Вы находитесь на странице: 1из 131

ЦИРКУЛЯРНОЕ ИНТЕРВЬЮ

Fritz В. Simon Christel Rech-Simon


ZIRKULARES FRAGEN
Systemische Therapie in Fallbeispielen: Ein Lernbuch
Vierte Auflage 2001
Фритц Б. Симон Кристель Рех-Симон
ЦИРКУЛЯРНОЕ ИНТЕРВЬЮ
Системная терапия на примерах Учебник
Институт консультирования и системных решений Москва 2009
УДК 159.9 ББК88 С 78
Перевод с английского: Ирина Белякова Научный редактор: к.п.н. Михаил Бурняшев Редактор: Татьяна
Гармаш
Симон Фритц Б., Рех-Симон Кристель С 78 Циркулярное интервью. Системная терапия на примерах: Учеб-
ник. — М.: Институт консультирования и системных решений, 2009. - 288 с.
ISBN 978-5-91160-018-1
В этой книге на примере реальных случаев демонстрируются и объясняются различные техники постановки
вопросов. При этом терапевтические беседы воспроизводятся таким образом, чтобы наглядно показать
отдельные фазы интервью, а сопровождающие их комментарии позволяют одновременно проследить за
теоретическими рассуждениями терапевтов. Эта увлекательная книга предназначена, в первую очередь, для
тех, кого интересует практика системной терапии.
Все права защищены Любая перепечатка издания является нарушением авторских прав и преследуется по
закону. Опубликовано по соглашению с автором
ISBN 978-5-91160-018-1 © Институт консультирования
и системных решений, 2008 © F.B. Simon, С. Rech-Simon, 2006
Содержание
1. Предисловие....................................................................................7
I. Интервью.......................................................................................12
2. Значение терапии. Выяснение контекста.Нейтральность терапевта (семья
Шнайдер)........................................................12
3. Цель терапии (семья Бастиан, часть 1)..................................26
4. Объяснения. Конструкции и деконструкция. «Позитивная сила негативного мышления»
(семья Бастиан, часть 2).............................................................41
5. Взаимная обусловленность. «Черные фантазии». Симптомы как средство принуждения
(семья Герлах, часть 1)................................................................56
6. Экстернализгшия и персонализация проблемы. Нейтральность по отношению к изменениям
(семья Лукас, часть 1).................................................................81
7. Снятие вины. Конкретизация. «Странные петли»
(семья Дитц)..............................................................................102
8. Роль психиатрии. Хронификация при помощи учреждения (г-н
Флорин).........................................................131
9. Проблема индивидуальной терапии. Хронификация
при помощи терапевта (г-жа Бюрги).......................................151
10. Консультация.Зашедшая в тупик индивидуальная терапия (г-жа
Фукс)..................................................................169
11. Супружеская терапия. Функция симптоматичного поведения для отношений в паре
(г-н и г-жа Шёнберг, часть 1)...................................................181
II. Перерыв.....................................................................................197
12. Промежуточное замечание: интервенция или беседа?.....197
III. Заключительная интервенция.....................................................202
13. Переинтерпретации. Назначение проблематичной модели (семья Герлах, часть
2).................................................202
14. «Под конвоем заботы» (семья Лукас, часть 2)...................212
15. Ритуал (семья Бастиан, часть 3)..........................................226
16. «Мой йогурт, твой йогурт» (г-н и г-жа Шёнберг, часть 2).... 234
IV. Вспомогательные ориентиры —набор инструментов.....................245
17. Идеальное течение терапевтической сессии.....................245
18. Принципы и типы вопросов...............................................249
19. Принципы и формы интервенций.....................................253
20. Послесловие(семья Шнайдер, часть 2; семья Дитц,
часть 2;г-н Флорин, часть 2; г-жа Бюрги, часть 2)..................264
Послесловие научного редактора. Где можно сделать качественную семейную расстановкуи кто может
обучать семейным расстановкам.................................................................................269
1. Предисловие
Что сказала бы ваша дочь, если бы я спросил ее, любят ли еще друг друга ее родители? Если бы вы захотели,
чтобы ваша жена завела себе любовника, как вы могли бы добиться этого вернее всего? Представьте себе,
что к вам явилась добрая фея и избавила вас от проблемы, — что завтра утром вы будете делать иначе, чем
накануне? Что подумает ваш муж, если вы вместе с сыном запишетесь в секцию дзюдо? Когда вы так вот
плачете, как чувствует себя ваша свекровь?
Это лишь некоторые — притом вполне безобидные — примеры того типа вопросов, которыми системные
терапевты и консультанты ежедневно озадачивают своих клиентов и пациентов. Создается впечатление, что
их стиль ведения интервью противоречит многим правилам психотерапевтической ортодоксии. Системный
терапевт активен, он без лишних сомнений берет на себя руководство сессией и засыпает клиентов
вопросами. Как правило, он имеет дело с семьями и группами, но иногда и с отдельными лицами. При этом
он не слишком деликатен даже при обсуждении щекотливых тем. Вопреки всем правилам хорошего тона он
расспрашивает одно заинтересованное лицо о другом: ребенка о том, как общаются между собой его
родители, отца об отношениях матери и дочери, сына об отношениях отца и бабушки и т.д., несмотря на то
(или как раз именно потому), что при этом присутствуют те, кому «перемывают кости». Его вопросы иногда
бесцеремонны, порой абсурдны и часто банальны.
Данный метод — так называемое циркулярное интервью" — один из важнейших инструментов в арсенале
системного терапевта или консультанта. По своей важности для системной практики его можно сравнить
разве лишь со значением толкования снов для психоанализа. Оба эти метода открывают доступ к той области
Изначально это понятие было введено Миланской группой вокруг Мары Селъвини Палаццоли для
обозначения такого типа вопросов, когда одному члену семьи нужно давать информацию о двух других (ср.:
М. Selvini Palazzo-li, L. Boscolo, G. Cecchin, G. Prata (1981): Hypothetisieren-Zirkularitat-Neutra-litat: Drei
Richtlinien fur den Leiter der Sitzung. Familiendynamik 6, S. 123-139). В литературе нет единства в толковании
этого понятия: наряду с указанным значением, оно употребляется и в качестве родового понятия для
системных техник интервью в целом (ср.: Perm, Р. (1983): Zirkulaeres Fragen. Familiendynamik 8, S. 198-220.
Tomm, К. (1994): Die Fragen des Beobachters. Heidelberg (Carl-Auer-Systeme)). Здесь оно будет использоваться
в некотором роде как товарный знак системного терапевта, т.е. как общее название системных техник
интервью, а не одного только отдельного типа вопросов.
4
феноменов, которая обычно не подвергается систематическому наблюдению и потому не осознается. Оба эти
метода позволяют внешнему наблюдателю получить представление о процессах, создающих предпосылки
для того, чтобы система функционировала так, как она функционирует. Как толкование снов дает возмож-
ность внешнему наблюдателю взглянуть на логику внутрипсихи-ческих процессов, так циркулярное
интервью дает возможность получить представление о логике правил игры внутри социальных систем. И
как практическая работа со снами пациентов дала толчок дальнейшему развитию различных
психодинамических теорий и методов, так циркулярное интервью способствовало развитию теоретических и
практических концепций системной терапии и консультирования.
Эта связь между теорией и практикой зачастую неочевидна для тех, кто только наблюдает (например, через
одностороннее стекло) за работой системных терапевтов или просто изучает их теории. Однако они
неотделимы друг от друга: теория может доказать свою правильность только в суровом испытании
практикой, а практика без теоретического осмысления опыта рано или поздно останавливается в своем
развитии. Эти размышления и создали объективные основания для написания этой книги.
Но есть тут и очень личный мотив: данная книга — продукт совместной работы пары соавторов. Мы оба —
психотерапевты, хотя у каждого из нас своя теоретическая и практическая направленность. Так, Фритц Б.
Симон обрел свою профессиональную идентичность в качестве системного терапевта и консультанта; им
опубликован целый ряд книг и статей, в которых он попытался оформить свой опыт в виде теоретической
концепции. Если взглянуть на все им написанное, то многим (не исключая соавтора) оно покажется, по-
жалуй, даже перегруженным теорией. И это удивительно, поскольку сам Фритц Б. Симон считает себя
практиком, для которого теория не более (но и не менее), чем просто инструмент, способный помочь
выполнять повседневную терапевтическую работу. Эта разница между самовосприятием и восприятием со
стороны проявилась и стала особенно заметна в неизбежной полемике со вторым автором этой книги,
Кристель Рех-Симон. Будучи детским и подростковым аналитическим терапевтом, она критически-
сдержанно следит за шумом и суетой вокруг системной терапии, в создании которых нередко участвует ее
партнер-муж-соавтор. И хотя абстрактная системная «теоретическая болтовня» никогда ее особенно не
привлекала, ей было сложно не поддаться определенному очарованию практической стороны системной
методики, которую она имела возможность наблюдать через одностороннее стекло или
4
в видеозаписи. Во всяком случае, эта часть системной терапии показалась ей намного более значимой, чем
«стерильные» теоретические рассуждения. (Тот факт, что в этом мы не совсем единодушны, отдельного
упоминания, наверное, не требует.)
Так родилась идея и оформился метод написания этой книги: Кристель Рех-Симон просмотрела видеозаписи
курсов семейной терапии, проведенных за последние 15 лет Фритцем Симоном (иногда вместе с другими
гейдельбергскими коллегами), и сделала подборку курсов, сессий и фрагментов сессий, которые, на ее
взгляд, представляют принципиальный интерес — либо потому, что они любопытны методически (в каком
бы то ни было смысле), либо потому, что увлекательна (или занимательна) динамика семьи или интеракция
между семьей и терапевтом. Каждый раз, когда у нее возникали вопросы, возражения или комментарии, мы
дискутировали о смысле или бессмысленности тех или иных терапевтических мер. При этом речь шла не о
том, какие подходы «лучше» — психоаналитические или системные, — а о том, чтобы попытаться
объяснить, растолковать часто неожиданные, неортодоксальные, порой даже откровенно «неправильные», на
первый взгляд, методы системной терапии всем, чьи ожидания ориентированы на традиционное
психотерапевтическое понимание ролей.
Поскольку протоколирование эксперимента по супружескому самопознанию в цели данного проекта не
входило, мы решили не записывать возникавшие таким образом диалоги и споры, а ограничились тем, что
зафиксировали их итоги. В результате появился сборник стенограмм с комментариями. Так что читатель
имеет возможность следить за беседой, игрой в вопросы и ответы терапевта (терапевтов) и клиента
(клиентов), их взаимным «кручением и верчением», и на основании промежуточных комментариев получать
представление о том, как понимать происходящее с системной точки зрения.
Одним из признаков теоретических книг, как правило, является стремление авторов свить «красную нить»:
один аргумент ведет к другому, второй вытекает из первого и т.д. Так выстраивается убедительная, в идеале
— лишенная логических противоречий модель. Читатель следует за аргументацией автора (разумеется, если
он хочет или может за ней следовать). Общий порядок прямолинеен: отдельные темы последовательно
расположены в соответствии с логической (объективной) внутренней взаимосвязью. То есть очередность
рассматриваемых тем обычно определяется конструктивными соображениями автора.
Кто ищет такого порядка, читая эту книгу, впадет в отчаяние: поскольку ее структура в значительной степени
определяется ходом
5
терапевтических сессий, то и крут рассматриваемых вопросов тоже каждый раз зависит от динамики и
порядка этих сессий. Это значит, что последовательность разбираемых тем определяется личными
(субъективными) соображениями клиентов, пациентов или терапевтов.
Несмотря на то, что терапевт (в зависимости от метода) может в большей или меньшей степени директивно
влиять на направление беседы, он не имеет контроля над тем, что говорят его собеседники. Поэтому на
каждой терапевтической сессии развивается своя собственная, неповторимая динамика и вырабатывается
свой порядок. Терапевту, который во время сессии обязан действовать, — если он хочет следовать не только
своей интуиции, — требуется другой, не прямолинейно и последовательно выстроенный доступ к теории.
Как и всякому ремесленнику, ему необходимо иметь прямой и быстрый доступ к нужным в данный момент
инструментам, набор которых может меняться каждую минуту.
Такое положение дел отражается в структуре данной книги. Ход той или иной сессии определяет круг
рассматриваемых тем и формы вопросов, то есть отдельные темы разбираются тогда и там, где они имеют
практическое значение. Поскольку объем книги не позволял воспроизвести сессии полностью, мы выбрали
законченные фрагменты и представляли их настолько подробно, насколько это казалось нам необходимым
для иллюстрации стратегии постановки вопросов или семейной динамики. Если какая-то тема уже
разбиралась на примере одной семьи, то работу с подобной темой в следующей семье мы опускали. Как при
составлении паззла, от сессии к сессии, на первый взгляд, без всякого порядка, друг к другу добавляются
отдельные элементы. Только со временем целое (как мы, по крайней мере, надеемся) складывается в общую
картину. При этом тематически структура книги соответствует идеальному течению терапевтической сессии.
Чтобы неизбежное замешательство читателя не перешло все границы, мы маркировали рассматриваемые в
отдельных главах темы ключевыми словами и фамилией той или иной семьи. Таким образом, читатель
может сам решать, ориентироваться ли ему по указанному содержанию или от начала до конца проследить
каждый конкретный случай. Что касается редактуры, то стенограммы сессий (с небольшими сокращениями)
представляют собой дословное воспроизведение того, что говорили терапевты и клиенты. Они
отредактированы лишь в той степени, в какой это представлялось необходимым для обеспечения легкости
чтения (т.е. «неа» превращалось в «нет», убирались некоторые «ахи» и «охи»). И все же нужно понимать,
что любое чисто текстовое воспроизведение не передает всей ком-
5
плексности человеческой коммуникации, поскольку адекватно зафиксировать невербальную и
паравербальную коммуникацию невозможно.
Чтобы обобщить проиллюстрированные на примерах методы и техники системной терапии, в конце книги
мы попытались схематично представить, как протекает идеальная сессия, какие формы вопросов и какие
варианты интервенций имеются в распоряжении терапевта.
В заключение остается заметить, что мы изменили имена и личные данные пациентов и семей так, чтобы
обеспечить их анонимность.
Тех читателей, которые по прочтении этой экспериментальной по форме и происхождению книги зададутся
старым добрым академическим вопросом: «На практике это работает, ну а что в теории?», мы отсылаем к
более традиционному анализу теоретических основ системно-терапевтического подхода, представленному в
книгах "Unterschiede, die Unterschiede machen" («Отличия, которые создают отличия») и "Die andere Seite der
Gesundheit" («Другая сторона здоровья»)*.
' Simon F.B. (1988/93): Unterschiede, die Unterschiede machen. Klinische Episte-mologie — Grundlage einer
systemischen Psychiatrie und Psychosomatik. Frankfurt (Suhrkamp), 2. Aufl. 1955. Simon F.B. (1955): Die andere
Seite der Gesundheit. Ansatze einer systemischen Krankheits- und Therapietheorie. Heidelberg (Carl-Auer-
Systeme).
I. ИНТЕРВЬЮ
2. Значение терапии. Выяснение контекста. Нейтральность терапевта (семья Шнайдер)
Тот, кто работает психотерапевтом, как правило, имеет достаточно четкое представление о том, что понимать
под словом «терапия». В конце концов, он потратил не один год жизни на изучение терапевтических теорий
и техник. Но вот для его пациентов или клиентов ситуация выглядит совершенно иначе — начать хотя бы с
того, что существует целый ряд профессий и профессиональных понятий, которые звучат довольно похоже и
для дилетанта практически неразличимы (психотерапевт, физиотерапевт, психолог, психопат, психиатр,
психо-тик и т.д.), так что уже здесь возможна немалая путаница. Но даже если ясно, что речь идет о
психотерапии, никто на самом деле не знает точно, что скрывается за этим магическим словом, ведь взгляды
терапевтов различных школ на возникновение симптомов, на то, что терапевтически полезно, а что вредно,
на то, как работать с клиентами, совпадают между собой лишь отчасти.
Подобные неясности приводят, в том числе к тому, что пациенты, в общем-то, никогда не знают, что ждет их
на терапии, а терапевты никогда не знают, с какими ожиданиями приходят к ним пациенты. Отношения
между терапевтом и клиентами начинаются не в тот момент, когда они впервые встречаются лицом к лицу. У
них есть своя предыстория, которая проявляется в надеждах, опасениях и предрассудках клиентов. Они-то и
составляют отправную точку любого курса психотерапии.
По сравнению с индивидуальной терапией, у супружеской и семейной терапии есть одна особенность: если
клиентов несколько, терапевт всегда оказывается в ситуации, когда каждый вкладывает в понятие «терапия»
свой смысл, поэтому на терапевта и его действия могут быть направлены разные, порой даже противополож-
ные ожидания.
Приведенные ниже фрагменты первичного интервью показывают, насколько важно для развития
терапевтических отношений выяснить этот контекст терапии.
На терапию пришла супружеская пара, оба приблизительно одного возраста (около 45 лет). Он инженер,
занимает руководя
6
щую должность в крупной международной фирме; она до рождения детей работала социальным педагогом.
У них трое общих детей в возрасте от 5 до 12 лет. Идентифицированным пациентом является жена, которая
уже неоднократно проходила стационарное лечение в психиатрической клинике. До начала разговора оба
заполнили анкету, в которой они указали эти данные. Беседа проходит в помещении, оборудованном
односторонним стеклом и видеокамерами. Терапевтами на данной сессии являются Фритц Симон и
Гунтхард Вебер. Комментарии к стенограмме выделены курсивом.
***
Пара и терапевты занимают свои места. Супруги осматриваются.
ФРИТЦ СИМОН: Да, осмотритесь. Для начала я хотел бы объяснить вам устройство этого помещения и наш
метод работы. Я не знаю, вы получили наше письмо? Обычно мы отправляем письмо, в котором сообщаем,
как мы работаем.
Поскольку наш метод (работа в команде, видеозапись, наблюдатели за односторонним стеклом) отличается
от того, с чем люди обычно ожидают встретиться на приеме у врача, мы заранее информируем об этом своих
пациентов, чтобы это не стало для них полной неожиданностью. То есть, как правило, мы отправляем такое
письмо... Поскольку здесь этого (по каким бы то ни было причинам), очевидно, не произошло, требуются
более подробные объяснения.
Г-Н ШНАЙДЕР (поспешно, перебивая): Нет, мы ничего не получали. То есть тут вообще были кое-какие
неясности, и на первый раз мы бы рассматривали эту беседу как предварительную.
ФРИТЦ СИМОН: Я как раз и хотел вам сказать, что мы так и хотим поступить. Но прежде чем мы вообще
начнем о чем-либо говорить, я должен объяснить вам устройство этого помещения, чтобы вы поняли,
захочется ли вам вообще открыть рот... Как видите, тут у нас есть кое-какая аппаратура. В рамках
исследовательского проекта мы работаем в группе из четырех человек. То есть в нашу команду входят еще
господин Вебер, которого вы видите тут, рядом со мной, господин Штирлин, который сидит за этим стеклом,
и господин Ретцер, который тоже сидит за стеклом.
Такой состав команды, когда двое находятся в кабинете, а двое за односторонним стеклом, это, конечно,
роскошь, финансирование
6
которой возможно, как правило, только в рамках исследовательских проектов. В повседневной работе
клиники или в обычной практике затраты такого рода не нужны, а иногда и бессмысленны. Заниматься
семейной терапией можно и в одиночку. И все же работа в команде — с односторонним стеклом или без него
— вне всяких сомнений открывает такие терапевтические возможности, которые для одного терапевта
попросту недоступны. Но подробнее об этом позже...
ФРИТЦ СИМОН: Мы всегда записываем такие сессии н видео, чтобы иметь возможность посмотреть их
потом еще раз, и чтобы вы, если захотите, тоже имели возможность посмотреть их еще раз. Такая практика
хорошо себя зарекомендовала. Семьи часто говорят, что хотели бы посмотреть еще раз. Если в конце этой
сессии, этой предварительной беседы, вам покажется, что тут было сказано что-то такое, что вы ни в коем
случае не хотели бы иметь на пленке, скажите об этом. Тогда мы сразу это сотрем.
Разумеется, здесь встает вопрос о конфиденциальности и интимности психотерапевтических сессий.
Ситуация, которая возникает в семейной терапии, изначально иная, чем в индивидуальной терапии,
поскольку двусторонние отношения между пациентом и терапевтом здесь исключение. Говоря что-то на
сессии, каждый знает, что его слушают несколько человек. Поэтому он с самого начала более осторожен и
сдержан и может не сказать чего-то, о чем рассказал бы в конфиденциальной и доверительной беседе с глазу
на глаз. Для терапевтических отношений это имеет далеко идущие последствия: каждый участник такой
сессии сам несет ответственность за сохранение своих тайн. Здесь терапевт не становится чьим-либо
доверенным лицом в той же степени, как это происходит на индивидуальной терапии. Его ответственность
распространяется на всех — на обоих партнеров, на всю семью. Поэтому она и шире, и ограниченней, чем в
индивидуальной терапии.
Однако одностороннее стекло и видеокамера имеют и другой эффект: с их помощью по умолчанию вводится
внешняя перспектива. КогДа человек знает, что за ним наблюдают, он ведет себя иначе, чем когда зрителей
нет. Возможно, это одна из причин, почему терапевты часто избегают видеосъемки, при которой их работа
сразу становится подконтрольной. Записи могут посмотреть более или менее доброжелательные коллеги
(или даже общественность) и дать свою оценку качеству отношений между терапевтом и пациентом или
методу работы терапевта. В отношении психотерапевтов к
7
контролю за их работой традиционно имеет место странная двойственность: с одной стороны,
подчеркивается важность регулярной супервизии и подробного анализа отношений между терапевтом и
пациентом, и поэтому она делается важной составляющей обучения, с другой стороны, любой терапевт
имеет привилегию работать без какого бы то ни было наблюдения. Все, что он делает, происходит за
обитыми дверями, так что никто из коллег не может даже случайно услышать, что на самом деле происходит
на сессии. Контроль работы ограничивается его собственным рассказом о том, кто, что и как, на его взгляд,
сказал, что произошло, что было важно и т.д. Поэтому пациент в некотором смысле отдан на произвол
терапевта: признанный эксперт против человека, имеющего психические проблемы. Это отчасти похоже на
то, как если бы контроль скорости движения на дорогах ограничивался тем, что водителей спрашивали бы, с
какой скоростью они ехали. Чтобы избежать этой ситуации, пациенты иногда приходят к нам именно потому,
что знают, что у нас есть наблюдатели или ведется видеозапись. Так что вопрос сохранения интимности и
конфиденциальности имеет двойное дно, а обязанность неразглашения, как показывает практика, защищает
не только пациентов, но и терапевтов.
То, что мы даем пациентам видеозаписи с собой, имеет еще один дополнительный эффект. Когда семья
просматривает пленки еще раз, они оказывают более длительное, выходящее за рамки момента действие. Из-
за этого дома часто возникают дискуссии и споры, которые терапевт проконтролировать не может. Если он
этого не хочет, ему не стоит предоставлять пациентам видеозаписи. В любом случае для развития
доверительных отношений важно с самого начала разъяснить пациентам, что они имеют право отказаться от
записи или попросить ее стереть.
ГУНТХАРД ВЕБЕР: Возможно, в какой-то момент к нам постучат в дверь и зайдут наши коллеги из-за
стекла: если мы, например, станем пристрастными, сосредоточимся на ком-то одном и оставим без внимания
другого, тогда они придут и призовут нас к порядку. В какой-то момент мы, наверное, сделаем перерыв.
После такой беседы, то есть где-то через час-полтора, мы в любом случае сделаем перерыв, тогда мы еще раз
соберемся вместе и посмотрим, что происходило во время беседы и что мы можем вам посоветовать по
поводу вашей ситуации.
У коллег за стеклом неизбежно иной взгляд на течение сессии, на отношения между терапевтом и пациентом
и содержание сказанного, чем у терапевтов, ведущих сессию. В тот момент, когда
7
им кажется, что введение этой внешней перспективы может оказаться полезным для терапевтического
процесса, они прерывают сессию, дают комментарии или обсуждают ситуацию с коллегами перед стеклом.
Прежде чем завершить сессию, всегда рекомендуется сделать перерыв (даже если терапевт работает один),
поскольку спокойно обдумать увиденное и услышанное часто можно, лишь несколько отстранившись от
довлеющей на сессии необходимости действовать. Без такого перерыва большинству терапевтов только по
пути домой приходит в голову, о чем еще нужно было бы спросить или что еще нужно было бы сказать.
Перерыв позволяет сделать это непосредственно во время сессии.
ФРИТЦ СИМОН: Итак, будем рассматривать все это как предварительную беседу, чтобы выяснить, по
адресу ли вы вообще пришли, можем ли мы вообще быть вам чем-то полезны. Тут мы, по всей видимости,
единодушны. Вы понимаете ситуацию так же...
Ясны ли вам эти внешние рамки, которые я, которые мы вам объяснили, и приемлемо ли это для вас в таком
виде? Это первый вопрос. Поскольку... это несколько непривычно, поэтому в начале мы подробно все
объясняем; чтобы у вас не было ощущения, что вы «вляпались» тут во что-то такое, чего вы вовсе не хотите.
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Да нет, я думаю, пока что все ясно.
Г-Н ШНАЙДЕР: Я думаю, нам нужно рассказать, какова на данный момент ситуация, и не стоит ли нам,
может быть, еще немного подождать, поскольку...
Г-ЖА ШНАЙДЕР (перебивает его): Просто я сейчас лечусь в психиатрической клинике... по поводу
депрессии. Так что сейчас наверняка даже и не лучший момент для начала.
Г-Н ШНАЙДЕР: Да, нам предложили прийти сюда сегодня и сказали, что мы можем сходить на
предварительную беседу. Но там врачи тоже думают, что все-таки нужно подождать.
ФРИТЦ СИМОН: То есть сейчас неподходящий момент для предварительной беседы или для терапии?..
Г-Н ШНАЙДЕР: Да нет, предварительно поговорить вполне можно!
ФРИТЦ СИМОН: Ах так! Просто мне это было сейчас непонятно. Да, вы как раз упомянули, что вам
предложили сюда прийти... Я думаю, это то, с чего нам стоит начать. Как вы вообще сюда попали? Каким
образом?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Через моего психотерапевта. Так вот, она сказала, что здесь, в институте, работают над
проектом с маниакально-депрессивными пациентами, а у меня, ну, бывали маниакальные фазы... (несколько
секунд помедлив)... по мнению других.
8
(При этих словах она улыбается, тогда ее муж, пусть несколько запоздало и вымученно, улыбается тоже.)
ФРИТЦ СИМОН: По мнению других... Вы думаете, нам стоит обратить внимание на формулировку, которую
вы только что выбрали?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну, я в этом не уверена... то есть я уже не так уверена.
ФРИТЦ СИМОН: Гм, гм...
ГУНТХАРД ВЕБЕР: А ваша психотерапевт, она — раз уж отправляет вас на наш проект, где мы занимаемся
именно таким поведением, — она думает, что у вас...
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Поэтому она сказала, что нам стоит сюда прийти.
ФРИТЦ СИМОН: То есть ваша терапевт считает, что это было маниакальное поведение? Она входит в число
тех других, которые считают, что это маниакальная фаза...?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Нет, я позвонила ей, поскольку поняла, что впала в депрессию. Я хотела узнать у нее,
кого из психиатров она могла бы мне порекомендовать, и что для меня это открытый вопрос, является ли это
маниакальной депрессией. И тогда она направила нас сюда.
Интересно здесь употребление понятия «маниакальная депрессия». Несмотря на то, что в медицинской
терминологии существует маниакально-депрессивное заболевание, при котором маниакальные и
депрессивные фазы наступают в отделенные друг от друга по времени периоды, никакой маниакальной
депрессии не существует — это противоречило бы само себе. Так что здесь речь идет о своего рода частном
случае использования вырванного из контекста профессионального медицинского выражения, которое
внутри семьи получило некое специфическое значение.
ФРИТЦ СИМОН: Как вы попали к своему терапевту?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну, из-за проблем в браке. У меня неоднократно бывали депрессии, и я думала... то есть,
после собственных долгих размышлений я решила, что это ... ну, что причиной могли быть как раз проблемы
в браке.
ФРИТЦ СИМОН: А как вы попали именно к этому терапевту?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ах, это! Мне порекомендовал ее наш семейный врач.
Вопросе направлениях и перенаправлениях может оказаться очень информативным, поскольку иногда
рекомендации сопровождаются
2 - 1757
17
комментариями. Бывшие пациенты рассказывают о том, что делал тот или иной терапевт на их собственной
терапии, что им помогло и т.д. Так формируются ожидания, которые всегда в какой-то степени определяют
поручение к терапевту. К тому же всегда полезно знать, какие «обещания» давали другие, а терапевту
предстоит теперь выполнять. Правда, в данном случае путь перенаправлений, по-большого значения не
имеет.
ГУНТХАРД ВЕБЕР: А тогда вы ходили к терапевту одна?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Тогда я ходила к ней одна, и муж тоже.
Г-Н ШНАЙДЕР: Я тоже был там один раз!
ГУНТХАРД ВЕБЕР: Независимо друг от друга?
ОБА СУПРУГА (одновременно): Да, независимо друг от друга.
ГУНТХАРД ВЕБЕР: Понятно! А как получилось, что вы не пошли туда вместе?
Г-Н ШНАЙДЕР: Ну, ситуация была тогда не очень, в общем, мы все считали, что сначала лучше поговорить
по отдельности. Потом, конечно, была запланирована и общая беседа, но тут вмешалась депрессия.
«Вмешалась депрессия» — эта формулировка звучит так, будто депрессия является действующим субъектом
или вещью, которая автономно, независимо от того, что происходит в отношениях, приходит и уходит, когда
захочет.
ГУНТХАРД ВЕБЕР: Ясно, в принципе позже вы собирались провести общие беседы...
Г-Н ШНАЙДЕР: Да, для начала мы это отложили. В принципе это было уже запланировано, но для начала
мы все это отложили.
ФРИТЦ СИМОН: Ваша терапевт с самого начала рекомендовала вам прийти сюда, или только после этих
бесед?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Нет, нет, только после того, как я позвонила ей по поводу депрессии.
ФРИТЦ СИМОН: Понятно. Как вы думаете, почему ваша терапевт рекомендовала вам прийти сюда?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну, потому что я сказала ей, что это еще вопрос, является ли это маниакальной
депрессией.
ГУНТХАРД ВЕБЕР: Значит ли это, что поручение к нам — это еще и в какой-то степени выяснить, кто тут
прав? Является это маниакальной депрессией или нет?
Поскольку в данной беседе речь идет не о выяснении медицинских диагнозов, а о значении этих диагнозов
для внутрисемейного взаимо
9
действия, терапевты принимают предложенное понятие «маниакальная депрессия»; остается разобраться,
что оно для кого означает.
Г-ЖА ШНАЙДЕР (смеется): Ну да, в клинике это, наверное, тоже еще будет выясняться.
ГУНТХАРД ВЕБЕР: А что они там думают? Какую позицию занимают они?
Невербальная реакция мужа на упоминание проблем в браке и вопроса, который должен быть выяснен в
клинике, является ли это «маниакальной депрессией», наводит на мысль, что здесь конкурируют разные
модели объяснения, связанные с разными последствиями для терапии. Если между супругами на эту тему
существует конфликт, то терапевты рискуют показаться кому-то из них пристрастными.
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Какую позицию? Так. Врач, который меня принимал, считал, что такое возможно, когда я
с ним сейчас говорила, вот так...
ГУНТХАРД ВЕБЕР: А какую позицию занимает, по-вашему, ваш муж?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну, мой муж однозначно уверен, что это маниакальная депрессия... была. После
разговоров с другими. ГУНТХАРД ВЕБЕР: Ах вот как!
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете, как это оценивает ваша терапевт?
Г-ЖА ШНАЙДЕР (молчит, теребит ремешок своей сумки).
Г-Н ШНАЙДЕР: Она ничего об этом не говорила. Я думаю, по веской причине, не так ли? Хотя она... хотя я
откровенно говорил с ней о том, как я это вижу. Но она не сказала ни да, ни нет.
ФРИТЦ СИМОН: Попробуйте предположить!
Поскольку поведение людей определяется не тем, что на самом деле думают другие, а тем, что, как они
думают, думают другие, рекомендуется прямо и без обиняков спрашивать пациентов об их предположениях
и спекуляциях насчет других. А если те к тому же при этом присутствуют, то они получают уникальную
обратную связь и возможность узнать, что о них думают, как их воспринимают, какое представление о них
составляют и т.д. Но — как, должно быть, понятно — подобные вопросы противоречат правилам хорошего
тона. На званом вечере таких вопросов лучше не задавать...
9
Г-Н ШНАЙДЕР: Я думаю, это и хорошо. Она ведь хотела сначала поговорить с нами обоими, а не обижать
кого-то сразу. Она либо... Ну да, она не хотела говорить: прав тот или этот! В данной ситуации это было бы...
ФРИТЦ СИМОН: Но как вы считаете, что она думает?
Г-Н ШНАЙДЕР: Ну, если я сейчас скажу, что она думает, будто прав я, то это, наверное, тоже будет
нехорошо, поскольку я считаю, что она прекрасно выполняет свою работу; и я бы не хотел (искоса,
неуверенно глядя на жену), чтобы ты теперь некоторым образом потеряла к ней доверие, если ты будешь
думать, что она тоже так...
ФРИТЦ СИМОН (перебивает): Значит, вы считаете, что, если вы скажете, что терапевт думает так-то и так-
то, то ваша жена просто переймет ваше мнение?
Г-Н ШНАЙДЕР: Тут вы опять правы. Это уж точно нет!
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну да, я же уже переняла его у врача в приемном отделении... Теперь я вообще-то уже не
так уверена. Где кончается норма и где начинается мания? Можно ли на самом деле рассматривать это как
маниакальные фазы? Или это были в некотором роде фазы отчаяния с моей стороны? Хорошо, я сама тут
сейчас ни в чем не уверена.
Г-Н ШНАЙДЕР: Ты же должна понимать, что ты сменила нескольких врачей, которые говорили тебе что-то,
что тебе не нравилось, правда? Должна же ты и к людям прислушиваться!
ГУНТХАРД ВЕБЕР Как у вас запланированы дальнейшие контакты с вашим терапевтом? Вы с ней о чем-то
договаривались?
Совсем не редкий случай, когда с одной семьей или даже с одним пациентом имеют дело несколько
терапевтов или помощников. В таком случае важно знать, какую позицию занимает другой терапевт, какую
он пропагандирует точку зрения, на чьей он стороне и т.д. Тогда его можно рассматривать как еще одного
члена семьи, который кладет на чашу весов свой профессиональный авторитет. По нашему опыту, всегда
полезно исходить из того, что коллеги — даже если они придерживаются совершенно иных взглядов, чем мы
— имеют на то свои веские основания. Об этих основаниях точно так же можно спрашивать. В любом
случае следует избегать обесценивания других терапевтов или других методов, поскольку это может вовлечь
членов семьи в конфликт лояльности. Кроме того, всегда получается так, что тот, кто сегодня обесценивает,
завтра сам оказывается обесценен. По той же причине представляется неразумным ставить пациентов или
семьи перед альтернативой «или я (мы), или другой терапевт». Вместо этого следует выяснить, какие
разные, дополняющие друг друга или конкурирующие функции отводятся каждому.
10
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Нет, в принципе мы собирались поговорить втроем. Но теперь это, наверное, будет
зависеть и от ситуации здесь. Не знаю, может быть, тогда это будет уже не нужно или...
ГУНТХАРД ВЕБЕР: Ясно. Поскольку сказанное вашим мужем прозвучало так, что у вас доверительные
отношения с вашим терапевтом... То есть вы скорее исходите из того, что беседы с вашим терапевтом
продолжатся, что она и впредь будет в вашем распоряжении, или как?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Нет, вообще-то нет. Она как раз сказала, что если это маниакальная депрессия, то я могла
бы присоединиться к этому проекту. Я примерно так это поняла.
Здесь направитель предпринял маркировку контекста: «если это маниакальная депрессия»... По крайней
мере, так поняла ее пациентка. Это могло бы создать для терапевтов проблему, так как мнения супругов по
поводу того, как классифицировать поведение г-жи Шнайдер, явно не совпадают. Поскольку г-н Шнайдер
совершенно уверен, что у его жены «маниакальная депрессия», а терапевты работают в рамках проекта,
посвященного этому заболеванию, возникает опасность, что они будут восприняты как сторонники позиции
мужа («Моя жена больна»). В качестве противовеса в этой ситуации выступают два фактора: во-первых, к
нам их направила психотерапевт г-жи Шнайдер, а она пользуется доверием пациентки; во-вторых, проект
проходит в Институте семейной терапии; тем самым маркируется контекст, который больше соответствует
точке зрения г-жи Шнайдер («Мое поведение является результатом проблем в браке»). Одновременное
наличие этих противоположных атрибуций делает для супругов вопрос о том, на чьей стороне терапевты,
неразрешимым.
ФРИТЦ СИМОН: Гм, гм. То есть, если...
Г-ЖА ШНАЙДЕР (перебивает): Я имею в виду, что когда у меня была депрессия, очень сильная, так вот,
тогда я сама была где-то убеждена, что, наверное, это так, тогда все, наверное, правы, и это действительно
маниакальная депрессия.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если бы мы пришли к выводу, что это не маниакальная депрессия, вы бы снова
вернулись к своему терапевту? Так?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Нет, не обязательно.
ФРИТЦ СИМОН: Гм, так. А в чем для вашей жены разница между маниакальной депрессией и не
маниакальной депрессией? Просто, по всей видимости, это вопрос, который еще нужно решить, который,
похоже, важен. Что было бы, если бы ее поведение
10
получило ярлык «это маниакальная депрессия»? В чем разница по сравнению с «это не маниакальная
депрессия»?
Получить информацию можно, только спрашивая об отличиях. Именно в тех случаях, когда используются
понятия, значение которых кажется очевидным, возникает опасность, что терапевт слишком быстро решит,
что он понимает своих пациентов. То, что маниакально-депрессивное поведение означает для биолога-
психиатра, может не иметь ничего общего с тем, что оно означает для г-жи Шнайдер и ее мужа.
Здесь мы спрашиваем г-на Шнайдера о точке зрения его жены. Вопросы такого типа преследуют две цели.
Во-первых, должна быть нарушена домашняя модель коммуникации на эту тему. Г-н Шнайдер наверняка
уже тысячу раз высказывал дома свою личную точку зрения, и, поскольку жена ее не разделяет, вероятно,
дело доходило до конфликтов. Повторение той же модели на терапевтической сессии не имело бы ценности
новизны, ничего бы не изменило и вдобавок поставило бы терапевтов в позицию судей. Оба протагониста
боролись бы за победу своей «правды». Спрашивая же г-на Шнайдера о точке зрения его жены, мы
используем его способность вчувствоваться в ее позицию. Пусть он не согласен со своей женой, но он
наверняка довольно точно знает, что она думает, как она на это смотрит, и в большинстве случаев даже как
она себя чувствует. Когда он сменяет перспективу и говорит, что думает его жена, она получает возможность
узнать, как ее видят со стороны и, может быть, что-то скорректировать. Правда, на такие вопросы люди не
всегда отвечают сразу, поскольку они противоречат привычным моделям. Тогда нужны настойчивые
расспросы.
Г-Н ШНАЙДЕР: Ну, разница в том, что если это маниакальная депрессия, то ее можно лечить. В этом нас
заверили врачи.
ФРИТЦ СИМОН: Вы высказали сейчас свое мнение или мнение вашей супруги?
Г-Н ШНАЙДЕР: Это еще и мнение врачей из психиатрической клиники...
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете, в чем заключается разница для вашей жены?
Г-Н ШНАЙДЕР: Ну, может быть, моя жена прочла слишком много книг и теперь (обращаясь к жене) — я
ведь не говорю тебе ничего нового — впадает из одной крайности в другую. После того как она полгода
вообще ничего не слушала или не хотела знать, как я смотрю на это дело, теперь она отчасти впала в другую
крайность и говорит: «Я сумасшедшая или безумная». Так вообще никто не гово
10
рит. Потому что она считает, что это душевная болезнь, вместо того чтобы сказать, что это психическая
болезнь, которую можно лечить.
ФРИТЦ СИМОН: То есть маниакальная депрессия означала бы для вашей жены, что она душевнобольная?
Г-Н ШНАЙДЕР: Да, сейчас ей так кажется ...
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну, психическая болезнь или душевная болезнь — это в принципе одно и то же!
Г-Н ШНАЙДЕР: Это болезнь и болезнь, которую можно лечить.
ФРИТЦ СИМОН: А в другом случае? Что это означало бы для вашей жены в другом случае?
Г-Н ШНАЙДЕР: Ну, в другом случае это означало бы, что, по всей видимости, во всех этих вещах виноват
был я (пожимает плечами, смотрит на жену).
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Нет... для меня в другом случае это означало бы, что ты попытался... или что ты
отделался от моих попыток — которые были весьма агрессивны, — что-то изменить в нашем браке,
ссылаясь на то, что это маниакальная депрессия. Я бы так на это посмотрела!
ФРИТЦ СИМОН: А в чем, на ваш взгляд, разница для вашего мужа? Если ваше поведение было
маниакально-депрессивным, если бы мы были должны, могли, были вынуждены дать такое определение или
поставить такой диагноз...?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну, что тогда меня будут лечить и что эти фазы агрессии не повторятся, и тогда, ну, снова
будет возможна супружеская жизнь.
ФРИТЦ СИМОН: А в другом случае, что это означало бы в другом случае? Если это не что-то
патологическое в этом смысле?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Ну, что тогда это было бы для него невыносимо.
ФРИТЦ СИМОН: И какие это имело бы последствия в долгосрочной перспективе?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Пришлось бы задуматься, стоит ли нам вообще продолжать жить вместе!
ФРИТЦ СИМОН: Он думает, что тогда скорее он стал бы инициатором разрыва, или скорее вы?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Тогда он думает, что мы разойдемся и он получит детей.
ФРИТЦ СИМОН: Гм, гм. И он думает, что вы это потерпите...?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Я думаю, он надеется, что все можно снова поправить и мы снова заживем мирно.
ФРИТЦ СИМОН: То есть он дает вашему браку больше шансов, если это маниакальная депрессия.
11
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Да!
ФРИТЦ СИМОН (поворачиваясь к мужу): Как кажется вашей жене? В каком случае она дает вашему браку
больше шансов? Если это маниакальная депрессия или если это не маниакальная депрессия?
Г-Н ШНАЙДЕР: Я думаю, сейчас это пока все очень сильно меняет, да?
Г-ЖА ШНАЙДЕР: Может быть, да!
Г-Н ШНАЙДЕР: Не будем забывать и о том, что она пока еще в депрессии. И я не знаю, насколько мы
сейчас можем все это за раз проработать. Я все понимаю. И я вижу очень хорошие шансы. Если это
действительно болезнь, то ее можно лечить.
ФРИТЦ СИМОН: А ваша жена, вы думаете, она скорее не уверена в том, что, если это болезнь, то шансов
больше?
Г-Н ШНАЙДЕР: В данный момент я бы сказал, что она очень не уверена, согласится ли она с этим вообще.
Данный фрагмент показывает, что диагностика болезни имеет большое значение не только в отношении
прошлого касательно вины в пережитых супругами проблемах, но и в отношении будущего. Оба находятся в
тупике: г-н Шнайдер видит будущее для их брака только в том случае, если его жена больна. Только тогда у
него есть надежда на успешное лечение, то есть, что она изменит свое поведение и их совместная жизнь
снова станет такой, как раньше. А г-жа Шнайдер хочет изменить как раз эту самую совместную жизнь, то
есть, чтобы свое поведение изменил ее муж. Если он признает, что ее поведение является результатом
проблем в браке, то у их союза снова появится надежда. Таким образом, оба конкурирующих диагноза свя-
заны с требованием измениться, обращенным соответственно к ней и к нему. Если же не изменится никто, то
диагноз повлияет на судьбу детей. Тут могут быть «победители» и «проигравшие».
***
В данном фрагменте проявляется один из основополагающих вопросов, с которым неизбежно сталкивается
любой системный терапевт. Кто работает больше чем с одним пациентом или клиентом, всегда рискует
оказаться на линии фронта между двумя конфликтующими сторонами. В противоположность
индивидуальной терапии, где терапевт может считать себя представителем интересов своего клиента, здесь
он имеет дело с несколькими людьми, у которых не только разное мировоззрение и разные ценности, но
зачастую и противоречащие друг другу цели и желания и в связи с этим разные поручения к терапевту.
11^
В истории семейной терапии можно найти разные гюдходы к тому, как обойтись с этой проблемой
технически. Беспристрастностью называется такая позиция терапевта, когда он заключает союз с каждым
членом семьи. Когда речь идет о конфликтах, это, конечно, очень непростая задача, тем более что на
терапевта могут быть направлены самые противоречивые требования. Поэтому понятно, что
всепристрастность не может быть реализована в каждый момент сессии, она возможна только со временем,
когда каждый участник, один за другим, сможет увидеть, что терапевт представляет его и его интересы.
Намного меньшие требования предъявляет терапевту концепция нейтральности. Здесь не требуется, чтобы
каждый участник чувствовал, что терапевт представляет его интересы, достаточно, чтобы ни у кого не
возникало ощущения, будто терапевт пристрастен и встал на сторону кого-то другого.
Обе концепции — всепристрастности и нейтральности — объединяет то, что они относятся к людям и,
соответственно, к тем коалициям, партиям или подсистемам, которые они образуют. В нашей работе
полезной оказалась другая, более широкая модель нейтральности. Она включает в себя позиции
всепристрастности и нейтральности не только в вышеизложенном личностно-ориентированном смысле, она
относится также к конфликтующим содержаниям коммуникации. Терапевт занимает нейтральную или
всепристрастную позицию, в том числе и по отношению к точкам зрения, оценкам, объяснениям (например,
по отношению к вопросу, полезно или вредно изменение и т.д.).
Это можно пояснить на примере беседы с супругами Шнайдер. Между ними явно существует личный
конфликт, поэтому возникает вопрос, на чьей стороне находится терапевт. Однако речь идет не только о
личном отношении к г-ну или г-же Шнайдер, но и о вопросе фактического характера: чем является
поведение г-жи Шнайдер — симптомом заболевания или признаком проблем в браке? Если терапевт не
хочет потерять никого из клиентов, то, похоже, перед ним дилемма. Однако при ближайшем рассмотрении
оказывается, что это не дилемма, а тетралемма, то есть его свобода действий не ограничивается двумя
возможностями, у него есть четыре различимых варианта поведения.
Как и перед членами семьи, перед терапевтом тоже стоит вопрос, принять ли сторону одной партии («ЗА»),
другой партии («ПРОТИВ»), занять «нейтральную» позицию («НИ ЗА, НИ ПРОТИВ») или выбрать
«всепристрастную» позицию («И ЗА, И ПРОТИВ»). Так, в нашем случае «ЗА» означало бы встать на
сторону мужа или, менее личностно-ориентированно, представлять точку
12
зрения, что поведение г-жи Шнайдер обусловлено болезнью. Тогда «ПРОТИВ» означало бы трактовать ее
поведение как выражение проблем в браке и (или) встать на ее сторону (см. рисунок 1).

Рис. 1. Тетралемма
Но существуют еще две позиции: «НИ, НИ» (нейтральная) и «И, И» (всепристрастная), которые нельзя
отнести ни к одной из сторон. Правда, позиция «И, И» связана с тем, что терапевт ведет себя очень
амбивалентно, возможно, даже противоречиво или парадоксально. Если, как в данном случае, в команде
работают два терапевта, то появляется возможность сплиттинга. То есть один представляет точку зрения, что
речь идет об органическом заболевании, а другой придерживается той позиции, что все происшедшее можно
объяснить проблемами в браке. Если они — в присутствии клиентов — могут согласиться на том, что
решить, кто прав, невозможно, то появляется шанс найти третий, прагматический путь, вне партийных
линий или мировоззрений в рамках «или-или».
3. Цель терапии (семья Бастиан, часть 1)
Ситуация, в которой находится семейный терапевт, в чем-то сравнима с ситуацией водителя такси, когда к
нему садятся несколько пассажиров и каждый называет свою цель поездки. Одному нужно на вокзал,
другому — в аэропорт, третий заявляет, что ему все рав
12
но куда ехать, лишь бы прочь отсюда, а четвертый на самом деле хочет остаться там, где есть, но другие
тащат его в машину. Даже в том случае, если все друг с другом согласны, как правило, все равно не ясно,
куда же они хотят попасть. Поэтому, хотя бы для ориентации, в начале каждого курса терапии важно уделить
достаточно времени выяснению того, куда будет лежать путь. С конструктивистской точки зрения, такое
«выяснение цели» на самом деле является ее изобретением, поскольку зачастую клиенты задумываются о
цели терапии только тогда, когда их об этом спрашивают. Развивающийся таким образом диалог идет с
трудом, и, на первый взгляд, он посвящен второстепенным вещам, особенно если учесть, о каких
драматических, а порой и трагических событиях рассказывают клиенты. Но если цель терапии не фор-
мулируется и терапевт сразу «влюбляется» в предложенные ему содержания, это может привести к тому, что
он, забегая со своим пониманием вперед, сам дает себе поручение, которое вовсе не обязательно совпадает с
тем, которое дали бы ему клиенты, если бы он подробно их расспросил.
Совместное рассмотрение вопроса о том, в чем могла бы заключаться цель терапии, как правило,
представляет собой важный аспект терапевтического процесса, поскольку отношения между терапевтом и
клиентом или клиентской системой все же несколько отличаются от отношений между таксистом и его
пассажирами: «пассажиры» терапевта должны ехать сами. Чтобы это было возможно, они должны знать, по
каким признакам они определят, что оказались там, куда хотели попасть (см. рисунок 2).

Рис. 2. Направление изменений при позитивно сформулированной цели терапии


13
Эта часть терапевтического процесса не слишком увлекательна и кажется дотошно-занудной. Главная
проблема в том, что большинство терапевтов слишком быстро удовлетворяются какими-нибудь
абстракциями или слишком скоро решают, что поняли, что имеют в виду их клиенты. Очень важно, чтобы
клиенты назвали конкретные, доступные наблюдению нескольких лиц признаки, по которым можно узнать
«решение». Так как чувства и мысли человеческих индивидуумов недоступны для непосредственного
наблюдения извне, всегда следует спрашивать о поведении. Поскольку индивидуальное поведение почти
всегда можно рассматривать как элемент моделей взаимодействия, то в поле зрения попадают партнеры и
участники отношений, которые имеют значение для успеха терапии.
Не стоит путать выяснение цели или поручения с юридическим контрактом, так как в ходе терапии цели
могут меняться. Однако такое выяснение предоставляет критерий, по которому терапевт и клиенты могут
вместе проверять, есть ли в терапии вообще какое-то движение. Кроме того, фокусировка на гипотетической
цели, которая к тому же находится в будущем, помогает показать, что терапевтические отношения
ориентированы на определенную задачу и ограничены во времени.
Для иллюстрации подобного процесса выяснения цели здесь приводится несколько фрагментов первичного
интервью с семьей Бастиан.
На сессию пришли три члена семьи: г-жа Бастиан (64 года), ее сын Эрнст (33 года) и дочь Хельга (42 года),
которая является старшим ребенком в семье. Отец и еще двое братьев об этой встрече знали, но не пришли
на нее, поскольку мать сочла, что сначала лучше прийти только с сыном и дочерью. Все трое приехали из-
далека: мать и сын живут вместе с отцом в родительском доме на севере Германии. Двое не присутствующих
на встрече братьев живут в том же городке, неподалеку от родителей. Их сестра живет в Швейцарии с
собственной семьей (у нее двое детей).
В роли направителя выступила сестра, которая работает в психосоциальной сфере и некоторое время назад
принимала участие в семинаре Фритца Симона по терапевтической работе с психозами. Она по телефону
договорилась о встрече, поскольку ее очень беспокоил брат. Она сообщила, что несколько лет назад он
перенес операцию по трансплантации печени; так как он постоянно пьет, она опасается самого худшего и
уже не знает, что делать: если он не прекратит пить, возникнет реальная угроза для его жизни — так сказали
ей лечащие врачи. Эрнст, идентифицированный пациент, третий по старшинству из четырех детей.

