Вы находитесь на странице: 1из 192

"Философия по краям"

Международная коллекция современной мысли Леопольд фон Захер-Мазох


Литература. Искусство. Политика
Венера в мехах

Редакционный совет
С. Бак-Морс (США)
Ф. Гваттари (Франция)
Жиль Делёз
Ж. Деррида (Франция)
Ф. Джеймисон (США)
Представление Захер-Мазоха
Л. Ионин (Россия) Зигмунд Фрейд
A. Майклсон (США)
М. Мамардашвили f (Грузия) Работы о мазохизме
Ж.-Л. Нанси (Франция)
B. Подорога (Россия)
А. Руткевич (Россия)
М. Рыклин (Россия)
М. Ямпольский (Россия) Издание осуществлено
при финансовой поддержке
Министерства иностранных дел
Французской Республики
и при содействии
Научный секретарь Отдела культуры, науки и техники
Е. Петровская (Россия) Посольства Франции
в Москве

Москва, РИК "Культура", 1992


ББК 84.4+88
3 38
Содержание

Составление, перевод и комментарии


A.B. Гараджи
Редактор
А. Т. Иванов
Художественное оформление коллекции
Ю.А. Маркова
9.. Жиль Делёз. Предисловие
16.. Леопольд фон Захер-Мазох.
Ъенера в мехах
162 Приложения
3 38 Венера в мехах. Л. фон Захер-Мазох. Венера в
мехах. Ж.Делёз. Представление Захер-Мазоха. 162 ι. Воспоминания детства и
З.Фрейд. Работы о мазохизме. Пер. с нем. и размышления о романе
франц. — М.: РИК "Культура", 1992. — 380 с. 166 п. Два договора Мазоха
Скандально известный роман австрийского писателя Леопольда 169 in. Приключение с Людвигом II
фон Захер-Мазоха (1836-1895) "Венера в мехах" знаменит не
столько своими литературными достоинствами, сколько име- (рассказанное Вандой)
нем автора, от которого получила свое название сексопатологи- 189.. Жиль Делёз.
ческая практика мазохизма. Психологический и философский Представление Захер-Мазоха
смысл этого явления раскрывается в исследовании современно- (Холодное и Жестокое)
го французского мыслителя Жиля Делёза (род. 1925) "Пред-
ставление Захер-Мазоха", а также в работах основоположника 191 Сад, Мазох и их язык: Наименование
психоанализа Зигмунда Фрейда (1856-1939), русский перевод заболевания. Первая эротическая
которых впервые публикуется в настоящем издании. функция языка: приказы и описания.
Книга предназначена широкому кругу читателей, интересую- Вторая функция у Сада:
щихся проблемами современной культуры. доказательство, безличный элемент
Идеи разума. Вторая функция у
„ 4700000000—001 Мазоха: диалектика, безличный
элемент воображения
3
Б59(02)-92
200 Роль описаний: Пристойность
Мазоха. Процесс отрицания и идея
„ 4700000000—001 g , негации у Сада: две Природы. Сад и
3 & 3 Обьявл
Б59(02)-92 · ускоряющее повторение.
Редакция литературы по философии и эстетике "Инстинкт" смерти. Процесс
отклонения и идеал подвешенности
у Мазоха: фетиш. Мазох и
ISBN 5—8334—0007—4 подвешивающее повторение
© Éditions de Minuit, 1968 213 Как далеко заходит
взаимодополнительность Сада и
© Составление, комментарии, перевод Мазоха: Сравнение честолюбивых
на русский язык, художественное устремлений двух трудов.
оформление РИК "Культура", 1992 Существует ли мазохизм
персонажей Сада и садизм
291 Что такое инстинкт смерти? р ц
персонажей Мазоха? Тема внешней удовольствия не знает исключений.
встречи садиста и мазохиста. Принцип эмпирический и принцип
Внутренняя встреча и три трансцендентальный. Эрос, Танатос
аргумента, на которых и повторение. Две формы
основывается вера в десексуализации или расслоения:
садомазохистское единство невроз и сублимация. Третья форма-
224. . Мазох и три женщины: Гетерическая извращение. Скачок-на-месте.
мать, эдиповская мать, оральная Повторение, удовольствие и боль
мать. "Холодная, материнская, 302 Садистское Сверх-Я и мазохистское
суровая...". Холодность по Мазоху и Я: Торжество Сверх-Я и состояние
апатия по Саду. Мазох и Баховен. Я в садизме: ирония. Торжество Я и
Ледниковая катастрофа состояние Сверх-Я в мазохизме:
234. . Отец и мать: Проблема роли отца в юмор. Подытоживание
мазохизме. Роль отца в садизме и у отличительных черт садизма и
Сада. Аннулирование отца в мазохизма. Я, Сверх-Я, их
мазохизме и у Мазоха. Серия из трех структурный раскол и инстинкт
женщин и торжество оральной смерти: воображение и мышление.
матери. Третий и галлюцинаторное Заключение о " несовозможности"
возвращение отца. Договор и [" incompossibilité' ] садизма и
аннулирование мазохизма
248. , Романические элементы Мазоха: 314.. Зигмунд Фрейд.
Эстетический элемент Мазоха. Работы о мазохизме
Ожидание и подвешенность.
Фантазм. Необходимость 317 "Ребенка бьют": к вопросу о
формального психоанализа. происхождении сексуальных
Юридический элемент Мазоха: извращений
договор. Договор и закон у Мазоха,
институт у Сада как абсолютная 349 Экономическая проблема
критика договора и закона мазохизма
260. . Закон, юмор и ирония: Два аспекта 365 Отрицание
классического образа закона- ирония
и юмор. Ниспровержение этих двух 372 Фетишизм
аспектов в современном сознании.
Новая ирония и ниспровержение
закона у Сада. Новый юмор и
лжепослуишние закону у Мазоха
270. . От договора к обряду: Отношения
договора и закона Перенесение
закона на оральную мать:
кровосмешение и второе рождение.
Три обряда у Мазоха: охота,
земледелие и второе рождение — это
суть. Отцеподобие и роль чувства
вины в мазохизме: "Отца бьют".
Формальный и драматический
характер мазохизма
282. , Психоанализ: Первое толкование
Фрейда: обращение и другие
факторы Недостаточность
формулы "обращенный садизм".
Второе толкование и проблема
"расслоения"
Жиль Делёз. Предисловие

Основные сведения о жизни Захер-Мазоха исходят от


его секретаря Шлихтегролла ("Захер-Мазох и мазо-
хизм") и его первой жены, принявшей имя героини "Ве-
неры", Ванды (Ванда фон Захер-Мазох, "Исповедь моей
жизни"). Книга Ванды действительно очень хороша.
Позднейшие биографы подвергли ее суровой критике,
что, однако, не мешало им зачастую попросту списывать
с нее. Дело в том, что Ванда изображает себя слишком
уж невинной. В ней хотели видеть садистку, раз уж Ма-
зох был мазохистом. Но эта посылка, возможно, невер-
на.
Леопольд фон Захер-Мазох родился в 1835году'в Лем-
берге, в Галиции. Среди его предков — славяне, испанцы
и богемцы." Его деды и прадеды — чиновники Австро-
Венгерской Империи. Его отец — начальник полиции
Лемберга. Глубокий след в его душе оставили восстания и
сцены из тюремной жизни, свидетелем которых он стал в
детстве. Глубокое влияние на весь его литературный труд
оказали проблемы национальных меньшинств и револю-
ционных движений в Империи: истории галицийские, ев-
• Точнее, в 1836, 27 января. — Пер.
*· Отец писателя, Леопольд Захер — австриец испанского происхож-
дения; по настоянию своего тестя, Франца фон Мазоха, к своей фами-
лии он присоединил фамилию жены, по происхождению русинки; под
"богемцами" подразумеваются, очевидно, чешские немцы. — Пер.
Жиль Делёз
10 Предисловие 11

рейские, венгерские, прусские... Он часто описывает ор- женщина с пышными формами, в мехах и с хлыстом
ганизацию земледельческой общины и крестьянскую наказывала, унижала его и даже причиняла ему какие-
борьбу на два фронта — против австрийской администра- то подлинные физические страдания; любил переря-
ции, но в первую очередь — против помещиков. Его увле- жаться в прислугу, собирать фетиши и маскарадные на-
кает панславизм. Кумирами Мазоха, наряду с Гете, были ряды; давать некие газетные объявления [petites
Пушкин и Лермонтов. Самого его называют "малорос- annonces ], заключать с любимой женщиной "договор",
сийским Тургеневым". при случае — заставлять ее отдаваться другому. Первая
Начинает он преподавателем истории в Граце; его интрига с Анной фон Коттовиц навеяла сюжет "Разве-
литературная карьера открывается историческими ро- денной"; другая, с Фанни фон Пистор, — сюжет "Вене-
манами. Успех приходит стремительно. "Разведенная" ры в мехах". Впоследствии с ним завязывает не лишен-
(1870), один из его первых жанровых романов, получил ную двусмысленности переписку девушка по имени Ав-
самый широкий отклик, вплоть до Америки. Во Фран- рора фон Рюмелин; она принимает псевдоним Ванды и в
ции Hachette, Calmann-Lévy и Flammarion опубликова- 1873 году выходит за Мазоха замуж. Она станет одно-
ли переводы его романов и повестей. Одна из перевод- временно его покорной и требовательной спутницей, ко-
чиц Мазоха умудряется представить его как какого-то
торая, однако, под конец будет им оставлена. Быть раз-
сурового моралиста, автора фольклорных и историче-
очарованным — участь Мазоха, как если бы травестий-
ских романов — без малейшего намека на эротический
ная сила переряживания совпадала с силой
характер его сочинений. Несомненно, его фантазмы
недоразумения: он постоянно стремится ввести в свое
проходили легче потому, что относились на счет его сла-
супружество Третьего, которого называет "Греком". Но
вянской души. И следует также учитывать еще одну,
уже в пору его связи с Анной фон Коттовиц мнимый
более общую причину: "цензура" и терпимость в XIX
польский граф в действительности оказался всего лишь
веке сильно отличались от наших; тогда допускалось
больше рассеянной сексуальности, при меньшей физио- помощником аптекаря, разыскиваемым за воровство и
логической и психологической точности. В языке, на опасно больным. Когда он уже был женат на Авроре-
которомговоритМазох, тесно переплетается фольклор- Ванде, с ним происходит одно любопытное приключе-
ное, историческое, политическое, мистическое и эроти- ние, героем которого, как кажется, был Людвиг II Ба-
ческое, национальное и извращенное, образуя вместе варский; рассказ о нем можно прочесть ниже. И здесь
некую туманность — подставленную под удары хлыста. раздвоения личностей, маски, парирующие удары с той
Но никакого удовольствия от того, что Краффт-Эбинг и другой стороны превращают это приключение в ка-
пользуется его именем для обозначения известного из- кой-то необычайный балет, который завершается, одна-
вращения, он не испытывает. Мазох был автором знаме- ко, разочарованием. Наконец, приключение с Арманом
нитым и почитаемым; в 1886 он совершил триумфаль- из "Фигаро", о котором Ванда рассказывает очень хоро-
ную поездку в Париж и удостоился орденской ленточки шо, хотя читателю нужно еще самому сделать кое-какие
и панегириков в Le Figaro и La Revue des Deux Mondes. поправки: этот эпизод приводит к поездке Мазоха в Па-
Эротические вкусы Мазоха хорошо известны: он лю- риж в 1886 году, и он же отмечает конец его союза с
бил играть в медведя или в разбойника; устраивать, что-
бы за ним охотились, травили и связывали его, чтобы
Предисловие 13
12 Жиль Делёз

Вандой. В 1887 году он женится на гувернантке своих вал так полно, как он, возможности фантазма и подве-
детей*. Интересный портрет Мазоха в его последние го- шенности [suspens]. Он обладает очень своеобразной
ды дается в романе Мириам Харри "Сиона в Берлине"**. манерой одновременно "десексуализировать" любовь и
Он умирает в 1895 году, страдая от забвения, которому сексуализировать всю историю человечества.
уже был предан его труд.
Труд этот, однако, важен и необычен. Он был заду- "Венера в мехах", "Venus im Pelz" (1869), — один из
ман как цикл или, скорее, серия циклов. Главный цикл
известнейших романов Мазоха". Он входит в первый том
озаглавлен "Завещание Каина", он должен был разра-
"Завещания Каина", разрабатывающий тему любви. К
ботать шесть тем: любви, собственности, денег, государ-
тексту "Венеры" мы присовокупляем три приложения:
ства, войны и смерти (лишь две первые части были за-
в одном Мазох излагает свою общую концепцию романа
вершены, но в них уже присутствуют и остальные те-
и делится одним детским воспоминанием; во втором вос-
мы). Фольклорные или национальные истории
производятся личные любовные договоры Мазоха с
образуют вторичные циклы. Здесь выделяются два "чер-
Фанни фон Пистор и Вандой; в третьем Ванда фон За-
ных романа", из числа лучших романов Мазоха: "Душе-
хер-Мазох рассказывает о приключении с Людвигом II.
губка" и "Богоматерь"; они рассказывают о неких мис-
тических галицийских сектах и по своему воздействию Участь Мазоха несправедлива вдвойне. Не потому,
что его имя служит обозначением мазохизма, совсем
достигают редкостного уровня страха и напряжения.
напротив. В первую очередь, потому, что его труд пре-
Что означает выражение "завещание Каина"? Прежде
дан забвению, тогда как имя его вошло в оборот. Появ-
всего, оно призвано охватить собой все наследие пре- ляются, конечно же, и книги о садизме, не выказываю-
ступлений и страданий, отягчающее человечество. Но щие ни малейшего знакомства с трудом Сада. Но такое
жестокость есть лишь видимость, наброшенная на не- случается все реже; Сад познается все глубже, и клини-
кую сокровенную основу: холодность Природы, степь, ческое исследование садизма извлекает для себя несом-
ледяной образ Матери, в которых Каин открывает свою ненную пользу из литературного исследования Сада, и
собственную судьбу. И холод этой суровой матери есть, наоборот. Что же касается Мазоха, то незнание его тру-
скорее, как бы трансмутация жестокости, из которой« да даже в лучших книгах о мазохизме по-прежнему бро-
изойдет новый человек, Таким образом, имеется некий сается в глаза. Не следует ли, однако, предположить,
"знак" Каина, указывающий, как надлежит пользо- что Мазох и Сад — это не только какие-то клинические
ваться его "наследием". Один и тот же знак, от Каина до случаи среди множества других, что они могут, каждый,
Христа, приводит к Человеку на кресте, "без половой научить нас чему-то существенному, один о мазохизме,
любви, без собственности, без отчизны, без воинствен- другой о садизме? Есть и вторая причина, которая удва-
ности, без труда, который добросовестно умирает и оли- ивает несправедливость участи Мазоха. Дело в том, что
цетворяет идею нового человечества"... Труд Мазоха с клинической точки зрения он выступает неким допол-
* Первый русский перевод, опубликованный издательством "Тайны
вбирает в себя все потенции немецкого романтизма. Я
жизни" (Спб.- Москва) в 1908 г., подписан инициалами P.M.; он
думаю, что никогда еще ни один писатель не использо-
грешит рядом неточностей, но в целом мог быть положен в основу
• По имени Хульда Майстер. — Пер.
настоящего перевода. — Пер.
·· Евр.-франц. писательница, наст, имя — Эмиль Перро, 1875-1958.
— Пер.
14 Жиль Делёз Предисловие 15

нением Сада. Не потому ли те, кто интересуется Садом, тературной) критике и (медицинской) клинике суждено
не испытывают особого интереса к Мазоху? Слишком было вступить в какие-то новые отношения, в рамках
поспешно предполагается, что из Сада можно получить которых одна обучает другую, и наоборот. В симптома-
Мазоха, стоит только поменять местами знаки, обратить тологии всегда есть нечто от искусства. Клинические
влечения и помыслить всеобъемлющее единство проти- особенности садизма и мазохизма неотделимы от лите-
воположностей. Тема садо-мазохистского единства, ка- ратурной ценности Сада или Мазоха. И вместо диалек-
кой-то особой садо-мазохистской сущности принесла тики, спешащей соединять противоположности, следует
Мазоху значительный вред. Он пострадал не только от стремиться к такой критике, к такой клинике, которые
несправедливого забвения, но также и от несправедли- способны раскрыть некие подлинно дифференциальные
вой дополнительности, от несправедливого диалектиче- механизмы, равно как и художественные своеобразия.
ского единства.
Но стоит вам прочесть Мазоха, как вы проникнетесь
мыслью, что его вселенная не имеет со вселенной Сада
ничего общего. Речь здесь идет не только о каких-то
технических приемах, но и о столь различающихся про-
блемах, заботах и замыслах. Нет нужды возражать про-
тив того, что психоанализ давно уже показал возмож-
ность и реальность трансформаций садизм-мазохизм.
Проблематичным представляется самое единство того,
что зовется садо-мазохизмом. В медицине различаются
синдромы и симптомы: симптомы суть некие специфи-
ческие знаки той или иной болезни, синдромы же -—
некие единства, возникшие в результате случайной
встречи, столкновения или пересечения и отсылающие
к совершенно различным причинным рядам и перемен-
ным контекстам. Мы не уверены в том, что садо-мазохи-*
стекая сущность сама не представляет собой какого-то
синдрома, который надлежит разъединить на две несво-
димые линии. Мы довольно наслышаны о том, что сади-
стом и мазохистом бывает один и тот же человек; в это
перестали верить. Нужно все начинать сначала, и начи-
нать нужно с чтения Сада и Мазоха. Поскольку клини-
ческое суждение полно предрассудков, начинать все
сначала нужно с расположенной вне клиники точки зре-
ния — литературной, которая, собственно, и дала из-
вращениям их имена. Не случайно имена двух писате-
лей послужили здесь для обозначения; может быть, (ли-
Венера в мехах 17

Леопольд фон Захер-Мазох. — Что, уважаемая?


Венера в мехах — Я начинаю верить в невероятное, постигать непо-
стижимое. Мне сразу становится понятной и германская
женская добродетель, и немецкая философия, и я также
больше не удивляюсь тому, что вы на Севере не можете
любить, и даже отдаленного представления не имеете о
том, что такое любовь.
— Позвольте, сударыня, — возразил я, вспылив, — я
"И покарал его Господь и
положительно не дал вам никакого повода...
отдал его в руки женщины." — Ну, вы... — божественная чихнула в третий раз и с
Кн. Юдифь, 16, гл. 7. неподражаемой грацией пожала плечами. — Зато и я
была к вам всегда благосклонна и даже посещаю вас
Я находился в приятном обществе. время от времени, хотя всякий раз, несмотря на все мои
Напротив меня, у массивного камина в стиле Возрож- меха, быстро простужаюсь. Вы еще помните, как мы
дения сидела Венера — но не какая-то там дама полусве- встретились в первый раз?
та, под этим именем ведущая войну против враждебного — Как я могу это забыть, — сказал я, — у вас были
пола, подобно какой-нибудь мадемуазель Клеопатре, а тогда каштановые локоны, и карие глаза, и яркие крас-
подлинная богиня любви. ные губы, но я все же тотчас же узнал вас по овалу
Она сидела в кресле, разожженный ею огонь потре- вашего лица и по этой мраморной бледности... Вы всегда
скивал перед ней, и отблеск его красными языками ли- носили фиолетовую бархатную кофточку, отороченную
зал ее бледное лицо с белыми глазами и, время от време- беличьим мехом.
ни, ее ноги, когда она старалась их согреть. — Да, вы были совсем без ума от этого туалета, и как
Ее голова была чудесна, несмотря на мертвые камен- вы были понятливы!
ные глаза, но только это я в ней и видел. Величественная . — Вы научили меня понимать, что такое любовь,
богиня укутала свое мраморное тело в широкие меха и, ваше радостное богослужение заставило меня позабыть
дрожа, свернулась в клубок, словно кошка. о двух тысячелетиях.
— Я не понимаю, милостивая государыня, — воск- — А как беспримерно верна я вам была!
ликнул я, — ведь на самом деле уже не холодно, вот уже — Ну, что касается верности...
две недели как у нас стоит восхитительная весна. У вас, — Неблагодарный!
очевидно, нервы... — Я вовсе не хочу упрекать вас в чем-либо. Вы, прав-
— Благодарю покорно за вашу весну, — сказала она да, божественная женщина, но все-таки женщина, и в
глубоким каменным голосом и тотчас вслед за этим боже- любви вы как всякая женщина жестоки.
ственно чихнула, и тут же еще раз: дважды. — Я в самом — Вы называете жестоким, — живо возразила боги-
деле не могу этого вынести, и я начинаю понимать... ня, — то, что как раз является стихией чувственности,
L. von Sacher-Masoch. Venus im Pelz. Insel Verlag, Frankfurt am Main, 1968 радостной любви, что является природой женщины, —
отдаваться, когда любит, и любить все, что нравится.
18 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 19

— Разве есть для любящего большая жестокость, чем


неверность возлюбленной? я, — но вы все же не можете отрицать, что мужчина и
— Ах! — ответила она, — мы верны, пока мы любим, женщина' в вашем веселом солнечном мире, как и в на-
вы же требуете от женщины верности без любви, и что- шем туманном, по природе враги, что любовь на корот-
бы она отдавалась, не получая наслаждения, — так кто кое время соединяет их в одно существо, обладающее
здесь жесток, женщина или мужчина? — Вы, на Севере, единым помыслом, единым чувством, единой волей,
вообще принимаете любовь слишком тяжеловесно, чтобы затем еще сильнее разъединить их, и — да вы
слишком всерьез. Вы говорите об обязанностях там, где знаете это лучше моего — тот, кто тогда не сумеет под-
речь может идти только об удовольствии. чинить себе другого, лишь очень скоро почувствует на
своей шее его ногу...
— Да, сударыня, зато у нас столь достойные уваже-
— А именно, как правило, мужчина — ногу женщи-
ния и добродетельные чувства и столь длительные связи.
ны, — воскликнула госпожа Венера с высокомерной ус-
— И несмотря ни на что — это никогда не затихаю-
мешкой, — что опять же вы знаете лучше моего.
щая, вечно неутолимая тоска по нагому язычеству, —
— Верно, и именно поэтому я не строю никаких ил-
вставила мадам, — но та любовь, которая есть высшая
люзий.
радость, самое божественное веселье, негодитсядля вас,
— Это значит, что вы теперь — мой раб без иллюзий,
нынешних, детей рефлексии. Как только вы хотите
и я поэтому также буду обращаться с вами безо всякой
быть естественными, вы становитесь пошлыми.
жалости.
Природа кажется вам чем-то враждебным, вы сделали
— Сударыня!
из нас, смеющихся богов Греции, демонов, из меня —
— Разве вы меня еще не знаете? Да, я жестока — раз
дьяволицу. Меня вы можете лишь отлучать и прокли-
уж вам это слово доставляет такое удовольствие — и
нать, или убивать в вакхическом безумии самих себя
разве я не имею права быть такой? Мужчина — вожде-
перед моим алтарем как жертвы. Если же и находится
леющий, женщина — вожделенная: вот и все, но реша-
среди вас один, который набирается храбрости поцело-
ющее преимущество женщины: природа предала ей
вать мои красные губы, так он тотчас же бежит босоно-
мужчину через его страсть, и женщина, которая не уме-
гим, в покаянном рубище, в Рим и ждет, чтобы высох-
ет сделать из него своего подданного, своего раба, даже
ший посох дал цвет, — тогда как под моими ногами
свою игрушку и затем изменять ему, — такая женщина
всякую минуту выскакивают розы, фиалки и мирт: но
неумна.
вам не идет впрок их аромат. Оставайтесь же среди сво-
его северного тумана, в дыму христианского фимиама, — Ваши принципы, уважаемая моя... — бросился я с
оставьте нас, язычников, покоиться под грудами щебня негодованием возражать.
и лавой, не откапывайте нас, не для вас были построены — Покоятся на тысячелетнем опыте, — насмешливо
Помпеи, не для вас — наши виллы, наши купальни, перебила меня мадам, в то время как ее белые пальцы
наши храмы. Вам не нужно никаких богов! Нам холодно играли в темном меху, — чем более уступчивой и пра-
в вашем мире! — Прекрасная мраморная дама кашляну- •ведной выказывает себя женщина, тем скорее мужчина
ла и еще плотнее натянула темные собольи меха, обле- отрезвляется и становится властелином; и чем более она
гавшие ее плечи. окажется жестокой и неверной, чем грубее она с ним
будет обращаться, чем дерзостнее она будет им играть,
— Благодарствуйте за классический урок, — ответил чем меньше жалости она будет выказывать, тем больше
21
20 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах

