показывает, не каждая

159
Поляков А.В.

правовая теория способна дать адекватное объяснение природе,


иерархии и содержательной стороне правовых принципов. Наилуч-
шие возможности на этот счет имеются у современных вариантов
постклассической правовой науки. Например, постнеклассиче-
ские (коммуникативные) правовые исследования демонстрируют,
что, с одной стороны, право представляет собой некое создаваемой
разумом, эмоциями и воображением людей (даже если эти люди
представляют государство) искусственное (культурное, сконструи-
рованное, интенциональное) явление, но, с другой стороны, в этом
феномене присутствуют необходимые элементы, конструктивные
детали и даже их необходимые сочетания, без которых само право
оказывается фикцией, не имеющей отношения к реальности.
Обоснование иерархии принципов права, как представляется,
должно исходить из следующих посылок: 1) право существует толь-
ко среди людей и существует для того, чтобы регулировать отноше-
ния между людьми. Даже если люди организованы в государство,
право регулирует отношения между ними, а не между абстракт-
ными понятиями или природными объектами; 2) для того, чтобы
правовое регулирование отношений между людьми имело место,
необходимо сознательное поведение людей с учетом тех возможно-
стей и ограничений, которые предоставляются им правом (инстин-
ктивное, неразумное поведение не может считаться проявлением
права); 3) своеобразие права (его отличительная черта) заключает-
ся как раз в том, что такое правовое отношение (взаимодействие)
между людьми возможно только как отношение взаимосвязываю-
щее (в отличие от морального одностороннего отношения).
Право через правовые тексты связывает людей необходимо-
стью взаимной коррекции своего поведения. Причем связывают
людей подлинно правовым способом именно взаимные права и
обязанности. Правовая обязанность невозможна без правомочного
требования ее исполнения (обязанность по отношению к кому-то,
но не к самому себе и не к объекту). Любое правомочие невозмож-
но без субъекта обязанного к поведению, соответствующего право-
мочному требованию (правомочие по отношению к кому-то, но не
к самому себе и не к объекту). То есть права и обязанности сущест-
вуют не только нормативно, но и коммуникативно (в социальном
пространстве). Успех одного субъекта (управомоченного) зависит
от корректности действий другого (обязанного). Это предполага-
ет легитимацию (признание) как самих прав и обязанностей, так и

160
Основной принцип права и проблема обоснования универсальных правовых ценностей

легитимацию (признание) их носителей в качестве субъектов права.


Без взаимного признания право существовать не может. Но такое
признание указывает на имплицитную идею равенства, заложен-
ную в одинаковой и равной в своих исходных свойствах способ-
ности к взаимопониманию (коммуникации) и следующих отсюда
взаимных правах и обязанностях.
Обозначенными посылками решается проблема рациональной
мотивации людей к соблюдению определенных правил. Наличие
взаимных прав и обязанностей свидетельствует о принципиальном
коммуникативном (и в этом смысле формальном) равенство их но-
сителей. Они равны как субъекты, обладающие одинаковой базо-
вой способностью понимать значение своих действий и действий
других людей, равно как и способностью самостоятельно (значит,
свободно и ответственно) действовать в соответствии с предлага-
емыми нормативными границами. Свобода есть возможность в
коммуникативных границах выбирать тот вариант поведения, ко-
торый соответствует интересам человека. Нарушение этих границ –
основание ответственности за свои действия.
Человек является в этом смысле уникальным существом, обла-
дающим разумом, свободой воли, ценностным восприятием, кото-
рые коренным образом отличают его от иных представителей при-
родного мира, но делают всех людей равными (в принадлежности
к человеческой природе). Эти качества человек проявляет в нор-
мативной коммуникации, позволяющей на основе языка форми-
ровать общезначимые тексты, интерпретировать их и взаимодейст-
вовать на этой основе. Феномен человеческой личности указывает
на такие априорные способности человека, которые наделяют его
исходным достоинством, требующим признания и защиты не толь-
ко со стороны самой личности, но и от окружающих ее (изначаль-
но) равно достойных субъектов. Достоинство определяется через
способность человека выбирать ответственное поведение, т.е. по-
ведение, подчиняющее биологические инстинкты нормативным
ограничениям. Достоинство, присущее каждому человеку, предпо-
лагает изначальные доверие и уважение субъектов друг к другу.
Человек является свободным тогда, когда он признает границы
своей свободы и признает такую же свободу других людей. Человек
является ответственным тогда, когда он признает свои обязаннос-
ти по отношению к другим людям и их обязанности по отноше-
нии к нему самому. Человек обладает достоинством тогда, когда он

161
Поляков А.В.

признает, что его свободное и ответственное существование зави-


сит от признания свободного и ответственного существования всех
других людей. Таким образом, человек как субъект права становит-
ся таковым только при условии признания правосубъектности дру-
гих людей.
Основной принцип права может быть назван принципом вза-
имного правового признания (взаимной правосубъектности). Он
может быть также назван и коммуникативным принципом. Из
этого основополагающего принципа следуют и другие принципы:
а) равенства, свободы и справедливости; б) человеческого досто-
инства, ответственности и правопорядка; в) автономии личности
(принцип самопринадлежности или суверенитета). Интерпрета-
цией (толкованием/развитием) этого основного принципа будет
и принцип приоритетной ценности человека, его прав и свобод.
В данном (коммуникативном) контексте старая идея естественного
права получает свое теоретическое оправдание [4].
Все остальные принципы права вторичны. Они «выводятся» из
первоначального (основного) принципа взаимной правосубъект-
ности. К таким принципам относятся, в том числе, все отраслевые
юридические принципы, закрепленные в нормативно-правовых ак-
тах. Изложенное позволяет и основной принцип Конституции РФ,
закрепленный в ст. 2, провозглашающий высшей ценностью права
и свободы человека, толковать в коммуникативном ключе. Это бу-
дет означать, что права и свободы человека и гражданина возможны
только через взаимное признание правосубъектности других людей и
в единстве с коррелятивными правовыми обязанностями [5].

Список литературы
1. Finnis J. Law and Moral Truth: A Philosophical Response to Seven Ques-
tions // Правоведение. 2017. № 5. С. 216.
2.  Кельзен Г. Чистое учение о праве / Пер. с нем. М.В. Антонова и
С.В. Лезова. 2-е изд. СПб.: Алеф-Пресс, 2015. С. 240–278.
3. Ван Хук М. Право как коммуникация / Пер с англ. М.В. Антонова,
А.В. Полякова. СПб.: Изд. дом С.-Петерб. гос. ун-та, 2012. С. 217–220.
4. Поляков А.В. Российская идея «возрожденного естественного права
как коммуникативная проблема (П.И. Новгородцев v. Л.И. Петражицкий
// Труды ИГП РАН. 2013. № 4. С. 113–142.
5. Поляков А.В. Общая теория права: проблемы интерпретации в кон-
тексте коммуникативного подхода: Учебник. 2-е изд., испр. и доп. М.:
Проспект, 2016. 832 с.
Честнов И.Л. – доктор юридических наук, профессор, профессор
кафедры теории и истории государства и права Санкт-
Петербургского юридического института (филиала) Университета
прокуратуры Российской Федерации (г. Санкт-Петербург)

ЦЕННОСТИ В ПРАВОВОЙ РЕАЛЬНОСТИ:


ПОСТКЛАССИЧЕСКИЙ ПОДХОД

Ценности в праве как и ценность самого права – одна из «веч-


ных тем» в философии права. Ее актуальность обусловлена нере-
шенностью таких фундаментальных проблем аксиологии права,
как бытие правовых ценностей, их возникновение и генезис, уни-
версальность и контекстуальность ценностей в праве, соотноше-
ние правовых ценностей и фактов, конфликт правовых ценностей
и способы его разрешения и др. Трансформация философии (и
философии права) в конце XX – начале XXI в. приводит если не
к отрицанию ценностей, то, по крайней мере, к их переосмысле-
нию. Сами ценности в постклассической философии трактуются
как имманентный аспект социальной реальности, а наука (вклю-
чая процесс научного познания) осмысляется через исторический,
социокультурный – а потому ценностный – контекст. Если клас-
сическая наука элиминировала ценности из научного познания,
стремясь к объективному эталону сциентизма, то постклассическая
исходит из неустранимости ценностей из социальной (и правовой)
онтологии и гносеологии. В то же время прояснение ценностей в
социальной (и правовой) реальности в постклассической перспек-
тиве проблематизируется новыми вызовами, которые диктует на-
уке изменившийся и постоянно изменяющийся исторический и
социокультурный контекст.

1. Бытие ценностей в праве


В «классическом» правоведении ценность (и правовые ценно-
сти) связывали с некой объективной данностью. При этом пред-
полагалось, что некоторые вещи (объекты или предметы прав и
обязанностей) обладают ценностью сами по себе как их свойства.
Ценности воспринимались либо имманентной сущностью пра-
вового феномена, либо соотносимостью с некой трансцендент-
ной сущностью. В любом случае постулируется, что эта ценность
(будь то имманентная или трансцендентная) суть самоочевидная

163
Честнов И.Л.

данность, выступающая основанием феномена (в том числе, права)


и позволяющая однозначно его оценивать. И в том, и другом случае
ценности в праве (как и ценность самого права) трактовались как
внеположенные человеку объективные, рационально постижимые
данности.
Новое прочтение ценностей происходит во второй половине
ХХ в. Так, Дж. Серль утверждал – ценности не лежат во внешнем
мире камней, рек, деревьев, т.е. фактов, а «проистекают» от чело-
века. Иначе они были бы частью объективного мира [16, р. 175].
С позиций постклассической философии права наивная вера в
то, что право как мир должного (не суть важно каким образом
выводимого из трансцендентных оснований) существует незави-
симо от потребностей, интересов и ценностей человека, заменя-
ется конструируемостью, социокультурным контекстуализмом и
интерсубъективностью. Собственно, и ценности в правовой ре-
альности также не являются априорной данностью, а конструиру-
ются властью (включая референтные группы) и воспроизводятся
практиками людей – носителей статуса субъектов права, включая
практики оценивания. В то же время З. Бауман констатирует, что
для культуры постсовременного социума характерен «совокуп-
ный опыт неуверенности человека в его положении, в правах и
доступности средств к существованию, неопределенности отно-
сительно преемственности и будущей стабильности, отсутствия
безопасности для физического тела человека, его личности и их
продолжений – имущества, социального окружения, сообщест-
ва». Отсюда стремление к сиюминутному: «что бы ни предлагала
нам жизнь, пусть она предложит это hic et nunc – здесь и сейчас.
Кто знает, что случится завтра?». Поэтому «во всех областях куль-
туры (включая и науку, целью которой, как считается, выступает
поиск вечных истин) известность приходит на смену славе и при-
знается (общепризнанно и бесстыдно) мгновенным вариантом
бессмертия, пренебрегающим всеми другими его формами и без-
различным к ним» [2, c. 194, 196, 200].
Правовые ценности существуют в сознании людей (как обще-
ственном, так и групповом и индивидуальном), они проявляются
в отношении оценивания, приписывания юридической значимо-
сти некоторым социальным явлениям и процессам, превращая тем
самым их в юридические, и в поведении, соответствующем дан-
ной ценности. Каждое явление (феномен) правовой реальности