Воспроизведенный здесь фрагмент интервью начинается с вопросов о цели этой беседы после того, как был
выяснен контекст направления. (Что сестра рассказывала о терапевте? Какие она дала «обещания», которые
теперь предстоит выполнять терапевту? Каков предыдущий опыт общения с терапевтами? Ответ: «Плохой.
Обоих психологов, к которым мы обращались до сих пор, интересовал только гонорар» и т.д.) К этому
моменту стало ясно, что из всех присутствующих самые большие надежды на беседу возлагает мать.
***
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сестре): Ну, начнем с вас. Это вам за то, что вы были так активны! (Мать
смеется.) Итак, если бы здесь все прошло оптимально, по каким признакам это определила бы ваша мать? То
есть, что для вашей матери является желаемой целью данной беседы здесь и сейчас? Как вы думаете?
Кто хочет получить информацию, должен спрашивать о различиях. Только тот, кто имеет представление о
том, в чем должна заключаться разница между состоянием или ситуацией до терапии и после нее или при
наличии терапии и без нее, может решить — браться ему за это или нет. Это относится как к членам семьи,
так и к терапевту. Кроме того, спрашивая об этой разнице, терапевт без лишних слов дает понять, что
терапия — предприятие ограниченное. Если есть признаки, по которым можно определить, что терапия
увенчалась успехом, то бесконечное лечение уже не грозит и обе стороны — и клиенты, и терапевты —
могут вместе проверять, насколько они уже продвинулись на пути к этой цели. Разумеется, это возможно
только в том случае, если цель конкретно описывается на доступном для наблюдения уровне, то есть, как
правило, на уровне поведения, а не расплывается во всевозможных абстракциях, например, «лучше»,
«счастье», «зрелость». Поэтому рекомендуется задавать такие вопросы, как: «Если бы я сейчас включил
видеокамеру и снял вашу нынешнюю ситуацию, а потом сделал бы то же самое после успешной терапии, то
чем отличались бы эти два фильма?», или «Если сегодня ночью к вам явится добрая фея и приведет вас к
вашей цели, что завтра утром будет по-другому?»
Такая фокусировка внимания на «решении» часто сначала приводит в действие процесс поиска этих
отличительных признаков, что нередко уже само по себе является изменением. Ведь в большинстве случаев
на терапию приходят люди, которые могут более или менее точно сказать, по каким признакам они
распознают свою «проблему», но не по каким признакам они смогут определить, что она «решена».
14
Еще сложнее ситуация, когда пожелания, с которыми люди приходят на терапию, относятся к кому-то из
близких. Представления о цели терапии часто не совпадают, и в нашем примере терапевт спрашивает дочь
как внешнего наблюдателя о желаниях матери. Подлинные желания и цели матери интересуют терапевта
лишь во вторую очередь, на первом плане находится то, как эти желания и цели видят другие. Ведь члены
семьи — это никогда нелишне повторить — реагируют не на чувства и мысли других, а на свои представ-
ления о том, что думают и чувствуют другие...
СЕСТРА: Ну, я бы сказала, что цель сегодняшней беседы — это чтобы мы просто начали, наконец, серьезно
заниматься всеми этими насущными проблемами. Чтобы тогда климат в доме постепенно стал более
открытым, приветливым и сердечным и Эрнст более уверенно чувствовал себя в новых ситуациях, чтобы он
меньше боялся и чтобы ей меньше приходилось его подстегивать...
ФРИТЦ СИМОН: Но все это цели не только сегодняшней беседы, или...?
СЕСТРА: Нет, это был бы своего рода задел, шаг в этом направлении.
ФРИТЦ СИМОН: Да, давайте останемся в рамках сегодняшней беседы... Что для вашей матери было бы
знаком того, что она идет в нужном направлении... По каким признакам ваша мать заметит это в
повседневной жизни? Например, завтра! Что завтра будет иначе, чем вчера, если эта беседа будет иметь
смысл? По чьему поведению она это увидит: по вашему (обращаясь к брату) или по чьему?
МАТЬ: Теперь мне отвечать?
ФРИТЦ СИМОН: Нет. Вас я сейчас спрошу, узнаете ли вы тут себя, правильно ли кажется вашей дочери, но
сначала меня интересуют внешние точки зрения!
СЕСТРА: Да, по поведению Эрнста.
ФРИТЦ СИМОН: И что это было бы за поведение? Если бы у нас здесь, сейчас состоялась самая
сенсационная сессия в мире, то как он будет себя вести, с точки зрения вашей матери?
СЕСТРА: Завтра утром он бы пошел на работу. Он сказал бы: «Хоть начальник и сволочь, я с ним как-нибудь
разберусь! Я сдам экзамен, да, я за это возьмусь. Ничего такого со мной теперь не случится. Я справлюсь! А
на субботу я запланирую позвонить другу, которому уже сто лет не звонил, и мы пойдем куда-нибудь по-
гуляем, или что-нибудь в этом роде, то есть, что до меня, то я намечу для себя что-нибудь на выходные с
другом».
МАТЬ (смеется): Она прекрасно все сказала.
14
Преимущество расспросов третьего об отношениях двух других состоит не только в том, что эти двое могут
узнать, как их отношения воспринимаются со стороны, они еще и получают возможность почувствовать себя
понятыми...
ФРИТЦ СИМОН (матери): Вы просто сияете, из чего я делаю вывод, что, по вашим ощущениям, описание
было очень хорошим.
МАТЬ: Я была бы очень и очень рада, если бы такое когда-нибудь случилось!
ФРИТЦ СИМОН (сестре): А ваш брат, что для него означает успех этой встречи? По каким признакам он
поймет, что она была успешна?
СЕСТРА: Может быть, по тому, что его глаза станут не такими желтыми, когда он по утрам смотрится в
зеркало, по тому, что стрессовой ситуации просто больше не будет.
ФРИТЦ СИМОН (сыну): То есть вы посмотритесь утром в зеркало и поймете, была ли это хорошая сессия?
(Брат и сестра смеются.)
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сестре): А что еще?
СЕСТРА: Что еще? Ну, вот такое чувство: «На самом деле я могу за это взяться! Новые ситуации просто не
могут выбить меня из колеи, что я могу с ними справиться...» Просто вот так: «Я могу! Да, я попробую!»
ФРИТЦ СИМОН: И что будет делать Эрнст, если у него будет ощущение, что ничто не может выбить его из
колеи?
СЕСТРА: Что я буду делать? Ну, тут есть два направления. Во-первых, стоит посмотреть, в чем заключаются
позитивные аспекты ситуации на работе, которая на самом деле действует мне на нервы. Что я тут на самом
деле имею? Одну только нервотрепку или я могу тут еще и что-то получить? А второе — это по-настоящему
посмотреть, а где друзья? Или к кому я могу обратиться? А потом так и поступить.
С грамматической точки зрения, изъявительное наклонение в вопросах терапевта, конечно, ошибка. По-
хорошему, тут нужно было бы использовать условное наклонение. Но изъявительное наклонение обладает
определенным эффектом внушения, оно описывает то, что могло бы быть, как уже свершившееся.
Ответы сестры показывают, что она приняла «приглашение» сменить перспективу. Она говорит о
потенциальной точке зрения брата от первого лица, то есть занимает позицию брата и говорит за него.
15
ФРИТЦ СИМОН: В первую очередь он заметит это на работе, в общении с кем-то из коллег и начальников,
или скорее в общении с друзьями?
СЕСТРА: Предположу, что сейчас, на поверхностном уровне, это больше отразилось бы на работе и в семье.
Что касается друзей, то я тут слишком плохо ориентируюсь. То есть в данный момент я не вижу никаких...
ФРИТЦ СИМОН: Он заметил бы это скорее по тому, что сам стал делать что-то иначе, или по тому, что
другие делают что-то иначе?
СЕСТРА: Что он поступает иначе.
ФРИТЦ СИМОН: И как бы это выглядело?
СЕСТРА: Он бы видел что-то позитивное или смотрел на позитивные стороны...
ФРИТЦ СИМОН: То есть, чтобы не было видно желтизны в глазах, он стал бы носить розовые очки?
(Сестра смеется, брат ухмыляется.)
Обращение с физическими симптомами здесь скорее легкое и свободное и, вероятно, не адекватное
связанной с ними реальной угрозе для жизни. Однако боязливое желание «обойти» тему, как правило, не
открывает никаких новых возможностей. Поэтому рекомендуется скорее непочтительно обращаться с
темами, которые обычно внушают уважение.
ФРИТЦ СИМОН: То есть он стал бы более оптимистичным, позитивным...?
СЕСТРА (соглашаясь): Гм!
ФРИТЦ СИМОН: Ага. (Обращаясь к сыну.) Что касается пожеланий на эту сессию, ваша сестра сейчас
говорила о te6e или о вас? Вы узнаете себя в этом описании?
ЭРНСТ: Отчасти да.
ФРИТЦ СИМОН: В чем?
ЭРНСТ: В какой-то момент пропадает желание звонить другим. То есть я был очень деятельным в
отношениях, а в ответ потом ничего. И потом парни женятся и сидят целый день дома. А потом как-то...
вообще перестаешь куда-либо ходить. Тут, на самом деле, только один как-то раз еще зашел и сказал:
«Пошли, мы идем пить пиво!» А для меня это было слишком глупо!
Ответы Эрнста и его сестры наводят на мысль, что в данный момент Эрнст, похоже, находится в изоляции.
Его контакты с прежними друзьями сократились. Спрашивая о цели, терапевт часто получает указания на
нынешнюю жизненную ситуацию, по отношению
15
к которой при помощи терапии должна появиться разница. Так что это хороший ответ, пусть и не на
поставленный вопрос...
ФРИТЦ СИМОН: Хорошо, тогда я все-таки спрошу вас еще раз прямо. Предположим, наша беседа пройдет
хорошо и дальнейшие беседы тоже, как ситуация будет выглядеть после целого ряда успешных бесед?
ЭРНСТ: Ну, если я в этом уверен, то я бы тоже сказал, что я еще раз возьму инициативу на себя.
ФРИТЦ СИМОН: В чем вы будете делать что-то по-другому? И вообще, вы — тот, кто в основном будет
делать что-то по-другому?
ЭРНСТ: Я думаю, тут всегда есть две стороны. Но из-за того, что я холост и по большей части сам иду на
контакт, а потом это просто не возвращается... Не знаю, сколько раз бывало, что я кому-то звоню, а мне
говорят: «У меня сейчас нет времени, я тебе перезвоню!» А потом тишина. Тут, конечно, тоже начинаешь
задумываться. Почему он или она не перезванивает?
ФРИТЦ СИМОН: Так, я хотел бы еще раз вернуть вас к моему вопросу. Вы должны простить мне мою
назойливость. У вас длинная общая история, и вы знаете очень много того, чего не знаю я, поэтому я буду
несколько настойчив. Я в принципе такой, но сейчас особенно! Итак, предположим, что к вам пришла
добрая фея, знаменитая добрая фея из сказки, вы о ней тоже уже слышали... Предположим, она устранила бы
все проблемы, которые у вас есть, которые есть у вас в семье, а не только у вас лично; она устранила бы все
проблемы, которые привели вас сюда! Что тогда было бы завтра утром? Что стало бы по-другому в жизни
вашей семьи, в вашей жизни?
Некоторая въедливость при определении цели необходима, поскольку иначе от терапевта легко могут
отделаться какими-нибудь пустыми формулировками. В обычной жизни хорошо воспитанный человек не
стал бы расспрашивать так настойчиво, это просто неприлично. Но для терапевта, чтобы получить
представление о том, в чем же на самом деле будет заключаться его задача, это необходимо.
ЭРНСТ: Я думаю, что я тогда все-таки... Вообще-то у меня достаточно редко бывает по-настоящему плохое
настроение, но...
ФРИТЦ СИМОН: Это значит, что у вас было бы по большей части хорошее настроение?
ЭРНСТ: Ну да, хорошее, нормальное настроение.
ФРИТЦ СИМОН: Для некоторых людей нормальное означает плохое. Так скорее нормальное или
хорошее? ... (Обращаясь к матери.) Вы качаете головой?
3 - 1757
33
МАТЬ: Да, это «настроение» мне не нравится. Вообще-то мы из тех, кто по утрам всегда ворчат, но если день
складывается хорошо, то он потом все равно приносит так называемое хорошее настроение...
Здесь проявляются первые признаки того, что матери присуща склонность к «позитивному мышлению» —
как бы это ни оценивалось.
ЭРНСТ: Да ничего я обычно не ворчу! Обычно... Только если что-то идет не так... На неделе бывает ужасно
тяжело, я всю ночь постоянно просыпаюсь, думаю о завтрашнем дне.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, а как этот день выглядит после визита феи... этот день после того, как у вас побывала
фея?
ЭРНСТ (хлопает себя обеими руками по плечам): Да пусть он тогда...!
ФРИТЦ СИМОН: Кто?
ЭРНСТ: Мой начальник!
ФРИТЦ СИМОН: Хорошо. Итак, как тогда выглядит ситуация на работе? Что изменилось?
ЭРНСТ: Ну, я бы его тогда вообще не замечал, я имею в виду...
ФРИТЦ СИМОН: А какой он, что он вообще такого делает, что он так действует вам на нервы?
ЭРНСТ: Он ничего не говорит!
ФРИТЦ СИМОН: Он ничего не говорит.
ЭРНСТ: Вообще ничего!
ФРИТЦ СИМОН: И в чем тут проблема?
ЭРНСТ: Ну, просто я такой человек, который... Все остальные люди, они со мной так любезны и
внимательны: «Если тебе нужно то и если тебе нужно это...» Это абсолютно идеально!
ФРИТЦ СИМОН: На работе?
ЭРНСТ: Да, на работе! Но не могу же я целый день к ним ходить, им же тоже есть чем заняться. А он сидит
в соседнем со мной кабинете и... он крайне своенравный мужик, а это именно то, что действует мне на
нервы! Обычно, если я не справляюсь... я ведь еще прохожу обучение. То есть он мне еще нужен.
ФРИТЦ СИМОН: Сколько еще он будет вам нужен?
ЭРНСТ: До сентября.
ФРИТЦ СИМОН: Итак, если у вас побывала добрая фея, то как вы себя поведете? Если у него свои
причуды...?
ЭРНСТ: Ну, мне не нужно вести себя по-другому, просто тогда тут, наверху (крутит рукой у лба) будет
немного другое мышление.
ФРИТЦ СИМОН: Ваши коллеги это заметят?
ЭРНСТ: Наверняка!
16
ФРИТЦ СИМОН: И по какому признаку?
ЭРНСТ: По моему поведению!
ФРИТЦ СИМОН: По какому же?
ЭРНСТ: Тогда я бы часто сиял! Я так думаю.
ФРИТЦ СИМОН: А, вы бы чаще сияли.
ЭРНСТ: То есть улыбкой, а не желтизной! Я так думаю!
ФРИТЦ СИМОН: Ага. И причуды начальника уже не выводили бы вас из себя?
ЭРНСТ: Думаю, нет. Часто уже, когда он впрямую на меня нападет, но... Просто я целый день должен
учиться... И в тридцать три года это, конечно, тоже раздражает! Уже и школу закончил, и институт, и тут
опять...
ФРИТЦ СИМОН: А чему вы должны сейчас учиться? На кого вы учитесь?
ЭРНСТ: Финансовый служащий.
ФРИТЦ СИМОН: Ясно. А как получилось, что вы учитесь этому сейчас?
ЭРНСТ: Я подал заявление, и меня приняли. То есть мне пересадили печень, и из-за этой операции у меня
был достаточно долгий простой, ну и вот. Теперь я инвалид, и, когда учишься, приходится ужасно тяжело.
Полтора года назад государственные организации еще брали на работу инвалидов, чтобы выполнить квоту, а
частные предприятия предпочитают платить этот штраф, нет, этот налог, так что вот!
ФРИТЦ СИМОН (сестре): Звучит так, будто он не совсем доволен своим профессиональным развитием. По
крайней мере, я так услышал. Не знаю, может, я тут что-то домысливаю. Как вы думаете, если бы у него
сейчас был идеальный начальник, он был бы доволен своим профессиональным развитием?
СЕСТРА (обращаясь к брату): Ну да, до этой истории с циррозом ты наверняка мечтал не об этой
финансовой службе. Я даже не знаю точно, как она называется. Ты мечтал о другом!
ЭРНСТ: Конечно, я прошел практику за границей. На самом деле я хотел за границу. Я был очень мобилен,
тогда это пользовалось огромным спросом! А потом случилась эта история с печенью...
ФРИТЦ СИМОН: Как случилась? Как гром среди ясного неба или как?
ЭРНСТ: Ну, не совсем. Там, алкоголь и всякие такие вещи... в одной поездке я что-то подцепил, и сначала
это не распознали. Потом я слишком поздно обратился к врачу, и потом тоже вел себя неразумно.
з*
35
В этом месте становится очевидно, насколько быстро мы позволяем увести себя от выяснения цели
рассказами о — безусловно важных — событиях в прошлом. Но пара лишних петель не проблема, главное
— снова вернуться к изначальному вопросу. Тут может быть полезно держать в голове своего рода перечень
того, о чем вы хотите спросить на первой сессии (он приводится в конце книги).
ФРИТЦ СИМОН: Возможно, мы к этому еще вернемся, но сначала я бы хотел, чтобы мы не уходили от
представлений о цели, то есть куда мы на самом деле можем или должны двигаться, потому что для меня это
тоже имеет свои последствия. Мне же нужно оценить, могу ли я в принципе быть вам полезен в достижении
этих целей. Итак: тогда вы не придавали бы начальнику такого значения.
Пациент может обойтись и без цели терапии, а вот терапевту она нужна. В ином случае у него не будет
возможности проверить, имеет ли смысл то, что он делает.
ЭРНСТ: И не только!
ФРИТЦ СИМОН: Это как-то отразилось бы на жизни дома? ЭРНСТ (матери): Мне кажется, сейчас все не
так уж плохо, или...?
ФРИТЦ СИМОН: Так в этом и состоит прелесть таких мысленных экспериментов: можно покрутить любые
винтики, что-то изменить и представить себе максимум желаемого. Если бы желание помогло — что оно,
кстати, иногда и делает! — (обращаясь к матери), что бы тогда, на ваш взгляд, было? Если бы явилась добрая
фея и устранила все проблемы, как бы тогда выглядела ваша жизнь, жизнь вашего сына, всей семьи?
Мысленные эксперименты — один из самых полезных инструментов человеческого мышления. Они
оправдывают себя экономически (т.е. недорого стоят), они приглашают мыслить творчески, дают
развернуться фантазии и активизируют чувство возможного.
МАТЬ: Как мать, я должна сказать, что на самом деле я знаю его лучше, чем кто-либо. Он был очень
целеустремленным молодым человеком, который учился с огромным оптимизмом и усердием, пока не
приключилась эта история с циррозом.
Хороший ответ, пусть даже опять не на вопрос терапевта. Итак, новая петля. Здесь обнаруживается, что при
попытке определить признаки будущего решения можно многое узнать о прошлом
17
и настоящем. Что не так уж удивительно, поскольку описать решение, как правило, проще всего через
разницу по отношению к состоянию, которое воспринимается как проблематичное.
ФРИТЦ СИМОН: Когда это было?
МАТЬ: Это было (поворачивается к сыну) в каком семестре? ЭРНСТ: В восьмом! МАТЬ: В восьмом
семестре.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сыну): Сколько вам тогда было лет?
ЭРНСТ: Мне тогда было двадцать шесть лет.
МАТЬ: Потом была трансплантация, последние два семестра были уже после трансплантации и, в общем-то,
это был регресс. Он утратил мужество, он утратил волю к жизни, он думал, что и так сойдет. Потом он
окончил институт и начал подавать заявления о приеме на работу. Все ответы были отрицательные. Как-
никак у него был пересажен орган, и устроиться шансов не было. Ладно, вернемся к доброй фее. Я бы
хотела, чтобы он стал таким, как был: успешным, славным, целеустремленным. И, прежде всего, более
оптимистичным. Это главное; он должен стать более уверенным в себе, с ббльшим оптимизмом смотреть в
будущее; чтобы он действительно оставил весь этот свой пассив и больше ценил позитивные стороны.
По всей видимости, мать взяла на себя в семье роль человека, который всегда и во всем находит
положительные моменты. Должно быть, в ее жизни это была полезная стратегия выживания. Что касается
остальных членов семьи, то это может либо служить им примером, либо привести к разделению ролей, когда
один или несколько других членов семьи принимают другую сторону амбивалентности (в конечном счете
практически все имеет — как минимум — две стороны) и представляют пессимистическую позицию. Тогда
баланс между оптимизмом и пессимизмом внутри семьи обеспечивается разными протагонистами.
ФРИТЦ СИМОН: Я бы хотел поточнее себе представить, что тогда было бы дальше. Итак, предположим, что
сегодня ночью приходит добрая фея и делает ему большую инъекцию оптимизма, целеустремленности,
успеха! Что тогда будет дальше?
МАТЬ: Дело в том... не знаю, будет ли это правильно, если я сейчас затрону эту тему... Он страдает
экзаменационным страхом. И ему кажется, что он может справиться с этим страхом или со стрессовыми
ситуациями, только прикладываясь к бутылке. Тогда
17
я, как добрая фея, хотела бы, чтобы у него вообще больше не было ни такого желания, ни потребности.
Чтобы он сказал: «Алкоголь мне не нужен! Можно и без него! Я тот, кто я есть. Я могу! Я без него
обойдусь!» Это было бы хорошо для его здоровья. Его состояние перестало бы все время из-за этого
ухудшаться. Когда пересажена печень, глоток или два, или три алкоголя ухудшает данные анализов. И
позитивное развитие снова оказывается прервано. Все заканчивается больницей. Это всегда определенный
регресс.
ФРИТЦ СИМОН: Звучит так, будто у вас уже имеется опыт «прикладывания к бутылке»... Можно так
сказать?
МАТЬ (обращаясь к сыну): Да. Я же могу так сказать?
(Сын пожимает плечами.)
ФРИТЦ СИМОН: Вашей матери сейчас немного неприятно говорить об этом. Или нет?
На семейных сессиях часто затрагиваются темы, которые в повседневной жизни из деликатности или, чтобы
избежать конфликтов, обычно табуируются. Терапевт всегда рискует либо стабилизировать подобные табу,
если будет их соблюдать и исключит из обсуждения некоторые темы, либо он рискует «взломать» некие
тайны, что всегда имеет оттенок насилия по отношению к семье. И то, и другое — не самые лучшие
терапевтические стратегии, поскольку, как правило, они лишь подтверждают семейные модели. Тот, кто
раскрывает тайны, воспринимается семьей как незваный гость и рано или поздно выставляется за порог, а
тот, кто соглашается с табуированием, подтверждает правила семейной коммуникации. Поэтому
ответственность за то, что обсуждать, а о чем молчать, всегда должна оставаться на семье. По этой причине
здесь терапевт просит у сына разрешения затронуть «страшную» тему.
ЭРНСТ: Я все это и так уже знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Вы же, когда пьете, при этом присутствуете! МАТЬ: Вот именно!
ФРИТЦ СИМОН: Но вас это немного тревожит.
МАТЬ: Я рассматриваю это как что-то психическое. Я могу признать, что это зависимость. Да, я хочу
сказать: зависимость. Это не алкоголизм в том смысле, что человек вливает в себя пиво, шнапс и прочее, но
это зависимость в стрессовых ситуациях, чтобы найти в этом помощь. И я воспринимаю это как нечто
психическое, как болезнь, и, со своей стороны, пытаюсь ему помочь. Я с ним разговариваю, я хочу, чтобы он
был со мной откровенен, чтобы он мне открылся и поговорил со мной об этом. И в прошлом этого было
меньше!
18
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сыну): Кто в семье считает, что вы сами решаете, выпить вам или нет, а кто
думает, что это, ну я не знаю, некая высшая сила, психическая или еще какая-то болезнь? Как вы думаете?
ЭРНСТ: Я думаю, разве только мой младший брат...
ФРИТЦ СИМОН: Что он думает? Что это зависимость? ... Ваше решение?
ЭРНСТ: Что значит зависимость? Он говорит, что это дурь. Я вообще очень часто это слышу! «Ты же умный.
Ты же единственный в семье с аттестатом». И от врачей я тоже постоянно слышу: «Вам же это совсем не
нужно!» Но именно в этих ситуациях... Раньше такого никогда не было! Я сдал выпускные экзамены после
двух дней подготовки, просто потому, что до этого хорошо учился. Я активно готовился, пошел на экзамены
без всякого страха. Это был вообще не вопрос. Но как я предполагаю, этому еще и очень поспособствовали
лекарства, которые мне сейчас приходится принимать.
ФРИТЦ СИМОН: Я бы к этому еще вернулся. Не знаю, самое ли это главное. Но, если я вас правильно
понял, то эта история с экзаменами явно важна. Как вы думаете, это самое главное, или есть и другие
важные моменты?
МАТЬ: Нет, я думаю, это решило бы все проблемы, если добиться, чтобы он больше не боялся экзаменов,
чтобы ему не приходилось преодолевать стрессовые ситуации при помощи бокала шампанского, чтобы он
мог сказать: «Я справлюсь, с этим чувством я пойду на экзамен и точка».
ФРИТЦ СИМОН: Ну да, я спрашиваю, поскольку время у нас ограничено и, хочешь не хочешь, надо делать
выбор. Поэтому я хотел бы знать, если бы мы здесь занимались только одной темой, то это была бы она? На
ваш взгляд (обращаясь к сыну), это тоже самое важное?
Итак, непосредственной целью терапии должно стать избавление от страха перед экзаменами. Даже если
сейчас на это было потрачено много времени, подобную установку не следует рассматривать как
обязательную. В данной фазе интервью проявляется феномен, который можно наблюдать практически на
любом курсе терапии. Участники берут какую-то форму поведения («прикладываться к бутылке»),
оценивают ее как «проблемную», ищут ей

***
18
объяснение («экзаменационный страх») и пытаются найти решение. Если согласиться с такой изоляцией
симптома, то естественнее всего было бы предложить Эрнсту пройти тренинг для преодоления
экзаменационного страха. И во многих случаях это может быть вполне разумно. Но тут мы слышим, что
раньше у Эрнста никогда не было проблем с экзаменами; поэтому объяснения, наводящие на мысль, будто у
него какие-то трудности с учебой, не очень убедительны. Скорее, объяснения требует то обстоятельство, что
он утратил свою способность отправляться на экзамены уверенно и спокойно. И, разумеется, напрашивается
подозрение, что тяжелая болезнь — пересадка печени — и последующие сложности с поиском работы по
специальности серьезно ухудшили представление Эрнста о самом себе. А еще возникает вопрос, чем
объясняется тот факт, что он, по-видимому, еще до заболевания печени активно прибегал к алкоголю.
Таким образом, названную здесь цель («отсутствие экзаменационного страха и т.д.») следует понимать,
скорее, как симптом изменения ситуации в целом. С технической точки зрения, конечно, имело бы смысл
еще более конкретно расспросить о поведении при отсутствии этого страха. Дело в том, что с позиции
практической терапевтической работы подобные негативные формулировки цели всегда неблагоприятны.
Если в течение какого-то времени некая форма поведения больше не демонстрируется, никогда нельзя быть
уверенным в том, что на следующий день она не появится снова. Эта проблема возникает либо, когда речь
идет о любых симптомах, интерпретируемых как проявление «зависимости», либо, когда речь идет об
отклоняющемся поведении. В этих случаях нет позитивно сформулированного признака, по которому можно
определить, что терапия увенчалась успехом.

Рис. 3. Направление изменений при негативно сформулированной цели терапии


19
Эту трудность можно проиллюстрировать при помощи такого сравнения: если кто-то играет на пианино и
это рассматривается его окружением или даже им самим как «проблема», то тот факт, что в данный
конкретный момент он не музицирует, не является доказательством успеха и гарантией того, что в
следующий миг он не ударит по клавишам снова. Если же успех описывается позитивно, если способность
сыграть на пианино «собачий вальс» расценивается как отличительный признак успешной терапии, то
первое и, возможно, единственное исполнение этого великого музыкального произведения будет
доказательством того, что цель достигнута.
Для терапии сложность заключается в том, что подобные негативные определения цели открывают
бесчисленное множество вариантов и дают бесконечную степень свободы. Если не знаешь, куда хочешь
попасть, то невозможно и определить, добрался ли ты до цели. Хотя, как известно, иногда целью является
путь... Правда, к терапевтам, занимающимся краткосрочной терапией, это, как правило, не относится.
(Продолжение стенограммы интервью с семьей Бастиан в главе 4.)
4. Объяснения. Конструкции и деконструкция. «Позитивная сила негативного мышления» (семья Бастиан,
часть 2)
Реакция членов семьи на поведение их близких во многом зависит от того, как они его объясняют и
оценивают. Точнее говоря, то, как объясняется поведение, определяет то, как оно оценивается, а то, как оно
оценивается, определяет то, как оно объясняется. Поведение, которое обычно оценивается как «плохое», а
иногда даже как «криминальное», радикально меняет свое значение, если оно объясняется как проявление
или симптом некой «болезни». В зависимости от того, как оценивается и объясняется поведение членов
семьи, к ним применяются те или иные правила. От «больных» не требуют, чтобы они ходили в школу или
на работу; наоборот, в соответствии с общепризнанными общественными ценностями они имеют право на
заботу и повышенное внимание. Тот же, кто «по собственному произволу» решит провести день в постели,
может рассчитывать на (порожденные завистью?) санкции со стороны близких.
19
Всякий раз, когда чье-то поведение расходится с тем, чего ждет от него семья (в семье Бастиан, например,
когда Эрнст в стрессовых или связанных с экзаменами ситуациях прикладывается к бутылке), члены семьи
строят гипотезы о том, как это поведение возникает. Если причиной признаются биологические механизмы,
то этот член семьи превращается в «пациента», с которого во многом снимается вина и ответственность за
его поведение. Так что, если нужно избавить кого-то от вины и ответственности, рекомендуется объявить его
«больным». Тогда он — «жертва» высшей силы, болезни. Ему надлежит помогать. Если же «виновником»
является он сам, то его следует наказать и соответствующим образом «воспитать».
То, что можно сказать о болезнях в принципе, можно сказать и о так называемых «психических
заболеваниях». Правда, здесь гораздо больше неуверенности в том, как реагировать на этот вид болезни. В
конце концов, «здоровое поведение» тоже как-то психически обусловлено, поэтому граница между виной и
невиновностью, ответственностью и безответственностью, возможностью влияния и отсутствием таковой
неоднозначна.
Перед каждой семьей с идентифицированным пациентом — а впоследствии и перед каждым терапевтом —
встает вопрос: кто и на что способен влиять? Сам пациент, его близкие, врачи? Речь всегда идет о
возложении ответственности — как за появление «проблемы», так и за появление «решения».
От тех или иных объяснений (то есть мысленного конструирования механизмов, приводящих к появлению
«проблемы» или «решения») зависит, где и какими средствами следует искать решение. Так, мать Эрнста
считает поведение сына зависимостью или, по меньшей мере, своего рода психической болезнью. Это
значит, что она не возлагает или почти не возлагает на него ответственности за его поведение. Это
зависимость (каким-то образом) вливает в него алкоголь. Следовательно, ему нужна помощь в борьбе с этой
высшей силой. Как ответственная мать, г-жа Бастиан считает, что обязана ему помочь, и делает то, что, на ее
взгляд, оказывает благотворное воздействие: она старается его понять, «вникнуть» в него, говорить с ним.
Ведь при психических проблемах помогают доверие и понимание — такова, по всей видимости, ее идея
относительно решения и вытекающая отсюда стратегия решения. Остается проверить, насколько она
успешна.
Однако терапевтам тоже не обойтись без построения гипотез о том, как возникает проблема, или хотя бы как
может появиться решение. Им тоже приходится задумываться о том, в какой области действительности —
организме, психике или системе коммуникации — следует попытаться вызвать перемены. В отличие от
пред
20
ставителей некоторых других терапевтических школ, системные терапевты направляют свое внимание в
первую очередь на поддерживающие проблему или способствующие решению модели взаимодействия и
коммуникации. Если удается прийти к позитивному определению цели терапии (например, новые формы
поведения или коммуникации, которых не было до терапии), то рекомендуется сфокусировать внимание на
тех механизмах взаимодействия и коммуникации, которые способны привести к такому решению. Если же,
как в случае семьи Бастиан, цель сформулирована негативно («Эрнст больше не должен хвататься за
бутылку»), то полезнее сосредоточиться на механизмах, которые можно связать с этим поведением. Это
скорее позволит выработать идеи по поводу того, как прервать («нарушить») эту модель и заменить ее
альтернативными.
Следующий фрагмент первичного интервью с семьей Бастиан призван показать, как можно поступать с
объяснениями, которые дает семья. В принципе, терапевт может исходить из того, что одним из важнейших
эффектов объяснений является предотвращение дальнейших расспросов. Если терапевт использует те же
объяснения, что и клиент (клиенты), то и новых идей у него тоже не возникает. Тогда он «знает» ровно
столько, сколько его собеседники. А тот, кто знает, вопросов, как известно, не задает. Тому, кто хочет
продолжить спрашивать, нельзя слишком быстро понимать предложенные ему объяснения...
***
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сестре): А как они оба объясняют себе такое поведение? Ведь люди всегда
ищут объяснений. Почему он это делает? Умный человек! Успешный! Почему он это делает? Если я
правильно понял, по мнению вашей матери, это скорее нечто такое, за что он сам не отвечает, что-то
психическое... Как она считает, он мог бы поступать по-другому, если бы захотел?
Для правил игры, регулирующих интеракцию, разница между «здоровым» и «больным» имеет практически
то же значение, что и разница между «взрослым» и «ребенком». В первом случае мы имеем дело с
человеком, который способен о себе позаботиться и нести ответственность за свои поступки, во втором — с
нуждающимся в помощи существом, которого нельзя в полной мере призвать к ответу за его поведение.
Соответственно, причисление к той или другой категории определяет, какие ожидания партнеры по
отношениям направляют на снабженного таким ярлыком человека. Способен он что-то изменить или нет ?
20
СЕСТРА То, что с циррозом дело вообще зашло так далеко, было, на мой взгляд, формой медленного
самоубийства. Этому предшествовал разрыв с подругой, которую он очень любил, и с этой травмой он тогда
далеко еще не справился. Не знаю, справился ли сейчас. Мы говорили об этом сегодня утром (обращаясь к
брату), и ты сказал, у тебя такое ощущение, что ты хотя бы теперь можешь спокойно смотреть на вещи,
которые вы вместе покупали.
Сестра пациента выдвигает новую гипотезу, объясняющую его поведение: тенденция к саморазрушению.
Если посмотреть на предсказуемые последствия его пьянства, то проигнорировать такую интерпретацию
никак нельзя.
ФРИТЦ СИМОН: Когда произошел разрыв с подругой? ЭРНСТ: Десять лет назад.
СЕСТРА: Да, где-то за два года до трансплантации. И у меня такое ощущение... в этой связи я все время
чувствую, что это оказало на него настолько травмирующее и разрушительное воздействие в плане его
чувства собственного достоинства, что Эрнст по-настоящему так от этого и не оправился. Отчасти он
отошел, но по-настоящему так и не оправился.
ФРИТЦ СИМОН: И вам по-прежнему кажется, что сейчас это все та же медленная форма самоубийства,
когда он поигрывает с глоточком-другим шампанского?
СЕСТРА: Да, да!
ФРИТЦ СИМОН: Что он размышляет: «А хочу ли я вообще жить?»
ЭРНСТ: Это так!
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Эрнсту): Вы тоже так считаете? Ей правильно кажется? Она достаточно
хорошо вас знает? (Эрнст кивает.)
ФРИТЦ СИМОН: Ага. (Обращаясь к матери.) Вы тоже считаете, что это отчасти игра с...
МАТЬ: ...с огнем! Да, я тоже так считаю!
ФРИТЦ СИМОН: Больше с «огненной водой», чем с огнем, игра со смертью. Так, немного самоубийства в
рассрочку...
МАТЬ: Надеюсь, тут нет такой серьезной подоплеки. Я, скорее, думаю, что алкоголь нужен ему, чтобы
справляться с мелочами. Хотя он уже иногда говорил, что был бы очень рад, если бы все это когда-нибудь
закончилось. Но я думаю, тут можно попробовать и другие пути, прежде чем до этого дойдет. Поэтому мы и
обратились за советом к психологу, чтобы найти другой путь, ведь это же не решение.
21
По мимике матери складывается впечатление, что обращение к теме несчастной любви сына ей неприятно.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сестре): Если я правильно понял вашу маму, она бы предпочла, чтобы в том,
что касается психологической подоплеки, это не было чем-то столь опасным для жизни. Она бы не стала
придавать такое значение этой истории с разрывом? Я правильно понял? (...)
Здесь в стенограмме пробел. Тут была заложена еще одна петля, по ходу которой мы говорили о том, как
семья и, в частности, мать справляется с тяжелыми и стрессовыми ситуациями. Выясняется, что члены
семьи предпочитают избегать агрессивных столкновений и у них быстро возникает чувство вины, если кому-
то другому плохо. Для членов семьи важно избегать чувства вины, и это является значимой семейной
ценностью. Это затрудняет разговор на темы, которые могут обидеть, задеть или огорчить других. Это
относится и к аутоагрессивным тенденциям сына. После такого временного смещения фокуса мы
возвращаемся к объяснениям...
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Эрнсту): Как вы сейчас объясняете нынешнюю ситуацию? Я пока не
понимаю, какое отношение ваша подруга имеет к тому, что у вас сейчас проблемы. Это же было давно!
ЭРНСТ: Наверное... я думаю, если бы моя мать сейчас, например, бросила моего отца, то через 10 лет он бы
тоже еще не отошел. Они так тесно связаны...
ФРИТЦ СИМОН: Как долго вы были вместе?
ЭРНСТ: Больше четырех лет!
ФРИТЦ СИМОН: А сколько лет вместе ваши родители?
ЭРНСТ: Ну, лет сорок или около того, да? Конечно, это нечто иное. У них была семья, а у меня нет.
ФРИТЦ СИМОН: И вы реализовали модель «моментального клея»: уже через четыре года связь так же
прочна, как после сорока лет!
Признаем: метафора неуважительная.
ЭРНСТ: Ну да, когда со временем приобретаешь всякие вещи, строишь планы съехаться и ждешь только,
пока мадам закончит институт, и вдруг тебе ни с того ни с сего говорят: «У меня есть другой!»
ФРИТЦ СИМОН: Это было полной неожиданностью?
21
ЭРНСТ: Меня это совершенно... и это за три дня до очень и очень важного экзамена!
ФРИТЦ СИМОН: Это пересекается с этими экзаменами? ЭРНСТ: Нет, нет, тогда это не имело значения.
Гипотеза о том, что экзамены могли приобрести свое травматичное и стрессовое значение из-за совпадения
по времени с уходом подруги, оказывается для пациента неубедительной.
ФРИТЦ СИМОН: Вы сдали тот экзамен?
ЭРНСТ: Нет, сначала я вообще на него не пошел. В том состоянии я просто не мог. Я сдал его на семестр
позже. В этом не было никакой трагедии, просто это совершенно выбило меня из колеи. Я тогда понял,
насколько я за эти четыре с лишним года отгородился от других. Мне вдруг снова захотелось с ними
сблизиться, а они сказали: «Нет уж, так тебе и надо! Все это время мы собирались, куда-то ходили, а тебя
никогда с нами не было!» Ну вот, так все и получилось, тогда попадаешь в какой-то идиотский замкнутый
круг.
ФРИТЦ СИМОН: А что стало с вашей бывшей подругой? ЭРНСТ: Она через полгода вышла замуж и через
три или четыре месяца родила ребенка.
ФРИТЦ СИМОН: Быстро. Она знает, что было потом с вами?
ЭРНСТ: Не знаю!
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете?
ЭРНСТ: Знает, наверняка!
ФРИТЦ СИМОН: А раз она знает, она испытывает из-за этого чувство вины? Или она говорит... (Мать
кивает.)
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к матери): Вы киваете?
МАТЬ: Я думаю, да. Но только где-то совсем на заднем плане. Я вполне могу себе это представить. Я не
могу судить, счастлива она с мужем или нет. И не могу судить, была бы она счастлива с ним или нет (делает
движение головой в сторону сына).
ФРИТЦ СИМОН: Есть разные варианты, как можно отреагировать, когда слышишь подобные вещи. Она
могла бы сказать: «Хорошо, что мы с ним расстались. Я с самого начала знала, что... или...».
МАТЬ: Нет, нет, нет, у них были очень хорошие отношения. Она доверяла мне больше, чем собственной
матери. Во всяком случае, я постоянно слышала это от них обоих. Она мне очень нравилась. Мы были точно
так же поражены и потрясены этим разрывом, но...
21
Модель коммуникации семьи Бастиан соответствует той, которая в литературе называется «обязывающей».
Гармония и близость являются высшими ценностями. По своему переживанию разрыв приравнивается к
смерти. Каждому кажется, что он способен выжить только будучи частью партнерских или семейных
отношений. Обычно подобные модели семьи очень притягательны для детей из семей, где преобладает
прохладная атмосфера, а отношения между родителями и детьми скорее дистантные. В таком случае иногда
партнера выбирают из-за его родителей, чтобы получить от них то, чего не хватало в родной семье.
Возможно, так было и здесь (но, разумеется, это чистая спекуляция).
ФРИТЦ СИМОН (перебивает ее): Простите, что я вас перебиваю. Как вы думаете, что побудило его подругу
порвать отношения?
МАТЬ: Порвать отношения?
ФРИТЦ СИМОН: Да! Почему она от него сбежала?
ЭРНСТ: Я могу вам сказать!
МАТЬ: Я могу только повторить ее слова. Она тогда сказала: «Он слишком сильно на меня влияет!» Он тогда
не хотел, чтобы она уехала за границу. Возможно, они были слишком близки, слишком тесно связаны, чтобы
предоставить друг другу некоторую свободу.
ЭРНСТ: Нуда, я хотел... Вполне понятно, что если она уедет за границу, то все расшатается. Я хотел этому
помешать. ФРИТЦ СИМОН: Ага. Вы опасались полного разрыва? ЭРНСТ: Да.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сестре): Он бы предпочел быть с ней все двадцать четыре часа в сутки? Это
так? ЭРНСТ: Не обязательно!
ФРИТЦ СИМОН: Меня тут интересует вот что: это проблема близости-дистанции? Сколько близости и
сколько автономии себе позволяешь, сколько позволяешь себе свободы и насколько прочно кого-то к себе
привязываешь? Для большинства людей это важная тема в отношениях.
Если терапевт руководствуется теориями, которые представляют в том числе коллеги, отвечающие за
колонки советов в бульварной прессе или в интерактивных телепередачах, то их можно сразу же открыто
озвучить и вместе поговорить на «узкоспециальную тему». Тем самым он как бы приглашает клиентов
вместе с ним занять внешнюю позицию экспертов, в кругу коллег, обсуждающих
22
пациента или семью, которые случайно оказались среди участвующих в беседе специалистов.
ЭРНСТ: Эта женщина, она была такая, что если я собирался что-то предпринять, она сразу начинала рыдать.
ФРИТЦ СИМОН: Когда вы собирались что-то предпринять?
ЭРНСТ: Когда я собирался предпринять что-то без нее. Если я говорил: «Я иду пить пиво с тем-то!» или: «Я
займусь тем-то», у нее сразу начинали течь слезы: «Я ждала тебя целый день!»
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы были очень похожи? Вы же не хотели отпускать ее за границу?
ЭРНСТ: По крайней мере, не так надолго, как хотела она!
ФРИТЦ СИМОН: Вашей маме правильно кажется, что это может быть одной из причин, почему она вас
бросила?
ЭРНСТ: Нет!
ФРИТЦ СИМОН: Нет? А что тогда?
ЭРНСТ: Я тоже думаю, что я тут, может быть... что я тут перегнул палку со своей заботой. Но мне кажется,
скорее это был тот круг, в который она тогда вошла. Там были сплошь медики и юристы, а это в любом
случае особый народ. И ей часто хотелось пойти туда на какой-нибудь праздник. Я был там с ней два раза, и
меня там спрашивали: «Ну, а ты чем занимаешься? А что ты изучаешь? — А, всего лишь организацию
производства!» Задавались так, что дальше некуда! И тогда я сказал ей: «Я больше с тобой туда не пойду!
Для меня это слишком глупо!» Если ты не изучаешь юриспруденцию или медицину, все — ты сразу
оказываешься в изоляции. Ей все время туда хотелось, потому что там как раз были люди из этой
студенческой корпорации. Тогда я сказал: «Ты можешь ходить туда одна, тогда в субботу вечером у меня своя
дорога!» Ну, вот и...
ФРИТЦ СИМОН: И тогда она нашла кое-что «получше» — в кавычках.
МАТЬ: Видимо...
ЭРНСТ: Точно!
ФРИТЦ СИМОН: Я все никак не пойму — может, я слишком глуп, — как тут, когда прошло столько
времени, все еще осталась какая-то взаимосвязь. Как дело обстоит сейчас?
Сознаться в собственном непонимании и, как следствие, продолжить задавать вопросы — одна из самых
полезных стратегий ведения интервью. Обычно этому мешает представление о том, что терапевты проявят
себя с лучшей стороны, если как можно быстрее — иногда даже без слов — все поймут. Но если говорить
честно, они вовсе не понимают, они лишь делают вид...
22
ЭРНСТ: Все очень просто! Например, мы вместе обставили себе комнату. Каждый раз, когда я в нее захожу,
накатывают воспоминания. Поэтому я очень редко туда захожу.
ФРИТЦ СИМОН: Эта комната, она все еще существует?
ЭРНСТ: Ну да, и там есть вещи за пять, шесть, семь, восемь тысяч марок, не выкидывать же их из-за этого!
Внешний наблюдатель, конечно, сразу же задаст себе вопрос, что дороже: мебель за восемь тысяч марок или
избавление от неприятных воспоминаний?Но, может быть, мебель — это только предлог, чтобы снова и
снова предаваться болезненным воспоминаниям...
ФРИТЦ СИМОН: Я просто хотел знать, вы там что-нибудь изменили или все осталось так же, как тогда?
ЭРНСТ: Много там не изменишь. Это довольно маленькая комната.
ФРИТЦ СИМОН: Где она находится? В вашей квартире (смотрит на мать)? (Мать кивает.) ЭРНСТ: Да!
ФРИТЦ СИМОН: Это что-то вроде домашней капеллы?
Признаюсь, это снова несколько непочтительное замечание перед лицом связанных с этим местом чувств.
Но чувства — это оценки. Кто относится к ним с чрезмерным пиететом и не ставит их так или иначе под
вопрос, рискует эти оценки подтвердить.
ЭРНСТ: Капеллой я бы это не назвал! Капелла, где у меня сте-реоустановка, это...
Пациент принимает игру в непочтительность, «неправильно» понимая значение слова «капелла»"...
Благодаря чему Эрнст (т.е. противоположность шутке)" и пациент несколько выводятся из ситуации. Тот, кто
смотрит на ситуацию с юмором, эмоционально всегда несколько более дистанцирован. Это позволяет
относительно спокойно рассматривать даже очень болезненные темы.
ФРИТЦ СИМОН: Я не то имел в виду под капеллой... я имел в виду, что это алтарь, где хранятся ваши
прежние, утраченные отношения.
Капелла (итал.) — часовня — в католичестве и англиканстве — небольшое культовое сооружение для
приватных богослужений, молитв и хранения религиозных реликвий, а также место в католическом храме,
где помещается хор. Эрнст (нем.) — серьезность.
4-1757
49
ЭРНСТ: Да, конечно, это так. Тут я во время уборки наткнулся на всякие вещи, которые мне снова обо всем
напомнили.
ФРИТЦ СИМОН: И чем вам тут помогает алкоголь? Я пока не понимаю!
Здесь непонимание терапевта снова нацелено на то, чтобы помочь пациенту занять позицию стороннего
наблюдателя по отношению к самому себе и к своим психическим механизмам. Тут беседуют два эксперта,
но при этом только один из них — пациент — может непосредственно наблюдать процессы, о которых идет
речь. Другой — терапевт — привязан к описаниям пациента, то есть к чужим словам. Свидетель, который
видит собственными глазами, слышит собственными ушами и чувствует собственной шкурой, эксперт по
собственным субъективным переживаниям совещается с экспертом по общечеловеческим переживаниям.
ЭРНСТ: Тогда я об этом забываю. Тогда становится легче. Ведь алкоголь имеет такой эффект, что он снимает
тормоза. Тогда появляется чувство: «Дура ты, дура!»
ФРИТЦ СИМОН: А, это скорее агрессивное чувство по отношению к ней?
ЭРНСТ: По отношению к ней, да.
ФРИТЦ СИМОН: Ах, вот как.
Выражение агрессивных чувств не входит в число форм поведения, разрешенных и тем более
рекомендуемых правилами игры в семье Бастиан. Похоже, здесь функция алкоголя состоит в том, чтобы сде-
лать возможным нечто, в ином случае запрещенное.
ЭРНСТ: Обычно нет...
ФРИТЦ СИМОН: Обычно, то есть без алкоголя, вы не испытываете к ней агрессивных чувств?
ЭРНСТ: Без алкоголя я вообще об этом не думаю. Ну, только, если вижу определенные вещи.
ФРИТЦ СИМОН: Спрошу еще раз по-другому. Предположим, у вас нет ни малейшего желания выпить, и вы
хотите повысить вероятность того, что такое желание у вас появится, тогда вам нужно пойти в эту комнату и
вспомнить о бывшей подруге?
ЭРНСТ: Нет, это чушь. Неправильная последовательность. Абсолютно неправильная последовательность!
Тут он, конечно, прав. В нашем обыденном мышлении, где мы различаем причину и следствие, причина
должна быть отделена по вре-
23
мени от следствия. Поэтому одним из способов деконструировать объяснения и предоставить возможность
сконструировать альтернативные объяснения является изменение времени и последовательности. Однако в
заданном терапевтом вопросе содержится еще одна новая конструкция. Негативно оцениваемое поведение
(«пьянство») рассматривается — чисто гипотетически — как результат некоего решения. Если бы пациент
собирался..., то ему нужно было бы.... Описание из внешней перспективы приводит к правилу связи между
походами в «капеллу» и выпивкой. Это правило можно использовать в разных аспектах, чтобы сделать
пьянство более вероятным или менее вероятным. Выбор того или другого варианта остается за пациентом.
ФРИТЦ СИМОН: Тут я вам верю. Но я сознательно так сказал! Это не случайно. Меня интересует, как вы
можете на это влиять. Вы можете так...?
ЭРНСТ: Нет! Мне просто нужно больше...
Обсуждение вопроса о том, как можно вызвать симптом или какое-либо другое официально нежелательное
состояние, просто противоречит привычным нормам мышления. Все всегда сосредоточены только на поиске
решения. Поэтому для ориентированного на решение терапевта существует риск, что все, что он будет гово-
рить, уже сказал в том числе и доброжелательный сосед. Если же он развернет перспективу и посмотрит, как
можно вызвать или обострить симптом, это позволит увидеть незамеченные прежде или, по меньшей мере,
неиспользованные возможности влияния. По этой причине терапевт прерывает попытку пациента
рассказать, что ему на самом деле следовало бы делать для решения этой проблемы, и снова направляет
внимание на его деструктивные возможности. Скрытое здесь послание звучит так: даже
саморазрушительное поведение можно рассматривать как результат принятого решения.
ФРИТЦ СИМОН: Нет, меня сейчас не интересует, как вы можете избавиться от пьянства. Меня интересует
прямо противоположное. Предположим, вы целый год не вспоминали про алкоголь, совсем... Что вы можете
сделать для того, чтобы снова начать пить? Предположим, вы получили бы сто тысяч марок за то, чтобы
снова начать пить — за медицинский эксперимент: пересадка печени плюс алкоголь против пересадки
печени без алкоголя. Спонсором выступает фармакологическая промышленность. И им нужен кто-то, кто
пьет, даже зная, что ему это неполезно. Вы — в одной контрольной группе, другие — в другой. Как вы
можете усилить желание выпить,
4*
51
как вы можете его вызвать, если оно не появляется само по себе. Что вам нужно для этого сделать? (Эрнст
пожимает плечами.)
Это обычная реакция, которую получаешь сначала в ответ на подобные вопросы. Но это не страшно,
поскольку вопросы всегда служат в том числе и для того, чтобы подать идеи и предложить точки зрения,
которые спонтанно в семье не возникли бы. В подобном случае показана настойчивость.
ФРИТЦ СИМОН: Пойти в эту комнату — это был бы хороший способ?
ЭРНСТ: Нет!
ФРИТЦ СИМОН: Полистать старые альбомы? ЭРНСТ: Тогда может быть... Это всегда зависит от ситуации...
ФРИТЦ СИМОН: Пойти на экзамен? Какой способ будет наилучшим?
МАТЬ (смеется): Предстоящий экзамен! ЭРНСТ: Возможно. Или чтобы предстояло что-то такое, что мне
ужасно неприятно.
Мать и сын возвращаются к гипотезе, что причиной пьянства является экзаменационный страх. Она кажется
им как-то приятнее. Возможно, она еще и более понятна с точки зрения бытовой психологии. Если клиенты
не принимают его собственных, скрыто или явно предлагаемых схем объяснения, терапевт должен
согласиться. Достаточно подать идею. Если клиенты сочтут ее важной, она продолжит работать и в какой-то
момент всплывет снова. Это один из «нарушающих» эффектов вопросов. Если отношения с терапевтом
приобрели для клиентов некоторую значимость (из чего не стоит исходить во время первичного интервью),
они так просто не отбросят то, что он говорит. Они будут об этом размышлять, и иногда в ходе этого
процесса их картина мира несколько меняется: они отказываются от старых объяснений, конструируют
новые и ведут себя по-другому (но, как уже было сказано, иногда).
ФРИТЦ СИМОН: А что самое неприятное вы можете себе представить?
Конфронтация с черными фантазиями — хорошее средство против стратегий избегания и принятия
желаемого за действительное.
ЭРНСТ: Уф-ф-ф... что было бы самым неприятным?
24
МАТЬ: Возможно, боязнь не справиться.
ЭРНСТ: Тогда просто нужно, чтобы мне приснился старый кошмар. Мне снится, что я иду на экзамен,
передо мной лист бумаги, задание, а я не в зуб ногой, при этом я знаю, что это решающий экзамен и больше
шансов у меня не будет. Все вконец испорчено.
ФРИТЦ СИМОН: Но с этими кошмарами дело такое, что рассчитывать на них нельзя. Вопрос: как бы вы
сами могли вызвать этот кошмар или другие подобные ситуации? У вас уже есть такой опыт?
Новая попытка наделить гипотетической возможностью влияния.
ЭРНСТ (качает головой): Возможно...
ФРИТЦ СИМОН: Конечно, у вас есть такой опыт.
ЭРНСТ: Да, конечно!
ФРИТЦ СИМОН: Итак, если бы вы хотели повысить вероятность увидеть этот кошмар?
ЭРНСТ: Может быть, если бы я увидел ее. ФРИТЦ СИМОН: Меня*?!
Шутка! Приглашение поиграть с терапевтом или, точнее, с терапевтическими отношениями.
ЭРНСТ: Нет, женщину с ее двумя детьми и мужем!
Посевы взошли явно быстрее, чем ожидалось. Бывшая подруга возвращается в фокус внимания,
экзаменационный страх снова отходит на задний план.
ФРИТЦ СИМОН: Вы знаете, где она живет? ЭРНСТ: Да, знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Вам пришлось бы почаще проходить мимо и смотреть?
ЭРНСТ: Нет.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, я имею в виду только, если бы вы захотели. Я не собираюсь вам это советовать.
Просто меня интересует, как вы можете на это повлиять. Это один из вариантов. Тогда у вас было бы больше
шансов ее увидеть.
ЭРНСТ (качает головой и пожимает плечами): Я там еще ни разу не был!
В немецком языке местоимения «она» и «Вы» в винительном падеже произносятся одинаково.
24
ФРИТЦ СИМОН: Меня это удивляет. Я бы то и дело бегал мимо!
ЭРНСТ: Да? Ну это уж слишком! (Смеется.)
ФРИТЦ СИМОН: А кто-то другой в семье мог бы на это повлиять? Я все еше развиваю тот мысленный
эксперимент, что вы получили бы кучу денег, если бы стали пить больше, чем вам надо, и для этого вам была
бы нужна какая-то причина. Кто-нибудь другой в семье мог бы вам помочь?
(Эрнст смеется.)
ФРИТЦ СИМОН: Я признаю, что это абсурд! Но... МАТЬ: Дело-то в том, что тогда алкоголь наверняка
разрушил бы всю его оставшуюся жизнь.
Использованная здесь техника базируется на вере терапевта в «позитивную силу негативного мышления».
Для матери, которая, похоже, все свои надежды возложила на силу позитивного мышления, почти
невыносимо мириться с такой постановкой вопроса. Тут есть риск потерять мать, поскольку за короткое
время отношения, вероятно, еще не успели стать достаточно прочными, чтобы выдержать такую нагрузку.
Этот риск существует всегда, когда терапевт представляет взгляды или демонстрирует формы поведения, к
которым невозможно присоединиться, которые слишком расходятся с мировоззрением и ценностями
клиентов.
ФРИТЦ СИМОН: Понятно, что вы этого не хотите. Думаю, об этом нечего даже и говорить.
МАТЬ: Нет, это было бы чистое самоубийство. Не можем же мы его к этому подталкивать!
ФРИТЦ СИМОН (матери): Но многие люди делают самоубийственные вещи! Одни участвуют в автогонках,
что крайне рискованно. Они получают за это много денег и говорят: «Ладно, я знаю, на что иду!» Другие
прыгают на резиновом тросе в пропасть. И не только не получают за это денег, но еще и сами должны за это
платить. Так что для меня это не было бы достаточным основанием, почему бы ему этого не сделать. Но мне
кажется, вы затронули важный момент. (Обращаясь к сыну.) Вы сказали, что когда пьешь алкоголь,
забываешь, так?
ЭРНСТ: На какое-то время.
ФРИТЦ СИМОН: На какое-то время. Но вы, вероятно, знаете и то, что надолго этого не хватает. ЭРНСТ
(соглашаясь): Нет!
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к сестре): Спрошу вас. Возможно, вы легче переносите такие несколько
странные вопросы: есть
25
ли еще что-то хорошее в этой модели поведения? Снова и снова прикладываться к бутылке, прекрасно зная,
что это не только не полезно, но даже опасно? Есть ли еще что-то хорошее, на что пока никто не смотрел,
поскольку это не объективно хорошо, а, может быть, только под каким-нибудь очень кривым углом зрения?
Симптомы всегда можно рассматривать в том числе как проявление и результат стратегий выживания. Кто
упускает из виду их адаптационный аспект, рискует вызвать пресловутое и так ценимое терапевтами всех
направлений «сопротивление». Большинство симптомов имеют для своего обладателя и творца
амбивалентное содержание: он хочет от них как-то избавиться, но это означает также, что ему, возможно,
придется отказаться от некоего функционального механизма выживания. Однако с системной точки зрения
это не патологический феномен, это разумно. Зачем отбрасывать жизненно важный и испытанный
инструмент ? И, прежде всего, пока нет замены, которая доказала бы свою функциональность.
СЕСТРА: У меня тут напрашиваются кое-какие фантазии. Это детскость, это беззаботность, это «просто не
обязательно быть разумным» или... Вот такие у меня на это возникают фантазии.
ФРИТЦ СИМОН: Дети.ведь часто делают опасные вещи и не заглядывают далеко в будущее. Вы думаете,
что он... сейчас в своем поведении или даже в отношениях с родителями хотел бы еще побыть ребенком?
СЕСТРА: Я думаю, в том, что касается отношений, это тоже еще эта детскость. (Повернувшись к матери.)
Это просто моя фантазия.
ФРИТЦ СИМОН: Это значит, что сейчас он, возможно, добирает в отношениях между матерью и сыном что-
то, чего у него не было раньше?
(Сестра кивает.)
ФРИТЦ СИМОН: Интересная мысль!
***
Не приведенный здесь фрагмент беседы показал, что правила коммуникации в семье Бастиан, скорее всего,
соответствуют «психосоматической модели»*. Привязанность и лояльность друг к другу являются здесь
высокими ценностями. Эгоизм осуждается, если что — лучше уступить. Награда за это — возможность
безусловно
См.: Симон Ф. 1988/93 и 1995.
полагаться на других членов семьи. Каждый пытается понять другого и максимально вжиться в его чувства.
Но в то же время, чтобы не обременять других, каждый старается скрыть, что происходит в нем самом.
Возможное стремление к разделению и индивидуации представляет собой запретную тему, сепарация
связана с чувством вины. Потенциальные зять или невестка принимаются с распростертыми объятьями,
однако так просто эту семью уже не покинешь. Ввиду таких ценностей межличностные конфликты практи-
чески никогда не решаются с проявлением агрессии. Справиться с ними можно только индивидуально.
Возникновение физических симптомов обычно еще больше укрепляет эту модель.
Все это следует учитывать при выработке стратегии терапии.
5. Взаимная обусловленность. «Черные фантазии». Симптомы как средство принуждения (семья Перлах,
часть 1)
Среди всех возможных объяснений того, что ежедневно с нами происходит (судьба, случай, колдовство,
расположение звезд, Божья воля и т.д.), на Западе особой популярностью пользуется прямолинейная
причинно-следственная схема. Она доказала свою полезность в большинстве областей неживой природы,
поскольку она позволяет довольно точно предсказывать последствия наших действий. Создается
впечатление, что каузальное мышление дает нам возможность подчинить себе всю Землю.
Со временем на сияющем образе этого типа мышления появилось несколько царапин. Насколько их
появление оправдано, может и должно рассматриваться здесь лишь в той мере, в какой это касается
социальных систем (например, семей). Если взять за основу модель автономных самоорганизующихся
систем, то от прямолинейных каузальных объяснений придется отказаться, поскольку они просто «не
подходят» для наблюдаемых феноменов. С позиции внешнего наблюдателя очевидно, что внутри семьи
каждый (со) определяет условия для поведения всех остальных. Несмотря на то, что один может определять
условия для другого в большей степени, чем наоборот, никогда не бывает так, чтобы между действиями
одного и действиями другого действительно существовала просчитываемая причинно-следственная связь.
Люди побуждают и возбуждают друг друга, они устанавливают друг для друга границы, открывают и
закрывают друг для друга те или иные возможности.
26
Однако большинство приходящих на терапию пациентов описывает и объясняет свое взаимодействие
(неподходящим образом) так, будто действия одного являются причиной реакций другого. В соответствии с
этим они возлагают вину и ответственность на того или иного «другого», снимая всякую ответственность с
себя самих (разумеется, так поступают не все и уж подавно не всегда, но все же так делают довольно многие
и достаточно часто).

Рис. 4. Атрибуция причины и следствия с внутренней точки зрения А


Такое объяснение не учитывает взаимность отношений, а главное — оно препятствует изменениям и
зачастую ведет к хронифи-кации модели взаимодействия и коммуникации. Если А считает причиной своего
поведения поведение Б, а Б считает причиной своего поведения поведение А, то каждый из них находит в
поведении другого подтверждение своей точки зрения. Оба чувствуют себя бессильными, оба не могут
ничего изменить, поскольку «причиной» является или ведает другой, она находится в его власти, и виноват
именно он. Он — «злодей», а я — «жертва». Однако тому, кто чувствует себя бессильным, не остается
ничего иного, кроме как ждать, пока другой что-то изменит. И если другой этого не делает, то это, как
правило, вызывает к нему не самые нежные чувства. А если (трагическим образом) так описывают себя и
своего партнера оба, то модель их совместной жизни становится хронической.