открыл обложку)... Гегеля, — и потом, самое время


будет она разжигать сладострастие мужчины, тем боль-
ехать к господину Северину, который нас к чаю ждет.
ше будет она им любима и боготворима. Так было во все
времена, от Елены и Далилы до Екатерины Второй и — Странный сон, — проговорил Северин, когда я
Лолы Монтес. закончил, облокотился руками на колени, склонил лицо
— Не могу отрицать, — сказал я, — для мужчины нет
на свои тонкие руки с нежными жилками и погрузился в
ничего прельстительнее образа прекрасной, сладостра-
раздумье.
стной и жестокой деспотицы, весело, надменно и ни с
чем не считаясь меняющей своих любимцев по первому Я знал, что он теперь долго так просидит, не шеве-
своему капризу... лясь, почти не дыша; так это действительно и было, но
— И облаченной, к тому же, в меха! — воскликнула меня его поведение не поражало, поскольку вот уже
богиня. почти три года он был моим добрым другом, и я успел
— Как это пришло вам в голову? привыкнуть ко всем его странностям. А странным он
— Я ведь знаю ваши пристрастия. был, этого отрицать нельзя было, хотя далеко и не таким
— Знаете, что, — заметил я, — с тех пор, как мы с опасным безумцем, за которого его принимали не толь-
вами встречались в последний раз, вы стали большой ко ближайшие соседи, но и вся Коломыйская округа.
кокеткой. Для меня же он был не только интересен, но и — из-за
— О чем это вы, позвольте спросить? чего я также прослыл среди многих слегка свихнувшим-
— О том, что для вашего белого тела нет и не может ся — в высшей степени симпатичен.
быть более великолепного фона, чем эти темные шку- Для галицийского дворянина и помещика, равно как
ры,* и что вам... и для своего возраста — ему было немного за тридцать,
Богиня рассмеялась. — он выказывал поразительное трезвомыслие, извест-
— Вы грезите, — воскликнула она, — проснитесь! — ную серьезность и даже педантизм. Жил он по тщатель-
И она схватила меня за руку своей мраморной кистью. но выполняемой системе, полупрактической, полуфи-
— Да проснитесь же! — вновь прогремел ее голос низ- лософской, словно по часам, но не только: также и по
ким грудным звуком. Я с усилием открыл глаза. термометру, барометру, аэрометру, гидрометру, Гип-
Я увидел тормошившую меня руку, но эта рука ока- пократу, Хуфеланду*, Платону, Канту, Книгте" и лорду
залась вдруг темной, как бронза, а голос оказался сип- Честерфильду; при этом, однако, временами его насти-
лым, пьянымголосоммоего денщика, стоявшего передо гали сильные припадки страстности, когда он мог голо-
мной во весь свой почти что саженный рост. вой стену прошибить, и тогда всякий предпочитал не
— Вставайте же, — продолжал честный малый, — что вставать на его пути и не попадаться ему на глаза.
это в самом деле, срам какой! Пока он сидел вот так молча, в камине пел огонь, пел
— Что? Почему срам? почтенный самовар, и прадедовское кресло, в котором я,
— Срам и есть — заснуть одетым, да еще за книгой! — покачиваясь, курил свою сигару, и сверчок в старых
Он снял нагар с оплывших свечей и поднял выскольз- стенах также пел, и взгляд мой блуждал по странной
нувший из моих рук том, — да еще за сочинением (он утвари, скелетам животных, чучелам птиц, глобусам,
• ХуфеландК.В. (1762-1836), нем. врач.
• Этот "фон" (нем. Folie) на языковом уровне выдает помешательство ·· Книгге А.Ф.Ф. (1752-1796), нем. писатель.
(фр. folie) героя Мазоха. — Пер.
22 Леопольд фон Захер-Мазох 23
Венера в мехах

гипсовым фигурам, которыми была загромождена его Другая картина представляла собой изумительную
комната, пока случайно не задержался на картине, ко- копию "Венеры с зеркалом" из Дрезденской галереи.
торую я видел достаточно часто, но которая именно се- — Ну, и что же ты хочешь этим сказать?
годня, в красном свете каминного пламени, произвела Северин встал и указал на меха, в которые Тициан
на меня неописуемое впечатление.
облачил свою богиню любви.
То была небольшая картина маслом, написанная в
— Здесь тоже " Венера в мехах", — сказал он с легкой
выразительной, насыщенной манере бельгийской шко-
улыбкой. — Не думаю, чтобы старик венецианец при-
лы. То, что было на ней изображено, казалось достаточ-
плел сюда какой-то умысел. Он просто написал портрет
но странным.
некоей знатной Мессалины и был настолько учтив, что
Прекрасная женщина — солнечная улыбка на тонком
заставил держать перед ней зеркало, в котором она с
лице, собранные в античный узел волосы, на которых,
холодным достоинством исследует свои величественные
подобно легкому инею, лежала белая пудра, — покои-
прелести, Амура, которому эта работа, кажется, не
лась, опершись на левую руку, на оттоманке — темные
очень-то по душе.
меха наброшены на нагое тело; правая рука ее играла
хлыстом, а ее босая нога небрежно опиралась на мужчи- Эта картина — сплошная лесть в красках. Впоследст-
ну, лежавшего перед ней, как раб, как пес, и этот муж- вии какой-то "знаток" эпохи рококо окрестил эту даму
чина, с резкими, но правильными чертами, на которых Венерой, а меха деспотицы, в которые прекрасная на-
отражалась затаенная тоска и беззаветная страсть, ко- турщица Тициана закуталась скорее из страха перед
торый поднимал к ней мечтательный горящий взор му- насморком, нежели из целомудрия, превратились в сим-
ченика, — этот мужчина, служивший подножной ска- вол тирании и жестокости, таящихся в женщине и ее
мейкой для ног красавицы, был Северином, только без красоте.
бороды, — по-видимому, лет на десять моложе, чем те- Но довольно, в своем нынешнем виде картина эта
перь. предстает перед нами как самая что ни на есть едкая
— Венера в мехах! — воскликнул я, указывая на кар- сатира на нашу любовь. Венера, которая на абстрактном
тину. — Такой я и увидел ее во сне. « Севере, в ледяном христианском тумане должна кутать-
— Я тоже, — отозвался Северин, — только свой сон я ся в просторные, тяжелые меха, чтобы не простудить-
видел с открытыми глазами. ся...
— Как так? Северин засмеялся и зажег новую сигарету.
— Ах, это такая дурацкая история... В этот самый миг распахнулась дверь, и в комнату
— Твоя картина, очевидно, и послужила поводом для вошла красивая полная блондинка с умными приветли-
моего сна, — продолжал я, — однако, скажи мне, нако- выми глазами, одетая в широкое шелковое платье, неся
нец, в чем тут дело, ведь она сыграла какую-то роль в нам к чаю холодное мясо и яйца. Северин взял одно из
твоей жизни, — наверное, очень решительную, можно них и расколол его ножом.
себе представить, но я надеюсь услышать от тебя под- — Не говорил я тебе разве, что они должны были быть
робности... всмятку? — вскричал он с порывистостью, заставившей
— Взгляни-ка на вот это ее подобие, — ответил мой молодую женщину задрожать.
странный друг, не отзываясь на мой вопрос. — Но, Севчу, милый! — испуганно пробормотала
она.
24 Леопольд фон Захер-Мазох 25
Венера в мехах

— Что — "Севчу"?! — заорал он, — слушаться ты ного стола небольшую рукопись, которую положил пе-
должна, слушаться — понимаешь? — И он сорвал с гвоз- редо мной на стол.
дя плетку, висевшую рядом с его оружием. Стремитель- — Ты прежде спросил меня о той картине. Я уже
но и перепуганно, словно затравленная косуля, хоро- давно в долгу перед тобой с этим объяснением. Вот —
шенькая женщина бросилась прочь из комнаты. читай!
— Погоди же, ты мне еще попадешься! — прокричал Северин сел у камина, повернувшись ко мне спиной,
он ей вслед. и, казалось, грезил с открытыми глазами. Вновь стало
— Северин, Северин! — сказал я, кладя свою ладонь тихо, и вновь пел огонь в камине, и самовар, и сверчок в
на его руку, — как ты можешь так обращаться с этой старых стенах, и я раскрыл рукопись и прочел:
хорошенькой малышкой! Исповедь Сверхчувственного'; на полях рукописи
— Да ты только взгляни на эту женщину! — ответил красовались в качестве эпиграфа известные стихи из
он, шутливо, с юмором мне подмигивая. — Если бы я ей "Фауста", слегка измененные:
льстил, она набросила бы мне на шею петлю, а так — это Ты, чувственный, сверхчувственный осел,
потому, что я ее плетью воспитываю, — она на меня Тебя дурачит женщина!
молится. Мефистофель.
— Иди ты! Я перевернул заглавный лист и прочел: "Нижеследу-
— Сам иди, так и нужно дрессировать женщин. ющее я восстановил по своему тогдашнему дневнику,
— Да, по мне, живи себе как паша в своем гареме, поскольку никто не может представить свое прошлое
только не нужно предъявлять мне никаких теорш . непредвзято, — а так все сохраняет свои свежие краски,
— Почему бы и нет? — с живостью воскликнул он. — краски настоящего".
Ни к чему иному гетевское "Ты должен быть либо моло-
том, либо наковальней" не подходит так превосходно,
как к отношениям мужчины и женщины, с этим, между Гоголь, этот русский Мольер, говорит — где именно?
прочим, согласилась и госпожа Венера из твоего сна. В . — да где-то, — что истинный юмор — это тот, в котором
страсти мужчины заключена власть женщины, и она сквозь "видимый миру смех" струятся "незримые миру
умеет ее применить, если мужчина окажется недоста- слезы".
точно осмотрительным. Перед ним только один выбор: Дивное изречение!
быть или тираном, или же рабом женщины. Стоит ему И вот какое-то очень странное настроение охватыва-
хоть немного поддаться, — и голова его тотчас оказыва- ет меня, пока я это записываю. Воздух кажется мне
напоенным волнующими ароматами цветов, которые
ется под ярмом, а сам он вскоре почувствует на себе
одурманивают меня и вызывают головную боль. Дым от
хлыст. камина вьется струйками, которые сгущаются в разные
— Какие странные максимы! фигурки — в маленьких седобородых кобольдов, на-
— Никакие не максимы, а опыт, — возразил он, кив- смешливо указывающих на меня пальцами; на подло-
нув головой. — Меня на самом деле хлестали, я изле- котниках моего кресла и на моих коленях скачут верхом
чился, хочешь прочесть — как? • Нем. übersinnlich означает "сверхчувственный" (о человеке, о пла-
тоновских идеях), "сверхчувствительный". — Пер.
Он поднялся и достал из своего массивного письмен-
26 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 27

толстощекие амуры, и я невольно улыбаюсь, даже гром- каскады ручьев; а какое ясное и синее небо, в которое
ко смеюсь, записывая свои приключения; и все же, пи- упираются покрытые снегом вершины; как зелены и све-
шу я не обыкновенными чернилами, а красной кровью, жи лесистые склоны, луга с пасущимися на них стадами,
которая сочится из моего сердца, потому что все его вплоть до желтых волн зреющих нив, среди которых
зарубцевавшиеся раны вновь теперь вскрылись, и оно мелькают фигуры жнецов, то исчезая, нагнувшись, то
сжимается и болит, и то тут, то там на бумагу падает снова выныривая.
слеза. Дом, в котором я живу, расположен среди своеобраз-
ного парка, или леса, или лесной чащи — это можно
Лениво тянутся дни в маленьком карпатском курор- назвать, как угодно, — и стоит он очень уединенно.
те. Никого не видишь, никто тебя не видит. Скучно до Никто в нем не живет, кроме меня, какой-то вдовы из
того, что хоть садись идиллии сочинять. У меня здесь Львова, домовладелицы Тартаковской, маленькой ста-
столько досуга, что я мог бы выставить целую галерею ренькой женщины, которая с каждым днем становится
картин, мог бы снабдить театр новыми пьесами на целый все меньше ростом и все старее, старого пса, хромающе-
сезон, для целой дюжины виртуозов написать концерты, го на одну ногу, и молодой кошки, вечно играющей од-
трио и дуэты, но — о чем это я только говорю! — в конце ним и тем же клубком ниток; а клубок ниток принадле-
концов, я успеваю только натянуть холст, разгладить жит, я полагаю, прекрасной вдове.
листы бумаги, разлиновать нотные тетради, потому что А она, кажется, действительно красива, эта вдова, и
я — ах! только без ложного стыда, друг Северин! Лги еще очень молода, ей самое большее двадцать четыре, и
другим, но уж себя самого обмануть тебе не удастся. очень богата. Она живет на верхнем этаже, а я на пер-
Итак — я не что иное, как дилетант: дилетант и в живо- вом, вровень с землей. Зеленые жалюзи на ее окнах
писи, и в поэзии, и в музыке, и еще в кое-каких из тех всегда опущены, у нее есть балкон, весь заросший зеле-
так называемых бесхлебных искусств, которые в наши ными вьющимися растениями. У меня зато есть внизу
дни обеспечивают своим жрецам доходы министра и да- милая, уютная беседка, увитая жимолостью, в которой
же владетельного князька; но прежде всего я — диле- я читаю и пишу, рисую и пою, — как птица в ветвях. Из
тант в жизни. * беседки я могу видеть балкон. Иногда я действительно
Жил я до сих пор так же, как писал картины и книги, бросаю взгляд наверх, и тогда время от времени сквозь
то есть никогда не уходил дальше грунтовки, планиров- густую зеленую сеть мелькает белое платье.
ки, первого акта, первой строфы. Бывают вот такие лю- В сущности, меня очень мало интересует красивая
ди, которые вечно только начинают и никогда не дово- женщина там, наверху, потому что я влюблен в другую,
дят до конца, и я — один из таких людей. и надо сказать, влюблен до последней степени безна-
Но что же это я болтаю? дежно — гораздо более безнадежно, чем рыцарь Тогген-
К делу. бург и Шевалье в Манон Леско, — потому что моя воз-
Я высовываюсь из окна и нахожу, в сущности, беско- любленная... из камня.
нечно поэтичным то гнездо, в котором я предаюсь отча- В саду, в маленькой чаще есть одна восхитительная
янию. Что за вид на высокуюголубуюстену гор, овеян- лужайка, на которой мирно пасутся две-три ручные ко-
ную золотистым ароматом солнца, через которую изви- сули. На этой лужайке стоит каменная статуя Венеры —
ваются, словно серебряные ленты, стремительные копия с оригинала, находящегося, кажется, во Флорен-
Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 29
28

ции. Эта Венера — самая красивая женщина, которую я


когда-либо видел в своей жизни. Вот случайность! Еврей, торговец фотографиями,
Правда, это не так уж много значит, потому что кра- подбрасывает мне снимок моего идеала! Это небольшой
листок — "Венера с зеркалом" Тициана — что за жен-
сивых женщин, да и вообще женщин, я видел мало; я и
щина! Я напишу стихотворение. Нет! Я возьму этот ли-
в любви дилетант, никогда не уходивший дальше грун-
сток и подпишу под ним: "Венера в мехах".
товки, первого акта.
Ты мерзнешь — ты, сама зажигающая пламя! Заку-
Но к чему тут превосходные степени — как будто то,
тайся же в свои деспотовы меха — кому они и приличе-
что прекрасно, может быть превзойдено? ствуют, если не тебе, жестокая богиня красоты и люб-
Довольно того, что эта Венера прекрасна и что я люб- ви!..
лю ее — так страстно, так болезненно искренне, так А через некоторое время я прибавил к подписи не-
безумно, как можно любить только женщину, неизмен- сколько стихов Гете, которые я недавно нашел в его
но отвечающую на любовь вечно одинаковой, вечно спо- "Паралипомене" к "Фаусту".
койной каменной улыбкой. Да, я буквально молюсь на
нее. Амуру!
Часто, когда солнце опаляет своим жаром деревья, я
лежу под сенью молодого бука и читаю; часто я посещаю Подложка пара крыльев
мою холодную, жестокую возлюбленную и по ночам — И стрелы — это когти,
Вне всякого сомненья,
тогда я становлюсь перед ней на колени, прижимаюсь Как и все боги Греции,
лицом к холодным камням, на которых покоятся ее но- Переодетый дьявол он.
ги, и безумно молюсь ей.
Затем я поставил снимок перед собой на столе, подпе-
Это просто неописуемо — когда затем восходит луна рев его книгой, и принялся его рассматривать.
— теперь она как раз прибавляется — и плывет среди Холодное кокетство прекрасной женщины, с которым
деревьев, и лужайка предстает в серебряном сиянии, а она драпирует свою красоту темными собольими меха-
богиня стоит, словно просветленная, и как будто купа*- ми, суровость, жестокость, запечатленные в чертах мра-
ется в ее мягком свете. морного лика, восхищают меня и в то же время внушают
Однажды, возвращаясь с такой молитвы, я вдруг за- мне ужас.
метил в одной из аллей, ведущих к дому, женскую фи- Я снова берусь за перо, и вот что теперь здесь написа-
гуру, отделенную от меня только зеленой галереей, бе- но:
лую, как камень, залитую лунным светом. На мгнове- "Любить, быть любимым — какое счастье! И все же,
ние меня охватило такое чувство, будто моя прекрасная как бледнеет его сияние перед полным мукой блаженст-
мраморная женщина сжалилась надо мной, ожила и по- вом — боготворить женщину, которая делает нас своей
шла за мной, — но меня охватил невыразимый ужас, игрушкой, быть рабом прекрасной тиранки, безжалост-
сердце грозило разорваться, и вместо того, чтобы... но попирающей нас ногами. Даже Самсон, этот герой,
Ну, да ведь я дилетант. Как всегда, я застрял на вто- этот великан, отдался еще раз в руки Далилы, изменив-
ром стихе — нет, не застрял, напротив: я побежал так шей ему, и она еще раз предала его, и филистимляне
быстро, как это только было в моих силах. связали его прямо перед ней и выкололи ему глаза, ко-
30 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 31

торые он до последнего мгновения, опьяненный яростью Я не в силах противиться, что-то меня так странно
и любовью, не спускал с прекрасной изменницы". манит, зовет. Я снова одеваюсь и выхожу в сад.
Я завтракал в своей увитой жимолостью беседке и Меня влечет туда, на лужайку, к ней, к моей богине,
читал книгу Юдифи и завидовал свирепому язычнику к моей возлюбленной.
Олоферну из-за царственной женщины, которая отсек- Ночь холодна. Я мерзну. Воздух, тяжелый от арома-
ла ему голову, и из-за его кроваво-прекрасной кончины. тов цветов и леса, опьяняет.
"И покарал его Господь, и отдал его в руки женщи- Какое торжество! Какая вокруг музыка! Рыдает соло-
ны". вей. Совсем тихо подрагивают в бледно-синем мерцании
Эта фраза поразила меня. звезды. Лужайка кажется гладкой, как зеркало, как ле-
Как нелюбезны эти евреи, думал я. Да и сам Бог их — дяной покров пруда.
он мог бы выбирать и более приличные выражения, го- Божественно-величаво, вся светясь, возвышается
воря о прекрасном поле! статуя Венеры.
"И покарал его Господь и отдал в руки женщины", Но что это там?
повторял я про себя. Ну и что бы мне такого натворить, С мраморных плеч богини до самых ступней ее ниспа-
чтобы он и меня покарал? дает длинный плащ из темного меха — я стою в оцепе-
Ах, ради Бога! Опять идет наша домохозяйка, за ночь нении, не сводя с нее глаз, и снова меня охватывает этот
она опять сморщилась и стала немного меньше. А там неописуемый испуг, и я бросаюсь бежать.
наверху, меж зеленых усиков и цепочек, опять что-то Я ускоряю шаги — и вдруг замечаю, что ошибся ал-
леей, и только я хочу свернуть в сторону, в один из
белеет. Венера это или вдова?
зеленых проходов, смотрю — передо мной на каменной
На этот раз вдова, потому что мадам Тартаковская,
скамье сидит Венера — прекрасная каменная богиня —
приседая, просит у меня от ее имени книг для чтения. Я
нет! настоящая богиня любви с теплой кровью и бью-
бегу к себе в комнату и поспешно хватаю со стола пару щимся пульсом. Да, она ожила для меня, как та извест-
томов. ная статуя, которая начала дышать для своего творца.
Слишком поздно я вспоминаю, что в одном из них* Правда, чудо совершилось только наполовину: еще ка-
лежит мой снимок с Венерой. И теперь он у этой белой менными кажутся ее белые волосы, еще мерцают, как
женщины там наверху, вместе с моими излияниями. лунный свет, ее белые одежды — или это атлас? — а с
Что-то она обо мне скажет? плеч ее ниспадает темный мех... Но губы у нее уже
Я слышу, она смеется. красны, и окрашиваются щеки, и из глаз ее в меня попа-
Не надо мной ли? дают два зеленых луча — и вот она смеется!
Ее смех такой странный, такой — ах! это неописуемо,
у меня захватывает от него дыхание, и я бегу дальше, но
Полнолуние! Вот уже луна вышла из-за верхушек через каждые несколько шагов вынужден останавли-
невысоких елей, окаймляющих парк, и серебристый ваться, чтобы перевести дух, — а этот насмешливый
аромат разлился над террасой, над купами деревьев, смех преследует меня через сумрачные лиственные про-
залил всю местность, насколько хватает глаз, и мягко ходы, через освещенные лужайки, до самой чащи,
расплывается вдали, словно трепещущие воды. сквозь которую могут пробиться лишь одинокие лунные
32 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 33