164
Ценности в правовой реальности: постклассический подход

оценивается людьми с позиций той системы ценностей, которую


они разделяют.
При этом возникает знаменитый «парадокс Юма» – невоз-
можность вывести правилами формальной логики ценности из
фактов и наоборот. Однако различие ценностей и фактов, как до-
казал Х. Патнэм, «безнадежно размыто, так как сами фактические
заключения, на которых основано решение, что является фактом,
предполагает ценности» [13, р. 172] Так, утверждение «автомо-
биль движется со скоростью 60 миль в час» по форме является
фактуальным, но оно, во-первых, зависит от способа измерения
скорости [15, р. 179], и, во-вторых, оно может быть соотнесено
с законодательной нормой, установленной в правилах дорожного
движения, выступая тем самым фактическими обстоятельствами
дела в связи, например, с нарушением скоростного режима. И в-
третьих, такое фактуальное утверждение может получить оцен-
ку с точки зрения технических характеристик автомобиля и т.д.
Потому любое утверждение и фактуально и ценностно и, добавлю
от себя, любой факт может быть оценен с точки зрения ценности.
Логика практического рассуждения (практический силлогизм
Аристотеля), которая не тождественна формальной логике, с точ-
ки зрения Р.М. Хэара, связывает факты и ценности прескриптив-
ной функцией языковых высказываний: свойство объекта оцени-
вается определенным образом и побуждает ксоответствующему
действию [12, р. 81]. Дж. Серль демонстрирует связь перформа-
тивов и конститутивных правил через практический силлогизм
[16, р. 177]. Ценности несомненно зависят от свойств объекта (в
широком смысле слова включая других людей и их действия, со-
циальные институты и все остальное, противостоящее субъекту) –
от фактуальности, но обладают относительной независимостью,
так как обусловлены тем, как именно оценивается соответствую-
щее свойство, как оно используется в практиках людей. «Оценоч-
ное значение обусловлено фактическими свойствами предмета в
той мере, в какой оно ими мотивируется», – утверждает Н.Д. Ару-
тюнова [1, c. 57].
Юридическая квалификация – тот пример, в котором происхо-
дит сопоставление фактов и нормы, выступающей частным случаем
ценности. То, что формальная логика до сих пор не нашла способа
разрешения «парадокса Юма», не означает, что он не разрешим в
принципе. Как полагает И.Д. Невважай, «отсутствие автоматизма

165
Честнов И.Л.

природных поведенческих программ компенсируется тем, что че-


ловек должен совершать усилия, чтобы изобретать, создавать себя,
собственное бытие. Этот процесс называется в философии транс-
цендированием, Трансцендированне есть акт создания символиче-
ских предметов, имеющих определенный смысл. Эти предметы и
есть нормы, созданные человеком для производства смысла бытия»
[10, с. 127]. Такое трансцендирование преодолевает пропасть меж-
ду фактами и ценностями.
Правовые ценности не обладают автономномией. Ценности в
правовой реальности – это процесс и результат оценивания всех
элементов или аспектов правовой системы (реальности) с пози-
ций критериев оценивания: добра/зла (с точки зрения морали для
сторонников юснатурализма), справедливости как принципа фор-
мального равенства (для представителей юридического либерта-
ризма), желательности (для сторонников прагматизма и экономи-
ческого анализа права) и т.д.
Бытие ценностей (и ценностей в праве) парадоксально. Цен-
ности невозможно логически обосновать, но вера в них выступает
фактором, детерминирующим поведение. «Ценности, – замечает
В.П. Малахов, – не предмет юридической теории, ибо рациональ-
ным путем, как следствие чего-то (факторов, процессов, законо-
мерностей и т.п.), их вывести нельзя. … Идея ценности сродни иде-
ям блага, добра, права – всему, что неопределимо, но чувствуемо,
принимаемо в силу духовной срощенности с ними. Они – то, что
понимаемо, пока не определимо» [7, c. 101]. Потому, утверждает
Х. Патнэм, с позиций морального реализма (обосновываемой им
точки зрения) не может быть исчерпывающего, «окончательного»
набора этических истин, которые можно четко зафиксировать [14,
р. 108]. Ценности не совпадают с фактами, но вне или без фактов
или практик их воспроизводства они вырождаются в фикции или
псевдоценности.
Ценности (включая ценности в праве), как и любые социаль-
ные феномены, многогранны, их бытие потенциально неисчер-
паемо. Они проявляются, прежде всего, в процессе юридического
оценивания и в социально-психологическом механизме право-
вого регулирования. «То, что обозначает общеоценочный преди-
кат, имеет отношение к действительным свойствам объектов, их
соответствию или несоответствию норме (существующей и иде-
альной), восприятию объектов, вызываемым ими ощущениям

166
Ценности в правовой реальности: постклассический подход

(приятному и неприятному), к активному психологическому на-


чалу человека (его желаниям, стремлениям, воле, долгу, обязан-
ностям), к решению и выбору из ряда альтернатив, к жизненной
программе человека и идеалам человечества, к прескриптивной
функции речи, реализующейся в определенных типах речевых ак-
тов (таких как одобрение, осуждение, поощрение, рекомендация,
совет, инструкция, приказание, убеждение, разубеждение, при-
зыв, запрет, рекламирование и др.). Указанные связи распределя-
ются по следующим планам: психологическому, деятельностному
и коммуникативному. Понятие ценности, таким образом, вы-
полняет координирующую (между человеком и миром объектов),
стимулирующую (направляющую деятельность), дидактическую
и регулирующую (прескриптивную) функцию в механизмах жиз-
ни» [1, c. 60]

2. Процесс конструирования правовых ценностей


Ценности в правовой реальности являются социальным кон-
структом. Конструирование правовых ценностей осуществляется
правящей элитой в конкурентной борьбе за право официальной
номинации, юридической категоризации и квалификации с контр-
элитой и господствующими в данном социуме референтными
группами. Результатом этой конкуренции выступают социальные
правовые значения – приписывание некоторым социальным явле-
ниям и процессам юридического статуса. Наиболее абстрактные из
них приобретают статус принципов права. Одновременно элита и
референтные группы убеждают население в ценности (значимости,
желательности) всех элементов правовой системы. Это связано с
тем, что общественного мнения как достичь «всеобщего блага» не
существует, хотя каждому нормальному человеку хочется быть здо-
ровым, богатым и молодым. В условиях неопределенности как им-
манентной характеристики постсовременного социума не может
быть однозначного рецепта достижения не только «общественного
блага», но и индивидуального. Именно элиты и референтные груп-
пы «объясняют» населению с помощью «консъюмеризации» созна-
ния, что следует считать благом, формируют социальные (и инди-
видуальные) потребности и интересы, в том числе, в юридической
сфере. Так, элиты производят ранжирование вреда по критерию
значимости на: общественно опасный и незначительный для осу-
ществления уголовно-правовой политики (криминализации или
167
Честнов И.Л.

декриминализации деяний). При этом «забывается», что «безвред-


ных» деяний и явлений просто не существует, так как все зависит
от точки зрения наблюдателя и контекста. Потому и определение
ценности общественной безопасности задается властью.
«В реальной действительности, – пишет ведущий отечествен-
ный криминолог Я.И. Гилинский, – нет объекта, который был бы
«преступностью» (или «преступлением») по своим внутренним, им-
манентным свойствам, sui generis, per se (Выд. – Я.И. Гилинский).
Преступление и преступность – понятия релятивные (относитель-
ные), конвенциональные («договорные»: как «договорятся» законо-
датели), они суть социальные конструкты, лишь отчасти отража-
ющие отдельные социальные реалии: некоторые люди убивают
других, некоторые завладевают вещами других, некоторые обма-
нывают других и т.п. Но ведь те же самые по содержанию действия
могут не признаваться преступлениями: убийство врага на войне,
убийство по приговору (смертная казнь), завладение вещами дру-
гого по решению суда, обман государством своих граждан и т.п.»
[3, c. 37]. В другой работе он пишет, что сегодня «завоевывает все
большее признание отношение к различным видам девиантно-
сти как к социальным конструктам. Власть, политический режим,
общественное мнение, СМИ конструируют “преступность”, “на-
ркотизм”, “коррупцию”, “проституцию” и др. Все они лишены
онтологической реальности. В реальной жизни, в природе нет ни
одного из названных феноменов по своему содержанию, sui ge-
neris, реr se» [4, c. 10].
Правовые ценности возникают только тогда, когда сконструи-
рованные властью (в широком смысле слова) правовые значения
интериоризируются в индивидуальные смыслы и воспроизводятся
практиками людей – носителей статуса субъектов права.

3. Уровни бытия правовых ценностей


Ценности в праве существуют на уровнях макро-, мезо-, ми-
кробытия правовой реальности. Они проявляются в идеологиче-
ском, философском, теоретическом, практическом, обыденном и
бессознательном уровнях правовой психики, а также в индивиду-
альном, общественном и групповом правосознании. Индивидуаль-
ные ценности реализуются в индивидуальных правовых оценках.
Они обусловлены господствующими в данной социальной группе
и обществе социальными правовыми представлениями о важном,
168
Ценности в правовой реальности: постклассический подход

значимом. В современном сложноструктурированном, мульти-


культурном, «фрагментированном» социуме неизбежен правовой
ценностный плюрализм, и достаточно проблематично говорить о
единых правовых ценностях общества как «типичных социальных
предпочтениях, получающих официальное нормативное призна-
ние и защиту» [3, с. 29].