Рис. 5. Внутренняя перспектива стабилизации модели взаимодействия (неизменение)


26
Поэтому одна из основных задач терапевта заключается в том, чтобы привести всех участников
взаимодействия к такой ситуации, где они снова станут хозяевами положения и где для них откроются новые
варианты действий. Поскольку терапевт, как правило, не может (или не хочет) изменить жизненную
ситуацию своих клиентов, ему остается только помочь им изменить оценку этой ситуации. Он может
направить свое внимание на выяснение того, где и каким образом каждый из них имеет возможность на нее
повлиять.
В приведенных ниже фрагментах интервью с семьей Герлах мы представим и объясним используемые для
этого техники.
Семья пришла по направлению детского психиатра, с которым было несколько встреч по поводу дочери
Моники. Состав семьи: г-н Герлах (48 лет, почтовый служащий), г-жа Герлах (44 года, домохозяйка), их дочь
Моника (15 лет, школьница) и сын Хайнц (12 лет, тоже школьник).
В сопроводительном письме детский психиатр следующим образом описывает симптоматику, из-за которой
семья к нему обратилась: «(...) Моника стала испытывать отвращение к мочеиспусканию, перестала садиться
на сидение унитаза и удерживала мочу до тех пор, пока мочеиспускание не происходило самопроизвольно, в
течение некоторого времени имело место также ночное недержание мочи. После нескольких бесед с семьей
в консультации по месту жительства энурез прошел. Но Моника стала все чаще мыть руки, небрежно
относясь при этом к телу. Кроме того, она демонстрирует совершенно «ненормальное» поведение, например,
прячет столовые приборы и грязное нижнее белье в книжный шкаф отца. Если отец прикасался к ручке
двери или крану, она открывает их при помощи обуви. Наряду с этим, у девочки по непонятной причине
недостаточная масса тела, во время последнего взвешивания при росте 170 см она весила около 47 кг. Только
при подробном анамнезе выяснилось, что Моника еще и довольно мало ест. В остальном Моника, хотя и не
без проблем, но все же успешно учится в школе (...)».
На первое интервью пришли только родители с Моникой, брат остался дома. Терапевтами являются Хельм
Штирлин и Фритц Симон.
В ходе беседы выяснилось, что в семье часто возникают конфликты, непременной участницей которых
является Моника. Однако доли распределяются неравномерно: ссоры между матерью и Моникой составляют
70%, между отцом и Моникой — 30%. Типичный сценарий подобных конфликтов описывается так: Моника
доводит мать своим «невозможным» поведением, мать зовет
27
отца и просит сказать свое веское слово. Отец ругается, Моника уходит в свою комнату, и родители остаются
одни. После чего оба чувствуют себя физически плохо. На взгляд матери, Моника выходит из этих
конфликтов победительницей.
Из разговора явствует, что родители очень сердиты на Монику. Отца раздражают, прежде всего, огромные
счета за воду, поскольку Моника иногда часами стоит под душем. Оба родителя подчеркивают слабость
своего физического здоровья. О других упомянутых в сопроводительном письме симптомах говорится мало
и между прочим.
На вопрос, что, по ее мнению, произошло бы в семье, если бы она отказалась от своего нынешнего
вызывающего поведения, Моника отвечает, что тогда мать будет больше заниматься собой и пойдет своей
дорогой. Она думает, что вероятность того, что родители разойдутся, в этом случае возрастет.
Приведенный ниже фрагмент относится ко второй встрече. На ней присутствует вся семья, то есть мать,
отец, Моника и Хайнц.
Тема — отношения между родителями. Если мнения родителей не совпадают, отец часто показывает, что
ему физически плохо. Он испытывает боли в сердце, которые сменяются задумчивой грустью.
***
ФРИТЦ СИМОН: Моника, как бы ты сказала, когда твоей маме лучше: когда отец в подавленном состоянии
или когда он взрывается?
Мы спрашиваем дочь, чтобы узнать мнение внешнего наблюдателя об отношениях родителей. В этом есть
(как минимум) два преимущества: во-первых, те двое, об отношениях которых идет речь, получают самый
непосредственный отзыв о том, как их поведение воспринимается со стороны, в данном случае дочерью. Во-
вторых, это позволяет не попасть в логическую ловушку и не заложить относящиеся к самим себе,
укрепляющие модель петли. Поскольку, если спросить одного из участников отношений в присутствии
другого про их модель коммуникации, то ответ тоже будет частью той самой модели, о которой мы хотим
что-то узнать. Ведь даже попытки метакоммуникации пары являются элементами характерной для их
отношений модели коммуникации.
(Длительное молчание.) МОНИКА: Вообще-то без разницы.
27
ФРИТЦ СИМОН: Но ведь на человека как-то влияет то, как чувствует себя его партнер. Это же не оставляет
его равнодушным. МОНИКА: Когда он больше ругается.
ФРИТЦ СИМОН: Ей лучше, когда он больше ругается? Предположим, он подавлен и не ругается, что тогда
стала бы делать мама? Как бы она себя чувствовала? Она бы тоже впала в уныние? Она бы скорее подошла к
нему или ушла от него?
МОНИКА: Ушла бы.
ФРИТЦ СИМОН: Скорее ушла бы!
Эти вопросы направлены на выяснение фактической реакции матери на поведение отца. Часто существует
большая разница между ожидаемой и фактической реакцией партнера. Из первичного интервью нам было
известно, что родители пытаются влиять друг на друга и на детей тем, что демонстрируют, насколько им
физически плохо. Это широко распространенная попытка контроля, которая способна привести к очень
деструктивной эскалации с образованием самых удивительных физических симптомов. Стоящую за этим
индивидуальную логику понять несложно: тот, кто считает виновником своего бедственного состояния
другого, просто ведет себя последовательно, когда агитирует за свою картину мира и пытается внушить
другому чувство вины. Однако взгляд со стороны показывает, что подобная стратегия часто воспринимается
как попытка шантажа, ответной реакцией на которую является сопротивление и упрямство.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь Герлах): Я бы хотел снова
отойти от темы и еще раз вернуться к тому, что мы уже обсуждали. Предположим, ваш муж захотел бы
помешать тому, чтобы Моника активизировала свои силы, отделилась, как он сказал, и покинула
родительский дом. Как бы он мог это устроить? Что ему нужно было бы сделать, чтобы она сказала: «Уж
лучше я останусь здесь!» У нее ведь очень сильное чувство долга.
МАТЬ: Что он должен сделать для того, чтобы она осталась дома?
ФРИТЦ СИМОН: Должен ли, это другой вопрос. Но предположим, чисто гипотетически, он бы хотел, чтобы
она непременно осталась. Что ему нужно было бы сделать? Что он мог бы сделать?
Гипотетическое приписывание неких намерений в рамках мысленного эксперимента дает возможность
поменять местами причину и следствие. В идеальном случае это позволяет увидеть возможности влияния
каждого. Если рассматриваемое следствие оценивается негативно, становится понятно, от каких действий
лучше отказать
28
ся, если не хочешь способствовать тому, чтобы произошло именно то, чего ты на самом деле не желаешь
(снова «позитивная сила негативного мышления»).
МАТЬ: Уж это я знаю: запереть! Чтобы она вообще не могла заниматься никакими хобби.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Запереть себя самого?
МАТЬ: Нет, чтобы Монике ничего было нельзя: о танцевальной студии не может быть и речи, это пока
слишком рано.
ФРИТЦ СИМОН: Это скорее усилило бы желания Моники: «Нет, я хочу учиться танцевать!»? Или это
скорее придет к тому, что она скажет: «Я останусь дома!»?
МАТЬ: Нет, я бы сказала, что сейчас она стала бы сопротивляться.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, по всей видимости, это был бы не слишком умный ход... МАТЬ: Абсолютно!
ФРИТЦ СИМОН: Да, но что ему нужно было бы сделать, если бы он хотел, чтобы она не уходила... чтобы
она не занималась тем, что ей интересно?
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Она ведь очень чутко настроена на то, что в глубине души чувствуют ее родители.
ФРИТЦ СИМОН: Ему нужно было бы ее запереть или поймать на чувстве долга? Как он мог бы наилучшим
образом это устроить? Я признаю, что все это сплошные фантазии, но...
МАТЬ: Ну, если выразиться грубо, он мог бы сказать: «Послушай, занимайся-ка ты лучше своей работой,
если ты сейчас начнешь все эти вещи... Не делай этого! Это еще больше подорвет мое здоровье!» Может
быть, что-то в этом духе. Что он считает себя жертвой.
ФРИТЦ СИМОН: Если, например, выглядеть подавленным, то это был бы хороший способ?
МАТЬ: Да, если бы это было причиной, то да.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Например, несколько более подавленным, чем сейчас? Извините, что я так говорю!
МАТЬ: Ну да, конечно, я имею в виду в качестве средства принуждения, да, пожалуй.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: То есть, если бы он сейчас выглядел несколько более подавленным, то этого было бы
достаточно, чтобы побудить Монику сказать: «Нет, в танцевальную студию я не пойду, лучше я останусь
сейчас с ним...»
МАТЬ: Вполне возможно. (Пауза, она явно размышляет.) Будет ли она на это реагировать? Может быть...
(Нерешительно.) Может быть...
28
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу): А как бы это могла устроить ваша жена, если бы она этого захотела?
Точно так же гипотетически, как вы. У нее тоже есть какой-то способ...?
Теперь мы спрашиваем отца о его внешней точке зрения на отношения между матерью и дочерью. Хотя бы
нейтральности ради...
ОТЕЦ: Очень просто, она прикроется болезнью! ФРИТЦ СИМОН: Если бы мать заболела, то, что это,
например...
ОТЕЦ (перебивает): У женщин вообще так. Я не хочу тут никого обвинять. У них триста шестьдесят пять
болезней в году, они у них всегда наготове, так что...
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Ну, а какая из этих трехсот шестидесяти пяти стала бы той особой болезнью, к которой
она бы, вероятно, прибегла?
ОТЕЦ (качает головой): Ах, тут и печень, тут невероятно много...
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Ну, а что это была бы за болезнь, на которую Моника предположительно — ведь, как
уже сказал г-н Симон, все это чисто умозрительно — на которую она предположительно скорее всего бы
клюнула?
ОТЕЦ: Нарушение сердечного ритма!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН, ФРИТЦ СИМОН (синхронно, перебивая друг друга): Нарушение сердечного ритма!
Как же она это покажет...? Как она даст понять...?
ОТЕЦ: Драматично!
МАТЬ: Но оно у меня есть!
ОТЕЦ: Ну вот, тогда и видно: один, когда болеет, как-то уходит в себя, а другой устраивает тут...
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Как бы это «драматично» выглядело? Вы можете пояснить, чтобы мы могли составить
себе представление?
Попытка выйти на уровень описания. Схема: если снять все это на видео, что мы увидим на экране ?
ОТЕЦ: Ну, тогда мы идем — чуть не сказал к ящику с инструментами — (мать на заднем плане смеется) и
смотрим, что у нас тут есть. И скоро вся кухня оказывается заставлена лекарствами; у нас есть два шкафа, но
кухня непременно должна быть вся заставлена лекарствами. Это любимая игрушка моей жены.
МАТЬ (на заднем плане, смеется): О, Господи!
ОТЕЦ: Медицина — любимая игрушка моей жены!
29
ФРИТЦ СИМОН: Моника пойдет на медицинский, да?! ОТЕЦ: Ну, ей уже не много нужно, она скоро уже
госэкзамен сможет сдать.
МАТЬ: У нас двое детей, их нужно сначала поставить на ноги, их нужно поставить на ноги!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Ну, хорошо. И что, Моника думает: «Сейчас мама разыгрывает свое медицинское шоу,
свое шоу с таблетками!»? Или: «Сейчас все действительно очень серьезно! Я нужна ей, я должна помочь»?
ФРИТЦ СИМОН: «...даже если сейчас я предпочла бы заняться чем-нибудь другим...»
ОТЕЦ: Ну да, если все будет очень драматично — до сих пор такого еще не было, — то я вполне могу себе
представить, что... Вот Хайнц, я не думаю, что его этим проймешь.
ФРИТЦ СИМОН: А что нужно было бы сделать матери, если бы она захотела, чтобы Хайнц, например, не
брюзжал? Чтобы он через два года тоже не оторвался от дома в какой-то степени, как собирается?
Здесь мы ссылаемся на упомянутую в начале разговора ворчливость и планы на будущее Хайнца.
ОТЕЦ: Это очень трудно. По отношению к Хайнцу она свои болезни, страдания и все такое так не
показывает.
ФРИТЦ СИМОН: Она бы просто сказала ему: «Останься!» И он так и поступит?
ОТЕЦ: Ему она скорее сказала бы: «Живи и наслаждайся жизнью, Хайнц, иди!»
ФРИТЦ СИМОН: А, его она бы немножко подбодрила.
ОТЕЦ: Думаю, да.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Понятно.
ФРИТЦ СИМОН (матери): У меня еще один вопрос, мне просто очень любопытно. Как мы уже говорили, у
Моники очень сильно развито чувство долга. Но ведь чувство долга существует не только по отношению к
другим, но и по отношению к самому себе. Предположим, вы выглядели бы больной, ваш муж — пода-
вленным, может быть, оба сразу, и Моника испытывала бы сильное искушение поддаться чувству долга. В
каком случае она скорее не посчиталась бы с чувством долга по отношению к вам и сказала бы: «Я займусь
своим собственным развитием», — если бы она считала себя здоровой или если бы решила, что у нее есть
какие-то нарушения?
(Тишина, длящаяся около минуты.)
29
ФРИТЦ СИМОН: То есть когда она сама ждет от себя большего чувства долга, когда она здорова или когда
не здорова?
(Тишина, длящаяся примерно полминуты.)
МАТЬ: О-о-ох, это сложно... (Размышляет.) Наверное, когда она думает, что здорова. Да, скорее...
ФРИТЦ СИМОН То есть тогда она предъявляет к себе более высокие требования?
МАТЬ: Да, наверное, так.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда она предъявляет к себе больше требований и тогда она меньше может думать о
своем собственном развитии... (Нерешительно.) То есть — опять же чисто гипотетически — если бы она
хотела иметь возможность идти собственным путем и немного отделиться, как сказал ваш муж, то с ее
стороны было бы умнее казаться больной и проблемной...
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Да, поскольку иначе нагрузка была бы чрезмерной,так?
ФРИТЦ СИМОН: Об этом стоит подумать!
Нужно признать, что подобные альтернативные вопросы — не что иное, как переодетые психодинамические
интерпретации. Однако они менее взрывоопасны, поскольку в отличие от интерпретирующего терапевта,
спрашивающий терапевт не утверждает в скрытой форме и даже не дает понять, что знает, как все обстоит
на самом деле. Он просто задает более или менее безобидный вопрос, на который отвечают другие. Поэтому
спрашивающий терапевт предлагает несколько иные отношения, чем интерпретирующий (это вовсе не
означает, что отношения, предлагаемые интерпретирующим терапевтом, всегда плохи). Поскольку тому
человеку, о котором идет речь (в нашем случае дочери), не нужно самому занимать по отношению к этому
какую-то позицию, все остается в рамках ни к чему не обязывающих спекуляций. Он может рассмотреть эту
идею или от нее отказаться... Своим интервенционным и суггестивным характером эти вопросы обязаны
своему построению: они предлагают предположения и соединяют их не случайным, а целенаправленно
выбранным терапевтом образом. Поэтому терапевт под свою ответственность решает, какие идеи подать, а
какие лучше не надо. Здесь в системной терапии проявляется (или не проявляется) эмпа-тия терапевта.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Строгое чувство долга... Мои вопросы идут в том же направлении, но немного дальше:
чего матери нужно было бы делать больше, чем она делает сейчас, чтобы Моника действительно сказала:
«Так не пойдет, я должна ограничить свое
29
развитие, уроки танцев и так далее, так не пойдет!» Что нужно было бы делать матери, чтобы Мони...
ОТЕЦ: Нужно сказать, что Монику сейчас вряд ли удержишь. Танцевальная студия и все такое, у нее уже
есть своя программа. И мы рады, что она этим занимается. Не нужно понимать это так, будто я из-за этого
страдаю. Совсем наоборот, я очень рад, что она всем этим занимается, учится танцевать и все такое. Так что
для меня все это очень позитивно. Так что я уж точно не собираюсь удерживать Монику при себе или что-то
еще. Просто всем родителям тяжело, когда дети уходят из дома, и я...
По-видимому, не раз подававшаяся идея о том, что все проблемы Моники могут быть как-то связаны с ее
взрослением, была воспринята отцом как упрек в том, что он удерживает свою дочь.
ФРИТЦ СИМОН: Детям тоже трудно уходить из дома. Это тоже нужно понимать.
ОТЕЦ: Я вижу тут только одиночество для себя. И это тяжело, это понятно. Тут нужно как-то
перестраиваться.
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете, кто в семье больше всех верит в то, что вы в конце концов справитесь с
этой перестройкой?
ОТЕЦ: Моя жена, она легко с этим справится.
ФРИТЦ СИМОН: О том, что ваша жена с этим справится, вы практически не беспокоитесь. Насколько
обоснованно, другой вопрос. Вся эта ситуация с лекарствами, как вы ее тут описали... Ну, а как вы думаете,
кто больше всех верит в то, что вы оба справитесь с этим как пара, когда дети в один прекрасный день
покинут дом?
ОТЕЦ : Гм, гм, наверное, моя жена.
ФРИТЦ СИМОН: А кто меньше всех, включая детей?
Такие вопросы на «больше—меньше» служат для создания различий. Они позволяют получить информацию
о сплетении отношений в семье.
ОТЕЦ: Даже не знаю. Может быть, я?
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к дочери): Моника, чего опасается папа? Что может получиться в итоге, если
они с этим не справятся?
МОНИКА (молчит, смущенно улыбается, пожимает плечами): Не знаю.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу): А вы как-то себе это представляете?
ОТЕЦ (с возмущением в голосе): Тогда моя жена, наверное, настолько погрузится в работу в союзе, что ее
вообще никогда не будет дома.
5-1757
30
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Но это будет означать, что вы с вашей склонностью к рефлексии окажетесь в еще
большем одиночестве.
ОТЕЦ: Да, да, ей это все равно. Хоть она от этого и страдает и все такое, но тут, в этом отношении, она
непреклонна.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Тогда скорее можно ожидать, что Моника все-таки соберется с духом и скажет: «Я
должна восполнить этот пробел!»?
ОТЕЦ: Я бы этого не хотел, то есть я бы не хотел так рисковать, или еще что-нибудь.
ФРИТЦ СИМОН: Хайнц, ты ведь у мамы в некотором роде доверенное лицо. Что нужно делать отцу, если он
хочет, чтобы мама как можно больше работала в союзе?
Судя по тому, как отец говорит о союзе, это в высшей степени значимая тема для него и, соответственно, для
семьи. Его тон — смесь злости и бессилия, а голос звучит так, будто он готов расплакаться... При таком
невербальном комментарии к его словам рекомендуется повнимательней прозондировать, какое значение
имеет этот союз для семьи Герлах. Здесь мы снова используем технику, когда вопросы обращены к
относительно далеко отстоящему наблюдателю и вдобавок возлагаем «вину» за поведение другого на того,
кто на это поведение жалуется. Хотя все это, конечно, сплошные гипотезы и полный абсурд...
ХАЙНЦ: Что ему нужно делать, чтобы она чаще ходила в союз?
ФРИТЦ СИМОН: Да, предположим — признаю, что это звучит как полный бред — он бы хотел, чтобы она
все двадцать четыре часа в сутки (или, если хотите, еще и по ночам) работала в союзе, как он тогда должен
себя проявлять, как ему нужно было бы себя вести?
(Все смеются.)
ХАЙНЦ (размышляет, чешет голову): Совершенно нормально.
ФРИТЦ СИМОН: Как? Как можно определить, что он ведет себя совершенно нормально? Он должен быть
скорее жизнерадостным или подавленным, активным или пассивным?
Всегда спрашивайте о конкретных, доступных для наблюдения отличительных признаках! Особенно это
относится к таким формулам на все случаи жизни, как «нормально».
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Ему нужно постоянно сидеть дома или бывать там поменьше?
ФРИТЦ СИМОН: Точно. Ну, например, если он будет больше сидеть дома, то она тогда будет чаще ходить в
союз? Или, если он
30
будет уходить из дома чаще, чем раз в год, э-э, чем раз в месяц... Предположим, он бы уходил куда-нибудь
через день. Тогда мама ходила бы в союз чаще или реже? ХАЙНЦ: Чаще!
Здесь гипотеза терапевта заключалась в том, что между супругами существует своего рода равновесие,
которое создает условия для того, чтобы они виделись достаточно часто. Если бы эта гипотеза оказалась
верной, то более частые вечерние отлучки г-на Терла -ха привели бы к тому, что его жена уходила бы реже.
Чтобы донести до семьи эту гипотезу, которая открыла бы для г-на Герлаха новые варианты действий,
сначала мы на описательном уровне расспрашиваем об отношениях «если, то...». Но, к сожалению, ответы
Хайнца, похоже, не подтверждают эту гипотезу о равновесии, они говорят скорее в пользу модели «око за
око».
ФРИТЦ СИМОН: Если бы он вообще не выходил из дома, она ходила бы в союз чаще или реже? ХАЙНЦ:
Реже.
На подобное здесь отвечают подобным. Терапевт в печали...
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к матери): Ему правильно кажется? МАТЬ: Да, я бы сказала, да.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Спросим-ка мы Монику, правильно ли он думает?
Оба терапевта в печали и, по всей видимости, они не желают мириться с крушением своей гипотезы.
(Продолжительное молчание.) МОНИКА (очень тихо): Да.
ФРИТЦ СИМОН (Монике): Так, я пока не совсем понимаю, поэтому спрошу еще раз. Моника, если бы папа
хотел, чтобы мама еще чаще ходила в свой союз и, ну не знаю, практически постоянно отсутствовала, что
ему нужно было бы делать?
МОНИКА: Ему нужно было бы поступать точно так же.
МАТЬ: Ему нужно было бы уходить так же часто.
Похоже, даже проявив упрямство, терапевтам не так легко поколебать семейную конструкцию
действительности. Если терапевт отстаивает гипотезу, которая сильно разнится с прежней картиной мира
семьи, рекомендуется проявить некоторую настойчивость.
5;
67
Это, конечно, вовсе не означает, что нужно вступать в борьбу за победу своих гипотез. Но, отказавшись от
них слишком быстро, можно их обесценить. Поэтому настойчивые расспросы (например, по причине
непонимания) представляют собой хороший компромисс для «нарушения» мировоззрения семьи. В конце
концов членам семьи нужно предпринять целый ряд перестроек и создания новых конструкций, чтобы
суметь перевернуть с ног на голову представления о том, кто у кого каким поведением какую реакцию
вызывает.
ФРИТЦ СИМОН: Ах вот как! Ему нужно было бы поступать точно так же. И если бы он хотел, чтобы она
оставалась дома, то ему вообще нельзя было бы выходить из дома.
ОТЕЦ: Но это же не так! Я же все время тут!
ФРИТЦ СИМОН: Он же все время тут!
(Проблеск надежды!..)
МАТЬ: Тогда я все равно ухожу, но не так часто.
Г-жа Герлах по-прежнему придерживается привычной модели «подобное приводит к подобному».
ФРИТЦ СИМОН: То есть он не может помешать вам уходить. ОТЕЦ (с упреком): Нет, нет.
В рамках этой модели у г-на Герлаха нет шансов что-то изменить. Он уже исчерпал все свои возможности:
он (почти) все время сидит дома...
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Но все-таки он ее притормаживает. Итак, помешать этому он не может, но если бы он
сам поступал аналогично, она испарялась бы еще чаще.
ОТЕЦ: Да, точно.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: А как кажется Монике? Так же?
МОНИКА: Да.
ХЕЛЬМ ШТИЛИН:Ясно.
ФРИТЦ СИМОН: Итак, мы правильно понимаем: если бы ваш муж тоже обнаружил в себе любовь к
союзам...?
МАТЬ (перебивает терапевта, решительным тоном): Ну нет, это неправда. Я ищу золотую середину. Если бы
я увидела, что меня, скажем, два вечера нет дома, а мужа нет другие два вечера, что на неделе мы вообще не
бываем вместе, я бы сказала: «Стоп, тут что-то не так!» Тогда нам обоим пришлось бы притормозить.
31
Ну, наконец! Свершилось. Что медленно зреет... У терапевтов счастье.
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы исходите из того, что, если он станет несколько более активным, то вы свою
активность немного умерите.
МАТЬ: Да! Да, немного умерю. Но в настоящее время ситуация такова, что я ухожу раз в неделю или, да,
правильно, сейчас, перед карнавалом два раза. Но потом это кончится, и я буду уходить раз в неделю. Муж
уходит где-то раз в две недели, и, на мой взгляд, это нормально и вполне уместно. И если кто-нибудь мне
скажет, что я не могу на один вечер уйти из дома, то для меня это будет неприемлемо.
ФРИТЦ СИМОН: Я вовсе не собираюсь вас ни в чем убеждать. А что это за союз?
МАТЬ: Ну, я состою в певческом союзе, и скоро у нас будет песенный вечер. Для меня это колоссальное
удовольствие, у меня там даже небольшая отдельная программа. Мне это доставляет удовольствие, а мой
муж делается больным из-за того, что я более активно там участвую. А мне это невероятно много дает.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Что значит: «делается из-за этого больным»? Как больным?
МАТЬ: Он так не может. Он пытался прижиться в этом союзе. Он не смог туда вписаться. Я признаю, что
есть люди, которые не могут жить в союзах. Они слишком педантичны, слишком щепетильны. Я не такая,
мне кажется, я более великодушна. Если там кто-то с чем-то не согласен, я легче могу это проглотить. А он
нет. Он из тех, кто скорее устроит склоку и все такое, а это вызывает раздражение. И это понятно. У людей в
союзах это всегда вызывает раздражение. И он ушел из этого союза, а я осталась. И для нас это большая
проблема. Речь идет не об одном только вечере, когда меня нет дома. Если бы это было два вечера, но он бы
это приветствовал, то это тоже не было бы несправедливо по отношению к нему. Но он смотрит на эту
проблему так: «Мне не удалось там утвердиться, а моей жене удалось. Я оттуда ушел, и она теперь тоже
должна уйти!» Вот в чем проблема!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН (обращаясь к Монике): Моника, сейчас, во время карнавала... союз твоей матери имеет
какое-то отношение к карнавалу?
МОНИКА: Да, они устраивают во время карнавала большой вечер и им приходится больше работать.
ФРИТЦ СИМОН: Но, Моника, если я правильно услышал, то отец довольно беспомощен перед матерью.
Она знает, чего она
32
хочет. И она имеет полное право говорить: «Это доставляет мне удовольствие». А как чувствует себя при
этом отец? Он, наверное, чувствует себя беспомощным, в смысле: «Я бессилен, я ничего не могу поделать»...
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: ...или он мог бы сказать: «У меня есть свои, альтернативные варианты»? «У нее есть ее
союз с его карнавальными мероприятиями, а у меня есть кое-что другое или я найду себе кое-что другое».
МОНИКА: Нет, у него ничего нет.
ФРИТЦ СИМОН: Он может с этим согласиться? С этой беспомощностью, ограниченностью своей власти...?
МОНИКА: Нет, он не будет с этим соглашаться.
ФРИТЦ СИМОН: Моника, предположим, ты бы хотела, чтобы мама ограничила свою деятельность в
союзе...
Этот вопрос лучше было бы сначала задать не Монике, поскольку он касается отношений Моники с
матерью. Полезнее узнать сначала внешнюю точку зрения и только потом внутреннюю позицию участника
отношений. Если об отношениях уже было что-то сказано «изнутри», то внешнему наблюдателю, если он
хочет представить другую точку зрения, пришлось бы открыто дисквалифицировать высказывание партнера
по отношениям. Поэтому в последний момент происходит выбор другого адресата для этого вопроса, здесь
— отца как (относительно) стороннего наблюдателя.
ФРИТЦ СИМОН (сам себя перебивает и обращается к отцу): Да, г-н Герлах, предположим, ваша дочь хотела
бы ограничить деятельность вашей жены в союзе...
ОТЕЦ (быстро и взволнованно выкрикивает): Ее тут ничем не удержишь! Это как наркотик! Это
невозможно! Я тут тоже... я сдался. Я больше ничего на эту тему не говорю, это невозможно! Она скорее
подаст на развод. Она уже не раз это говорила.
ФРИТЦ СИМОН: Можно, я произнесу вопрос до конца? Предположим, Моника хотела бы удержать вашу
жену от походов в союз. Если бы Моника стала делать совершенно безумные вещи, ну, не знаю, если бы она
все время ходила на голове или целый день стояла под душем или еще что-нибудь в этом духе, ей бы это
удалось?
ОТЕЦ: Нет, нет! Все равно нет! Нет, это невозможно.
ФРИТЦ СИМОН: То есть ваша жена тут полностью от всех вас отмежевалась и говорит: «Это то, чего я
хочу; это то, что мне нужно, поэтому я так и поступаю».
ОТЕЦ (кивает): Да!
32
ФРИТЦ СИМОН: Моника, тебе тоже так кажется? Или ты думаешь, что смогла бы...
МОНИКА (без колебаний): Если бы я захотела, я бы точно смогла.
ОТЕЦ (резко поворачивает голову к Монике, выглядит пораженным и сомневающимся): Если бы ты
захотела, чтобы мама перестала ходить в союз, ты бы этого добилась?
МОНИКА: Да!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Если бы она задалась этой целью, у нее нашлись бы идеи, да?
МОНИКА (смеясь): Да, думаю, нашлись бы.
МАТЬ (с любопытством): И что бы ты тогда сделала?
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: У нее уже есть кое-что про запас. Но ей же не обязательно об этом говорить, да?! Это
может быть нечто такое, что нам незачем обнародовать. Фритц, может быть, вот еще какой вопрос: г-н
Герлах сказал, что шла речь о разводе. Может быть, спросим Монику, насколько ее родители уже бывали к
этому близки?
МОНИКА: Хоть они это и говорили, но я на самом деле никогда в это не верила.
ФРИТЦ СИМОН: Как ситуация будет выглядеть через два года? Они будут в разводе или все еще вместе?
МОНИКА: Нет, не в разводе.
ФРИТЦ СИМОН: Как...? Не в разводе...? А что тогда будет? Мама по-прежнему будет ходить в свой союз? У
отца будут проблемы с сердцем, а у матери с печенью? Я имею в виду, что развестись ведь можно и так, что
кто-то просто умрет, например. Кто-нибудь из них решит умереть? В том смысле, что: «Уж лучше это!»
Играть тут с фантазиями на тему смерти — это, конечно, слишком. Но атмосфера на сессии была настолько
напряженной, что в борьбе за союз — в непосредственном восприятии терапевта — было что-то от борьбы
не на жизнь, а на смерть. Смерть — один из способов расстаться, который всегда следует учитывать, когда
эскалация происходит на уровне тела, а симптомы используются как средство принуждения. Кто первым
умрет, тот и победит, поскольку другой навсегда останется с чувством вины (по крайней мере, многие так
думают).
МОНИКА: О, нет!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Но может же случиться, что кто-то примет такое решение, в том смысле, что: «У меня
больше шансов нет!»
33
ОТЕЦ (с опущенной головой, подтверждая): Капитулирует! Откажется от самого себя!
Такая реакция отца показывает, что озвученные фантазии на тему смерти совсем не так уж далеки от истины.
(Смущенное молчание.)
МОНИКА (через некоторое время бросается на помощь): Но вообще-то я не думаю, что все останется как
сейчас.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Но, если все останется как есть, в том числе и проблемы со здоровьем у обоих, и твой
отец будет балансировать между тем, что либо сердце бьется слишком быстро, либо он находится в такой
задумчивой печали, то можно себе представить, что у того или у другого тело не выдержит.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Монике): Как ты думаешь, кто сойдет с дистанции?
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Кто скорее сойдет с дистанции...
ФРИТЦ СИМОН: Кто скорее сойдет с дистанции. Может быть и никто. Это вовсе не обязательно.
МОНИКА: Мой отец...
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Ты думаешь, отец... что скорее с дистанции сойдет он?
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, отец... как он сказал: можно ведь отказаться от себя или сдаться или что-то
в этом духе... предположим, он бы так и поступил и действительно сошел с дистанции. Что бы тогда делала
мама? Испытывала чувство вины? Она бы тогда сказала: «Если бы я не ходила в этот союз!»?
Лучший способ обращения с черными фантазиями — их озвучить. Если терапевт согласится с их
табуированием, то при известных условиях клиенты могут приписать такой стратегии избегания следующее
значение: это настолько страшно, что даже у терапевта не хватает на это мужества. Лучший способ
уменьшить вероятность того, что подобные фантазии сбудутся, это по-деловому обсудить условия, при
которых они могут стать явью. Это техника, которую еще можно назвать «затыканием дыр». Это попытка
запереть возможные деструктивные «выходы».
МОНИКА: Я не думаю, что она настолько бессердечна и постоянно бегает по союзам, только чтобы свести
его в могилу...
ФРИТЦ СИМОН: Если бы он, например, серьезно заболел, она бы тогда перестала ходить в свой союз?
МОНИКА: Да, наверное.
33
ФРИТЦ СИМОН: Какую болезнь ему нужно было бы подобрать?
МОНИКА: Гм, не знаю.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Того, что у него есть сейчас, хватило бы? Если он просто немного это усилит... Или это
должно быть что-то потяжелее?
МОНИКА: Должно быть похуже.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Должно быть похуже.
ФРИТЦ СИМОН: Например, что-то, что приковало бы его к постели, или...
ОТЕЦ: Однажды у меня был день рождения, я хорошо это помню, тогда моя жена принесла большую,
просто огромную жертву и осталась дома, не пошла в свой союз. И я постоянно это слышу, это была самая
большая жертва с ее стороны.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Монике): Для отца очень важна вся эта ситуация с союзом.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Гм, гм.
ФРИТЦ СИМОН: Моника, правда, что твой отец измеряет свою значимость для мамы по союзу? МОНИКА:
Да.
ФРИТЦ СИМОН: Что для отца хуже: если она будет ходить в союз или если она заведет себе друга? Или
этот союз — нечто вроде друга?
Здесь на выбор предлагаются альтернативные варианты, которых сами участники ситуации не видят. Цель
заключается в том, чтобы ввести другую альтернативу и вместе с тем другую оценку. Если вместо «ходить в
союз или оставаться дома» альтернатива звучит как «ходить в союз или измена», то оценка походов в союз
меняется.
МАТЬ: Да, это что-то такое.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Это хуже! Несколько друзей!
МАТЬ: Это похоже на то, как будто я ему изменяю. Я уже не знаю, что было бы хуже. Я не знаю, если бы я
ушла сегодня с другим, что было бы хуже. Больше тут ничего уже не сделаешь. Разве что можешь меня
застрелить! Я не знаю.
Фраза с «застрелить», кажется, несколько выходит за рамки. Однако интерпретация едва ли будет
чрезмерной, если понять ее как указание на агрессивный потенциал, который накопился к этому моменту
между супругами.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: У вас есть этому какое-то объяснение?
33
МАТЬ: Я не знаю... Уязвленная гордость.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН (указывает на отца, который сидит с опущенной головой и явно борется со слезами): Он
сейчас очень глубоко задет. Это что-то очень болезненное...
МАТЬ: Да, да. Это уязвленная гордость. Он хочет подложить союзу свинью тем, что я из него выйду. А
поскольку я этого не делаю, то он все... (презрительно) «капут».
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу): У вас есть какое-то объяснение тому, что этот союз так важен для
вашей жены?
Заданный г-ну Герлаху вопрос о мотивах его жены — это попытка терапевта восстановить нейтральность.
Похоже, ее баланс оказался нарушен, поскольку продемонстрированные г-ном Герлахом аффекты кажутся
всем присутствующим (в том числе и терапевтам) несколько чрезмерными. Если терапевт чувствует, что он
находится на стороне одного из партнеров, то можно быть уверенным в том, что он утратил нейтральность.
Также ясно, что впечатление, будто реакция г-на Герлаха неадекватна, связано с интервенциями терапевта.
Тем, что походы в союз были сопоставлены по значимости с изменой, был сконструирован контекст, в
котором реакция г-на Герлаха кажется абсурдной. Это заставило г-на Герлаха на глазах у семьи перейти к
обороне, что не является хорошей базой для долгосрочного партнерского союза (без победителей и
побежденных) — особенно когда речь идет о потере лица и гордости.
ОТЕЦ: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Какое?
ОТЕЦ: Там еще больше женщин, которые плюют на своих мужей. Это женщины, мужья которых тоже
состоят в каких-то союзах, и они не придают значения тому, что их жены тоже в этом союзе, знаете ли. И
тогда они сидят по вечерам до десяти часов, а потом, может, и до двенадцати... Но эти женщины, у них у
всех мужья, которые тоже где-то чем-то занимаются, у них есть их собственная часть... А у меня-то
практически только она одна.
МАТЬ (с отчаянием): Да, так почему же ты ничего себе не найдешь?
ОТЕЦ (жалуясь): И они, они там подстегивают друг друга и говорят: «Ах, да оставь ты своего тоже дома,
мой тоже не придет». Другим это не причиняет такой боли.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Тогда они укрепляют свою солидарность.
ОТЕЦ: Жены укрепляют свою солидарность, но другим это не причиняет такой боли, а у меня, знаете
(плаксивым тоном), душа из-за этого болит.
34
ФРИТЦ СИМОН: Моника, если бы у отца был выбор: мама ходит в свой союз и она довольна жизнью, или
мама сидит дома и она смертельно несчастна. Что бы он выбрал?
Что до восстановления нейтральности, то при всех благих намерениях плаксивость отца, которая
воспринимается терапевтом как запрещенный прием, пробуждает у терапевта желание конфронтации.
Результатом чего становится следующая альтернативная конструкция, призванная довести позицию отца до
абсурда. Вопрос с союзом намеренно увязывается с вопросом заботы, даже любви к жене.
МОНИКА: Чтобы она оставалась дома...
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Хайнцу): Хайнц, предположим, отец тоже нашел бы себе какие-то союзы,
которые интересуют только его, а маму нет. Тогда ему по-прежнему было бы так же важно, чтобы мама не
ходила в свой союз?
ХАЙНЦ (чешет голову): Нет! Это было бы уже не важно.
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, отец завел бы себе подругу, ему по-прежнему было бы так же важно, что
мама ходит в свой союз?
ХАЙНЦ: Нет.
ФРИТЦ СИМОН: Ага, тоже уже не важно... Итак, если он хочет, чтобы это по-прежнему оставалось для него
так же важно, то ему, по возможности, не стоит находить себе ни подругу, ни другие интересы, ни другие
союзы.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Предположим, отец завел себе подругу. Для мамы это было бы скорее облегчением?
Она могла бы сказать: «Слава Богу, наконец-то у него есть то же, что и у всех остальных мужчин», — она
почувствовала бы некоторое облегчение или скорее дала бы ему по башке?
ХАЙНЦ: Нет, она бы ничего такого не сказала. Ей было бы не все равно.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Ей было бы не все равно. ФРИТЦ СИМОН: А в союз она стала бы меньше ходить, если
бы он, например, завел подругу? ХАЙНЦ: Нет, тогда уж и подавно!
ФРИТЦ СИМОН: Тогда уж и подавно. Моника, тебе тоже так кажется?
МОНИКА: Тогда они бы, наверное, развелись.
ФРИТЦ СИМОН: Может быть, а может и не быть... поэтому я и спрашиваю. Так с какого момента они бы
развелись? Если бы он тоже стал ходить в союзы или только если он завел бы себе подругу?
34
МОНИКА: Нет, если бы он ходил в союзы, то нет, тогда все было бы в порядке. Наверно. Я не знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Что было бы, если бы он ходил в союзы, он был бы более доволен жизнью? Или если бы
он нашел себе другое хобби. Ведь есть же такие занятия, когда человек рад, что нет никого, кто мог бы ему
помешать. Если бы он нашел себе что-нибудь такое, то их отношения стали бы лучше или хуже?
МОНИКА: Лучше.
ФРИТЦ СИМОН: А если бы он нашел себе подругу?
Чтобы предупредить недоразумения: в этой фазе беседы речь не идет о том, чтобы убедить отца наконец-то
завести себе любовницу. Цель только в том, чтобы показать: помимо «отказа от себя» существуют и другие
варианты. Ввиду позиционной борьбы с утвердившимися позициями, где речь, по крайней мере, для отца,
похоже, идет о жизни и смерти, возникает вопрос, почему никто из нее не выходит ? Почему он не положит
конец этой перманентной обиде, если она для него настолько мучительна и невыносима, как он показывает ?
Похоже, здесь действует общее правило, что такие бои — иногда до смерти — продолжаются до тех пор,
пока оба участника верят, что в конце они все-таки еще окажутся победителями. Выход возможен только,
если отказаться от этой надежды или найти для себя более привлекательную альтернативу. В этом смысле
гипотетическая подруга просто должна напомнить о том, что на свете есть еще женщины, которые не ходят
ни в какие союзы.
МОНИКА: Хуже!
ФРИТЦ СИМОН: Тогда они бы развелись? МОНИКА: Да!
ФРИТЦ СИМОН: От кого исходила бы инициатива, скорее от матери или от отца? (Молчание.)
ФРИТЦ СИМОН: Как тебе кажется? МОНИКА: Скорее от моей матери.
ФРИТЦ СИМОН: А что сейчас, когда отец так недоволен тем, что мама ходит в союз? Как ты думаешь, что
он скорее сделает: сдастся и физически сломается или скорее подаст на развод?
МОНИКА: Скорее сдастся.
ФРИТЦ СИМОН: То есть он предпочел бы болезнь тому, чтобы сказать: «Я подаю на развод».
Здесь нужно еще раз особо подчеркнуть, что речь идет о логике, которая не обязательно соответствует
средним критериям, но име
35
em центральное значение для развития семейных моделей взаимодействия. Г-н Герлах создает для своей
жены невыносимую ситуацию: либо она подчинится его несправедливым, на ее взгляд, требованиям, либо
будет виновата в его несчастье, вплоть до болезни и смерти. Что бы она ни сделала, все будет неправильно:
исполнив его желание, она откажется от собственного кровного желания, от чего-то, что является для нее
частью уровня жизни, возможно, даже частью ее идентичности. Если же она будет руководствоваться
собственной системой ценностей и продолжит ходить в союз, то ей будет поставлено в упрек, что она
доводит своего мужа до болезни. Поскольку доводить или не доводить себя до болезни находится в
некоторой степени в его власти, он оказывается по отношению к ней в положении, которое дает ему власть и
которое несовместимо с равноправными партнерскими отношениями, если таковые желательны. Един-
ственная альтернатива, которая ей остается, это либо сказать: «Мне все равно, что с тобой будет» (даже если
ей на самом деле не все равно), либо подчиниться (даже если на самом деле она этого не хочет). В результате
возникает тупиковая ситуация, когда никто не может или не хочет двигаться ни вперед, ни назад.
МОНИКА: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Ты можешь это как-то объяснить? МОНИКА (пожимает плечами).
ФРИТЦ СИМОН: Это значит, что мама для него важнее, чем он сам?
Усталая, малоубедительная попытка переинтерпретации... МОНИКА: Может быть.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Г-н Герлах, может быть, у вас самого есть какое-то объяснение?
ОТЕЦ: Да, это так, моя жена, конечно, всегда ищет алиби, а я, конечно же, все это вижу. «Мне нужно туда,
мне нужно сюда...» Это стремление отвлечь, но это всякому видно.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Но вопрос был такой: вы сами как-то объясняете то, что, если дело дойдет до
крайности, то жена вам, по всей видимости, окажется важнее, чем собственные жизнь и здоровье?
ОТЕЦ (плаксиво): Ну, я же ее люблю, мою жену.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Но для меня, г-н Герлах, это по-прежнему не объясняет того, что вы (если вашей
дочери правильно кажется, что вообще-то еще не факт), что вы скорее позволите себе заболеть, если
увидите, что не можете заставить свою жену
35
поступать так, как вам бы хотелось. А мы совершенно точно знаем, что на это можно влиять, что можно
сказать: «Я больше не хочу». А тут все что угодно, вместо того, чтобы сказать: «Я найду себе женщину,
которая будет делать так, как я хочу, или лучше буду жить один».
ОТЕЦ: Нет, я этого не сделаю. Я этого не сделаю, и моя жена тоже на сто процентов уверена, что я никогда
этого не сделаю.
ФРИТЦ СИМОН: У вас есть какое-то объяснение, почему вы никогда этого не сделаете? Для нас это вопрос.
ОТЕЦ: По религиозным причинам.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: По религиозным причинам, вот как.
ФРИТЦ СИМОН: Нуда, по религиозным причинам означает, что вы никогда не станете разводиться, так?
ОТЕЦ: И вступать в другие отношения...
ФРИТЦ СИМОН: Нуда, но ведь всегда есть еще какой-то способ расстаться, например, сказать: «Чем глотать
обиду, буду жить один». Вы как-то объясняете то, что вы предпочитаете болезнь?
ОТЕЦ (плачет и выдавливает из себя слова): На самом деле я уже сдался. У меня пока не очень хорошо
получается. У меня пока не очень хорошо получается. То есть последние почти четыре недели у меня
получалось, я вообще ни слова не сказал! Мне сейчас тоже... взять себя в руки; в последнее время все это
снова во мне разыгралось. Но я справлюсь с собой. Я справлюсь с собой.
Может показаться удивительным, что терапевты ничего не говорят о слезах отца и не спрашивают его о
чувствах. Однако с системной точки зрения проявления чувств — это всегда еще и сигналы, посылаемые
партнерам по отношениям. И, так же как в случае любых других сигналов, терапевтам нужно выбирать,
какие из них тематизировать, а какие — нет. Здесь нам показалось нецелесообразным еще больше усиливать
плач г-на Герлаха, сфокусировав внимание на его слезах, которыми он шантажирует г-жу Ггрлах.
ФРИТЦ СИМОН: Вопрос втом, имеет ли это смысл.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Это именно тот вопрос, который я себе задаю: имеет ли это смысл. Не тот ли это путь,
это ваше «справиться с собой», который свалит вас с ног. Рано или поздно. По нашему опыту, этот вид
работы, эта энергия, которая так ничего и не меняет, но высасывает все силы, это именно то, что может
привести к болезни, которая потом уже действительно заставит вас сойти с дистанции.
ФРИТЦ СИМОН: И, как мне кажется, такая угроза явно существует для вас обоих.
36
ОТЕЦ (настойчиво): Теперь это уже такие факты, мимо которых не пройдешь. Для нас обоих тут все
определено, мы тут определили свой путь. Только в последнее время, на самом деле только последние два-
три дня, я пытался как-то с иронией... но в последнее время... мне теперь самому стыдно, что я опять так
далеко зашел, что я опять потерял самообладание и говорю: «Боже, все-таки было бы лучше...» Я ей даже
уже как-то угрожал: «Я бы хотел от тебя большей солидарности, но если тебе когда-нибудь будет хреново...
Но я не доведу это до конца, это я сразу говорю ... Так что, если тебе когда-нибудь будет хреново или если ты
когда-нибудь вылетишь из своего союза или еще что-нибудь, то я тогда в него вступлю. Демонстративно!»
Она стала активнее ровно настолько, насколько я отстранился. То есть, чем больше я сдаюсь, тем активнее
она там становится. А это как раз то, с чем я не справляюсь.
(Все время, пока отец говорит, мать плачет.)
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к матери): Вам тоже кажется, что для вас все определено?
МАТЬ (вытирает платком слезы, качает головой): Ах!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: И вы считаете, что для вас все определено, вместо того чтобы считать себя той, теми,
кто определяет?
МАТЬ: Я не знаю, что он имеет в виду под этим «определено». Как определено? Что я продолжу туда ходить,
а он разрушит свое здоровье? В этом определено. Я не знаю, что он имеет в виду.
ОТЕЦ: Да, приблизительно это. Но я этого больше совсем не хочу. Должен честно сказать, мне это было бы
прямо неприятно, даже если вам это сейчас покажется противоречием. Это покажется вам противоречием, и
это действительно глупо. Но я говорю честно! Мне было бы ужасно неприятно, если бы моя жена сейчас
демонстративно ушла из союза. Я бы сказал, что я бы никогда, никогда этого не понял: у нее была в свое
время возможность, когда она могла мне показать, что... и для меня эта возможность исчерпана. Прошлого
не вернешь!
Последней фразой г-н Герлах окончательно лишает жену всяких шансов пойти ему навстречу. Даже если бы
она сейчас передумала и отказалась от союза, это тоже было бы неправильно, поскольку произошло бы не по
«тому» поводу и не в «тот» момент. Тем самым г-н Герлах создает препятствующую изменениям логическую
ловушку: он превентивно лишает возможное новое, идущее ему навстречу поведение жены всякого значения
для отношений. В будущем она не сможет вести себя правильно, поскольку ей надо было иначе вести себя в
прошлом. По сути, он требует от нее изменить прошлое. Интересная конструкция, при которой он
определяет, когда какое поведение
36
имело или будет иметь какое значение. Таким образом он закрепляет за собой по отношению к жене роль
того, кто определяет, какова реальность. Он не оставляет ей шансов что-либо изменить. Остается только
продолжать реализовывать саморазрушительную модель... Терапевтам нужно учесть это в заключительном
комментарии.
ФРИТЦ СИМОН: То есть у вашей жены теперь вообще нет ни единого шанса?
ОТЕЦ: Нет, у этого нет больше шансов! Это просто должно продолжаться или еще что-нибудь. Но она
должна понимать, что в душе я не в состоянии это переварить. Должен честно сказать, для меня это было
жестокое разочарование. Я знаю, это глупо...
МАТЬ (с возмущением): Но я же не хожу налево! Я не могу этого понять. Если бы у меня был любовник, то
я могла бы понять твою реакцию, а так — нет. (Плачет.) Я же не делаю ничего плохого.
ФРИТЦ СИМОН: Но это явно тот пункт, который имеет для вас обоих очень большое значение. Этот союз,
ходить туда или нет. И, по всей видимости, за этим стоит что-то другое.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: И у обоих такое чувство, что «это определено, это не может измениться. Это
невозможно изменить, я не могу это переопределить. Просто все есть, как есть».
ОТЕЦ: И меня это очень, очень расстраивает. Я должен честно это сказать.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Нас это не удивляет.
ФРИТЦ СИМОН: Сейчас мы сделаем перерыв.
***
Вопросы терапевтов служили не только для сбора информации о динамике внутри партнерских и семейных
отношений, они задавались еще и с определенными интервенционными намерениями. Они должны были
«нарушить» картину мира и, в первую очередь, те оценки, которые члены семьи дают своему собственному
поведению и поведению других. Покуда каждый подтверждает другому его точку зрения, как это происходит
в повседневной жизни, развитие чего-то нового является маловероятным. Изменение возможно только, когда
возникает некоторое замешательство и неуверенность в правильности собственного мировоззрения.
В приведенном здесь фрагменте беседы идентифицированная пациентка и ее симптоматика почти
полностью отошли на задний план. Поскольку семья пришла на терапию из-за нее, после перерыва
терапевты в своем комментарии должны вернуть это поручение в центр внимания. Конечно, с системной
точки зрения можно
37
сконструировать множество гипотез, устанавливающих смысловую связь между поведением Моники и
динамикой партнерских отношений родителей. При этом, если смотреть на ситуацию прагматично, речь не
идет о том, чтобы выявить «истину» касательно того, как конфликт между родителями связан с симптомами
Моники, здесь важно предложить такую точку зрения, которая повысит вероятность того, что семья найдет
выход из тупика и Моника изменит свое поведение, поскольку это и является целью терапии.
(Продолжение сессии после перерыва описано в главе 13.)
6. Экстернализация и персонализация проблемы. Нейтральность по отношению к изменениям (семья Лукас,
часть 1)
На сессию пришла вся семья. Она состоит из родителей (обоим по 70 лет), старшего сына Курта (36 лет),
идентифицированного пациента Штефана (34 года), Пауля (31 год) и Сильвии (27 лет).
Штефан уже около 10 лет является психиатрическим пациентом. Он неоднократно лежал в психиатрической
больнице с самыми разнообразными диагнозами, спектр которых простирается от «шизофрении» до
«аффективного психоза». Как говорит про себя сам Штефан, его постоянно мучают «кризисы и депрессии».
Последние два года он живет во временном общежитии. Поскольку руководство общежития не хочет, чтобы
их учреждение превратилось в место постоянного проживания, оно настаивает на том, чтобы Штефан
переехал. Сам он хотел бы вернуться в родительский дом. Его родители — в первую очередь мать — в
общем-то не имеют ничего против такого решения, но братья и сестра не хотят этого ни в коем случае, хотя
прекрасно понимают, что их мать — мать до мозга костей и что она снова обретет смысл жизни, если сын
вернется к ней. Тогда она сможет снова о нем заботиться. Но их тревожит, что после смерти родителей
обязанность заботиться о Ште-фане ляжет на них. Эти опасения имеют под собой все основания, тем более
что оба брата работают на родительском предприятии, и одни уже права наследования накладывают на них
определенные обязательства по отношению к брату. Поэтому их цель заключается в том, чтобы найти некий
«третий путь» между общежитием и родительским домом, который позволит Штефану наконец-то стать «са-
мостоятельным». Контраргумент пациента: «Достаточно того, что я буду самостоятельным, когда не станет
моих дорогих родителей!»
6 - 1757
37
Цель беседы — найти решение, «приемлемое» для всех (определение, которое на языковом уровне просто
вуалирует отсутствие единодушия относительно цели).
Первая часть беседы показала, что Штефану «третий путь» ничего не дает. Постоянно ссылаясь на свою
«болезнь» и «кризисы», он делает своих братьев и сестру беспомощными. Ввиду его статуса «больного» они
чувствуют себя неспособными вступить с ним в открытый агрессивный конфликт. С годами «болезнь»
превратилась в могущественного члена семьи. Следующий фрагмент демонстрирует техники вопросов,
позволяющие показать и ослабить эту ее роль.
***
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Штефану): Предположим, вам сегодня сделали бы анализ крови (если бы
такой существовал) и выяснили, что болезнь прошла, что она никогда больше не вернется! Что бы вы тогда
сделали?
ШТЕФАН: Ха, во-первых, я был бы по-настоящему рад, был бы рад, что моя мать... Ну, с одной стороны, я
бы, может быть, еще сделал так, только... ха, м-м, чтобы они тоже тут были и практически... Я думаю... я
думаю, я вдруг выздоровел, и я не знаю... Я думаю, если я тогда буду по-настоящему здоров... я думаю, я бы
больше не работал на отцовском предприятии.
По всей видимости, представление о том, что он больше не болен, несколько сбивает Штефана с толку.
Можно предположить, что из-за долгой карьеры в качестве пациента болезнь стала частью его
идентичности. В семье это тот атрибут, который радикально отличает Штефана от братьев и сестры, и, если
его отнять (пусть даже только в мысленном эксперименте), то поначалу это может привести к некоторой
дезориентации.
ФРИТЦ СИМОН: Что бы вы стали делать? Давайте проиграем эту ситуацию.
ШТЕФАН: Я уже закалился, я закалился, я через многое в своей жизни прошел, и я знаю, насколько это для
меня тяжело. И если бы болезнь вдруг прошла, я был бы страшно рад...
ФРИТЦ СИМОН: Давайте предположим, что она прошла. Давайте пофантазируем и представим себе такую
картину: болезнь прошла, но ситуация осталась та же. Вы сейчас не знаете, вернетесь ли вы к матери. Это в
любом случае удобнее. Позволить матери о себе заботиться удобнее и без всякой болезни. Кстати сказать,
так
37
поступают многие, и для этого им совершенно не обязательно болеть. Есть матери, которые наслаждаются
такой жизнью, и есть сыновья, которые наслаждаются такой жизнью. У меня есть один хороший знакомый,
ему 55 лет, он живет с матерью, и они оба очень довольны и прекрасно себя чувствуют. Так вот он говорит:
«Ни одна женщина не войдет в мой дом. Они все слишком много от меня хотят; а с мамой все наоборот, она
ничего от меня не хочет и много для меня делает». Так что все может сложиться очень хорошо. (Братья
смеются.)
Рассказать историю — это хороший способ подать идею, поскольку люди думают историями. Рассказывая
истории, можно в очень сжатой и легкой для восприятия форме описать характерные модели отношений, их
динамику и драматургию. Слушатель может либо идентифицировать себя с действующими лицами, либо от
них отмежеваться, выделяя для себя либо сходство, либо различия. Он может в какой-то мере посмотреть на
ситуацию глазами участников, не прибегая для этого к абстракции. Поэтому, если терапевт хочет предложить
новые интерпретации, истории подходят гораздо лучше любых теоретических рассуждений.
ФРИТЦ СИМОН: Итак, ситуация та же: вы здоровы и перед вами стоит вопрос: «Вернуться ли мне к
родителям, где мне будет удобно, где обо мне позаботятся, где за мной приглядят? Там я буду жить в
гостинице под названием "Мама"!»
МАТЬ: Гостиница «Мама»!
ФРИТЦ СИМОН: Ну да, так что вы будете делать? Что вы будете делать, если вы здоровы и находитесь в
той же ситуации, что и сейчас?
(Длительная пауза.)
ШТЕФАН: ...Ну...
(Длительная пауза.)
ФРИТЦ СИМОН: Сейчас ведь как: вы все время вдвоем. Вы и болезнь. Вы в некотором роде женаты на
болезни. У обоих ваших братьев есть жены, а у вас — болезнь. И вопрос был в том, переехать ли с женой к
родителям или подыскать себе собственное жилье? А тут вы вдруг оказались холостяком, болезни у вас
больше нет. В этом случае вероятность того, что вы переедете к матери, становится больше или меньше?
Экстернализация и персонализация «болезни» продолжает и без того присущую большинству людей
тенденцию к овеществлению. Так, Штефан тоже неоднократно говорил в интервью о том, что
б*
83
«нежданно-негаданно пришла депрессия» (как незваный гость). Благодаря такому словоупотреблению
проводится различие между болезнью и личностью пациента. С точки зрения системной теории это можно
посчитать неправильным или неуместным, с другой стороны, наша бытовая речь такова, какова она есть, а
клиенты употребляют слова так, как употребляют. Испытанным способом обращения с тенденцией
превращать болезнь в действующее лицо является пер-сонализация симптома или болезни. Таким образом
он или она становится своего рода партнером по взаимодействию для пациента, его близких и терапевта.
Когда спрашиваешь об отношениях между всеми этими действующими лицами, выясняется, что болезнь,
как виртуальный участник семейной жизни, вовлечена в коалиции, ее можно использовать в борьбе за
власть, против нее существуют линии обороны и т.д. Если терапевт в своих вопросах обращается с болезнью
так же, как с другими людьми, становится ясно, какие эмоциональные отношения существуют между
членами семьи и болезнью и какие функции она выполняет внутри семьи. А если персонализировать еще и
здоровье, то пациент может занять по отношению к ним обоим внешнюю позицию и его можно расспросить
об их отношениях. Но иногда такой довольно свободный и немедицинский стиль беседы наталкивается на
проблемы с пониманием...
ШТЕФАН: Пожалуйста, еще раз.
ФРИТЦ СИМОН: Без болезни вероятность того, что вы переедете к матери, становится больше или меньше?
ШТЕФАН (Смотрит вопросительно, молчит, показывает, что не понимает.)
ФРИТЦ СИМОН: Вы не поняли? Я слишком сложно сформулировал вопрос? Или это такой вопрос...
МАТЬ (обращаясь к Штефану): Хочешь сесть сюда? Сядь сюда, может быть, тогда ты лучше поймешь!
(Мать и Штефан меняются местами, так что Штефан сидит теперь слева от Фритца Симона.)
ШТЕФАН: Если бы болезни больше не было?
Очевидно, не акустика была причиной того, что Штефан не сразу понял вопрос.
ФРИТЦ СИМОН: Да. ШТЕФАН: Я бы ушел из дома... ФРИТЦ СИМОН: Вы бы скорее ушли из дома?
ШТЕФАН: Я бы ушел из дома и больше не работал на отцовском предприятии.
38
ФРИТЦ СИМОН: То есть болезнь еще и помогает вам вернуться домой?
ШТЕФАН: Да, потому что я практически... я знаю, что было бы, если бы я был здоров. Я думаю, что если бы
я был по-настоящему здоров, то со мной все было бы уже не так плохо. Я бы ушел из дома!
ФРИТЦ СИМОН: Что вы будете делать, если будете здоровы? ШТЕФАН: Если бы я был закален, я бы
следил за собой... ФРИТЦ СИМОН: Ну, а что вы будете делать не так, как сейчас, если будете здоровы?
(Длительная пауза.)
ШТЕФАН: Ну, я предполагаю, искать работу...
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, сегодня ночью болезнь исчезнет. Безвозвратно. Ее уволили. Вы, так
сказать, развелись. Или болезнь попала в автокатастрофу, врезалась в дерево, ее больше не существует. И вы
теперь одни, без болезни. Что вы будете делать?
(Сильвия смеется.)
(Длительная пауза.)
ШТЕФАН (тихо): Ну, я не знаю...
ФРИТЦ СИМОН: Что в этом случае вы будете делать завтра? (Длительная пауза.)
ШТЕФАН: Ну, трудно сказать, когда у меня нет денег... ФРИТЦ СИМОН: Как вы будете добывать деньги?
ШТЕФАН: Ну, пойду к отцу. ФРИТЦ СИМОН: Вы пойдете к отцу? ШТЕФАН: И к братьям.
ФРИТЦ СИМОН: А если вы не больны, если болезни больше нет, они будут давать вам деньги или нет?
ШТЕФАН: Я не знаю. ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете?
ШТЕФАН: Ну, думаю, да, может быть, как часть наследства. Или... да, наверное, как часть наследства.
Сейчас, наверное, нет. Наверное, позже.
ФРИТЦ СИМОН: Давайте не будем забегать далеко вперед, а останемся тут, поговорим о сегодня, завтра,
послезавтра.
ШТЕФАН: Ну, я не знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Что вы будете делать, если болезнь уйдет?.. ШТЕФАН: Если я не получу денег?
ФРИТЦ СИМОН: Нет, когда болезнь ушла, и все знают, что болезни больше нет. У вас сначала нет денег, и
перед вами стоит вопрос: переезжать к родителям или нет? Тогда братья будут по-прежнему против того,
чтобы вы переехали к родителям или они согласятся?
39
ШТЕФАН: Согласятся.
ФРИТЦ СИМОН: Ага, тогда они будут согласны. Как получается, что их настроения вдруг резко меняются?
(Длительная пауза.)
МАТЬ (Штефану): Ты немножко смешался, да, Штефан? ШТЕФАН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Мне не кажется, что он смешался. Мне это кажется вполне понятным.
МАТЬ: Нет? А, ну тогда хорошо.
ФРИТЦ СИМОН: Да, если не уходить от этого образа, то это ведь...
МАТЬ: Он сам себе противоречит... ФРИТЦ СИМОН: Нет! ПАУЛЬ: Нет!
ФРИТЦ СИМОН: Так ведь часто бывает: если, например, мой брат переезжает к родителям один и он
здоров, я говорю: ладно... Тогда я только рад, потому что тогда будет кому позаботиться о моих родителях. У
них и здоровье уже не очень. Но если он собирается переехать к ним с женой или привести с собой кого-то
еще, например, болезнь, то я буду против. Тогда я скажу: в доме появился кто-то чужой. Мне кажется, что и
здесь так.
МАТЬ: Ах вот оно что, тогда возможно.
ФРИТЦ СИМОН: Если он переедет к вам вместе с болезнью, то братья, очевидно, будут против, а если он
переедет к вам один, то они будут согласны... (Обращаясь к Штефану) Я правильно понял?
ШТЕФАН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если болезни не будет, вы могли бы переехать к родителям. (Длительная пауза.)
ШТЕФАН: Нет. (Длительная пауза.)
ФРИТЦ СИМОН: Может быть, мне дать вам отдохнуть и поспрашивать других? Так и поступим, сейчас я
дам вам передохнуть и спрошу других.
ШТЕФАН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Да, я признаю, что задаю вам трудные вопросы. Но мне думается, вы вполне в состоянии с
ними справиться. (Обращаясь к братьям и сестре) Ему правильно кажется, что вы были бы согласны, чтобы
он переехал к родителям, если было бы ясно, что болезнь ушла, что он в полном порядке, что он совершенно
здоров?
СИЛЬВИЯ: Да, что касается меня, то да.
39
ФРИТЦ СИМОН: Вы были бы согласны? КУРТ: Я, наверное, тоже. Но у меня есть кое-какие задние мысли.
ФРИТЦ СИМОН: Расскажите.
КУРТ: Мысль такая: если Штефан больше не болен, то как он будет себя вести? Если он будет работать, сам
собой распоряжаться и иметь собственное мнение, то мне наверняка тоже было бы все равно, вернется он
домой или нет.
ФРИТЦ СИМОН: По каким признакам вы определите, что он здоров? Как он будет вести себя дома? Давайте
вернемся к ситуации, что он живет с родителями и он здоров. Как он себя ведет?
КУРТ: Ну, он вставал бы в 7 или 6 часов утра и шел на работу.
Исключительно привлекательная картина здоровья (должно быть, для людей с нарушениями сна...)
ФРИТЦ СИМОН: Куда? На родительское предприятие или куда-то еще?
КУРТ: Да, пусть будет родительское предприятие, раз уж он дома. Если бы Штефан был здоров, он бы по-
другому смотрел на вещи...
ФРИТЦ СИМОН: Как, например?
КУРТ: Например, Штефан всегда хотел заниматься чем-нибудь, связанным с машинами, например, работать
агентом какой-нибудь автомобильной компании, продавать машины. Может быть, тогда он... может быть, он
попрочнее, получше утвердился бы в своей профессии.
ФРИТЦ СИМОН: Если он будет здоров, то, вы думаете, он скорее найдет себе работу в автомобильной
отрасли, то есть не будет работать на родительском предприятии.
КУРТ: У него всегда были такие мысли.
ФРИТЦ СИМОН: То есть на самом деле он никогда не хотел работать в той отрасли, в которой работаете вы?
КУРТ: Ну, я не знаю, хотел он или не хотел. Начинал он на родительском предприятии. Это же здорово,
разве нет?
ФРИТЦ СИМОН: Да, это удобно. Но удобно — это же не всегда то, чего на самом деле хочешь. Ладно,
давайте проиграем ситуацию дальше. Он здоров, он живет дома с родителями — тогда это возможно. Он
встает в 6 или 7 часов утра, ходит на работу, но не на родительское предприятие, а скорее где-то в
автомобильной отрасли. Что еще он делает по-другому?
КУРТ: Ну, тогда он, наверное... наверняка будет по-другому вести себя с нами.
40
ФРИТЦ СИМОН: Как? КУРТ: Будет с нами приветлив...
ФРИТЦ СИМОН: По отношению к кому это будет особенно заметно, это другое поведение?
Такие вопросы опять же направлены на уровень наблюдаемого поведения. Изменившееся поведение по-
разному быстро и по-разному сильно обратит на себя внимание отдельных партнеров по отношениям — в
зависимости от того, насколько интенсивны их отношения по времени и (или) эмоционально. Принцип этих
вопросов — собрать несколько гипотетических отличий и посмотреть, какой фактор в каких отношениях
какое имеет значение: если бы Штефан считался здоровым, для кого это имело бы самые большие
последствия ? Этот вопрос адресуется тому, кто, предположительно, является относительно посторонним.
КУРТ: По отношению к родителям.
ФРИТЦ СИМОН: Больше по отношению к матери или к отцу? КУРТ: К матери.
ФРИТЦ СИМОН: Как бы он стал себя вести по отношению к матери?
КУРТ: Наверное, он бы сказал ей: «Мама, теперь у меня все хорошо, больше не беспокойся. Теперь я
справлюсь сам!» И он наверняка стал бы заботиться о матери.
ФРИТЦ СИМОН: Ага, а как изменится поведение матери, если он будет здоров?
КУРТ: Мама была бы рада и, наверное... естественно, она бы тогда тоже автоматически стала вести себя по-
другому.
ФРИТЦ СИМОН: А как?
КУРТ: Ну, может быть, она перестала бы говорить: «Штефан, надень красный свитер, а не зеленый».
ФРИТЦ СИМОН: Вы думаете, она бы сама перестала или она перестала бы только, если бы он...
КУРТ: Нет, мне кажется, сама бы она не перестала. Маме это было бы трудно.
Если верить словам брата, то, в принципе, мать ведет себя со Штефаном как с маленьким ребенком. Она
следит за тем, чтобы он правильно одевался и т.д. Обычно матери прекращают контролировать такие вещи,
когда видят, что дети сами способны разобраться, какой свитер им идет. При этом, как правило, начинается
фаза конфликтов, когда вкус матери (или отца) сталкивается со вкусом детей. Обычно дети побеждают,
поскольку власть роди
40
телей в навязывании им свитеров очень ограничена. Тогда родители довольствуются тем, что даже не в том
свитере их дети все равно симпатичны, и в большинстве случаев не разрывают с ними из-за этого
отношений. Если же «ребенок» считается психически больным, то этой конфликтной фазы сепарации либо
не происходит, либо она протекает иначе. С одной стороны, юный взрослый сохраняет статус ребенка,
поскольку с идентификацией в качестве «психически больного» связано то, что его не принимают «всерьез».
С другой стороны, развивается динамика избегания конфликтов, поскольку никогда нельзя быть уверенным,
имеет ли он в виду то, что говорит. Действительно ли это он — самостоятельный, действующий субъект —
что-то говорит или выбирает себе свитер, или желание носить тот или иной свитер — это симптом ?
Высказанное матерью несколько минут назад предположение, что Штефан немного спутался, когда он сказал
что-то, что на первый взгляд показалось ей нелогичным, демонстрирует эту схему дисквалификации
высказываний. Однако — это следует подчеркнуть, чтобы пациент не предстал в виде «жертвы» — пациент,
как правило, сам приглашает своих близких дисквалифицировать свои высказывания. Это в некотором роде
совместная, кооперативная модель избегания конфликтов, которую можно часто наблюдать в семьях, кто-то
из членов которых имеет диагноз «шизофрения». Если не ясно, что подразумевают те или иные слова и
поступки, то и конфликтов по поводу сообщаемого содержания быть не может или, иными словами: здесь не
сообщается никакого содержания. Но в большинстве случаев долгосрочным следствием становится
исключение или, точнее, самоисключение пациента из коммуникации (из коммуникационного сообщества).
ФРИТЦ СИМОН: Значит, между ними могут возникнуть конфликты, если он скажет: «Мама, не говори мне,
какой свитер надеть. Я хочу выбрать сам, даже если это не соответствует твоему вкусу!». Каково это было
бы для вашей матери? Она легко бы это перенесла?
КУРТ: Не очень.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если он будет здоров, дома станет тяжелее. Будет больше конфликтов. (Братья и
сестра смеются.)
КУРТ: Нет, такой конфликт — это, на мой взгляд, скорее пустяк. То есть те конфликты, которые у нас дома
со Штефаном уже бывали, эти конфликты наверняка решаемы.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Паулю): Вам тоже кажется, что если он внезапно выздоровеет и будет жить
дома, то все будет так? Или у вас другая точка зрения?
41
ПАУЛЬ: Ну, я не вполне могу себе это представить. ФРИТЦ СИМОН: Попытайтесь.
ПАУЛЬ: Я уже так давно знаю Штефана больным, что практически не могу себе представить, как бы он мог
вести себя более здорово.
Это одна из причин, чтобы задавать такие вопросы. То, что уже невозможно себе представить, будет
невозможно и узнать, когда оно произойдет. Кто не верит, что «исцеление» возможно, сотворя-ет
самоисполняющееся пророчество. Поэтому так опасны и атрибуции, которые говорят о хронической
болезни.