лучи. Я больше не нахожу дороги, блуждаю кругами, ная, но и не маленькая. Головка — скорее привлека-
холодные жемчужные капли выступают у меня на лбу. тельна, пикантна, в духе эпохи маркизы Помпадур, чем
Наконец я останавливаюсь и произношу краткий мо- красива в строгом смысле, но все же как обворожитель-
нолог. на! Мягкий рисунок не слишком маленького рта, чару-
Он звучит — ну да, ведь наедине с самими собой люди ющий задор в выражении полных губ — кожа так беско-
всегда бывают либо очень любезны, либо очень грубы... нечно нежна, что всюду просвечивают голубые жилки,
Итак, я говорю себе: Осел! даже через муслин, прикрывающий руки и грудь, — как
Это слово оказывает грандиозное действие, точно за- пышно завиваются эти рыжие волосы, — да, они у нее не
клинание, спасающее меня и приводящее в себя.
белокурые, не золотистые, а рыжие — как демонически
Мгновенно я успокаиваюсь.
и все же мило играют они у ее затылка — но вот меня
Я повторяю удовлетворенно: Осел!
И вот я снова вижу все ясно и отчетливо: вот фонтан, настигают ее глаза, словно две зеленые молнии, — да,
вон буковая аллея, вон там дом. И я медленно направля- они зеленые, эти глаза, с таящейся в них неописуемой
юсь теперь к нему. мягкой силой, — зеленые, но того оттенка, какой бывает
Тут — опять же внезапно — за зеленой стеной, зали- в драгоценных каменьях, в бездонных горных озерах.
той лунным светом, словно вышитой серебром, — белая Она замечает мое замешательство, сделавшее меня
фигура, прекрасная каменная женщина, которую я бо- прямо-таки невежей: я остался сидеть и забыл снять с
готворю, которой страшусь, от которой бегу. головы фуражку.
В два-три прыжка я подбегаю к дому, перевожу дыха- Она лукаво улыбается.
ние и задумываюсь. Наконец, я поднимаюсь, кланяюсь. Она подходит
Ну? Что же я теперь такое: маленький дилетант или ближе и разражается звонким, почти детским смехом. Я
большой осел? что-то бормочу, запинаюсь, как может бормотать в та-
Знойное утро, в воздухе душно, тянет крепкими, воз- кую минуту только маленький дилетант или большой
буждающими ароматами. осел.
Я снова сижу в своей увитой жимолостью беседке и* Так мы познакомились.
читаю "Одиссею". Читаю о пленительной волшебнице, Богиня осведомилась о моем имени и назвала свое.
превращающей своих поклонников в зверей. Превос- Ее зовут Ванда фон Дунаева.
ходный образ античной любви. И она действительно моя Венера.
Тихо шелестят ветви и стебли, шелестят листья моей — Но, сударыня, как вам пришла в голову такая
книги, что-то шелестит на террасе. идея?
Женское платье... — Мне ее подал снимок, лежащий в одной из ваших
Вот она — Венера — только без мехов — нет! на сей книг...
раз это — вдова — и все же — Венера — о, что за — Я забыл его.
женщина! — Эти странные заметки на обороте...
Как она стоит передо мной в легком белом утреннем — Почему странные?
одеянии и смотрит на меня, какой поэзией, какой преле- Она посмотрела мне прямо в глаза.
стью и грацией дышит ее изящная фигура! Она не круп- — Мне всегда хотелось встретить настоящего мечта-
34 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 35

теля, фантаста — ради разнообразия... Ну, а вы мне времени, "когда олимпийцы влюблялись". В то время
кажетесь, по всему, одним из самых безудержных.
— Милостивая государыня... в самом деле... — опять ...за взглядом
роковое ослиное бормотание, и, в довершение, я крас- Шло вожделенье, и вслед — миг утоленья его.*
нею, — так, как это еще прилично было бы шестнадца- — Все остальное — надуманно, неискренне, лживо.
тилетнему юнцу, но мне, который почти на целых де- Только благодаря христианству — жестокая эмблема
сять лет старше... которого, крест, всегда была для меня чем-то ужасным...
— Вы сегодня ночью испугали меня. — в природу и ее безгрешные влечения впервые было
— Да, собственно, дело в том... не угодно ли вам, внесено нечто чуждое, враждебное. Борьба духа с чувст-
впрочем, присесть? венным миром — вот евангелие современности. Я не
Она села, наслаждаясь моим испугом, — ибо я боялся хочу в этом участвовать!
ее теперь, средь бела дня, еще больше. У ее верхней губы — Да вам бы на Олимпе жить, сударыня, — ответил
витала чарующая улыбка. я, — Ну, а мы, современные люди, не переносим антич-
— Вы смотрите на любовь, — заговорила она, — и ной веселости — и менее всего в любви. Одна мысль о
прежде всего на женщину, как на нечто враждебное, том, чтобы делить женщину, хотя бы она была какой-
нечто, против чего вы стараетесь, хотя и тщетно, защи- нибудь Аспазией, с другими, нас возмущает; мы ревни-
щаться, но чью власть вы чувствуете, как сладостную вы, как наш Бог. И вот почему имя прекрасной Фрины
муку, как жалящую жестокость. Взгляд вполне совре- стало у нас бранным словом.
менный. Мы предпочитаем худосочную, бледную Гольбейнов-
— Вы его не разделяете? скую деву, принадлежащую нам одним, античной Вене-
— Я с ним не согласна, — сказала она быстро и реши- ре, которая, как бы она ни была божественно прекрасна,
тельно и покачала головой, отчего ее локоны взметну- любит сегодня Анхиза, завтра Париса, послезавтра Адо-
лись, как красные языки пламени. ниса. И если случится, что в нас одерживает верх при-
— Для меня веселая чувственность эллинов — ра- рода и мы отдаемся пламенной страсти к подобной жен-
дость без страдания — идеал, который я стремлюсь осу- щине, то ее жизнерадостная веселость кажется нам ка-
ществить в своей жизни. Потому что в ту любовь, кото- кой-то демонической силой, жестокостью, и в нашем
рую проповедует христианство, которую проповедуют блаженстве мы видим грех, который требует искупле-
современные люди, эти рыцари духа, — в нее я не верю. ния.
Да, да, вы только посмотрите на меня — я гораздо хуже — Значит, и вы увлекаетесь современной женщиной?
еретички: я — язычница. Этими жалкими истерическими бабами, которые в со-
мнамбулической погоне за каким-то пригрезившимся
Долго ли, думаешь ты, богиня любви
размышляла, идеалом мужчины не умеют оценить лучшего мужчины
В роще на Иде, когда ей приглянулся Анхиз? и, в вечных слезах и муках, ежедневно оскорбляют свой
христианский долг, обманывая сами и сами оказываясь
Меня всегда восхищали эти строки из "Римских эле-
обманутыми, вечно выбирают, бросают и снова отправ-
гий" Гете.
ляются на поиски, никогда не умеют ни изведать сча-
В природе лежит только эта любовь героического
* Перевод С.Ошерова.
36 Леопольд фон Захер-Мазох 37
Венера в мехах

стье, ни дать счастье и клянут судвбу, — вместо того, такая, какая я есть, я живу весело, ради удовольствия,
чтобы спокойно сознаться: я хочу любить и жить, как ради наслаждения.
жили Елена и Аспазия. Природа не знает никакого по- Пока она говорила и глаза ее лукаво искрились, я
стоянства в отношениях между мужчиной и женщиной. схватил ее руки, хорошенько не осознавая, что я хотел
— Милостивая государыня... делать с ними, но теперь, как истый дилетант, торопли-
— Дайте мне выговориться. Только эгоизм мужчины во выпустил их.
стремится схоронить женщину, как какое-то сокрови- — Ваша искренность, — сказал я, — восхищает меня,
ще. Все попытки внести постоянство в самое изменчивое и не она одна...
из всего, что только есть в изменчивом человеческом Опять этот проклятый дилетантизм сдавил мне горло!
бытии — в любовь, — путем священных обрядов, клятв — Что же вы хотели сказать?
и договоров — потерпели крушение. Можете ли вы отри- — Что я хотел?.. Да, я хотел — простите — судары-
цать, что наш христианский мир разлагается? ня... я перебил вас.
— Но... — Что такое?
— Но одиночка, восстающий против общественных Долгая пауза. Наверное, она произносит про себя це-
установлений, изгоняется, клеймится позором, побива- лый монолог, который в переводе на мой язык исчерпы-
ется камнями, хотите вы сказать. Что ж, я готова риск- вается одним-единственным словом: "Осел"!
нуть, я хочу прожить свою жизнь согласно своим языче- — Если позволите, сударыня, — заговорил я, нако-
ским принципам. Я отказываюсь от вашего лицемерного нец, — как вы пришли к подобным... подобным идеям?
уважения, я хочу быть счастливой. Те, кто выдумали — Очень просто. Мой отец был человек разумный.
христианский брак, отлично сделали, что одновременно Меня с самой колыбели окружали копии античных ста-
выдумали и бессмертие. Но я не думаю о жизни вечной: туй, в десять лет я читала Жиль Блаза, в двенадцать —
если с последним моим вздохом здесь, на земле, для "Орлеанскую девственницу". Я считала своими друзья-
меня, как Ванды фон Дунаевой, все кончено, что мне с ми Венеру и Аполлона, Геракла и Лаокоона, как другие
того, присоединится ли мой чистый дух к песнопениям в детстве — Мальчика-с-Пальчика, Синюю Бороду и
ангельских хоров, сольется ли в какие-то новые сущест- Золушку. Мой муж был человек веселый, жизнерадост-
ва мой прах? А если я сама, такая, какая я есть, больше ный, даже неизлечимая болезнь, постигшая его вскоре
жить не буду, то во имя чего же я стану отрекаться от после нашей свадьбы, никогда не могла надолго омра-
радостей? Принадлежать человеку, которого я не люб- чить его чело. Даже в ночь накануне своей смерти он
лю, просто потому, что когда-то я его любила? Нет, не взял меня к себе в постель, а в течение долгих месяцев,
стану я ни от чего отрекаться — я полюблю всякого, кто которые он провел, умирая, в своем кресле на колеси-
мне нравится, и сделаю счастливым всякого, кто меня ках, он часто в шутку спрашивал меня: "Ну что, есть у
любит. Разве это скверно? Нет, это по меньшей мере тебя уже поклонник?" Я загоралась от стыда. "Не обма-
гораздо красивее, чем если бы я стала жестоко наслаж- нывай меня, — прибавил он однажды, — я посчитал бы
даться мучениями, которые могут вызвать мои чары, и это отвратительным. А красивого мужчину ты себе най-
добродетельно отворачиваться от несчастного, изныва- ди, или лучше сразу нескольких. Ты чудесная женщина,
но при этом еще наполовину ребенок, — ты нуждаешься
ющего от страсти ко мне. Я молода, богата, красива и,
в игрушках".
38 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 39

Наверное, вам не нужно говорить, что, пока он был — Вы хотите быть моим рабом?
жив, у меня не было никаких поклонников, — но до- — В любви не бывает никакого равенства, никакой
вольно об этом; короче, он воспитал меня такой, какая я рядоположенности, — ответил я с торжественной серь-
теперь: гречанкой. езностью. — Но если бы я мог выбирать — властвовать
— Богиней... — поправил я. Она улыбнулась: или быть подвластным, — то мне показалось бы гораздо
— Какой именно? более привлекательной роль раба прекрасной женщины.
— Венерой! Но где же я нашел бы женщину, которая не добивалась
Она погрозила мне пальцем и нахмурила брови. бы влияния мелочной сварливостью, а сумела бы власт-
— И даже "Венерой в мехах"... Погодите-же — у вовать в спокойном сознании своей силы?
меня есть большая-пребольшая меховая шуба, которой — Ну, это-то было бы не так трудно, в конце концов.
я могу укрыть вас всего: я поймаю вас в нее, как в сеть. — Вы думаете?
— И вы полагаете, — быстро заговорил я, так как — Ну, а я, например, — она засмеялась, откинувшись
меня осенила мысль, показавшаяся мне, при всей ее назад. — У меня талант — быть деспотицей, — необхо-
простоте и банальности, очень дельной, — вы полагаете, димые меха у меня тоже есть... Но сегодня ночью вы
что ваши идеи возможно проводить в наше время? Что вполне серьезно меня испугались?
Венера может безвозбранно разгуливать во всей своей — Вполне серьезно.
неприкрытой красоте среди железных дорог и телегра- — А теперь?
фов? — Теперь — теперь-то я и начинаю бояться вас по-на-
— Неприкрытой — нет, конечно, в мехах! — воск- стоящему!
ликнула она, смеясь. — Хотите ли посмотреть на мои?
— И потом...
— Что же "потом"? Мы встречаемся ежедневно, я и — Венера. Много вре-
— Красивые, свободные, веселые и счастливые люди, мени проводим вместе, завтракаем в моей увитой жимо-
какими были греки, возможны только тогда, когда суще- лостью беседке, чай пьем в ее гостиной, и я имею воз-
ствуют рабы, которые делают все прозаические дела по- можность развернуть во всю ширь все свои мелкие,
вседневной жизни и которые — прежде всего — работа- очень мелкие таланты. Для чего же я учился всем нау-
ют на них. кам, для чего пробовал силы во всех искусствах, если бы
— Разумеется, — живо ответила она. — И прежде оказался не в состоянии развлечь маленькую хорошень-
всего целая армия рабов нужна олимпийской богине, кую женщину...
вроде меня. Так что берегитесь меня! Но эта женщина — вовсе не такая уж маленькая, и
— Почему? импонирует она мне страшно. Сегодня я попробовал на-
Я сам испугался той смелости, с которой у меня вы- рисовать ее — и только тут отчетливо почувствовал, как
рвалось это "почему". Она же нисколько не испугалась; мало подходят современные туалеты к этой камейной
у нее только слегка раздвинулись губы, так что стали головке. В чертах ее мало римского, но очень много гре-
видны маленькие белые зубы, и потом проронила ческого.
вскользь, как будто дело шло о чем-нибудь таком, о чем Мне хочется изобразить ее то в виде Психеи, то в виде
и говорить-то не стоило: Астарты, сообразно выражению ее глаз — одухотворен-
40 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 41

но-мечтательному, или же этому наполовину изнемога- ствую, что ее необычайная, поистине божественная кра-
ющему, наполовину опаляющему, утомленно-сладо- сота мало-помалу опутывает меня своей магической си-
страстному, но ей хочется, чтобы это был ее портрет. лой. Не похоже оно и на зарождающуюся сердечную
Ну, хорошо — я одену ее в меха. привязанность. Это какая-то психическая подчинен-
О, как мог я сомневаться хотя бы на минуту! Кому же ность, захватывающая меня медленно, но с тем большей
и идут княжеские меха, как не ей? полнотой.
С "каждым днем я страдаю все глубже, а она — она
только улыбается этому.
Вчера вечером я был у нее и читал ей "Римские эле-
гии". Потом я отложил книгу и начал говорить что-то
свое. Она, кажется, была довольна — даже больше: она Сегодня она сказала мне вдруг, безо всякого повода:
буквально приковалась глазами к моим губам, грудь ее — Вы меня интересуете. Большинство мужчин так
часто вздымалась. обыкновенные — в них нет порыва, поэзии; в вас есть
Или мне это только показалось? известная глубина и воодушевление и — главное —
Дождь меланхолически стучал в оконные стекла, серьезность, которая мне по душе. Я могла бы вас полю-
огонь по-зимнему уютно потрескивал в камине, — я бить.
почувствовал себя у нее так по-домашнему, на мгнове-
ние я утратил всякую почтительность по отношению к
этой прекрасной женщине и поцеловал ее руку, и она После недолгого, но сильного грозового ливня мы от-
позволила мне это. правляемся вместе на лужайку, к статуе Венеры. Всюду
Тогда я сел у ее ног и прочитал маленькое стихотво- над влажной землей поднимается пар, облака его несут-
рение, которое я написал для нее. ся к небу, словно жертвенные воскурения; над нашими
Венера в мехах, головами раскинулась разорванная радуга; ветви де-
ревьев еще роняют капли дождя, но воробьи и зяблики
Растопчи меня, я раб твой, уже прыгают с ветки на ветку и так возбужденно щебе-
Прелестью плененный адской,
Среди мирта и агав чут, словно очень чему-то радуются. Воздух напоен све-
Мраморную плоть распяв. жими ароматами. Через лужайку трудно пройти, пото-
Ну — и так далее! На этот раз мне действительно му что она вся еще сырая и блестит на солнце, словно
удалось пойти дальше первой строфы, но по ее повеле- маленький пруд, над подвижным зеркалом которого вы-
нию я отдал ей в тот вечер это стихотворение, и так как сится богиня любви, — а вокруг ееголовыкружится рой
копии у меня не осталось, то сегодня, делая выписки из мошек и, освещенный солнцем, кажется каким-то оре-
своего дневника, я могу припомнить только эту первую олом.
строфу. Ванда наслаждается восхитительной картиной и, же-
Странное чувство я испытываю. Едва ли я влюблен в лая отдохнуть, опирается на мою руку, так как на
Ванду, — по крайней мере, при первой нашей встрече я скамьях в аллее еще не просохла вода. Все существо ее
совершенно не испытал той молниеносной вспышки дышит сладостной истомой, глаза полузакрыты, дыха-
страсти, с которой начинается влюбленность. Но я чув- ние ее ласкает мою щеку.
Леопольд фон Захер-мазох Венера в мехах 43
42

Я ловлю ее руку и — положительно не знаю, как мне Вдруг она разразилась смехом.
это удалось, — спрашиваю ее: — Значит, вы — в самом деле влюблены... в меня?
— Да, и страдаю сильнее, чем вы думаете.
— Могли бы вы полюбить меня?
— Страдаете? — и она снова рассмеялась.
— Почему бы и нет? — отвечает она, остановив на
Я был возмущен, пристыжен, уничтожен — но все это
мне свой спокойный и ясный, как солнце, взор. — Но не
совершено впустую.
надолго.
— Зачем же? —продолжала она, — я отношусь к вам
В следующее мгновение я стою перед ней на коленях очень хорошо, сердечно.
и прижимаюсь пылающим лицом к душистому муслину Она протянула мне руку и посмотрела на меня чрез-
ее платья. вычайно дружелюбно.
— Ну, Северин, — это же неприлично! — И вы согласитесь быть моей женой?
Но я ловлю ее маленькую ногу и прижимаюсь к ней Ванда взглянула на меня — да, как это она на меня
губами. взглянула? — прежде всего, я думаю, изумленно, а по-
— Вы становитесь все неприличнее! — восклицает том немного насмешливо.
она, вырывается от меня и быстро убегает к дому, а в — Откуда это вы вдруг столько храбрости набрались?
моей руке остается ее милая, милая туфелька. — проговорила она.
Что это? Предзнаменование? — Храбрости?
— Да, храбрости жениться вообще и в особенности на
Весь день я не решался показаться ей на глаза, ближе мне, — она подняла туфельку. — Так скоро вы подру-
к вечеру я сидел у себя в беседке — вдруг сквозь вьющу- житесь вот с этим? Но шутки в сторону. Вы в самом деле
юся зелень ее балкона мелькнула ее обворожительная хотите жениться на мне?
огненная головка. -Да.
— Ну, Северин, это дело серьезное. Я верю, что вы
— Отчего же вы не приходите? — нетерпеливо крик-
любите меня, и я тоже люблю вас — и, что еще лучше,
нула она мне сверху. мы интересуем друг друга, нам не грозит, следователь-
Я взбежал по лестнице, но наверху вновь утратил' но, опасность так уж скоро наскучить друг другу. Но вы
мужество и постучался совсем тихо. Она не сказала знаете, я женщина легкомысленная — и именно поэто-
"войдите", а отворила дверь и остановилась на пороге. му я отношусь к браку очень серьезно — и если я беру на
— Где моя туфля? себя какие-то обязанности, то я хочу иметь возможность
— Она — я ее — я хочу... — бессвязно забормотал я. и исполнить их. Но я боюсь — нет — вам будет больно
— Принесите ее, потом мы будем вместе пить чай и это услышать.
поболтаем. — Будьте искренни со мной, прошу вас, — ответил я.
Когда я вернулся, она возилась за самоваром. Я тор- — Ну, хорошо, скажу откровенно: я не думаю, чтобы
жественно поставил туфельку на стол и отошел в угол, могла любить человека дольше, чем...
как мальчишка, ожидающий наказания. Она грациозно склонила набок головку и раздумыва-
Я заметил, что у нее был немного нахмурен лоб и ла.
вокруг губ легла какая-то суровая, властная складка, — Дольше года?
которая привела меня в восторг.
Леопольд фон Захер-Мазох 45
44 Венера в мехах

— Что вы такое говорите! Дольше месяца, вероятно. сказала она. — Хорошо же вы начинаете. — И когда я
— И меня не дольше? поднялся, она продолжала: — Даю вамгодсроку — что-
— Ну, вас — вас, может быть, два. бы покорить меня, чтобы убедить меня, что мы подхо-
— Два месяца! — воскликнул я. дим друг другу, что мы можем жить вместе. Если это вам
— Два месяца — это очень долго. удастся, тогда я буду вашей женой, и притом такой,
— Сударыня, это более, чем антично.
Северин, женой, которая свои обязанности будет испол-
— Вот видите, вы не переносите правды.
нять строго и добросовестно. В течение этого года мы
Ванда прошлась по комнате, потом оперлась на ка-
будем жить, как в браке.
мин, положив руку на карниз, и молча посмотрела на
Кровь бросилась мне в голову.
меня. Загорелись вдруг и ее глаза.
— Что же мне с вами делать? — заговорила она вновь. — Мы поселимся вместе, — продолжала она, — у нас
— Что хотите, — смиренно ответил я, — что вам будут одинаковые привычки, и мы посмотрим, сможем
доставит удовольствие. ли мы ужиться. Предоставляю вам все права супруга,
— Как непоследовательно! — воскликнула она. — поклонника, друга. Удовлетворены ли вы этим?
Сначала вы хотите меня в жены, а потом отдаете мне — Я должен быть удовлетворен.
себя, как игрушку. — Вы ничего не должны.
— Ванда — я люблю вас. — Тогда я хочу...
— Так мы снова вернемся к тому, с чего начали. Вы — Превосходно. Это слова мужчины. Вот вам моя
любите меня и хотите меня в жены — но я не хочу рука.
вступать в новый брак, потому что сомневаюсь в проч-
ности своих и ваших чувств,
— А если я хочу рискнуть на брак с вами? — возразил Десять дней я не расставался с ней ни на час, исклю-
я. чая ночи, я мог непрерывно смотреть в ее глаза, держать
— Тогда остается еще вопрос, хочу ли я рискнуть на ее руки, прислушиваться к ее речам, всюду сопровож-
брак с вами, — спокойно проговорила она. — Я отлично дать ее. Моя любовь представляется мне глубокой, без-
могу себе представить, что могла бы принадлежать од- донной пропастью, в которую я погружаюсь все больше
ному мужчине всю жизнь, но это должен быть настоя- и больше, из которой меня'теперь уже никто не сможет
щий мужчина, который импонировал бы мне, который спасти.
подчинил бы меня силой своей личности, — понимаете? Сегодня днем мы расположились на лужайке у ног
А все мужчины — я это знаю! — едва влюбляются, ста- статуи Венеры. Я рвал цветы и бросал их ей на колени,
новятся слабы, податливы, смешны, всецело отдаются в а она плела из них венки, которыми мы украшали нашу
руки женщины, пресмыкаются перед ней на коленях богиню.
Между тем, я могла бы долго любить только того, пере? Вдруг Ванда посмотрела на меня таким странным,
кем я ползала бы на коленях... Но вы мне так полюби- ошеломляющим взглядом, что все существо мое вспых-
лись, что я хочу попробовать. нуло пламенем страсти. Не владея больше собой, я при-
Я бросился к ее ногам. влек ее к себе и прильнул губами к ее губам, а она — она
— Боже мой, вот вы уже и на коленях! — насмешливс
46 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 47