4. Универсальность/контекстуальность
правовых ценностей
Наиболее важным в связи с анализом постклассических цен-
ностей и ценности права является вопрос об их универсальности.
Полагаю, что в любом социуме, как и в сознании каждого нор-
мального человека, существуют представления о желательности
блага, добра, справедливости. Однако содержательно опреде-
лить универсальность правовых ценностей, – то, что именно счи-
тать благом, добром справедливостью, на мой взгляд, невозможно
в принципе. Это связано с постулатами неопределенности и допол-
нительности, обусловливающими постсовременное мировоззрение,
которые постулируют зависимость реальности от точки зрения
«наблюдателя», производящего наименование, описание, категори-
зацию мира и тем самым конструирующего социальность. Потому
следует согласиться с Г. Кельзеном, который утверждал, что уни-
версальность ценностей в праве, таких, как принцип воздаяния,
равенства, «золотое правило» и др., не более чем «пустые фор-
мулы» [6, с. 354–364] «В человеческом разуме, – писал Г. Кель-
зен, – можно найти определенные основополагающие принципы,
из которых могут быть выведены абсолютные ценности. Но на
самом деле эти ценности как таковые предопределены эмоцио-
нальными элементами человеческого мышления. Определение
абсолютных ценностей, и в особенности осуществляемое таким
путем определение идеи справедливости, дают всего лишь пустые
формулы, с помощью которых в качестве справедливого может
быть оправдан любой социальный строй» [6, с. 354]. Таким обра-
зом, универсальность правовых ценностей – это абстракция (как
принцип формального равенства для В.С. Нерсесянца) [11, с. 9,
10], наполняемая конкретным содержанием историческим и со-
циокультурным контекстом данного социума.
Содержательный контекстуализм правовых ценностей про-
блематизирует их единство на уровне более или менее сложного

169
Честнов И.Л.

социума. «Расколотость» и подвижность правовых идентичностей


свидетельствует в пользу групповых, а не общественных правовых
ценностях. Отрицание содержательной универсальности ценно-
стей (о чем уже упоминалось выше) вытекает из невозможности
рационального обоснования ценностей. Моральные суждения, –
утверждает А. Макинтайр, – «будучи выражением установки или
чувства, ни истиннны, ни ложны. И согласие по поводу мораль-
ных суждений не гарантируется никаким рациональным методом,
потому что такого метода нет. Оно может быть гарантировано,
если вообще это возможно, некоторыми определенно нерацио-
нальными воздействиями на эмоции или установки тех, кто не
согласен с каким-либо моральным суждением. Мы используем
моральные суждения не только для того, чтобы выразить наши
чувства и установки, но и для того, чтобы произвести такие воз-
действия на других» [8, c. 19]. Потому «утверждение некоторого
универсального принципа представляет в конечном счете выра-
жение предпочтения индивидуальной воли, и над этой волей эти
принципы имеют и могут иметь только такую власть, которую
люди возлагают на себя принятием этих принципов» [8, c. 31].
Отсюда общий вывод: моральные дебаты «незавершенны и нераз-
решимы», так как проистекают из «разнообразия и несоизмери-
мости концепций, делающих содержательными основные пред-
посылки, из которых исходят в таких дебатах их сторонники» [8,
c. 305]. «Моралъный дискурс находится сегодня под подозрени-
ем, – полагает Б.В. Марков, – так как не существует убедительной
теории обоснования абсолютных ценностей. К этому добавляется
интенсивный рост разного рода прикладных и профессиональ-
ных этик, На самом деле превращение ценностей в объект кри-
тической рефлексии означает, что общество нашло иные формы
достижения единства, и сегодня оно достигается не моралью, а
массмедиа». [9, c. 77] Поэтому всегда возможные коллизии меж-
ду принципами права, выражающими разные, противоречащие
друг другу ценности (например, свободы слова и общественной
безопасности, права наций на самоопределение и территориаль-
ной целостности и т.д.), являются «сущностно оспоримыми» и не
имеют рационального основания разрешения, включая «взвеши-
вание интересов» или другие процедуры. Выбор делается в пользу
того, что власть считает предпочтительнее. Однако по прошест-
вии времени выбор власти может быть оспорен и пересмотрен.

170
Ценности в правовой реальности: постклассический подход

5. Диалогичность ценностей
в правовой реальности
Разрешение конфликта правовых ценностей возможно только
с помощью механизма диалога. Диалог – универсальная абстрак-
ция, необходимая для уважительного отношения к Другому, это
отказ от привилегии собственной точки зрения, от доминирования
или «агрессивного насилия». В то же время правовой диалог – это
артикуляция различий в рамках «продуктивной коммунальности»,
а не утопия всеобщей дружбы или любви. Диалог в праве – это
признание необходимости Другого (или «другости», по терминоло-
гии П. Рикера) как условие выживания всех. Именно диалог снимает
оппозицию универсальное /локальное (контекстуальное) примени-
тельно к праву и выражает его социальное назначение как трансцен-
дентную ценность. Имманентная же ценность права состоит в его
легитимности – признании населением, выражаемом дискурсивными
практиками приписывания правового значения тем социальным ин-
теракциям, которые выражают социальные предпочтения широких
слоев населения.
Диалог обеспечивает формирование ценностей, конструиру-
емых властью: на индивидуальном уровне это диалог как процесс
правовой социализации; на групповом и общественном – приня-
тие индивидуальной точки зрения как господствующей.
Юридически значимые действия предполагают соотнесение
собственных интенций и действий с поведением социально зна-
чимого или обобщенного Другого, представленного эмпирически
данным партнером взаимодействия. Право объективно нетолько
потому, что предполагает формальную закрепленность, а тем са-
мым определенность (важность чего не отрицается), но и потому,
что существует в массовых практиках – взаимодействиях людей в
юридически значимых ситуациях. Эти практики с помощью меха-
низма правовой социализации передаются от поколения к поко-
лению и воспроизводятся в своей основной массе в силу правовых
стереотипов, установок (аттитюдов). Следовательно, право – это
взаимодействия, как ментальные (психические), так и фактиче-
ские людей, в которых формируются знаковые формы права и ко-
торые их реализуют.
«Практикой» можно назвать не просто абстрактное (норма-
тивное, т.е. безотносительно к конкретному случаю) соотнесе-
ние наблюдаемого с нормативным, а соотнесение с личностным
171
Честнов И.Л.

интересом. Последнее всегда предполагает диалог как содержание


юридической коммуникации – эмпатию ситуации: согласование
личностной интенции с оценкой ситуации – с ожиданием пове-
дения социально значимого Другого типичным («нормальным»)
образом. Потому смысл – это не то, что извлекается из нормативно-
го правового акта или воли законодателя, а то, что конструируется
при пересечении интенции сознания актора правовой коммуника-
ции с моделью ситуации в сопоставлении с нормативной систе-
мой, а значение – это не фиксированный социальный оценочный
образ явления или процесса, а воспроизводимое многими людьми
представление о юридически возможном, должном или запрещен-
ном. Собственно говоря, реализация права во всех четырех формах
(трех простых или непосредственных – соблюдения, исполнения
и использования и четвертой сложной, опосредованной – пра-
воприменении) и есть согласование или соотнесение поведения
(в широком смысле слова, включая его психическую составляю-
щую) человека с информацией, запечатленной в знаковой форме
права.
Задача постсовременного гражданского общества состоит в
том, чтобы убедить или даже заставить власть принимать, учиты-
вать точку зрения, вырабатываемую активной общественностью с
помощью механизмов делиберации. Сама по себе процедура дели-
берации не свободна от информационного, прежде всего, влияния
власти, но без нее невозможен диалог внутри гражданского обще-
ства и диалог с самой властью, выступающий одной из важнейших
ценностей постсовременного социума.

Список литературы
1. Арутюнова Н.Д Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт.
М.: Наука, 1988. 341 с.
2. Бауман З. Индивидуализированное общество / Пер. С англ.; под ред.
В.Л. Иноземцева. М.: Логос, 2002. 390 с.
3. Ветютнев Ю.Ю. Аксиология правовой формы. М.: Юрлитинформ,
2013. 200 с.
4. Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база,
социальный контроль. 2-е изд., перераб. и доп. СПб.: Изд-во Р. Асланова
Юридический центр Пресс, 2009. 504 с.
5. Гилинский Я.И. Социология девиантности: новеллы и перспективы
// Девиантность, преступность и социальный контроль в «новом мире»:
Сб. ст. СПб.: Алеф-Пресс, 2013. С. 7–15.

172
Ценности в правовой реальности: постклассический подход

6. Кельзен Г. Что есть справедливость? // Ганс Кельзен: чистое учение о


праве, справедливости и естественное право / Пер. с нем., англ., фр.; Сост.
и вступ. ст. М.В. Антонова. СПб.: Алеф-Пресс, 2015. С. 339–374.
7. Малахов В.П. Мифы современной общеправовой теории. М.: Юни-
ти-Дана: Закон и право, 2013. 151 с.
8.  Макинтайр А. После добродетели: Исследования теории морали /
Пер. с англ. В.В. Целищева. М.: Академический проект, 2000. 384 с.
9. Марков Б.В. Люди и знаки: антропология межличностной коммуни-
кации. СПб.: Наука, 2011. 667 с.
10.  Невважай И.Д. О природе должного в науке // Ценностный ди-
скурс в науках и теологии / РАН, Ин-т философии. Рос. гос. гуманитар.
ун-т / Отв. ред. И.Т. Касавин и др. М.: ИФРАН, 2009. С. 125–140.
11.  Нерсесянц В.С. Юридическая аксиология // Политико-право-
вые ценности: история и современность / Под ред. В.С. Нерсесянца. М.:
УРСС, 2000. С. 5–30.
12.  Hare R.M. The Language of Morals. Oxford, Oxford University Press,
1967. 202 p.
13. Putnam H. Reason, Truth and History. Cambridge: Cambridge Univer-
sity Press, 1981. 236 p.
14. Putnam H. Realism and Reason. Philosophical Papers. Vol. 3. Cambridge
(Mass.): Cambridge University Press, 1983. 303 p.
15. Putnam H. The Collapse of the Fact / Value Dichotomy and Other Essays.
Cambridge (Mass.): Cambridge University Press, 2002. 224 p.
16.  Searle J. Speech Act: An essay in the philosophy and language. Cam-
bridge (Mass.): Cambridge University Press, 1976. 203 p.
Зазаева Н.Б. – доктор философских наук, доцент, профессор
кафедры социальных коммуникаций Поволжского института
управления им. П.А. Столыпина – филиала Российской академии
народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ
(г. Саратов)

СВОБОДА СЛОВА И ПЕЧАТИ КАК ПРАВОВАЯ ЦЕННОСТЬ


В СОВРЕМЕННОМ ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ

Правовая ценность свободы базируется на понимании челове-


ка как мыслящего, общественно-ориентированного существа, чье
мнение преобразуется в знание, обращенное на благо общества.
Позитивная интерпретация свободы в целом и свободы слова и
печати в частности исходит из общечеловеческих оснований, зада-
ваемых логикой права в рамках осмысления его как многомерного
явления человеческого бытия [1, с. 122]. Свобода слова и печати
имеет индивидуальное измерение в виде возможности отдельного ин-
дивида свободно выражать собственное мнение, подразумевающее
свободу мысли – свободу слова, и общественное измерение – воз-
можность СМИ выражать интересы различных групп, сообществ,
так называемую свободу печати. В этом контексте как личность, так
и общество имеют равное право высказываться и быть услышан-
ными, имеют право убеждать, аргументировать, артикулировать
свою позицию, и тем самым обозначать свои интересы в системе
массовых коммуникаций. Следовательно, позитивная трактовка
понятия «свободы слова и печати» базируется, с одной стороны, на
понимании отдельного индивида и СМИ как субъектов общест-
венной жизни, призванных убеждать, просвещать, совместно фор-
мулировать и разрешать социально-важные проблемы, а с другой
стороны, на позитивной трактовке самой информации как знания,
объективного вместилища фактов, т.е. истинной, правдивой.
Именно так понималась информация в Декларациях ЮНЕСКО
от 1970 и 1978 гг.: «О вкладе средств массовой информации в укре-
пление международного взаимопонимания и сотрудничества в
интересах мира и благосостояния человечества и в борьбу против
пропаганды войны, расизма, апартеида и ненависти между наро-
дами»; и «Об основных принципах, касающихся вклада средств
массовой информации в укрепление мира и международного взаи-
мопонимания, в развитие прав человека и в борьбу против расизма

174
Свобода слова и печати как правовая ценность...