ФРИТЦ СИМОН: И все же попытайтесь. Мы постоянно наблюдаем случаи, когда такие вещи неожиданно
происходят, когда люди вдруг выздоравливают от таких болезней.
ПАУЛЬ: Скажем, если Штефан больше не будет испытывать это давление...
ФРИТЦ СИМОН: Какое давление?
ПАУЛЬ: Если бы он не был женат на этой болезни, как вы сказали, то в конечном счете он был бы очень
хорошим человеком. Он не плохой...
Хотя бы брат принял предложенную терапевтом метафору. Это очень хорошо, так как отношения с
супругами знакомы в этой семье каждому. Обычные граждане чувствуют себя экспертами в том, что касается
правильного поведения с мужьями и женами. В том же, что касается обращения с болезнями, экспертами
признаются только врачи. В этом есть что-то таинственное, непроглядное и мистическое, что делает любого
не-эксперта беспомощным и заставляет сложить с себя ответственность.
ФРИТЦ СИМОН: Как он тогда будет себя вести?
ПАУЛЬ: Я не могу об этом судить, так как не знаю, как бы он тогда развивался, тогда он с таким же успехом
мог бы быть женат на женщине...
Хороший ответ, но не на тот вопрос. Речь идет не об ориентированном на прошлое вопросе «Что было бы,
если... ?», а об относящемся к будущему «Что будет, если... ?»
ФРИТЦ СИМОН: Нет, это другой вопрос, это совсем другой вопрос. Это меня вовсе не интересует. Это то,
что осталось в прошлом. Я скажу вам, почему я задаю этот вопрос. Я работаю с очень
41
и очень многими пациентами, которые живут с таким диагнозом. И я убеждаюсь в том — поэтому я
использовал образ женитьбы на болезни, — я убедился в том, что внезапно случаются разводы. Раньше
считалось, что разводы запрещены, что этого не должно произойти никогда. Так и с этими болезнями.
Сегодня стало явно легче расстаться даже с такой болезнью. Сказать: «Я ухожу!» При каждом разводе нужно
хорошенько подумать: а мне это действительно что-то даст? Ведь тогда я, чего доброго, останусь один. Или я
найду себе нового партнера, или что-то в этом духе... И тут то же самое. Поэтому речь не о том, что было бы.
Когда после десяти лет брака люди разводятся, бессмысленно говорить: что было бы, если бы мы не
поженились? Вопрос в том, что мы будем делать дальше. Поэтому я спрашиваю: что будет, если сегодня
ночью болезнь вдруг исчезнет? Злонамеренно его бросит, так сказать.
ПАУЛЬ: Тогда я скажу, что для него расставание было бы тяжелым.
ФРИТЦ СИМОН: Конечно! Сначала он, наверное, горевал бы, как и все брошенные.
ПАУЛЬ: Он бы сопротивлялся.
ФРИТЦ СИМОН: Сопротивлялся? Он бы попытался ее вернуть? Он попытался бы ее вернуть?
ПАУЛЬ: В том, где ему это выгодно, конечно.
ФРИТЦ СИМОН: Ага, и как бы он это устроил?
ПАУЛЬ: Конечно, он всегда смотрит на свою выгоду.
ФРИТЦ СИМОН: Нуда, но так просто она не придет.
ПАУЛЬ: Тогда он, наверное, скажет: «На улице снег, холодно, ну что же это, ах, мне плохо». Тогда он снова
женится на своей болезни.
ФРИТЦ СИМОН: Вопрос в том, вернется ли она. СИЛЬВИЯ: Он заставит ее вернуться.
ФРИТЦ СИМОН: Как он может это сделать, как он этого добьется? Вы считаете, он способен заставить ее
вернуться?
СИЛЬВИЯ: Только если сам себя обманет!
ФРИТЦ СИМОН: Иногда бывает так, что когда кого-то бросает любимый человек, он подключает всю свою
родню. Вы могли бы ему помочь, сделать так, чтобы она, болезнь, вернулась, если она его бросит?
ПАУЛЬ: Я не думаю, это невозможно...
СИЛЬВИЯ (Паулю): Ты можешь или не можешь? Вернуть ее, как-то повлиять?
ПАУЛЬ: Я для него?
СИЛЬВИЯ: Да.
ПАУЛЬ: Нет, нет, я не могу.
42
ФРИТЦ СИМОН: Так, давайте предположим, что вы стали бы, к примеру, предъявлять ему требования. Это
поможет болезни вернуться?
ПАУЛЬ: Думаю, да.
ФРИТЦ СИМОН: А если бы вы не предъявляли к нему никаких требований, это вернуло бы болезнь или
нет? ПАУЛЬ: Я бы сказал, нет.
ФРИТЦ СИМОН: Если вы скажете: «Мне все равно, что ты делаешь», — это вернет болезнь? ПАУЛЬ: Нет, я
не думаю.
КУРТ: Я бы сказал, что Штефан вернет ее скорее, если будет снова жить у родителей.
ФРИТЦ СИМОН: Ага, а почему?
КУРТ: Или, предположим, что все было бы не так, как я сказал, он бы не стал агентом автомобильной
фирмы, а снова работал бы на нашем предприятии. Тогда, мне кажется, он скорее бы ее вернул, чем если бы
работал самостоятельно.
ФРИТЦ СИМОН: А почему?
КУРТ: Ну, потому что для него это было бы довольно... МАТЬ: ...привычно.
КУРТ: ...возможно, это стало привычкой, но еще и приятной привычкой.
ФРИТЦ СИМОН: То есть болезнь помогает ему в основном в отношениях с членами семьи?
КУРТ: Да. Раньше, еще когда он работал у нас, в трех или четырех случаях из десяти, когда он уходил с
работы, он уходил с отговоркой, что болен. Но если он будет работать самостоятельно и продолжать вести
себя таким образом, то для него это будет весьма проблематично. Потому что тогда он просто ничего не
заработает. А когда он дома, все сразу как-то образуется.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу): А вы как думаете, так сказать, как главный здесь, как изменится
поведение Штефана, других членов семьи и ваше собственное, если всем будет ясно, что болезнь ушла? Как
изменится ваше поведение, причем уже сегодня, завтра, послезавтра?
ОТЕЦ: Как Штефан уже сказал, я не так уж против, чтобы он жил с нами. Но я не вижу в этом решения.
Кроме того, я не могу понять...
ФРИТЦ СИМОН: Извините, что я вас перебиваю. Но если он здоров, то вам легче себе представить, что он
живет дома с родителями? Тогда это проще?
ОТЕЦ: Проще было бы точно. Он уже около двух лет живет в общежитии, и мне кажется, он еще не созрел.
Он несамостояте
42
лен. Ему нужно стать более самостоятельным. Осознать, что теперь он сам по себе, что он прилагает больше
усилий, что у него больше воли. Должен же он чему-то научиться. Мне кажется, его тянет назад из-за его
инертности. Для него это не серьезное решение, для него это не проблема. Он говорит себе: я вернусь назад.
Родители за мной приглядят. А будет ли он правильно себя вести, это еще надо посмотреть.
ФРИТЦ СИМОН: Поэтому я и спрашиваю. Обычно так и бывает: если кто-то воспринимает себя как
больного и другие тоже воспринимают его как больного, то родители всегда говорят: ты можешь прийти к
нам. Больного ребенка не выставляют за дверь. На это не способен ни один родитель, даже если он разумно
говорит себе, что это было бы лучше. Я практически не встречал родителей, которым бы это удалось. Тут
говорят чувства. Нельзя же выставить больного ребенка на улицу. Это непросто сделать братьям и сестрам, а
родителям и подавно. Поэтому я и спрашиваю. Если бы было ясно, что он инертен, что он умен... — это ведь
частая комбинация. Это ведь признак ума, когда человек выбирает самый легкий путь. Это экономический
принцип, он и в трудах по экономике описан. С экономической точки зрения нелепо выбирать самый
трудный путь. Когда человек выбирает самый легкий путь — это тоже признак ума. Итак, если ясно, что он
умен, инертен и выбирает самый удобный путь, но он не болен... Если это совершенно ясно, то как вы
станете себя вести? (Кивая головой в направлении матери.) Как вы будете себя вести? (Кивает головой в
направлении старшего сына.) Как вы будете себя вести (в направлении младшего сына), вы (в направлении
Сильвии), вы (в направлении идентифицированного пациента)? Как вам кажется?
ОТЕЦ: Для меня, конечно, было бы желательно, чтобы он снова мог нормально думать и работать.
Как это часто бывает в семьях, владеющих собственным предприятием, работа здесь тоже является высокой
ценностью, которой человек не подчинен только, если болен.
ФРИТЦ СИМОН: Что вы будете делать, если будет понятно, что он здоров?
ОТЕЦ: Тогда я был бы не против.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда ему можно будет снова жить дома? ОТЕЦ: Да, при условии, что он проявит добрую
волю, что он будет готов помогать, что он будет стараться.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, а лениться вы ему позволите? ОТЕЦ: Я против того, чтобы он просто отлеживал себе
бока.
42
ФРИТЦ СИМОН: Да, ну а если он живет дома, закидывает ноги на стол, а мать приносит ему завтрак в
постель?
ОТЕЦ: Да, это его оружие, он всегда апеллирует к родителям.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Сильвии): Станут ли родители ему подыгрывать, если болезнь уйдет?
(Обращаясь к отцу.) Ваша жена будет продолжать ему подыгрывать? Она продолжит его баловать, если будет
знать, что болезнь прошла? Что он такой же сын, как и все остальные? (Обращаясь к Сильвии.) Как будут
вести себя ваши родители?
СИЛЬВИЯ: По собственному опыту могу сказать, что мать больше не стала бы его баловать. Я испытала это
на себе: «Ты здорова, ты молода, чего ты хочешь, ты не можешь быть уставшей». Это всегда причиняло мне
боль. Я не имела права устать. Я всегда это чувствовала: у меня больной брат, а ты здорова, ты должна.
ФРИТЦ СИМОН: То есть идея заболеть появилась у вас слишком поздно?
СИЛЬВИЯ: Возможно, но я не хотела бы быть больной. Я и так счастлива.
ФРИТЦ СИМОН: То есть мать была довольно строга, и с ним она тогда тоже была бы строгой.
МАТЬ: Я могу быть строгой. Теперь мне можно?
КУРТ: Вы спрашиваете нас, что будет завтра. Но нам завтра тоже было бы конечно непросто. Нам придется
снова привыкать и учиться. Если бы Штефан переехал в новую квартиру... Он ведь тридцать четыре года
прожил в материнском доме. Ему стоило бы научиться справляться и с совершенно новыми ситуациями.
СИЛЬВИЯ: Мы не забываем о прошлом. У нас есть с ним определенный опыт. Я опасаюсь или даже боюсь.
Я не верю ему, когда он говорит, что вернется домой и будет регулярно ходить на работу. Я не верю ни
единому его слову. Он так часто это говорил, так долго, больше десяти лет. Поэтому я ему не доверяю.
ФРИТЦ СИМОН: Да, это понятно. Я спрашиваю не о том, верите ли вы ему, когда он это говорит. Давайте
предположим, что всем очевидно, что он здоров. Он инертен. Он умен и с удовольствием позволяет себя
баловать. Тут вам всем придется во многом переучиваться.
МАТЬ: Если бы болезнь прошла, если бы я знала, что он здоров, я была бы с ним строга, как всегда была со
всеми моими детьми. Осторожно, конечно, но я бы выбрала строгий путь ради его будущего, чтобы ему
помочь.
Мать сразу же снова взяла бы на себя роль матери и снова попыталась воспитать Штефана правильно.
Болезнь лишила ее власти, ее строгость пропала втуне...
43
ФРИТЦ СИМОН: Это было бы ему приятно?
МАТЬ: Наверное, ему пришлось бы нелегко.
ШТЕФАН: Ну нет, я бы сказал: пусть мама говорит. Я должен работать, меня все это не касается.
ОТЕЦ: Штефан никогда не делал того, что говорил. Он часто говорил: «Все, с завтрашнего дня я начинаю!»
Я его с утра поднимал, а он уже ничего помнил или не хотел помнить. На него нельзя положиться. Он
слишком несамостоятелен, у него слишком мало честолюбия.
Тот факт, что Штефан не встает по утрам, можно трактовать по-разному: это может быть лень, инертность,
недостаток честолюбия, недостаток желания, депрессивность и т.д. Интерпретация определяет, как на
Штефана смотрят в семье и как с ним обращаются. Когда в нем видят больного, конфликтов меньше всего.
Для него самого существует краткосрочный и долгосрочный расчет издержек и выгод: в краткосрочной
перспективе, ссылаясь на болезнь, он избегает неприятностей, в долгосрочной — лишает себя многих
возможностей взрослого человека.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Штефану): Существуют разные ценности. Раз уж мы об этом заговорили,
давайте проведем небольшой мысленный эксперимент. Я очень люблю такие эксперименты, чтобы люди
знали, на что они идут в будущем. Это экономит массу усилий. Некоторые вещи сначала пробуешь, а потом
понимаешь, что это было неправильно. А если сначала проиграть это в голове, то ошибки можно избежать.
Предположим, болезнь уволена, ее нет. Что вы могли бы сделать, чтобы она вернулась? Как вы можете ее
вернуть? Как вы можете пригласить ее вернуться?
ШТЕФАН: Эта болезнь обрушилась на меня.
ФРИТЦ СИМОН: Да, по опыту, так и бывает. Болезнь обрушивается на человека. Но в чем-то ее еше и
приглашают. Она не сваливается как снег на голову. Да, в какой-то момент она приходит, но сначала человек
открывает дверь и рассылает приглашения. А потом удивляется, что она пришла не одна, а привела с собой
еще пятерых, так приблизительно. Как бы вы могли пригласить ее, вашу болезнь, снова? Предположим, вы
чувствуете себя хорошо. Вы снова абсолютно здоровы. Как бы вы могли пригласить ее, вашу болезнь, снова?
ШТЕФАН: Нет, я не знаю. Я даже не знаю, как она пришла.
ФРИТЦ СИМОН: Нуда, но ведь за это время вы уже накопили какой-то опыт общения с ней. Вы живете с
ней уже довольно давно и наверняка знаете, как бы могли ее пригласить. Большинство
43
людей это знает, и я не могу себе представить, чтобы вы не знали, как вы можете ее пригласить.
ШТЕФАН: Мне нечего вам сказать, я не знаю.
Похоже, Штефану не нравится, что разговор принял такой оборот. Он не хочет отвечать на вопросы, и, в
первую очередь, не хочет подтверждать импликации использованной здесь метафоры болезни как человека
(на что он, конечно, имеет полное право). Почти всегда, когда в ответ на гипотетические вопросы и
мысленные эксперименты получаешь «Я не знаю!», речь идет о феномене, известном как «сопротивление».
Как наглядно показывает этот пример, как правило, его индуцирует терапевт. Метод, позволяющий вызвать
такого рода сопротивление, достаточно прост: нужно просто отказаться от нейтральности и выступить на
стороне изменений. По сути, всегда можно исходить из того, что в любой семье существует определенная
амбивалентность по отношению к изменениям. Если терапевт кладет свой вес на чашу одной стороны
амбивалентности, то, как правило, один или несколько членов семьи считают своим долгом встать на другую
сторону. Это не всегда обязательно идентифицированный пациент, но в данном случае это он. Однако
терапевт упрям и не позволяет себя так просто этим запугать (прекрасно зная, что пойти на попятный можно
и позже).
ФРИТЦ СИМОН: Давайте проиграем разные варианты. В каком случае шансов, что она вернется, больше:
если вы будете жить у родителей и работать на родительском предприятии или если вы останетесь жить в
общежитии?
ШТЕФАН: Трудно сказать, я не знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Не знаете или не хотите говорить?
ШТЕФАН: То, что сказал мой отец: что до болезни я тоже работал, что я был хорошим или средним
работником, который мог выполнять свою работу. Потом на меня обрушилась болезнь, и я спрашивал себя:
что со мной случилось? Я думаю о самоубийстве. Я не знаю своего будущего. Может быть, я покончу с
собой. А где я буду жить, дома или в общежитии, если я решу... вполне возможно, что я покончу с собой.
Или я буду жить так, что буду проходить курсы лечения, смогу как-то сам себе помогать и, может быть, лет
пять снова смогу пожить хорошо. Я не знаю — как, мне нечего вам сказать.
(Когда Штефан говорит о самоубийстве, мать начинает плакать, все остальные члены семьи смотрят
смущенно и беспомощно.)
Поскольку терапевт не среагировал на тонкие сигналы, которые давали понять, что Штефан не готов к
дальнейшей кооперации,
44
и продолжил задавать вопросы в том же направлении, чем все больше загонял пациента в угол, Штефан
сместил фокус. Он выбрал тему, которая делает всех присутствующих беспомощными и релятиви-рует
значимость затрагивавшейся до этого темы. Какое значение перед лицом угрозы самоубийства имеет то, что
он не работает или не встает в 7 часов утра? Его более или менее сдержанные намеки на то, что такая
возможность, в конце концов, тоже еще существует, меняет для всех участников беседы интерпретационные
и оценочные рамки. Более высокая ценность — жизнь Штефана — обесценивает более низкую —
адаптацию Штефана к семейным представлениям об успешности. С системной точки зрения это очень
эффективная стратегия, при помощи которой Штефану удается дисквалифицировать аргументы своих
близких и обеспечить себе покой, оградив себя от требований измениться. Терапевтически и технически
здесь важно, чтобы терапевт взял «вину» за высказывания Штефана на себя. Только сделав это, он сможет
выработать альтернативные стратегии интервенций. В ином случае он будет (или останется)
недееспособным. Итак, терапевту нужно понять и показать, как он вызвал высказывание мыслей о
самоубийстве. И первый вопрос — не было ли здесь реализовано некое правило игры, которое действует и
внутри семьи.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Штефану): Когда вы вот так говорите о мыслях насчет самоубийства, это
скорее подталкивает мать снова забрать вас домой? Или это что-то такое, на что она говорит: «Хорошо,
чтобы он снова встал на ноги»?
ШТЕФАН: Ну, когда я был дома, я думал о том, не покончить ли мне с собой.
ФРИТЦ СИМОН: Но, по опыту, это то, что скорее внушает другим опасения?
ШТЕФАН: При моей болезни для меня легче, когда с утра мне готовят кофе, хлеб и масло, как делает моя
мать. Если бы я был вынужден жить самостоятельно, мне пришлось бы, как минимум, самому готовить себе
завтрак, а днем я ходил бы в кафе. А что произойдет позже, когда по вечерам я буду один, когда я буду
одинок, не совершу ли я самоубийство... Это вполне может быть. Или это приведет к тому, что я начну пить,
что я, может быть, стану алкоголиком, что я буду пить практически до тех пор, пока не почувствую
удовлетворение, практически, как алкоголик.
В большинстве семей высказывание подобных саморазрушительных мыслей приводит к тому, что пациента
оставляют в покое и обслуживают его так, как он хочет. Чего обычно не происходит, так это анализа данной
модели коммуникации.
7 - 1757 44
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к братьям и сестре): Вам знакомо то, что здесь сейчас происходит? С чем вы
сталкивались уже не раз? Когда он говорит, что подумывает о самоубийстве? И тогда мать начинает плакать?
Если рассматривать чувства как сигналы внутри системы коммуникации, то с диагностической точки зрения
особенно интересно то, с какими моделями взаимодействия связано выражение тех или иных чувств. Какие
отношения они предлагают присутствующим ? Какие импульсы они у них вызывают или подавляют ? Если
терапевт руководствуется исключительно испытываемыми импульсами, то, скорее всего, его действия
терапевтически неэффективны, поскольку обычно они лишь подтверждают опыт, приобретенный клиентами
ранее в семейном взаимодействии. Люди, социализованные в определенной культурной среде, довольно
схематично и стереотипно реагируют на выражение определенных чувств. Плачущего утешают, поскольку
слезы действуют на других как приглашение утешить; впавший в неистовство приглашает к контролю и т.д.
С такими приглашениями можно обходиться по-разному: можно их принять, можно не обратить на них
внимания, можно вести себя прямо противоположно тому, чего от вас ждут, можно проанализировать эту
модель (есть и другие варианты...). Здесь мы пытаемся проанализировать модель.
(Братья и сестра кивают.)
ФРИТЦ СИМОН: Да, но в каких ситуациях? Ведь так не может продолжаться с утра до вечера. ПАУЛЬ:
Обычно с матерью.
ФРИТЦ СИМОН: Скорее в тех ситуациях, когда ему говорят, что он должен стать самостоятельным, или
когда ему говорят: «Как хорошо, что ты здесь»?
СИЛЬВИЯ: Когда мы говорим, что ему нужно измениться, что он не должен продолжать так дальше. То есть
когда мы на него нажимаем или как-то его подстегиваем.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если бы вы хотели, чтобы он чаще высказывал подобные мысли, вам нужно было
бы приставать к нему с требованием стать самостоятельным? (Обращаясь к Ште-фану.) Это правильное
описание? Если вы чувствуете, что вас вынуждают стать самостоятельным, если бы вас выталкивали из
дома, если вы чувствуете себя вытолкнутым, это хороший способ заставить вас чаще говорить о
самоубийстве?
(Штефан кивает.)
ФРИТЦ СИМОН: Что происходит, когда вы дома говорите об этих мыслях? Тогда другие перестают
приставать к вам с предло-
45
жениями типа «стань же наконец самостоятельным»? Или продолжают? У нас ведь была как раз такая
ситуация: я очень насел на вас со своими вопросами о том, как можно снова пригласить болезнь. Я задавал
вопросы, в которых ситуация выглядит так, будто вы можете на это влиять. И тут вы начали говорить, что у
вас есть такие мысли. У меня возникло ощущение, что это нечто такое, что распространяет ужас. Вам
кажется, что я тоже хочу подтолкнуть вас к самостоятельности, то, как я говорил с вами до сих пор?
ШТЕФАН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Хорошо, что вы подали мне сигнал, что я слишком далеко зашел.
ШТЕФАН: Раньше я попал в клинику, а потом вышел и более-менее поправился, и тогда это ушло. Три или
четыре года у меня не было мыслей о самоубийстве. Я работал. Когда со мной была мать, это тоже уходило.
Но когда болезнь возвращается, когда она обостряется, тогда может случиться, что я покончу с собой, или
что я буду рад, если просто упаду замертво.
ФРИТЦ СИМОН: Я правильно вас понял? Подталкивать вас к самостоятельности — это способ пригласить
болезнь.
ШТЕФАН: Да, возможно. . ФРИТЦ СИМОН: Понятно. Теперь я убедился в этом на собственном опыте. На
самом деле вы семья не из шести человек, а из семи. Болезнь... (Терапевт встает и ставит в круг стул. Все,
кроме Штефана, смеются.) Тут сидит болезнь. Я думаю, вы бы уже давно вышвырнули ее из семьи, если бы
она не была для чего-то еще нужна. И, может быть, это то, на что мы пока недостаточно посмотрели. Для
чего же болезнь могла бы быть полезна? В ней есть что-то хорошее? Кого из вас спросить первым?
(Обе женщины совершенно спонтанно кивают.)
Если терапевт утратил нейтральность по отношению к изменению (неизменению), то нужно сменить
сторону и занять позицию сохранения статус-кво. Самый прямой путь — это спросить о позитивных
аспектах нынешнего состояния, болезни, симптома, причем не только для пациента, но и для других. В
конце концов, нельзя забывать о том, что пациент и семья дожили до этого момента. И никогда нельзя знать,
что правильнее: сказать, что это удалось им вопреки симптомам или что это удалось им благодаря
симптомам. Такие вопросы, как «что в проблеме хорошего?» могут направить фокус внимания на
адаптационный аспект, в том числе и тяжелых симптомообразований. Кроме того, они могут стать хорошей
основой для возможных переинтерпретаций («позитивной коннотации»).
т*
СИЛЬВИЯ: Она нас очень сплачивает.
ФРИТЦ СИМОН: Она вас очень сплачивает! Это хорошо? Это не страшно, когда вас сплачивают таким
образом?
СИЛЬВИЯ: Нет, по-моему, это прекрасно, даже если это не прекрасно.
ФРИТЦ СИМОН: Ага, и вы думаете, что без болезни этого бы не было? Если бы болезнь исчезла, как бы вы
тогда держались вместе?
СИЛЬВИЯ: Я не знаю ничего, что еще могло бы нас так связать.
ПАУЛЬ: Боевая готовность была бы меньше. (Все смеются.)
СИЛЬВИЯ: Постоянная готовность, каждый настроен на призывы о помощи. Может быть, было бы что-то
другое, что бы нас связывало.
ФРИТЦ СИМОН: Поставщиком проблем стал бы кто-то другой?
СИЛЬВИЯ: Так никаких других проблем нет. Только эта.
ФРИТЦ СИМОН: Но ведь может быть так, что кто-то другой откроет дверь какой-нибудь болезни. Насколько
ее можно к себе пригласить, вопрос, конечно, спорный. Но открыть дверь или закрыть — это точно можно.
Предположим, Штефан решится и скажет: «У меня больше нет никакого желания жить с этой болезнью»,
тогда свои услуги предложит кто-то другой? Чтобы тоже использовать вашу сплоченность и боевую
готовность... Ведь для пожарной команды просто ужасно, когда нигде не горит. Известно же, что пожарные
иногда поджигают дома, чтобы было чем заняться. А вы ведь что-то вроде пожарной команды. А вы
(обращаясь к Штефа-ну) — тот, кто постоянно следит за тем, чтобы горело достаточно часто, чтобы их, этих
пожарных, не пришлось отправить на пенсию.
СИЛЬВИЯ: Я не знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете, для кого эта угроза была бы реальнее всего? Для кого-то из родителей,
или для кого-то из братьев, или для вас?
СИЛЬВИЯ: Наверное, для матери.
ФРИТЦ СИМОН: Для матери? Что бы она могла такое себе найти?
СИЛЬВИЯ: Она тоже очень любит, чтобы ее окружали заботой и вниманием.
ФРИТЦ СИМОН: Она смогла бы получать их и без каких-либо проблем?
СИЛЬВИЯ: Она это провоцирует.
46
ФРИТЦ СИМОН: Как она это делает? СИЛЬВИЯ: Косвенно.
ФРИТЦ СИМОН: Косвенно. Приведите пример.
СИЛЬВИЯ: Она что-то говорит и хочет услышать противоположное, например: «Ах, я больше не важна для
тебя как мать, я тебе больше не нужна». Но хочет услышать, что это совсем не так.
ФРИТЦ СИМОН: И тогда вы говорите: «Нет, нет, мама, ты мне нужна!»
СИЛЬВИЯ: Нет, я так не говорю.
ФРИТЦ СИМОН: Вы так не говорите, но ваша мама видит, что это все-таки правда. Или не правда? Вам
нужна ваша мать? СИЛЬВИЯ: Она мне нужна.
ФРИТЦ СИМОН: Она вам нужна, и она это, конечно, видит.
СИЛЬВИЯ: Я бы хотела показывать ей это тогда, когда я этого хочу. Я не хочу, чтобы мне подсказывали. Я
хочу быть свободна.
ФРИТЦ СИМОН: Ваша мать — мать до мозга костей.
СИЛЬВИЯ: Да, ей очень нравится быть матерью.
ФРИТЦ СИМОН (матери): Вы кивнули, когда я спросил, для чего болезнь может быть полезна.
МАТЬ: Эта болезнь... она в семье, конечно... я часто испытываю угрызения совести по отношению к другим
детям. Я всегда думала, что как мать я слишком мало заботилась о других детях. Все мои заботы всегда
относились только к Штефану. Так что тут у меня есть некоторые угрызения совести. Сильвия часто говори-
ла: «У тебя только один ребенок — Штефан. Других детей у тебя нет. У нас все идет само собой, потому что
мы здоровы». А другой ответ, это что я подумала, что болезнь или еще что-то такое в семье — не важно,
идет ли речь о болезни или о чем-то другом — мы одна семья, у нас все хорошо. Мы финансово обеспечены,
и в остальном нам тоже всегда везло. Мы все здоровы. Мой муж перенес операцию, и все прошло хорошо. И
тогда я подумала, что раз Господь мне это послал, то в этом есть и свои плюсы. Как-то человеком
становишься. Все остальные потребности, все остальные желания, которые все равно ничего не стоят, ты все
их отодвигаешь, потому что у тебя есть одна забота. Ты понимаешь остальной мир, понимаешь людей,
становишься лучше, ты готов прийти на помощь. И все это я считала позитивными моментами. Я часто
бываю рада, что стала такой. Благодаря этому становишься лучше. Это тоже плюс.
46
***
Когда терапевт сменил сторону и направил взгляд на положительные стороны неизменения, атмосфера на
сессии кардинальным образом изменилась. Штефан перестал говорить о самоубийстве, боязливая
подавленность, которая, казалось, парализовала всех членов семьи, сменилась расслабленной веселостью.
Это хороший пример того, что (и того, как) терапевт во многом сам вызывает феномены, которые наблюдает
на сессии. По крайней мере, с прагматической точки зрения, такая рабочая гипотеза всегда самая
благоприятная, поскольку она открывает наибольшее число возможностей. .
(Продолжение беседы с семьей Лукас (заключительная интервенция) в главе 14.)
7. Снятие вины. Конкретизация. «Странные петли» (семья Дитц)
Карле, дочери из семьи Дитц, 21 год. С 18 лет она три раза проходила стационарное лечение в связи с
параноидально-галлюцинаторной симптоматикой. Ее брат Гельмут (23 года) в настоящее время находится на
стационарном лечении в связи с героиновой зависимостью (в семейной терапии он участия не принимает).
Отец (65 лет), высокопоставленный чиновник, только что вышел на пенсию, мать — домохозяйка. Родители
— «истые католики», вся семья подчинена высоким моральным стандартам.
Впервые симптомы у дочери появились, когда она вместе с матерью отдыхала на Ривьере и однажды ночью,
выпив лишнего, «спуталась» с симпатичным молодым итальянцем. Впоследствии у нее появился бред
греховности, возникло ощущение преследования, она слышала упрекавшие ее голоса. Имел ли в действи-
тельности место сексуальный контакт, в интервью выяснить не удается. Ни отец, ни мать не знают этого
наверняка и то и дело меняют свои предположения: если отец думает, что «это» произошло, то матери
кажется, что этого не было, если мать думает, что было, то отец говорит, что скорее всего «все было
совершенно невинно». Дочь на эту тему только многозначительно и туманно замечает, что под влиянием
алкоголя она делает такие вещи, которых в ином случае делать бы не стала.
В жизни семьи постоянно возникают ситуации неясности и растерянности по поводу того, кто несет
ответственность за то или
46
иное поведение детей и в чем его причина. С этим контрастирует готовность родителей, в первую очередь,
матери, абсурдным образом взять всю вину за проблемы детей на себя. Боясь сделать что-то неправильно,
родители утратили всякую ориентацию. Если они проявляют по отношению к детям беспокойство и заботу,
те упрекают родителей в том, что они лишают их «самостоятельности». Если же они обращаются с детьми
как со взрослыми и предъявляют им соответствующие возрасту требования, то дети ведут себя как
пациенты, которым необходима забота и которых ввиду их состояния нельзя упрекать за то, что они делают
или чего не делают.
Предыстория сессии, фрагмент которой здесь приводится, дает представление о том, насколько тесно
возникновение симптоматики связано с вопросом личной вины и ответственности.
В рамках стационарного лечения наркотической зависимости брата в клинике в течение нескольких
выходных проходили терапевтические сессии с участием нескольких семей. Во время одной из этих сессий
сын и дочь стали упрекать отца в том, что он виноват в наркомании сына, поскольку он как-то неправильно
заботился о своих детях. Терапевты, похоже, разделяли такую точку зрения; по крайней мере, дочь позже
заявила, что, нападая на отца, она чувствовала поддержку с их стороны. Отца очень задели эти нападки, и по
пути домой он сказал, что больше никогда не примет участия в семейной терапии. Ночью после этой сессии
у дочери снова появились мысли о греховности и ощущение преследования. Дело кончилось тем, что она в
спутанном состоянии сознания бегала по городу в одной ночной рубашке. Ее задержала полиция и доставила
в психиатрическую лечебницу.
После восьми недель стационарного медикаментозного лечения ее выписали, обязав пройти семейную
терапию. На первую встречу пришли только мать и дочь. На вторую, четыре недели спустя, пришел и отец.
Сначала мать и дочь рассказали о сессии в клинике и о том, как она подействовала на отца. Он
«почувствовал себя униженным». Здесь начинается запись...
***
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к матери): Что унизило вашего мужа в той ситуации, там, в клинике?
МАТЬ: Что вину, которую возлагали на меня, вдруг резко переложили на него. И что мне в тот момент было
несколько легче, чем ему, и что Карла вдруг возразила, очень неожиданно и спонтанно, и тем самым
несколько переложила тяжесть вины на своего отца.
47
ФРИТЦ СИМОН: То есть, по сути, на сессии речь шла о том, кто виноват? МАТЬ: Да, да!
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к дочери): Вам тоже так кажется? КАРЛА: Да, речь шла о том, кто виноват. И
всю вину возложили на родителей!
ФРИТЦ СИМОН: Вот как.
ОТЕЦ: Можно мне еще кое-что сказать? Обстоятельства... это была семейная терапия с — сколько их там
было? — одна, две, три, несколькими парами родителей и детьми...
ФРИТЦ СИМОН: Там были и другие родители?
ОТЕЦ: Да, это была сессия другого типа, там не было никакого разделения. Там не было отдельных
семейных групп!
ФРИТЦ СИМОН: То есть это было унизительно еще и потому, что происходило перед другими людьми...?
ОТЕЦ: Да.
ФРИТЦ СИМОН: ...Получить такой удар под дых.
ОТЕЦ (говорит очень невнятно, шепелявит): Да, да, а потом пришел еще один терапевт со своими ответами,
и для меня это было уже слишком.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к дочери): Как ваш отец отреагировал на эту ситуацию?
КАРЛА: Он потом сказал: «Я больше никогда не пойду на терапию! Я больше никогда ни в чем таком
участвовать не буду!» Он был шокирован и подавлен.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу): А ваша дочь, как отреагировала она?
ОТЕЦ (очень невнятно): Ох, я почти готов сказать: позитивно. Для нее это было какое-то облегчение. После
этого у нее возникла проблема. Она меня упрекнула, хоть она этого и не сказала. Но в чем-то она была права.
Только это должно было идти в другом русле.
Высказывания отца часто трудно понять не только акустически, но и по содержанию. Он часто смещает
фокус внимания, теряет нить и говорит туманно и расплывчато.
ФРИТЦ СИМОН: Гм, гм. Как вы думаете, как в той ситуации чувствовала себя ваша жена? Для нее это было
скорее облегчение или...
ОТЕЦ: Я думаю, да! Что и вторая карта тоже оказалась раскрыта. ФРИТЦ СИМОН: То есть раньше ваша
жена была одна во всем виновата, а теперь долговой счет как бы разделили, как в налогах?
47
ОТЕЦ: Да, раньше она всегда была одна во всем виновата.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если бы я сейчас захотел, чтобы вы испытали шок, мне тоже нужно было бы
посмотреть, на кого мне тут возложить как можно больше вины?
Поскольку у отца уже имеется негативный опыт общения с семейными терапевтами, нужно вычленить те их
действия, которые он воспринял как «унижение» или «шок». Если ясно названы средства, приводящие к
такому результату, то с этим можно обойтись по-другому. Главное — не табуировать тему вины, поскольку в
семье, у одного из членов которой проявляется шизофренное симптомообра-зование, эта тема имеет, похоже,
центральное значение. Даже если в какой-то момент подключаются внешние власти, речь всегда идет о
способности нести ответственность, об ответственности за то, что делает каждый, и за последствия этих
действий.
ОТЕЦ: Я пришел с ними еще и потому, что знаю, что вы тут работаете по-другому. Этот метод идет в другом
русле...
ФРИТЦ СИМОН: Да, я так не делаю, но вопрос вины меня, конечно, интересует, поскольку этот вопрос, как
правило, очень волнует семьи, когда происходят такие вещи: когда дети попадают в больницу, «съезжают с
катушек» и так далее. Тогда все задаются вопросом о вине. (Обращаясь к дочери.) Как бы вы сказали, каковы
на данный момент в семье представления о том, кто, в чем и насколько виноват? Как правило, это те вещи,
выяснить которые невозможно, но все этим все-таки занимаются.
В последнем предложении терапевт характеризует вопрос о том, кто же на самом деле виноват, как не
поддающийся выяснению. Это утверждение следует понимать не только как кредо терапевта, оно еще и
связано с терапевтической целевой установкой: нет смысла разыгрывать карту вины, когда невозможно
определить, кто победитель, а кто побежденный. Правда, обычно подобные послания не находят отклика,
если высказать их только один раз. Поэтому, чтобы поколебать мировоззрение семьи, их следует повторять
(в скрытой или явной форме) многократно.
КАРЛА: Вчера или позавчера мой брат сказал, что основная вина лежит на ней (указывает на мать), а на нем
(показывает на отца) только совсем небольшой процент!
Так называемое "mother blaming " — обвинение матери за то, во что дети превращают свою жизнь, —
явление широко распространенное.
48
Конечно, родители всегда имеют большое влияние на развитие своих детей, поскольку они в значительной
мере (чем меньше дети, тем больше) определяют условия их жизни. Но, с точки зрения системной теории,
именно только в значительной мере, полного контроля они не имеют. У любого члена семьи, даже младшего
ребенка, есть своего рода право вето в отношении того, что может произойти в семье. Каждый член семьи
участвует в определении условий для всех остальных. При этом существуют различия в степени власти, но
эта власть не всегда принадлежит родителям, и уж тем более матерям. Поэтому обвинять родителей
бессмысленно не только с терапевтической точки зрения, это неправильно и чисто теоретически. С терапев-
тической точки зрения полезнее всего для начала дать возможность конкретизировать обвинения. При этом
становится ясно, насколько они отчасти (т.е. не всегда) абсурдны. Тогда на следующем этапе можно
попытаться прозондировать возможности влияния каждого и, с прицелом на будущее, возложить на него
ответственность именно за то поведение других, которое ему не нравится и которое он критикует.
ФРИТЦ СИМОН: В чем он усматривает ее вину? КАРЛА: Ну, что она слишком его опекает, постоянно его
донимает.
ФРИТЦ СИМОН: И в чем ваш брат считает вашу мать виноватой?
КАРЛА: Он считает, что мать виновата в том, что он стал наркоманом!
ФРИТЦ СИМОН: Вот как. И в каком поведении матери он видит ее вину?
КАРЛА: Ну, что она постоянно чрезмерно его опекала. Она его спрашивает: «Хочешь еще бутерброд?», и
если он говорит: «Нет», она все равно приносит ему еще!
ФРИТЦ СИМОН: И в чем он видит связь между бутербродами и наркоманией?
Стоит только спросить, как люди представляют себе конкретные механизмы действия того поведения, в
котором, на их взгляд, заключается вина, и становится ясно, насколько странные причинные связи они
выстраивают. Обычно в ответ получаешь такие более или менее абстрактные лозунги, как «гиперопека»,
«пренебрежение» и т.д., которые без дальнейшей проверки используются в качестве объяснений. Их
конкретизация, т.е. перевод на уровень индивидуального поведения в контексте взаимодействия, обычно
показывает, что в предложенных патентованных объяснениях полно логических
48
пробелов. Подробные расспросы о Механизмах, например, о том, как бутерброды приводят к наркотической
зависимости, выявляют всю абсурдность подобных обвинений.
КАРЛА (от души смеется): Ох, ну! Наверное, в том, что он так и не стал самостоятельным.
ФРИТЦ СИМОН: Он думает, что ваша мать помешала ему стать самостоятельным?
КАРЛА: Да, помешала!
ФРИТЦ СИМОН: И чем же она ему помешала? Тем, что делала бутерброды?
КАРЛА (снова смеется, вздыхает): Ну, что он не может сам решать, когда он хочет есть и когда ему сделать
себе бутерброд.
Одна из сложностей, с которыми иногда сталкиваются психотерапевты в связи с вопросами вины,
заключается в том, что они слишком быстро (или что они вообще) «понимают» эти обвинения. А еще они
часто верят, будто приготовленные бутерброды препятствуют развитию самостоятельности у детей. Конечно,
доля правды в этом есть: когда у человека есть кто-то, кто намажет ему масло на хлеб, ему не нужно делать
этого самому. Если в приготовлении бутерброда он может положиться на другого, то ему даже не нужно
этому учиться. Однако это не означает, что он не смог бы этому научиться, если бы захотел. И если бы он
хотел, он мог бы делать себе бутерброды сам. Так что приписывание бедному, чрезмерно опекаемому
ребенку исключительно роли жертвы крайне сомнительно. Но, прежде всего, это не слишком полезно
терапевтически, поскольку, если пациент видит себя жертвой своих близких, это, в конечном счете, только
продолжает обвиняемую модель. С этой точки зрения, родители отвечают не только за содержание ребенка,
но и за его поведение в целом. Тот, кто считает себя жертвой, вынужден ждать, пока кто-то другой что-то
изменит. Только тот, кто сознает свою ответственность, т.е. считает «виновником» себя, способен что-то
изменить. Только у того, кто способен взять вину на себя, хватит сил, чтобы взять свою жизнь в свои руки.
Поэтому цель интервью состоит в том, чтобы, насколько это возможно, превратить всех в «виновников» и
обнаружить их возможности влияния.
ФРИТЦ СИМОН: Если она сделала бутерброд, то он обязан его съесть?
КАРЛА: Ну, она ему приносит, а он потом все равно не ест. ФРИТЦ СИМОН: Вот как. Значит, он все-таки
очень самостоятелен, раз не делает того, что она для него придумывает.
49
КАРЛА: Но его раздражает, когда она за ним бегает.
ФРИТЦ СИМОН: Ясно. Предположим, ваш брат не думал бы, что виноваты ваша мать или ваш отец, как бы
он тогда на это смотрел? Это как-то отразилось бы на том, как он смотрит на себя самого?
Гипотетические вопросы позволяют подать идею о том, что на всю ситуацию в целом можно смотреть и по-
другому. Кроме того, они дают возможность увидеть влияние отдельных атрибуций и оценок. Каждый
гипотетический вопрос — это тоже своего рода мысленный эксперимент.
КАРЛА: Ну, тогда он считал бы себя более самостоятельным.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда он был бы виноват?
КАРЛА :Тогда он был бы сам виноват!
ФРИТЦ СИМОН: И он бы с этим согласился?
КАРЛА: Нет, вообще-то он рад, что может свалить все на нее!
ФРИТЦ СИМОН: Тогда это то же самое, что с бутербродами.
КАРЛА: Да, да.
ФРИТЦ СИМОН: Кому вы предоставляете делать бутерброды? И кому вы предоставляете нести вину?
Фактически! Как считают другие?
КАРЛА: Какие другие?
ФРИТЦ СИМОН: Мать, например.
КАРЛА: Она с этим не согласна.
ФРИТЦ СИМОН: Ваша мать считает, что она в чем-то виновата?
Поскольку задавать вопросы, предполагающие признание, всегда опасно, так как они могут иметь
последствия в будущем, полезнее начать с внешней точки зрения. Если спросить дочь, чувствует ли мать
себя виноватой, ее ответ, вероятно, будет для матери интересной обратной связью. Но это — и это очевидно
— предположение стороннего наблюдателя: мнение дочери, а не истина. Если спросить саму мать, то это
некоторым образом вынудит ее признать или не признать «свою вшу» («Признайтесь, что вы виноваты в
том, что...!»). И то, и другое имело бы прямые последствия для дальнейшего взаимодействия семьи дома. В
худшем случае это привело бы к спорам о том, на чьей стороне правда. Поэтому всякий раз, когда речь идет
о вине, рекомендуется давать понять, что терапевту важно выяснить точки зрения, а не обнаружить истину.
КАРЛА: Нет, она всегда говорит, что делала для нас все.
49
ФРИТЦ СИМОН: Гм, гм. То есть, если бы она не делала вам бутерброды, ее бы мучила совесть.
Как известно, противоположностью хорошего являются хорошие намерения. Большинство трагических
переплетений в семьях возникает не из-за дурных, а из-за самых лучших намерений членов семьи. Если
терапевт приступает к работе с гипотезой о том, что за действиями каждого члена семьи стоят добрые, или, в
более мягкой форме, хотя бы не дурные намерения, то ему легче сохранить или, для начала, вообще обрести
нейтральность. Это позволяет ему предложить всем участникам кооперативные отношения.
КАРЛА (кивает): Да, точно! ФРИТЦ СИМОН: А отец? КАРЛА: Он несколько больше сознает свою вину.
ФРИТЦ СИМОН: Каким образом? В чем он себя упрекает? КАРЛА: Наверное, он упрекает себя в тех вещах,
о которых здесь нельзя говорить.
До начала сессии семья договорилась не затрагивать темы, обсуждавшиеся на упомянутой травматичной
сессии в больнице. В начале данной сессии терапевт дал понять, что для него не проблема, если какие-то
определенные темы затрагиваться не будут. Однако отец уже сам заговорил об этой травматичной для него
сессии.
ОТЕЦ: Я же специально об этом заговорил.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к дочери): Он и так уже об этом сказал. Но вы можете спокойно оставить это
при себе. Подробности меня совершенно не интересуют. Гораздо больше меня интересует то, как каждый из
вас оценивает собственную ответственность.
ОТЕЦ: Можно мне еще кое-что сказать? (Дочери.) Ты говорила о вине. Это идет от сознания. Но я это тоже
чувствую, когда я постоянно оказываюсь загнанным в определенное ощущение собственной
неполноценности. Ты пробуждаешь в себе сознание вины. Потом оно становится все сильнее. У меня это
так. Какое-то давление здесь (хватается за горло)... Тут ты опять поступил неправильно и тут ты опять
поступил неправильно. А потом я опять лежу без сна и часами об этом думаю. То есть что-то тогда разру-
шается, что-то... Чувство собственного достоинства...
ФРИТЦ СИМОН: Но это просто говорит о том, что вы не самоуверенный самодур. Когда человека упрекают
в таких вещах, его как бы ставят под сомнение. И, я думаю, тут надо иметь шкуру бегемота, чтобы все это
просто отскакивало.
50
ОТЕЦ: Да, я так не могу.
ФРИТЦ СИМОН: А как кажется вашим детям? Как, например, думает ваша дочь, кто виноват в наркомании
вашего сына? Что думает Карла?
Если напрямую спросить Карлу о том, кого она считает виновным, это стало бы приглашением к атрибуции
вины и упрекам. То есть это подогрело бы спор о том, кто же на самом деле виноват, со всеми неизбежными
обвинениями и извинениями. Этого не произойдет, если спросить о мнении дочери отца. Со своей стороны,
дочь узнает, что ее отец имеет представление о том, что она думает (конечно, если он действительно имеет
об этом представление...). Если же слова отца не совпадут с самовосприятием дочери, то для нее это тоже
наверняка будет важно, так как она получит возможность поправить его представление о ней.
ОТЕЦ: Я предполагаю... нет, я думаю, она считает нас как бы со-виновниками.
ФРИТЦ СИМОН: И в чем она видит вашу со-вину?
ОТЕЦ: Ну, в том, о чем я уже как раз говорил: в ее (кивает на жену) чрезмерной опеке, и что я слишком во
многом уступаю, и так далее. Но мне кажется, что она винит в этом не только нас, но и других: компании и
друзей... что это тоже играет какую-то роль.
ФРИТЦ СИМОН: А на брата она возлагает какую-то ответственность?
ОТЕЦ: Я думаю, да, возлагает.
ФРИТЦ СИМОН: Итак, если собрать всю ответственность в кучу и сказать, что это сто процентов... Как
ваша дочь разделила бы ответственность за наркозависимость вашего сына?
Процентные и шкалирующие вопросы или вообще вопросы, которые работают с количественными
различиями, вводят общую, разделяемую всеми систему понятий. Никто не знает, что для кого означает
«вина» или «ответственность». Но все знают, что такое 100 процентов. Если разделить «100%
ответственности» на всех членов семьи, то, по крайней мере, станет ясно, какое отношение предполагает
приписывание того или иного количества процентов, кто считается в большей степени жертвой, кто —
виновником, и т.д.
ОТЕЦ: Трудно сказать.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, попробуйте прикинуть...
50
Такие вопросы часто остаются без ответа, поскольку те, кому они адресованы, думают, что речь идет о
точных данных и тщательном подсчете. Но, поскольку речь идет всего лишь об описании различий,
примерные оценки точно так же полезны. Поэтому следует поощрять даже неточные и приблизительные
высказывания. Главное, чтобы в них содержалась информация о различиях, поскольку в этом заключается их
информативная ценность.
ОТЕЦ: Ну, если прикинуть... Я бы сказал (делает движение головой, указывая на мать) тридцать пять
процентов, я, может быть, сорок процентов...
ФРИТЦ СИМОН: Это уже семьдесят пять процентов...
ОТЕЦ: А остальное — это тогда всякие определенные факторы, которые я сейчас не посчитал.
ФРИТЦ СИМОН: Но это значит, что ваш сын вообще за это не отвечает.
ОТЕЦ :Не отвечает за что?
ФРИТЦ СИМОН: Зато, что употребляет наркотики! ОТЕЦ: Нет, я думаю, отвечает!
ФРИТЦ СИМОН: Сколько ответственности возложила бы на него ваша дочь?
ОТЕЦ: Ах, это, это даже еще раз проявилось вчера вечером, когда он сказал... что-то вроде: «Оставьте меня в
покое, я должен бороться с собой и так далее... Я должен следить за тем, чтобы остаться "чистым и сухим"»,
и так далее, чтобы справиться с этим со всем и построить новую жизнь. Теперь, э-э, вы не могли бы
повторить вопрос?
Отец часто теряет нить. Тогда он выглядит растерянным, чем вызывает замешательство и у других
участников беседы.
ФРИТЦ СИМОН (снова обращается к отцу): Итак, что думает Карла? Насколько ваш сын сам отвечает за то,
что употребляет наркотики? Насколько мать, насколько Карла, насколько вы? Насколько другие, кто бы они
ни были?
ОТЕЦ: О, Господи... где-то по трети... (Смотрит на мать.) Приблизительно треть.
ФРИТЦ СИМОН: Приблизительно треть, и ваш сын тоже?
ОТЕЦ: И мой сын тоже. Я не думаю, что он снимает с себя всякую вину перед остальными.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к дочери): Как вы думаете? Как бы вы распределили ответственность за
употребление наркотиков?
КАРЛА: Так: мой отец — где-то тридцать процентов, она (показывает на мать) — двадцать процентов и он
— пятьдесят процентов.
50
ФРИТЦ СИМОН: А в чем вы видите ответственность ваших родителей? В каком их поведении?
Вопросы терапевта снова и снова направляют внимание на связь между поведением и виной или на
причинность. То есть, в первую очередь, его интересуют факты — в самом прямом смысле слова, — его не
удовлетворяют какие-нибудь магические или расплывчатые объяснения из разряда бытовой психологии.
КАРЛА: Раньше они слишком много кричали, особенно мой отец. Им нужно было создать больше гармонии!
ФРИТЦ СИМОН: А в чем вы видите связь между криком и наркоманией?
КАРЛА (чешет голову): Ну, потому что из-за этого он попал под моральный гнет. Дома такой террор и трам-
тарарам, что он не находил покоя и в качестве компенсации принимал наркотики.
ФРИТЦ СИМОН: Вы думаете, что если дома трам-тарарам, то нужно принимать наркотики?
КАРЛА: Нет, но для него это был способ.
ФРИТЦ СИМОН: Да, но он мог бы выбрать и другой, или нет?
КАРЛА: Гм... (Размышляет.) Нуда, я-то наркотиков не принимала. Я думаю, он мог бы, как я, сбежать в
психоз.
Так мы подошли ко второй важной теме, о которой в скрытой форме говорили уже все это время. Если речь
идет о вине родителей в наркотической зависимости сына, то этот вопрос неизбежно распространяется и на
вину в психозе дочери. Использованная дочерью формулировка «сбежать в психоз» подразумевает
собственное активное участие в происходящем. Остается проверить, насколько далеко оно заходит, или она
сказала о бегстве просто ради красного словца.
ФРИТЦ СИМОН: По крайней мере, у него был выбор, он мог тоже уйти в психоз? КАРЛА: Да (кивает).
ФРИТЦ СИМОН : Он мог бы выбрать психоз... КАРЛА (кивает): Да!
ФРИТЦ СИМОН: Вы видите тут какое-то сходство?
КАРЛА: Да. И то, и другое — пути бегства!..
ФРИТЦ СИМОН: Да, но бегства от чего? Я пока не понимаю. Мне кажется, во многих семьях кричат, не
только в вашей, но и в других тоже. Так что я не понимаю...
51
Снова эта непонятливость терапевта. Просто у него напрочь отсутствует забегающая вперед эмпатия...
КАРЛА: Ну, то есть, в нашей семье кричали особенно много.
ФРИТЦ СИМОН: Да, но мне кажется, когда много кричат, к этому как-то привыкаешь. И бежать никуда не
нужно. Я не понимаю, в чем вы тут видите связь и как вы себе это объясняете. Возможно, вы правы, я не
знаю. Наверное, мы так никогда и не выясним, правы вы или нет. Меня просто интересует, как вы себе это
представляете. Как бегство от чего? Что там было такого, что пришлось бежать — от чего вашему брату
пришлось бежать, как вы думаете?
КАРЛА: От слишком сильного давления, силы звука!
ФРИТЦ СИМОН: Да, но он же мог просто уйти из дома. Тогда бы на него никто больше не давил.
КАРЛА: Но дома жить дешевле.
Здесь со всей очевидностью обнаруживается, что все имеет свою цену. Кому хочется дешевой жизни дома и
не хочется платить за комнату, тому приходится платить по-другому: он вынужден мириться с тем, что его
мать ведет себя так, будто она его мать... то есть проявляет заботу о своем ребенке. Правда, дети часто на-
деются, что им удастся сохранить преимущества статуса ребенка, не отказываясь при этом от преимуществ
взрослой жизни. В большинстве случаев это иллюзия...
ФРИТЦ СИМОН: Значит, он сделал свой выбор. Руководствуясь тем, что снять квартиру стоит столько-то,
квартира плюс наркотики — столько-то... Значит, он уже принял решение.
КАРЛА: Да (несколько неохотно).
ФРИТЦ СИМОН: Он мог бы и уйти, чтобы избежать давления, как вы это называете. Он мог бы переехать.
КАРЛА: Но для этого у него была слишком маленькая зарплата. ФРИТЦ СИМОН: Да, но наркотики тоже не
очень дешевы! КАРЛА: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Итак, какое поведение отца, на ваш взгляд, давило на вашего брата? Крик? КАРЛА: Да!
ФРИТЦ СИМОН: Что еще?
КАРЛА: Слишком мало общих хобби. Он слишком мало им занимался.
ФРИТЦ СИМОН: Да, но девяносто процентов отцов не занимаются своими сыновьями. (Дочь смеется.)
8 - 1757
ФРИТЦ СИМОН: Возможно, все девяносто девять! КАРЛА: Вы хотите знать только про отца, насчет вины?
ФРИТЦ СИМОН: Нет, нет, про мать я тоже хочу знать. Не беспокойтесь.
КАРЛА: Ну, тогда, что она слишком его опекала. ФРИТЦ СИМОН: То есть, вы говорите, что она возилась с
ним очень много, а он — очень мало, и в этом вы видите причину. КАРЛА: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Люди ведь много размышляют о том, что происходит в семье. Но я по-прежнему пока не
понимаю... это все по-прежнему не объясняет, почему он употребляет наркотики. Итак, если ваш отец на
него давил, а мать слишком его опекала, как вы сказали, то это ведь скорее снижало давление или?..
КАРЛА: Это давило еще больше!
ФРИТЦ СИМОН: Почему?
КАРЛА: Потому что у него не было свободы, чтобы развиваться самому!
ФРИТЦ СИМОН: Я не понимаю, каким образом это лишало или могло лишить его свободы.
КАРЛА: Если мама спрашивает: «Хочешь бутерброд?», — и он отвечает: «Нет!», — а она все равно является
с бутербродом, то... (раздраженно пожимает плечами).
ФРИТЦ СИМОН: Но тогда он все равно волен есть этот бутерброд или не есть.
КАРЛА: Да, правильно! Но если он один раз сказал: «Нет», — этого уже достаточно!
ФРИТЦ СИМОН: Но некоторые люди очень вежливы. Они три раза говорят «нет», их нужно упрашивать,
тогда на четвертый раз они возьмут, а до этого будут церемониться.
КАРЛА: Но у нас-то в семье можно без церемоний!
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете, почему ваша мать два раза говорила: «Возьми бутерброд!»? Даже если он
уже сказал «нет»?
КАРЛА: Чисто из материнской любви!
ФРИТЦ СИМОН: Что ее беспокоило?
КАРЛА: Что он слишком похудел. В последнее время он сильно похудел, когда употреблял наркотики.
ФРИТЦ СИМОН: Ага, то есть у нее были все основания следить за тем, чтобы он достаточно ел.
КАРЛА: Нуда.