также крепко прижала меня к своей взволнованно взды- воскликнул я в совершенном исступлении, — только
мающейся груди. будь моей, будь моей навеки!
— Вы не сердитесь? — спросил я потом. Я бросился к ее ногам и обнял ее колени.
— Я никогда не сержусь на то, что естественно. Я — Это плохо кончится, друг мой! — серьезно сказала
боюсь только, что вы страдаете. она, не пошевельнувшись.
— О, страшно страдаю. — О, пусть этому никогда не будет конца! — возбуж-
— Бедный друг, — она провела рукой по моему лбу, денно, даже запальчиво воскликнул я, — пусть одна
освобождая его от спутавшихся на нем волос. — Но я смерть нас разлучит! Если ты не можешь быть моей,
надеюсь, — не по моей вине? совсем моей и навеки, то я хочу быть твоим рабом,
— Нет... — ответил я, — но все же, моя любовь к вам служить тебе, все от тебя сносить — только не отталки-
вай меня от себя!
превратилась в какое-то безумие. Мысль о том, что я
— Возьмите же себя в руки, — сказала она, склоняясь
могу вас потерять — и, быть может, действительно поте-
ко мне и целуя меня в лоб. — Я всей душой полюбила вас
ряю, — мучит меня день и ночь.
— но это не тот путь, чтобы покорить меня, удержать
— Но вы ведь еще и не обладаете мной, — сказала
меня.
Ванда и взглянула на меня тем трепетным, влажным,
— Да я сделаю все, что вы хотите, только бы не поте-
жадно-горячим взглядом, которым только что зажгла во
рять вас! — воскликнул я. — Только не это — эту мысль
мне кровь, затем быстро поднялась и возложила своими я не в силах постичь.
маленькими прозрачными ручками венок из синих ане-
— Встаньте же.
монов на белую, с вьющимися локонами, голову Вене-
Я повиновался.
ры. Наполовину против своей воли, я обнял ее рукой за — Вы, право, странный человек, — продолжала Ван-
талию. да. — Итак, вы хотите обладать мной, чего бы вам это ни
— Я не могу больше жить без тебя, моя красавица, — стоило?
сказал я. — Поверь мне — на этот единственный раз — Да, чего бы мне это ни стоило!
поверь мне, — это не фраза, не фантазия! В самой глу- * — Но какую же цену будет иметь для вас обладание
бине души я чувствую, как связана моя жизнь с твоею. мной? — Она задумалась, и в глазах ее мелькнуло что-
Если ты уйдешь от.меня, я зачахну, я погибну! то недоброе, зловещее. — Если бы я разлюбила вас, если
— Но ведь этого и не нужно, дурачок! Ведь я люблю бы я принадлежала другому?..
тебя, — она взяла меня за подбородок, — глупый! Меня пробрала дрожь. Я взглянул на нее, она стояла
— Но ты соглашаешься быть моей на каких-то усло- передо мной такая сильная и самоуверенная, и глаза ее
виях, тогда как я принадлежу тебе безусловно... светились холодным блеском.
— Это нехорошо, Северин! — воскликнула она почти — Вот видите, — продолжала она, — вы пугаетесь
испуганно. — Разве вы еще не узнали меня? Совсем не одной мысли об этом! — И лицо ее вдруг озарилось
хотите понять меня? Я добра, пока со мной обращаются приветливой улыбкой.
серьезно и благоразумно, но когда мне отдаются слиш- — Да, меня охватывает ужас, когда я живо-представ-
ком беззаветно, я становлюсь заносчивой... ляю себе, что женщина, которую я люблю, которая от-
— Пусть так! Будь заносчивой, будь деспотичной, — вечала мне взаимной любовью, может безо всякой жало-
48 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 49

сти ко мне отдаться другому. Но разве тогда у меня будет противоположности, настроенные почти враждебно
какой-то выбор? Если я эту женщину люблю, люблю друг против друга, — отсюда та сильная любовь моя к
безумно, должен ли я гордо повернуться к ней спиной и вам, которая представляет собой отчасти ненависть, от-
погибнуть, со всей своей показной силой, должен ли я части страх. Но при таких отношениях одна из сторон
пустить себе пулю в лоб? У меня есть два идеала женщи- должна быть молотом, другая — наковальней. Я хочу
ны. Если мне не удастся найти свой благородный, ясный, быть наковальней. Я не мог бы быть счастлив, если бы
как солнце, идеал — женщину верную и добрую, гото- должен был смотреть на любимую сверху вниз. Я хочу
вую разделить со мной мою судьбу — только я не хочу иметь возможность боготворить женщину, а возможно
ничего половинчатого и бесцветного! — тогда я предпо- это только в том случае, если она будет жестока со мной.
читаю отдаться женщине, лишенной добродетели, вер- — Однако, Северин! — возразила Ванда почти гнев-
ности, жалости. Такая женщина, в своем эгоистическом но. — Разве вы считаете меня способной поступить дур-
величии, — также идеал. Если мне не дано изведать
но с человеком, который любит меня, как любите вы, —
счастье любви во всей его полноте, тогда я хочу испы-
которого я сама люблю?
тать до дна ее страдания, ее муки, тогда я хочу, чтобы
— Почему же нет, если я оттого буду только еще
женщина, которую я люблю, издевалась надо мной, из-
меняла мне — и чем более жестоко, тем лучше. Это тоже сильнее боготворить вас? Истинно любить можно
наслаждение! лишь то, что стоит выше нас — женщину, которая
— В уме ли вы! — воскликнула Ванда. подчиняет нас красотой, темпераментом, умом, силой
— Я так люблю вас — всей душой, всеми помыслами! воли, которая, таким образом, становится нашей деспо-
— продолжал я, — что ваша близость, воздух, которым тицей.
вы дышите, незаменимы для меня, если мне суждено — Вас, значит, притягивает то, что других отталкива-
еще жить дальше. Выбирайте же любой из моих идеа- ет?
лов! Сделайте из меня, что хотите, — своего мужа или — Да, это так. Именно в этом моя странность.
своего раба! — Ну, в конечном счете, во всех наших страстях нет
— Хорошо же! — сказала Ванда, нахмурив свои тон- ' ничего особенного и странного: кому же не нравятся
кие, но энергично очерченные брови. — Всецело иметь в красивые меха, и всякий знает и чувствует, как близко
своей власти человека, который меня интересует, кото- родственны друг другу сладострастие и жестокость.
рый меня любит, — я представляю себе, что это должно — Но во мне все это достигло высшей точки, — возра-
быть довольно весело; в развлечениях у меня, по край- зил я.
ней мере, недостатка не будет. Вы были так неосторож- — Это значит, что разум имеет над вами мало власти
ны, что предоставили выбор мне. Так вот, я выбираю: я и что у вас мягкая, податливая, чувственная натура.
хочу, чтобы вы были моим рабом, я сделаю из вас для — А мученики тоже были натуры мягкие и чувствен-
себя игрушку! ные?
— О, сделайте! — воскликнул я со смешанным чувст- — Мученики?
вом ужаса и восторга. — Если брак может быть основан — Наоборот, это были сверхчувственные люди, нахо-
только на полном равенстве и согласии, то противопо- дившие наслаждение в страдании, искавшие самых
ложности порождают самые сильные страсти. Мы с вами страшных мучений, даже смерти — так, как другие
50 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 51

ищут радости. Вот и я сверхчувственное существо, су-


дарыня. Мною овладело непреодолимое томление.
— Берегитесь же, — как бы вам не сделаться при этом Я взобрался повыше и обнял прекрасное холодное
и мучеником любви, мучеником женщины. тело·, и поцеловал холодные губы. Вдруг на меня напал
какой-то глубокий ужас, и я убежал. Всю ночь мне сни-
лось потом, что богиня стоит против моей постели и
Мы сидим на маленьком балконе Ванды прохладной грозит мне поднятой рукой.
душистой летней ночью, и над нами стелется двойная Меня рано послали в школу, и вот вскоре я поступил
кровля, — поближе зеленый потолок из вьющихся рас- в гимназию и там со страстью набросился на все, что
тений, а в вышине — усеянный бесчисленными звезда- обещал мне открыть античный мир. Очень скоро я осво-
ми небосвод. Из парка доносится тихое, жалобное, ился с богами Греции лучше, чем с религией Христа; я
влюбленное, призывное мяуканье кошки, а я сижу на отдавал, вместе с Парисом, роковое яблоко Елене, видел
скамейке у ног моей богини и рассказываю ей о своем горящую Трою и следовал за Одиссеем в его странстви-
детстве. ях. Прообразы всего прекрасного глубоко запечатлелись
— И уже тогда у вас появились все эти странности? — в моей душе, и вот, в том возрасте, когда другие мальчи-
спросила Ванда. ки ведут себя грубо и грязно, я питал непреодолимое
— О, да. Я не помню, когда их у меня не было. Еще в отвращение ко всему низменному, пошлому, некраси-
колыбели, как мне рассказывала впоследствии моя вому.
мать, я был "сверхчувственным": не выносил здоровую Но чем-то особенно низменным и некрасивым каза-
грудь кормилицы, и меня вынуждены были кормить лась мне, подрастающему юнцу, любовь к женщине —
козьим молоком. Маленьким мальчиком я обнаруживал такая, какой она мне представилась на первых порах, в
загадочную робость перед женщинами, в которой выра- самом простейшем своем проявлении. Я избегал всякого
жался, в сущности, некий жутковатый интерес к ним. соприкосновения с прекрасным полом, — словом, я был
Серые своды и полумрак церкви пугали меня, а перед сверхчувственным до помешательства.
блестящими алтарями и образами святых меня охваты- К моей матери поступила — мне было тогда лет че-
вал настоящий ужас. Зато я тайком проскальзывал, как тырнадцать — новенькая горничная, прелестное суще-
к какой-то запретной радости, к гипсовой статуе Вене- ство, молоденькая, хорошенькая и с пышными форма-
ры, стоявшей в небольшой библиотечной комнате моего ми. Однажды утром, когда я сидел за своим Тацитом,
отца, становился перед ней на колени и возносил к ней воодушевляясь добродетелями древних германцев, ма-
молитвы, которым меня научили — Отче наш, Богоро- лышка подметала мою комнату. Вдруг она останови-
дицу и Верую. лась, нагнулась ко мне, не выпуская щетки из рук, и
Однажды ночью я встал со своей постели, чтобы от- пара полных, свежих, восхитительных губ прижалась к
правиться к ней. Луна светила мне и освещала богиню моим. Поцелуй влюбленной кошечки обжег меня всего,
бледно-голубым холодным светом. Я распростерся перед но я поднял свою "Германию", как щит против соблаз-
ней и целовал ее холодные ноги, как, мне случалось нительницы, и, возмущенный, покинул комнату.
видеть, наши крестьяне целовали стопы мертвого Спа- Ванда громко расхохоталась.
сителя. — Вы действительно мужчина, который ищет себе
ровню! Но продолжайте, продолжайте!
Венера в мехах 53
52 Леопольд фон Захер-Мазох
и поселился в столице, где жила тогда моя тетка. Сту-
— Никогда я не забуду еще одну сцену, относящуюся денческая комната моя походила в то время на комнату
к тому же времени, — продолжал я свой рассказ. — К доктора Фауста. В ней царил тот же хаотический беспо-
моим родителям захаживала в гости графиня Соболь, рядок, она вся была загромождена высокими шкафами,
доводившаяся мне какой-то троюродной теткой, жен- битком набита книгами, которые я накупил по смехо-
щина величавая, красивая и с пленительной улыбкой, творно дешевым ценам у еврея антиквария с Сервани-
но ненавистная мне, так как она имела в семье репута- цы*, глобусами, атласами, скелетами животных, по-
цию Мессалины. И я держался с ней до крайности не- смертными масками и бюстами великих людей. Всякую
вежливо, грубо и неуклюже. минуту из-за небольшой зеленой печки мог появиться
Однажды мои родители уехали в городок. Тетка ре- Мефистофель в образе странствующего студента.
шила воспользоваться их отсутствием, чтобы учинить Изучал я что попало, без разбора, без всякой системы
надо мной суд и расправу. Она неожиданно явилась в — химию, алхимию, историю, астрономию, юридиче-
комнату в своей подбитой мехом кацавейке, в сопровож- ские науки, анатомию и литературу; читал Гомера, Вер-
дении кухарки, судомойки и той самой кошечки, кото- гилия, Оссиана, Шиллера, Гете, Шекспира, Серванте-
рой я пренебрег. Безо всяких околичностей, они схвати- са, Вольтера, и Коран, и Космос", и "Мемуары" Казано-
ли меня и, несмотря на мое отчаянное сопротивление, вы, и с каждым днем возрастала сумятица в моей голове,
связали по рукам и ногам; затем тетка со злобной улыб- и все фантастичнее и сверхчувственнее становились мои
кой засучила рукава и принялась хлестать меня толстой помыслы. И в голове моей неизменно жил идеальный
розгой, да так усердно, что потекла кровь, и я, в конце образ прекрасной женщины, время от времени оживав-
концов, несмотря на свой геройский дух, закричал, за- шей перед моими глазами, словно видение, среди кожа-
плакал и начал просить пощады. Тогда она велела раз- ных переплетов книг и скелетов, на ложе из роз, окру-
вязать меня, но я должен был на коленях поблагодарить женной крохотными амурами, — то в олимпийском ту-
ее за наказание и поцеловать ей руку. алете, со строгим белым лицом моей гипсовой Венеры,
Представьте себе, однако, этого сверхчувственного то с пышными каштановыми косами, со смеющимися
глупца! Под розгой этой роскошной красавицы, пока- голубыми глазами и в красной бархатной, отделанной
завшейся мне в ее меховой душегрейке разгневанной горностаем кацавейке моей красавицы тетки.
царицей, во мне впервые проснулось чувство к этой Однажды утром, когда она вновь предстала передо
женщине, и тетка начала казаться мне с той поры обво- мной во всем своем смеющемся очаровании, поднявшись
рожительнейшей женщиной на всем Божьем свете. из золотого тумана моей фантазии, я отправился к гра-
Моя катоновская суровость, моя робость перед жен- фине Соболь. Она приняла меня дружелюбно, даже сер-
дечно, при встрече одарила меня поцелуем, от которого
щинами была не чем иным, как до крайности обострен- все мои чувства пришли в совершеннейшее смятение. В
ным чувством красоты; с этой поры чувственность пре- это время ей, должно быть, было под сорок, но, как и
вратилась в моей фантазии в своего рода культ, и я • Еврейская улица в Лемберге. — Прим. к 1 -му изд.
поклялся себе не расточать ее священных переживаний ··' Северин имеет в виду либо свои занятия астрономией, либо науч-
на обыкновенные существа, а сохранить их для идеаль- но-популярный журнал "Космос" (Спб., 1869), но скорее всего, здесь
ной женщины — если возможно, для самой богини люб- опечатка, вместо Kosmos следует читать Kosmas, и речь идет о средне-
ви. вековом чешском историке Козьме Пражском. - Пер.
Я был еще очень молод, когда поступил в университет
54 Леопольд фон Захер-Мазох 55
Венера в мехах

большинство таких неувядающих прожигательниц жиз- честную, чтобы сказала мне: "Я — Помпадур, я — Лук-
ни, она была все еще соблазнительна и по-прежнему реция Борджия".
носила отделанную мехом кацавейку, только теперь она
Ванда встала и открыла окно.
была из зеленого бархата и отделана темно-бурой куни-
— У вас оригинальная манера — разгорячать фанта-
цей. Но от прежней суровости, которая так восхитила
зию, взвинчивать нервы, ускорять биение пульса. Вы
меня тогда, не осталось и следа.
окружаете порок каким-то ореолом, если только вы ис-
Наоборот, она проявила ко мне столь мало жестоко-
кренни. Ваш идеал — смелая, гениальная куртизанка.
сти, что без долгих колебаний разрешила мне сделаться
ее поклонником. О, вы, кажется, из тех мужчин, которые способны бес-
Она слишком скоро открыла мою сверхчувственную поворотно погубить женщину!
глупость и невинность, и ей было приятно делать меня
счастливым. А я — я действительно блаженствовал, как Среди ночи кто-то постучал ко мне в окно; я встал,
юный бог! Каким это было для меня наслаждением, ког- открыл его и испуганно отшатнулся. За окном стояла
да я, лежа перед ней на коленях, мог целовать ее руки — Венера в мехах — в точности такая, какой она явилась
руки, которыми она некогда наказала меня! О, что за ко мне впервые.
дивные руки это были! Прекрасной формы, нежные, — Вы взволновали меня своим рассказом, я все воро-
полные, белые и с восхитительными ямочками. В сущ-
чаюсь в постели с боку на бок, никак не могу уснуть.
ности, я был влюблен только в эти руки. Я затевал с
ними нескончаемые игры, прятал их в темный мех и Приходите-ка, поболтаем.
снова извлекал их на свет, держал их перед огнем — и не — Сию минуту.
мог на них наглядеться! Когда я вошел, Ванда сидела на корточках перед ка-
Ванда невольно взглянула на свои руки, я это заметил мином, в котором разожгла слабенькое пламя.
и не мог не улыбнуться. — Осень чувствуется, — заговорила она, — ночи уже
— Что сверхчувственное в то время преобладало в совсем холодные. Боюсь, что вам это будет неприятно,
моей душе, вы можете видеть из того, что в своей тетке но я не могу сбросить своего мехового плаща, пока в
я любил ту жестокую порку, которую она мне когда-то комнате не станет достаточно тепло.
задала, а в одной молоденькой актрисе, за которой я — Неприятно — плутовка! — вы же знаете... — я
ухаживал года два спустя, меня привлекали единствен- обнял ее и поцеловал.
но ее роли. Позже я увлекся еще одной женщиной, очень — Знаю, положим, — но мне неясно, откуда у вас это
уважаемой, разыгрывавшей из себя неприступную до- пристрастие к мехам.
бродетель, — чтобы в конце концов изменить мне ради — Это врожденное, — ответил я, — я обнаружил это
одного богатого еврея. Вот оттого-то я и ненавижу эту еще в детстве. Впрочем, на всех нервных людей меха
разновидность поэтических, сентиментальных доброде-
оказывают некое возбуждающее действие, которое ос-
телей, что меня обманула, продала женщинЪ, лицемер-
новывается на законах столь же всеобщих, сколь естест-
но рисовавшаяся самыми что ни есть суровыми принци-
венных, В них есть какое-то физическое очарование,
пами, самыми что ни на есть идеальными чувствовани-
которому никто не в силах противиться. Не так давно
ями. Покажите мне женщину, достаточно искреннюю и
наука доказала существование известного родства меж-
ду электричеством и теплотой, а родственное действие
56 Леопольд фон Захер-Мазох 57
Венера в мехах

их на человеческий организм и вовсе бесспорно. Жаркие — Не одно это, — продолжал я. — Вы знаете, что я —
пояса порождают более страстную породу людей, теплая сверхчувственное существо, что у меня все коренится
атмосфера вызывает возбуждение. Точно так же и элек- больше в фантазии и получает оттуда пищу. Я рано
тричество. Этим объясняется колдовское благотворное развился и рано стал обнаруживать повышенную возбу-
влияние, оказываемое присутствием кошек на легко димость; в десятилетнем возрасте ко мне в руки попали
возбудимых интеллектуалов, и то обстоятельство, что жития мучеников. Я помню, как с ужасом, который,
эти длиннохвостые грации животного мира, эти изящ- собственно, был восторгом, читал, как они томились в
ные, искрящиеся живые батареи были любимицами та- темницах, как их клали на раскаленные колосники,
ких людей, как Магомет, кардинал Ришелье, Кребий-
простреливали стрелами, варили в кипящей смоле, бро-
он*, Руссо, Виланд".
сали на растерзание зверям, распинали на кресте, — и
— Итак женщина, носящая меха, — воскликнула самое ужасное они выносили с какой-то радостью. Стра-
Ванда, — есть не что иное, как большая кошка, как дать, терпеть жестокие мучения — все это начало пред-
электрическая батарея большой силы? ставляться мне с тех пор наслаждением, и совершенно
— Именно. Этим я объясняю себе и то символическое
особым — когда эти мучения причинялись прекрасной
значение, которое меха приобрели как атрибут власти и
женщиной, потому что женщина издавна была для меня
красоты. Потому-то в былые времена монархи и владе-
средоточием всего поэтического, равно как и всего демо-
тельная знать всевозможными постановлениями об
нического. Я посвятил ей настоящий культ.
одеждах и присваивали себе исключительное право их
Я видел в чувственности нечто священное — даже
ношения, а великие художники облекали ими королев
единственно священное; в женщине и в ее красоте —
красоты, — и Рафаэль для божественных форм Форна-
нечто божественное, так как главное назначение ее со-
рины, и Тициан для розового тела своей возлюбленной
не нашли более драгоценной рамы, чем темные меха. ставляет важнейшую задачу бытия: продолжение рода.
В женщине я видел олицетворение природы, Исиду, а в
— Благодарю вас за этот ученый эротический доклад,
мужчине — ее жреца, ее раба, и она виделась мне по
— проговорила Ванда, — но вы еще не все мне сказали;
отношению к мужчине жестокой, как природа, отталки-
вы связываете с мехом еще что-то другое, совершенно
особенное. вающая от себя то, что послужило ей, когда больше в
— Правда! — воскликнул я. — Я уже неоднократно нем не нуждается, тогда как для него все ее издеватель-
говорил вам, что для меня в страдании заключается ства и самая смерть от ее руки, превращаются в сладо-
странная прелесть; что ничто не в силах так зажечь мою страстное блаженство.
страсть, как тирания, жестокость и — прежде всего — Я завидовал королю Гунтеру, которого властная
неверность любимой женщины. А такую женщину, этот Брунхильда связала в брачную ночь*; бедному трубаду-
странный идеал эстетики безобразного — с душой Нерона РУ> которого его своенравная госпожа велела зашить в
в теле Фрины, — я не могу представить себе без мехов. волчью шкуру, чтобы затем затравить его, как дикого
зверя". Я завидовал рыцарю Цтираду, которого смелая
— Я понимаю, — проговорила Ванда, — они придают
амазонка Шарка хитростью поймала в лесу близ Праги,
женщине что-то властное, импозантное.
• К.П.Ж. де Кребийон (1674-1762), фр. драматург. * См. "Песнь о Нибелунгах", X, 636 sgg. — Пер.
•· K.M.Виланд (1733-1813), нем. писатель ** Имеются в виду Пейре Видаль и его возлюбленная, носившая имя
Волчицы. — Пер.
58 59
Леопольд фон Захер-Мазох &**№ в м е х а х

затащила в Девенский замок и, позабавившись с ним — И они заключались в том, чтобы...