и апартеида и подстрекательства к войне». В этих документах раз-


витие каналов коммуникации, обеспечивающих деятельность СМИ,
приветствовалось как техническая возможность обеспечения все-
общих гарантий свободы слова и печати для граждан любой стра-
ны, а доступность информации рассматривалась как основа борь-
бы с предрассудками и невежеством. Трактовка информации как
знания, а свободы слова и печати как беспрепятственного обмена
этим знанием сохраняется в этических кодексах журналистского
сообщества. Журналист должен обеспечить право общества быть
информированным, что подразумевает оказание поддержки «раз-
витию обмена мнениями, даже когда те или иные из них, по мне-
нию журналиста, неприемлемы и предоставление слова «тем, кто
обычно не имеет возможности это сделать» [2].
Подобная трактовка «массовой информации и деятельности
СМИ» относилась к традиционным СМИ как к каналам массовой
коммуникации. Они имели вещательный характер, направленный
на массовую аудиторию, ограниченную пределами определенного
государства. У. Бек обратил внимание на важную функцию тра-
диционных СМИ в виде формирования национального сознания:
«Национальное сознание возникает во время завтрака, когда жена
варит кофе, а муж читает вслух газету, прежде всего, новости вну-
три границ национальных государств» [3]. С другой стороны, их
деятельность с технической точки зрения легко блокировалась
и контролировалась на территории того или иного государства.
В Законе РФ от 27 декабря 1991 г. № 2124-1 «О средствах массовой
информации» (далее – Закон о СМИ) предусмотрено регулирова-
ние деятельности СМИ на территории РФ федеральным органом
исполнительной власти, уполномоченным Правительством РФ в
соответствии с правилами, утвержденными Правительством РФ
(ст. 6.1) [4]. Результатом деятельности уполномоченного органа
является государственная информационная система в области
средств массовой информации (ст. 6.1), содержащая реестр, за-
регистрированных средств массовой информации (ст. 8); реестр
лицензий на телевизионное вещание, радиовещание (ст. 31). За-
регистрированные и лицензированные СМИ на территории РФ
обязаны выполнять ряд запретов, связанных с злоупотреблени-
ем информацией, способным нанести вред общественным ин-
тересам в виде «разглашения сведений, составляющих государ-
ственную или иную специально охраняемую законом тайну, для

175
Зазаева Н.Б.

распространения материалов, содержащих публичные призывы


к осуществлению террористической деятельности или публично
оправдывающих терроризм», так и способным нанести ущерб от-
дельному человеку, например, распространение «информации о
несовершеннолетнем, пострадавшем в результате противоправ-
ных действий (бездействия), включая фамилии, имена, отчества,
фото- и видеоизображения такого несовершеннолетнего (ст. 4).
Кроме того, в Законе о СМИ предусмотрена возможность прекра-
щения и приостановление деятельности СМИ (ст. 16), приоста-
новления и аннулирования лицензии (ст. 31.7) за неоднократные
в течение двенадцати месяцев нарушения редакцией требований
ст. 4 настоящего Закона [4].
В тоже время Закон о СМИ предусматривает коммуникацион-
ное обеспечение права на информацию на территории РФ с помо-
щью общероссийских обязательных общедоступных телеканалов и
радиоканалов. Их перечень утверждает Президент РФ в целях со-
хранения и обеспечения единого информационного пространства
Российской Федерации (ст. 32.1) [4]. Данные запреты, санкции и
гарантии выступают правовыми рамками свободы слова и печати,
определяющими в свою очередь ее социальную и правовую цен-
ность в пространстве отдельного государства. Средства массовой
коммуникации, представленные традиционными СМИ, действуют
в пределах отдельного государства, благодаря чему свобода слова и
печати гарантирована и обеспечена его правовыми нормами.
Но в связи с бурным развитием Интернета и мобильной связи
как каналов передачи массовой информации происходят процессы
глобализации информационного пространства. С одной стороны,
речь идет о большей открытости и диалоговом режиме обмена мас-
совой информацией, т.е. о позитивном тренде увеличения степе-
ни свободы слова и печати. Во-первых, потому что упразднились
пространственно-временные рамки циркулирования информации.
Во-вторых, в массовой коммуникации отдельный индивид стал
равноправным инициатором и создателей сообщения наряду со
СМИ как институализированными субъектами.
Появление Интернета как канала массовой коммуникации
повлекло за собой синергетический эффект, поскольку он произ-
вел настоящую коммуникационную революцию. Интернет стал
не просто еще одним каналом массовой коммуникации, наряду с
традиционными СМИ, а качественно новой коммуникационной

176
Свобода слова и печати как правовая ценность...

средой. Она (в отличие от традиционных СМИ) обеспечила пря-


мой и немедленный доступ отдельного индивида независимо от
его пространственной расположенности к самой разнообразной
информации, а также возможность создания и обмена информа-
цией с учетом своих собственных интересов. Основу такой комму-
никационной среды составили новые масс-медиа: Интернет-СМИ,
блоги, чаты, социальные сети, задающие диалоговый режим рабо-
ты с общественным мнением. В электронных газетах, информаци-
онных агентствах, телевизионных Интернет-каналах, расположен-
ных во Всемирной коммуникационной сети, происходит быстрое
обновление новостной информации, она хорошо иллюстрирована
и представлена в самых разнообразных формах от текстовой до ау-
дио-визуальной.
Массовые коммуникации начинают осуществляться не в ве-
щательном, а в диалоговом и консультативном режиме, в котором
главную роль начинают играть не СМИ, а получатель информации,
поскольку именно он определяет запрос на информацию, коммен-
тирует и оценивает ее. Можно отметить позитивное влияние этих
изменений на индивидуальное и общественное развитие инфор-
мационного общества: «Коммуникационная революция, пишет
Э. Гиденс, привела к появлению более активного, мыслящего гра-
жданина…. Демократия чувств – один из элементов прогрессивной
гражданской культуры» [5, с. 125]. Действительно, «многие совре-
менные реалии (свобода передвижения, Интернет) подталкивают
современного человека… к осознанию себя как творческой, пос-
тоянно развивающейся личности, ответственной за судьбы мира,
и потому являющейся субъектом мировой политики, права, эко-
номики [6, с. 427]. Казалось бы, новые масс-медиа в информаци-
онно-телекоммуникационной Сети «Интернет» создали возмож-
ности для беспрепятственной циркуляции массовой информации,
тем самым в полной мере реализовав и обеспечив право на свободу
слова и печати, независимо от государственной принадлежности и
пространственного местоположения как отдельного человека, так
и массовой аудитории в целом. Но в результате этой коммуника-
ционной революции возникают существенные сдвиги в массовом
сознании, влекущие за собой не только положительные послед-
ствия. С одной стороны, появляются информационно активные,
мыслящие «лидеры мнений», создающие и отчасти управляющие
фрагментарностью массового сознания в сети, а с другой стороны,

177
Зазаева Н.Б.

создается «масса» «последователей мнений», воспроизводящая


пассивность, равнодушие, поскольку бесконечное множество ха-
отичных событий, помещенных в информационное пространство
по принципу «космополитической инсценировки» (У. Бек) невоз-
можно осмыслить и понять.
Хотя «лидеры мнений» выступают как носители и выразите-
ли определенного общественного интереса, но, прежде всего, они
являются его персонифицированными носителями, а значит, мо-
гут использовать информацию в частных, партикулярных интере-
сах, транслируя ее при помощи сети «Интернет» на массовую ау-
диторию. Появление индивида как полноценного коммуниканта
(в роли коммуникатора) в Интернет-коммуникациях на фоне про-
цессов усиления виртуализации, отрывающих информацию от ее
объективной основы, создает новые информационные вызовы и
угрозы. На фоне многослойности и разнообразия интерпретации
факта в коммуникационной среде Интернета истинность как атри-
бут информации заменяется правдоподобностью. Усугубляется
оборотная сторона информации: она может не только просвещать
и служить на благо общества и человека, но и нести ущерб, вред.
Таковы практики манипуляции общественным и индивидуальным
сознанием в ходе информационных войн и самых разнообразных
пропагандистских кампаний в Интернет-пространстве. При этом
субъектами, проводящими их, выступают не только социальные
институализированные субъекты в виде Интернет-СМИ, но и от-
дельные индивиды в качестве блогеров. О глобальной опасности
такого использования информации и необходимости его нрав-
ственного ограничения указывалось в «Декларации Принципов
построения информационного общества 2003 г.» «ненадлежащее
использование информации …может привести к действиям на по-
чве расизма, расовой дискриминации, ксенофобии и связанных
с ними проявлений нетерпимости» [7, с. 16].
В российском законодательстве в ответ на новейшие инфор-
мационные вызовы появляются нормы, запрещающие злоупотре-
бление информацией в системе массовых коммуникаций. В За-
коне о СМИ п. 2 ст. 4. прямо запрещаются негативные практики
манипулирования индивидуальным и общественным сознанием,
адресованным не только традиционным СМИ, но и сайтам, за-
регистрированным как сетевые издания в соответствии с настоя-
щим законом. «Запрещается… в информационных компьютерных

178
Свобода слова и печати как правовая ценность...