Эта странная история с бутербродами показывает, что дети очень часто создают для родителей ситуации
двойной связи. Представая перед матерью отощавшим, сын без слов говорит ей: «По-
52
заботься о том, чтобы я достаточно ел!» И когда она так и поступает, у него есть все основания сказать ей:
«Я взрослый и могу сам отвечать за то, как я питаюсь».
ОТЕЦ: Можно мне вопрос?.. Некая госпожа Мичерлих, вам это имя о чем-то говорит?
ФРИТЦ СИМОН: Да, говорит.
ОТЕЦ: Я ее... (Сильно шепелявит и к тому же держит пальцы у рта.) Она как-то говорила по радио о таких
женщинах... Я не знаю. О таких женщинах... Гиперопекающих и все такое... Она вела там беседу.
МАТЬ: Послать бы ее куда подальше...
ОТЕЦ: Это может... Например, я как раз хотел еще сказать... Это может привести к тому, что человек
чувствует себя стесненно и в определенной ситуации может стать агрессивным.
ФРИТЦ СИМОН: Да, но почему он не уходит? Вот ведь в чем вопрос. Ведь когда тебя опекают, это еще и
что-то дает. Например, не нужно самому делать себе бутерброды. (Обращаясь к матери.) Вы узнаете себя в
этом описании? Или как вы на это смотрите?
МАТЬ: Ну да, Господи, узнаю! Да, я типичная наседка, причем с обоими детьми. Просто я очень
беспокоюсь, еще и потому, что у меня есть ощущение, что я достаточно много была с ними одна. Хотя мой
муж очень беспокоится и заботится о детях, но я бы, скажем, предпочла, если бы он в какой-то момент начал
с ними разговор. Например, как, когда вообще возникла наркозависимость? Об этом вообще еще ни слова не
было сказано. Возможно, сначала, как я предполагаю, возникла зависимость от ЛСД, когда он был в
интернате. И Гельмут признался в этом на той терапии. Я вот только не понимаю, как мне узнать, что он
наркоман, а муж говорит: «Да ты с ума сошла! Гельмут, твоя мать сошла с ума! Она обыскивает твою
комнату и ищет наркотики». А я хотела, чтобы в моем доме этого не было. И я все выбросила, все, что
удалось найти...
ФРИТЦ СИМОН: Давайте все-таки вернемся к теме вины...
МАТЬ: Да! Да!
ФРИТЦ СИМОН: Как вам кажется? Как бы вы ее распределили? МАТЬ: Да, вина... Ну, скажем, я была до...
возможно, я лишила детей автономии в самых примитивных вещах. ФРИТЦ СИМОН: Чем же?
МАТЬ: Это вполне возможно. Как раз тем, что я их опекала. Когда он приходил с работы усталый, я ставила
перед ним бутерброды, и вообще-то они всегда съедались!
ФРИТЦ СИМОН: Но почему вы лишаете его этим автономии? Если бы он пошел в ресторан, перед ним,
наверное, тоже поставили
8*
115
бы еду. Если ты идешь в ресторан «La Матта», никому и в голову не придет, что тебя лишают автономии.
МАТЬ (смеется): Но как-то... И, в конце концов, я же должна заниматься домом и растить детей.
ФРИТЦ СИМОН: Да.
МАТЬ: По мере сил и возможностей, сюда ведь относится и то, что я со стиркой и едой...
ФРИТЦ СИМОН: Да, я об этом и говорю! Но, если вы это делаете, это же не лишает никого автономии.
Например, у меня есть секретарша, которая подходит за меня к телефону, делает для меня копии, пишет
письма. Это же не лишает меня автономии. Если вы выступаете для сына некоторым образом в роли
подавальщицы, делаете ему бутерброды и убираетесь у него в комнате, почему это лишает его автономии?
Вот этого я никак не понимаю.
МАТЬ: Да, я этого тоже не понимаю! Но в этом-то меня и обвиняют. Я бы тоже хотела это понять. Ведь
другие матери тоже так делают! Другие матери тоже беспокоятся о домашних заданиях, сделаны они или
нет. Когда моему мужу приспичивало срочно везти его на каток, хотя уроки были еще не сделаны, я
сопротивлялась! Я говорила: «Мальчику нужно сначала сделать уроки...»
ФРИТЦ СИМОН: Как это выглядит в вашей семье? Они все трое — ваш муж, ваш сын и ваша дочь —
считают, что вы лишили детей автономии? Они все так думают?
МАТЬ: Да, они так думают!
ФРИТЦ СИМОН: Все трое? Или тут есть какие-то отличия? Кому больше всех так кажется? Кто винит вас
больше всех?
МАТЬ: Ну, я бы сказала, понемножку — я не знаю, сколько это в процентах — наверное, все. И то, что я
сама слишком мало себе позволяла, об этом они сейчас тоже твердят. Что я от многого отказалась.
ФРИТЦ СИМОН: В психозе вашей дочери вас тоже обвиняют?
Все, что было сказано о вине в героиновой зависимости, может относиться и к психозу дочери. Здесь тоже
необходимо очень конкретно проверить, как в семье конструируются механизмы причинности. Только так
идею вины можно довести до абсурда и лишить ее власти в семье. Такова, по крайней мере, цель интервью.
МАТЬ: Гм, ну, тоже на сколько-то процентов.
ФРИТЦ СИМОН: И кто тут сколько процентов дает?
МАТЬ: Ну, моя дочь! Отчасти она тут даже права. Потому что я всегда говорила: одевайся так-то и так-то
или сделай себе ту или другую прическу. Но это было еще и потому, что, по моим понятиям, она совершенно
не развивалась в этом смысле самостоятельно.
53
ФРИТЦ СИМОН: На сколько процентов ваша дочь обвиняет вас в своем психозе?
МАТЬ: Я не знаю. Наверное, процентов на пятьдесят. ФРИТЦ СИМОН: Так много? (Обращаясь к дочери.)
Да? КАРЛА: Да, около того!
ФРИТЦ СИМОН: То есть, то, что вы только что говорили о вашей матери и брате, к вам и вашей матери тоже
относится? КАРЛА: В плане автономии или что? ФРИТЦ СИМОН: Да! КАРЛА: Да, тоже!
ФРИТЦ СИМОН: В чем вы видите вину своей матери?
КАРЛА: Ну, раньше она никогда не давала мне быть собой. Когда я что-то надевала, она бежала за мной и
говорила: «Нет, это некрасиво, тебе нужно надеть что-нибудь другое!» Или: «Сегодня ты плохо уложила
волосы!» То есть она много занималась моей внешностью, как раз в то время, когда я развивалась!
Вопрос об отграничении себя от объекта уже давно обсуждается в рамках психологических теорий психоза.
Каждый человек в процессе своего развития должен выработать границу между собой и окружающими его
людьми, чтобы понять себя как действующую, самостоятельную единицу выживания. При этом особенно
важно и трудно отграничить себя от родителей, поскольку в первые годы жизни ребенка им приходится
брать на себя функции по обеспечению его выживания. Обычно процесс взятия ребенком этих функций на
себя происходит постепенно. То, как и с какой скоростью ребенок берет эту ответственность на себя, очень
отличается от семьи к семье, от отношений к отношениям. Там, где родители с готовностью выполняют за
своих детей множество задач, детям не нужно (или они не могут) брать их выполнение на себя. Обычно эта
взаимосвязь очень амбивалентна и для детей, и для родителей. С одной стороны, очень удобно, когда с тобой
обращаются как с ребенком, но, с другой стороны, это ограничивает индивидуальную свободу принятий
решений и формирование собственной личности. В свою очередь, родителям иногда приятно чувствовать,
насколько они еще важны для детей, хотя, с другой стороны, они с радостью сложили бы с себя
ответственность за них. Так что мнения и описания дочери вполне укладываются в рамки популярных
теорий. Это либо их подтверждает, либо просто означает, что дочь тоже знакома с этими теориями.
Конкретизация, т.е. перевод упреков в конкретные эпизоды взаимодействия, тоже должна внести здесь
несколько большую ясность.
ФРИТЦ СИМОН: Да, но почему это вызывает психоз?
53
КАРЛА: Ну, потому что я тогда утратила всякую уверенность в себе и сбежала!
ФРИТЦ СИМОН: Вот оно что! Значит ли это, что вы считаете, что вы тоже внесли тут свою лепту, раз вы
говорите, что сбежали?
КАРЛА: Гм! Вообще-то я не вижу за собой никакой вины!
ФРИТЦ СИМОН: Я же просто спрашиваю.
КАРЛА: Нет, я не считаю себя виноватой.
ФРИТЦ СИМОН: Может быть, вина — не совсем то слово. Вина интересует меня потому, что она
интересует семьи. Большинство людей задаются вопросом: «Виноват ли я?» или «Мог ли я сделать что-то
иначе?» На самом деле, вопрос вины меня не очень интересует. Скорее меня интересует, что каждый может
делать в будущем. Поэтому меня не интересует, виноваты вы или нет. Моральный аспект мне до лампочки.
Меня интересует, на что вы можете влиять. Поэтому я спрашиваю, в чем было ваше влияние? Вы же,
наверное, могли поступить и по-другому. Наверное... Я же не знаю, меня при этом не было. Наверное, вы
могли бы поступить и по-другому. В чем вы видите свои возможности влияния на «уйти в психоз» или «не
уйти в психоз», которые у вас были или которые у вас есть?
КАРЛА: Может быть, в какие-то моменты мне нужно было меньше пить. Но это опять же вина, которую
возлагает на меня мать. Потому что она сказала: «Ты слишком много пила, отсюда и психоз!»
ФРИТЦ СИМОН: Но вы тоже видите тут какую-то связь? КАРЛА: Да, потому что она настолько меня в этом
убедила, что мне тоже так кажется!
Дочери явно важно, чтобы на нее не возлагали никакой вины. И это понятно. Но проблема в том — и здесь
стоит это повторить, — что свобода от вины по умолчанию подразумевает в том числе невозможность что-
либо сделать. А речь только о том и идет, чтобы направить внимание на то, кто, на что и как способен
влиять.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда вопрос такой: что с вами сделал алкоголь?
КАРЛА: Он изменил синапсы как-то так, что возникает психоз!
Алкоголь и его воздействие — хороший компромисс для дискуссии о влиянии. Алкоголь оказывает
физиологическое воздействие, т.е. он влияет на организм. Если он изменяет синапсы (связь между нервными
клетками), то «причина» психоза остается в области биологии и вместе с тем в той сфере, где ни на кого
нельзя возложить вину. С другой
54
стороны, алкоголь попадает в кровь не совсем случайно, так что здесь все-таки обнаруживается возможность
влияния и самостоятельных действий. Однако нельзя забывать, что такие модели объяснений, как
представленное здесь «изменение синапсов», не более чем конструкты. Ни пациентка, ни ее близкие не
могут непосредственно наблюдать изменение синапсов. Но такие конструкции имеют далеко идущие по-
следствия, поскольку из тех или иных объяснений выводятся те или иные идеи решения. Поэтому системная
терапия предлагает такой важный вариант интервенции, как введение альтернативных объяснений, которые
открывают новый простор для действий.
ФРИТЦ СИМОН: Ага... Если говорить менее биологично, то что алкоголь сделал с вами психологически?
Вы же не видите синапсов, вы испытываете только психологические последствия. А психоз — это ведь тоже
нечто психологическое.
КАРЛА: Да, да.
ФРИТЦ СИМОН: Когда вы пили алкоголь, как это отражалось на вашем поведении? Что вы делали по-
другому, не так, как без алкоголя?
КАРЛА: Ну, я была раскованней!
ФРИТЦ СИМОН: И тогда?
КАРЛА: Тогда я, наверное, больше, чем обычно, говорила. Больше всяких глупостей! ФРИТЦ СИМОН: И
тогда?
«И тогда ?» — похоже, вообще один из самых важных вопросов. В конце концов, большинство людей по
собственному почину отслеживает свои мысли лишь на небольшом отрезке временной перспективы.
Поэтому, например, последствия решений редко продумыва-ются до конца. Вопрос о том, как история
продолжается дальше, открывает перспективу, которая зачастую радикально меняет значение
происходящего.
КАРЛА: Тогда? Мы с моим другом делали такие вещи, которых иначе я бы делать не стала! ФРИТЦ
СИМОН: И тогда? КАРЛА: Гм. Больше ничего.
Это, конечно, тоже уже кое-что. Что за вещи она делала с другом, в которых виновата не она, а алкоголь ?
Ввиду того, что тут находятся ее родители, от конкретизации рекомендуется отказаться. Но, чтобы задать
следующие вопросы о значении того, что она делала, содержание знать необязательно.
54
ФРИТЦ СИМОН: Итак, если бы вы делали все эти вещи без алкоголя, вы бы тогда тоже ушли в психоз?
КАРЛА: Нет, тогда нет!
ФРИТЦ СИМОН: Если бы вы вели себя точно так же, если бы вы делали все то же, чего иначе бы не
сделали, как вы сказали, если бы вы все это себе позволили, не прибегая к алкоголю, как вы думаете...?
КАРЛА (вопросительно, растерянно): Так, нет, без алкоголя...?
ФРИТЦ СИМОН: Да, без алкоголя вы бы себе этого, наверное, не позволили. Но ведь некоторые люди и без
алкоголя позволяют себе то, что другие позволяют себе только с алкоголем. Предположим, вы бы вдруг
разрешили себе все эти вещи... Как вы думаете, тогда вероятность того, что вы уйдете в психоз, была бы
больше или меньше, или она была бы такой же?
КАРЛА: Меньше!
ФРИТЦ СИМОН: Меньше, чем с алкоголем, ага. То есть тут вы видите биологическое действие алкоголя.
КАРЛА (кивает): Да.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к матери): Как вы думаете, как в семье распределяется ответственность за уход
в психоз?
МАТЬ: Ну, я бы просто разделила ее на три части. Нет, на четыре, потому что Гельмут со своим поведением
в этом тоже виноват!
ФРИТЦ СИМОН: С каким поведением?
МАТЬ: Ну, именно с таким, что он стал наркоманом, и что нам пришлось это терпеть...
ФРИТЦ СИМОН: Хорошо, ну а как это выглядело на уровне поведения? Что он делал, что тогда было по-
другому? Я имею в виду, наркоман он или нет, это же как-то видно по его поведению.
МАТЬ: Что он делал? Он заставил нас всех очень сильно волноваться. И в первую очередь Карлу... очень
сильно волноваться!
ФРИТЦ СИМОН: Он способствовал этому тем, что она очень волновалась...?
МАТЬ: Да! Да!
ФРИТЦ СИМОН: Что он дал ей повод волноваться... Если ее заставляют волноваться, это то, что
подталкивает ее к психозу? МАТЬ: Э-э... да, да.
ФРИТЦ СИМОН: Это относится только к вашему сыну или к другим членам семьи тоже?
МАТЬ: К другим, нет... к нам... она, конечно, сама тоже немножко в этом виновата, потому что сама заранее
так беспокоится... когда еще, действительно, не о чем!
ФРИТЦ СИМОН: Значит, она тоже чрезмерно заботлива?
МАТЬ: Что?
55
ФРИТЦ СИМОН: Значит, она тоже чрезмерно заботлива? Мы ведь уже использовали это выражение
раньше... Она ограничивает автономию своего брата, когда она так о нем волнуется?
МАТЬ Ну, я не знаю, я так на это еще не смотрела! Наверное, можно и так на это посмотреть, да.
ФРИТЦ СИМОН: Она ограничивает автономию других членов семьи.
МАТЬ: Да, в то время как мы потом, в свою очередь, волнуемся за нее, как она с этим справится.
ФРИТЦ СИМОН: Можно ведь и так сказать: ваш муж вообще-то вовсе не хотел сегодня сюда приходить. Это
было желание Карлы, чтобы он тоже пришел, потому что ей кажется, что вам как матери необходимо, чтобы
состоялась семейная терапия. Таким образом, она совершенно замечательно опекает вас обоих. Опекает в
том смысле, что принимает решения касательно того, что вам обоим делать... Можно так сказать?
В начале сессии при выяснении контекста обнаружилось, что это Карла заставила отца прийти на сессию.
Она поступила так потому, что ей казалось, что матери хотелось бы, чтобы отец пошел с ними. Однако мать
этого не говорила, так что Карла руководствовалась своей способностью вчувствоваться в мать. Но
вчувствование — опасное дело, поскольку оно всегда связано с риском нарушения границ.
МАТЬ: Но она не сознает того, что принимает решения. ОТЕЦ: Я как раз хотел это сказать. ФРИТЦ
СИМОН: Ну, это другой вопрос. МАТЬ: Да, это другой вопрос.
ФРИТЦ СИМОН: Это еще вопрос, сознает она это или нет.
МАТЬ: Да, да, решения принимать — это уж она умеет! Она может позвонить в кафе и заказать для нас
столик и так далее, так что...
ФРИТЦ СИМОН: Даже если вы туда не хотите?
МАТЬ: Судя по обстоя... ну, она, по меньшей мере, это форсирует. А потом доводит нас до того, что мы
радуемся тому, что она счастлива и довольна, и тогда нам туда уже хочется.
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы рады, когда она рада, и волнуетесь, когда она волнуется. А она волнуется, когда
вы волнуетесь?
Такое впечатление, что в этой семье не совсем понятно, кто какими мотивами руководствуется в своих
действиях. Так часто бывает в отношениях между родителями и детьми. Просто обычно родители что-то
делают или чего-то не делают, поскольку считают, что
55
это хорошо или плохо для детей. Если же это происходит обоюдно, и каждый пытается вести себя так, как
того, по его мнению, хотят другие, возникает бесконечный регресс и в коммуникации сплетаются «странные
петли». Устанавливаются парадоксальные границы между «я» и объектом, что приводит к тому, что уже
невозможно различить, кто чего на самом деле хочет. Каждый делает то, что, на его взгляд, хочет от него
другой или что хорошо для другого. Так у каждого возникает ощущение, что он занимает в отношениях за-
висимую позицию, и нет никого, кто считал бы свою позицию автономной.
МАТЬ: Да, да!
ФРИТЦ СИМОН (делает движение, как будто завязывает узел).
КАРЛА: Да, это так!
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы даже не знаете, рады ли вы потому, что сами рады, или вы рады потому, что рад
другой? КАРЛА (согласно кивает): Угу.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к дочери): А вы знаете, делаете ли вы что-то потому, что вы сами этого хотите,
или потому, что этого хочет кто-то другой?
КАРЛА: Нет, обычно я делаю что-то, если этого хочет она (показывает на мать)\ Я редко делаю что-то по
собственной воле!
ФРИТЦ СИМОН: Как так получается?
КАРЛА: Потому что она всегда очень много от меня требовала! ФРИТЦ СИМОН: Если бы она сейчас, в эту
самую секунду, вдруг перестала чего-либо от вас требовать? КАРЛА: Ах, тогда я оказалась бы совсем одна.
Здесь обнаруживается обратная сторона желания независимости.
ФРИТЦ СИМОН: У вас появились бы какие-нибудь мысли о том, чем вы могли бы заняться?
КАРЛА: Наверное, пришлось бы подумать.
ФРИТЦ СИМОН: У вас появились бы собственные идеи и желания?
КАРЛА: Сначала нет. Может быть, со временем. ФРИТЦ СИМОН: И сколько это займет?
Когда просишь поточнее определить подобные расплывчатые временные рамки, они становятся меньше и
обозримей.
55
КАРЛА: 0-о-о-ох, месяц.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, это еще ничего!
КАРЛА: Да!
ФРИТЦ СИМОН: А откуда вы знаете, что то, что говорит вам ваша мать, не то, чего вы хотите?
КАРЛА: Ну, если она от меня чего-то хочет, то я тоже этого хочу!
ФРИТЦ СИМОН: Да, тогда вы по-любому делаете то, что хотите. Тогда вам не нужно задумываться о том,
чего хотите вы!..
КАРЛА (смеется): Но сначала это исходит от нее. Тут я уже совсем не могу решить, чего я хочу!
ФРИТЦ СИМОН: Ну да, однажды вы решили, что будете делать все, чего хочет она...
КАРЛА: Да, да.
ФРИТЦ СИМОН: «Я хочу всего того, чего хочет она!». Тогда это означает, что вы в некотором роде должны
всегда «покупать» все. У вас что-то вроде абонемента. Ваша мать поставляет вам желания, а вы должны все
их у нее приобретать.
КАРЛА: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Да, ну а когда вы решили заказать себе такой абонемент?
КАРЛА: Ну, это началось еще с самого детства. И я так не решала, в меня это вдолбили.
ФРИТЦ СИМОН: Я все-таки остановлюсь на слове «решили», потому что даже маленькие дети уже
принимают решения. Мы не просто пассивно получаем то, что в нас вдалбливают! В чем же преимущества
того, что вы поступаете так, как поступаете?
КАРЛА: Что я поступаю так, как хочет она, или?..
ФРИТЦ СИМОН: Да, что вы поступаете так, как вы сейчас поступаете: вы делаете то, что говорит вам ваша
мать.
КАРЛА: Ну, мне не нужно производить собственные идеи. Я получаю их на блюдечке. Это плюс.
ФРИТЦ СИМОН: Значит это, как минимум, экономично! Есть и другие плюсы?
КАРЛА: Одновременно я делаю так, чтобы она была довольна.
ФРИТЦ СИМОН: Ясно. А что было бы, если бы вы этого не делали?
КАРЛА: Тогда она устроила бы представление, а я мучалась бы угрызениями совести: почему я не сделала
так, чтобы она была довольна.
Если Карла, как ей кажется, выполняет все желания матери, то мотивы собственных действий она
локализует на матери. Тем
56
самым она еще и возлагает на мать ответственность за связанное с этим поведение. Так что исполнение
материнских желаний выполняет функцию предохранителя от чувства вины и т.п.
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы избегаете угрызений совести. КАРЛА: Да!
ФРИТЦ СИМОН: И это большой плюс, для вас важно не испытывать угрызений совести? КАРЛА: Да,
важно!
ФРИТЦ СИМОН: Вы — такой человек, у которого легко возникает чувство вины? КАРЛА: О, да!
ФРИТЦ СИМОН: Мы снова подошли к теме вины. КАРЛА (кивает): Угу.
ФРИТЦ СИМОН: Получается, что у вас есть абсолютно надежная стратегия, чтобы никогда не испытывать
чувства вины, если вы будете делать то, что говорит вам мать.
КАРЛА: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Даже, если мать вовсе не стала бы вас упрекать...
КАРЛА: Но она упрекает! ФРИТЦ СИМОН: Когда? Всегда?
КАРЛА (грозит пальцем): Всегда, когда я делаю не то, чего она требует!
ФРИТЦ СИМОН: Во всем? КАРЛА: Да, во всем!
ФРИТЦ СИМОН: Тогда ей нужно как следует за вами следить. КАРЛА: Она и следит!
Разумеется, терапевт не может оценить, насколько в действительности всеобъемлющи контролирующие
действия матери. Поэтому было бы бесполезно пускаться в дебаты о том, не было ли бы у пациентки все-
таки шанса отделиться, если бы она попыталась. Намного разумнее сослаться на тот период, когда она
училась в институте и жила в другом городе. Как известно, из-за удаленности в пространстве любой матери
сложнее проявлять свою заботу 24 часа в сутки.
ФРИТЦ СИМОН: А как же, когда вы не жили дома? КАРЛА: Ну, тогда она ничего обо мне не знала. ФРИТЦ
СИМОН: Вот именно! И она вас упрекала? КАРЛА: Нет, она же ничего не знала! ФРИТЦ СИМОН: Вот
именно, я об этом и говорю!
56
КАРЛА: Тогда она и не могла меня упрекать.
ФРИТЦ СИМОН: И как же получается, что вы возвращаетесь домой, если там вас постоянно упрекают?
КАРЛА: Потому что мне сейчас кажется, что я больше не могу жить одна.
ФРИТЦ СИМОН: Почему? Я не понимаю! КАРЛА: Мне нужно, чтобы рядом со мной постоянно кто-то был.
Такие формулировки, как «мне нужно», «я вынужден», «я не могу» всегда содержат в себе модель
объяснения, согласно которой данный человек не является действующим субъектом. Это создает пред-
ставление о том, что у него нет возможности принимать собственные решения. С терапевтической точки
зрения здесь тоже полезно открыть альтернативные варианты, используя стратегию превращения жертвы в
виновника.
ФРИТЦ СИМОН: Кто-то, кто говорит, чего вам хотеть?
КАРЛА: Нет, это даже не... Мне просто нужно чувствовать, что тут кто-то есть...
ФРИТЦ СИМОН: Но почему? Что может случиться, если тут никого не будет?
КАРЛА: Мне будет одиноко!
ФРИТЦ СИМОН: Ну и? Что тогда может случиться? Какие это имеет последствия — то, что вам одиноко?
КАРЛА: Да ничего не случится... ФРИТЦ СИМОН: То есть вы можете жить одна! КАРЛА (с сомнением): М-
м? ФРИТЦ СИМОН: Но вы не хотите! КАРЛА: Да, возможно.
ФРИТЦ СИМОН: В этом разница. Когда вы говорите: «Я не могу!», — это похоже на то, как будто тут что-то
ампутировано. Как будто вы говорите: «Я не могу ходить! Я не могу убежать!» Когда вы говорите: «Я не
хочу!», — это решение, которое можно уважать. Я думаю, многие люди предпочитают находиться среди
других людей. По всей видимости, вы тоже выбрали этот путь.
КАРЛА: В данный момент — да, но я надеюсь, что когда-нибудь это изменится!
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу): Как вы думаете, почему ваша дочь с такой готовностью делала то, что
хочет ваша жена?
ОТЕЦ: Вы говорили в отношении нее о заботе... (Берется за лоб.) Ах, вот, я думаю о слишком давнем... Гм, а
теперь, почему она... потерял мысль. О чем вы спросили?
57
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете, почему ваша дочь так прислушивается к тому, что говорит ей ваша жена?
ОТЕЦ: Отчасти это страх, ощущение зависимости, и еще неумение как-то взбрыкнуть, даже ударить в какой-
то момент по столу, уж и не знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Но почему? Почему она этого не делает?
ОТЕЦ: Потому что по сравнению с ней она по натуре слабее.
ФРИТЦ СИМОН: Что значит слабее? Что могло бы случиться?
ОТЕЦ: Я даже не могу сказать, что что-то случится! Я думаю, что она... Это все-таки какое-то чувство страха
перед ней. Она говорит себе, что я такой выросла, меня так воспитали, да, нужно слушаться. Ей никогда
нельзя ничего сказать, так?
ФРИТЦ СИМОН: Это значит, что ваша дочь очень добросовестна?
Хоть отец этого и не говорил, но, похоже, переинтерпретировать предполагаемый страх перед матерью как
признак добросовестности в данный момент полезнее, чем рассматривать отношения между матерью и
дочерью. В страхе дочери можно усмотреть вину матери (ей следовало бы измениться), совестливость
дочери оценивается более позитивно и не содержит в себе требования измениться — нив адрес матери, ни в
адрес дочери.
ОТЕЦ (мямлит): Ну, в последнее время она не всегда была такой, потому что она... уклонялась (мямлит)... но
вообще-то она такая!
ФРИТЦ СИМОН: Значит, когда она позволяет себе уйти в психоз, ей не нужно быть такой добросовестной?
Можно так сказать? Психоз — это отчасти отдых от совести?
ОТЕЦ: Недавно она целый день то и дело ложилась в постель. Кое-как сделает то, что ей говорят, а потом
снова прячется в постель.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к матери): Можно сказать, что психоз — это отдых от совести?
МАТЬ: Да, да! Она всегда очень добросовестная!
ФРИТЦ СИМОН: Отдых от чувства вины? От возможного чувства вины?
МАТЬ: Да, да! Чувство вины, оно у нее очень сильное! ФРИТЦ СИМОН: В состоянии психоза она может
делать то, чего иначе она бы себе не позволила? МАТЬ: Точно! Точно!
ФРИТЦ СИМОН: Если бы она делала все то, что она делает, когда другие — возможно, и она сама —
считают, что у нее психоз, что бы она тогда сама о себе думала?
57
МАТЬ: В состоянии психоза она казалась мне четырехлетним ребенком, у которого период упрямства.
Регулярно! И я хочу сказать, что в начале психоза, тогда она мне действительно очень нравилась и я ее
принимала, потому что тогда, в начале, она так сопротивлялась! Она оказывала мне такое сопротивление (ее
голос становится значительно громче), она была дерзкой, непослушной. Но мне это нравилось, потому что
она наконец-то от меня освободилась. Я вовсе не хочу держать ее при себе. Я хочу, чтобы она вылетела из
гнезда! Только не знаю, как.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу, который беспокойно ерзает на стуле): Вы хотели что-то сказать?
МАТЬ: Я говорю, что это не совсем так!
ФРИТЦ СИМОН: А вам как кажется?
ОТЕЦ: Это и сейчас так: удержать!
ФРИТЦ СИМОН: Вы думаете по-другому?
ОТЕЦ: Да, да.
ФРИТЦ СИМОН: Мы не можем выяснить, как это на самом деле. На самом деле меня интересует только,
как вы все на это смотрите. Ну а как вела себя ваша дочь? Как она себя ведет, когда ее поведение называют
психозом?
ОТЕЦ: Тут есть разные фазы. Начинается все с депрессии...
МАТЬ: Нет, сначала она еще бывает грубой и дерзкой!
ОТЕЦ (мямлит): Теряет самоконтроль. То есть я хочу сказать, у нее тогда практически нет тормозов.
МАТЬ: Резкой, язвительной!
ОТЕЦ: Тогда выплескивается что-то такое, что до этого не выходило, не могло выйти, и так далее, а потом
она на какое-то время впадает в депрессию.
ФРИТЦ СИМОН (Карле): Что вы делаете, когда позволяете себе уйти в психоз?
КАРЛА: Ну, тогда я дерзко веду себя с родителями, тогда я сопротивляюсь!
ФРИТЦ СИМОН: Посторонние бы это тоже заметили? КАРЛА: Да!
ФРИТЦ СИМОН: Что вы дерзите родителям? Или посторонним вы тоже дерзите? ОТЕЦ: Нет, не дерзит.
КАРЛА: Нет, с посторонними я еще зажата. С родителями... Тогда я говорю: «Вы на меня давите, я хочу
наконец быть свободной!»
ФРИТЦ СИМОН: Вы ведете себя как подросток! КАРЛА: Да, немного поздновато! ФРИТЦ СИМОН:
Переходный возраст!
58
КАРЛА: Да!
МАТЬ (активно кивает): Да!
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, вы бы вели себя точно так же: дерзили, были агрессивны, и все бы знали,
что вы абсолютно здоровы. Вам сделали анализ крови — допустим, что такой существует — и выяснили, что
это не психоз! Какие это имело бы последствия?
КАРЛА: Тогда моя мать, наверно, обрадовалась бы, она бы увидела, что я наконец становлюсь
самостоятельной.
ФРИТЦ СИМОН: Сколько продлилась бы ее радость? Или ее радость была бы безграничной?
КАРЛА: До тех пор, пока это снова не прекратится, пока я снова...
ФРИТЦ СИМОН: Пока вы снова что? Что было бы дальше?
КАРЛА: В какой-то момент я бы снова стала спокойной!
ФРИТЦ СИМОН: Как раньше?
КАРЛА: Да, в какой-то момент я бы снова стала такой же послушной, как раньше.
ФРИТЦ СИМОН: Даже, если это не психоз? Или что-то изменилось бы?
КАРЛА: Или что-то наконец изменилось бы, и я стала бы взрослой.
ФРИТЦ СИМОН: Что изменилось бы между вами? КАРЛА: Я бы уехала из дома.
ФРИТЦ СИМОН: Так, погодите... это очень интересно! Поэтому спрошу еще раз. Итак, предположим, вы бы
вели себя с родителями, отцом и матерью, так же грубо, дерзко, агрессивно проводя границу, можно назвать
это как угодно, но все бы знали, что вы здоровы, что вы не больны. Что было бы дальше? Как вели бы себя
ваши родители? Отец? Мать? Они были бы рады?
КАРЛА: Отец не был бы рад, он бы от этого страдал.
ФРИТЦ СИМОН: Как бы он это показывал?
КАРЛА: Он стал бы грустным, депрессивным.
ФРИТЦ СИМОН: Что было бы дальше? Вы дерзки, но здоровы...
КАРЛА: Хм, тогда фаза дерзости в какой-то момент превратится во взрослую фазу.
ФРТЦ СИМОН: Как это выглядит, как вы будете себя вести?
КАРЛА: Тогда у меня впервые появились бы собственные идеи. Я бы знала, чего я хочу, потому что раньше я
никогда не знала, чего хочу.
ФРИТЦ СИМОН: Это означает, что в фазе дерзости у вас не было бы возможности выполнять желания
матери или отца, вам бы пришлось изобретать их самой.
58
КАРЛА: Да, я бы находила их сама. Потом я вошла бы во взрослую фазу.
ФРИТЦ СИМОН: И что вы тогда будете делать?
КАРЛА: Я бы каждое утро рано вставала и чем-то занималась, выбрала бы себе профессию, зарабатывала
деньги. Купила бы себе машину, переехала от родителей, по своему вкусу одевалась и была бы уверена в
себе.
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, вы сейчас снова начнете вести себя дерзко, как подросток, кто бы подумал,
что это психоз? Кто бы подумал так первым?
КАРЛА: Мать!
ФРИТЦ СИМОН: А вторым? КАРЛА: Отец!
ФРИТЦ СИМОН: А третьим? КАРЛА: Брат!
ФРИТЦ СИМОН: А четвертым? КАРЛА (вопросительно смотрит и смеется). ФРИТЦ СИМОН: Какой по
счету были бы вы сами, как вы подумаете?
КАРЛА: Ну, я была бы самой последней. Вначале я бы вообще не заметила, что это психоз.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, так я ведь и не утверждаю, что это психоз. Может, это вовсе и не психоз!
КАРЛА: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Когда вы ведете себя дерзко, как определить, психоз это или обычная дерзость?
КАРЛА: Ну, до сих пор, когда я была такой дерзкой, это всегда был психоз!
ФРИТЦ СИМОН: Да! Но когда-то бывает первый раз. КАРЛА: Дерзость без психоза?
ФРИТЦ СИМОН: Да! Ведь это может оказаться ловушкой, поэтому я и спрашиваю. Потому что, по опыту,
моему и не только, когда человек начинает дерзить — в том числе и родителям — это стадия взросления.
Иногда больше, иногда меньше. Но во всяком случае он устанавливает более четкие границы. Он говорит:
«Нет, хоть ты этого и хочешь, но я этого не хочу!» Если у него когда-то был диагноз «психоз», то ловушка в
том, что никто уже не поймет, что это может быть совершенно нормальный шаг к взрослению, и все сразу
принимают это за болезнь. Так может быть и с вами: вы сами думаете, что это болезнь, ваша мать, ваш отец,
ваш брат — все думают: «Это болезнь!» А когда думают, что это болезнь, то и обходятся с этим по-другому.
Что делает ваша мать, если думает: «Это болезнь!»? И что она делает, если думает: «Это нормально!»? В чем
разница?
9-1757
129
КАРЛА: Если бы она думала, что это болезнь, она бы потащила меня к врачу, чтобы мне дали таблетки. А
если бы она думала, что это нормально, она была бы рада и оставила бы меня в покое.
ФРИТЦ СИМОН: Даже если вы осыпаете ее дерзостями?
КАРЛА: Да, тогда бы она их стерпела.
ФРИТЦ СИМОН: Но ведь родителям часто бывает очень обидно, когда их взрослеющие дети бросают им в
лицо дерзости, какие-нибудь агрессивные замечания, которые отделяют их от родителей!
КАРЛА: Да, но тогда она бы знала, что я здорова и что это когда-нибудь кончится.
ФРИТЦ СИМОН: Но, раз вы здоровы, это может быть гораздо обиднее. В том смысле, что: «Да, она
действительно думает то, что говорит». Если же она считает вас больной, она всегда может подумать: «Ах,
на самом деле она вовсе так не думает, это не она сейчас дерзит, это болезнь!»
КАРЛА: Тогда она, наверное, иногда защищалась бы и в ответ кричала на меня, но не потащила бы меня к
врачу и не угрожала мне постоянно: «Ты опять заболеешь!»
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к матери): Предположим, ей сделали такой анализ и выяснилось, что ваша дочь
не больна и заболеть не может, и вдруг она стала бы вести себя с вами так же дерзко... Что ваша дочь
подумала бы о себе самой? У нее было бы чувство вины?
МАТЬ: Да, возможно. И из-за чувства вины она моментально попадает в эту дилемму. Так мне кажется.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если она сама считает, что у нее психоз, то у нее нет такого чувства вины?
МАТЬ: Я не знаю. Я знаю только, что когда это началось, она сказала: «Я больна, я больна!», — а я сказала:
«Ничего ты не больна, ничего с тобой такого нет!»
ФРИТЦ СИМОН: Я хочу сказать, что я думаю. Насколько я сейчас понял, когда она считает, что у нее
психоз, это еще и освобождает ее от чувства вины. Ведь совестливому человеку большое облегчение знать:
«На самом деле это была вовсе не я. Мне не нужно отвечать за то, что было; на самом деле это психоз, это он
во всем виноват».
МАТЬ (качает головой): Да, может быть, может быть, как такая наружность.
ФРИТЦ СИМОН: По тому, как вы знаете вашу дочь, как вы думаете, это к ней подходит? МАТЬ: Да, может
быть.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к отцу): Как вы думаете, это к ней подходит?
59
ОТЕЦ: Да, это так, то есть, если она думает, что больна, что она тогда... выдает это как своего рода
извинение. Но бывает... я раньше тоже думал... если бы она могла быть уверена, на основании так
называемого фиктивного теста, что состояние здоровья... что она здорова и в этом здоровом состоянии ведет
себя агрессивно и так далее, что это мог бы быть шанс, если все предоставить ей самой, не оказывая
никакого влияния (взглядывает на мать), что тогда она могла бы вырваться в такую форму существования,
которую она описала позитивно, что она сможет решать сама, без таблеток...
Пример Карлы показывает, какое влияние именно на подростков может оказывать ярлык «психически
больного». Подростковый возраст — это переходный период, когда происходит смена идентичности с
«ребенка» на «взрослого». Поскольку в нашем западном обществе не существует обязательных переходных
ритуалов, которые однозначно определяют, когда признать за подростком какой статус, наверное, каждой
семье приходится проходить длительную фазу неуверенности и замешательства. Родители не знают, как им
лучше справиться с лежащей на них ответственностью — если они будут вмешиваться в жизнь, своих детей
или если они будут держаться в стороне; а дети не знают, чего им хотеть — того или другого. Обычно этот
переход ограничен во времени, но наличие диагноза приводит к такой ситуации, когда невозможность
решить, обращаться ли с ребенком по-прежнему как с ребенком или уже как со взрослым, становится
хронической.
8. Роль психиатрии. Хронификация при помощи учреждения (г-н Флорин)
Если учреждение становится для человека его жизненным миром, то динамика внутри этого учреждения
занимает место семейной динамики. Психиатрия представляет собой социальную систему, ставшую для
многих людей средой выживания, экологической нишей, и это относится не только к тем, кто в ней работает,
но и ко многим пациентам. Поэтому для некоторых пациентов отношения с таким институтом, как
психиатрия, и его представителями со временем могут стать важнее отношений с семьей и ее членами.
При этом модели коммуникации, которые вырабатываются в рамках психиатрического учреждения, часто
обнаруживают структурное
94
131
сходство с моделями семейной коммуникации. Если это так, то, как правило, они оказывают
хронифицирующее воздействие, поскольку повседневная коммуникация подтверждает ожидания пациента.
Ничто не нарушает его представлений о мире, и он может оставаться таким, как есть. Он оптимально
адаптирован к своей «экологической нише».
Так же, как и в семье, с атрибуцией болезни как объяснения странного поведения пациента происходит
экскоммуникация пациента, т.е. его поведение получает статус симптома и тем самым лишается своего
коммуникативного значения. Но, поскольку это поведение не всегда и не на все 100 процентов можно
рассматривать как результат болезни, между терапевтом и пациентом устанавливаются отношения, по форме
похожие на отношения между подростком и его родителями. Это хронифицирует ситуацию, когда
невозможно решить, в каком контексте интерпретировать поведение пациента и какие использовать правила
игры: то ли это самостоятельный, способный отвечать за свои поступки вменяемый субъект, то ли
нуждающийся в опеке объект, по-детски беспомощная жертва болезни?
Следующий пример позволяет проиллюстрировать двойственность роли психиатрии и психиатра: пациент
воспринимает их как помощь, но пользование этой помощью зачастую связано для него с ощущением
унижения. Неравенство отношений между терапевтом и пациентом ставит под вопрос его самоуважение.
Кроме того, парадоксально само содержание этих отношений: если они сложились удачно, то они
заканчиваются, если они должны сохраниться, то им нельзя быть успешными.
Г-ну Флорину 34 года, он уже 15 лет состоит на учете в социально-психиатрической клинике. Он регулярно
посещает консультацию при клинике, получает обычную инъекцию нейролептика и иногда принимает
участие в совместных мероприятиях, организуемых отделением трудотерапии. Все сотрудники клиники, от
главврача до уборщицы, знают его уже много лет. Он пользуется всеобщей любовью, и все всерьез
озабочены тем, как помочь ему закончить карьеру пациента. Приведенная ниже консультационная беседа
состоялась в рамках исследовательского проекта, посвященного условиям, приводящим к хронификации. На
ней присутствовала большая часть терапевтического персонала. Несмотря на то, что непосредственной
задачей беседы было направить внимание на модели коммуникации между сотрудниками клиники и г-ном
Флорином, вскоре интервьюер ограничился исключительно диалогом с г-ном Флорином. Произошло это
потому, что почти на все вопросы в свой адрес сотрудники клиники давали «терапевти
60
ческие» ответы, т.е. когда их спрашивали об их точке зрения как внешних наблюдателей, присутствие
пациента их, по всей видимости, сдерживало. Они описывали не наблюдаемые феномены и формы
поведения, а пытались соответствовать своей терапевтической задаче и говорили только то, что считали
терапевтически полезным для г-на Флорина (то, что его ободряет, укрепляет его самосознание и т.д.).
Поэтому, чтобы уберечь пациента от льющихся через край доброжелательных посланий, пришлось
исключить терапевтов из разговора и отвести им роль зрителей.
Запись начинается с ответа г-на Флорина на вопрос, чего, по его мнению, ждут от этого разговора терапевты.
1
***
Г-Н ФЛОРИН: Чего ждут от этого разговора терапевты?.. Они по долгу службы стараются, чтобы пациентам
было хорошо. И потом для них это особое удовлетворение — видеть, что пациент или человек, который
когда-то был ограничен в своих возможностях или... болен, что он снова участвует в жизни.
ФРИТЦ СИМОН: Это слишком общая формулировка. Я хотел спросить конкретно о вас, поэтому задам
вопрос еще раз: «На какой результат для вас надеется каждый из них?»
Г-Н ФЛОРИН (долгоразмышляет): ...Ну, я не знаю, хорошее ли это желание, но... чтобы я... чтобы я просто
прекратил отношения, которые я поддерживал с ними все эти годы...
ФРИТЦ СИМОН: Этого хотели бы сотрудники клиники? Чтобы вы прекратили эти отношения?
Г-Н ФЛОРИН: Чтобы я просто перестал играть мою роль.
ФРИТЦ СИМОН: Какую роль?
Г-Н ФЛОРИН: Роль больного.
ФРИТЦ СИМОН: То есть они хотели бы выгнать вас из этой роли?
Г-Н ФЛОРИН: Нет, из этого здания!
ФРИТЦ СИМОН: Это взаимосвязано: без этой роли вы и в здание не попадете... Но... почему вы так
решили?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, просто мне кажется, что эти контакты и эти отношения, которые завязываются или
поддерживаются здесь, в клинике, что это просто замена тех... — они должны, ну что ли, оправдать фиаско в
большом мире...
ФРИТЦ СИМОН: Это вы так считаете, или вы думаете, что так думают здешние сотрудники?
Г-Н ФЛОРИН: Я не знаю, насколько они так думают.
ФРИТЦ СИМОН: Как вы предполагаете?
60
Г-Н ФЛОРИН: Ну, в лучшем случае они могут сказать: «Теперь это действительно славный парень, он тут
уже много лет, теперь мы дадим ему бонус за выслугу лет...».
ФРИТЦ СИМОН: Но, по сути, цель... цель отношений с вами — эти отношения закончить? Я правильно вас
понял?
Г-Н ФЛОРИН: Или узнать меня с другой стороны.
ФРИТЦ СИМОН: Вы можете себе представить, что кто-нибудь здесь, в этом помещении, скажет: «Ладно,
пусть спокойно ходит к нам ближайшие тридцать лет, мы предоставим это решать ему самому». Что вас
оставят тут без какой-либо цели, никуда вас отсюда не выгоняя? Под лозунгом: «У вас есть право на жилье.
Вы можете приходить, сколько хотите. Мы не будем донимать вас пожеланиями прекратить отношения. Вы
можете на это положиться, лет на сто или дольше...»
Г-Н ФЛОРИН: Да, вполне.
ФРИТЦ СИМОН: Вы можете себе представить, что сможете вот так просто, безо всяких, прийти и остаться?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, я считаю, что это прекрасный жест, что это...
ФРИТЦ СИМОН: Что?
Г-Н ФЛОРИН: Что это возможно, в принципе. Скорее всего, я смотрю на это так, что я... (долго, задумчиво
молчит). ФРИТЦ СИМОН: Я пока не понимаю.
Г-Н ФЛОРИН: Что это... мне как-то кажется, что я не имею никакого права отнимать у них время, чтобы они
были в моем распоряжении, или...
ФРИТЦ СИМОН: М-м.
Г-Н ФЛОРИН: ...или чтобы я каким-то образом пользовался их помощью.
ФРИТЦ СИМОН: Если вы так считаете, то это имеет для вас какие-нибудь последствия? Предположим, вы
бы чувствовали, что имеете право претендовать на эту помощь, как бы вы тогда себя вели?
Г-Н ФЛОРИН: Мне кажется, я бы чувствовал, что мне меньше угрожают мои проблемы.
ФРИТЦ СИМОН: И тогда? Что бы вы тогда делали?
Г-Н ФЛОРИН: Я ходил бы по улицам с прямой спиной и высоко поднятой головой.
ФРИТЦ СИМО: А что будут думать о вас другие? Когда вы с прямой спиной и высоко поднятой головой
будете ходить по улицам?
Г-Н ФЛОРИН: Во всяком случае, мне кажется, они точно не подумают, что это человек, которому нужен
психиатр. Или который проходит психиатрическое лечение.
61
ФРИТЦ СИМОН: И если бы никто так не думал, это имело бы для вас какие-то последствия? Г-Н
ФЛОРИН ...(долгомолчит).
ФРИТЦ СИМОН: Давайте предположим, что еще никому и никогда не приходило в голову, что вам нужен
психиатр или психиатрическое лечение, как бы вы тогда построили свою жизнь?
Г-Н ФЛОРИН: Возможно, я бы уехал из страны.
ФРИТЦ СИМОН: Куда?
Г-Н ФЛОРИ: В Австралию.
ФРИТЦ СИМОН: И что бы вы там делали?
Г-Н ФЛОРИН: Да не знаю. Был бы подсобным рабочим.
ФРИТЦ СИМОН: Звучит не слишком заманчиво.
Г-Н ФЛОРИН: Для меня это лучше, чем ничего.
Бэтой фазе интервью вопросы касались влияния статуса пациента на жизнестроительство г-на Флорина. По
его ответам складывается впечатление, что направление вопросов ему не нравится. То, что он говорит о
своих фантазиях на тему эмиграции и тем самым уклоняется от ответа, тоже указывает на то, что он
чувствует себя, как в ловушке. В случае, если терапевт рискует слишком прочно встать на сторону
изменений, рекомендуется, как уже говорилось, перейти на другую сторону и.«притормозитъ».
ФРИТЦ СИМОН: Я сейчас так на вас насел... Если для вас это слишком, вы должны мне сказать. Я слишком
вас достал...
Г-Н ФЛОРИН: Да, это очень уж обстоятельно.
ФРИТЦ СИМОН: Если я буду так на вас наседать, вы должны дать мне знак остановиться. А сейчас я хотел
бы еще раз спросить других, что с их точки зрения стало бы оптимальным результатом этой беседы. Я бы
хотел спросить по одному коллеге справа и слева от г-на Флорина. Вас посадили справа и слева от г-на
Флорина, не знаю точно, что это должно означать. Я буду исходить из того, что это что-то значит...
В начале сессии г-н Флорин получил задание определить, в каком порядке должны сидеть сотрудники
клиники. При этом он, похоже, целенаправленно посадил определенных кураторов и терапевтов слева и
справа от себя.
КУРАТОР А (обращаясь к г-ну Флорину): Ну, я тоже не знаю, что это должно означать, что ты посадил меня
сюда, так близко к себе. Меня лично это очень обрадовало, ведь в последние годы наши отношения были на
самом деле спорадическими. Мы часто
61
встречались в городе, случайно, здоровались, иногда перебрасывались парой слов. Мне кажется, для меня
оптимальным результатом этого разговора будет, если в ближайшем будущем, да и в далеком будущем тебе
станет лучше.
Тот факт, что куратор А отвечает не интервьюеру, а обращается к пациенту, свидетельствует о том, что он не
признает за интервьюером права без спроса решать и отвечать за то, по каким правилам должна строиться
беседа. Обращаясь во время сессии каждый раз только к одному конкретному участнику, интервьюер по
умолчанию предлагает правило звездообразной коммуникации. Разговаривая напрямую с пациентом, г-н А
не принимает это предложение. Это можно расценить как мягкую форму дисквалификации интервьюера:
куратор А претендует на роль терапевта и потому не позволяет Фритцу Симону вот так запросто определять
правила проведения сессии.
ФРИТЦ СИМОН: Что значит «лучше»?
КУРАТОР А (обращаясь к г-ну Флорину): Было бы оптимально, если бы психиатрия была тебе больше не
нужна.
ФРИТЦ СИМОН: По каким признакам вы бы заметили, что она ему больше не нужна?
КУРАТОР А (обращаясь к г-ну Флорину): Я думаю, я бы заметил это по походке. Мне понравился этот образ.
Я ведь часто видел, когда встречал тебя на улице, как ты идешь довольно быстрым шагом, нагнувшись
вперед. Мне понравился тот образ, который ты предложил, что ты идешь с прямой спиной. Для меня это был
бы знак, который я бы воспринял... как знак того, что тебе лучше.
«Лучше» — еще одно слово-пустышка, которыми мы слишком быстро удовлетворяемся, по сути, не зная,
что под этим подразумевается. Поэтому здесь тоже рекомендуется расспросить поподробнее. В ответах
куратора обращает на себя внимание то, что он стремится показать пациенту, что он рад знаку личных
отношений. Он явно старается отвечать терапевтически «правильно».
ФРИТЦ СИМОН: А еще он что-нибудь изменит?.. По каким признакам вы заметите это, если увидите его не
идущим, а сидящим?
КУРАТОР А: Я не знаю, я не могу себе представить, по каким признакам я это замечу. Для этого мы слишком
мало общаемся. Но, я думаю, кем-то работать... Я хорошо помню, что ты у нас, в дневном стационаре, всегда
с удовольствием рисовал, хорошо рисовал.
62
Г-Н ФЛОРИН: Вообще-то в дневном стационаре я был дольше, чем в отделении реабилитации. И из-за этого
у меня совершенно другое отношение к помощи, которую мне предлагали. Мне кажется, там я получил
больше пользы, чем где-либо еще.
ФРИТЦ СИМОН: Из-за чего? Как это получилось?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, я ненавидел предлагаемый терапевтический ассортимент.
ФРИТЦ СИМОН: И вам это было полезно?
Г-Н ФЛОРИН: Мне это было полезно.
ФРИТЦ СИМОН: Все в равной степени или была какая-то разница?
Г-Н ФЛОРИН (долго размышляет): Разница была, но в общем не столь уж значительная...
ФРИТЦ СИМОН: Но ведь это ключевой вопрос для вас и для нас тоже: что для вас было полезно? Что
полезно сейчас? Что было бы полезно?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, тогда, в первую очередь, полезно было то, что дневной стационар оборудован так, что
пациенты могут работать.
ФРИТЦ СИМОН: Значит, вы могли там работать? Г-Н ФЛОРИН: Да, я мог там немного работать... ФРИТЦ
СИМОН: Вам полезна работа сама по себе? Вам была бы полезна любая работа?
Г-Н ФЛОРИН: Как раз таки не любая...
ФРИТЦ СИМОН: Если оглянуться назад, то какая работа до сих пор была для вас самой полезной?
Г-Н ФЛОРИН: Их было так много, уже и не скажу.
(Г-н Флорин долго думает, но так и не отвечает.)
ФРИТЦ СИМОН (спустя некоторое время мирится с тем, что не получил ответа, и обращается к куратору Б):
Вас я бы тоже хотел спросить о ваших надеждах...
КУРАТОР Б: С моей точки зрения, добрая фея тут уже побывала. То есть последние полгода он выглядит
намного лучше и здоровее, чем когда-либо. Если бы мы не были с ним знакомы и сидели, пили кофе где-
нибудь в городе, я бы вообще не увидел никакой разницы между тобой и кем-нибудь еще. Для меня это
вообще не вопрос. В этом смысле я даже и не жду ничего от этой беседы, я думаю, теперь все должно стать
еще намного лучше. Во-первых, уже сейчас просто замечательно. А что я еще слышал, так это то, что ты
сказал, да, с дневным стационаром это действительно хорошо. Это их работа. Мне кажется, ты еще как-то
сказал, что хотел бы, чтобы все было еще несколько более человечно и по-дружески, чтобы вместе уходить,
может быть, вместе проводить свободное время.
62
В дневном стационаре я тоже не чувствую себя по отношению к тебе терапевтом. Я чувствую себя
практически твоим младшим братом. Похоже, это моя роль по отношению к тебе.
В этих словах куратора проявляется амбивалентный аспект отношений психиатрических пациентов с их
кураторами и учреждениями психиатрической помощи. С увеличивающейся продолжительностью контакта
между пациентами и терапевтами (или кураторами, в разных учреждениях они называются по-разному)
становится непонятно, о каких отношениях идет речь: профессиональных или личных. Чем дольше
существует контакт и чем обыденней становится совместная жизнь, тем больше отношения становятся
похожими на семейные. Если характеристики моделей коммуникации в том или ином учреждении
уподобляются характеристикам моделей коммуникации в родительских семьях, то не удивительно, что
симптоматика становится хронической. Психиатрическое учреждение не предлагает пациенту пространства
для приобретения нового опыта, а лишь подтверждает предшествующий «домашний» опыт. Ведь в
большинстве случаев дома тоже пытались решить проблемы пациента «по-человечески», т.е. руководствуясь
так называемым «здравым смыслом».
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-ну Флорину): Он только что описал ваши отношения и вас. Вы узнаете себя
в этом описании? Как это выглядит с вашей стороны?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, я не очень себе представляю, что он понимает под «более человечно». (Куратору Б.) Что
ты имеешь в виду под «более человечно»?
КУРАТОР Б: Ну, знаешь, ты приходишь к нам в дневной стационар, как... ну, как бы как пациент, скажем так,
или как клиент, или посетитель, или... У нас есть так называемое терапевтическое поручение, а именно
помочь тебе, чтобы ты лучше справлялся с жизнью. А для того чтобы тебе помочь, существует план терапии:
лекарства, два раза в неделю общие беседы и все такое. То есть некий план, или... И я чувствую себя
непричастным к этому, в основном с тобой этим занимается Петер; может быть, доктор, или я даже не знаю,
другие... А я тут несколько снаружи. То есть мне это более или менее безразлично, я просто рад тебе, твоим
рисункам, историям, которые ты рассказываешь... Это просто доставляет мне радость. Ты помогаешь расти
мне, ты помогаешь расти другим людям. И это, на мой взгляд, наиболее человечное в моей работе по
отношению к тебе.
Следующий фрагмент интервью здесь не приводится. Фритц Симон попытался выяснить, как разные члены
коллектива пред
63
ставляют или представляли себе, что могло бы быть полезно для г-на Флорина, а также какие отношения
установились между ними и пациентом. При этом вопросы об отношениях г-на Флорина с отдельными
членами команды задавались, как правило, третьему лицу. Но ни в том, что касается форм отношений, ни в
том, что касается идей и концепций помощи, единой картины составить не удалось. По-видимому, за долгие
годы здесь сплелась целая паутина различных отношений, к которым пациент может обращаться по
потребности. Похоже, действия, предпринимавшиеся по отношению к нему в каждом случае тем или иным
куратором, определялись скорее сиюминутной интуицией, чем общим пониманием терапии. Вопросы на эту
тему коллектив встречает, по большей части, непониманием.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-ну Флорину): Я с удовольствием объясню вам, почему я задаю столько
вопросов. Я спросил вас и некоторых других о цели подобной беседы и с удовольствием объясню вам, в чем
заключается при этом моя цель. Как я слышал, вы уже давно имеете дело с психиатрами и психиатрией. И у
меня возникает вопрос: а полезно ли вообще то, что может предложить вам психиатрия?
Г-Н ФЛОРИН: Это обременяет.
ФРИТЦ СИМОН: В том-то и вопрос. Это действительно полезно или, может быть, как раз наоборот? Я
нисколько не сомневаюсь, что у всех, кто здесь находится, самые добрые намерения. Я сам психиатр, и я
весьма долго делал то же самое, что сейчас делают здесь коллеги. Теперь я нахожусь в другой позиции и
делаю нечто другое... Но, как я вижу, основные идеи у меня по-прежнему те же. У нас есть идеи о том, что
полезно для другого человека. Но полезно ли это на самом деле, должен решать он сам. Нужно слушать его,
его опыт. Вы сами знаете, что для вас полезно. Поэтому давайте немного посмотрим, что же на самом деле
полезно? Причем вы сами — лучший эксперт, чтобы судить о том, что для вас было полезно, а что — нет.
Поэтому я сейчас и спрашиваю, кто что думает о том, что для вас полезно. Поскольку наши намерения, наши
мысли при этом не всегда совпадают с тем, что получается в итоге.
У меня много вопросов. Я задаю их сейчас в некотором беспорядке. Вы сказали, что это обременяет. Вы не
могли бы подробнее объяснить, что вы под этим подразумеваете?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, это обременительно в том отношении... я имею в виду пожелания и проблемы, с
которыми ко мне обращаются другие... это требует от меня, чтобы я в какой-то степени забивал себе голову
вещами, которых я вообще не понимаю.
63
ФРИТЦ СИМОН: Вы не могли бы сказать поконкретнее, кто эти другие? Это члены коллектива?
Г-Н ФЛОРИН: Да, теперь вы, присутствующие.
ФРИТЦ СИМОН: И что это за проблемы, с которыми они, с которыми мы к вам обращаемся?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, вы бы хотели, чтобы я был таким-то и таким-то, а не всегда таким, какой я есть. И что вы
хотите меня переделать. Потому что вы думаете, что для меня так будет лучше.
Это, конечно, основная проблема любого попечения, как родительского, так и психиатрического: кто решает,
что для кого хорошо. Можно ли допустить, чтобы пациент (ребенок) держал курс на несчастье, не делал
того, что должен, или делал то, чего делать не стоит ? Здесь проявляется вся амбивалентность проблематики
разграничения собственной ответственности и ответственности другого, самоконтроля и внешнего контроля.
Это принципиальная и неизбежная дилемма психиатрии.
ФРИТЦ СИМОН: Они всегда помогают так, как если бы они помогали пожилой женщине перейти дорогу,
хотя она на другую сторону даже и не собиралась?
Г-Н ФЛОРИН: Да... в некотором роде так.
ФРИТЦ СИМОН: То есть вам приходится тут как-то соответствовать. Они преследуют благие цели, не
можете же вы их разочаровать?
Г-Н ФЛОРИН: С моей стороны это может быть и неправильно.
ФРИТЦ СИМОН: Да, конечно, тут никогда не знаешь. Но, если я сейчас правильно понял, у вас есть одна
сложность: вам приходится подстраиваться под людей, у которых существует о вас определенное
представление. И, чтобы другие были довольны, вы должны ему, этому представлению, как-то
соответствовать. И несмотря на это, вам нужно следить, чтобы и вы, так сказать, не остались внакладе?
Г-Н ФЛОРИН: Да, так и есть.
ФРИТЦ СИМОН: Это трудно. Как вам это удается? Как вы с этим справляетесь?
Г-Н ФЛОРИН (долгомолчит, не отвечает).
ФРИТЦ СИМОН: И еще одно я хочу сказать...
Г-Н ФЛОРИН (перебивает): Я даже не могу дать вам гарантию, что я с этим справляюсь. Просто я по-
прежнему считаю, что справляюсь. Но с уверенностью я этого сказать не могу...
ФРИТЦ СИМОН: А каким вас хотели бы видеть эти коллеги? У них у всех одинаковые представления о том,
каким вам следует
64
быть, или у них разные представления о вас?.. Разные проекты, как бы версия г-на Флорина номер один,
номер два, номер три... Это как с родителями. Иногда у них есть некий образ своего ребенка. И когда
ребенок появляется на свет и ему всего два часа от роду, им уже ясно, что он будет адвокатом. Так ведь
бывает. И иногда дети делают родителям одолжение и становятся адвокатами. А некоторые говорят:
«Плевать я хотел на ваше желание, даже и не подумаю!» Так и с терапевтами — разве что не в столь
экстремальной форме. Как разные терапевты представляют себе ваш идеальный образ? Каким бы они хотели
вас видеть? У вас есть какие-нибудь мысли на эту тему?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, на самом деле для меня существует опасность... Если не задумываться, то я склоняюсь к
тому, что, скорее всего, им абсолютно все равно, есть я тут или нет. Они ведь уже тянули свою лямку до того,
как познакомились со мной. Я вовсе не думаю, что им будет меня не хватать.
ФРИТЦ СИМОН: Да, может быть... А если задуматься?
Г-Н ФЛОРИН: Еще я должен сказать, что вовсе не считаю, что я как-то... своим присутствием... обогащаю их
жизнь, или...
ФРИТЦ СИМОН: Гм, а вы бы хотели?.. Вы бы хотели чувствовать, что обогащаете чью-то жизнь? Это ведь
не только что-то позитивное, когда обогащаешь жизнь других. Тогда становишься еще и очень важным для
других людей, а это палка о двух концах.
Г-Н ФЛОРИН: Да, во всяком случае... скажем, каждый воображает, что он на это способен. Кому не хотелось
бы думать, что он кое-что может в этом отношении.
ФРИТЦ СИМОН: Вот этого я не понял. Каждый воображает, что он что-то может в каком отношении?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, своим присутствием давать что-то другим.
ФРИТЦ СИМОН: А, ясно. Для вас это тоже было бы важно? Я вас правильно понял?
Г-Н ФЛОРИН: Да, но... до определенной степени это наверняка было бы важно.
ФРИТЦ СИМОН: Кому-нибудь? Или есть какие-то определенные люди, с которыми это было бы для вас
важно?
Г-Н ФЛОРИН: Скажем так, мне было бы любопытно узнать, чт я значу для некоторых людей.
ФРИТЦ СИМОН: Да... И здесь сейчас тоже, или вообще?
Г-Н ФЛОРИН: Да, и здесь сейчас тоже. Просто ситуация такая, что... что я... Не может быть, чтобы я был
просто пациентом психиатрической клиники, у которого просто не все дома. Но и... ну, то есть я не думаю,
что могу стремиться к тому, чтобы быть просто частью человеческого общества.
64
ФРИТЦ СИМОН: Если вы хотите быть важны для отдельных членов терапевтического коллектива, то это
как-то влияет на то, как вы обходитесь с пожеланиями и проблемами, с которыми к вам обращаются? Вы
скорее пытаетесь соответствовать тому образу, который они себе нарисовали, этому плану на будущее?
Г-Н ФЛОРИН: Я просто процветаю в этом окружении, судьба распорядилась так, что я связан со всеми
этими людьми.
ФРИТЦ СИМОН: Я бы хотел еще раз вернуться к моему вопросу. Каким же, собственно, видит вас каждый,
что они... что психиатрия хочет из вас сделать?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, чего я больше всего опасаюсь или чего я больше всего боюсь в психиатрии, так это
просто, что меня подведут под стандарт...
ФРИТЦ СИМОН: Что это значит? По каким признакам вы бы заметили, что вас подвели под стандарт? Или
что кто-то пытается подвести вас под стандарт? Что значит для вас быть «стандартизованным»?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, например, мне постоянно выговаривают, что я только и могу что размышлять. И что я —
аутсайдер, на котором стоит клеймо и который больше не имеет права предъявлять к жизни какие-то еще
требования, потому что ему не положено.
ФРИТЦ СИМОН: А как бы вы тогда ходили, если бы чувствовали себя подведенным под стандарт? Прямо,
ровно, сгорбившись или как?
Г-Н ФЛОРИН: Я думаю, я бы... я бы сломался от своего рода пресыщенности жизнью, некоторым образом...
ФРИТЦ СИМОН: И это значит?..
Г-Н ФЛОРИН: Возможно, я бы попытался силой приобрести все то, чего не мог отхватить, ведя
упорядоченный... серьезный образ жизни.
ФРИТЦ СИМОН: Например?.. Что бы вы попытались отхватить?
Г-Н ФЛОРИН: Очень вероятно, что много денег.
ФРИТЦ СИМОН: Вы уже присмотрели какой-нибудь банк?..
Г-Н ФЛОРИН: Пока нет...
ФРИТЦ СИМОН: Меня по-прежнему интересует эта стандартизация. В плане того, что в психиатрии можно
сделать разумного и менее разумного. Итак: попытаться подвести вас под стандарт было бы неразумно. Я
правильно понял?
Г-Н ФЛОРИН: Да, по сути, я боюсь стандартизации, потому что потом я не смогу решать... что я не буду тем,
кто завязывает контакты... и выбирает себе знакомства, которые поддерживает... другие будут делать это за
меня. А тогда из-за этой стандартизации я буду уже не в состоянии это делать...
65
ФРИТЦ СИМОН: То есть, вы уже не сможете сказать «нет»?.. Г-Н ФЛОРИН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: ...Когда вам позвонят, так сказать. Г-Н ФЛОРИН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Давайте предположим, что пришла знаменитая добрая фея и сделала так, что вы в полном
порядке — как огурец, как говорится — вы совершенно спокойно, без нервотрепки, занимаетесь своими
хобби и ходите по улицам с высоко поднятой головой. И все люди думают: «Он здоров, психиатрия ему не
нужна!» Да?
Г-Н ФЛОРИН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Это мысленный эксперимент. Мысленные эксперименты — замечательная вещь: можно
взять и изменить все условия. Как бы вы могли пригласить психиатров снова активизироваться? Что вам
нужно было бы сделать, чтобы они снова подумали: «Ага, он пока не готов, мы не можем оставить его в
покое!»?
Г-Н ФЛОРИН: Мне нужно было бы нарочно что-нибудь разрушить.
ФРИТЦ СИМОН: Что это за вещи, которые наилучшим образом подошли бы для того, чтобы заставить
психиатров обратить на вас внимание?
Г-Н ФЛОРИН: Я думаю,, мне нужно было бы нарочно что-нибудь разрушить или... обмануть, кого-нибудь...
или, да, обмануть, и если я тогда... а если другие захотят узнать, почему я это сделал, хранить молчание.
ФРИТЦ СИМОН: Думаю, это было бы превосходно. Да, это, наверное, сработало бы. Вы не могли бы...
Г-Н ФЛОРИН (перебивает): Или нет, не хранить молчание, а просто сказать: «Я не знаю».
ФРИТЦ СИМОН: «Я не знаю» лучше, чем молчать?.. То есть прикинуться дурачком? Или как?
Г-Н ФЛОРИН: Прикинуться дурачком. Да, в некотором роде. До определенной степени, конечно.
ФРИТЦ СИМОН: Вы бы смогли? Тут ведь нужны определенные способности. Чтобы прикинуться дурачком.
Это ведь не каждый может. Ведь прикидываться дурачком — это форма интеллекта.
Г-Н ФЛОРИН: Ну, я думаю, то, что я пришел сюда, это тоже своего рода прикидываться дурачком.
ФРИТЦ СИМОН: Сейчас, после того, как я целый час вас тут прессовал, вы готовы продолжать?
Г-Н ФЛОРИН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Помогите мне составить некоторое представление о том, как все это было для вас до сих
пор? Вообще-то
65
я собирался поговорить тут со всеми, но мы с вами как-то заболтались.
Г-Н ФЛОРИН: Ну... Я пришел только потому, что... что мое участие тут приводит к тому, что тут на одного
человека больше, который говорит что-то, чтобы, ну... поддержать психиатров, что ли?..
ФРИТЦ СИМОН: Да, правильно!
Г-Н ФЛОРИН: ...И еще тем самым демонстрирует, что шансы на исцеление... что он повышает наполовину
существующие шансы на исцеление. И, что тем самым ему еще, может быть, удастся мотивировать других
пациентов находить в разговоре с психиатрами приемлемую дорогу, возможно... Я не знаю сейчас никого, у
кого я бы вызвал особый отклик тем, что принял участие в этой беседе. Но я бы рассматривал это как
ободрение, что ли...
ФРИТЦ СИМОН: Для кого?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, для того, кто уже не знает, что ему делать, например.
ФРИТЦ СИМОН: А какое действие на вас оказывает сейчас этот разговор?
Время от времени рекомендуется спрашивать своих собеседников, как они воспринимают разговор. Любая
беседа — это форма сотрудничества. Поэтому будет уместно регулярно просить собеседника или
собеседников давать обратную связь касательно того, насколько все это вообще имеет смысл и может быть
полезно с его (их) точки зрения.
Г-Н ФЛОРИН: Ну, вы, конечно, очень много хотите знать. И вы думаете, что я так говорю... вы
рассматриваете это как заслугу других. Вы ведь хотите увидеть, как они работают.
ФРИТЦ СИМОН: С чего вы взяли, что я рассматриваю это как заслугу других? Но хорошо, что вы мне это
говорите... Вы думаете, что другие считают своей заслугой то, что вы так говорите?
Многие из тех проблем, с которыми мы сталкиваемся в психиатрии, вращаются вокруг вопроса об
индивидуальной автономии. Это проявляется и в данной фазе беседы. Она была очень напряженной,
интервьюер не щадил пациента, и тот показал себя способным к рефлексии и к нагрузке. Похоже, это
достижение, которым г-н Флорин гордится. Но чья это заслуга: его или его терапевтов? Это вопрос, который
встает перед каждым пациентом, успехам которого радуются терапевты...
65
Г-Н ФЛОРИН: Ну, вообще-то мне сложно сказать.
ФРИТЦ СИМОН: Вы считаете это заслугой других или своей собственной? То есть мне бы и в голову не
пришло, что это заслуга других. Правда, я и не думал о том, чья это заслуга. Поэтому я спрашиваю вас: как
думаете вы сами?
Г-Н ФЛОРИН: ...Мне просто кажется... я думаю, что... что очень вероятно, что, например, при помощи
душепопечительского консультирования я продвинулся бы дальше, чем при помощи психиатрического
лечения... Мне просто так кажется, и... и я ведь сейчас тоже говорю, потому что вы хотите увидеть, как
поработали другие...
ФРИТЦ СИМОН: Это именно тот вопрос, который меня интересует... Как вы думаете, что бы произошло,
если бы вы в свое время пошли не на психиатрическое лечение, а на душепопечи-тельское
консультирование? Как вы думаете, что было бы дальше? Что было бы по-другому?
Г-Н ФЛОРИН: ...Думаю, я прилагал бы гораздо больше усилий, чтобы преуспеть в жизни.
Здесь г-н Флорин затрагивает, наверное, неизбежную в человеческом общежитии дилемму: когда кто-то
берет на себя заботу о другом и ответственность за него, всякий раз — хочет он того или нет — возникает
опасность, ч/по де-факто он поставит под вопрос автономию другого. Когда кто-то другой заботится о моем
благе, мне этого делать не нужно, когда кто-то другой выполняет мою работу, мне выполнять ее не нужно,
когда кто-то другой берет на себя те функции, которые я, как индивидуум, на самом деле должен взять на
себя, мне этого делать не нужно. Это касается не только отношений между родителями и детьми, но и
отношений между психиатрией и ее пациентами. Из этого не следует делать вывод, что пациентов лучше
предоставить самим себе, но столь же мало приемлемо и обратное предположение, что всегда имеет смысл
проявлять готовность заботиться и опекать.
ФРИТЦ СИМОН: То есть ответственность за себя самого осталась бы на вас?
Г-Н ФЛОРИН: Да, я же отвечаю за себя.
ФРИТЦ СИМОН: Но, как вы думаете, почему вы прилагали бы больше усилий?
Г-Н ФЛОРИН: Это как раз то самое равнодушие, в какой-то степени...
ФРИТЦ СИМОН: Ваше? Или чье?..
Г-Н ФЛОРИН: Ну да, мое... (Улыбается.) Не всегда же это должны быть другие...
10- 1757
66
ФРИТЦ СИМОН: Это очень интересно... Что было бы по-другому, если бы ...дцать лет назад — я не знаю,
когда это было впервые, — вы столкнулись не с психиатрами, а пошли на душе-попечительское
консультирование? Что вы лично делали бы по-другому?
Г-Н ФЛОРИН: Все эти годы?
ФРИТЦ СИМОН: Да.
Г-Н ФЛОРИН: ...Мне просто кажется, что я бы лучше себя нашел.
ФРИТЦ СИМОН: А как психиатрия помешала вам себя найти? Или как психиатрия способствовала тому,
что вы себя не нашли?
Г-Н ФЛОРИН: Просто тем, что психиатрия — не община.
ФРИТЦ СИМОН: Что это значит? Я не понимаю.
Г-Н ФЛОРИН: Мы не являемся общиной.
ФРИТЦ СИМОН (размышляет): Я по-прежнему не могу понять взаимосвязь между «найти себя» и
психиатрией или «не найти себя» и помощью психиатров или персонала психиатрической клиники... Я хочу
еще раз заострить вопрос: предположим, психиатрия еще не изобретена, или ее отменили, вот прямо с этой
минуты. Добрая фея не только исполняет желания, но и упраздняет психиатрические клиники. Как бы вы
тогда жили дальше? Что бы вы делали в своей жизни иначе? Духовники существовали бы. Существовало бы
все что угодно, но вот психиатров, тех, кто занимается этим в рамках своей основной профессии, не было
бы. Что бы вы тогда делали?
Г-Н ФЛОРИН: ...Я бы устроил себе каникулы и наслаждался тем, что мне никто все время не выговаривает.
ФРИТЦ СИМОН: На сколько вы бы устроили...
Г-Н ФЛОРИН (размышляет): ...и не копается во мне.
ФРИТЦ СИМОН: На сколько вы бы устроили себе каникулы?..
( Пауза.)
ФРИТЦ СИМОН: Я сейчас тоже копаюсь?
Г-Н ФЛОРИН: Нет, но мне не пришлось бы постоянно чувствовать для себя непосредственную угрозу.
ФРИТЦ СИМОН: Это значит, что психиатрия вам угрожает? Или вы чувствуете, что она вам угрожает, вне
зависимости от того, угрожает она или нет?
Г-Н ФЛОРИН: Нет, но она угрожающе близко подходит к правде.
ФРИТЦ СИМОН: Психиатрия?
Г-Н ФЛОРИН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: К какой правде?
66
Г-Н ФЛОРИН: Правде обо мне.
ФРИТЦ СИМОН: И она?.. Вы хотите о ней сказать?..
Г-Н ФЛОРИН: Лучше не буду.
ФРИТЦ СИМОН: Ну ладно, тогда продолжим наш мысленный эксперимент: психиатрии, которая вам
угрожает или ищет правду, не существует. Что вы будете делать? В отпуск? На сколько? Полная
расслабленность и никакой угрозы, а потом?
Г-Н ФЛОРИН: ...Если бы я тогда нанялся на работу... весьма вероятно, я смог бы лучше исполнять мои
обязательства... Тогда я исполнял бы их лучше... И мне было бы не так трудно подчиняться.
ФРИТЦ СИМОН: Вы должны мне объяснить, как психиатрия — сейчас, когда она существует, когда ее не
упразднили, когда она уже изобретена, — как психиатрия мешает вам все это делать... все-таки это делать.
Этого я пока не понимаю.
Г-Н ФЛОРИН: Я бы хотел, например, быть благодарным и той благотворной причине, которая
способствовала тому, что мне хорошо, что я хорошо себя чувствую, что я чего-то добился. И я как раз таки
не думаю, что психиатрия может похвалиться тем, что сотворила со мной чудо... Я думаю, я был бы
нечестен, если бы я хотел поблагодарить психиатрию.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если вы сейчас примените свои способности, возьмете свою жизнь в свои руки и
используете все свои таланты, то может случиться так, что психиатрия решит, что это она сделала для вас
что-то хорошее. Тогда это была психиатрия, а не вы?
Г-Н ФЛОРИН: Да, вот именно, то, о чем мы говорили раньше... что это была бы ее заслуга, что я чего-то
добился, как ее питомец.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда правильно ли я вас понял, что вы скорее готовы отказаться от того, чтобы чего-
нибудь добиться, чем доставить психиатрии такое удовольствие...
Г-Н ФЛОРИН: Точно!
ФРИТЦ СИМОН: Ага, теперь стало понятней... Я немного поглядываю на часы, мы разговариваем уже
довольно долго. Я долго вас прессовал... Как вы думаете, что будет дальше? Если мы снова встретимся,
например, через пять лет... Мы встречаемся где-нибудь в кафе — тогда я встречу человека, который
использует свои таланты и с их помощью зарабатывает деньги, или я встречу пациента психиатрической
клиники?
Г-Н ФЛОРИН: Ну, я, со своей стороны, думаю, что для вас я никогда не перестану быть пациентом
психиатрической клиники.
ФРИТЦ СИМОН: С чего вы взяли? Под девизом: однажды... — значит всегда...?
67
Г-Н ФЛОРИН (долгомолчит).
ФРИТЦ СИМОН: Позвольте, я задам вам другой вопрос, который крутится у меня в голове... С одной
стороны, я действительно думаю, что вы скорее предпочтете остаться пациентом, чем допустите, чтобы у
психиатрии создалось впечатление, что ей удалось сделать из вас нечто «особенное». Но я спрашиваю себя,
нет ли тут для вас еще каких-то плюсов, которые заставляют вас принять решение остаться пациентом
психиатрии.
Любое симптомообразование, выбор любой карьеры (в том числе и карьеры пациента), с точки зрения
приспособления, можно рассматривать как результат выбора — выбора успешной стратегии выживания. Это
защищает и терапевта, и пациента от обесценивания его прежней жизни, в том числе в качестве
психиатрического больного. В конце концов, никто не может с чистой совестью сказать, выжил бы он без
статуса пациента и связанных с этим положительных и отрицательных моментов или нет. Фокусировка на
функциональных аспектах статус-кво уберегает терапевта от потери нейтральности в конфликте «изменение
против отсутствия изменений».
Г-Н ФЛОРИН: Это же на самом деле не занятие, это... это просто статус.
ФРИТЦ СИМОН: Ну да, но бывают люди, которые были психиатрическими пациентами, и вдруг они сами
об этом забывают, и другие тоже об этом забывают. Я думаю, вы правы: это не занятие, да и не статус. Это не
что-то такое, что вносится в паспорт как неизменяемая примета. То есть человеку нужно постоянно на-
поминать, что он — психиатрический пациент. Иначе он об этом забудет. Люди забывают, что когда-то были
членами церковной общины, некоторые забывают, что когда-то ходили в такую-то школу. Поэтому я
спрашиваю себя: вы в психиатрии уже давно и вы приходите с ней к какому-то соглашению, которое
описывает в том числе и нюансы. И я не могу себе представить, чтобы вы в этом не разбирались и не знали
довольно точно, какие преимущества дает вам то, что вы — психиатрический пациент, кроме того, что вы не
позволяете другим незаслуженно приписывать себе успех... В чем плюсы того, чтобы оставить все, как есть?
Г-Н ФЛОРИН: Я могу ошибаться, когда и как я хочу. Тогда это просто означает, ну... он тут просто ни при
чем, это не его вина, что он ошибся...
ФРИТЦ СИМОН: Вы располагаете невероятной свободой... Да... Понимаю... Это значит, что ошибаться было
бы для вас плохо?.. Или это могло бы иметь плохие последствия?..
67
Г-Н ФЛОРИН: Да, это... то есть тут наверняка играет роль самооценка. А почему я, собственно,., думаю, что
психиатрия мне что-то дает, это... что психиатрия заполняет некое пространство или занимает место, ...это,
что именно такая самооценка, если производишь ее неправильно и что-то происходит, то кто-то оказывается
виноват... И что психиатры тут как раз для того... тогда они тут для того, чтобы разобраться с этой виной и...
ФРИТЦ СИМОН: ...признать невиновным...
Г-Н ФЛОРИН: ...и признать меня в этом невиновным.
Позитивно воспринятая функция психиатрии — это признание невиновным. Это открывает свободное
пространство — сферу «карнавальной» свободы. Цена, которую за это приходится платить, заключается в
отказе от ответственности за себя — не только за поведение, воспринимаемое как вина, за «дурные»
поступки, но и за поступки, достойные на самом деле признания, за достижения, за «добрые» дела. Здесь
отношения разворачиваются на 180 градусов: пациент признает психиатрию «невиновной» в том, что ему
стало лучше. Он отказывает ей в признании ее успехов, поскольку для него с этим связано обесценивание
его собственных достижений. Он скорее предпочтет сохранить свои симптомы и станет хроническим паци-
ентом, чем позволит психиатрии испытать удовлетворение от хорошо проделанной работы...
ФРИТЦ СИМОН (кивает): ...У меня вопросов больше нет. У вас есть ко мне еще вопросы? Г-Н ФЛОРИН:
Нет, пока нет.
ФРИТЦ СИМОН: Обычно, когда я провожу беседу с несколькими людьми, я делаю перерыв и еще раз
обдумываю все, что тут было. На этот раз разговаривали, собственно, только мы двое. И у меня нет
ощущения, что мне нужно еще что-то добавить к тому, что мы обсуждали.
Г-Н ФЛОРИН: Мне было бы интересно увидеть все это в письменном виде.
ФРИТЦ СИМОН: Все, что здесь было?
Г-Н ФЛОРИН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, видеозапись наверняка можно переписать. Но это трудоемкое дело. Мне тоже было бы
интересно иметь это в письменном виде. Поэтому я был бы вам признателен, если бы вы это сделали или
сумели убедить кого-нибудь другого сделать это. Может быть, вам удастся убедить кого-нибудь в том, что вы
этого сделать не можете... В любом случае спасибо за беседу. Я тут многое понял.
68
Г-Н ФЛОРИН: Мне было бы интересно узнать, что вы поняли.
ФРИТЦ СИМОН: Я понял, что в психиатрии наличие благих намерений нельзя отождествлять с
достижением хорошего результата. То, что со стороны терапевта является хорошим намерением, не
обязательно воспринимается как таковое пациентом. И что, будучи пациентом, можно попасть в очень
затруднительное положение, когда хочешь угодить тому, по кому видно, что у него добрые намерения и что
он хочет помочь... что приходится приспосабливаться к этим пожеланиям с тем риском, что придется
отказаться от собственной точки зрения. Так я понял «подведение под стандарт». Что в отношениях, которые
ты предлагаешь, работая в психиатрии, есть сложности и ловушки; что ты словно бы говоришь: «Я
предлагаю тебе отношения с той целью, чтобы они закончились». Это тяжелая вещь. Что у психиатрии есть
функция предлагать людям, которые предъявляют к себе высокие требования или сталкиваются с высокими
требованиями и склонны к тому, чтобы реагировать чувством вины, если они с этими требованиями —
собственными или чужими — не справляются, освобождение от вины, предоставляя им большое свободное
пространство. Вот те вещи, которые я для себя понял. А еще, что иногда, наверное, было бы лучше — не
знаю, всегда ли это так — не попадаться в руки психиатрии, даже в руки, готовые помочь. Правда, тогда
придется иметь дело с чувством вины, но, если остаться виноватым, это даже может помочь продвинуться
дальше. Если человек остается виноватым, это может быть даже его шанс. Вот те вещи, которые я тут понял.
Я не знаю, то ли это, что вы на самом деле сказали, поскольку в какой-то степени я прочитал это между
строк. В этом отношении каждая фраза заслуживает интерпретации. Но это были важные для меня вещи...
Достаточно для ответа?
Г-Н ФЛОРИН: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Да? Тогда на этом закончим? Мы можем на этом закончить? Г-Н ФЛОРИН: Да.
***
Как это часто бывает в работе с семьями, один из членов которых уже долгое время проходит этапы карьеры
психиатрического больного, данная беседа тоже — совсем не по плану — превратилась в диалог между
внешним консультантом и пациентом. Можно сомневаться в том, имела ли она терапевтический эффект для
пациента. В конце концов, для него здесь обнаружилось лишь небольшое количество новых перспектив.
Совсем иной была ситуация для ку
68
раторов. Они имели возможность и должны были во многом пересмотреть свое представление о пациенте и
оценку собственных действий. Пациент предстал перед ними намного более сознательным, компетентным и
«ответственным за свою судьбу», чем в предыдущие годы. Вопрос «болезни» не играл в беседе никакой
роли, понять повседневные происшествия в общении с пациентом можно было и не прибегая к ней как к
модели объяснения. И это опять же «поцарапало» некоторые терапевтические убеждения. По крайней мере,
таким был один из отзывов сотрудников клиники, которые принимали в разговоре скорее пассивное участие.
В идеальном случае, если пациент рассматривается не только как жертва болезни, но и как действующий
субъект, это имеет долгосрочные последствия. То же самое происходит в интервью с семьями
психиатрических больных, когда близкие пациента иногда тоже обрекаются на роль слушателей. Благодаря
наблюдению за диалогом между терапевтом и пациентом им тоже (часто впервые за долгое время) удается
увидеть компетентную сторону члена семьи, отнесенного к разряду «неполноценных» и исключенного из
коммуникации.
9. Проблема индивидуальной терапии. Хронификация при помощи терапевта (г-жа Бюрги)
«Брак — это попытка вдвоем решить проблемы, которых не было бы, будь вы одни» — гласит старая
холостяцкая мудрость. По аналогии с этим про отношения между индивидуальным терапевтом и его
пациентом можно сказать, что индивидуальная терапия — это попытка вдвоем решить проблемы, которых
не было бы, работай вы со всей семьей (или парой).
При том что большинство психотерапевтов работают в индивидуальном сеттинге, с системной точки зрения
можно констатировать, что это самая трудная и сложная форма терапии. Причиной тому проблема
самоотнесенности коммуникации о терапевтических отношениях, которая неизбежна в двусторонних
отношениях. Что бы ни говорили о своих отношениях терапевт и пациент и что бы они друг с другом ни
делали, все это является частью их отношений. Это касается и метакоммуникации, т.е. коммуникации о
коммуникации. Наверное, проще всего снова проиллюстрировать это на банальном примере, взятом из
других — непрофессиональных — отношений в паре.
Жена заявляет мужу, что им нужно поговорить, чтобы выяснить отношения (метакоммуникация). Как
хороший, по его мнению,
69
муж, он, разумеется, сразу же соглашается. Недовольство жены связано с почти невыносимым для нее
аспектом коммуникации, который она формулирует следующим образом: «Это ты всегда решаешь, как все на
самом деле!». Ответ мужа: «Да нет же, дорогая, на самом деле это совсем не так!»
Очевидно, что в коммуникации на тему отношений (по крайней мере, с точки зрения жены) здесь
реализуется именно та модель, на которую она жалуется. Метакоммуникация подчинена правилам
коммуникации. Предложенная обоими внешняя перспектива, т.е. взгляд на отношения, является аспектом
внутренней перспективы, т.е. отношений. Эта проблема самоотнесенности коммуникации, похоже, является
одной из основных причин того, что пары попадают в кризисные ситуации. Что бы ни говорил один партнер,
он лишь подтверждает предположения и предыдущий опыт другого. Результатом этого могут быть
стабильные и удовлетворяющие обоих отношения, где оба утверждают друг друга в общем взгляде на мир.
Но результатом может стать и борьба за реальность, постоянный спор о том, чья правда истинна. В таком
случае ни у одной из сторон, по логике, нет шанса высвободиться из петли самоподтверждения, ведущей к
хронификации модели коммуникации. Привнести в коммуникацию что-то новое здесь может только кто-то
третий, кто фактически не вовлечен в их отношения.
Эта логическая ловушка любых двусторонних отношений угрожает и индивидуальной терапии (что вовсе не
означает, что любая индивидуальная терапия обречена из-за этого на неудачу). В пространстве психотерапии
эти опасности сознаются еще с тех пор, как появились труды Зигмунда Фрейда о феноменах переноса и
контрпереноса. Следствием психоанализа стало то, что нужда превратилась в добродетель и анализ переноса
и контрпереноса вырос до элементарной составляющей аналитической работы. С системной точки зрения
проще и экономически выгоднее уменьшить вероятность вовлечения терапевта в подобные модели тем, что,
работая с парой или семьей, он с самого начала сохраняет внешнюю позицию по отношению к системе
коммуникации, внутри которой возникли приведшие к терапии проблемы. И хотя то, что он делает или
говорит, и в этом случае тоже является частью терапевтической системы, это никогда не становится частью
повседневной системы семейной коммуникации, которая порождает или поддерживает проблему или
симптом.
В то время как в распоряжении индивидуального терапевта всегда есть только одно социальное поле
наблюдения (коммуникация между ним самим и его пациентом), в формировании которого он к тому же
играет ключевую роль, на сессии с участием нескольких
69
человек для терапевта открыто несколько полей наблюдения, по отношению к которым он может отчасти
занять внешнюю позицию, а именно коммуникация между партнерами и (или) членами семьи,
взаимодействие которых он может непосредственно наблюдать. И даже при необходимости учитывать тот
факт, что описываемые таким образом модели интеракции реализуются в присутствии постороннего
наблюдателя, при помощи соответствующих вопросов можно проверить, насколько похоже, с точки зрения
их участников, они развиваются в обычной жизни, или же они возникли здесь впервые.
По этим причинам можно констатировать, что с системной точки зрения работать с индивидуальными
клиентами сложнее всего. Успех этой работы зависит от того, насколько оба — и терапевт, и клиент —
способны (или становятся способны в процессе работы) занять разделяемую обоими внешнюю позицию по
отношению к созданной ими модели коммуникации («рабочие отношения» психоанализа). И, тем не менее, с
учетом структур нашей системы здравоохранения с ее медицински-ориентированной моделью болезни, в
большинстве случаев терапия по-прежнему проводится в рамках индивидуального сеттинга. Следующий
пример показывает, какие — иногда хронифицирующие — последствия это может иметь, и как системные
техники интервью могут быть использованы для того, Чтобы направить внимание на отношения между
терапевтом и пациентом.
Г-жа Бюрги попросила о встрече по телефону. Она с самого начала заявила, что побывала уже у семи
психиатров. К Фрит-цу Симону ее направил один коллега, который живет и работает в Калифорнии и
который очень известен благодаря своим научно-популярным книгам. К нему пациентка обратилась тоже по
телефону. Поскольку проводить терапию через океан показалось ему неразумным, он рекомендовал ей
обратиться к ФС. От подробного выяснения контекста по телефону решено было отказаться.
***
Г-ЖА БЮРГИ: Итак, что меня сюда привело и как я вообще сюда попала? (Вздыхает.) Я вам говорила, что я
была уже у семи психиатров.
ФРИТЦ СИМОН: У каких психиатров? Имеющих официальный допуск частнопрактикующих или это были
психотерапевты?
Г-ЖА БЮРГИ: У самых разных.
ФРИТЦ СИМОН: И что вы испробовали?
Г-ЖА БЮРГИ: Должна сказать, что за последние десять лет — то есть у меня это началось десять лет назад
— я побывала у самых
70
разных психиатров. Правда, часто это было совсем недолго. Если меня что-то не устраивало, я уходила. Я
уже бывала и в клиниках — правда, только амбулаторно, — два раза участвовала в групповой терапии и
месяц или два назад закончила курс психотерапии или,точнее, психоанализа. ФРИТЦ СИМОН: Закончили?
Г-ЖА БЮРГИ: Закончила! Это была индивидуальная терапия...
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы оба были согласны, что терапия окончена?
Г-ЖА БЮРГИ: Да! На самом деле это был последний... (пауза) На самом деле мне тогда казалось, что я
более или менее стабильна. Я тогда даже какое-то время снова напряженно работала, а теперь перестала. И
уже снова чувствую, что у меня начинаются такие расстройства, и хотя я, наверное, могу...
ФРИТЦ СИМОН: Э-э, простите, что перебиваю. Иногда я задаю всякие дурацкие промежуточные вопросы.
Расскажите мне, пожалуйста, что было десять лет назад. Почему вы в первый раз пошли к терапевту?
Рассказ пациентки о ее «расстройствах» здесь сразу же прерывается, поскольку не приходится рассчитывать
на то, что благодаря их описанию для пациентки произойдет что-то новое. В конце концов, она уже много
раз рассказывала о своих симптомах множеству терапевтов. И поскольку, по всей вероятности, они были
достаточно компетентны и наверняка старались разобраться с ее симптомообразо-ванием (четыре года
психоанализа), есть риск просто сделать больше того же самого. Поэтому фокус внимания терапевта
направляется на результат этих «расстройств»: они устанавливают отношения с терапевтами. Поэтому
построение гипотез и — в этой связи — направление вопросов ориентированы на функцию терапии или,
точнее, терапевта в реальной системе отношений пациентки. «Терапия — вот проблема, которую нужно
лечить», — так пока звучит пробная гипотеза. Поэтому интерес — абсолютно традиционно — обращен к
ситуации, приведшей к образованию симптома (т.е. терапии).
Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Да, наверное, вот ключевое событие. Мой муж был тогда в Мюнхене, а я жила в
Карлсруэ, по определенным причинам я не поехала с ним в Мюнхен...
ФРИТЦ СИМОН: Он там работал?
Г-ЖА БЮРГИ: Да, он уехал тогда в Мюнхен. Я год жила одна, и в это время я влюбилась в другого мужчину.
А потом вернулся муж. И я ему об этом рассказала. Я хотела с ним разъехаться. Тог
70
да муж меня избил, и то, что между нами тогда произошло, все это было довольно страшно. Я взяла нож, но
заперлась в комнате, чтобы не выплеснуть свою агрессию. Потом у нас с ним состоялся разговор. Он ужасно
сожалел, и я тоже. Я тогда была так растеряна и... Так что мы не разошлись. У меня началась тяжелая
депрессия. Я даже встать была не в состоянии...
ФРИТЦ СИМОН: Почему вы не разошлись? Вы это как-то объясняете? В вашем распоряжении был другой
мужчина.
Г-ЖА БЮРГИ: Я не могла. Просто не могла. Я не знаю. Я тогда вернулась в Карлсруэ и жила там.
ФРИТЦ СИМОН: С мужем?
Г-ЖА БЮРГИ Да, с мужем. Я тогда работала.
Описание событий десятилетней давности показывает, что образование симптома, как и привлечение в этой
связи терапевта, с самого начала было вплетено в супружескую динамику. Между желанием разрыва и
агрессивностью существует тесная связь. На намерение жены разойтись муж отвечает насилием. Запираясь в
комнате, она контролирует свои агрессивные чувства по отношению к нему и вместо него направляет их на
себя. Мысли о разрыве не воплощаются в действия, пациентка впадает в депрессию, становится
недееспособной и не может разойтись с мужем, даже если бы захотела: в качестве «третьего» вместо
любовника в игру вступает первый терапевт.
ФРИТЦ СИМОН: Что бы тогда произошло, если бы вы расстались? Как вы думаете? Как вы себе это
представляете?
Г-ЖА БЮРГИ: Это было так: мужчина, который меня тогда интересовал, это была любовь с первого взгляда.
А дело было так... Я встретилась с ним в машине, это была крайне неприятная история, должна вам сказать.
И тем не менее, меня к нему тянуло... Но это...
ФРИТЦ СИМОН: Он не был бы таким надежным партнером? Г-ЖА БЮРГИ: Нет!
ФРИТЦ СИМОН: А ваш муж — человек, на которого вы могли положиться?
Г-ЖА БЮРГИ: Да.
ФРИТЦ СИМОН: И тогда вы пошли к терапевту? Тогда в первый раз?
Г-ЖА БЮРГИ: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Вам тогда стало лучше?
Г-ЖА БЮРГИ: Нет. Тогда я пошла еще в одну клинику. Тот терапевт, на групповой терапии, был такой
отцовской фигурой. Но я думала, что на самом деле у меня нет проблем с контактом,
71
и ходила туда всего пару месяцев. Он еще давал мне таблетки, но я их не принимала...
ФРИТЦ СИМОН: Вы семь раз, в общей сложности семь раз были у терапевта, и теперь, в последний раз,
дольше, чем обычно. Почему вы пошли к терапевту в последний раз?
Г-ЖА БЮРГИ: Потому что... Я ужасно переутомилась. У меня умер отец, и мне пришлось много заботиться
о матери. У меня восемнадцатилетняя дочь, у которой были проблемы в школе. Еще я ухаживала за моей
девяностолетней бабушкой, матерью отца, и... я тогда просто надорвалась.
ФРИТЦ СИМОН: Что было основной проблемой, с которой вы пошли тогда к терапевту?
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, я только и могла лежать дома в моей чудесной двухэтажной квартире посреди леса, и у
меня стали возникать состояния страха, и я уже не могла выйти. Я не в гараж войти, ничего не могла.
ФРИТЦ СИМОН: И в процессе терапии с этим стало лучше?
Г-ЖА БЮРГИ: Да, да! Я просто лежала дома и прочла целую уйму книг. Я всю жизнь увлекалась книгами
по психологии и чего я тогда только не прочла, от сказок до бог знает чего еще.
ФРИТЦ СИМОН: Теперь, после того, как терапия два месяца назад закончилась, как у вас возникла мысль
обратиться к новому терапевту? Что послужило пусковым стимулом?
Здесь вопрос снова касается функции терапии, т.е. что стало пусковым стимулом для нынешнего
возникновения «симптома» (т.е. желания ходить на терапию) ?
Г-ЖА БЮРГИ: Мой аналитик сказал мне: «Вы еще не нашли своего мастера!»
ФРИТЦ СИМОН: И теперь вы его ищите? Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Наверное! Да.
ФРИТЦ СИМОН: По каким признакам вы поймете, что вы его нашли?
Если терапия — подлежащий лечению «симптом», то нахождение мастера (что бы под этим ни
подразумевалось) является целью терапии.
Г-ЖА БЮРГИ (пожимает плечами): Не знаю. Возможно, я еще и слишком изворотлива, у меня всегда есть
лазейки. ФРИТЦ СИМОН: Почему бы вам их не иметь? Г-ЖА БЮРГИ: Правильно! Я так себе и говорю.
71
ФРИТЦ СИМОН: Так вы считаете, что они у вас должны быть, или вы считаете, что у вас их быть не
должно?
Г-ЖА БЮРГИ: Нет, ну на всякий случай!
ФРИТЦ СИМОН: Так и я об этом! Это же очень успокаивает, когда они есть.
Г-ЖА БЮРГИ: Я очень рада, что с некоторыми я могла сбежать.
ФРИТЦ СИМОН: Ну да, но теперь вы... Вы отправились в путь, чтобы найти себе нового терапевта. Что же
послужило причиной? Слова вашего предыдущего терапевта, что вы еще не нашли мастера?
Г-ЖА БЮРГИ: Может быть это... я верю в Божественный промысел... А еще я верю, что все, что до сих пор
происходило со мной в жизни, все это имеет свой смысл. Хотите посмотреть, на какие вещи я иногда
ориентируюсь (показывает пачку сигарет, на которой написано «Отборные, Симон Арцт"»).
ФРИТЦ СИМОН: Симон Арцт?
Г-ЖА БЮРГИ: Да.
ФРИТЦ СИМОН: У меня так вообще возникла идея заняться этой профессией, но это другая история.
Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Ну, это, наверное, просто шутка, но это такие моменты, может быть, просто
памятные вещи...
ФРИТЦ СИМОН: Но сигареты вы курили и раньше. Так как же у вас возникла мысль: «Поищу себе нового
терапевта»? Сколько тогда прошло времени после окончания предыдущей терапии?
Г-ЖА БЮРГИ: Это было где-то три-четыре недели назад.
ФРИТЦ СИМОН: Три-четыре недели назад мы разговаривали с вами по телефону.
Г-ЖА БЮРГИ: Да, точно! А где-то восемь недель назад закончилась другая терапия.
ФРИТЦ СИМОН: Как бы вы сказали, что сейчас послужило пусковым стимулом для того, чтобы вы сказали
себе: «Теперь мне нужен новый терапевт»?
Г-ЖА БЮРГИ: Я хочу сказать вам следующее. У меня в голове где-то всегда сидела навязчивая идея самой
стать терапевтом. Я никогда не решалась спросить моего аналитика... Хотя нет, как-то раз я спросила. Тогда
он сказал: «Мания величия!» Ну и... сейчас я все еще в поиске и размышляю, не пойти ли мне все-таки
учиться терапии или заняться чем-нибудь более практичным... чтобы голова была не так занята, как,
наверное, была в прошлые годы, когда у меня бывали духовные выплески.
* Arzt(ной.)-врач.
71
ФРИТЦ СИМОН: Гм, что это значит «выплески»?
Г-ЖА БЮРГИ: Я уже... я настолько пропиталась... я жила в духовном мире, так?
ФРИТЦ СИМОН: Ну да, многие так делают. То есть, что тут такого плохого?
Г-ЖА БЮРГИ: За это время я, по сути, забыла реалии.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, теперь вы здесь... Да, но в чем ваша нынешняя проблема? Что вы не можете решить,
хотите ли вы или можете ли вы стать терапевтом? Я думаю, у вас за плечами уже есть несколько лет учебы,
да?
Г-ЖА БЮРГИ: По сути, да.
ФРИТЦ СИМОН: Терапия — это на самом деле нечто такое, чему учатся не по книгам, а у какого-нибудь
мастера или учителя, и нескольких учителей вы уже видели. Вы составили себе достаточное представление.
Вы, наверное, могли бы уже книгу написать про психотерапию или, по меньшей мере, про психотерапевтов.
Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Да, я тоже так думаю. ФРИТЦ СИМОН: Какие лазейки терапевты видят, а какие
нет. А какие они оставляют себе... Чего вы хотите от меня?
Любому терапевту следует попытаться выяснить, какую функцию отводит ему пациент. Только получив об
этом какое-то представление, он может решить, хочет ли он взяться за эту задачу и принять предлагаемые в
этой связи отношения.
Г-ЖА БЮРГИ: Н-да, чего? Когда я дома, то у меня всегда все вот так (качает перед лицом ладонью туда-
сюда): туда-сюда, мысли туда-сюда. Что правильно, что неправильно? Когда я с терапевтом, то для меня это,
скажем, занимательно, так?
Несомненный комплимент терапевтам, раз они были занимательны. Вероятно, так бывает не всегда...
ФРИТЦ СИМОН: Да, это я вполне могу понять. В большинстве своем они, эти терапевты, совсем
небезынтересные люди. К тому же у них всегда есть новые идеи, которых нет у тебя самого.
Г-ЖА БЮРГИ: Да.
ФРИТЦ СИМОН: А можно и самому подбрасывать им новые идеи...
Г-ЖА БЮРГИ: Да, это основано на взаимности. ФРИТЦ СИМОН: ...Основанные на взаимности отношения,
которые могут приносить полное удовлетворение.
72
Г-ЖА БЮРГИ: Да! То есть не обязательно всегда. Для этого я знаю уже слишком многих, так? Но...
ФРИТЦ СИМОН: Нуда, их же можно выбраковать.
Г-ЖА БЮРГИ: Но это... должна вам сказать, что я вообще люблю поговорить. Тогда как со знакомыми моего
мужа, которые приходят по делам, мне ужасно трудно даже поддержать разговор. Меня все это не так
интересует... Но, с другой стороны, не могу же я все время вращаться в этих кругах!
ФРИТЦ СИМОН: А что, собственно, ваш муж говорит по поводу того, что вы ходите к терапевту?
Терапевты всегда берут на себя какие-то функции не только для пациентов, с которыми они непосредственно
работают, но и для семьи или супружеских отношений. В качестве третьего терапевт может оказывать такое
влияние на отношения в паре, которое ему и не снилось. В случае неясности прямые вопросы дают самые
прямые ответы.
Г-ЖА БЮРГИ (вздыхает): Нуда, вообще это... (Медлит.) Тогда мой муж идет в другую сторону. То есть я
больше ухожу внутрь, а он — наружу.
ФРИТЦ СИМОН: Да, -ну а как это для него? Ведь для многих мужчин это проблема, они говорят себе: «Моя
жена ходит к терапевту и рассказывает там всякие интимные вещи, и про меня в том числе. Я вынужден
делить ее с кем-то еще». Каково это для него?
Г-ЖА БЮРГИ: Да, для него это плохо. Хоть он этого и не говорит, но он уходит наружу и ищет себе
соответствующий пандан.
ФРИТЦ СИМОН: Что это значит?
Г-ЖА БЮРГИ: Он ходит с женщинами в хорошие рестораны, или в прошлом году у него была связь с одной
очень молодой женщиной. Естественно, мое состояние тогда ухудшилось.
Наверное, не требуется глубокого психоаналитического тренинга, чтобы суметь построить гипотезу о том,
какую функцию выполняют для пациентки терапевты (мужского пола), если любовница мужа
характеризуется как «пандан». Правда, нельзя забывать о том, что за плечами у пациентки длительное
психоаналитическое лечение и, соответственно, она наверняка выработала способность хорошо чувствовать,
что нравится слышать психотерапевтам, т.е. какого типа гипотезы они предпочитают...
ФРИТЦ СИМОН: Что ему было бы легче вынести: то, что вы ходите к терапевту или если бы вы нашли себе
друга?
72
Г-ЖА БЮРГИ: Я не знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Если бы вы нашли себе друга, он бы с этим смирился или подал бы на развод?
Попытка выяснить гипотетические последствия гипотетических посылок.
Г-ЖА БЮРГИ: Я не знаю.
ФРИТЦ СИМОН: Как вы думаете? Вы же знаете его целую вечность!
Г-ЖА БЮРГИ: Люди знают друг друга и все-таки не знают! ФРИТЦ СИМОН: Да, но намекните. Это же ни
к чему его не обязывает.
Г-ЖА БЮРГИ: Каждый раз, когда я хотела уйти... потому что... это... Для меня это всегда... связано с
серьезным разрывом... То есть тогда возникали очень большие проблемы.
ФРИТЦ СИМОН: Какого рода?
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, как уже было сказано, в тот раз он меня избил.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда вы собирались его бросить. Г-ЖА БЮРГИ: Да.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда он попытался вас удержать. Предположим, вы бы просто завели себе друга и
сказали: «Вот это — мой брак. Я готовлю завтрак, стираю вещи и слежу за тем, чтобы дочь нормально
ходила школу, а для всего остального у меня есть друг!»
Г-ЖА БЮРГИ (ухмыляется): Раньше был.
ФРИТЦ СИМОН: Как бы на это отреагировал ваш муж?
Г-ЖА БЮРГИ: Тогда я воспринимала это так, что у меня был друг и...
ФРИТЦ СИМОН: Меня сейчас не так интересует, как вы это воспринимаете или как вы это воспринимали.
Это, конечно, важно...
Г-ЖА БЮРГИ: Как я себе это представляю?..
ФРИТЦ СИМОН: Как вы себе представляете, что бы он тогда сделал. Предположим, вы бы пошли сегодня
не к новому терапевту, а нашли себе друга.
Пациентка предлагает интроспекцию — как она, вероятно, научилась на предыдущих курсах терапии. Она
говорит о том, как она что-то воспринимает или воспринимала. Но сейчас терапевт спрашивает о точке
зрения на взаимодействие и отношения. Вопрос приглашает к мысленному эксперименту, где ей нужно
представить себе разницу в реакции мужа, если вместо терапевта появится друг. Ис-
73
ходная гипотеза заключается в том, что функция терапевта и схожа с функцией друга, и отличается от нее.
Сходство и различия могут пролить свет на смысл хронификации психотерапии.
Г-ЖА БЮРГИ: Я всегда говорю себе, что у мужа в связи с его работой тоже много...
ФРИТЦ СИМОН: Это хороший ответ, но не на мой вопрос. Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Да.
ФРИТЦ СИМОН: Что бы он на это сказал? Что бы он сделал, если бы он об этом узнал?
Г-ЖА БЮРГИ: Ну хорошо, когда я сказала мужу: «Я влюбилась в моего психиатра», — он... он пустил в ход
все средства, перекрыл весь кислород и развеял все это по ветру... (Смеется.) Так что дальше духовной
истории дело пойти не могло.
По опыту, жене, желающей завести роман с другим мужчиной (будь то терапевт или кто-то еще), лучше не
сообщать об этом мужу. Разве только, если она не совсем уверена, хочет ли она этого романа на самом деле...
Если это так, то рассказать об этом мужу — весьма ловкий трюк. Тогда уж он позаботится о том, чтобы
измены не произошло. Так можно переживать одну сторону амбивалентности (влюбленность), в то время
как другая сторона экстерна-лизируется (сохранение брака берет на себя муж). Элегантный, основанный на
разделении труда способ обойтись с внутрипсихическим конфликтом. Правда, работает он только при
содействии мужа.
ФРИТЦ СИМОН: Он бы попытался...
Г-ЖА БЮРГИ: Он кругом строил козни.
ФРИТЦ СИМОН: Если бы у вас был друг, он попытался бы вас удержать или добивался бы разрыва?
Г-ЖА БЮРГИ: Думаю, скорее, он попытался бы меня удержать.
ФРИТЦ СИМОН: Если бы у вас был друг, вы бы тогда добивались разрыва или пытались сохранить брак?
Г-ЖА БЮРГИ: Это зависело бы от того, что это были бы за отношения!
ФРИТЦ СИМОН: Так. И какие вы тут видите варианты? Г-ЖА БЮРГИ: Ну, если это друг-собеседник, то
для меня тут нет никаких оснований отказываться от брака. ФРИТЦ СИМОН: Так.
Г-ЖА БЮРГИ: Но если бы у меня были с кем-то интимные отношения, то для меня это была бы причина.
Может быть, это моя
проблема...