некоторое время, велела колесовать... Она положила руку мне на затылок.
— Отвратительно, ужасно! — воскликнула Ванда. — Под этой маленькой теплой ручкой, под нежным
Желала бы я, чтобы вы попали в руки женщины этой взглядом ее глаз, испытующе упавшим на меня из-под
дикой породы: в волчьей шкуре, под зубами псов или на полусомкнутых век, меня охватило какое-то сладостное
колесе, — вот уж исчезла бы для вас в этом всякая поэ- опьянение.
зия! — Быть рабом женщины, прекрасной женщины, ко-
— Вы думаете? Я так не думаю. торую я люблю, которую боготворю!
— Вы в самом деле не в своем уме. — И которая за то жестоко с вами обращается? —
— Возможно. Выслушайте меня, однако, до конца. С перебила меня Ванда, засмеявшись.
тех пор я с настоящей жадностью набросился на книги, — Да, которая меня связывает и хлещет, топчет меня
в которых описывались самые ужасные жестокости, и с
ногами, отдаваясь при этом другому.
особенным наслаждением рассматривал картины, гра-
— И которая, когда вы, обезумев от ревности, высту-
вюры, на которых они изображались: кровожадных ти-
пите против счастливого соперника, дойдет в своей на-
ранов, когда-либо сидевших на троне, инквизиторов,
глости до того, что подарит вас ему и отдаст вас во власть
подвергавших еретиков пыткам, сожжению, казням
ему и его грубости. Почему бы и нет? Разве вам такая
всякого рода, — всех женщин, отмеченных на страни-
заключительная картина меньше нравится?
цах всемирной истории своим сладострастием, своей
красотой, своими насилиями — вроде Либуше*, Лукре- Я с испугом взглянул на Ванду.
ции Борджия, Агнесы Венгерской, королевы Марго, — Вы превосходите мои грезы.
Изабеллы, султанши Роксоланы, русских цариц минув- — Да, мы, женщины, изобретательны, — сказала
шего столетия, — и всех их я видел в мехах или в подби- она. — Когда вы найдете свой идеал, легко может слу-
тых горностаем мантиях. читься, что с вами будут поступать более жестоко, чем
— И оттого меха пробуждают теперь ваши странные * вам хотелось бы.
фантазии, — сказала Ванда, в то же время кокетливо — Боюсь, что я уже нашел свой идеал! — воскликнул
кутаясь в свой великолепный меховой плащ, и темные я, прильнув пылающим лицом к ее лону.
блестящие шкурки соболей обворожительно мерцали, — Неужто во мне? — воскликнула Ванда со смехом,
охватывая ее грудь и руки. — А сейчас как вы чувствуете сбросила меховой плащ и весело заскакала по комнате;
себя? Как будто вас уже наполовину колесовали? она еще смеялась, когда я спускался по лестнице; и ког-
Ее зеленые пронизывающие глаза остановились на да я в раздумье остановился во дворе, я все еще слышал
мне со своеобразным насмешливым довольством, когда сверху ее озорной, безудержный смех.
я, побежденный страстью, упал перед ней на колени и — Итак, вы хотите, чтобы я воплотила собой ваш
обвил ее руками. идеал? — лукаво спросила Ванда, когда мы сегодня
— Да — вы пробудили во мне мои заветные, долго встретились в парке.
дремавшие фантазии, — воскликнул я. Сначала я не нашелся, что ответить. В душе моей
• Легендарная основательница чешской государственности. — Пер.
боролись самые противоречивые чувства. Она тем вре-
60 Леопольд фон Захер-Мазох 61
Вечера β мехах

менем опустилась на каменную скамью, вертя в руках роды! Только ничего половинчатого! Если вы не можете
цветок. быть доброй, верной женой, — будьте дьяволом!
— Ну, и — хотите? Я был возбужден, я провел бессонную ночь. Близость
Я стал на колени и взял ее за руки. прекрасной женщины лихорадила меня — я сам не знал,
— Еще раз прошу вас: будьте моей женой, моей вер- что говорил, помню только, что целовал ее ноги и напос-
ной, искренней женой! Если вы этого не можете, — так ледок поднял ее ногу и поставил себе на затылок. Но она
будьте моим идеалом, но уж тогда совсем — открыто, быстро ее отдернула и поднялась с почти гневным выра-
немилосердно! жением.
— Вы знаете, что я отдам вам через год свою руку, — Если вы меня любите, Северин, — быстро загово-
если вы окажетесь тем мужчиной, которого я ищу, — рила она, и голос ее звучал резко и повелительно, — то
ответила Ванда очень серьезно. — Но я думаю, что вы никогда больше неговоритеоб этих вещах. Понимаете,
были бы мне благодарны, если бы я осуществила вашу никогда больше! Кончится тем, что я в самом деле смо-
фантазию. Ну, и что же вы предпочитаете? гу... — она улыбнулась и снова села.
— Я думаю, в вашей натуре таится все то, что мере- — Я говорю совершенно серьезно, — воскликнул я в
щится моему воображению. полузабытьи. — Я так боготворю вас, что готов перено-
— Вы ошибаетесь. сить от вас все, только бы иметь право оставаться всю
— Я думаю, — продолжал я, — что вам должно до-
жизнь вблизи вас.
ставлять удовольствие держать мужчину всецело в сво-
— Северин, еще раз предостерегаю вас.
их руках, мучить его...
— Вы напрасно меня предостерегаете. Делайте со
— Нет, нет! — горячо воскликнула она. — Или все-
мной, что хотите, — только не отталкивайте меня от
таки... — она задумалась. — Я перестала понимать саму
себя совсем!
себя, — продолжала она после паузы, — но в одном я
— Северин, — возразила Ванда, — я легкомысленная
должна вам сознаться. Вы развратили мою фантазию,
молодая женщина, для вас опасно до такой степени от-
разожгли мне кровь — мне начинает нравиться все это. ·
Меня увлекает восторг, с которым выговоритео Помпа- даваться в мою власть. В конце концов, вы и в самом
дур, Екатерине II и обо всех прочих легкомысленных, деле сделаетесь моей игрушкой — кто вас защитит тог-
эгоистичных и жестоких женщинах, все это западает да, кто тогда поручится, что я не злоупотреблю своей
мне в душу и побуждает меня уподобиться этим женщи- властью?
нам, которых, несмотря на их порочность, пока они жи- — Ваше благородное сердце.
ли, по-рабски боготворили и которые даже в гробу тво- — Власть сделает меня заносчивой.
рят чудеса. — И будь заносчивой, — воскликнул я, — топчи меня
ногами.
В конце концов вы сделаете из меня еще одну миниа-
Ванда обвила мне рукой шею, заглянула в глаза и
тюрную деспотицу, этакую Помпадур для домашнего
употребления. покачала головой.
— Боюсь, я этого не сумею, но я попытаюсь — ради
— Так что же! — возбужденно заговорил я. — Если
это в вас заложено, — дайте волю влечению своей при- тебя! Потому что я люблю тебя, Северин, так люблю,
как еще никогда никого не любила!
Венера в мехах 63
62 Леопольд фон Захер-Мазох

Что ты скажешь, если я поддамся искушению и на тебе


первом испробую силу, — как Дионисий, который велел
Сегодня она вдруг надела шляпу и шаль и предложи- изжарить изобретателя железного быка в его собствен-
ла мне пойти с нею на базар. Там она велела подать себе ном изобретении, чтобы на нем первом убедиться, дей-
хлысты — из длинного ремня на короткой ручке, какие ствительно ли его крики и предсмертное хрипение зву-
употребляют для собак. чат подобно реву быка. Что, если я окажусь женской
— Эти вам, вероятно, подойдут, — сказал продавец. ипостасью Дионисия?
— Нет, эти слишком малы, — ответила Ванда, искоса — О, будь ей! — воскликнул я. — Тогда исполнится
взглянув на меня, — мне нужен большой... моя фантазия. Доброй или злой, — я принадлежу тебе,
— Вероятно, это для бульдога? — предположил торг- выбирай сама. Меня влечет рок, заключенный в моей
овец. груди, — демонически — всесильно.
— Да, — воскликнула она, — в таком роде, какие
употребляются в России для непокорных рабов.
Она поискала и, наконец, отобрала хлыст, при виде "Любимый мой!
которого меня проняло какое-то жутковатое чувство. Я не хочу видеть тебя ни сегодня, ни завтра, а после-
— Теперь прощайте, Северин, — сказала она, — мне завтра — только вечером и — рабом моим.
еще нужно сделать кое-какие покупки, при которых вам Твоя госпожа
не следует меня сопровождать. Ванда".
Я простился и пошел прогуляться, а на обратном пути "Рабом моим" было подчеркнуто. Я прочел записку,
увидел, как Ванда выходит из лавки скорняка и знаком полученную рано утром, еще раз, затем велел оседлать
меня подзывает. себе осла, истинно ученое животное, и поехал в горы,
— Подумайте еще раз, — заговорила она с довольным чтобы там, среди величавой природы Карпат, заглушить
видом, — я никогда не делала для вас тайны из того, что свое томление.
меня привлек в вас преимущественно ваш серьезный,
мыслящий нрав. Понятно, что теперь меня возбуждает И вот я вернулся — усталый, истомленныйголодоми
мысль — видеть этого серьезного человека у своих ног,
жаждой и, прежде всего, влюбленный.
так беззаветно, прямо-таки исступленно отдавшегося
мне. Но долго ли продержится это возбуждение? Жен- Я быстро переодеваюсь и через несколько мгновений
щина может любить мужчину, раба же она унижает и в стучусь в ее дверь.
конце концов отшвыривает его от себя ногой. — Войдите!
— Так отшвырни меня ногой, когда я надоем тебе! — Я вхожу. Она стоит посреди комнаты в белом атлас-
ответил я. — Я хочу быть твоим рабом. ном платье, струящемся по ней, как потоки света, и в
— Я чувствую, что во мне дремлют опасные наклон- кацавейке из багряного атласа с богатой, пышной горно-
ности, — заговорила Ванда после того, как мы прошли с стаевой опушкой, с маленькой алмазной диадемой на
ней несколько шагов, — а ты их пробуждаешь, и не к осыпанных пудрой, словно снегом, волосами, со скре-
своей выгоде, ты умеешь так соблазнительно изобра- щенными на груди руками, со сдвинутыми бровями.
жать жажду наслаждений, жестокость, высокомерие... — Ванда!
64 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 65

Я бросаюсь к ней, хочу охватить ее руками, поцело- — Нет!


вать ее; она отступает на шаг и окидывает меня взглядом — Серьезно, нет?
с головы до ног. — Бей меня, прошу тебя — для меня это наслажде-
-Раб! ние.
— Госпожа! — я опускаюсь на колени и целую подол — Да, потому что ты отлично знаешь, что это несерь-
ее платья. езно, — возразила она, — что у меня не хватит духу
— Вот так-то лучше! сделать тебе больно. Мне противна вся эта грубая игра.
— О, как ты прекрасна! Если бы я действительно была такой женщиной, которая
— Я тебе нравлюсь? — Она подошла к зеркалу и способна хлестать своего раба, ты бы ужаснулся.
оглядела себя с горделивым удовольствием. — Нет, Ванда, — сказал я, — я люблю тебя больше
— Ты сведешь меня с ума! самого себя, и отдаюсь тебе на жизнь и на смерть — ты в
Она презрительно выпятила нижнюю губу и насмеш- самом деле можешь делать со мной все, что тебе вздума-
ливо взглянула на меня из-под опущенных век. ется, все, что внушит тебе одна только твоя заносчи-
— Подай мне хлыст! вость.
Я окинул взглядом комнату. — Северин!
— Нет! — воскликнула она, — оставайся на коленях, — Топчи меня ногами! — воскликнул я, распростер-
— она подошла к камину, взяла с карниза хлыст и хле- шись перед ней лицом ниц.
стнула им по воздуху, глядя на меня с улыбкой, а потом — Я ненавижу всякую комедию! — нетерпеливо вос-
начала медленно засучивать рукава меховой кацавей- кликнула Ванда.
ки. — Так издевайся надо мной всерьез.
— Дивная женщина! — вскричал я. Зловещая пауза.
— Молчи, раб! — Северин, предостерегаю тебя еще раз — в послед-
Внезапно посмотрев на меня мрачным, даже свире- ний раз, — прервала молчание Ванда.
пым взглядом, она ударила меня хлыстом; в следующее — Если любишь меня, будь жестока со мной! — умо-
мгновение она склонилась ко мне с выражением состра- ляюще проговорил я, поднимая к ней глаза.
дания на лице, нежно обвила рукой мою шею и спросила — Если люблю тебя — повторила Ванда. — Ну, хоро-
полусмущенно, полуиспуганно: шо же! — Она отступила на шаг и оглядела меня с мрач-
— Я сделала тебе больно? ной усмешкой. — Так будь же моим рабом и почувствуй,
— Нет! — ответил я. — Но если бы и сделала — боль, что значит всецело отдаться в руки женщины! — Ив
которую ты мне причинишь, для меня наслаждение. Бей тот же миг она наступила на меня ногой.
же меня, если это доставляет тебе удовольствие. — Ну, раб, как тебе это нравится?
— Но мне это не доставляет никакого удовольствия. Затем она взмахнула хлыстом.
Меня снова охватило это странное опьянение. — Встань!
— Бей меня! — молил я. — Бей меня, безо всякой Я хотел подняться на ноги.
жалости! — Не так! — приказала она. — На колени!
Ванда взмахнула хлыстом и дважды ударила меня. Я повиновался, и она начала хлестать меня.
— Что, хватит с тебя? Удары — частые, сильные — сыпались мне на спину,
Леопольд фон Захер-Мазох
66
Венера в мехах 67
на руки, каждый врезался в мою плоть и продолжал там
гореть, но боль приводила меня в восторг, потому что
исходила она от нее — от той, которую я боготворил, за Она окликает меня с балкона. Я бегу вверх по лестни-
которую всякую минуту готов был отдать жизнь. це. Она стоит на пороге и дружески протягивает мне
Вот она остановилась. руку.
— Я начинаю находить в этом удовольствие, — заго- — Мне стыдно! — проговорила она, склонившись ко
ворила она. — На сегодня довольно, но мной овладевает мне на грудь, когда я обнял ее.
дьявольское любопытство — посмотреть, насколько хва- — Чего?
тит твоих сил, жестокое желание — видеть, как ты тре- — Постарайтесь забыть вчерашнюю безобразную
пещешь под ударами моего хлыста, как извиваешься, сцену, — сказала она дрожащимголосом.— Я исполни-
наконец, услышать твои стоны и жалобы, и хлестать так ла вам вашу безумную фантазию — теперь будем благо-
безо всякой жалости, пока ты не лишишься чувств. Ты разумны, будем счастливы, будем любить друг друга, а
через год я стану вашей женой.
разбудил опасные наклонности в моей душе. Ну, а те-
перь вставай. — Моей госпожой! — воскликнул я, — а я — вашим
рабом!
Я схватил ее руку, чтобы прижаться к ней губами.
— Ни слова больше о рабстве, о жестокости, о хлысте,
— Что за дерзость!
— перебила меня Ванда. — Из всего этого я согласна
Она оттолкнула меня от себя ногой.
оставить вам одну только меховую кофточку, не боль-
— Прочь с глаз моих, раб!
ше. Пойдемте, помогите мне надеть ее.

Как в лихорадке, проспал я в смутных снах всю ночь.


Когда я проснулся, едва светало. Маленькие бронзовые часы с фигуркой Амура, только
что выпустившего стрелу, пробили полночь.
Что случилось в действительности из того, что проно-
Я встал, хотел уйти.
сится в моем воспоминании? Что я пережил и что —
Ванда ничего не сказала, только обвила меня руками,
только видел во сне? Меня хлестали, это несомненно, — притянула назад на оттоманку и снова начала целовать
я еще чувствую каждый удар, я могу сосчитать жгучие меня, и так понятен, так убедителен был этот немой
красные полосы на своем теле. И хлестала меня она! Да, язык!..
теперь мне все ясно. Но онговорилеще больше, чем я осмеливался понять
Моя фантазия стала действительностью. Что же я — такой страстной истомой дышало все существо Ван-
чувствую? Разочаровала ли меня действительность ды, столько сладостной неги было в полузакрытых, су-
моей грезы? меречных глазах ее, в слегка мерцающем красном пото-
Нет! Я только немного устал — но ее жестокость на- ке ее волос, припорошенных белой пудрой, в белом и
полняет меня восторгом. О, как я ее люблю, как я ее красном атласе, шелестевшем вокруг нее при каждом ее
движении, в волнующемсягорностаекацавейки, в кото-
боготворю! Ах, все это и отдаленно не выражает того,
рый она небрежно куталась.
что я к ней чувствую, того, как всецело я чувствую себя
отдавшимся ей! Какое это блаженство — быть ее рабом!
Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 69
68
— Нет, я не стану больше допрашивать тебя, хочешь
— Умоляю тебя, — запнулся я, — но ты рассердишь- ли ты отдаться мне навеки или только на одно блажен-
ся. ное мгновение! Я хочу упиться своим счастьем, теперь
— Делай со мной, что хочешь, — прошептала она. ты моя, и лучше уж мне потерять тебя, чем никогда не
— Тогда топчи меня, прошу тебя, иначе я помеша- обладать тобой.
юсь. — Вот так, теперь ты благоразумен, — сказала она и
— Разве я не запретила тебе! — воскликнула Ванда. снова поцеловала меня своими убийственными губами,
— Ты все-таки неисправим. и я рванул в стороныгорностай,кружевные покровы, и
— Ах, я влюблен так страшно! ее обнаженная грудь заколыхалась, забилась об мою.
Я опустился на колени и прижал свое пылающее лицо Потом чувства оставили меня...
к ее лону. Я опомнился только в то мгновение, когда увидел
— Я, право, думаю, — задумчиво начала Ванда, — капающую с моей руки кровь, и апатично спросил ее:
что все это твое безумие есть лишь демоническая, нена- — Ты меня поцарапала?
сытная чувственность. Наша неестественность долж- — Нет, кажется, я тебя укусила.
на порождать подобные заболевания. Если бы ты был
менее добродетелен, ты был бы совершенно нормален.
— Так сделай же меня нормальным, — пробормотал Замечательно, однако, насколько жизненные обстоя-
я. тельства принимают совершенно иной вид, как только
Я перебирал руками ее волосы и искрящийся мех, появляется какое-либо новое лицо.
вздымающийся и опускающийся на ее волнующейся Мы проводили с Вандой упоительные дни — бродили
груди, словно освещенная луной волна, смущая все мои по горам, вдоль озер, читали вместе, и я заканчивал ее
чувства. портрет. А как мы любили друг друга! Каким счастьем
И я целовал ее — нет, она целовала меня — так светилось ее очаровательное лицо!
бурно, так безжалостно, словно хотела убить меня свои- И вдруг приезжает ее подруга, какая-то разведенная
ми поцелуями. Я был как в бреду, свой рассудок я давно женщина, немного старше, немного опытнее Ванды, не-
потерял, но под конец я стал просто задыхаться. Я попы- много менее искренняя, — и вот уже во всем сказывает-
тался освободиться. ся ее влияние.
— Что с тобой? Ванда морщит лоб и выказывает по отношению ко
— Я страдаю ужасно. мне известное нетерпение.
— Страдаешь? — она громко и весело расхохоталась. Неужели она уже не любит меня?!
— Ты можешь смеяться? — простонал я. — Значит,
ты даже не догадываешься... Почти две недели длится это невыносимое стеснение.
Она вдруг стала серьезной, взяла руками мою голову, Подруга живет у нее, мы никогда не бываем одни.
повернула меня к себе и порывисто к себе прижала. Вокруг обеих молодых женщин увивается толпа муж-
— Ванда! — запнулся я. чин. Среди всего этого я, со своей любовью, со своей
серьезностью и своей тоской, играю какую-то нелепую и
— Верно — тебе ведь приятно страдание! — сказала
дурацкую роль. Ванда обращается со мной, как с чужим.
она и снова засмеялась. — Ну погоди же, уж я тебя
вылечу!
70 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 71

Сегодня во время прогулки она отстала от общества, редких случаях. Она не может быть ни так всецело чув-
оставшись со мной. Я видел, что она это сделала умыш- ственна, ни так духовно свободна, как мужчина; ее лю-
ленно, и ликовал. Но что она мне сказала! бовь всегда есть некое смешанное из чувственности и
— Моя подруга не понимает, как я могу любить вас. духовной склонности состояние. Ее сердце чувствует по-
Она не находит вас ни красивым, ни особенно привлека- требность прочно привязать к себе мужчину, между тем
тельным в каком-нибудь ином отношении. Вдобавок она как сама она склонна к переменам. Отсюда возникает
занимает меня с утра до ночи рассказами о веселой, разлад, возникает, большей частью против ее воли,
блестящей жизни в столице, напевает мне о том, какой ложь и обман, и в поступках, и во всем ее существе, — и
успех я могла бы иметь, какую блестящую партию могла все это портит ее характер.
бы сделать, каких знатных и красивых поклонников — Конечно, это правда, — сказал я. — Трансценден-
могла бы приобрести. Но что мне до всего этого, когда я тальный характер, который женщина хочет навязать
люблю вас! любви, приводит ее к обману.
На мгновение у меня перехватило дыхание, потом я — Но свет и требует его! — перебила меня Ванда. —
сказал: Посмотри на эту женщину: у нее в Лемберге муж и
— Я не хочу перебегать дорогу вашему счастью — любовник, а здесь она нашла себе еще нового поклонни-
видит бог, Ванда. Перестаньте принимать меня в расчет. ка и обманывает их всех, а в свете она всеми уважаема и
— Сказав это, я приподнял шляпу и пропустил ее впе- почитаема.
ред. Она изумленно посмотрела на меня, но не отклик- — Да пусть ее, — воскликнул я, — только бы тебя она
нулась ни звуком. оставила в покое, она же обращается с тобой точно с
Но когда я на обратном пути случайно приблизился к каким-то товаром.
ней, она украдкой пожала мне руку и посмотрела на — Почему бы и нет? — перебила меня Ванда. — Каж-
меня так тепло, так многообещающе, что я вмиг забыл дой женщине свойствен инстинкт, наклонность — из-
все муки последних дней, и вмиг зажили все мои раны. влекать пользу из своих чар. И отдаваться без любви,
Теперь я вновь уяснил себе хорошенько, насколько без наслаждения выгодно: при этом сохраняешь полное
все-таки я ее люблю. хладнокровие и можешь воспользоваться своим преиму-
ществом.
— Ты ли этоговоришь;Ванда?
— Моя подруга жаловалась мне на тебя, — сказала — Почему бы и нет? — сказала она. — Знаешь, вооб-
мне Ванда сегодня. ще, что я тебе сейчас скажу: никогда не чувствуй себя в
— Она, по-видимому, чувствует, что я ее презираю. безопасности рядом с женщиной, которую любишь,
— Да за что же ты ее презираешь, дурачок? — воск- потому что природа женщины таит в себе больше опас-
ликнула Ванда, схватив меня обеими руками за уши. ностей, чем ты думаешь. Женщины не так хороши, как
— За то, что она лицемерка. Я уважаю только добро- их представляют их почитатели и защитники, и не так
детельных женщин, или таких, которые живут для на- дурны, как их изображают их враги. Характер женщи-
слаждения. ны есть бесхарактерность. Самая лучшая женщина
— Как я! — шутливо заметила Ванда. — Но видишь может унизиться моментами до грязи, самая дурная —
ли, дитя мое, для женщины это возможно лишь в самых неожиданно возвыситься до самых добрых, высоких по-
Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 73
72

ступков и пристыдить тех, кто ее презирает. Нет жен- ты — очаровательный поклонник и был бы, наверное,
щины ни столь хорошей, ни столь дурной, которая не бесценным рабом, но как мужа тебя я не могу себе пред-
была бы способна в любое мгновение и на самые гряз- ставить.
ные, и на самые чистые, на дьявольские, как и на боже- Я испугался.
ственные мысли, чувства и поступки. Дело в том, что — Что с тобой? Ты дрожишь?
женщина, несмотря на все успехи цивилизации, оста- — Я трепещу при мысли, как легко я могу тебя ли-
лась такой, какой она вышла из рук природы: она сохра- шиться, — ответил я.
нила характер дикаря, который может оказаться способ- — Разве ты от этого менее счастлив теперь? Лишает
ным на верность и на измену, на великодушие и на ли тебя какой-нибудь доли радостей то, что до тебя я
жестокость, смотря по господствующему в нем в данную принадлежала другим, что после тебя мною будут обла-
минуту порыву. Во все времена нравственный характер дать другие? И уменьшится ли твое наслаждение, если
складывался только под влиянием серьезного, глубокого одновременно с тобой будет наслаждаться счастьем дру-
образования. И мужчина всегда следует принципам — гой?
даже если он эгоистичен и злонамерен; женщина же — Ванда!
повинуется только порывам. Не забывай этого и никогда — Видишь ли, — продолжала она, — это был бы
не чувствуй себя в безопасности рядом с женщиной, ко- выход. Ты не хочешь потерять меня, мне ты дорог и
торую любишь. духовно так близок и нужен, что я хотела бы всю жизнь
прожить с тобой, если бы у меня помимо тебя...
— Что за мысль! — воскликнул я — Ты внушаешь
Подруга уехала. Наконец-то вечер с ней наедине. мне ужас к себе.
Словно всю ту любовь, которой она меня лишила, Ванда — И ты меньше любишь меня?
приберегла для этого блаженного вечера — так она лас- — Напротив!
кова, сердечна, мила. Ванда приподнялась, опершись на левую руку.
Какое блаженство — прильнуть устами к ее устам, — Я думаю, — сказала она, — что для того, чтобы
замереть в ее объятиях и видеть ее потом, когда она, вся навеки привязать к себе мужчину, надо прежде всего не
изнемогшая, вся отдавшаяся мне, покоится на моей гру- быть ему верной. Какую честную женщину боготворили
ди, а глаза наши, опьяненные счастьем, тонут друг в когда-либо так, как боготворят гетеру?
друге. — В неверности любимой женщины действительно
Я еще не могу поверить, не могу постичь, что эта таится мучительная прелесть, высшее сладострастие.
женщина — моя, вся моя. — И для тебя? — быстро спросила Ванда.
— В одном она все же права, — заговорила Ванда, не — И для меня.
пошевельнувшись, даже не открывая глаз, точно во сне. — И значит, если я доставлю тебе это удовольствие?
— Кто? — насмешливо воскликнула Ванда.
Она промолчала. — То я буду страдать чудовищно, но боготворить буду
— Твоя подруга? тебя тем больше, — ответил я. — Только ты не должна
Она кивнула. меня обманывать! У тебя должно хватить демонической
— Да, она права, ты — не мужчина, ты — мечтатель,
Венера в мехах 75
74 Леопольд фон Захер-Мазох

— А потом ты будешь моим рабом.