файлах и программах обработки информационных текстов, отно-


сящихся к специальным средствам массовой информации, скры-
тых вставок и иных технических приемов и способов распростране-
ния информации, воздействующих на подсознание людей и (или)
оказывающих вредное влияние на их здоровье» [4]. Федеральный
закон от 5 мая 2014 г. № 97-ФЗ «О внесении изменений в Феде-
ральный закон «Об информации, информационных технологиях
и о защите информации» и отдельные законодательные акты Рос-
сийской Федерации по вопросам упорядочения обмена информа-
цией с использованием информационно-телекоммуникационных
сетей» дополняет перечень запретов, предусмотренных в Законе о
СМИ, касающихся как Интернет-СМИ, так и деятельности блогге-
ров и фирм, предоставляющих Интернет-услуги. В нем указывает-
ся на недопустимость при ведении блога использования страницы
для введения заведомо ложной информации, а также пропаганды
идей вражды на основании определенных религиозных, политиче-
ских и социальных взглядов [8]. Блогеры или любые другие инди-
виды, имеющие популярные ресурсы (вэб-сайта, страницы) в сети
«Интернет» выступают как «лидеры мнений», и если посещаемость
ресурса оказывается более 3000 человек в сутки, то именно им и
адресованы означенные выше правовые нормы. Таким образом, в
российском законодательстве разработаны правовые основы ре-
гулирования деятельности в Сети не только Интернет-СМИ, но и
любых индивидуальных регулярных распространителей информа-
ции в сети «Интернет» от блогеров до администраторов вэб-сайтов.
Наконец, наряду с понятием «злоупотребление информацией»
появляется юридическая формулировка «информация, причиняю-
щая вред здоровью и развитию» человека. В Федеральном законе
от 29 декабря 2010 г. № 436-ФЗ «О защите детей от информации,
причиняющей вред их здоровью и развитию» (вступившим в силу
в 2012 г.) в ст. 5 «Виды информации, причиняющей вред здоровью
и (или) развитию детей» перечисляется 8 видов такой информации,
которая запрещается для распространения среди детей в системе
массовых коммуникаций. Примечательно, что данный запрет ре-
ализуется не через исключение информации из системы массовых
коммуникаций, а через маркировку информационной продукции
согласно ее классификации по возрасту адресата [9]. Сама марки-
ровка вменяется в обязанность производителям информационной
продукции, т.е. СМИ, а адресована потребителям этой продукции:

179
Зазаева Н.Б.

образовательным учреждениям, родителям, которые и призваны


ограничить доступ детей к опасной для них информации. И это не
случайно, ведь свобода слова и печати при правовом регулирова-
нии предполагает определенные гарантии свободы массовой ин-
формации, выражающиеся в том числе в недопустимости цензуры
и категоричных ограничений на поиск, получение, производство и
распространение массовой информации.
Итак, в современном информационном обществе конституиру-
ется новая коммуникационная среда, характеризующаяся откры-
тостью, виртуальностью и интерактивностью. Все эти качества Ин-
тернета как канала массовых коммуникаций позволяют обеспечить
большую степень свободы слова и печати в глобальном масштабе.
Но в тоже время уменьшают, в первую очередь из-за его техни-
ческого устройства, возможности правовой защиты свободы сло-
ва и печати со стороны отдельного государства. В этом контексте
основная тенденция осмысления свободы слова и печати как пра-
вовой ценности движется в сторону поиска правовых ограничений,
дополняемых нравственными нормами ответственного исполь-
зования информации в системе массовых коммуникаций всеми
участниками массовой коммуникации от государства до блогеров.

Список литературы
1. Зазаева Н.Б. Основные тенденции изменения трактовки онтологи-
ческой сущности права в современном мире // Философия и общество.
2004. № 4. С. 122–134.
2. Международная декларация принципов поведения журналистов
(принята на II Всемирном Конгрессе Международной Федерации жур-
налистов в Бордо 25–28 апреля 1954 г.; изменения внесены на XVIII Все-
мирном Конгрессе МФЖ в Хельсинки 2–6 июня 1986 г.) // URL: https: //
presscouncil.ru/index.php/teoriya-i-praktika/dokumenty/754- (дата обраще-
ния: 23.12.2017).
3. Интервью с Ульрихом Беком // Журнал социологии и социаль-
ной антропологии. 2003. № 6. С. 5–23 // URL: http: //ecsocman.hse.ru/
data/691/196/1217/001_intervyu_s_Bekom.pdf (дата обращения: 14.05.2013).
4. Закон РФ от 27 декабря 1991 г. № 2124-1 «О средствах массовой ин-
формации» (в ред. от 18.04.2018) // Ведомости СНД и ВС РФ. 1992. № 7.
Ст. 300; URL: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_1511/
(дата обращения: 08.05.2018).
5.  Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу
жизнь. М.: Весь мир, 2004. 116 с.

180
Свобода слова и печати как правовая ценность...

6. Зазаева Н.Б. Коммуникативное измерение идентичности человека


в глобализирующемся мире: Материалы Международного научного кон-
гресса «Глобалистика–2009»: пути выхода из глобального кризиса и моде-
ли нового мироустройства: В 2 т. Т. 1. М.: МАКС Пресс, 2009. С. 425–428.
7. Декларация принципов: Построение информационного общества –
глобальная задача в новом тысячелетии // Всемирный Саммит по инфор-
мационному обществу. СПб., 2004. С. 11–24.
8. Федеральный закон от 5 мая 2014 г. № 97-ФЗ «О внесении изме-
нений в Федеральный закон «Об информации, информационных техно-
логиях и о защите информации» и отдельные законодательные акты Рос-
сийской Федерации по вопросам упорядочения обмена информацией с
использованием информационно-телекоммуникационных сетей» // СЗ
РФ. 2014. № 19. Ст. 2302; URL: http: //www.consultant.ru/document/cons_
doc_LAW_162586/ (дата обращения: 15.05.2018).
9. Федеральный закон от 29 декабря 2010 г. № 436-ФЗ. «О защите де-
тей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» // СЗ
РФ. 2011. № 1. Ст. 48; URL: http: //www.consultant.ru/document/cons_doc_
LAW_108808/ (дата обращения: 15.05.2018).
Клименко А.И. – доктор юридических наук, доцент, профессор
кафедры теории государства и права Московского университета
МВД России им. В.Я. Кикотя (г. Москва)

ПРАВОВЫЕ ЦЕННОСТИ
СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

Ценностные основания современного общества западного


типа представлены особой категорией ценностей – правовыми
ценностями. Именно на них основано гражданское общество как
феномен современности. Правовые ценности лежат в основе сов-
ременных государств. Не случайно большинство современных го-
сударств позиционирует себя как правовые. При этом необходимо
констатировать, что правовые ценности качественно отличаются
от религиозных, моральных и иных ценностей (можем назвать их
квазирелигиозными). Они обладают особыми свойствами, делаю-
щими их востребованными в качестве основания интеграции круп-
ных социально-политических образований. Российское общество
здесь не является исключением, все более очевидным становится
повышение роли правовых ценностей в качестве его интегратив-
ной основы (следует отметить, что хотя роль религиозных, мораль-
ных и квази-религиозных ценностей по-прежнему значительна,
тем не менее, они медленно «уступают» свои позиции).
Рассматривая правовые ценности современного политически
организованного общества следует прежде всего выделить имма-
нентные правовые ценности – правовые ценности базового уровня,
по отношению к которым все иные правовые ценности выступают
как производные. Они выступают как абсолютно универсальные и
сами являются содержательным критерием собственно «правово-
го». В качестве таких базовых (имманентных) правовых ценностей
выступают ценности порядка, справедливости, свободы, ответст-
венности. Имманентные праву ценности четко показывают, чем
ценно само право для общества, оно призвано обеспечить справед-
ливость, порядок, свободу и ответственность (а также их оптималь-
ное сочетание и даже взаимное «перетекание»). Это то, с чем право
неразрывно связано, то, что содержательно характеризует саму суть
права. Действительно, в современном обществе от права ожидают
обеспечения справедливого порядка, упорядоченной справедливо-
сти, ответственной свободы, порядка, обеспечивающего свободу,

182
Правовые ценности современного российского общества

порядка, обеспечивающего ответственность, справедливости как


основания свободы, справедливой ответственности.
Обозначенные ценности названы нами базовыми (или услов-
но – ценностями первого уровня) ввиду того, что все остальные
правовые ценности носят производный характер и формируются
в результате дискурса, определяемого изначальными имманент-
ными ценностями права. Базовые правовые ценности выступают
своего рода смысловыми координатами правового дискурса, тем,
что позволяет отличать «правовое» от «неправового». Однако их
интерпретация весьма вариативна, и их можно лишь предельно аб-
страктно связать с определенной стратегией поведения человека,
поэтому их непосредственно регулятивный потенциал невелик и
уступает коммуникативному и легитимационному.
Второй и наиболее практически значимый уровень правовых
ценностей уже имеет определенную содержательную специфику
и индивидуален для каждого конкретного политически организо-
ванного общества, тогда как первый уровень ценностей универса-
лен, и их значение в той или иной культурной среде определяется
ценностью и востребованностью в ней самого права. Правовой ди-
скурс, определяемый первичными ценностями, также универса-
лен, однако значение его может быть различно в обществах разного
типа. В современных государствах, определяемых как государства
западного типа, значение публичного правового дискурса как сфе-
ры производства идеологических смыслов сложно переоценить.
Именно таким государством сегодня является Россия.
Для российского политически организованного общества ха-
рактерны следующие основные ценности, лежащие в основе пра-
вовой системы общества: ценность правопорядка, правовая цен-
ность социальной справедливости, правовая ценность свободы,
правовая ценность социальной ответственности, правовая цен-
ность гуманизма, правовая ценность терпимости (толерантности),
ценность формального равенства, правовая ценность безопасно-
сти, ценность юридической формы, правовая ценность личности
(человека, достоинства), правовая ценность гражданского общест-
ва, ценность правового государства. Выделение данных ценностей
(сам их перечень) может стать предметом дискуссии, однако здесь
не ставится задача обозначить все правовые ценности современно-
го российского общества, выделяются лишь некоторые наиболее
очевидные, на примере которых можно лучше продемонстрировать

183
Клименко А.И.