ФРИТЦ СИМОН: А что... Если бы тут была ваша дочь, и я спросил бы ее: «Что доставляло бы вашей матери
больше беспокойства: интимная связь с другим мужчиной или дружба для разговоров?» Что бы ответила
ваша дочь?
Введение не присутствующей дочери в качестве фиктивного наблюдателя нужно для того, чтобы попытаться
помочь пациентке занять внешнюю позицию по отношению к различным проигрываемым вариантам
отношений в треугольнике.
Г-ЖА БЮРГИ: С точки зрения совести?
ФРИТЦ СИМОН: С точки зрения совести или с точки зрения последствий, которые это могло бы иметь.
Ведь это разные вещи, говорите ли вы: «Я оставлю все, как есть, или...».
Г-ЖА БЮРГИ: Моя дочь наверняка сказала бы, что интимная связь доставляла бы мне больше
беспокойства.
ФРИТЦ СИМОН: И что бы она сказала, какие у вас были бы проблемы и тревоги в этой связи?
Г-ЖА БЮРГИ: Просто потому, что для меня это означало бы разрыв.
ФРИТЦ СИМОН: Ваша дочь считает, что вы, скорее, такой человек, для которого важно, чтобы все
оставалось, как есть, со всеми плюсами и минусами? Или она считает вас той, кому важно двигаться к
новым берегам и сжигать за собой мосты?
Г-ЖА БЮРГИ: Мосты, которые я сжигаю — и моя дочь тоже бы так сказала, — это скорее мосты к тем
людям, с которыми у меня когда-то был контакт на стороне. Я бы тогда скорее смотрела на семью.
ФРИТЦ СИМОН: То есть семья — это остров, крепость, и время от времени вы перекидываете мосты
наружу? Там у вас могут быть даже близкие отношения, но вы их снова прекращаете?
Г-ЖА БЮРГИ (согласно кивает): Угу, потом они прекращаются.
ФРИТЦ СИМОН: Если у вас есть близкие отношения на стороне, то как это сказывается на ваших
отношениях с мужем? Они становятся из-за этого более дистантными или...
Отношения в треугольнике отлично подходят для регулирования близости/дистанции. По крайней мере, это
гипотеза, с которой можно работать.
Г-ЖА БЮРГИ: Из-за мужа дистанция скорее увеличивается, потому что я всегда была очень открытой в том,
что я говорила —
74
по сути, довольно честной, — и только в те моменты, когда я действительно собиралась уйти, когда для него
или и для меня тоже ситуация накалялась, тогда появлялась эта жестокость...
ФРИТЦ СИМОН: А эта жестокость, это то, что вас сближает или разделяет?
Г-ЖА БЮРГИ (вздыхает): То так, то так. Бывали моменты, когда я замечала, насколько глубоко его это
задело. Как больно ему было, когда я хотела уйти. Тогда я вдруг увидела, какой он ранимый. Тогда я сказала:
«Это все ерунда! Там, снаружи, это все совсем неинтересно, и другой мужчина тоже не такой уж и замеча-
тельный...». Тогда я снова вернулась.
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, что у вас очень близкие отношения на стороне. Как вы будете вести себя в
браке? Вы скажете об этом мужу?
Г-ЖА БЮРГИ: Да!
ФРИТЦ СИМОН: Это скорее заставит его от вас отдалиться или подойти к вам ближе?
Г-ЖА БЮРГИ: Думаю, он подойдет ко мне ближе. Тогда он сделал бы для меня все. Он сказал бы:
«Собирайся, мы едем в отпуск! Мы идем в шикарный ресторан. Или купи себе что-нибудь!». Для меня в
этих случаях речь всегда идет о внутренних состояниях, о том, что происходит во мне или в нашем браке. И
меня скорее угнетает, когда он говорит: «Собирайся, мы едем в отпуск!». Поскольку мои мысли где-то
совсем в другом месте, так ведь? Но я себе говорила: «Может быть, он просто не может выразить это иначе,
кроме как с отпуском и тому подобное...».
ФРИТЦ СИМОН: Что вам нужно было бы делать, чтобы держать мужа на расстоянии?
Г-ЖА БЮРГИ: Думаю, он и сам держится на расстоянии (смеется), тем что очень, очень много работает,
ездит в командировки...
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если вы не будете делать ничего особенного, то он скорее будет держаться на
расстоянии? Тогда в ваших отношениях была бы скорее дистанция, удаленность?
Г-ЖА БЮРГИ: По времени да!
ФРИТЦ СИМОН: А эмоционально?
Г-ЖА БЮРГИ (вздыхает): У меня всегда такое ощущение, что когда он рядом, то все мои тревоги
улетучиваются. Все мое напряжение проходит, но тогда я часто даже не могу этого понять. У меня очень
нежный муж, который много для меня делает. Иногда я могу... У меня потом случаются такие своего рода
сдвиги, и мне часто кажется, что может быть, я вообще его не люблю, так?
74
Это можно расценить как подтверждение того, что отношения между г-жой Бюрги и ее мужем определяются
конфликтом близости-дистанции. Когда муж рядом, когда он о ней заботится, для г-жи Бюрги все в порядке.
Однако, если это состояние затягивается, такая близость приводит к вопросу, любит ли она его вообще, что
можно понять как проявление желания увеличить дистанцию. На этом фоне стабилизирующую функцию
терапевта можно рассматривать как регулятор близости-дистанции.
ФРИТЦ СИМОН: Давайте пофантазируем: как выглядел бы ваш брак, что в вашем браке выглядело бы
иначе, если бы на свете не было психиатров?
Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Если бы не было психиатров? Ну, раньше у меня был мой отец! Мой отец, он
приезжал раза три в неделю в первой половине дня, а муж приходил вечером!
ФРИТЦ СИМОН: Это был хороший баланс!
Г-ЖА БЮРГИ: Да!
ФРИТЦ СИМОН: Как бы вы сказали, у вас с отцом были близкие отношения?
Г-ЖА БЮРГИ: Да! Два года назад, когда в процессе терапии с меня все было стерто, я чувствовала себя
очень-очень одинокой и представляла себе... Я не могла себе представить другого любовника, кроме моего
мужа... э-э... кроме моего отца. Меня это, конечно, ужаснуло и на самом деле показалось мне довольно
жалким.
ФРИТЦ СИМОН: Настоящие приключения происходят в голове.
Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Да.
Муж, отец, психиатр... Их ставят в интересный ряд. Несомненное приглашение для любого психотерапевта
поупражняться в искусстве интерпретации. На вопрос о том, что было бы или будет по-другому в отсутствие
терапевта, т.е. чью функцию он на себя берет, кого он от чего-то освобождает или лишает работы, пациентка
дает лишь косвенный и метафоричный ответ.
ФРИТЦ СИМОН: Давайте вернемся к моему вопросу. Итак: сейчас вашего отца уже нет в живых. Что бы
произошло в вашем браке, если бы психиатров не существовало?
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, могу вам сказать, что за те три месяца, когда мы вместе напряженно работали, у меня
случилось несколько нервных срывов. Мы кричали друг на друга, у нас были приступы гнева, мы не спали
по ночам. И я на него кричала, потому что у него всегда есть более молодые сотрудники, с которыми у него
такие духовные интимные или профессиональные отношения. И это
75
мне тоже пришлось пробивать, чтобы вообще получить доступ к информации. Я чувствовала себя
обманутой, мне казалось, что мной манипулируют, иногда я чувствовала себя марионеткой. Конечно, я
ужасно из-за этого переживала, потому что когда я что-то делаю, я хочу знать, что я делаю, и хочу получать
соответствующую информацию. Так что мы жутко орали друг на друга, но даже в эти моменты, когда дело
доходило до таких взрывов, мы снова говорили друг другу, что мы друг друга любим и... На самом деле это
была совершенно необыкновенная ситуация.
ФРИТЦ СИМОН: Но для постороннего человека это звучит так, будто в тот период у вас были очень
интенсивные отношения.
Г-ЖА БЮРГИ: Всегда! Да, у нас с мужем всегда были интенсивные отношения.
ФРИТЦ СИМОН: Сейчас, если бы на свете не было ни одного терапевта, ваши отношения с мужем стали бы
более интенсивными? Температура бы повысилась? Кипело бы сильней?
Г-ЖА БЮРГИ: Просто сейчас ситуация такова, что я больше не работаю вместе с мужем.
ФРИТЦ СИМОН: Вопрос в том, может ли такое взаимодействие происходить и в других областях.
Г-ЖА БЮРГИ: Оно и происходит!
ФРИТЦ СИМОН: И все-таки я спрашиваю: что бы произошло, если бы на свете не было никаких
терапевтов, ни психиатров, ни психотерапевтов?
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, на самом деле я всегда работала, и благодаря работе у меня, наверное, всегда были какие-
то отцовские фигуры, так?
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы бы тогда, наверное, стали искать себе работу?
Г-ЖА БЮРГИ: На всякий случай!
ФРИТЦ СИМОН: ...Где вы найдете кого-то, кто может быть для вас своего рода духовным собеседником или
наставником, мастером?
Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Да, но тут теперь вот что: у меня больше нет желания работать в банке.
ФРИТЦ СИМОН: Хорошо, и что вы собираетесь делать с вашим нежеланием? Терапевтов в вашем
распоряжении нет...
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, я ищу новую работу и размышляю...
ФРИТЦ СИМОН: И вы ее найдете? Профессию, которая вас удовлетворит?
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, за парту я еще раз не сяду, чтобы вы знали.
ФРИТЦ СИМОН: А что будет, когда ваша дочь покинет дом? Ей сейчас восемнадцать, и можно
предположить, что в какой-то момент она соберет чемодан и скажет: «Я чувствую себя взрослой!
75
Не важно, думаете ли вы так же. Пока! Я пойду своей дорогой». Как это отразится на вашем браке?
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, я всегда бываю очень рада, когда дочери нет! Потому что я очень люблю ездить с мужем
в отпуск вдвоем. Мы всегда так и делали. У нас свободные отношения с дочерью. Она любит быть дома, но
она с удовольствием бывает и где-то еще.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, а какие-нибудь последствия для вашего брака вы тут видите?
Г-ЖА БЮРГИ: Да, одно последствие я тут вижу, поскольку у нас с дочерью гораздо более интенсивные
«разговорные» отношения, чем с мужем... уже много лет.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда потребность в собеседниках станет еще сильнее?
Г-ЖА БЮРГИ: Да!
ФРИТЦ СИМОН: Тогда вам понадобятся два терапевта!
Г-ЖА БЮРГИ (смеется): Да, я где-то говорю себе, почему я не могу как... Должна вам сказать, что мне не
интересно знакомиться с другими женщинами. У меня широкий круг знакомых женщин. Почему я не могу,
как нормальный человек, знакомиться с другими мужчинами? Для меня это невозможно!
ФРИТЦ СИМОН: Почему?
Г-ЖА БЮРГИ: Не знаю, почему!
ФРИТЦ СИМОН: Как вам удается не знакомиться с другими мужчинами? Вам, наверное, совсем не просто
не знакомиться с другими мужчинами, как я себе представляю. Вы привлекательная женщина! Как вам
удается не знакомиться с другими мужчинами?
Г-ЖА БЮРГИ: Я тоже этого не понимаю!
ФРИТЦ СИМОН: Да, но вы же должны что-то делать, чтобы не знакомиться с другими мужчинами! Вы их
отпугиваете или отгоняете!..
Г-ЖА БЮРГИ: Точно!
ФРИТЦ СИМОН: Думаю, у вас есть на то свои причины! А что было бы, если бы вы с кем-нибудь
познакомились? Предположим, вы бы познакомились с привлекательным мужчиной...
Г-ЖА БЮРГИ: Я бы испугалась, что это может иметь продолжение. И поэтому сразу бы это прекратила.
ФРИТЦ СИМОН: Что значит «иметь продолжение»?
Г-ЖА БЮРГИ: Что это могло бы перерасти в интимную связь или могли бы возникнуть любовные
отношения.
ФРИТЦ СИМОН: И тогда? Какие это имело бы последствия?
Для напоминания: один из самых важных вопросов — это «и тогда?» Он направляет фокус внимания на тени
будущего, на пугающие
76
последствия, т.е. на все то, что может вызывать страх и тревогу, и потому избегается.
Г-ЖА БЮРГИ: Ну, что я разошлась бы с мужем. ФРИТЦ СИМОН: И тогда?
Г-ЖА БЮРГИ (нерешительно): Тогда? Ну, дальше я еще не думала... (Колеблется, задумчивая пауза.) У меня
это прекращается сразу, как только становится опасно, да? (Смеется.)
ФРИТЦ СИМОН: Ну, в воображении это ведь не так опасно. Давайте проиграем эту ситуацию в
воображении. Вы бы разошлись с мужем... так? И что было бы тогда? Что было бы дальше? Что в этом было
бы такого страшного? Что было бы самым ужасным из того, что могло бы произойти? Дайте волю самым
черным фантазиям!
Проиграть в воображении самые страшные фантазии — хорошее средство против тенденций избегания.
Дело в том, что обычно они показывают, что все было бы не столь опасно, как предполагается по
умолчанию. С терапевтической точки зрения ничто не имеет настолько далеко идущих последствий для
настоящего, как изменение будущего (т.е. той или иной перспективы на будущее).
Г-ЖА БЮРГИ: Еще мне было"бы страшно, что в какой-то момент я останусь одна.
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы не были бы уверены, что это надолго?
Г-ЖА БЮРГИ (кивает).
ФРИТЦ СИМОН: Тогда вы дали бы отставку вашему надежному мужу или он вам...
Г-ЖА БЮРГИ: Да, конечно...
ФРИТЦ СИМОН: А другой оказался бы... Поэтому весьма разумно, что вы своевременно ставите
блокировку.
Г-ЖА БЮРГИ: Да, хорошо, я себе тоже так говорю, но...
ФРИТЦ СИМОН: Поэтому совершенно разумно, что вы находите себе таких собеседников мужского пола, с
которыми не связан риск измены, в смысле разрушения брака. У вас вообще были женщины-психиатры?
Г-ЖА БЮРГИ: Да, один раз.
ФРИТЦ СИМОН: Один раз. И? Как это было?
Г-ЖА БЮРГИ: Она дала мне либриум, а я сказала: «Нет, я не хочу никаких таблеток, не хочу подсаживаться
на наркотики».
ФРИТЦ СИМОН: Сейчас я хотел бы сделать перерыв. Есть еще что-то, что мне нужно знать, что-то важное?
Чтобы у вас не было ощущения: «Я не сказала самого главного!»
76
Г-ЖА БЮРГИ: Меня это... Может быть, это такие же внешние вещи, как этот «Симон Арцт», это
пробуждает у меня воспоминания. В Карлсруэ, на такой же улице, как эта, я с отцом училась кататься на
велосипеде (смеется). Ему казалось, что дело шло недостаточно быстро, и я полетела с велосипеда. Я,
конечно, разбила себе коленку, а на велосипеде появилась царапина. И это было просто ужасно, что на
велосипеде была царапина, так? То есть не то, что случилось со мной... Это так, просто... Хорошо!