силы сказать мне: "Любить я буду одного тебя, но сча- — А ты?
стье буду дарить всякому, кто мне понравится". — Я? Что же ты еще спрашиваешь? Я — богиня и
Ванда покачала головой. иногда буду спускаться со своего Олимпа — тихо, совсем
— Мне противен обман, я правдива — но какой муж- тихо и тайком — к тебе.
чина не согнется под бременем правды? Если бы я сказа- — Да, ну что это все такое, — проговорила Ванда,
ла тебе: эта чувственно веселая жизнь, это язычество — подперев голову обеими руками и устремив взгляд в
мой идеал, хватило ли бы у тебя сил вынести это? даль, — золотая фантазия, которая никогда не станет
— Конечно. Я все от тебя снесу, только бы тебя не действительностью. — Тоска, затаившая в себе нечто
лишиться. Я ведь чувствую, как мало я, в сущности, для зловещее, была разлита по всему ее существу. Такой я
тебя значу. ее еще никогда не видел.
— Но, Северин... — Отчего же она неосуществима? — заговорил я.
— Однако, это так, — сказал я. — И именно потому... — Оттого, что у нас нет рабства.
— Потому ты хотел бы... — она лукаво улыбнулась, — Так поедем в такую страну, где оно еще существу-
— ведь я отгадала? ет, — на Восток, в Турцию! — с живостью воскликнул я.
— Быть твоим рабом! — воскликнул я. — Твоей неог- — Ты согласился бы — Северин — серьезно? — спро-
раниченной собственностью, лишенной собственной во- сила Ванда. Глаза ее зажглись.
ли, которой ты могла бы распоряжаться по своему ус- — Да, я серьезно хочу быть твоим рабом, — продол-
мотрению и которая поэтому никогда не стала бы тебе в жал я. — Я хочу, чтобы твоя власть надо мной была
тягость. Я хотел бы — пока ты будешь пить полной освящена законом, чтобы моя жизнь была в твоих ру-
чашей радость жизни, упиваться веселым счастьем, на- ках, чтобы ничто в этом мире не могло меня защитить
слаждаться всей роскошью олимпийской любви — слу- или спасти от тебя. О, какое огромное наслаждение было
жить тебе, обувать и разувать тебя. бы чувствовать, что я всецело завишу от твоего произво-
— В сущности, ты не так уж неправ, — ответила ла, от твоей прихоти, от одного мановения твоей руки! И
Ванда, — потому что только в качестве моего раба ты 'потом — какое блаженство, когда ты, в минуту милости,
мог бы вынести то, что я люблю других; и потом, свобода позволишь рабу поцеловать твои уста, от которых зави-
наслаждения античного мира и немыслима без рабства. сит его жизнь или смерть! — Я стал на колени и горячим
Видеть перед собой трепещущих, пресмыкающихся на лбом прильнул к ее лону.
коленях людей — о, это должно приносить какое-то — Ты бредишь, Северин! — взволнованно проговори-
ощущение богоподобия. Я хочу иметь рабов — ты слы- ла Ванда. — Ты действительно любишь меня так безгра-
нично? — Она прижала меня к своей груди и осыпала
шишь, Северин?
поцелуями.
— Разве я не раб твой?
— Ты в самом деле хочешь? — нерешительно спроси-
— Слушай же меня, — взволнованно сказала Ванда,
ла она снова.
схватив мою руку, — я буду твоей до тех пор, пока я
— Клянусь тебе на этом месте Богом и честью моей: я
люблю тебя. твой раб, где и когда ты захочешь, когда только ты мне
— В течение месяца? *го прикажешь! — воскликнул я, уже едва владея собой.
— Может быть, двух.
— А потом?
Леопольд фон Захер-Мазох
76 Венера β мехах 77

— А если я поймаю тебя на слове? — воскликнула


тов по отношению к тебе. На мою благосклонность ты
банда. должен теперь смотреть, как на милость, прав у тебя
— Изволь. больше нет никаких, и потому ни на какие ты больше
— Это для меня имеет такую прелесть, которую едва претендовать не должен. Власти моей над тобой не дол-
ли можно сравнить с чем-либо, — отозвалась она, — жно быть границ. Подумай, ведь ты отныне на положе-
знать, что человек, который меня боготворит, которого нии немногим лучшем, чем собака, чем неодушевлен-
я всей душой люблю, отдался мне до такой степени, так ный предмет. Ты — моя вещь, моя игрушка, которую я
всецело, что зависит от моей воли, от моей прихоти, могу сломать, если это обещает мне минутное развлече-
обладать им, как рабом, в то время, как я... ние от скуки. Ты — ничто, а я — все. Понимаешь?
Она бросила на меня странный взгляд.
Она рассмеялась и снова поцеловала меня, и все же
— Если я стану действительно легкомысленной, в
меня пробрал какой-то ужас.
этом будешь виноват ты, — продолжала она. — Я почти
— Не разрешишь ли ты мне поставить кое-какие ус-
уверена, что ты уже теперь боишься меня, — но ты дал
ловия? — начал я.
мне клятву.
— Условия? — Она наморщила лоб. — Ах, ты уже
— И я сдержу ее.
раскаиваешься или испугался! Но теперь все это слиш-
— Об этом уж предоставь мне позаботиться, — возра- ком поздно — ты дал мне честное слово, ты мне поклял-
зила она. — Теперь я в этом нахожу наслаждение, — ся. А впрочем, говори.
теперь это уже не останется пустой фантазией, видит
— Прежде всего, я хотел бы внести в наш договор, что
Бог. Ты будешь моим рабом, а я — я постараюсь сделать-
ты никогда не расстанешься со мной совсем; а затем —
ся "Венерой в мехахГ. что ты никогда не отдашь меня на произвол какому-ни-
будь своему поклоннику, во власть его грубости...
Я думал, что понял, наконец, эту женщину и знаю ее, — Но, Северин, — воскликнула с волнением в голосе
а теперь я вижу, что могу начать все сначала. С каким Ранда, и глаза ее наполнились слезами. — Ты можешь
отвращением она еще совсем недавно воспринимала мои думать, что я тебя, человека, который меня так любит,
фантазии и с какой серьезностью она добивается теперь так отдается мне в руки... — она запнулась.
их осуществления! Она набросала договор, которым я — Нет, нет! — сказал я, покрывая ее руки поцелуями.
обязываюсь, под честным словом и поклявшись в этом, — Я не опасаюсь с твоей стороны ничего, что могло бы
быть ее рабом до тех пор, пока она этого хочет. Обняв меня опозорить — прости мне это отвратительное мгно-
меня рукой за шею, она читала мне вслух этот неслы- вение.
ханный, невероятный документ, и заключением каждой
Ванда блаженно улыбнулась, прижалась щекой к
прочитанной статьи его служил поцелуй.
моей щеке и, казалось, задумалась.
— Но для меня договор содержит одни обязательства,
— Ты забыл кое-что, — шепнула она затем лукаво, —
— говорю я, чтобы подразнить ее. самое важное!
— Разумеется! — отвечает она с величайшей серьез- — Какое-нибудь условие?
ностью. — Ты перестанешь быть моим возлюбленным, * — Да, что я обязываюсь всегда носить меха. Но я и так
освобождаюсь от всяких обязанностей, ото всяких обе- обещаю тебе это. Я буду носить их уже потому только,
Венера в мехах 79
78 Леопольд фон Захер-Мазох

быть у тебя под смертельными ударами хлыста! У тебя


что они и мне самой помогают чувствовать себя деспоти- глаза мученика.
цей, а я хочу быть очень жестока с тобой — понимаешь?
— Я должен подписать договор? — спросил я.
— Нет еще, я прежде прибавлю твои условия, и вооб- Иногда мне все-таки становится жутковато — отдать-
ще подписать ты его должен на месте. ся так всецело, так безусловно в руки женщины. Что,
— В Константинополе? если она злоупотребит своей властью, моей страстью?
— Нет. Я передумала. Какую ценность представляет Ну, что ж — тогда я испытаю то, что волновало мою
для меня обладание рабом там, где все имеют рабов! Я фантазию с раннего детства, неизменно наполняя меня
хочу иметь раба здесь, в нашем цивилизованном, трез- сладостным ужасом. Глупое опасение. Все это просто
вом, филистерском мире, где раба буду иметь я одна, невинная игра, в которую она будет играть со мной, не
причем такого раба, которого отдали в мою власть не больше. Она ведь любит меня, и она так добра — благо-
закон, не мое право или грубая сила, а только и единст- родная натура, не способная ни на какую неверность. Но
венно могущество моей красоты и сила моей личности, это все-таки в ее власти — она может, если захочет —
лишившие его своей воли. Вот что меня прельщает. Во какая прелесть в этом сомнении, в этом опасении!
всяком случае, мы уедем — в какую-нибудь страну, где
никто нас не знает и где тебе можно будет, не стесняясь
перед светом, выступать в роли моего раба. Может быть, Теперь я понимаю Манон Леско и бедного рыцаря,
в Италию, в Рим или Неаполь. молившегося на нее даже тогда, когда она была уже
Мы сидели у Ванды, на ее оттоманке. Она была в любовницей другого, даже у позорного столба.
своей горностаевой кофточке, с распущенными вдоль Любовь не знает ни добродетели, ни заслуги. Она лю-
спины, как львиная грива, волосами. Она припала к бит, и прощает, и терпит все потому, что иначе не мо-
моим губам и высасывала мне душу из тела. У меня жет. Нами руководит не здравое суждение — не досто-
кружилась голова, во мне закипала кровь, сердце би- инства или недостатки, которые нам случится открыть,
лось, как безумное, у ее сердца. привлекают или отпугивают нас. Нас влечет какая-то
— Я хочу весь быть в твоих руках, Ванда! — восклик- сладостная и грустная, таинственная сила, и под ее вли-
нул я вдруг в одном из тех угарных порывов страсти, во янием мы перестаем мыслить, чувствовать, ощущать,
время которых мой опьяненный разум не в силах был хотеть, — мы позволяем ей увлекать нас, не спрашивая
ясно мыслить, свободно принимать решения, — без вся- даже, куда.
ких условий, без всяких ограничений твоей власти надо
мной — хочу зависеть от одного твоего произвола, от
Сегодня на гулянье впервые появился один русский
одной твоей милости или немилости!
князь, привлекший к себе всеобщее внимание своей ат-
Говоря это, я соскользнул с оттоманки к ее ногам и
летической фигурой, необычайно красивым лицом, рос-
смотрел на нее теперь снизу отуманенными глазами.
кошным туалетом и великолепием окружающей его
— Как ты красив теперь! — воскликнула она. — Меня
свиты. Особенно поразил он дам, разглядывавших его
восхищают, чаруют твои глаза, когда они вот так угаса-
совсем как дикого зверя. Но он проходил по аллеям
ют, словно в экстазе, — какой дивный взгляд должен
80 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 81

мрачный, никого не замечая, в сопровождении двух слуг Только к вечеру я смог доставить Ванде сведения,
— негра, одетого с головы до ног в красный атлас, и которых она желала. Она заставила меня стоять перед
черкеса.во всем блеске его национального костюма и ней как слугу, пока выслушивала мой отчет с улыбкой,
вооружения. Вдруг он заметил Ванду, устремил на нее откинувшись на спинку кресла.
холодный пронизывающий взгляд, даже проследил за Потом она кивнула головой, она казалась довольной.
ней глазами, пока она шла мимо, поворачивая голову в — Дай мне скамеечку под ноги, — коротко приказала
ее направлении, и, когда она прошла, остановился и она.
посмотрел ей вслед. Я повиновался и, поставив скамеечку, уложил на нее
А она — она лишь пожирала его своими искрящимися ее ноги, оставшись перед ней на коленях.
зелеными глазами и постаралась снова встретиться с — Чем это кончится? — печально спросил я после
ним. короткой паузы.
Утонченное кокетство, которое я чувствовал и видел Она разразилась веселым смехом.
в ее походке, в каждом ее движении, в том, как она на — Да это еще и не начиналось!
него смотрела, — сдавило мне горло. Когда мы шли до- — Ты бессердечнее, чем я думал, — сказал я, уязв-
мой, я что-то заметил ей об этом. Она наморщила лоб и ленный.
ответила: — Северин! — серьезно заговорила Ванда. — Я еще
— Чего же ты хочешь? Князь такой мужчина, кото- ничего не сделала, ровно ничего — а ты меня уже назы-
рый мог бы мне понравиться, который даже ослепляет ваешь бессердечной. Что же будет, когда я исполню твои
меня, — а я свободна и могу делать, что захочу... фантазии, когда я стану вести веселую, вольную жизнь,
— Разве ты меня больше не любишь? — испуганно окружу себя поклонниками и целиком осуществлю твой
пробормотал я, запинаясь. идеал — с попиранием ногами и ударами хлыста?
— Люблю я только тебя, — ответила она, — но князю — Ты слишком серьезно принимаешь мои фантазии.
я позволю ухаживать за собой. — Слишком серьезно? Но раз я их осуществляю, не
— Ванда! могу же я останавливаться на шутке, — возразила она.
— Разве ты не раб мой? — спокойно напомнила она. '— Ты знаешь, как ненавистна мне всякая игра, всякая
— Разве я не жестокая северная Венера в мехах? комедия. Ведь ты этого хотел. Чья это затея, — твоя или
Я промолчал. Я чувствовал себя буквально раздав- моя? Я ли тебя ею соблазнила, или это ты разжег мое
ленным ее словами, холодный взгляд ее вонзился мне в воображение? Разумеется, теперь это для меня серьез-
сердце, как кинжал. но.
— Ты сей же час разузнаешь, как зовут князя, где он — Выслушай меня спокойно, Ванда, — сказал я неж-
живет и все, что его касается, понятно? — продолжала но. — Мы так любим друг друга, мы так бесконечно
она. счастливы — неужели ты хочешь принести в жертву
— Но... прихоти наше будущее?
— Никаких отговорок. Повинуйся! — воскликнула — Это уже не простая прихоть! — воскликнула она.
Ванда с такой суровостью, какой я никогда в ней не — А что же?! — испуганно спросил я.
подозревал. — Не показывайся мне на глаза, пока не — Были, конечно, такие задатки во мне самой, —
сможешь ответить на все мои вопросы. спокойно и задумчиво заговорила она, — быть может,
82 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера β мехах 83
без тебя они никогда не обнаружились бы; но ты их
пробудил, развил — и теперь, когда это превратилось в тазий. Черты ее лица казались жестокими, в глазах не
могучее влечение, когда это заполнило меня всю, когда было ничего, что обещало бы доброту, сострадание.
я вижу в этом наслаждение, когда я уже не хочу и не — Хорошо... — проговорила она, наконец.
могу иначе, — теперь ты хочешь повернуть вспять? — — Ты сердишься, — сказал я, — ты будешь меня бить
ты — мужчина ты или нет? хлыстом?
— Любимая, дорогая моя Ванда! — воскликнул я ла- — О, нет! — возразила она. — Я отпущу тебя. Мо-
ская, целуя ее. жешь идти. Ты свободен. Я тебя не удерживаю.
— Оставь меня — ты не мужчина... — Ванда... меня, человека, который так тебя любит...
— Да, вас, сударь мой, — человека, который меня
— А кто же ты? — вспыхнул я.
боготворит, — презрительно бросила она, — но который
— Я своенравна, — сказала она, — ты это знаешь. Я
труслив, лжив, изменяет своему слову. Оставьте меня
не так сильна в фантазиях и не так слаба в их исполне-
сию же минуту...
нии, как ты. Если я что-нибудь решаю сделать, я это
— Ванда!...
исполняю, — и тем увереннее, чем большее встречаю — Дрянь!
сопротивление. Оставь меня! Кровь прихлынула мне к сердцу. Я бросился к ее но-
Она оттолкнула меня от себя и встала. гам и не в силах был сдержать рыданий.
— Ванда! — Я тоже встал и стоял лицом к лицу с ней. — Только слез не хватало! — воскликнула она, за-
— Теперь ты знаешь, какая я, — продолжала она. — смеявшись... О, какой это был ужасный смех! — Подите
Предостерегаю тебя еще раз. У тебя еще есть выбор. Я не — я не хочу вас больше видеть.
принуждаю тебя стать моим рабом. — Боже мой! — крикнул я, не помня себя. — Да, я
— Ванда, — с волнением отозвался я, и слезы высту- сделаю все, что ты прикажешь, буду твоим рабом, твоей
пили у меня на глазах, — ты не знаешь, как я тебя вещью, которой ты сможешь распоряжаться по своему
люблю! усмотрению — только не отталкивай меня — я погибну
Она презрительно повела губами. — я жить без тебя не могу!
— Ты заблуждаешься, ты делаешь себя дурнее, чем Я обнимал ее колени и покрывал ее руки поцелуями.
ты есть, твоя природа гораздо добрее, благороднее... — Да, ты должен быть рабом и чувствовать хлыст,
— Что ты знаешь о моей природе! — резко перебила потому что ты не мужчина, — спокойно проговорила
она меня. — Ты еще узнаешь, какая я. она. — Именно от этого мучительнее всего сжалось мое
— Ванда! сердце — от того, что говорила она без всякого гнева,
— Решайся же: хочешь ты подчиниться безусловно? даже без волнения, а в спокойном раздумье. — Теперь я
— А если я скажу: нет? узнала тебя, поняла твою собачью натуру, способную
— Тогда... боготворить того, кто топчет тебя ногами, — и тем боль-
Она подошла ко мне, холодная и насмешливая, — и ше боготворить, чем больше тебя унижают. Я теперь
стоя вот так передо мной, со скрещенными на груди узнала тебя, а ты меня еще узнаешь.
руками, со злой улыбкой на губах, она действительно Она шагала по комнате крупными шагами, а я остал-
была воплощением деспотической женщины моих фан- ся уничтоженный, на коленях, с поникшейголовой,со
слезами, струившимися у меня по лицу.
Венера в мехах 85

84 Леопольд фон Захер-Мазох


— Не понимаю я, — сказала она, когда я кончил, —
— Поди сюда, — повелительно бросила мне Ванда, как может мужчина носить в душе такие великие, пре-
красные мысли, так изумительно ясно, так проница-
опускаясь на оттоманку. Я повиновался знаку ее руки
тельно, так разумно излагать их — и быть в то же время
и сел рядом с ней. Она мрачно посмотрела на меня,
таким фантазером, таким сверхчувственным проста-
потом взгляд ее вдруг просветлел, словно осветившись
ком.
изнутри, она привлекла меня, улыбаясь, к себе на грудь
и принялась поцелуями осушать от слез мои глаза. — Ты довольна... — сказал я, целуя ее руку.
Она нежно провела рукой по моему лбу.
— Я люблю тебя, Северин, — прошептала она, — я
В том-то и заключается весь юмор моего положения, думаю, что никого другого я не могла бы любить больше.
что я, словно медведь в зверинце Лили", могу бежать — Будем благоразумны, правда?
и не хочу, что я все стерплю, лишь только она пригрозит Вместо ответа я заключил ее в объятия; глубокое,
дать мне свободу. скорбное счастье переполняло мою грудь, глаза мои ув-
лажнились, слеза скатилась на ее руку.
— Как можно плакать! — воскликнула она. — Ты
Если бы она, наконец, снова взяла хлыст в руки! В совсем дитя.
нежной ласковости ее обращения со мной мне чудится
нечто зловещее. Я сам себе кажусь маленькой пойман-
ной мышью, с которой грациозно играет красавица- Катаясь сегодня, мы встретили проезжавшего мимо в
кошка, каждое мгновение готовая растерзать ее, и мое коляске русского князя. Он явно был неприятно пора-
мышиное сердце готово разорваться. жен, увидев меня рядом с Вандой, и, казалось, хотел
Какие у нее намерения? Что она со мной сделает? пронзить ее насквозь своими электрическими серыми
глазами. Ванда же — яготовбыл в ту минуту броситься
перед ней на колени и целовать ее ноги — как будто
Она как будто совершенно забыла о договоре, о моем •совсем и не заметила его, равнодушно скользнула по
рабстве — или это действительно было лишь своенрави- нему взглядом, как по неодушевленному предмету, как
ем, и она забросила всю эту затею в то самое мгновение, по дереву, и тотчас же повернулась ко мне со своей
когда увидела, что я не оказал никакого сопротивления обворожительной улыбкой.
и покорился ее самодержавной прихоти?
Как она добра ко мне теперь, как она ласкова, нежна!
Мы переживаем блаженные дни. Когда я уходил от нее сегодня, пожелав ей спокойной
ночи, она показалась мне вдруг рассеянной и расстроен-
ной, безо всякого повода. Что бы такое могло ее озабо-
Сегодня она попросила меня прочесть вслух сцену тить?
между Фаустом и Мефистофелем, в которой Мефисто- — Мне жаль, что ты уходишь, — сказала она, когда я
фель является странствующим студентом. Глаза ее со стоял уже на пороге.
странным выражением довольства покоились на мне. — Ведь это только от тебя зависит — сократить срок
• См. стихотворение Гете "Lilis Park" (1775). — Пер.
86 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 87
моего тяжкого испытания — согласись перестать мучить
меня!.. — взмолился я. о том, можете ли вы удовлетворить меня, как муж, — а
— Ты, значит, не допускаешь, что это стеснение и для в рабы вы, во всяком случае, годитесь.
меня мука, — проронила Ванда. — Милостивая государыня! — с негодованием воск-
— Так положи ей конец! — воскликнул я, обнимая ее. ликнул я.
— Будь моей женой! — Да, государыней вы должны называть меня отны-
— Никогда, Северин! — сказала она мягко, но с непо- не, — сказала Ванда, откидывая голову с несказанным
колебимой решительностью. пренебрежением. — Извольте устроить свои дела в двад-
— Что такое? цать четыре часа, послезавтра я еду в Италию, и вы
Я был испуган, потрясен до глубины души. поедете со мной, в качестве моего слуги.
— Ты мне в мужья не годишься. — Ванда...
Я посмотрел на нее, медленно отнял руку, которой — Я запрещаю вам фамильярности со мной, — отре-
все еще обнимал ее за талию, и вышел из комнаты, а она зала она. — Запомните также, что являться ко мне вы
— она не позвала меня обратно. должны не иначе, как по моему зову или звонку и не
Долгая бессонная ночь. Десятки раз я принимал все- заговаривать со мной, если я к вам наперед не обрати-
возможные решения и снова их отбрасывал. Утром я лась. Зоветесь вы отныне не Северином, а Григорием.
написал письмо, в котором объявлял нашу связь растор- Я задрожал от ярости и все же — к сожалению, не
гнутой. Рука моя дрожала, когда я писал; запечатывая могу отрицать этого — также и от наслаждения, и от
письмо, я обжег себе пальцы. острого возбуждения.
Когда я взошел по лестнице, чтобы отдать его горнич- — Но, вы ведь знаете мои обстоятельства, милостивая
ной, у меня подкашивались ноги. государыня, — смущенно начал я, — я ведь завишу еще
Вдруг дверь открылась, и Ванда высунула наружу от своего отца и сомневаюсь, чтобы он дал мне такую
полную папильоток голову. большую сумму, какая нужна для этой поездки...
— Я еще не причесана, — с улыбкой сказала она. — — Значит, у тебя нет денег, Григорий, — заметила
Что там у вас? Ванда довольно, — тем лучше! Тогда ты всецело зави-
— Письмо... сишь от меня и в самом деле оказываешься моим рабом.
— Мне? — Вы не приняли во внимание, — попытался я возра-
Я кивнул. зить, — что я, как человек честный, не могу...
— А, вы хотите порвать со мной? — воскликнула она — Я приняла во внимание, — возразила она тоном
насмешливо. почти приказа, — что, как человек честный, вы прежде
— Разве вы не заявили вчера, что я не гожусь вам в всего обязаны сдержать свое слово, свою клятву после-
мужья? довать за мной в качестве моего раба куда я прикажу, и
— Повторяю это вам. повиноваться мне во всем, что я ни прикажу. А теперь
— Ну вот... — Я протянул ей письмо, дрожа всем ступай, Григорий!
телом; голос мне отказывал. Я направился к двери.
— Оставьте его у себя, — сказала она, глядя на меня — Еще не все — ты можешь раньше поцеловать мне
холодно. — Вы забываете, что теперь речь идет вовсе не руку. — И она с какой-то горделивой небрежностью
протянула мне руку для поцелуя, а я — я дилетант — я
88 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 89