значение правовых ценностей в российском обществе. Эти цен-


ности так или иначе формализованы и в различной степени пря-
мо или опосредованно юридизированы. Тем не менее не следует
отождествлять их со всеми закрепленными законодательно ценно-
стями в том смысле, что они становятся правовыми ценностями
вследствие юридического оформления, а отражают социальные
ожидания, обращенные к правовой системе общества (т.е. получа-
ют юридическое закрепление именно потому, что являются право-
выми, а не наоборот). Так, можно согласиться с мнением: «в сов-
ременном государстве идеал политической и общественной жизни
зависит от конституционных или конституционно-правовых цен-
ностей» [2, с. 82]. При этом слово «конституционные» можно пони-
мать в широком смысле. Определенные ценности конституируют
российское государство и российскую правовую систему, и сегодня
это правовые ценности. Они правовые по самому механизму своего
образования, и по самому своему качеству. И здесь мы не разделя-
ем мнения: «…конституционные ценности – это закрепленные в
Конституции РФ или выводимые в процессе толкования ее норм
основополагающие общественно значимые идеалы, блага, идеи и
приоритеты, определяющие содержание всей правовой полити-
ки государства и всей юридической практики» [2, с. 83]. В данном
определении «конституционных» или «конституционно-правовых
ценностей» в качестве основы рассматривается их закрепленность
в Конституции РФ, или выводимость посредством толкования
конституционно-правовых положений [2, с. 83]. Однако это лишь
своего рода «побочный эффект» признания в обществе ценностей,
действительно определяющих как всю правовую политику, так и
правовую практику. В этом плане следует согласиться с точкой зре-
ния В.В. Лапаевой о том, что ряд ценностей (речь идет о правах че-
ловека), пусть даже провозглашенных в Конституции, могут госу-
дарством определяться произвольно, и именно это происходит при
определенной интерпретации конституционно-правовых положе-
ний, содержащих критерии ограничения прав [1, с. 45]. Полагаем,
здесь политика государства должна быть определена реальным ме-
стом ценности прав человека, в иерархии ценностей конкретного
общества, конвенциональным содержанием конкурирующих цен-
ностей (например, безопасности, с одной стороны, и прав, и сво-
бод человека – с другой), если же государство не будет учитывать
данные обстоятельства, то оно рискует утратить свою легитимность

184
Правовые ценности современного российского общества

и снизить легитимность и эффективность правовой системы обще-


ства. Для того, чтобы этого не произошло важно наличие прямой
и обратной связи органов государства, с одной стороны, и граждан
и институтов гражданского общества – с другой. Наиболее ценной
формой этой связи является коммуникация в процессе публичного
правового дискурса, когда даже уже существующие правовые цен-
ности могут быть пересмотрены сообразно тем вызовам, с которы-
ми сталкивается современное российское общество, в соответст-
вии с изменившимися интересами и потребностями социальных
акторов.
Производные правовые ценности (правовые ценности второго
уровня), перечень которых применительно к российскому общест-
ву (пусть несовершенный и открытый) был предложен выше, воз-
никают на основании интересов социальных акторов и при этом
формируются конвенциональным способом в перманентном пу-
бличном правовом дискурсе, т.е., с одной стороны, они связаны с
интересами социальных акторов и получают от них содержательное
наполнение, а с другой – с потребностью согласовать эти интересы.
Таким образом, посредством правового дискурса правовые
ценности создаются и изменяются, в этом дискурсе они как бы
«рождаются», «живут» и «умирают». Поскольку правовые ценности
носят синтетический характер (синтез конкурирующих ценностей,
интересов и потребностей в правовом дискурсе), своеобразным
фактом их создания выступает конвенциональный факт – факт
согласования интересов и признания конвенциональной правовой
ценности. В.П. Малахов справедливо отмечает: «Право начинается
(актуализируется) с того момента, когда отношения к ценностям
перестают быть личными и требующими личностного ценения и
становятся безразличными, как согласованными с фактом общей
признанности» [7, с. 110–111]. Именно этот факт мы и именуем
«конвенциональным фактом», являющимся своего рода «отправ-
ной точкой» существования правовой ценности, а также единст-
венным основанием ее изменения (трансформации) в дальнейшем.
Правовые ценности обладают рядом характерных черт, которые
тесно взаимосвязаны и обусловливают друг друга, и все вместе
определяют специфику правовых ценностей:
– оторванность от остальных абсолютных духовных ценностей
и, как следствие, «заземленность»; это может быть воспринято как
своего рода «неподлинность»;

185
Клименко А.И.

– опосредованная правовым дискурсом и конвенциональным


фактом связь с социальными интересами и потребностями (как
правило, правовые ценности непосредственно не выражают по-
требность или интерес определенного социального актора, а вы-
ражают их в уже согласованном с другими потребностями и инте-
ресами виде, который приобретают эти потребности и интересы в
конвенциональном факте);
– синтетический характер – правовые ценности выступают син-
тезом различных социальных интересов, потребностей и абсолют-
ных ценностей, правовые ценности есть своего рода рациональный
синтез;
– конвенциональность (консенсуальность) – ценности выступают
как результат согласования интересов и потребностей, ценностных
предпочтений социальных акторов, через договор, консенсус;
– относительность (поскольку правовые ценности синтетичны
и конвенциональны, они как бы «надстроены» над «подлинными»
абсолютными ценностями; именно в силу этого можно встретить
позицию, согласно которой правовые ценности выступают как
«неподлиные», как «ценности-цены», а возвращение к подлинным
ценностям связывается с религиозностью) [5, с. 104];
– системность (система правовых ценностей иерархична и
предполагает возможность предпочтения одной ценности другой,
что определяется относительностью правовых ценностей);
– метакультурный характер (правовые ценности потенциально
могут объединять различные культуры, несмотря на то, что взятые
в своей конкретности они, разумеется, в той мере, в которой связа-
ны с «органичными» абсолютными ценностями, являются выраже-
нием культуры (культур) политически организованного общества,
например, российского);
– дискурсивный механизм формирования и изменения, где
правовые ценности формируются и пересматриваются в процессе
правового дискурса, определяемого идеями свободы и ответствен-
ности, а также справедливости и порядка;
– рациональный характер – дискурсивность и вторичность
правовых ценностей определяют их рациональный (по самому их
формированию и осмыслению) характер; при этом конвенцио-
нальный факт выступает результатом рационального согласования
изначальной позиции социальных акторов в процессе правового
дискурса.

186
Правовые ценности современного российского общества

Правовые ценности современного российского общества про-


ецируют в социальную среду систему правовых принципов – тре-
бований к поведению человека (принцип увязывает поведение че-
ловека с ценностью в наиболее абстрактном виде, ориентирует его
наценность). Они – легитимное ядро российской правовой систе-
мы. Любые нормативные предписания оцениваются именно спо-
зиции соответствия или несоответствия этому «ядру». Именно вви-
ду этого обстоятельства можно рассматривать право как систему
ценностей особого рода (социо-аксиологический подход к праву),
или как систему не только норм, но и принципов [3, с. 45].
Возникает вопрос: какую роль играют правовые ценности в
современном российском обществе? Это возможно определить,
обозначив базовые функции правовых ценностей. Итак, функция-
ми правых ценностей выступают следующие:
– формирование основания правовой идеологии российского
общества (правовая идеология служит основанием правовой оцен-
ки, правовых суждений, вместе с тем в России она начинает играть
роль основного механизма организации идеологической сферы об-
щества, как и в западноевропейских государствах);
– легитимация правовых предписаний (соответствие или не
соответствие правовым ценностям выступает как основание при-
знания нормативных правовых предписаний легитимными и при-
менимыми, или напротив нелегитимными, не соответствующими
«духу закона» или праву вего ценностном измерении, именно в
этом отношении можно ставить вопрос о правовых и неправовых
законах);
– формирование правовой политики (как уже отмечалось пра-
вовые ценности определяют основания правовой политики госу-
дарства, это верно по отношению к современной России);
– общее регулирование поведения (через принципы, правовые
ценности в самом общем виде могут служить основанием для ре-
гулирования правового поведения в условиях отсутствия или не-
достаточности нормативного модельного регулирования, а также в
случае реализации должностными лицами дискреционных полно-
мочий, ориентиров для правового поведения в условиях правовых
коллизий и так называемых пробелов в законодательстве);
– формирования критериев оценки эффективности россий-
ской правовой системы и правового регулирования [1] (нет ино-
го критерия эффективности правовой системы, нежели критерий

187
Клименко А.И.

соответствия принятой в российском обществе системе конвенци-


ональных рациональных правовых ценностей);
– предотвращение избыточной юридизации российского пра-
ва, что к сожалению, является тенденцией весьма неоднозначной
(предполагает возвращение юридического права к его подлинной
правовой природе, т.е. к тому, что действительно ценно в праве для
общества; в юридическом праве государства это зачастую нивели-
руется в юридической форме в правовых процедурах, а обращение
к правовым ценностям, для которых та или иная норма и была
сформирована, возвращает право к его содержательности, способ-
ствует его содержательной интерпретации и реализации правовых
предписаний в соответствии с их «логикой» как бы она ни была «за-
тенена» юридической формой) [6, с. 50–75];
– правовые ценности выступают как основания для «право-
судия» (здесь мы говорим о «правосудии» как о способности вы-
носить суждение в соответствии с правом; любое такое суждение,
ориентированное не только на форму, но и на содержание права,
имеет в своей основе правовые ценности, особенно существенной
способность к «правосудию» представляется как раз для судей, осу-
ществляющих функцию правосудия);
– интеграция России в мировое сообщество и формирование
метакультурных международных региональных структур таких
как Евразийский экономический союз (правовые ценности носят
относительный и конвенционный характер, они неорганичны и с
точки зрения каждой отдельно взятой культуры могут рассматри-
ваться не как «родные» или «чуждые», а как синтетические; в силу
этого правовые ценности в современном обществе способны фор-
мировать надкультурную, метакультурную ценностную среду).
Выявление, осознание, формулирование и провозглашение
правовых ценностей современного российского общества имеет
важное практическое значение. Именно эти ценности лежат в ос-
нове идеологии современного государства – правовой идеологии.
Именно они способны нивелировать проявления идеологиче-
ского антагонизма, создать «замиренную среду», о которой писал
О.Э. Лейст [4. с. 40] и задать направление развития общественных
отношений в нашем государстве. Данное обстоятельство представ-
ляется существенным еще и потому, что Россия является много-
национальным и многоконфессиональным государством, страной,
сталкивающейся со значительными миграционными потоками

188
Правовые ценности современного российского общества

(понимание значения правовых ценностей российского общества


тем более важно, когда речь идет о работе с мигрантами – носите-
лями ценностей различных традиционных культур).