Возможно, последний призыв к терапевту не слишком спешить и не относиться к царапинам на своем
велосипеде серьезней, чем к благу пациентки!
***
Эта беседа показывает, как индивидуальная терапия (или, лучше сказать, серия курсов индивидуальной
терапии) может использоваться для стабилизации партнерских отношений. Терапевт всегда вмешивается в
семью своего пациента, то есть он берет на себя задачи, которые в его отсутствие пришлось бы взять на себя
членам семьи или самому пациенту. В данном случае можно, наверное, исходить из того, что оба супруга с
помощью того или иного терапевта пытаются разрешить свой общий конфликт близости-дистанции. Кроме
того, муж делегирует терапевту задачу заботиться о хорошем самочувствии жены и быть ей собеседником (и
поэтому оплачивает его счета). Если отношения с терапевтом грозят стать слишком близкими, жена
своевременно поднимает по тревоге мужа, так что жар интимных отношений может остаться в области
фантазий и не обязательно должен быть реализован. Таким образом обеспечивается стабильность брака.
Правда, это действует только, пока продолжается терапия. Парадоксальный эффект индивидуальной терапии
заключается в том, что таким образом устраняется всякая необходимость перемен — будь то на уровне
отношений, будь то на уровне внутрипсихических механизмов пациентки. Терапия здесь — не средство,
позволяющее найти требуемое решение, она сама является решением: путь является целью. Насколько он
должен ею быть, вопрос, конечно, спорный.
10. Консультация. Зашедшая в тупик индивидуальная терапия (г-жа Фукс)
Основная трудность индивидуально-терапевтического сеттинга заключается в том, что работоспособность
терапевта в значительной мере зависит от поведения пациента. Его сотрудничество необходимо прежде
всего тем терапевтам, которых в первую очередь интересует внутренняя жизнь пациента. Дело в том, что
лишь один-единственный наблюдатель имеет прямой доступ к психическим процессам пациента, к его
переживаниям, мыслям и чувствам. И этот эксклюзивный наблюдатель — сам пациент. Такая
привилегированная позиция дает пациенту власть в индивидуальной терапии.
Данный аспект власти, заключенный в самораскрытии или несамораскрытии индивидуума, в принципе,
усиливается еще и тем, что, доверяясь другому, любой человек делается в некоторой степени
предсказуемым. Открывается непроницаемая сама по себе граница между ним и другим человеком, он
отказывается от части своей автономии, так как его реакции можно просчитать. Тем самым он отдает себя на
произвол другого, поскольку тот может, например, использовать свое знание о его уязвимых местах, чтобы
его обидеть... (Поэтому народная мудрость гласит: «Кто всегда открыт, тот не в своем уме!»)
Эта общая двойственность по отношению к «открыть» — «закрыть» характерна и для отношений между
терапевтом и пациентом. Для пациента они связаны с постоянным конфликтом: с одной стороны, если он
хочет быть понятым, то ему нужно предоставить терапевту доступ к своим мыслям и чувствам, с другой
стороны, тем самым он отказывается от контроля и отдает себя во власть терапевту. Следствием этого
обычно становятся колебания пациента: он колеблется между «открыться» и «закрыться». И чем активнее
терапевт старается найти доступ к пациенту, тем больше некоторые пациенты закрываются. Таким образом,
иногда индивидуальная терапия может превращаться в арену борьбы за власть.
Тогда в терапевтических отношениях, как и в других отношениях между двумя людьми, развиваются
тупиковые модели коммуникации. Развитие прекращается, терапия заходит в тупик. В таком случае для
любых отношений в паре рекомендуется привлечь третьего, постороннего человека, который вместо
индивидуальной психодинамики направит внимание на созданные общими усилиями модели коммуникации.
Представленный здесь фрагмент консультационной сессии с участием индивидуальной пациентки и ее
терапевта должен показать,
77
как в таком тройном сеттинге можно преодолеть трудности двусторонних отношений.
Пациентке, г-же Фукс, 26 лет, она замужем и имеет ребенка 4-х лет. В настоящее время она проходит
стационарное психотерапевтическое лечение в специализированной клинике. Ее терапевт, 35-летняя врач,
регулярно проводит с ней индивидуальные беседы, а также ведет сессии групповой терапии, в которых
пациентка принимает участие. Г-жу Фукс положили в стационар в связи с проблемами с алкоголем и
регулярными приступами булимии.
В предварительной беседе перед консультационной сессией терапевт изложила свою точку зрения на
проблемы пациентки и описала возникающие в работе с ней сложности. Она усматривает тесную
взаимосвязь между сексуальным насилием, которое пациентка пережила (или, по крайней мере, говорит, что
пережила) в детстве, в 12 лет, и ее поведением на терапии. Как в индивидуальной терапии, так и в группе
постоянно возникают ситуации, когда у пациентки начинаются ее «состояния», то есть она замолкает,
отрешенно смотрит в пол и ни на что не реагирует. В эти периоды (длящиеся по нескольку минут) терапевт
беспомощно пытается снова войти с ней в контакт, формулируя то, что, по ее мнению, происходит в данный
момент в душе пациентки. Через какое-то время диалог удается возобновить. Терапевт и пациентка разделя-
ют точку зрения, что в это время пациентка уходит в диссоциативное состояние и принимает личность 12-
летней девочки.
Кому изначально принадлежит идея, что г-жа Фукс страдает «множественной личностью», выяснить уже
невозможно. Однако предварительная беседа показывает, что интерес терапевта направлен
преимущественно на психодинамику пациентки, главным образом на происходящие в ней диссоциативные
процессы. Похоже, что коммуникативные последствия описанного выше поведения пациентки во многом
остаются за кадром.
Поэтому в следующем фрагменте внимание уделяется в основном обращению с «состояниями» пациентки и
их переинтерпретации.
***
Как показало выяснение контекста, пациентка получила мало предварительной информации и плохо
представляет себе, что может происходить на такой встрече. По ее словам, она принимает в ней участие,
поскольку таково желание ее терапевта, чье мнение она уважает. Уж та-то знает, чем такая беседа может
быть полезна. Сама же она «понятия не имеет», что тут может произойти и для чего все это может быть
нужно.
77
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к терапевту): Ты думаешь, госпожа Фукс чего-нибудь ждет от этого разговора?
ТЕРАПЕВТ: Думаю да, чего-то ждет. ФРИТЦ СИМОН: Да, и чего же?
ТЕРАПЕВТ: Что тут будет какой-то прогресс, что она получит поддержку... Я вижу, что госпожа Фукс очень
интенсивно работает, что она очень заинтересована в том, чтобы ей стало лучше, и что она использует и эту
возможность для достижения своих целей.
ФРИТЦ СИМОН: Вы с этим согласны? Это так? Ей правильно кажется?
Г-ЖА ФУКС (вдруг кажется совершенно оцепеневшей): Возможно. Да! Хотя я об этом не думала, но может
быть.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к терапевту): Как ты думаешь, у нее есть какие-нибудь опасения в связи с этой
беседой? Я имею в виду, что все, что может способствовать чему-то хорошему, вполне может способствовать
и чему-то плохому!
ТЕРАПЕВТ: Ну, я предложила госпоже Фукс эту беседу, исходя из того, насколько я ее знаю. Я не считала
индивидуальные беседы, но на сегодняшний день мы знакомы уже почти десять недель. Наверное, она
может опасаться того, что речь пойдет о таких вещах, которые могут быть для нее очень болезненны. Что
темой беседы могут стать вещи, которые ей неприятны. Я думаю, для госпожи Фукс важно, чтобы она могла
сказать «Стоп!» и предотвратить это. Мне кажется, я тут тоже немного меж двух жерновов.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-же Фукс): Вы узнаете себя в этом описании?
Г-ЖА ФУКС: Отчасти да.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда для меня очень важно, чтобы мы разобрались с этим заранее: если я задаю вопрос,
на который вы не хотите отвечать — просто я задаю любые вопросы, которые приходят мне в голову, — если
вы не хотите на них отвечать или если я затрагиваю какую-то тему, которой вы предпочли бы не касаться,
тогда скажите об этом, пожалуйста!
Г-ЖА ФУКС: Попробую.
ФРИТЦ СИМОН: Тогда скажете просто: «Не хочу!» — или: «Для меня это слишком!» Или все что угодно
еще, ладно? Просто, чтобы у вас был контроль над тем, что здесь происходит. Это ваша ответственность!
Чтобы вы потом не побили меня за то, что тут произойдет. Я готов тут полностью ориентироваться на вас, а
я человек послушный. Если вы скажете, что не хотите касаться какой-то темы, я могу отнестись к этому с
уважением.
78
Любая психотерапевтическая сессия, на которой пациент раскрывает душу, в какой-то мере является
нарушением границ. На основании информации, полученной в предварительной беседе, можно
предположить, что г-же Фукс нелегко отказаться от контроля и довериться чужому человеку. Поэтому, а
также для того, чтобы избежать любой борьбы за ответы на поставленные вопросы, на пациентку с самого
начала возлагается ответственность за все, что она скажет в ходе сессии. В то же время этим ограничивается
ответственность терапевта. Он задает вопросы, причем все, которые приходят ему в голову; он не подвергает
себя самоцензуре, чтобы защитить пациентку; отвечать на них или нет — должна решать она сама. Тем
самым ей предоставляется решать: допускать обсуждение какой-либо темы или не допускать. Кроме того, ей
открыто разрешается «отказаться давать показания». Поэтому, если она не захочет говорить, ей, по сути, не
придется прибегать к помощи каких-либо симптомов. Ну и, конечно, таким образом создаются рамки для
альтернативной интерпретации молчания: «она принимает решение не говорить» вместо «симптом мешает
ей говорить».
Г-ЖА ФУКС: Да.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к терапевту): Ну, хорошо! Итак, предположим, что эта беседа проходит
оптимально, так, как ты не можешь представить себе даже в самых смелых фантазиях (хотя я не думаю, что
ты грезишь о консультационных беседах), но, давай, мы просто это предположим. Что бы тогда было? По
каким признакам ты заметила бы, что разговор прошел успешно?
ТЕРАПЕВТ: По тому, что я выйду с чувством облегчения, и у меня будет ощущение, что конец терапии не за
горами... по тому, что я буду знать, какими будут следующие шаги, и что я смогу тогда отпустить госпожу
Фукс с хорошим чувством; у меня не будет ощущения, что я не уверена, сомневаюсь, хожу кругами... у меня
будет ощущение, что госпожа Фукс, когда впадает в свои состояния, умеет лучше с ними обойтись... что она
умеет лучше с этим обойтись, что она способна взять ситуацию в свои руки и ей уже не так нужна наша
помощь. А я хотела бы получить тут поддержку, чтобы знать, как ей или как нам обходиться с этим дальше...
чтобы она умела лучше с этим справляться.
ФРИТЦ СИМОН: Хорошо, тогда сразу спрошу еще раз. (Обращаясь к пациентке.) Что для вас было бы
хорошим результатом этой беседы?
Г-ЖА ФУКС (улыбается, пожимает плечами): Я не знаю. ФРИТЦ СИМОН: Давайте предположим, что вы
могли бы загадать желание. Иногда бывают такие автоматы для исполнения
78
желаний, предположим, что это — такой большой автомат, и вы можете сказать: «Мне хотелось бы того-то и
того-то!»
Г-ЖА ФУКС: Ох... (Молчит.) ...Чтобы я, когда вернусь из клиники домой, может быть, что-то яснее для себя
понимала или чтобы у меня была возможность, в сит... чтобы я ушла с лучшим, что ли, чувством, чем я ушла
бы вчера вечером. Не знаю...
ФРИТЦ СИМОН: Если у вас будет это лучшее чувство, когда вы покинете клинику, то есть: если все пройдет
хорошо, это будет иметь какие-то последствия, которые можно будет увидеть со стороны? По тому, что вы
делаете, например? Вы будете делать что-то другое, чего не делали раньше?
Попытка конкретизации на уровне поведения. Что стало бы тем — и это особенно важно — заметным для
других признаком, отличающим удачно прошедшую беседу? Этот вопрос содержит в себе приглашение к
однозначной дефиниции отношений с интервьюером, т.е. к фиксации. Если она укажет такой признак, то
можно будет «объективно», т.е. на межличностном уровне, проверить, достигнута ли цель. Таким образом,
оценка того, помогла ли беседа приблизиться к цели, перестает быть произвольным решением г-жи Фукс.
Если взгляд направлен на ее поведение, а не на чувства и мысли, она теряет свою привилегированную
позицию эксклюзивного наблюдателя.
Г-ЖА ФУКС: Ну, конечно! ФРИТЦ СИМОН: Что, например? Г-ЖА ФУКС: Буду наслаждаться жизнью!
Не слишком конкретный ответ, т.е. он не описывает никакого характерного поведения. «Наслаждается» ли
она «жизнью», может решить только сама пациентка.
ФРИТЦ СИМОН: Что необходимо для того, чтобы «наслаждаться жизнью»?
Этот вопрос можно понять как шаг к эскалации: на приглашение к фиксации пациентка ответила уклончиво,
терапевт снова требует фиксации...
Г-ЖА ФУКС (застывшим взглядом смотрит в пол и молчит; по всей видимости, у нее одно из ее
«состояний»).
ФРИТЦ СИМОН: Я сформулирую вопрос по-другому. Может быть, тогда на него будет легче ответить. Итак,
предположим, мы
79
достигнем этой цели, вы уйдете домой с другим чувством и будете наслаждаться жизнью. Кто это заметит?
Кто заметит это первым?
Г-ЖА ФУКС (никакой реакции, абсолютно неясно, слышала пациентка вопрос или нет, она уставилась в пол
и молчит).
ФРИТЦ СИМОН (несколько минут спустя): Или этого вообще никто не заметит?
Г-ЖА ФУКС («состояние» остается неизменным, молчание длится уже несколько минут).
Здесь власть пациентки становится физически ощутимой. Фактически она решает, о каких темах будет идти
речь. Сознательно или бессознательно, своим молчанием она оказывает колоссальное давление на всех
присутствующих. Трудно противостоять импульсу что-то сделать, чтобы как-то вывести ее из этого
молчания. В рамках индивидуально-терапевтического сеттинга выбор у терапевта небольшой: он может
либо занять пассивную позицию и тоже молчать, либо попытаться при помощи активных действий вывести
пациентку из этого состояния. Обе эти модели наверняка знакомы пациентке и не имеют для нее ценности
новизны. Тройной сеттинг предоставляет еще одну возможность: здесь можно разговаривать о пациентке.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к терапевту): Я что-то не так сделал? Или почему она мне сейчас не отвечает?
Как ты думаешь?
ТЕРАПЕВТ: Мне представляется, что ты, наверное, спросил ее о чем-то, о чем она не хочет говорить. Мне
представляется...
ФРИТЦ СИМОН: Гм...
ТЕРАПЕВТ: Госпожа Фукс, вы нас еще слышите?
Г-ЖА ФУКС (держит руку перед закрытыми глазами и молчит).
ФРИТЦ СИМОН: Почему бы ей нас не слышать?
ТЕРАПЕВТ: Потому что она отключилась...
ФРИТЦ СИМОН: Но уши-то трудно отключить. Глаза можно закрыть, наверное... (Терапевту.) Да, эта
ситуация знакома тебе по работе с госпожой Фукс? Когда она не отвечает на вопрос или уходит в себя?
ТЕРАПЕВТ: Да!
ФРИТЦ СИМОН: И выглядит такой задумчивой?
Молчание пациентки описывается здесь не как некое загадочное или патологическое «состояние», а как
нечто совершенно обыденное: как задумчивость. В конце концов, задумчивость — вполне адекватная
реакция на сложные вопросы.
79
ТЕРАПЕВТ: Да, на индивидуальной терапии и на групповой.
ФРИТЦ СИМОН: Да? И в группах тоже?! И что это обычно за ситуации, когда она так себя ведет?
Существуют какие-то определенные темы, или это другие что-то делают?
Терапевт используется в качестве внешнего наблюдателя, чтобы иметь возможность связать это поведение с
определенными ситуациями или моделями взаимодействия и коммуникации.
ТЕРАПЕВТ: Я не могу с уверенностью привязать это к каким-то особым темам.
ФРИТЦ СИМОН: Для тебя это происходит скорее неожиданно?
ТЕРАПЕВТ: Да!
ФРИТЦ СИМОН: То есть поставить на это ты бы, так сказать, не смогла?
ТЕРАПЕВТ: Нет, не смогла бы. И вызвать это я тоже не могу. ФРИТЦ СИМОН: Это происходит скорее, когда
ее просят ответить на вопрос... или занять позицию... или как это выглядит? ТЕРАПЕВТ: Может быть и то, и
другое. ФРИТЦ СИМОН: Это появилось в ходе лечения у вас? ТЕРАПЕВТ: Нет, с самого.начала.
ФРИТЦ СИМОН: С самого начала... А как с ней обычно обращаются другие люди, когда она становится
такой задумчивой?
ТЕРАПЕВТ: Ты имеешь в виду других пациентов или сестер?
ФРИТЦ СИМОН: Всех: пациентов, сестер, тебя.
ТЕРАПЕВТ: Я тогда пытаюсь спрашивать ее, где она, где она находится, о чем она думает, где она внутренне
находится, тут ли она еще...
ФРИТЦ СИМОН: То есть ты пытаешься как-то проникнуть в нее, понять, что в ней происходит?
ТЕРАПЕВТ: Именно!
ФРИТЦ СИМОН: Ага. И как? Это успешная стратегия?
ТЕРАПЕВТ: Порой мне кажется, что это помогает, потому что мне удается снова до нее достучаться. А
порой возникает ощущение, что мы уходим от реальности, от здесь и сейчас.
ФРИТЦ СИМОН: Что вы вместе в некотором роде...
ТЕРАПЕВТ: ...уплываем.
ФРИТЦ СИМОН: А если попытаться оценить эти стратегии: сто процентов — это оптимальная, правильная
стратегия, ноль процентов — наихудшая. Как бы ты оценила свои попытки справиться с подобными
ситуациями?
80
Квантификация как способ быстро получить информацию, т.е. сделать разницу наглядной.
ТЕРАПЕВТ: Где-то от пятидесяти до шестидесяти. ФРИТЦ СИМОН: То есть, скорее ближе к успеху?
ТЕРАПЕВТ: Скорее ближе к успеху.
ФРИТЦ СИМОН: Ты когда-нибудь видела, как с ней в таких ситуациях обходятся другие, например, другие
пациенты? ТЕРАПЕВТ: Нет.
ФРИТЦ СИМОН: Как ты думаешь, или, может быть, знаешь, дома она тоже ведет себя подобным образом?
ТЕРАПЕВТ: Насколько мне известно из ее истории, это началось не так давно. Всего несколько недель назад.
ФРИТЦ СИМОН: Как ты думаешь, это было еще до начала лечения, или началось только во время лечения?
ТЕРАПЕВТ: Я думаю, что это было и до лечения.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-же Фукс): Вы хотите это прокомментировать? Когда возникают такие...
когда вы бываете такой задумчивой, что тут может помочь? Как другим людям следует с вами обращаться?
Что вам может быть полезно?
Г-ЖА ФУКС (пожимает плечами).
ФРИТЦ СИМОН: Вы пожимаете плечами. Значит, вы... У вас ведь уже есть такой опыт... Что для вас самое
неприятное в этих ситуациях? Когда вам лезут в душу и говорят: «Ну давай же, скажи!» Или когда вас
просто оставляют... оставляют в покое и ждут, пока вы сами снова не начнете говорить? Что для вас полезнее
всего, а что для вас самое бесполезное? Как бы вы оценили?
Попытка вступить с пациенткой в метакоммуникацию о результатах ее поведения и поведения ее партнеров
по взаимодействию. И хотя она не отвечает словами, жестами она дает понять, что следила за разговором и
была «тут». (А где бы ей еще быть?)
Г-ЖА ФУКС (пожимает плечами и молчит).
ФРИТЦ СИМОН: Как мне сейчас понимать то, что вы пожимаете плечами? Что вы не можете ответить или
что вы не хотите отвечать? (Терапевту.) Как ты думаешь?
ТЕРАПЕВТ: Мне кажется, скорее не хочет.
ФРИТЦ СИМОН: Не хочет?
ТЕРАПЕВТ: Но я не знаю, может быть, это просто моя фантазия.
ФРИТЦ СИМОН: Да, да. Сейчас пока только о фантазиях речь и идет. Ведь знать-то этого не может никто. А
как ты думаешь, чего
80
она сейчас ждет от меня? Мне лучше от нее отстать или попробовать ее «расколоть»?
Здесь терапевт используется для того, чтобы со стороны посмотреть на отношения Фритц Симон —
пациентка.
ТЕРАПЕВТ: Не могу сказать. Я только чувствую, что у меня нарастает напряжение, что я начинаю
беспокоиться и думаю, что мне бы сейчас хотелось...
ФРИТЦ СИМОН: Да, но давай все-таки просто продолжим. Тебе знакома эта ситуация, давай мы просто
этим воспользуемся. Эта ситуация тебе знакома. Как это обычно выглядит, когда ты проводишь
индивидуальную беседу?
ТЕРАПЕВТ: Так же, как и сейчас. На меня это давит, я напрягаюсь и думаю, что хочу ее как-то вытащить и
вступить с ней в контакт. Я испытываю потребность войти с ней в контакт.
ФРИТЦ СИМОН: То есть ты берешь на себя ответственность за то, чтобы беседа возобновилась?
ТЕРАПЕВТ: Да, так и есть! Как в группе, так и в индивидуальной беседе.
ФРИТЦ СИМОН: То есть тогда ты занимаешься ею особенно интенсивно?
ТЕРАПЕВТ: В индивидуальной беседе больше, чем в группе. В группе, скорее, нет. Там я оставляю ее в
покое, спрашиваю только, как она. А потом... тут я, скорее, тоже даю обратную связь тем, что говорю: «Все в
порядке», — и потом оставляю ее в покое.
ФРИТЦ СИМОН: А как обходятся с этим другие члены группы?
ТЕРАПЕВТ: Мне кажется, они тоже оставляют все, как есть. Это в индивидуальной беседе я скорее напираю.
ФРИТЦ СИМОН: Давай поговорим пока о том, как это происходит в группе. Когда она в группе снова
начинает говорить?
ТЕРАПЕВТ: Она тогда вообще больше не говорит, но, тем не менее, присутствует и снова смотрит на других.
Значит, есть способ вывести ее из этого «состояния», не прибегая к активным действиям...
ФРИТЦ СИМОН: Сколько это приблизительно продолжается по времени?
ТЕРАПЕВТ: Очень сложно сказать. Минут десять, где-то так, да. ФРИТЦ СИМОН: И потом она снова
разговаривает? ТЕРАПЕВТ: Да, бывают и такие ситуации, когда она снова дает обратную связь, если
чувствует, что ее это касается. Но так было,
12-1757
177
в основном, в последнее время. Поначалу на групповой терапии, когда нужно было дать обратную связь, ей
было труднее говорить и присутствовать, находиться в помещении. Ей было очень трудно...
ФРИТЦ СИМОН: А что о ней думают другие в группе? Что они о ней думают?
ТЕРАПЕВТ: Мне кажется, это в основном сопереживание и беспокойство... Они тоже спрашивают. Я хорошо
помню групповую сессию на прошлой неделе, когда госпожа Фукс, на мой взгляд, очень много говорила.
Она много рассказывала и была активна, чего раньше не было; правда, там были только всякие намеки, все
вокруг да около, и мы ей подпевали, группа сначала была очень заинтересована в том, чтобы дать ей
поддержку, а потом внимание ушло. Пусть это было вокруг да около, но она тогда говорила.
ФРИТЦ СИМОН: Когда она сидит вот так, как сейчас, как ты думаешь, другие испытывают чувство вины?
Они чувствуют, что их приглашают что-то сделать?
Как известно, не вести себя никак невозможно. И когда человек так или иначе ведет себя в присутствии
других, с этим всегда связано обращенное к ним предложение отношений, приглашение испытывать какие-
то чувства, выполнять какие-то действия. Вопрос только, какие?..
ТЕРАПЕВТ: Да, думаю, что так!
ФРИТЦ СИМОН: Значит ли это, что, по крайней мере, в том, что касается других пациентов, это хорошая
стратегия, чтобы заставить других людей проявить активность? Хочет она того или нет.
ТЕРАПЕВТ: Да, хочет она того или нет!
Похоже, терапевту важно не приписывать здесь пациентке никаких намерений.
ФРИТЦ СИМОН: Я не собираюсь утверждать, что она этого хочет. Это нужно еще посмотреть. Но в любом
случае это хороший способ заставить другого шевелиться: «Давай-ка, позаботься теперь!»
ТЕРАПЕВТ: Да, это может иметь такой эффект! Мне кажется, что сейчас, когда она нас слушает, ей больше
всего хочется вскочить и уйти, как она делала поначалу. Мне так кажется.
Г-ЖА ФУКС (улыбается).
ТЕРАПЕВТ: Что она думает: «Они просто невозможны, что они тут обо мне говорят! Я этого не выдержу!»
Я думаю, ей сейчас
81
очень тяжело здесь сидеть и больше всего ей хотелось бы выбежать и закрыть за собой дверь.
ФРИТЦ СИМОН: Она бы предпочла, чтобы мы говорили о ней в ее отсутствие? Под девизом: «Не хочу
слушать, что вы тут обо мне говорите»?
ТЕРАПЕВТ (с сомнением качает головой): Гм, гм...
ФРИТЦ СИМОН: Когда я был маленьким, я иногда прятался за кушеткой, чтобы послушать, что обо мне
говорят другие. Мне было бы очень неприятно, если бы они знали, что я при этом присутствую. С другой
стороны, мне было ужасно интересно слушать, что они говорят. Откуда человеку знать, кто он такой, если он
не слушает, что рассказывают о нем другие? Как ты думаешь, госпоже Фукс хочется или не хочется знать,
что о ней говорят...?
ТЕРАПЕВТ: Я думаю, здесь похожая ситуация, отчасти да, отчасти нет.
ФРИТЦ СИМОН: То есть она сейчас сидит в некотором роде за кушеткой, разве что кушетки у нас нет.
Довольно необычно для психиатров, что у них нет кушетки... А у тебя (обращаясь к терапевту) это тоже
вызывает что-то похожее: у тебя возникает ощущение, что тебе нужно стать активней, что тебе нужно
особенно много сделать?
ТЕРАПЕВТ: Да, так и есть!
ФРИТЦ СИМОН: То есть, в вашем контакте существует разделение труда. Один делает всю работу, а другой
выжидает. Она заставляет тебя работать.
ТЕРАПЕВТ: В первый момент, когда она ничего не говорит. Но это же...
ФРИТЦ СИМОН: Да! Но тебе же за это платят. Это же хорошо...
ТЕРАПЕВТ: Да, хорошо, это моя работа. Но мне будут платить, даже если я вообще ничего не скажу! Я ведь
тоже могу молчать. Свои деньги я все равно получу! Но сейчас, на последних индивидуальных сессиях, я
видела, что стало лучше, что она быстрее входит в контакт, у нас завязывается беседа и она тоже проявляет
активность.
ФРИТЦ СИМОН: Гм, гм.
ТЕРАПЕВТ: Мне кажется, что в этой новой ситуации с тобой она, скорее, снова возвращается в тот
начальный период.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, а кроме того, я, конечно, еще и выгляжу довольно устрашающе, согласен...
ТЕРАПЕВТ: Может быть, дело еще и в том, что ты мужчина!
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-же Фукс): Когда мы сейчас говорим о вас, она правильно поняла, что
больше всего вам бы хотелось убежать и захлопнуть дверь? Что вам это неприятно? Скорее, да или, скорее,
нет?
12*
179
Г-ЖА ФУКС: Да!
ФРИТЦ СИМОН: Вам это неприятно. Да, я могу это понять, это неприятная ситуация. Обычно, когда о ком-
то говорят, он при этом не присутствует.
Г-ЖА ФУКС (качает головой): Да.
ФРИТЦ СИМОН: Это не так? Так?
Г-ЖА ФУКС (выпрямляется после длительной паузы): У меня сплошные проблемы. Я колеблюсь то туда, то
сюда.
ФРИТЦ СИМОН: Ну да, это ничего. Проблемы. Мы можем вам как-то помочь с вашими проблемами? Вы бы
предпочли, чтобы мы просто говорили о вас, а вы могли слушать? Для меня это тоже нормально. Вы вольны
выбирать. Вы можете упростить себе жизнь так, как хотите.
Г-ЖА ФУКС: Нет, я хотела бы участвовать в разговоре.
(...)
С этого момента пациентка снова принимает участие в разговоре. Она отвечает, в том числе и на заданный
вначале вопрос, по каким признакам можно будет определить, что беседа увенчалась успехом. Далее
разговор переходит на тему родительской семьи, «отличной, но нехорошей», на отношения с отцом, который
слишком много пьет, на мать, для которой во всем важен порядок. И в конце концов, он выходит на, как
минимум, две ее личности — «ребенка» и «взрослую», которые существуют и чередуются «без всякой связи
друг с другом». Но это уже другая история...
•к * *
В одном из последующих разговоров терапевт сообщила, что в ходе дальнейшего стационарного лечения
«состояния» пациентки уже не играли центральной роли. Вместо этого фокус работы сместился на
отношения с мужем, который в конечном итоге был привлечен к участию в терапии.
11. Супружеская терапия. Функция симптоматичного поведения для отношений в паре (г-н и г-жа Шёнберг,
часть 1)
Г-н и г-жа Шёнберг пришли по направлению частнопрактикующего психотерапевта. Они обратились к ней
за советом в связи с «игроманией» мужа. После первой беседы с парой психотерапевт объявила, что это не в
ее компетенции и направила их на супружескую терапию.
Г-ну Шёнбергу 35 лет, по профессии он коммерческий агент; г-же Шёнберг 28 лет, она бухгалтер. Детей у
обоих нет.
В первой беседе муж сразу с готовностью берет всю вину за проблемы на себя. По его словам, они возникли
из-за его «страсти к игре». Направившая их терапевт видит причину в «проблемах со взаимопониманием» у
супругов. Им обоим не очень понятно, что она имеет в виду. При более подробном выяснении того, что
следует понимать под «страстью к игре», обнаруживается, что г-н Шёнберг каждый год тратит на игровые
автоматы около 30 ООО марок...
Следующий фрагмент беседы начинается с ответа г-жи Шёнберг на вопрос, как ее муж объясняет себе то,
что он играет.
***
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Я бы сказала, он смотрит на это так, что когда-то он начал — больше, чтобы время
провести или что-то в этом духе, — а теперь и хотел бы остановиться, да не может.
ФРИТЦ СИМОН: А как он смотрит на то, что «он не может»? Я имею в виду, его же за руку никто не тянет,
так?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Это зависимость. Настоящая зависимость. Он не может от этого избавиться.
ФРИТЦ СИМОН: Он так думает?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да, он так думает...
ФРИТЦ СИМОН: И эта зависимость, против которой... она сильнее его?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, я бы сказала, что мой муж очень лабильный человек. То есть у него нет внутреннего
«я», которое могло бы с этим бороться.
ФРИТЦ СИМОН: А! Он тут в некотором роде подвергается насилию?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ (смеется): Н-да... ФРИТЦ СИМОН: А как вы на это смотрите? Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, я
тоже считаю, что это оттого, что по субботам вечером, когда я сидела за своими книжками, ему становилось
82
скучно. И он вот так как-то это выразил, свой дискомфорт или что-то в этом духе и, ну да, со временем
получилось так, что он стал играть...
ФРИТЦ СИМОН: Сначала это была, скорее, скука?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да!
ФРИТЦ СИМОН: А сейчас? Что это сейчас? Вы тоже считаете, что это зависимость?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Пф-ф-ф! (Размышляет.) Да, я, наверное, тоже считаю, что это зависимость, да!
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы считаете, что он не смог бы остановиться, даже если бы захотел?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да нет, он сможет, если сможет как-то укрепить свой характер, свое внутреннее «я»!
ФРИТЦ СИМОН: Как вы считаете, такой, какой он сейчас, он смог бы бросить играть или нет?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Такой, как сейчас, нет, не смог бы.
Концепция зависимости совпадает с другими концепциями болезни в том, что ответственность за
индивидуальное поведение возлагается на некий виртуальный субъект, некую мифическую действующую
единицу, чье имя собственное — диагностический ярлык. Это некое «это», которое управляет поведением.
Зависимость каким-то образом подводит руку к игровому автомату, так же как она подносит стакан ко рту
алкоголика. Сам он, по идее, уже не контролирует свои действия; поэтому другие чувствуют, что призваны
взять эту функцию на себя. Тогда место самоконтроля, ожидаемого в нашей культуре от взрослого человека,
занимает внешний контроль. При «зависимостях» в общении с «пациентом» (т.е. страдающей «жертвой»
некой «болезни») развивается модель коммуникации, которая очень похожа на модель коммуникации в
случае «маниакально-депрессивного заболевания». Фатальность этой модели заключается в том, что
сознающему свою ответственность человеку очень трудно от нее отказаться: нельзя же предоставить
«больного» самому себе. Но, принимая приглашение взять ответственность на себя, включаешься в игру, где
один пытается контролировать другого. Однако, поскольку поведение человеческого индивида управляется
изнутри, все попытки подобного рода обречены на провал. Обычным результатом здесь становится
бесконечная игра, то есть модель коммуникации и вместе с ней симптоматика становятся хроническими. Так
что, с терапевтической точки зрения, речь идет о том, чтобы поставить идею зависимости под вопрос и
наделить симптоматичное поведение, т.е. игру, таким смыслом, который позволит всем участникам ситуации
вести себя по-другому.
83
ФРИТЦ СИМОН: Ага. И в чем, на ваш взгляд, причина?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, мы уже испробовали все, что можно. После беседы с терапевтом мы тоже пытались
перестроиться — в том числе и в отношениях, но все как-то безрезультатно. Ничего не происходит. То есть
он от этого не избавляется.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-ну Шёнбергу): А сами вы как думаете?
Г-Н ШЁНБЕРГ: На самом деле так, как говорит моя жена.
ФРИТЦ СИМОН: Тут вы единодушны. Это вовсе не вы...
Г-Н ШЁНБРЕГ: Например, в банке существует определенный овердрафт. Если я до него дошел, я знаю, что
это все. Тогда я как-то с этим справляюсь и говорю: больше не брошу в автомат ни пфеннига. Тогда какое-то
время все спокойно, четыре, пять недель, а в какой-то момент все начинается снова. Так что я даже не знаю!
Г-н Шёнберг использует банк или, точнее, лимит овердрафта как средство для ограничения своей страсти к
игре. Очевидно, что у него получается не играть. Но это обстоятельство можно интерпретировать по-
разному: либо таким образом, что это он осуществляет самоконтроль в тот период, когда его овердрафт
исчерпан, либо это банк держит его под контролем. В первом случае он способен себя контролировать, если
принимает такое решение. Так что нужно просто выяснить, при каких условиях какое решение он
принимает. Во втором случае контроль осуществляется извне, и нужно просто разобраться, кто в том или
ином случае привлекается на роль контролера. С терапевтической точки зрения, первая интерпретация
бесспорно полезнее.
ФРИТЦ СИМОН: То есть вы знаете, что вы можете? Если устанавливается четкая граница, вы способны
остановиться? Г-Н ШЁНБЕРГ: Да.
Отсюда вытекает вопрос: кто отвечает за установление четких границ?
ФРИТЦ СИМОН: Да. Что должно стать результатом нашей беседы?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Что это как-то мне поможет... каким-то образом... что вы сможете меня поддержать, или...
потому что это в общем-то мой недостаток... чтобы у меня появилась сила воли, чтобы я больше не тратил
денег на эти чертовы автоматы.
ФРИТЦ СИМОН: Я должен сделать вам своего рода внутримышечную инъекцию силы воли или что-то в
этом духе?
83
Г-Н ШЁНБЕРГ (смеется): Я не знаю, какие у вас тут методы...
ФРИТЦ СИМОН: Ладно, спросим по-другому: по каким признакам вы бы заметили, что наша работа
увенчалась успехом?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Если я буду сидеть где-нибудь в кабаке, где стоит десять автоматов или, по мне, пусть даже
и один, и смогу совершенно нормально общаться с людьми, и у меня не будет соблазна бросать в него
деньги.
ФРИТЦ СИМОН: Чтобы даже и соблазна не было! То есть, если вы просто не будете бросать в него деньги,
вам этого будет недостаточно? Если вы, к примеру, сидите, чувствуете соблазн и говорите: «Хоть меня и
тянет, все равно не брошу в него ни пфеннига!», — это не было бы успехом?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Нет, этого тоже было бы достаточно. Если соблазн есть, но деньги я все-таки не бросаю. Для
меня это все равно уже успех...
ФРИТЦ СИМОН: В том, что касается результата, есть разница, говорите ли вы: «Должен исчезнуть
соблазн!» или: «Я хочу испытывать соблазн и все-таки этого не делать!» Это две очень разные цели. В
первом случае вы хотите оказаться в некотором роде под наркозом и говорите: «Я больше не хочу ничего
чувствовать!», а в другом вы говорите: «Я хочу сполна насладиться сопротивлением!»
Г-Н ШЁНБЕРГ: Ну, на самом деле ведь как: на каждом автомате написано, что он выдает только шестьдесят
процентов того, что в него бросают. Значит, это должно мне сказать, что я не могу ничего выиграть; и все-
таки я играю! Так что на самом деле это соблазн, что шанс выиграть все-таки существует.
ФРИТЦ СИМОН: В этом еще нужно разобраться. Возможно, это еще и соблазн избавиться от денег.
Г-Н ШЁНБЕРГ: Потом я сам на себя злюсь, что вообще бросал туда деньги.
ФРИТЦ СИМОН: Ну ладно, к этому мы еще вернемся. (Обращаясь к г-же Шёнберг.) Как вы думаете, что
должно стать результатом этой беседы?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, я бы сказала, не бросать деньги будет недостаточно, потому что тогда все-таки будет
большое искушение к этому вернуться. Это должно быть его собственное убеждение, и желания у него тоже
больше вообще не должно быть.
ФРИТЦ СИМОН: Должно пропасть искушение?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ (кивает): Да.
ФРИТЦ СИМОН: А по каким признакам вы бы заметили, что...
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, я бы сказала так: если я сейчас дам мужу две тысячи марок и через четыре недели они
все еще будут у него в кармане.
84
ФРИТЦ СИМОН: Ему нужно было бы сохранить их в кармане?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да, я думаю, только тогда я смогу определить, может он теперь от этого отказаться или
нет.
ФРИТЦ СИМОН: Это было бы суровое испытание, которое вы...
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну да, я думаю, будет бесполезно, если я сейчас пойду и скажу ему: «Так, все деньги я
теперь буду прятать. У тебя в кармане больше не будет ни пфеннига!» Должна же я его как-то... он должен
снова научиться обращаться с деньгами! Я так считаю.
ФРИТЦ СИМОН: Да, но для меня вопрос, по каким признакам вы заметите, что он научился с ними
обращаться? Например, если соблазн по-прежнему есть, но он ему не поддается, то он научился обращаться
с деньгами или нет?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Если соблазн еще будет, то я считаю, что долго он не выдержит. Если соблазн останется,
то когда на него навалятся какие-нибудь проблемы, он снова будет играть!
Устранение «соблазна поиграть» — это интересная цель терапии. Наивный посторонний наблюдатель мог
бы предположить, что будет достаточно, если г-н Шёнберг перестанет тратить деньги на автоматы. Однако у
г-жи Шёнберг есть определенная модель объяснения поведения мужа. Она сконструировала модель его
внутренней жизни, и причиной того, что он играет, по ее мнению, является его «слабая воля» (или что-то в
этом духе); и только если она будет уверена, что изменился этот заключенный в его душе механизм, то цель
терапии, на ее взгляд, будет достигнута. Но поскольку внутренняя жизнь ее мужа не поддается
непосредственному наблюдению, проверить достигнута ли цель терапии, невозможно. Это не только фактор
неопределенности, который влияет на терапевтические отношения, но и логическая проблема для развития
доверия в партнерских отношениях.
ФРИТЦ СИМОН: Откуда вы знаете? Или на каком основании вы считаете, что вы это знаете?
Г-ЖА ШЁНБРЕГ: Уф-ф-ф.... Ну... Это как-то... тут... когда появляются какие-то проблемы, он идет в кабак и
играет.
ФРИТЦ СИМОН: Да, так было раньше, но откуда вы знаете, что так и будет? Или почему вы думаете, что вы
это знаете?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, как раз потому, что я считаю, что у него лабильный характер и он не может как
следует собой владеть, поэтому я и считаю, что он...
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, что сегодня ночью придет добрая фея и подберет ему стабильный характер,
полную проти
84
воположность лабильному. По каким признакам вы это заметите, уже завтра утром?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, завтра утром наверняка не сразу (смеется). Наверное, это покажет время.
Здесь снова проявляется принципиальная проблема, которая неизбежно возникает при такого рода цели
терапии. Если признаком «лабильного характера» является то, что человек делает нечто, не соответствующее
среднестатистическим ожиданиям в адрес психически здорового взрослого («бросает деньги в игровой авто-
мат»), то по каким признакам тогда можно однозначно определить, что лабильность характера сменилась
стабильностью? Того факта, что он не бросает деньги в автомат, в качестве отличительного признака
недостаточно, поскольку ни один человек не бросает деньги в автоматы все 24 часа в сутки, это всегда какие-
то отрезки времени. В подобных случаях, когда нет позитивно проверяемого признака того, что цель терапии
достигнута, остается (только?) ввести в качестве признака успешной терапии определенный период времени,
в течение которого симптом не появляется. У алкоголиков, по крайней мере, анонимных, это время не
лимитировано, то есть тот, кто однажды заработал себе такой диагноз, сохраняет его навсегда: «алкоголик»
однажды — «алкоголик» всегда. Разумна ли такая дефиниция или это единственная разумная дефиниция —
вопрос открытый и судить об этом следует с прагматических позиций.
ФРИТЦ СИМОН: Так когда бы вы об этом узнали? Спустя какое время?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, до сих пор всегда было так, что он мог выдержать без игры где-то три месяца. А потом
это возвращалось.
«Это» возвращалось... Игра как партнер по взаимодействию, как «третий» в отношениях.
ФРИТЦ СИМОН: Сколько ему нужно было бы обходиться без игры?
Г-ЖА ШЁНБРЕГ: Ну, минимум полгода, девять месяцев. Чтобы я снова могла ему в какой-то степени
доверять.
ФРИТЦ СИМОН: Предположим, он утратит всякое желание играть. Да? За одну ночь! С завтрашнего дня у
него действительно нет больше ни малейшего желания, он говорит себе: «Это просто идиотизм, постоянно
закидывать туда свои деньги! Да я больше и не хочу совсем! Мне это совсем не нравится. Это скучно!» Что
изменится в ваших отношениях?
85
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, во всяком случае снова появилась бы какая-то база доверия.
ФРИТЦ СИМОН: И что вы оба будете делать по-другому? Что ваш муж будет делать по-другому, когда
между вами снова будет база доверия?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, гм, что мой муж будет делать по-другому? Ну, во всяком случае он не будет больше
играть. Чтобы я снова могла ему доверять...
(...)
***
Как показало продолжение беседы, г-жа Шёнберг считает, что сможет снова доверять своему мужу только,
если будет знать и сможет быть уверена, что он больше не играет. Такая посылка тоже обнаруживает
определенные логические проблемы, которые могут иметь далеко идущие последствия для взаимодействия
супругов. Доверие — это возможность упростить комплексность ситуаций, в которых человек не
располагает всей полнотой информации. Кто доверяет своим близким, исходит из определенных гипотез
относительно их поведения, то есть он восполняет недостаток информации и знания таким образом, который
делает его дееспособным. Доверие оказывается функциональным и экономичным везде, где нет знания.
Когда знаешь, доверять не нужно. Если г-жа Шёнберг может доверять своему мужу только, если знает, что
он не будет играть (например, потому что для него пропал «соблазн»), то на самом деле ей не нужно ему
доверять. Но поскольку она — что касается поведения мужа в будущем — никогда не может знать, что он
будет делать (поскольку этого в принципе нельзя знать ни про одного человека), ей требуется доверие. Тут
знаменитая кошка кусает свой не менее знаменитый хвост, образуется странная петля, замкнутый круг:
чтобы получить возможность доверять своему мужу, г-жа Шёнберг пытается его контролировать. Поскольку
она не в состоянии его контролировать, она ему не доверяет и т.д.
Если бы было доверие (т.е. г-ну Шёнбергу сделали «гипотетический анализ крови, который показал, что он
утратил всякую тягу и способность совать деньги в автомат»), то они оба давали бы друг другу гораздо
больше свободы, чем сейчас. Они проводили бы друг с другом меньше времени, чаще занимались чем-то по
отдельности и поддерживали контакты с разными друзьями и знакомыми.
Муж и жена родом из очень разных семей. Г-жа Шёнберг — всемерно оберегаемая единственная дочь из
заботливой семьи с очень тесной эмоциональной связью. Изначально у ее родителей
85
были сомнения насчет ее мужа, поскольку он намного старше ее и уже разведен. Сейчас они все живут в
одной деревне, очень близко друг к другу. Если бы ее родители узнали о том, что он играет, то наверняка
перестали бы с ним общаться и настаивали бы на том, чтобы дочь от него ушла.
Его отношения с родителями намного более дистанцированные, они вообще восстановились только
благодаря г-же Шёнберг. Младший, избалованный ребенок, г-н Шёнберг не оправдал ожиданий и надежд
своих родителей. Разрыв отношений произошел, когда он первый раз женился. Его родители не приняли его
тогдашнюю жену и всеми силами старались помешать этому браку. Только после развода и новой женитьбы
контакт, благодаря невестке, возобновился. Мать г-на Шёнберга знает о том, что он играет, и при случае
тайком дает ему деньги.
В первом браке радикальное и бескомпромиссное прекращение отношений тоже было для г-на Шёнберга
способом реакции на проблемы в отношениях. Застав свою жену с другим мужчиной, он собрал чемодан и
исчез. Он не появился даже на бракоразводном процессе, оставив до этого без ответа все попытки жены
помириться. Похоже, он очень последовательный человек, который ничего не делает наполовину и живет по
принципу «все или ничего».
Его профессиональная карьера отмечена рядом противоречий. Сначала он готовился стать полицейским, но
бросил учебу, чтобы потом работать в гастрономии. Складывается впечатление, что он по очереди
попробовал две разные, конфликтующие друг с другом роли, которые, возможно, соответствуют двум
противоборствующим душам в его груди. В качестве полицейского он был представителем общественного
порядка и контроля, позже, в качестве владельца питейного заведения, он дал волю другой своей стороне —
необузданной жажде удовольствий. Он превратил день в ночь, без конца менял подруг и вел еамый
беспутный образ жизни.
Но поскольку экономически успешное существование в качестве владельца ресторана требовало еще и
выполнения неких упорядочивающих функций, у г-на Шёнберга появлялось все больше финансовых
проблем. В это время г-н и г-жа Шёнберг познакомились и полюбили друг друга.
Поскольку в общем можно выдвинуть тезис, что те факторы, которые сводят людей вместе, позже их и
разводят, эту стартовую ситуацию их отношений следует рассмотреть поподробнее. Оказывается, что вопрос
доверия или, точнее, отсутствия доверия характеризовал отношения с самого начала.
(...)
85
***
Г-Н ШЁНБЕРГ: Причем нужно сказать, что в первое время, когда я познакомился с моей женой, я ей
изменял. Это тоже была ошибка, на самом деле это уже подорвало доверие между нами.
ФРИТЦ СИМОН: Да, давайте посмотрим на ваши отношения. Как вы познакомились?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Когда у него был ресторан, мы там познакомились.
ФРИТЦ СИМОН: Расскажите немножко, у меня пока нет четкого представления.
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Так, когда мы познакомились? Это было двенадцать лет назад. Да, тогда, он тогда был
практически на краю пропасти, я бы сказала.
ФРИТЦ СИМОН: По каким признакам вы это определили?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: У него были финансовые проблемы... А потом дело дошло до того, что ресторана у него
не стало. Тогда еще были проблемы с владельцем, и то, и се. Потом он уже не работал. У него не было
толком жилья, они с двумя друзьями снимали квартиру. За аренду было не заплачено. Как-то, как сказать, в
каком-то смысле это был край. И тогда я поставила своей задачей помочь ему выбраться.
Тем, что их свело, были его финансовые проблемы, с одной стороны, и ее готовность ему помочь, с другой.
Если выразиться несколько саркастично, можно сказать, что он привлек ее своим бесконтрольным стилем
жизни, а она его — своей способностью брать на себя ответственность за наведение порядка.
ФРИТЦ СИМОН: Вы были ангелом-спасителем! Г-ЖА ШЁНБЕРГ (морщит нос): Ну, я бы не стала так на
это смотреть, но...
ФРИТЦ СИМОН: А что понравилось в вас вашему мужу, когда вы познакомились?
Г-ЖА Ш ЁНБЕРГ (обращаясь к мужу): Н-да, что тебе во мне понравилось?
(Смеется.)
ФРИТЦ СИМОН: Это вы должны мне сказать! Если бы я хотел услышать это от него, я бы спросил его
самого.
Не так важно, что ему на самом деле в ней понравилось. Гораздо важнее, как она думает, что ему в ней
понравилось: в выборе своего поведения партнеры ориентируются не на то, что на самом деле нравится
другому, а на то, что по их мнению нравится другому. Но узнать, что это, можно только, спросив сначала о
внешней точке зрения.
86
Г-ЖА ШЁНЬЕРГ: Ну, я бы сказала, что, может быть, характер.
ФРИТЦ СИМОН: А что в характере?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Что в характере?
ФРИТЦ СИМОН: Да, в вашем характере.
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, когда я что-то говорю, я это и имею в виду. Я отвечаю за свои слова и... даже не знаю.
Сама об этом как-то и не скажешь. (Смеется.)
То есть она думает, что ее мужу понравилась (и нравится) в ней ее надежность и предсказуемость.
ФРИТЦ СИМОН: Ну, у человека существуют какие-то фантазии на этот счет, и то, что другому нравится, он
в себе развивает, а то, что не нравится, отбрасывает. Поэтому я и спрашиваю.
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да...
ФРИТЦ СИМОН: Ему понравилось, что вы поставили своей задачей его спасти?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Я бы не сказала, что я поставила себе такую задачу. Просто мы с ним познакомились, и я
попыталась как-то его вытащить. Но не потому, что я сильная или чтобы он потом всю жизнь был мне
благодарен и так далее. Просто он мне нравился, и я хотела помочь ему выбраться.
ФРИТЦ СИМОН: А что стало бы с ним без вас? Как вам кажется?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Не знаю, может, он познакомился бы с другой, и тогда она бы...
ФРИТЦ СИМОН: Давайте предположим, что на свете больше не осталось сердобольных женщин. Что бы с
ним тогда стало?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ (вздыхает, смотрит на мужа): Ну, я думаю, тогда бы тебе нелегко пришлось, да? Снова
обрести почву?..
ФРИТЦ СИМОН: Да, и? Что бы с ним стало в худшем случае?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, он тогда действительно был на краю пропасти: без заработка, в какой-то момент без
жилья, потому что за квартиру не заплачено...
ФРИТЦ СИМОН: Он стал бы чем-то вроде бомжа?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да, наверно!
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-ну Шёнбергу): Вам тоже так кажется?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Я допускаю такую возможность.
ФРИТЦ СИМОН: То есть, если бы не было приглядывающих за вами женщин?..
Г-Н ШЁНБЕРГ: Я должен сказать, что у меня был глупый период. Это было время, когда... как сказать,
которое... то, как я тог
86
да жил, не было прямой линией. За квартиру не заплачено. Потом был расторгнут договор аренды на
ресторан. У меня тогда уже было достаточно долгов...
ФРИТЦ СИМОН: Гм, и потом вы вместе их отдавали? Г-Н ШЁНБЕРГ: Да, то есть, если бы я с ней отдельно
не обрел гда какую-то базу, то дело действительно дошло бы до того... ФРИТЦ СИМОН: А что тогда
понравилось в вас вашей жене? Г-Н ШЁНБЕРГ: Наверное, это была моя убедительная манера себя держать,
которую я демонстрировал для окружающих.
ФРИТЦ СИМОН: Что вы имеете в виду под «убедительной манерой»?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Ну, со мной хорошо можно было поговорить. Я был более общительным. У нее были
некоторые проблемы с родителями, в том числе из-за отношений со мной. Тогда мы об этом говорили. Я
старался казаться сильным, хотя на самом деле в душе был абсолютно не доволен собой.
ФРИТЦ СИМОН: Гм, значит, ваша убедительная манера! Уверенность в себе.
Г-Н ШЁНБЕРГ: Да, уверенность в себе, которую я разыгрывал для окружающих!
ФРИТЦ СИМОН: Прошло много времени, прежде чем ваша жена поняла, что у вас финансовые проблемы и
что ваша самоуверенная манера сопряжена с необходимостью за вами приглядывать?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Да, самоуверенная манера... Нет, на самом деле тогда было еще не так, точнее, тогда было
недоверие, поскольку у меня были еще и другие знакомства... Когда она это поняла, я теперь уже точно не
помню. То ли я сам тебе сказал, то ли я показал тебе бумаги, или это было как-то по-другому... Уже не
помню.
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Нет, я случайно нашла уведомления и судебные приказы...
ФРИТЦ СИМОН: Как скоро после того, как вы познакомились?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Я бы сказала, через полгода. ФРИТЦ СИМОН: Вы тогда жили вместе? Г-ЖА ШЁНБЕРГ:
Нет.
ФРИТЦ СИМОН: Когда вы с ним познакомились, у него были и другие подруги?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да. ФРИТЦ СИМОН: Вы об этом знали? Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Нет, сначала не знала. ФРИТЦ
СИМОН: Но вас это не отпугнуло?
87
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Пф-ф-ф, нет, в какой-то момент отпугнуло, и... Мы же тогда даже расстались. И хотя... но
тогда мы уже жили вместе. Да, а поначалу ведь было как: я была еще довольно юной, и в полдесятого вечера
я всегда должна была быть дома. И для моего мужа тогда начиналась настоящая ночная жизнь. Потом в
какой-то момент я узнала от знакомых, что у него есть и другие, а он тогда все время заверял меня в том,
какой он на самом деле верный, но все это была ложь и так далее. Сначала я ему верила. Но в какой-то
момент мне все-таки пришлось увидеть, что это действительно так. Тогда мы и расстались. Тогда он сказал
мне, что у него есть другая, и чтобы я от него съехала. Что я и сделала. Да... а потом не прошло и восьми
дней, как он вернулся.
ФРИТЦ СИМОН: Вы как-то объясняете то, что он вернулся?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Пф-ф-ф-ф! Не знаю. Может быть, дело в его характере. То, что у него есть, чем он
обладает, это его больше не интересует. А поскольку он меня тогда потерял, это была причина, чтобы
заполучить меня обратно.
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-ну Шёнбергу): Как вы думаете, почему ваша жена к вам вернулась?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Она?
ФРИТЦ СИМОН: Да, почему она вернулась, после того, как вы сказали ей: «Уходи!»?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Ну, я думаю, что... я знаю, что она меня очень любит. Недостатки были на самом деле только
у меня. Это же я был тем, кто...
ФРИТЦ СИМОН: Да, да, но то, что у вас недостатки, это ведь еще не причина, чтобы вернуться. Почему она
не сказала: «Найду себе кого-нибудь без недостатков!»?
(Оба смеются.)
Г-Н ШЁНБЕРГ: Не только же проблемы к этому привели. Я думаю, это была правда, что я пообещал, что
больше не буду заниматься этой ерундой — то есть тем, что я делал. И она сказала, что попробует еще раз!
ФРИТЦ СИМОН: Но почему?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Ну, потому что между нами была сильная связь! ФРИТЦ СИМОН: Гм!
Г-Н ШЁНБЕРГ: И с моей стороны тоже. То есть я должен сказать, это было, кажется, два или три дня, когда
она от меня уехала, а потом мы уже снова разговаривали по телефону.
ФРИТЦ СИМОН: Как возникло решение пожениться? Чья это была идея?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Чья идея?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Ну, я думаю, идея была, скорее, моя.
87
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да, возможно.
ФРИТЦ СИМОН: Но вы были уже достаточно давно знакомы. Зачем еще и жениться?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Зачем еще и жениться?
ФРИТЦ СИМОН: Вы и жили вместе...
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: А зачем вообще люди женятся?
ФРИТЦ СИМОН: Гм, да, это важный вопрос. (Обращаясь к жене.) Чего он от этого ждал?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Чего он от этого ждал?
ФРИТЦ СИМОН: Да, раз это была его идея.
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Я не знаю... Это было как-то, как-то не то говорить: «Я разведен и живу с подругой». А
говорить: «Я женат». Тогда никто не спрашивает, что и почему.
ФРИТЦ СИМОН: Вы поженились для других людей?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Нет, я бы так не сказала, но я думаю (смотрит на него), что это тоже было немножко
причиной, да?
ФРИТЦ СИМОН: С моей стороны — нет.
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Значит, я ошиблась.
ФРИТЦ СИМОН: Почему ваша жена за вас вышла?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Потому что она меня любит! Потому что она меня любит.
ФРИТЦ СИМОН: Но она могла бы делать это и не выходя за вас замуж.
(Г-жа Шёнберг смеется.)
ФРИТЦ СИМОН: Я имею в виду, что любовь начинается обычно без женитьбы.
Г-Н ШЁНБЕРГ: Да, я думаю, я хотел, чтобы все было прочно. Причем, наверное, это была причина, скорее, с
моей стороны.
ФРИТЦ СИМОН: Вы боялись, что иначе она от вас сбежит?
Г-Н ШЁНБЕРГ: А... может быть, потому что э-э... эти вещи на стороне, то есть я делал это почти до самой
свадьбы, то есть продолжал обманывать мою жену. А потом сказал: «Все. Теперь этого больше не будет!» А
женитьба...
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-же Шёнберг): Это звучит практически так, будто желание жениться
появилось у него для того, чтобы можно было вас больше не обманывать?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ (смеется): Да, звучит так!
ФРИТЦ СИМОН: Можно так сказать?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да.
Г-Н ШЁНБЕРГ: Можно.
ФРИТЦ СИМОН: Под девизом: «До того можно». До того это официально разрешено. А с этого момента я
себе это запрещаю. Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да, по-видимому, так и было.
13-1757
88
ФРИТЦ СИМОН: Чтобы ему не приходилось постоянно вас обманывать, он на вас женился! Быть
вынужденным постоянно вас обманывать было для него слишком утомительно. Он хотел обрести наконец
покой!
(Все смеются.)
ФРИТЦ СИМОН: Когда вы начали играть? Когда это было по времени? Через сколько времени после
свадьбы вы начали регулярно встречаться с чужими автоматами? Сколько времени прошло после
заключения брака?..
Г-Н ШЁНБЕРГ: Девять месяцев!
Тут напрашивается гипотеза, что игра в качестве виртуального третьего заменила череду подружек. Внутри
этого треугольника можно регулировать близость и дистанцию. Это можно рассматривать как креативное
решение, позволяющее г-ну Шёнбергу выбрать третий путь между разрывом и полным единением. Игра
представляет собой идеальный компромисс между стремлением к надежности, защищенности и
предсказуемости в отношениях и стремлением к возбуждению, которое вызывают риск, непредсказуемость и
свобода в отсутствие отношений. Но, возможно, такова психологическая функция игры не только для г-на
Шёнберга, но и для г-жи Шёнберг (в конце концов, она не в лото его выиграла, а выбрала с открытыми
глазами; а поскольку она привлекательная женщина, то вполне могла бы найти себе и кого-нибудь другого).
По всей видимости, оба практикуют здесь некую форму кооперации, позволяющую общими усилиями
сохранять баланс в конфликте между отсутствием страха, которое дает надежный порядок, и желанием
потери контроля. (Против чего, в общем-то, говорит только все-таки несколько чрезмерная цена в 30 ООО
марок в год и, может быть, неравенство в распределении ролей.)
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к г-же Шёнберг): У меня еще один вопрос. Предположим, это были бы не
автоматы, а другая женщина. Что бы вы тогда делали по-другому?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Что бы я тогда делала по-другому? Я бы, правда, как-то попыталась спасти наш брак,
восстановить отношения, но, я думаю...
ФРИТЦ СИМОН: Опасность того, что вы бы сказали: «Я больше не хочу!», — была бы больше или меньше,
чем когда он тратит деньги на автоматы?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Да, я думаю, опасность была бы больше!
ФРИТЦ СИМОН: Была бы больше! То есть, если он не хочет идти на такой риск, то для него лучше бросать
деньги в автоматы, чем завести себе подружку!
88
Г-ЖА ШЁНБЕРГ (смеется): Да, на мой взгляд, сейчас мы подошли к той точке, когда я честно должна
сказать, что я так больше не могу.
ФРИТЦ СИМОН: Давайте предположим, что никто со стороны не мог бы дать вам лекарство. Что было бы
тогда через год? Вы были бы все еще вместе или нет?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Ну, если так будет продолжаться и дальше... тогда, наверное, нет.
ФРИТЦ СИМОН: На ваш взгляд, насколько велик шанс, что вы тогда еще будете вместе?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Я бы сказала, что я бы тогда наверняка с ним разошлась. Наверняка!
ФРИТЦ СИМОН: Ага. А вам как кажется?
Г-Н ШЁНБЕРГ: Точно так же! И на самом деле это правильно.
ФРИТЦ СИМОН: Если бы он не играл, то у кого-нибудь из вас уже возникала бы мысль о разрыве?
Г-ЖА ШЁНБЕРГ: Нет, я не думаю.
(Г-н Шёнберг качает головой.)
ФРИТЦ СИМОН: Я бы хотел сделать перерыв. У вас есть еще что-то, что мне нужно знать? Г-ЖА
ШЁНБЕРГ: Нет. Г-Н ШЁНБЕРГ: Нет.
После того как во время сессии интервьюер своими активными расспросами определял выбор
обсуждавшихся тем, в конце сессии необходимо дать клиентам возможность затронуть темы, которые
кажутся важными им и которые до сих пор оставались без внимания или были забыты. Иногда клиенты
используют этот шанс, иногда— нет... Главное, чтобы он был.
Следующий затем перерыв дает терапевту возможность проанализировать сессию и подготовить
интервенцию.
***
Парадоксальность многих курсов супружеской терапии заключается в том, что де-факто они препятствуют
изменениям. Один из партнеров (или даже оба) недоволен ситуацией дома. Поэтому он дает понять, что что-
то должно измениться, иначе он разорвет отношения, поскольку он отказался от всяких надежд на
спонтанное изменение без посторонней помощи. В конце концов они решают обратиться к терапевту. Теперь
вся надежда возлагается на терапию, или, хуже того, на терапевта. Пока продолжается терапия, кажется, еще
есть шанс, что все кончится хорошо. Решение расстаться,
13*
по меньшей мере, откладывается. Маркируется время на раздумья, в течение которого (больше) нет
необходимости принимать никаких серьезных решений. Такой же эффект терапия оказывает и в случае
супругов Шёнберг.
Аналогичное, препятствующее принятию решений действие оказывает и оценка игры как проявления
требующей лечения «зависимости» или личностного недостатка. И в том, и в другом случае г-жа Шёнберг
не возлагает ответственность на мужа. Следствием чего становится ее позиция воспитательницы по
отношению к нему. Она наделяет его своего рода статусом ребенка и пытается взять контроль на себя. Не
воспроизведенное здесь обсуждение и анализ того, какие попытки решения позволяли им до сих пор до-
биться наибольшего успеха, поначалу, кажется, подтверждают эти идеи насчет контроля. Если кто-то — банк
или жена — устанавливает для г-на Шёнберга четкие границы, то он проигрывает меньше денег. С другой
стороны, на гипотетический вопрос о том, как г-жа Шёнберг могла бы снова заставить мужа начать играть,
если он уже девять месяцев не тратил денег на автоматы и в общем-то не имеет ни малейшего желания это
делать, она отвечает так: «Мне нужно было бы по утрам за завтраком спрашивать критичным тоном: «Ты же
у меня не играешь?!»
Поскольку в том, что касается партнерских отношений, всегда можно исходить из того, что оба партнера
друг друга заслуживают, из соображений нейтральности было бы не слишком полезно поддерживать
предложенный обоими образ г-на Шёнберга как «больного ребенка». Вместо этого терапевтическая
стратегия заключалась в том, чтобы придать игре некое значение для отношений и поставить партнеров на
одну ступень в том, что касается ответственности за симптоматичное поведение.
(Заключительная интервенция и дальнейший ход терапии в главе 16.)
II. ПЕРЕРЫВ
12. Промежуточное замечание: интервенция или беседа?
Вот уже несколько лет в системном поле идет теоретическая дискуссия о том, должны ли, могут ли и имеют
ли право терапевты «вмешиваться» в клиентскую систему посредством интервенции. Эта дискуссия имеет
непосредственное отношение к смене основополагающих посылок теории познания, связанных с системным
мышлением. Она привела к отходу от объективистской картины мира, которая исходила из возможности
четкого разделения на субъект и объект, когда можно провести различие между наблюдателем (например,
терапевтом) и наблюдаемой системой (например, семьей). С тех пор как был сделан шаг к кибернетике
второго порядка, т.е. когда рассматриваться стала вышестоящая система, состоящая из наблюдателя и
наблюдаемой системы, подобная посылка уже не работает. Для наблюдателя постоянно существует риск
того, что наблюдаемые им феномены окажутся вызваны его же методами наблюдения. Иными словами, он
может находить им же спрятанные пасхальные яйца.
На дискуссию об интервенциях терапевта оказывает влияние и еще одна теоретическая модель: применение
теории автономных, аутопоэтических систем к социальным системам. Следствием этого становится вывод,
что между структурами и моделями коммуникации таких систем, как семья, и поведением их окружения
(например, терапевта) не существует «инструктивного взаимодействия»; то есть между тем, что говорит или
делает терапевт, и тем, что говорит или делает семья, нет прямой причинно-следственной связи.
Вследствие этих и подобных им рассуждений «антиинтервенционисты» пропагандируют модель «беседы»:
терапевт и клиент (или клиентская система) отдаются процессу «взаимного кручения и верчения», в котором
могут измениться все его участники. В этом понимании терапевт не является экспертом, который знает, что
нужно делать, и в соответствии с этим предпринимает направляющие «интервенции»; здесь терапевтическая
система «дрейфует» в непредсказуемом направлении.
При всем согласии с доводами о том, что психические и социальные системы следует рассматривать как
автономные и что управлять ими извне невозможно, ниже будет представлена однозначно
«интервенционистская» позиция. Правда, описанная здесь модель интервенции не противоречит модели
беседы, совсем
90
наоборот — процесс беседы понимается как последовательное «нанизывание» интервенций. Или, еще
проще и понятней говоря, — терапевт не может не интервенировать. Но раз так, то интервенции могут быть
лучше или хуже. И это является отправной точкой для повышения профессионализма психотерапевта.
А теперь вернемся немного назад, к той базовой посылке, что терапевт и клиенты находятся в общем
процессе дрейфа. Эта метафора, похоже, не только хорошо отображает странности терапевтических
процессов, но и иллюстрирует нынешний уровень развития теории.
Дрейф — как в том, что касается ведения судна, так и в том, что касается ведения терапевтического
интервью — не означает, что управление невозможно. Речь не идет об альтернативе «либо управлять, либо
плыть по течению». Штурман парусника никогда не имеет полного контроля над курсом своего судна, но и
беспомощной игрушкой капризов погоды и течений, в которые оно попадает, он тоже, как правило, не
бывает. Штурман может читать навигационные карты, определять свое местоположение, измерять скорость
ветра, ставить паруса, поворачивать штурвал, брать на борт балласт, запускать вспомогательный двигатель и
т.д. Доберется ли он до цели, зависит от принятых им решений и предпринятых им «интервенций». А они (в
интересах пассажиров на это надеяться) не случайны, а выбраны согласно правилам искусства навигации.
Но даже при менее метафоричном взгляде идея интервенции по-прежнему представляется в высшей степени
разумной. Если рассматривать семьи как коммуникативные системы, модели коммуникации которых
обеспечивают развитие и сохранение семьи как отдельной единицы, то при помощи терапевта вполне можно
занять внешнюю позицию по отношению к этим моделям. Во время сессии подобные свойственные семье
модели коммуникации могут проявляться по-разному: в общении членов семьи между собой, в том, что они
приглашают терапевта к участию в типичных для них играх, в соответствующих ответах на
целенаправленные вопросы. В каждом из этих случаев можно определять, появляются ли эти феномены на
терапевтической сессии впервые или же они регулярно возникают и дома. Здесь представляется законным
строить гипотезы о семейных правилах игры и моделях. Но их «объективация» происходит не через
доказательство истинности, а через интерсубъективное согласие разных наблюдателей. И если есть веские
основания предполагать наличие взаимосвязи между подобными моделями и возникновением и
сохранением симптомов, то рекомендуется проводить целенаправленные интервенции.
90
В данном контексте интервенировать — значит общаться с семьей или отдельным пациентом так, чтобы — в
соответствии с клиническим опытом или научными исследованиями — повысилась вероятность устранения
симптомов.
При этом в принципе можно выделить два типа интервенций. Во всех случаях, когда симптом или проблема
возникает или сохраняется по причине регулярного повторения характерных видов коммуникации (т.е.
делается что-то, чего лучше было бы не делать), интервенции направлены на то, чтобы устранить
(«нарушить») поддерживающую проблему модель. Если же симптом или проблема возникает или
сохраняется из-за того, что не создаются полезные для решения модели (т.е. не делается то, что лучше было
бы делать), то интервенции направлены на то, чтобы стимулировать («инициировать») формирование таких
ведущих к решению моделей.
В этом смысле, если понимать терапевтические интервенции как «нарушение» или «инициирование»
(«пертурбации»), то любой заданный или не заданный вопрос является интервенцией. Несмотря на то, что у
терапевта нет контроля над процессом, с их помощью он может на него влиять и его направлять. Что он и
должен делать. В конце концов, его связывают с клиентами не личные отношения, когда он, как во время
экстремального отпуска на плоту, может отдаться совместному дрейфу. Он должен выполнять
целенаправленное поручение. Без его определенной обществом роли эксперта контакт вообще бы не
состоялся. Поэтому терапевт должен брать на себя ответственность за процесс (целенаправленный дрейф).
Для максимально эффективного выполнения этой направляющей функции оказалось полезным деление
сессии на три части.
Первая и самая продолжительная по времени часть — это фаза интервью. Ее примеры были достаточно
подробно представлены в предыдущих главах. В этой фазе терапевт очень активен, своими вопросами он
фокусирует внимание. Между ним и членами семьи (или другими участниками сессии) происходит
коммуникация, которая строится в основном в форме звезды. Спонтанные диалоги между участниками не
поощряются. Иногда они даже директивно прерываются, если, например, возникает опасность того, что они
могут лишить терапевта ответственности за фокусировку внимания, или, если возникает такое
взаимодействие, которое рассматривается как не способствующее достижению цели терапии (например,
симметричная эскалация).
Вторая фаза — это перерыв (около 10 минут). Он дает терапевту возможность, несколько отстранившись и
не находясь под прицелом исполненных ожидания глаз клиентов, проанализировать
90
обсуждавшееся. Обычная ситуация, когда множество хороших идей по поводу клиентов возникает у
терапевта по пути домой. Избавившись от довлеющей над ним во время сессии необходимости действовать
и коммуницировать, терапевт получает возможность со стороны взглянуть на процесс, в том числе на
собственные действия и имевшие место на сессии модели коммуникации. Эта перспектива может открыться
и благодаря перерыву. У терапевта появляется время, чтобы подумать, что сказать семье или пациенту в
завершение сессии. Если терапевт работает в команде, то можно вместе подумать, какими могут быть даль-
нейшие действия.
При этом, в первую очередь, следует подумать о том, была ли сохранена нейтральность по отношению ко
всем участникам и конфликтным темам. Если нет, то после перерыва можно сменить курс на
противоположный, релятивировать собственную позицию, попросить о снисхождении, пообещать
исправиться и т.д. Обычно этого бывает достаточно, чтобы восстановить утраченную нейтральность или, по
крайней мере, уменьшить значение ее потери для дальнейшего процесса.
Второй шаг состоит в том, чтобы подумать, в каком направлении можно или нужно предпринять
интервенцию. Какие идеи вы хотите подать, кому вы хотите «подложить свинью», то есть какую модель вы
собираетесь нарушить, а какую поддержать?
Этот выбор не произволен, так как обычно клиенты очень внимательно слушают, что говорит терапевт. В
конце концов, они предоставили ему кредит доверия, иначе они бы не пришли. А после перерыва они будут
слушать еще внимательней, чем слушали бы, сделай терапевт заключительный комментарий без перерыва.
Тем, что он дает себе время подумать о сессии, он показывает, что его суждение не является поспешным и
необдуманным.
Третья часть сессии — это заключительный комментарий, в котором терапевт (или команда терапевтов)
представляет свою точку зрения, предлагает альтернативные объяснения и оценки, дает домашние задания и
т.д.
В этой фазе терапевт становится активным, он высказывается как эксперт, он отвечает на вопросы, с
которыми пришли клиенты. Таким образом, он, наконец, начинает соответствовать, в том числе заданным
обществом ожиданиям по отношению к его роли. Клиенты пришли к «эксперту», к которому у них много
вопросов. Однако пока идет фаза интервью, отвечать приходится им самим, они сами эксперты касательно
того, что происходит в их семье. После перерыва эти отношения снова переворачиваются: теперь терапевт
— тот, кто отвечает, теперь он эксперт, высказывающий
91
свою точку зрения по интересующим семью вопросам. Тем самым он отвечает ожидаемой ролевой схеме. Но
эти отношения с институционально определенной субординацией он часто заполняет неожиданным,
«революционным» для клиентов содержанием.
Последним основанием для разделения сессии на три части является соответствие некоторым требованиям
драматургии. В фазе интервью создается определенное напряжение, в перерыве оно — в идеальном случае
— сохраняется на высоком уровне, тогда заключительный комментарий — опять же в идеальном случае —
приводит к неожиданному повороту, который открывает новую перспективу на послесессионный период. В
любом случае он завершает гештальт и подводит под сессией черту.
III. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ
13. Переинтерпретации. Назначение проблематичной модели (семья Герлах, часть 2)
Если взять за основу конструктивистскую точку зрения, то люди, имеющие долгую общую историю (в том
числе члены семьи), подтверждают друг другу существующие у них представления о мире. Это знаменитый
синдром «ничего нового»: что бы ни делал кто-то из членов семьи, всегда сразу понятно, что это должно
означать (возможно, несколько иначе дело обстоит с новорожденными, хотя и в этом можно усомниться,
поскольку их поведение тоже трактуется согласно заданным моделям интерпретации: «Он улыбается, как
дядя Эрвин, а тот был силен в математике»).
Каждый член семьи воспринимает лишь определенные формы поведения других, у него есть свои
фиксированные критерии оценки, в соответствии с которыми он судит, используя уже опробованные ранее
схемы объяснений. Таким образом, каждый воспринимает другого в одной фиксированной форме, в
результате чего возникает система стабилизирующих друг друга самоисполняющихся пророчеств. Ничто не
будет ново под луной, если ни в чем не видеть ничего нового. Поэтому семейные модели коммуникации так
трудно менять изнутри.
Ввиду данной логики подтверждения образование симптомов (любого рода) может приобретать
инновационное содержание. С одной стороны, у них есть все шансы быть воспринятыми как что-то новое, с
другой стороны, они дают возможность привлечь посторонних (например, терапевтов), которые могут
ввести новую точку зрения и прервать круг постоянно подтверждающихся предубеждений одного касательно
другого. Если это удается, то поддерживающие проблему модели коммуникации могут прекратить свое
существование и (или) могут сформироваться модели, способствующие решению и развитию.
Поэтому неотъемлемой составляющей (почти) всех интервенционных техник является переинтерпретация,
т.е. альтернативное объяснение описываемых или непосредственно наблюдаемых событий.
В качестве примера здесь могут послужить комментарии и предписания, которые были даны семье Герлах
после первой и второй сессии. Фрагменты, приведенные в главе 5, относятся ко второй встрече.
91
Подведение итогов первой сессии
На первой сессии, четыре недели назад, в центре внимания были симптомы дочери (ее бесконечное стояние
под душем и связанные с этим большие счета за воду), а также вытекающие отсюда конфликты и ссоры
между ней и родителями. Это и стало основой для комментария обоих терапевтов.
Сначала они выразили свою уверенность в том, что нынешние проблемы следует рассматривать в связи с
естественной фазой развития Моники. Она — абсолютно по возрасту — находится в поисках собственной
идентичности. Поскольку в детстве у нее (о чем подробно говорилось на сессии) были очень близкие
отношения с родителями, ей, вероятно, труднее, чем ее сверстникам, различать, что хорошо для нее самой, а
что хорошо для ее родителей. Описанные в первом интервью конфликты между ней и родителями пред-
ставляют собой хороший способ быть полностью уверенной в том, что то, что она делает, не является
исполнением родительской воли. Но родителям сейчас трудно вести себя правильно. Лучший способ помочь
ей отделиться и стать взрослой — это всячески ей в этом мешать.
Для этого терапевты-хотели бы дать родителям домашнее задание: до следующей встречи, которая должна
состояться через месяц, им нужно как минимум раз в неделю в ситуации, когда их дочь делает или
собирается сделать что-то, что им не нравится, стараться ее от этого удержать, ссылаясь на какой-либо из
своих физических симптомов («хвататься за сердце» и т.д.). При этом они должны спокойно пытаться
вызвать у нее угрызения совести.
Если они не станут последовательно это делать, то не исключено, что их дочь — учитывая тесную семейную
связь — и в 40 лет все еще будет сидеть дома. Моника получает здание выяснить, когда ее родители только
делают вид, а когда им действительно физически плохо.
Описанное здесь предписание состоит из двух разных частей: (1) Конфликт между родителями и дочерью
переинтерпретируется как «нормальный» и «соответствующий возрасту». За этим стоит намерение
депаталогизировать поведение дочери. Поэтому и симптомы (мытье = расходование воды) истолковываются
в смысле нормальной сепарации и поиска идентичности.
Однако семья получила не только новое объяснение поведения дочери и ссор, но и позитивную оценку
симптома. Им была предложена альтернатива: «ссориться» или «в 40лет все еще дома».
92
(2) Другая часть интервенции — это предписание «делать вид, будто...». Родители получают задание делать
вид, будто им физически плохо, причем именно в те моменты, когда на самом деле они не испытывают
никаких проблем со здоровьем. Это задание получает интеракциональное обоснование: дочери —
полностью в духе произведенной до этого переинтерпретации — должно быть предоставлено
тренировочное поле для сепарации. Поскольку эта задача ставится в присутствии дочери, одним из эффектов
является расширение значения демонстрируемых родителями физических недугов. Подается идея, что их
можно толковать двояко: если отец хватается за сердце, это может означать, что у него действительно что-то
с сердцем, или же, что он выполняет домашнее задание и пытается помешать своей дочери делать то, чего
она на самом деле хочет. Таким образом в коммуникацию вводится невозможность однозначной оценки. Как
рассчитывают и надеются терапевты, это позволит нарушить, на их взгляд, проблематичную, автоматически
и без рефлексии протекающую модель взаимодействия (симптомы вызывают у других угрызения совести и
потому дают возможность осуществлять над ними власть). Сказать с уверенностью, что такой эффект
наступит, невозможно. По, учитывая логику процессов человеческой коммуникации, некоторая вероятность
этого существует.
Точно так же нельзя сказать заранее, что произойдет в семье, если такая модель будет нарушена. Поэтому
оценить разумность или бессмысленность подобных интервенций всегда можно лишь потом, самое раннее
— на следующей встрече, когда семья будет рассказывать о том, что же на самом деле произошло за это
время.