осел — я жалкий раб — прижал ее с порывистой нежно- Я схватил ее маленькую холодную ручку и поцеловал
стью к своим горячим, пересохшим от волнения губам. ее.
Еще один милостивый кивокголовой.Затем меня от- — И губы...
пустили. Меня захлестнула волна страсти, я обвил руками тело
жестокой красавицы и, как безумный, осыпал пламен-
Поздно ночью у меня еще горел огонь и топилась ными поцелуями ее лицо, губы и грудь — и она с тем же
большая зеленая печь, так как мне надо было еще поза- пылом отвечала на мои поцелуи, с опущенными словно
ботиться о некоторых письмах и бумагах, а осень, как во сне веками, — и так далеко за полночь.
это бывает у нас обыкновенно, нагрянула во всю свою
силу вдруг и сразу.
Внезапно она постучала ко мне в окно деревянной Ровно в 9 часов утра, как она и приказала, все было
ручкой хлыста. готово к отъезду, и мы выехали в удобной коляске из
Я открыл окно и увидел ее стоящей снаружи в ее маленького карпатского курорта, где завязалась самая
опушенной горностаем кофточке и высокой круглой ка- интересная драма моей жизни, запутавшись в сложный
зацкой шапке из горностая, вроде тех, которые носила узел, — едва ли кто-либо из нас мог тогда предсказать,
иногда Екатерина Великая. как он распутается.
— Готов ты, Григорий? — мрачно спросила она. Все пока еще шло превосходно. Я сидел рядом с Ван-
— Нет еще, госпожа, — ответил я. дой, она не умолкая болтала со мной самым милым и
— Это слово мне нравится, — отозвалась она на это, увлекательным образом, как с добрым другом, об Ита-
— можешь всегда называть меня своейгоспожой— слы- лии, о новом романе Писемского, о музыке Вагнера.
шишь? Завтра утром, в 9 часов, мы отсюда уезжаем. До
Дорожный костюм ее состоял из своего рода амазонки,
поселка ты будешь моим спутником, моим другом, а с
черного суконного платья с короткой кофточкой, отде-
той минуты, когда мы сядем в вагон, ты — мой раб, мой
слуга. Закрой теперь окно и отопри дверь. ланной мехом, плотно облегавшей ее стройные формы и
великолепно их обрисовывавшей. Поверх платья на ней
Когда я сделал то, что она приказала, и она вошла в
комнату, она спросила, насмешливо сдвинув брови: была темная дорожная меховая шубка. На волосах, за-
— Ну, как я тебе нравлюсь? вязанных в античный узел, сидела маленькая темная
— Ты... меховая шапочка, с которой ниспадала повязанная вок-
— Кто тебе это позволил? — И она ударила меня руг нее черная вуаль. Ванда была очень хорошо настро-
хлыстом. ена: она шаловливо запихивала мне в рот конфеты, при-
— Вы дивно прекрасны, госпожа. чесывала меня, развязывала мне галстук и повязывала
Ванда улыбнулась и уселась в мое кресло. его прелестной маленькой петлей, набрасывала мне на
— Стань здесь на колени — вот тут, около моего колени свою шубку и под ней украдкой сжимала мне
кресла. пальцы, а когда наш возница-еврей заклевал носом, она
Я повиновался. даже поцеловала меня — и ее холодные губки дышали
— Целуй мне руку. свежим морозным ароматом, словно какая-то юная ро-
за, одиноко расцветшая осенью среди обнаженных стеб-
Венера в мехах 91
90 Леопольд фон Захер-Мазох
— таз с теплой водой, чтобы вымыть руки, — и так все
лей и пожелтевших листьев, чашечку которой первая время. В купе у нее поместились в пути два-три пасса-
изморозь покрыла мелкими ледяными алмазами. жира, она позволяет им ухаживать за собой; я умираю
от ревности и вынужден скакать сломя голову, чтобы
Вот и поселок. У вокзала мы вышли из коляски. С всякий раз быстро исполнить все ее приказания и по-
обворожительной улыбкой Ванда сбросила с плеч мне на спеть на поезд. Но вот наступает ночь. Я не в силах ни
руки свою шубку и потом пошла позаботиться о билетах. куска проглотить, ни глаз сомкнуть, дышу одним возду-
Когда она вернулась, она переменилась до неузнава- хом с польскими крестьянами, с барышниками-еврея-
емости. ми, с грубыми солдатами, воздух насквозь пропитан лу-
— Вот тебе билет, Григорий, — проговорила она та- ком, а когда я вхожу к ней в купе, я вижу, как она лежит
ким тоном, каким говорят со своими лакеями надмен- в своих уютных мехах, растянувшись на подушках ди-
ные барыни. вана, — какая-то восточная деспотица, — а господа си-
— Третьего класса! — воскликнул я с комическим дят навытяжку, прислонившись к стене, словно какие-
ужасом. нибудь индийские идолы, и едва смеют дышать.
— Естественно, — продолжала она. — И вот что не
забудь: ты сядешь в вагон только тогда, когда я совсем
устроюсь в купе, и ты мне больше не будешь нужен. На В Вене, где она останавливается, чтобы сделать кое-
каждой станции ты должен бегом бежать к моему вагону какие покупки и, прежде всего, накупить множество
и спрашивать, не будет ли каких приказаний. Смотри великолепных туалетов, она продолжает обращаться со
же, запомни все это. А теперь подай мне шубку. мной, как со своим слугой. Я следую за ней на почти-
Я смиренно, как раб, помог ей надеть шубку и после- тельном расстоянии в десять шагов; она протягивает
довал за ней, когда она пошла искать свободное купе мне, не удостаивая ни единым приветливым взглядом,
первого класса; опершись на мое плечо, она вскочила в всякие пакеты, и под конец заставляет меня, нагружен-
него и, усевшись, приказала мне закрыть ей ноги мед- ного как осла, пыхтеть под их тяжестью.
вежьей шкурой и подложить грелку. . Перед отъездом она отбирает у меня все мои костю-
Затем она кивкомголовыотпустила меня. Я медлен- мы, чтобы раздать их кельнерам отеля, и приказывает
но побрел в свой вагон третьего класса, весь пропитан- мне облачиться в ее ливрею, краковяцкий костюм ее
ный дымом от самого что ни на есть дрянного табака, цветов — светло-голубого с красным отворотом* — и в
словно чистилище — туманными парами Ахерона. По- четырехугольную красную шапочку, украшенную пав-
тянулись долгие часы досуга, во время которых у меня линьими перьями, которая мне очень даже идет.
была возможность поразмыслить о загадках человече- На серебряных пуговицах — ее герб. У меня такое
ского бытия и величайшей из этих загадок — женщине. чувство, словно меня продали или я заложил душу дья-
волу.

Каждый раз, когда поезд останавливается, я выскаки-


ваю, бегу к ее вагону и жду со снятой сголовыфуражкой • Цветами Ванды Мазох избрал цвета своего родного города Львова.
ее приказаний. Она велит принести то чашку кофе, то — Пер.
стакан воды, раз потребовала легкий ужин, в другой раз
92 Леопольд фон Захер-Мазох

Венера в мехах 93

— Этот должен быть тяжелехонек, — сказала она, —


Мой прекрасный дьявол везет меня из Вены во Фло-
потому что в нем все мои меха.
ренцию. Вместо белых как лен Мазуров и сальноволосых
Я вскарабкиваюсь на козлы и вытираю со лба про-
евреев, мое общество теперь составляют курчавые
зрачные капли. Она называет извозчику гостиницу, тот
contadini*, красавец сержант первого итальянского гре-
погоняет свою лошадь. Через несколько минут мы оста-
надерского полка и бедный немецкий художник. Табач-
навливаемся перед ярко освещенным подъездом.
ный дым пахнет тег а рь не луком, а салями и сыром.
— Комнаты есть? — спрашивает она портье.
Снова наступила ночь. Я мучаюсь, лежа на своей де-
— Да, мадам.
ревянной скамье, руки и ноги у меня словно перебиты.
Но вся эта история все же поэтична: вокруг мерцают — Две для меня, одну для моего человека — все с
звезды, у сержанта лицо, как у Аполлона Бельведерско- печами.
го, а немец-художник поет прелестную немецкую пес- — Две элегантных комнаты, мадам, обе с каминами,
ню: к вашим услугам, — откликнулся подбежавший номер-
ной, а для слуги есть одна свободная без печи.
Сгущаясь, тени будят — Покажите мне их.
Одну звезду, другую,
И жарким дуновеньем Осмотрев комнаты, она коротко роняет:
Сквозь ночь плывет томленье. — Хорошо, я их беру. Только живо затопите. Человек
По морю сновиденье может спать и в нетопленой.
Без отдыха ведет Я только взглянул на нее.
Корабль, моя душа — — Принеси наверх чемоданы, Григорий, — приказа-
К твоей душе плывет. ла она, не обращая внимания на мой взгляд. — Я пока
Я лежу и думаю о красавице, уснувшей по-царски переоденусь и сойду в столовую. Потом можешь и себе
спокойным сном в своих мягких мехах. взять чего-нибудь на ужин.
#Она выходит в смежную комнату, а я втаскиваю сни-
зу чемоданы, помогаю номерному затопить камин в ее
Флоренция! Шум, крики, назойливые facchini" и фи- спальне, пока он делает попытки расспросить меня на
акры. Ванда подзывает один из экипажей, а носильщи- скверном французском о моей "госпоже", и с безмолв-
ков прогоняет. ной ненавистью смотрю некоторое время на пылающий
— Зачем же мне был бы слуга? — говорит она. — в камине огонь, на душистую белую постель под поло-
Григорий, — вот квитанция — получи багаж! гом, на ковры, которыми устлан пол. Затем я спускаюсь
Она закутывается в свою меховую шубку и спокойно по лестнице, усталый иголодный,и требую чего-нибудь
усаживается в экипаж, покуда я один за другим втаски- поесть. Добродушный кельнер, оказавшийся австрий-
ваю в него ее тяжелые чемоданы. Под тяжестью послед- ским солдатом и изо всех сил старавшийся занимать
него я спотыкаюсь, но стоящий поблизости карабинер с меня разговором по-немецки, провожает меня в столо-
интеллигентным лицом помогает мне. Она смеется. вую и обслуживает меня. Только я, после тридцатише-
• Крестьяне (итал.).
·· Носильщики (итал.). стичасовой голодовки, сделал первый освежающий гло-
ток и подцепил вилкой кусок горячей пищи, она вошла
в столовую.
Венера в мехах 95
94 Леопольд фон Захер-Мазох
жих волосах прекрасной женщины, обратившей ко мне
Я поднимаюсь. свое ясное, но холодное лицо и остановившей на мне
— Как же вы меня приводите в столовую, в которой свои холодные зеленые глаза.
ест мой человек? — набрасывается она на номерного, вся — Я довольна тобой, Григорий, — начала она.
пылая гневом, и, резко повернувшись, выходит вон. Я поклонился.
Я тем временем благодарю бога за то, что могу, по — Подойди поближе.
крайней мере, спокойно продолжить свою трапезу. По- Я повиновался.
кончив с ней, я поднимаюсь на пятый этаж в свою ком- — Еще ближе, — сказала она, опустив глаза и погла-
нату, в которой уже стоит мой маленький чемодан и живая соболя рукой. — Венера в мехах принимает свое-
горит грязная масляная лампочка. Узкая комната без го раба. Я вижу, что вы все же нечто большее, нежели
камина, без окон, с маленьким отверстием для притока обыкновенный фантазер; по крайней мере, вы не отсту-
воздуха. Если бы не собачий холод, она напомнила бы паетесь от своих фантазий, у вас хватает мужества осу-
мне венецианские Свинцовые камеры*. Я не могу не ществить то, что вы навыдумывали, хотя это было край-
рассмеяться невольно в голос, так что громкий отзвук ним безумием. Сознаюсь, что мне это нравится, мне это
моего собственного смеха меня пугает. импонирует. В этом чувствуется сила, а уважать можно
лишь силу. Я думаю даже, что в каких-то необычных
Вдруг дверь распахивается, и номерной восклицает с
обстоятельствах, в какую-нибудь великую эпоху то, что
театральным, чисто итальянским жестом:
кажется теперь вашей слабостью, раскрылось бы удиви-
— Подите тотчас же к вашей госпоже, приказано сию
тельной силой. В эпоху первых императоров вы были бы
минуту! мучеником, в эпоху реформации — анабаптистом, во
Я беру свою фуражку, спотыкаясь, сбегаю вниз по время французской революции — одним из тех энтузи-
ступеням, благополучно подхожу к ее двери и стучусь: астов-жирондистов, которые всходили на гильотину с
— Войдите. "Марсельезой" на устах. А теперь вы — мой раб, мой...
Вдруг она вскочила — так порывисто, что соболя со-
Я вхожу, закрываю за собой дверь и останавливаюсь скользнули с ее плеч, — и нежно, но с силой обвила
на пороге. руками мою шею.
Ванда уютно устроилась на красном бархатном ди- — Мой возлюбленный раб, Северин, о, как я люблю
ванчике в неглиже из белого муслина с кружевами, по- тебя, как я боготворю тебя, как ты живописен в этом
ложив ноги на подушку из такого же материала и набро- краковском костюме! Но ты будешь мерзнуть сегодня
сив на плечи тот же меховой плащ, в котором она в ночью в этой жалкой комнате там, наверху, без ками-
первый раз явилась мне в образе богини любви. на... Не дать ли тебе, сердце мое, мой меховой плащ, вот
этот, большой...
Желтые огни свечей в подсвечниках, стоявших на
Она быстро подняла его, набросила мне его на плечи
трюмо, и их отражение в огромном зеркале в соединении
и, не успел я оглянуться, всего меня в него закутала.
с красным пламенем камина давали дивную игру света
— О, как тебе к лицу меха! Как они подчеркивают
на зеленом бархате, на темно-коричневом соболе пла-
твои благородные черты! Как только ты перестанешь
ща, на белой, гладко натянутой коже и на огненно-ры-
быть моим рабом, ты станешь носить бархатную куртку
Тюрьма в Венеции. — Пер.
Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 97
96

с собольей опушкой — слышишь? — иначе я никогда Я помог, как сумел.


больше не надену свою меховую кофточку... — Как неуклюже! — воскликнула она и едва надела
И она снова принялась ласкать и целовать меня и, их, снова ударила меня по лицу. Я чувствовал, что блед-
наконец, увлекла меня за собой на диванчик. нею.
— А тебе, кажется, понравилось в мехах, — сказала — Я сделала тебе больно? — спросила она, мягко
она, — отдай мне их, скорей, скорей, иначе я совсем дотронувшись до меня рукой.
забуду о своем достоинстве. — Нет, нет! — воскликнул я.
Я накинул на нее плащ, и Ванда продела в рукав — Конечно, ты не имеешь права жаловаться — ты
правую руку. ведь хочешь этого. Ну, поцелуй же меня еще.
— Совсем как на картине Тициана. Но довольно шу- Я обнял ее, ее губы впились в мои. И когда она лежала
ток. Не смотри же таким несчастным, Северин, мне гру- на своих тяжелых мехах у меня на груди, у меня было
стно видеть тебя таким. Пока ты ведь еще только перед странное, щемящее чувство — словно меня обнимал ди-
светом мой слуга, пока ты еще не раб мой — ты не кий зверь, медведица, и я чувствовал, что вот-вот ее
подписал еще договор и ты еще свободен, можешь в лю- когти вонзятся в мое тело. Но на этот раз медведица
бую минуту уйти от меня. Свою роль ты сыграл превос- милостиво меня отпустила.
ходно, я была в восторге! Но не надоело ли тебе это, не Грудь моя была полна самых радужных надежд, когда
находишь ли ты меня ужасной? Да говори же — я при- я взобрался в свою жалкую людскую и бросился на свою
казываю тебе говорить! жесткую кровать.
— Ты требуешь признания, Ванда? "Как же глубоко комична, в сущности, жизнь, — по-
— Да, требую. думал я. — Только что на твоей груди покоилась самая
— Хорошо, если ты даже злоупотребишь им, — пусть, прекрасная женщина в мире — сама Венера, — а теперь
— продолжал я. — Я влюблен в тебя больше, чем когда- тебе представляется случай познакомиться с адом ки-
либо, и буду почитать, боготворить тебя тем больше, тем тайцев: по их верованиям, грешников не бросают в пы-
фанатичнее, чем больше ты меня будешь мучить. Та- лающий огонь — черти гонят их по ледяным полям.
кая, какой ты была теперь со мной, ты зажигаешь во мне Вероятно, основателям их религии тоже приходилось
кровь, опьяняешь меня, лишаешь рассудка. — Я прижал
ночевать в нетопленых комнатах".
ее к груди и на несколько мгновений припал к ее влаж-
ным губам. — Красавица моя, — вырвалось у меня затем
— и, заглянув в ее глаза, я, в своем воодушевлении, Я проснулся среди ночи с криком. Мне приснилось
сорвал с ее плеч соболий плащ и прильнул губами к ее ледяное поле, на котором я заблудился и тщетно искал
затылку. выхода. Вдруг откуда-то появился эскимос в санях, за-
— Так ты любишь меня, когда я жестока? — сказала пряженных оленем, и у него было лицо того номерного,
Ванда. — Теперь ступай! — ты мне надоел — ты что, не который отвел мне нетопленую комнату.
слышишь? — Что вам здесь нужно, мсье? — воскликнул он. —
Она ударила меня по щеке так, что искры посыпались Здесь северный полюс.
у меня из глаз и в ушах зазвенело. В следующее мгновение он исчез, и я увидел Ванду,
— Помоги мне надеть мои меха, раб. скользившую по поверхности льда на маленьких конь-
98 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 99
ках, ее белая атласная юбка развевалась и шелестела,
горностай ее кофточки и шапочки — а еще больше лицо надписями: "Camere ammobiliate"*. Ванда каждый раз
ее — сверкали белизной ярче снега. Она скользя подле- посылала меня осматривать их, я бегал по лестницам, и
тела ко мне и заключила меня в объятия, начала цело- только тогда, когда я ей докладывал, что квартира, ка-
вать меня — и вдруг я почувствовал, как по мне горячей жется, соответствует ее требованиям, она поднималась
струей потекла моя кровь. сама. К полудню я успел устать, как гончая, вконец
— Что ты делаешь? — в ужасе воскликнул я. загнанная после парфорсной охоты.
Она засмеялась, а когда я теперь вгляделся получше, Мы ходили из дома в дом и всякий раз уходили ни с
я увидел, что это уже не Ванда, а большая белая медве- чем, не найдя подходящей квартиры. Ванда уже начина-
дица, вонзившая лапы в мое тело. ла немного сердиться. Вдруг она сказала мне:
Я в отчаянии вскрикнул — и все еще слышал ее дья- — Северин, серьезность, с которой ты играешь свою
вольский смех, когда проснулся и озирался, поражен- роль, прелестна, и это насилие, которое мы совершаем
ный, вокруг. над собой, по-настоящему возбуждает меня — я этого
больше не выдержу, ты так мил, я должна тебя поцело-
вать. Зайдем куда-нибудь в дом.
Рано утром я стоял у дверей Ванды, и когда человек — Но, милостивая государыня... — возразил я.
принес ей кофе, принял его у него из рук и приготовил — Григорий! — Она вошла в ближайший незапертый
для моей прекрасной повелительницы. Она была уже подъезд, поднялась на несколько ступеней по темной
одета и выглядела великолепно — свежая, розовая. Она лестнице, с горячей нежностью обвила меня руками и
мне ласково улыбнулась и подозвала меня, когда я хотел поцеловала.
почтительно удалиться. — О, Северин, твой расчет был тонок, в качестве раба
— Позавтракай и ты скорее, Григорий, — сказала ты гораздо опаснее, чем я думала, ты просто неотразим,
она. — Потом мы тотчас отправимся искать квартиру. Я я боюсь еще раз в тебя влюбиться!
хочу выбраться изгостиницыкак можно скорее — здесь — Разве ты больше не любишь меня? — спросил я,
мы страшно стеснены. Стоит мне чуть дольше забол- охваченный внезапным страхом.
таться с тобой, сейчас же скажут: русская барыня в лю- Она серьезно покачала головой, но снова прижалась
бовной связи со своим слугой — не вымирает, видно, ко мне своими пухлыми, упоительными губами.
порода Екатерины.
Мы вернулись вгостиницу.Ванда наскоро съела свой
Через полчаса мы вышли из гостиницы — Ванда в холодный завтрак и приказала мне поесть так же быст-
своем суконном платье и в русской шапочке, я — в своем ро.
краковском костюме. Мы привлекали всеобщее внима- Но мне, разумеется, подавали не так скоро, как ей,
ние. Я шел на расстоянии примерно десяти шагов от нее так что не успел я проглотить второй кусочек бифштек-
и старался сохранять мрачный вид, хотя каждую секун- са, как вошел номерной и с тем же театральным жестом,
ду боялся громко расхохотаться. Почти на каждой улице который был мне уже знаком, воскликнул:
на множестве красивых домов красовались дощечки с — Сию минуту к мадам!
Я второпях горестно простился со своим завтраком и,
* Меблированные комнаты (итал.).
Венера β мехах 101