Список литературы
1.  Антонов М.В., Баранова М.В., Беляев М.А., Варламова Н.В., Василь-
ева Т.А., Денисенко В.В., Лапаева В.В., Лаптева Л.Е., Мачин И.Ф., Поля-
ков А.В., Честнов И.Л. Эффективность правового регулирования: Кол. мо-
нография / Под общ. ред. А.В. Полякова, В.В. Денисенко, М.А. Беляева.
М.: Проспект, 2017. 240 с.
2.  Баранов П.П., Овчинников А.И., Мамычев А.Ю., Бойко Н.А., Гасано-
ва З.Г., Курилкина О.А., Мещеряков А.В., Мазуренко А.П. Конституцион-
но-правовая политика современной России: идеи, приоритеты, ценности,
направления: Кол. монография / Под ред. П.П. Баранова, А.И. Овчинни-
кова. М.: РИОР: Инфра-М, 2018. 248 с.
3. Дворкин Р. О правах всерьез / Пер. с англ. М.Д. Лахути; ред. Л.Б. Ма-
кеева. М.: РОССПЭН, 2004. 393 с.
4. Лейст О.Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права.
М.: Зерцало-М, 2002. 288 с.
5. Малахов В.П. Мифы современной общеправовой теории: моногра-
фия. М.: Юнити-Дана: Закон и право, 2013. 151 с.
6. Малахов В.П. Общая теория права и государства. Курс лекций. М.:
Юнити-Дана: Закон и право, 2018. 271 с.
7. Малахов В.П. Право в его универсальности, особенности и конкрет-
ности: Монография. М.: Моск. ун-т МВД России, 2005. 312 с.
Пороховская Т.И. – кандидат философских наук, доцент, доцент
кафедры этики философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова
(г. Москва)

СОВРЕМЕННЫЙ ЦЕННОСТНО-НОРМАТИВНЫЙ КРИЗИС


И ПРОБЛЕМЫ НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ

Современный ценностно-нормативный кризис – часть обще-


системного мирового кризиса: геополитического, экономическо-
го, финансового, культурного. Однако мировоззренческий кризис
отнюдь не всегда совпадает с кризисом в других общественных
сферах, на что обратил внимание еще Алексис де Токвиль. В ра-
боте «Старый порядок и революция» [8] он показал, что состояние
общественного сознания и настроения людей с экономическим
положением общества связаны не напрямую. Существуют эпохи,
когда в условиях хаоса и разрушений вопрос о высших ценностях
жизни встает с особой остротой, – эти эпохи наполняют жизнь лю-
дей общими целями, которые объединяют, вдохновляют их и спо-
собствуют выходу из кризиса (так было у нас во время Отечествен-
ной войны 1812 г., Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.).
И бывают относительно благополучные времена, которые, однако,
лишают людей общих целей, снижают тонус общественной жиз-
ни, порождают массовое убеждение в бессмысленности и пустоте
существования. Как писал Ф. Ницше, в страдании возмущает не
само страдание, а бессмысленность страдания. У мировоззрения
существуют собственные опоры – ценности, смыслы, идеи, поэ-
тому о ценностно-нормативном кризисе в строгом смысле следует
говорить лишь тогда, когда рушатся эти опоры, а о выходе из него –
когда эти опоры вновь появляются. «Ведь назначение идей, – пи-
сал Х. Ортега-и-Гассет, – состоит в том, чтобы заменить нестабиль-
ный, двусмысленный мир на мир, в котором нет двусмысленности»
[6, с. 475].
Для того чтобы найти выход из кризиса, необходимо правильно
поставить диагноз. Инструменты диагностики ценностного созна-
ния появляются в результате осмысления предыдущего ценностно-
нормативного кризиса, возникшего под влиянием идей К. Маркса
и Ф. Ницше (и, по мнению многих философов, растянувшегося
на весь ХХ в.). Маркс предложил новый взгляд на общество, кри-
тически переосмыслив его экономические основы. Ницше же

190
Современный ценностно-нормативный кризис...

пересмотрел всю систему ценностей европейской культуры, и,


прежде всего, ценности христианства, которые лежали в основе
этой культуры последние два тысячелетия. Он также обозначил две
главных линии в понимании ценностного бытия человека – софи-
стически-скептическую и платоническую. Если для платонической
линии характерна вера в ценности-абсолюты, то софистически-
скептическую отличает безбрежный ценностный плюрализм. Но
тогда бессмысленным оказывается и любой жизненный выбор: из
чего выбирать, если всё дозволено и все выборы равноценны? Из-
лишней, абсурдной становится и сама ценностная проблематика.
Однако, культура – это всегда иерархизация ценностей, а свобо-
да человека как раз и реализуется как объективная возможность и
субъективная способность выбирать.
Философским ответом на мощную критику ценностных основ
общества стало появление относительно самостоятельной дисци-
плины – аксиологии, философской теории ценностей1 (Г. Рик-
керт, В. Виндельбанд, Н. Гартман, М. Шелер и др.). По Шеле-
ру [11], ценности определенным образом структурированы (как
скажет позже В. Брожик [4], имеют разную мотивационную ва-
лентность), пирамида положительных ценностей и пирамида
анти-ценностей задают ценностный «верх» и ценностный «низ»,
ценностное «дно». Высший полюс – это полюс святости, низ-
ший – полюс абсолютного зла, сознательного злодейства. В рам-
ках ценностной пирамиды в самом общем виде можно выделить
три соподчиненных уровня ценностей: материальные (виталь-
ные), социальные и духовные. Если основание материальных
ценностей коренится в потребностях человеческого организма
(жажда, голод, ощущение холода и др.), то подобной основы у со-
циальных ценностей нет, выбор в этой сфере определяется выс-
шими, духовными ценностями. М. Шелер сформулировал также
запрет на инверсию ценностных полюсов. Английский писатель,
мыслитель и проповедник К.С. Льюис писал, что подчинение
иерархически более высоких ценностей более низким неизбеж-
но оборачивается явным или неявным культом анти-ценностей,
«вплоть до отмены самого человека».

1
 Э. Агацци определил ценности как «некоторое совершенство, идеальную мо-
дель, некое «как должно быть», то, что направляет любое человеческое действие»
[1, с. 27].

191
Пороховская Т.И.

Ценностная проблематика выходит на первый план в связи с


осмыслением причин, приведших мир ко Второй мировой вой-
не. Целый ряд работ этого времени (Т. Адорно, М. Хоркхаймера,
Х. Арендт, К. Ясперса и др.) являются методическими для анали-
за ценностного сознания. В 1927 г. Ж. Бенда издает политико-фи-
лософский трактат с выразительным названием «Предательство
интеллектуалов» [3]. В нем он упрекает интеллектуальную элиту
в чрезмерном увлечении политическими, прагматическими цен-
ностями в ущерб исполнению своего основного долга – отстаива-
ния идеалов истины, разума и справедливости. В 1946 г. Ж. Бенда
переиздает книгу, дополняя ее второй главой, где уже на приме-
ре недавно закончившейся войны показывает, к чему приводит
игнорирование высших ценностей. М. Хоркхаймер и Т. Адорно в
«Диалектике Просвещения» приходят к выводу, что рационализм
европейской культуры нередко приводил ее к элиминированию
моральных ценностей, но переломной в этом смысле стала эпоха
Просвещения, когда содержательные цели деятельности были вы-
теснены прагматическими, утилитарными («интерес», «самосох-
ранение», «меньшее зло»). Разум был превращен в орган «кальку-
лирования», нейтральный по отношению к нравственным целям.
«Властвующий дух, – пишут Хоркхаймер и Адорно, – начиная с
Гомера и кончая модерном, …привык относиться с подозрением ко
всякой иной путеводной звезде, кроме звезды меньшего зла» [10,
с. 48], и в итоге «чистый разум становится неразумием, безошибоч-
ным и бессодержательным способом функционирования. …Изво-
ротливое самосохранение для верхов представляет собой борьбу
за фашистскую власть, а для индивидов – приспособление к бес-
правию любой ценой»1[10, c. 115]. Уже современный автор З. Бау-
ман в работе «Актуальность холокоста» (2013) [2] идет дальше: он
детально рассматривает холокост как универсальную технологию
дегуманизации общественных отношений и показывает, как эта
технология применяется современными политиками. Если мы
представляем себе методы технологии дегуманизации, мы можем
обнаружить, разглядеть их в реальной жизни и подумать над спосо-
бами противодействия им.

1
 О том, что зерна нацизма содержатся в самой западной культуре, писал
У. Эко в «Вечном фашизме» [12]. А.А. Зиновьев также называет фашизм крайней
формой «западнизма» [5].

192
Современный ценностно-нормативный кризис...

В 90-е гг. XX столетия реформаторами в нашей стране была по-


ставлена задача разрушить советскую идентичность и вернуться к
капитализму (использовались эвфемизмы возвращение в «циви-
лизованный мир», к «рынку»). Рынок стал новой государственной
религией. Наивное упование на то, что рынок сам все расставит
по своим местам, Ю. Хабермас назвал панэкономизмом, «идиот-
ским отождествлением демократического строя и либерального
строя с диким капитализмом» [9, с. 101]. Под флагом деидеоло-
гизации целенаправленно дискредитировались и вытравливались
прежние ценностные ориентации и насаждались зеркально про-
тивоположные: вместо коллективистских ориентаций - индивиду-
алистические, вместо социалистической идеологии – пещерный
антикоммунизм, вместо советского патриотизма – культ Запада и
космополитизм; вместо духовно-нравственных ценностей – культ
ценностей материальных, потребительских и т.д. Российское по-
литическое руководство, опасаясь реванша коммунистической
идеологии, наложило запрет на любую государственную идеоло-
гию1. Тем самым государству отказывалось в праве влиять на поли-
тическое и моральное сознание молодежи, в то время как частные
СМИ, разного рода политические проходимцы и гуру-самозванцы,
наоборот, такую возможность получили. Между тем, идеология –
это совокупность идей, которые мотивируют социальное пове-
дение людей: она отвечает на вопросы, кто мы как народ и какое
место занимаем среди других народов, какое общество мы строим
и каковы наши ценности. С высоты этих ценностей судится насто-
ящее, по ним мы сверяем, в том ли направлении развивается, пре-
образуется наше общество.
Под флагом борьбы с идеологией внедрялась идеология неоли-
берализма, идеология глобализирующегося мира, в соответствии с
которой развитый Запад с его ценностями, высокими стандартами
жизни и передовыми достижениями должен быть эталоном для на-
селения менее развитых стран. Ценностным ядром неолиберализ-
ма является идея прав человека: «мир представляет собой совокуп-
ность деполитизированных индивидов, т.е. таких индивидов, чья
идентичность и права стоят выше государственной идентичности»

1
 Конституция РФ, ст. 13: «1. В Российской федерации признается идеологи-
ческое многообразие. 2. Никакая идеология не может устанавливаться в качестве
государственной или обязательной».

193
Пороховская Т.И.