***
Вторая сессия
В начале второй сессии родители сообщают, что за это время конфликтов между ними и дочерью стало
меньше. Дочь много времени проводит вне дома, она начала заниматься танцами и все больше отдаляется от
семьи. По поводу домашнего задания родители заявили, что в этот период у них не было проблем со
здоровьем. Делать вид, что они есть, они тоже не стали, поскольку не хотели ставить под сомнение их
достоверность.
Далее интервью речь о конфликтах между родителями и дочерью практически уже не шла; вместо этого
внимание сместилось на смертельные конфликты между родителями. Дети в значительной степени
оказались вне игры.
92
О том, как беседа протекала дальше, можно было почти полностью прочитать в главе 5. Напомним: когда
обсуждался конфликт, связанный с участием матери в деятельности певческого союза, дело дошло до
драматичного, аффективно очень мощного обострения. В конце г-н Герлах дал понять, что может «сдаться»,
и если теперь его жена вдруг перестанет ходить в союз, то будет слишком поздно...
***
Размышления в перерыве во время второй сессии
В дискуссии во время перерыва терапевты были полностью удовлетворены результатом своего первого
предписания. Они не рассчитывали, что родители действительно станут выполнять задание «делать вид,
будто...». Им было достаточно подать идею, что нарочито демонстрируемые родителями физические
симптомы могут мешать дочери в процессе ее сепарации. После первой сессии Моника стала больше
времени посвящать занятиям вне дома. Позитивную оценку получило прежде всего то, что она нашла
контакт с ровесниками (уроки танцев). Терапевты договорились продолжать поддерживать усилия дочери в
плане сепарации. Самым элегантным способом действий здесь представляется «парадоксальный»
(назначение проблематичной модели). Обоснование тут достаточно простое: похоже, что Монике сейчас
очень важно доказать себе свою самостоятельность. Если бы терапевты посоветовали ей и впредь проводить
четкую границу между собой и родителями, она могла бы снова попасть в трудное положение, поскольку
теперь ее старания отделиться можно было бы расценить как знак зависимости от терапевтов. Если же
сказать ей, чтобы она «притормозила» свое стремление к автономии, то она получит возможность
самостоятельно принять противоположное решение.
Кроме того, терапевты размышляют о том, чтобы предложить такую новую интерпретацию, которая
поставит обоих родителей на одну ступень, поскольку оставлять отца в роли «пациента», в которой он
оказался во время сессии, представляется неблагоприятным.
Терапевты договариваются, что начнет комментарий Хельм Штирлин, как старший и потому стоящий в
иерархии выше. Ни распределение ролей, ни дословный текст комментария подробно не обсуждаются. Не
определяются ни точные формулировки, ни взаимодействие комментаторов. В этом нет необходимости,
поскольку они уже достаточно сыгранная команда.
93
***
Заключительный комментарий на второй сессии (после перерыва)
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Нам было важно лучше вас понять, в том числе при помощи задания, которое мы вам
дали. Именно после того, что мы сейчас услышали, мы кое-что поняли лучше. А поняли мы то, что
(обращаясь к родителям, указывая для наглядности рукой) между вами обоими существуют очень тесные,
необыкновенно близкие отношения...
После того как на сессии стали очевидны конфликты между родителями, такая характеристика их
отношений представляется, на первый взгляд, неожиданной и притянутой за уши. Однако родители, которые
вовсе не кажутся пораженными, подтверждают ее кивками головы. Ошеломленными выглядят скорее дети.
ФРИТЦ СИМОН: И в этом проблема.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: ...и что это проблема. Эти отношения абсолютно одинаково близки с обеих сторон. Но
они характеризуются тем, что вы поделили позиции по принципу очень удачного разделения труда...
ФРИТЦ СИМОН: Я, наверное, вставлю несколько слов для пояснения. При очень близких эмоциональных
отношениях, как, на наш взгляд, у вас, проблема заключается в том, что, когда люди чувствуют себя
настолько связанными, они во многом теряют уверенность: «Являюсь ли я вообще еще отдельным суще-
ством, являюсь ли я вообще еще индивидуумом? Или я могу существовать только как часть такого
двуединства?» И во всех таких очень близких отношениях проблема в том, как с этим быть. Потому что,
когда люди очень близки, кроме того, что они этим наслаждаются, это еще и пугает, поскольку они уже
совершенно не понимают: «Где начинаюсь я, и где заканчивается другой?» А это просто своего рода разлад в
чувствах, который всегда связан с такими близкими отношениями, с настолько тесными отношениями, что
человек теряет уверенность: «Являюсь ли я по-прежнему индивидом, который при необходимости смог бы
жить один, или я полностью зависим?» Ведь быть зависимым — тоже не самое прекрасное на свете, это
тоже не так уж приятно. Когда человек чувствует себя зависимым, его свобода воли ограничена. Это об-
ратная сторона близости в отношениях. И проблема в том, как с этим быть? С желанием близости, с одной
стороны, и страхом зависимости, с другой. И тут вы нашли, на наш взгляд, действительно очень хороший
способ разделения труда, когда один взял на
93
себя функцию выражать желание близости, как бы за двоих... Дело в том, что вы кажетесь нам тут как бы
зеркальными отражениями в вашем желании близости и зависимости. Другой, то есть вы (обращается к г-же
Герлах), взяли на себя стремление к автономии, выразительницей которого вы в некоторой степени
являетесь. Мы думаем, что таким образом вы нашли очень хороший способ вместе определять правильную
дистанцию. Когда никому не кажется, что это слишком близко, чтобы пришлось бояться, что перестанешь
различать собственные границы. Вы (смотрит на мать) помогаете своему мужу видеть его границы.
Поскольку он видит, где кончается его власть, где он уже не может на вас влиять. И хотя, с одной стороны,
это для него очень обидно, с другой стороны, это еще и облегчение. Ведь, если бы он обладал всей полнотой
власти, то на него ложилась бы и вся полнота ответственности, например, за ваше здоровье. И наоборот, ваш
муж помогает вам в том, чтобы вы имели возможность выходить наружу и доказывать себе, что вы все-таки
независимы. Если бы он был согласен на ваше участие в союзе, то не было бы и никакого показателя,
никакого доказательства того, что вы независимы. Это был бы подарок, так сказать. Вы пришли тут к очень
элегантному соглашению.
Это попытка при помощи множества слов и повторений истолковать переживаемый супругами конфликт как
кооперацию. В духе тайного соглашения у них одна и та же проблема близости/дистанции или
автономии/зависимости, оба разрываются между двумя сторонами конфликта. Но в повседневной жизни они
этого не замечают, поскольку де-факто нашли такую форму разделения труда, которая позволяет им
воспринимать только одну сторону конфликта и действовать, не чувствуя амбивалентности. Такая форма
переинтерпретации дает альтернативное объяснение их модели коммуникации, которое ставит обоих
партнеров на одну ступень и позитивно оценивает происходящее. Это позволяет терапевтам обрести или
сохранить нейтральность в двух плоскостях: с одной стороны, по отношению к обоим партнерам, с другой
— по отношению к вопросу, что лучше: изменение или сохранение статус-кво.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Проблема в том, что вам приходится за это платить, за это соглашение. И тут снова
возникает дилемма. Потому что мы считаем, что для вас обоих с этим связано колоссальное и длительное
физическое напряжение.
ФРИТЦ СИМОН: И мы считаем, что ваше здоровье (смотрит на г-жу Герлах) подвергается точно такой же
опасности, как и ваше (смотрит на г-на Герлаха). То есть, если вы (снова обращается к
94
г-же Герлах), например, вдруг резко перестанете ходить в союз, мы с таким же успехом можем себе
представить, что вы, точно так же сдавшись, будете исходить из-за этого желчью.
Здесь опять — в том, что касается угрозы физическому здоровью — предпринимается попытка поставить
партнеров на одну ступень. Кроме того, их внимание обращается на ту цену, которой стоит или может стоить
им нынешняя модель (например, поражение печени).
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: И если использовать образ «сошедшего с дистанции», то мы считаем, что сейчас
действительно дело случая, кто из вас может первым сойти с дистанции. Но мы по опыту знаем, что при
таком соглашении степень угрозы физическому здоровью действительно высока.
ФРИТЦ СИМОН: Не обязательно, что так и будет, поскольку многие пары находят третий путь, когда
никому не приходится сходить с дистанции. И мы видим, например, что Моника предложила такой третий
путь тем, что создала проблемы. Это нечто такое, где оба родителя... где она помогла обоим. Где оба
оказались востребованы в своей родительской роли и оба сказали: «Сейчас мы отставим в сторону наши
желания зависимости или независимости. Мы отложим их, потому что другое важнее».
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: ...что для нас теперь, однако, так осложняет все дело. Мы увидели, что Моника по
сравнению с прошлым разом явно приняла решение больше идти своей дорогой. Это бросилось нам в глаза.
Здесь сидит юная женщина, которая гораздо яснее показывает, кто она есть, которая занимается танцами,
которая явно решила: «Я буду развиваться как юная женщина, как это и должно быть в моем возрасте». И в
этом мы сейчас видим большую проблему. Мы считаем, что это еще больше усилило негативные стрессовые
аспекты (обращаясь к родителям) вашей ситуации, потому что раньше она фактически выполняла здесь
функцию балансировки. Моника чувствовала себя равным образом с вами связанной, равным образом с вами
солидарной. И мы долго думали о том, что мы тут можем вам посоветовать. Г-н Симон говорит о третьем
пути. По нашему опыту мы знаем, что этот третий путь, или четвертый, если хотите, существует.
ФРИТЦ СИМОН: Но третий путь станет возможным только, если вы оба увидите, что вы хотите как
близости, так и независимости, а не так, что один видит только одну сторону, а другой — другую. Поэтому
мы бы не советовали вам менять что-то прямо сейчас. Вам следует изменить что-то только, когда вы оба в
себе это почувствуете, независимо друг от друга.
94
Используя многократные повторения, чтобы повысить вероятность того, что сказанное будет воспринято,
терапевты указывают на некий третий путь. Уже одно это могло бы инициировать формальное расширение
картины мира, которая доселе была закована в рамки альтернативы «либо я выиграю, либо проиграю». То,
что терапевты предостерегают от изменений «прямо сейчас», связано со словами г-на Герлаха, что если
поведение жены сейчас изменится, то будет уже слишком поздно. Этим он заранее объявляет, что придаст
изменившемуся поведению жены старое значение, поскольку не верит в изменение ее внутреннего настроя
(синдром «ничего нового»). Чтобы возможное изменение могло и для него приобрести альтернативное
значение, терапевты переопределяют временную последовательность: сначала внутреннее изменение, затем
внешнее. Таким образом, любое новое поведение — чье бы то ни было — по умолчанию
переинтерпретируется в симптом объективной перемены. Предупреждение не менять ничего «прямо сейчас»
призвано дать понять, что позже это будет вполне возможно без всякого риска.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Итак, единственное, что мы можем посоветовать, и этот совет обращен к тебе,
Моника,... ФРИТЦ СИМОН: К вам, Моника!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН>...да, теперь мы сознательно скажем к «вам», Моника, это, чтобы вы несколько
притормозили свое развитие!
ФРИТЦ СИМОН: Тогда нам все-таки лучше опять говорить «тебе»!
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН (смеется): Да, наверно... тогда нам все-таки стоит опять говорить «тебе». Это слишком
быстро. Итак, если посмотреть на родителей, то мы бы сказали: помедленней, снова вернуться немного
назад, в смысле, демонстрировать проблемы, выглядеть более несамостоятельной! Может быть, брат Хайнц
сможет помочь и немножко облегчить жизнь сестре, предложив себя в качестве проблемного ребенка. Вот те
размышления, которые нас очень занимали.
Это одно из странных предписаний системных терапевтов. Дочери предлагается притормозить в своем
стремлении отделиться, чтобы облегчить жизнь родителям. Эта форма интервенции обращена, с одной
стороны, к (обоим) детям, чтобы немного подстегнуть их своеволие, а с другой, к родителям, которые (как
правило, на это можно рассчитывать) не держат сознательно своих детей дома и уж тем более не используют
свои симптомы в эгоистических целях. Таким образом у них тоже можно инициировать переоценку и изме-
нение собственного поведения.
14-1757
95
ФРИТЦ СИМОН (обращаясь к Хайнцу, который явно не в восторге): Да, это, конечно, вопрос, насколько
сейчас можно сказать: «Пожертвуй собственным развитием...!» Но мы считаем, что, по меньшей мере,
возможно, что ты так и сделаешь. В том духе, что: «Одни они не справятся. Я думаю, они не потянут. Чего
доброго, кто-нибудь еще сойдет с дистанции. Уж лучше я останусь и пригляжу за ними».
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Поскольку для нас очевидно, что у тебя есть все возможности, чтобы это осуществить.
Когда мы еще раз это обсуждали, это стало ясно нам обоим.
Это приглашение имеет профилактические основания. Оно призвано предотвратить такое развитие
ситуации, что у Хайнца спонтанно возникнут какие-нибудь проблемы в духе смещения симптома. Когда они
предписываются, их уже нельзя интерпретировать как «возникшие спонтанно». Они превращаются в
«поступкш>, за которыми можно увидеть добрые намерения.
ФРИТЦ СИМОН: Одним словом, мы в любом случае хотели бы предостеречь вас от того, чтобы менять
сейчас что-то на раз-два! Вы должны понять, что вы сможете делать что-то по-другому только, когда вы, в
том числе и эмоционально, на уровне чувств, сможете сказать этому «Да!». (Обращаясь к мужу) До тех пор
пока вы чувствуете только свое желание зависимости и пока ваша жена чувствует только желание
независимости, вы не сможете сказать ей с чистой совестью: «Иди в свой союз!» Она почувствует, что вы
неискренни. Если бы ваша жена осталась дома, вы бы тоже увидели, если бы она поступила неискренне. Так
что меняйте что-то только, когда оба будете считать: «Теперь да, правда, я не только хочу уйти. Я тоже хочу
отношений, а я тоже хочу иметь мое собственное пространство, я очень рад, что иногда мы бываем не вме-
сте!» Только тогда, не раньше! Не на раз-два!
Еще раз, чтобы подчеркнуть: изменение, которое произойдет, будет действительно изменением. Никто из
них не будет (должен) делать вид, будто!.. По крайней мере, терапевты от этого предостерегают. Существует
одна общая проблема изменений в партнерских отношениях, которую можно охарактеризовать как парадокс
«будь спонтанным»: когда кто-то из партнеров хочет, чтобы другой (в доказательство любви) изменился, то
обычно ему хочется, чтобы это произошло спонтанно. Если это желание высказывается и затем происходит
изменение, то оно оказывается обесценено и лишается своего значения в качестве доказательства любви,
поскольку произо-
95
шло не спонтанно. Акцент на том, что изменение должно произойти только, когда произойдет внутренняя
перемена, снова создает возможность спонтанности.
ХЕЛЬМ ШТИРЛИН: Ну, вот и все, что мы имели вам сказать. Мы можем предложить вам следующую
встречу: через пять недель.
***
Третья сессия
На следующую сессию родители пришли без детей. Моника не захотела пойти с ними, поскольку на
следующий день ей надо было писать контрольную по французскому языку. Тогда Хайнц, который вообще-
то был очень позитивно настроен по отношению к сессии, заявил, что если Моника пишет работу по
французскому, то у него будет работа по английскому.
Отец жалуется, что отношения с дочерью стали «невыносимыми». Он больше вообще не может с ней
разговаривать, по любому пустяку возникают серьезные конфликты. Между г-жой Герлах и Моникой тоже
ежедневно возникают ссоры, пусть и не столь агрессивные. В основном отец подумывает о том, чтобы
поместить дочь в интернат.
По словам родителей, Моника теперь очень ориентирована наружу, у нее много общих занятий с друзьями и
подругами. Симптоматика, которая привела их на терапию, полностью исчезла.
На вопрос, что еще изменилось с прошлого раза, г-жа Герлах сообщает, что была очень тронута тем, что ее
муж — ничего не сказав ей заранее — пришел на устроенный в союзе праздник. Она очень высоко это
оценила. Он как бы между прочим упоминает, что жена села к нему за столик, а ее подруги по союзу
смотрели на них с некоторым изумлением. Оба говорят о том, что в последнее время они хорошо ладят друг
с другом.
В заключительном комментарии терапевты снова интерпретируют поведение Моники в смысле динамики
отделения. Наверняка она ведет себя с отцом так агрессивно, поскольку очень к нему привязана. Не будь у
нее такой тесной эмоциональной связи с родителями, не было бы и необходимости их обесценивать или
демонстрировать в их адрес столь негативные чувства. Родителям нужно просто это выдержать, все это
нормально и по возрасту, позже это пройдет.
От следующей встречи, через три месяца, родители отказались, прислав письмо. Они сообщили, что за это
время ситуация
14*
95
в значительной степени успокоилась. Симптомы Моники больше не играют никакой роли, конфликты с ней
заметно утратили остроту. Они благодарят и просят разрешения снова прийти в институт, если в семье опять
возникнут какие-то проблемы.
14. «Под конвоем заботы» (семья Лукас, часть 2)
Иногда между родителями и детьми возникают трагические переплетения. Благие намерения приводят к
катастрофам, казалось бы логичные воспитательные меры дают парадоксальные результаты, а отчаянные
попытки избежать возможной беды ведут прямиком в пропасть (или — по менее драматичной оценке — как
минимум,