[Цит. по: 9, с. 179]. «Выравнивание социокультурного поля мира»,


пишет по этому поводу А.С. Панарин, «просвещенческо-модерни-
заторская миссия» развитых стран в отношении отсталых и нераз-
витых, может быть оценена только положительно [7, с. 196]. «Но с
точки зрения социокультурного реализма, – продолжает он, – здесь
можно увидеть источник ползучей катастрофы. В самом деле, от
того, что поле притязаний выравнивается по стандартам высокораз-
витых стран, еще не следует, что выравниваются и соответствующие
возможности. …Возникает феномен массового социокультурного
отчуждения от своей профессии, от своей группы, принадлежность
к которым начинает восприниматься как неудача или даже как знак
отверженности. …Покинутая земля, покинутые профессии, поки-
нутая отчизна – вот результаты этого разрыва между фактической
и референтной принадлежностью. Когда еще сохранялись иллю-
зии о быстром приобщении социальной периферии к достижени-
ям социального авангарда, можно было считать, что, насаждая свои
стандарты, авангард приобщает и возвышает» [7, с. 196–197]. Но
довольно быстро выяснилось, что глобализация на экономической
основе – это экономическая и культурная американизация, эро-
зия государственного суверенитета, имперское право вместо права
международного. Стало очевидно, что ««авангард» не столько при-
общает, сколько соблазняет и развращает, насаждая у своих адептов
иллюзорное, утопическое сознание, основанное на нереалистиче-
ских ожиданиях» [7, с. 197]. «Бери от жизни все», призывают рекла-
ма и СМИ, и если удовольствия и комфорт – главное в жизни, то,
по логике вещей, человек должен был бы выбирать Запад, а не свою
Родину: там сытнее и комфортнее. Идеологию потребительства
Ю. Хабермас назвал колониальным дискурсом для развивающихся
стран [9, с. 175; 179–181 и др.], поскольку посредством культиви-
рования гедонистических ориентаций осуществляется перекачка
всех ресурсов – природных, финансовых, интеллектуальных – из
экономически менее развитых стран в «метрополию». «Американ-
ские «игроки», – пишет А.С. Панарин, – обыграли своих незадач-
ливых партнеров по глобализации именно потому, что сохранили
приверженность своей стране. Оказывается, что в глобальных играх
уверенно себя чувствуют те, кто умело пользуется двойными стан-
дартами: партнерам предлагают играть исключительно по правилам
«последовательного глобализма», а себе позволяют архаику служе-
ния собственному Отечеству» [7, с. 65].

194
Современный ценностно-нормативный кризис...

Инструментом, блокирующим критическое мышление, служит


и агрессивно навязываемый Западом принцип толерантности. Рас-
пространение этого политического принципа на сферу морали де-
формирует, подрывает общественную мораль, поскольку толерант-
ность ориентирует на беспристрастность, воздержание от оценок,
что в моральных отношениях часто оказывается попустительством
злу и произволу. Об этом писал еще К. Ясперс, анализируя при-
чины деградации своей страны к нацизму. Среди них он называет
приспособленчество, мелкие уступки злу, «незаметное потворство-
вание несправедливости», размывание моральных критериев, «со-
здание общественной атмосферы, распространяющей неясность
и тем самым делающей возможным зло» [13, с. 21]. В результате
трансформаций ценностного сознания мы получили критическую
массу конформистов, зависимых от общественного мнения, гото-
вых на любые смертельные трюки в погоне за «лайками»; «группы
смерти», где детей, как слепых котят, ведут, к самоубийству; без-
ответственных пакостников, которые хамят в интернете под «ни-
ками» и т.д. Были подорваны продуктивные, творческие ориента-
ции и реабилитировались паразитические ценностные ориентации,
ловкачество. Вместо воспитания патриотов, на плечи которых в
ближайшее время ляжет основное бремя забот о стране, под видом
деидеологизации внедрялись индивидуалистические, прагматиче-
ские, потребительские ценности (материальное благополучие, те-
лесные удовольствия, комфорт). Раскованная чувственность стала
чуть ли не символом тотальной эмансипации. Даже те, кто хотят
что-то сделать для своей страны, часто не знают, как это сделать,
или идут протестовать по призыву очередного гуру. Гражданская,
социальная недееспособность – вот как называется это явление.
Модель личности, ориентирующейся на долг, контроль над
собственной природой, отказ от немедленного удовлетворения по-
требностей, сформировала предельно мобилизованного человека
модерна. Эта же модель поддерживалась государственной идеоло-
гией и всей системой воспитания в СССР, на нее же ориентируется
система воспитания в современном Китае. А какую модель лично-
сти имеет в виду воспитание в нашей стране? – На этот вопрос нет
ответа, как нет ни четко сформулированной стратегии развития
нашего общества, ни внятной системы его ценностей. Существуют
только проблемы, связанные с тем, что на государственном уровне
эти задачи не решаются. Необходимо пересмотреть существующие

195
Пороховская Т.И.

подходы к нравственному воспитанию, четко сформулировать цели


и ценности нашего общества, организовывать больше площадок
для совместного обсуждения социально-нравственных, экономи-
ческих, политических задач в нашей стране, создавать разнообраз-
ные формы вовлечения молодежи в полезные для общества дела.

Список литературы
1. Агацци Э. Человек как предмет философии // Вопросы философии.
1989. № 2.
2. Бауман З. Актуальность холокоста/ Пер. с англ. М.: Европа: ИД
КДУ, 2013.
3. Бенда Ж. Предательство интеллектуалов. М.: ИРИСЭН: Мысль: Со-
циум, 2009.
4. Брожик В. Марксистская теория оценки. М.: Прогресс, 1982.
5. Зиновьев А.А. Запад: Феномен западнизма. М.: Эксмо, 2003.
6. Ортега-и-ГассетХ. Идеи и верования. Эстетика. Философия куль-
тура. М.: Искусство, 1991.
7. Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.
8. Токвиль А. де Старый порядок и революция. СПб.: Алетейя, 2008.
9. Хабермас Ю. Расколотый Запад. М.: Весь мир, 2008.
10. Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. М.; СПб.: Ме-
диум, Ювента, 1997.
11. Шелер М. Формализм в этике и материальная этика ценностей //
Шелер М. Избранные произведения. М.: Гнозис, 1994.
12. Эко У. Вечный фашизм // Пять эссе на темы этики. СПб.: Симпо-
зиум, 2000.
13. Ясперс К. Вопрос о виновности. О политической ответственности
Германии, М.: Прогресс, 1999.
Павлов В.И. – кандидат юридических наук, доцент, заведующий
кафедрой теории и истории государства и права учреждения
образования «Академия Министерства внутренних дел Республики
Беларусь» (г. Минск)

ПОНЯТИЕ ПРАВОВОЙ СУБЪЕКТИВАЦИИ И ЕГО


СООТНОШЕНИЕ С ПОНЯТИЕМ ПРАВОСОЗНАНИЯ

«Субъект права» – одно из устоявшихся теоретических понятий


в традиционной общеправовой теории. Формальная определен-
ность, простота и схематичность делают привлекательным такой
способ представления человека в правовой реальности. Вместе с
тем у такого способа представления человека в праве имеются и
свои недостатки, которые (как это часто бывает) связаны с обрат-
ной стороной его преимуществ. Речь идет о недостаточности фик-
сации антропологических содержаний в понятии субъекта права,
что на практике приводит к проблемам с обеспечением его прав
и свобод. Это особенно наглядно стало проявляться в связи с раз-
витием техники, когда в обществе получили распространение т.н.
бессубъектные юридические операции, поставившие вопрос об
эффективности и социальной ценности правовой регламентации.
Это вопрос о лице, ответственном за совершение правонарушений
беспилотным транспортным средством, субъекте правонарушений
в компьютерных социальных сетях, определению матери в про-
цессе искусственного оплодотворения (суррогатное материнство),
определении идентичности лица, сменившего пол и т.д. Одной из
сложнейших проблем в этой связи стала проблема адекватности
отражения реальных процессов протекания воли и мышления в
юридически значимых ситуациях и их формально-юридического
отражения в юридических конструкциях.
Традиционно в юриспруденции отражение этих процессов
описывалось через понятие правового сознания и выражалось в
конкретных категориях, имевших антрополого-правовую природу
– воля, мышление (умысел и неосторожность), цель, мотив и т.д.
Вместе с тем в традиционной общетеоретической юриспруденции
не делался акцент на конкретном способе и процессе проявления
правосознания в этих категориях, конкретном антрополого-пра-
вовом воплощении. Как правило, правовое сознание рассматри-
валось само по себе, юридические конструкции – сами по себе.

197
Павлов В.И.

В юридической практике, безусловно, приоритет отдавался кон-


струкции, нежели реальному процессу протекания юридического
интеллигибельного акта. Это связано с тем, что для практикующе-
го юриста именно официально выраженное правовое предписание,
в котором и сформулирована легальная дефиниция, конструкция,
является единственным ориентиром.
Для углубления учения о субъекте права нами было предложе-
но понятие «правовая субъективация» [1; 2, с. 82–83]. Под правовой
субъективацией понимается антропологическая юридическая пра-
ктика, модель поведения человека в правовой реальности, через ко-
торую он вырабатывает личностно-конститутивное и ценностное
отношение к правовой жизни в целом, к своему правовому статусу и
правовому положению в частности, в том числе и к конкретной юри-
дически значимой ситуации, в которой он оказывается.
Правовая субъективация, которую еще можно охарактеризо-
вать как практику отношения человека с самим «собой юридиче-
ским», или, по поводу юридического, является процессуальным
образованием, конституирующим реальную правовую жизнь лица.
Под «юридическим» мы понимаем здесь любой феномен правовой
реальности, с которым сталкивается человек в праве, наиболее ча-
сто – это конкретная юридически значимая ситуация, факт право-
вой жизни.
С методологической точки зрения понятие «правовая субъек-
тивация» предназначено для объяснения способа не только фор-
мально-юридического, но и фактического размещения человека
в правовой реальности. Это понятие обладает объяснительными
способностями в отношении того, каким образом человек разме-
щается в нормативном пространстве в качестве субъекта права, т.е.
правовая субъективация предваряет статус субъекта права как нор-
мативной совокупности прав и обязанностей. В отличие от субъ-
екта права, правовая субъективация описывает личностно-консти-
тутивное и ценностное содержания человека в праве, тем самым
может служить основной для разработки новых и пересмотре су-
ществующих юридических понятий, моделей и даже конструкций,
чувствительных к антропологическому моменту в праве. Напри-
мер, способ выражения личного конститутивного и ценностно-
го отношения лица к совершенному им правонарушению (аналог
вины), разработка образа субъекта в различного рода согласитель-
ных процедурах в публичном и частном праве, совершенствование

198
Понятие правовой субъективации и его соотношение с понятием правосознания

отраслевых институтов юридической ответственности на основа-


нии той или иной желаемой или фактической модели субъектива-
ции и др.
В связи с введением понятия правовой субъективации в антро-
пологии права возникает необходимость соотношения этого поня-
тия с традиционным понятием «правосознание».
На первый взгляд, может показаться, что в общеправовой те-
ории понятие «правовое сознание» непосредственно влияет на
понятие «субъект права». Вместе с тем, теория субъекта права не
содержит таких антропологически ориентированных понятий, как
правовое созн