100 Леопольд фон Захер-Мазох


ленных белых вилл, разбросанных по светло-зеленым
усталый иголодный,поспешил к Ванде, ожидавшей ме- горам, не видно ни единого пятнышка, которого не оза-
ня уже на улице. ряло бы ярчайшим светом солнце. И люди не так серьез-
— Такой жестокой я вас все же не считал, госпожа, — ны, как мы, — быть может, они меньше нашего размыш-
начал я с упреком, — не ожидал, что, после всей этой ляют, но вид у них у всех такой, точно все они счастли-
утомительной беготни вы не позволите мне спокойно вы.
поесть. Утверждают также, что на Юге легче умирают.
Ванда от души рассмеялась. Теперь мне кажется, что возможна красота без шипов
— Я думала, ты уже кончил, — сказала она. — Ну, не и чувственность без муки.
беда. Всякий человек рожден для страданий, а ты в осо- Ванда нашла прелестную небольшую виллу на одном
бенности. Мученики ведь тоже не едали никаких бифш- из чудных холмов на левом берегу Арно, напротив
тексов. Cascine*, и наняла ее на зиму. Вилла эта расположена
Я последовал за ней сердитый, злой от голода. посреди прелестного сада с очаровательными густыми
— Я отказалась от мысли искать квартиру, — продол- аллеями, зелеными полянками и великолепными на-
жала Ванда. — Очень трудно найти целый этаж, в кото- саждениями камелий. В ней только один этаж, и выстро-
ром можно было бы жить уединенно и делать, что ена она в итальянском стиле, четырехугольником.
вздумается. При таких необычных, фантастических Вдоль одного из фасадов тянется открытая галерея, сво-
отношениях, как наши, все условия должны им соответ- его рода лоджия, уставленная гипсовыми копиями ан-
ствовать. Я найму целую виллу и... погоди, ты будешь тичных статуй; каменные ступени ведут с этой галереи
поражен. Разрешаю тебе теперь досыта поесть, а потом в сад. Оттуда же можно попасть в ванную комнату с
побродить по Флоренции, осмотреться. Раньше вечера я великолепным мраморным бассейном, откуда витая ле-
в гостиницу не вернусь. Когда ты мне понадобишься, по стница ведет в спальню госпожи.
моему возвращению, я велю тебя позвать. Весь первый этаж занимает одна Ванда.
Мне обведена комната на уровне земли, она славная,
в ней даже есть камин.
Я осмотрел собор, Palazzo Vecchio, Loggia di Lanzi и Я обошел весь сад вдоль и поперек и на одном круглом
долго простоял над Арно. Я не мог оторвать глаз от див- холме нашел маленький храм, вход в который оказался
ной панорамы старинной части Флоренции, круглые ку- запертым. Но я заметил в двери щель, и когда приник к
пола и башни которой мягко вырисовывались на голубом ней глазом, увидел на белом пьедестале — богиню люб-
безоблачном небе, — от великолепных мостов, сквозь ви. Меня охватил тихий ужас. Мне почудилось, что она
широкие арки которых катила свои резвые воды желтая улыбнулась мне:
красавица река, от зеленых холмов, окаймлявших го- — Ты пришел? Я ждала тебя.
род, покрытых стройными кипарисами, огромными зда- Вечер. Маленькая хорошенькая горничная приходит
ниями, дворцами и монастырями. ко мне с приказанием отгоспожи— явиться к ней.
Я поднимаюсь по широкой мраморной лестнице, про-
Это особый мир, совсем иной, чем тот, в котором жи- * Место гуляний на правом берегу Арно, букв. "Сыроварни", или
вем мы, — веселый, чувственный, смеющийся. В самой "Ферма". — Пер.
природе нет и тени той серьезности и угрюмости, кото-
рыми отличается наша. Далеко-далеко, до самых отда-
102 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 103

хожу через приемную, обширную, с расточительной ро-


скошью обставленную гостиную и стучусь в двери ее ногам — она привлекла меня к себе, играя моими воло-
спальни. Я стучусь очень тихо, потому что разлитая сами.
повсюду роскошь внушает мне робость; по-видимому, — Любишь ли ты меня еще? — спросила она, и глаза
мой стук не был услышан, и я стою некоторое время ее были залиты сладостной страстью.
перед дверью. У меня такое чувство, словно я стою перед — Ты еще спрашиваешь! — воскликнул я.
опочивальней Екатерины Великой и она сейчас пока- — Ты еще помнишь свою клятву? — продолжала она
жется оттуда в своем зеленом меховом спальном халате с пленительной улыбкой. — Ну вот — теперь, когда все
с красной орденской лентой на обнаженной груди, вся в устроено, все готово, я спрашиваю тебя еще раз: дейст-
мелких белых напудренных локонах. вительно ли ты всерьез решился стать моим рабом?
— Разве я уже теперь не раб твой? — удивленно спро-
Стучусь еще раз. Ванда нетерпеливо распахивает
дверь. сил я.
— Почему так долго? — Ты еще не подписал документ.
— Я стоял за дверью, ты не слышала моего стука, — — Документ? Какой документ?
говорю я робко. — А, значит, ты уже не помнишь, — сказала она. —
Она запирает дверь, бросается мне на шею и ведет Ну, тогда оставим это.
меня к оттоманке, обитой красной камкой, на которой — Но, Ванда, — сказал я, — тебе ведь известно, что я
она отдыхала перед моим приходом. Вся обстановка не знаю большего блаженства, чем служить тебе, быть
комнаты — обои, гардины, портьеры, полог над кро- твоим рабом, что я все отдал бы ради того, чтобы чувст-
ватью — все из красной камки. Потолок представляет вовать себя всецело в твоих руках, самую жизнь свою...
прекрасную картину — Самсона и Далилу. — Как ты хорош, когда ты так воодушевлен, когда
говоришь так страстно, — прошептала она. — Ах, я
Ванда принимает меня в головокружительном дез-
влюблена в тебя больше, чем когда-либо... а надо быть с
абилье, белый атлас легкими живописными складками
тобой деспотичной и суровой, и жестокой — боюсь, я
ниспадает вдоль ее стройного тела, оставляя обнажен-
, этого не смогу.
ными руки и грудь, мягко и небрежно утопающую в
— Я этого не боюсь, — с улыбкой ответил я. — Ну, где
темном волосе широкого зелено-бархатного собольего
у тебя документ?
плаща. Ее рыжие волосы, полураспущенные и подхва- — Вот... — Слегка смущенная, она вытащила из-за
ченные нитками черного жемчуга, ниспадают вдоль корсажа бумагу и протянула ее мне.
спины до самых бедер. — Чтобы дать тебе чувство моей беспредельной вла-
— Венера в мехах, — шепчу я, а она привлекает меня сти над тобой, я приготовила еще один документ, в кото-
к себе на грудь и грозит задушить меня своими поцелу- ром ты объявляешь свою решимость лишить себя жизни.
ями. Больше я не произнес ни слова, больше я ни о чем Я могу тогда даже убить тебя, если захочу.
не думал — все потонуло в океане неимоверного бла- -Дай.
женства. Пока я разворачивал бумагу и пробегал глазами пер-
Наконец, Ванда мягко отстранила меня и, опершись вые строки, Ванда принесла чернила и перо, потом под-
на локоть, окинула себя взглядом. Я соскользнул к ее села ко мне, обняла рукой мою шею и стала смотреть
мне через плечо.
104 Леопольд фон Захер-Мазох 105
Венера в мехах

Первый документ гласил: страсти, вид прекрасной женщины, бессильно опершей-


"Договор между г-жой Вандой фон Дунаевой и г-ном ся на мое плечо, увлекли меня точно вихрем.
Северином фон Кузимским. — Вот это тебе нужно будет сначала переписать, Се-
От сего числа г-н Северин фон Кузимский перестает верин, — сказала Ванда, указывая на второй документ,
считаться женихом г-жи Ванды фон Дунаевой и отказы- — он весь должен быть написан твоим почерком; в дого-
вается от своих прав в качестве возлюбленного: отныне воре это, разумеется, не нужно.
он обязывается, напротив, честным словом человека и Я быстро переписал ту пару строк, в которых объяв-
дворянина быть рабом ее до тех пор, пока она сама не
лял себя самоубийцей, и передал бумагу Ванде. Она
возвратит ему свободу.
прочла, потом с улыбкой положила ее на стол.
В качестве раба г-жи Дунаевой он должен носить имя
— Ну, хватит у тебя мужества подписать это? — спро-
Григория, беспрекословно исполнять всякое ее жела-
сила она, склонивголову,с легкой усмешкой.
ние, повиноваться всякому ее приказанию, держаться со
своей госпожой как подчиненный, смотреть на всякий Я взял перо.
знак ее благосклонности, как на чрезвычайную милость. — Дай сперва мне, — сказала Ванда, — у тебя рука
Г-жа Дунаева не только вправе наказывать своего дрожит. Разве тебя так пугает твое счастье?
раба за малейшее упущение или проступок по собствен- Она взяла договор и перо. Борясь с самим собой, я на
ному усмотрению, но и мучить его по первой своей при- несколько мгновений поднял глаза вверх, к потолку, и
хоти или просто для развлечения, как только ей вздума- вдруг заметил то, что мне часто бросалось в глаза на
ется, вправе даже убить его, если это ей вздумается, — многих картинах итальянской иголландскойшколы, —
словом, он ее неограниченная собственность. крайнюю историческую неверность живописи на потол-
В случае, если г-жа Дунаева пожелает когда-нибудь ке, придававшую картине странный, прямо-таки злове-
даровать своему рабу свободу, г-н Северин фон Кузим- щий характер. Далила, дама с пышными формами и
ский должен забыть все, что он испытал или претерпел, огненно-рыжими волосами, лежит, полуобнаженная, в
будучи рабом, и никогда, ни при каких обстоятельст- темном меховом плаще на красной оттоманке и, улыба-
вах и ни под каким видом не помышлять о мести или ясь, нагибается к Самсону, которого филистимляне бро-
возмездии. сили наземь и связали. В кокетливой насмешливости ее
Г-жа Дунаева обещает, со своей стороны, как его гос- улыбки чувствуется поистине адская жестокость, пол-
пожа, по возможности чаще появляться в мехах, в осо- узакрытые глаза ее скрещиваются с глазами Самсона, с
бенности в тех случаях, когда будет проявлять жесто- безумной любовью прикованными к ней в последнем
кость в отношении своего раба". взгляде, а один из врагов уже упирается коленом в его
Под текстом договора стояло сегодняшнее число. Вто- грудь, готовый вонзить в него раскаленное железо.
рой документ состоял всего из нескольких слов. — Итак... — воскликнула Ванда. — Но что с тобой?
"Вот уже много лет пресыщенный жизнью и ее раз- Отчего ты так растерян? Ведь все остается по-прежнему,
очарованиями, добровольно кладу конец своей ненуж- даже когда ты и подпишешься, — неужели ты до сих пор
ной жизни". еще не знаешь меня, радость моя?
Глубокий ужас охватил меня, когда я его дочитал. Я взглянул на договор. Выведенное крупным смелым
Еще было время, я мог еще отступиться — но безумие
почерком, под ним красовалось ее имя. Еще раз взгля-
Венера в мехах 107
106 Леопольд фон Захер-Мазох
Негритянка быстро подала кацавейку с горностаевой
нул я в ее колдовские глаза, потом взял перо и быстро опушкой, лежавшую на кровати, и Ванда двумя чарую-
подписал договор. щими неподражаемыми движениями быстро скользнула
— Ты дрогнул, — спокойно сказала Ванда, — хочешь, руками в рукава.
я буду водить твоим пером? — Привяжите его к этой колонне.
И в то же мгновение она мягко схватила меня за руку Негритянки поднимают меня, набрасывают мне вок-
— и вот мое имя стоит и под второй бумагой. руг талии толстую веревку и привязывают меня в сто-
Ванда еще раз просмотрела оба документа, потом за- ячем положении к одной из массивных колонн, поддер-
перла их в стол, стоявший у изголовья оттоманки. живавших полог широкой итальянской кровати.
— Так — теперь еще отдай мне свой паспорт и свои Затем они вдруг исчезли, словно сквозь землю прова-
деньги.
лились.
Я вынимаю свой бумажник и протягиваю ей. Она за- Ванда быстро подходит ко мне. Белое атласное платье
глядывает в него, кивает и кладет вместе с остальным, а
стелется длинным шлейфом, как потоки серебра, как
я опускаюсь перед ней на колени и в сладком упоении
лунный свет. Волосы пылают, сверкают огнем на фоне
склоняюсь к ней на грудь.
белой меховой опушки. Подбоченившись левой рукой,
Вдруг она отталкивает меня от себя ногой, вскакивает
держа в правой хлыст, она останавливается передо мной
и тянется рукой к колокольчику; на звонок ее в комнату
с коротким отрывистым смешком.
вбегают три молодые, стройные негритянки, словно вы-
точенные из эбенового дерева и одетые во все красное, в — Теперь игра между нами кончена, — говорит она
атлас; у каждой в руке по веревке. бессердечно и холодно, — теперь это все очень серьезно
Тут только я в одно мгновение понял свое положение. — слышишь, глупец! — точно игрушка отдавшийся, в
Я хотел встать, но Ванда, выпрямившись во весь рост и безумном ослеплении, мне — высокомерной, своенрав-
обратив ко мне свое холодное прекрасное лицо со сдви- ной женщине. Я смеюсь над тобой, я презираю тебя! Ты
нутыми бровями, с выражением злой насмешки в гла- больше не возлюбленный мой — ты мой раб, отданный
зах, повелительно глядя на меня взглядомгоспожи,сде- мне на произвол, жизнь и смерть твои — в моих руках.
лала знак рукой — и раньше, чем я успел сообразить, О, ты узнаешь меня!
что со мной происходит, негритянки опрокинули меня Прежде всего, ты у меня сейчас серьезно отведаешь
на пол, крепко связали меня по ногам и рукам, а кисти хлыста, безо всякой своей вины, — для того, чтобы ты
рук скрутили за спиной, словно приговоренному к каз- понял, что ждет тебя, если ты окажешься неловок, не-
ни, — так, что я едва мог пошевелиться. послушен или непокорен.
— Подай мне хлыст, Хайде, — со зловещим спокойст- И с дикой грацией, засучив опушенные мехом рука-
вием говорит Ванда. ва, она ударяет меня по спине.
Негритянка подает его своей повелительнице, пре- Я вздрогнул всем телом, хлыст врезался в мою плоть,
клонив колени.
как нож.
— И сними с меня этот тяжелый плащ, — продолжает — Ну, как тебе это нравится?
она, — он мне мешает.
Я молчал.
Негритянка повиновалась.
— Погоди же, ты у меня под кнутом завизжишь еще,
— Кофточку — вон там! — снова приказала Ванда.
108 Леопольд фон Захер-Мазох

Венера β мехах 109


как собака! — И сразу же вслед за угрозой посыпались
удары.
ем у меня. В течение этого времени ты будешь работать
Удары сыпались мне на спину, на руки, на затылок,
быстрые, частые и со страшной силой. Я стиснул зубы, в саду и ожидать моих приказаний. А теперь — ступай,
чтобы не закричать. Вот она ударила меня по лицу, го- раб!
рячая кровь заструилась у меня по щекам — но она
только смеялась и продолжала хлестать. Месяц прошел в однообразной размеренности, тяже-
— Только теперь я понимаю тебя, — говорила она в лом труде, тоскливом томлении — в томлении по той,
промежутках между ударами. — Действительно, какое которая уготовила мне все эти страдания. Я приставлен
наслаждение иметь человека настолько в своей власти
к садовнику, помогаю ему подпирать деревья и изгоро-
и, вдобавок, человека, который меня любит, — ведь ты
ди, пересаживать цветы, окапывать клумбы, подметать
меня любишь? — Нет... О, погоди! — я еще растерзаю
дорожки, посыпанные гравием. Я делю его грубую пищу
тебя — настолько с каждым ударом возрастает мое на-
слаждение! Ну, поизвивайся же немного, покричи, по- и его жесткое ложе. Я встаю с петухами и ложусь спать
визжи! Не будет тебе от меня никакой пощады! с петухами. Время от времени до меня доходит слух, что
наша госпожа развлекается, что она окружена поклон-
Наконец, она, по-видимому, устает.
Она отбрасывает хлыст, растягивается на оттоманке никами, а раз я даже услышал ее веселый смех, донес-
и звонит. шийся до сада.
Входят негритянки. Я кажусь себе таким глупым. Отупел ли я от этой
— Развяжите его. жизни, или я и раньше был таким? Месяц подходит к
Едва веревка развязана, я точно бревно грохаюсь на концу, послезавтра кончается срок. Что-то она теперь со
пол. Черные женщины смеются, обнажив свои белые мной сделает? Или она совсем обо мне забыла, и я до
зубы. своей праведной кончины так и буду подпирать изгороди
— Развяжите ему веревки на ногах. и вязать букеты?
И это сделано. Я смог подняться. Письменное приказание:
— Поди ко мне, Григорий. "Рабу Григорию сим повелеваю явиться служить мне
Я подхожу к прекрасной женщине, еще никогда не лично.
казавшейся мне такой соблазнительной, как сегодня, в Ванда Дунаева".
своей жестокости, в своем глумлении.
— Еще шаг, — приказывает она. — На колени и
С колотящимся сердцем раздвигаю я назавтра утром
целуй ногу.
камчатые гардины и вхожу в спальню моей богини, еще
Она протягивает ногу из-под белого атласного под-
ола, и я, сверхчувственный безумец, прижимаю к ней утопающую в чарующем полумраке.
свои губы. — Это ты, Григорий? — спрашивает она, пока я, стоя
— Теперь ты целый месяц не увидишь меня, Григо- на коленях, растапливаю камин. Я весь затрепетал при
рий, — говорит она серьезно. — Ты отвыкнешь от меня, звуке любимого голоса. Ее самой мне не видно, она по-
и тебе легче будет освоиться со своим новым положени- чивает, недоступная, за опущенным пологом кровати.
— Да, милостивая государыня.
— Который час?
Венера в мехах 111
по Леопольд фон Захер-Мазох
— Ничего, госпожа — немного запыхался от быстрой
— Десять пробило. ходьбы.
— Завтрак.
Я бегу за ним и, принеся поднос с кофе, опускаюсь с
ним на колени у ее постели. За завтраком князь сидит рядом с ней, и я должен
— Вот завтрак, госпожа. прислуживать им обоим, а они шутят, и я совершенно не
Ванда раздвигает полог и — странно! — в первое существую ни для нее, ни для него. На мгновение у меня
мгновение, когда я вижу ее с распущенными волнами темнеет в глазах, и я проливаю на скатерть и на ее
волос на белых подушках, она кажется мне прекрасной, платье бордо, которое в ту минуту наливал ему в рюмку.
но совершенно чужой: это не знакомые любимые черты, — Как неуклюже! — восклицает Ванда и закатывает
это лицо жестко, на нем лежит какое-то зловещее выра- мне оплеуху.
жение усталости и пресыщения.
Князь смеется, смеется и она, а мне кровь ударяет в
Неужели это было и раньше, только я этого не заме- лицо.
чал?
Она обращает на меня свои зеленые глаза — больше с
любопытством, чем с угрозой или с состраданием, — и После завтрака она едет в Cascine в маленькой коля-
лениво натягивает на обнаженные плечи темный мехо- ске, запряженной красивыми английскими гнедыми, и
вой ночной халат, в котором она почивает. сама правит. Я сижу позади нее и вижу, как она кокет-
В это мгновение она так чарующе, так головокружи- ничает и раскланивается, улыбаясь, когда кто-нибудь из
тельно прекрасна, что я чувствую, как, кровь ударила знатных господ здоровается с нею.
мне в голову и прихлынула к сердцу, и поднос начинает Когда я помогаю ей выйти из коляски, она слегка
дрожать в моей руке. Она замечает это, хватается за опирается на мою руку — это прикосновение ударяет
хлыст, лежащий на ее ночном столике. меня электрическим током. Ах, она все же дивная жен-
— Ты неловок, раб, — сказала она, морща лоб. щина, и я люблю ее больше, чем когда-либо.
Я опускаю глаза долу и держу поднос так крепко, как
только могу, а она завтракает, зевает и потягивается
своим пышным телом, прикрытым великолепными ме- К обеду, к шести часам вечера, собирается небольшое
хами. общество — несколько дам и мужчин. Я прислуживаю за
столом и на этот раз не проливаю вино на скатерть.
Одна оплеуха стоит ведь десятка лекций — она так
Она позвонила. Я вхожу. быстро научает, особенно, когда ее наносит маленькая,
— Это письмо князю Корсики. пухленькая женская ручка.
Я мчусь в город, передаю письмо князю, красивому
молодому человеку со жгучими черными глазами, и,
весь истерзанный ревностью, приношу ей ответ. После обеда она едет в Pergola. Спускаясь с лестницы
— Что с тобой? — спрашивает она, приглядываясь ко в своем черном бархатном платье с широким горностае-
мне со злобной язвительностью. — Ты так страшно бле- вым воротником, с диадемой из белых роз в волосах, —
ден.
112 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 113

она выглядит поистине ослепительно прекрасной. Я от- Сегодня я проводил ее на soirée*. В передней она при-
крываю дверцу, помогаю ей сесть в карету. У подъезда казала мне снять с нее шубку, потом вошла в ярко осве-
театра я соскакиваю с козел; выходя из кареты, она щенный зал — сгорделивойулыбкой, уверенная в своей
опирается на мою руку, затрепетавшую под сладостной победе, предоставив мне снова час за часом предаваться
ношей. Я открываю ей дверь ложи и затем жду ее в своим унылым, однообразным думам. Время от време-
коридоре. Четыре часа длится представление, все это ни, когда дверь оставалась на несколько мгновений от-
время она принимает в ложе своих кавалеров, а я сти- крытой, до меня доносились звуки музыки. Два-три ла-
скиваю зубы от бешенства. кея попытались было вступить со мной в разговор, но так
как я по-итальянски знаю всего несколько слов, вскоре
оставили меня в покое.
Далеко за полночь звонок моей госпожи раздается в Наконец, я засыпаю и вижу во сне, что убил Ванду в
последний раз. припадке ярости и что меня приговорили к смертной
— Огня! — коротко приказывает она и так же корот- казни; я вижу, как меня прикрепили ремнями к плахе,
ко: — Чаю! — когда из камина донеслось потрескивание опускается топор, я уже чувствую его на затылке, но я
занявшегося пламени. еще жив...
Когда я возвращаюсь с кипящим самоваром, она уже Вдруг палач ударяет меня по лицу...
успела раздеться и как раз накидывает с помощью не- Нет, это не палач — это Ванда. Гневная, стоит она
гритянки свое белое неглиже. передо мной в ожидании своей шубки. Я вмиг прихожу
После этого Хайде удаляется. в себя, помогаю ей одеться.
— Подай мне ночной меховой халат, — говорит Ван- Какое все-таки наслаждение — закутывать в шубку
да, сонно потягиваясь своим прекрасным телом. красивую, пышную женщину, видеть, чувствовать, как
Я беру халат с кресла и держу его, пока она медленно погружаются в нее ее великолепные члены, ее затылок,
и лениво просовывает руки в рукава. Затем она бросает- как прилегает к ним драгоценный мягкий мех, припод-
ся на подушки оттоманки. нимать волнистые локоны и расправлять их по воротни-
— Сними с меня ботинки и надень мне бархатные ку, а потом, когда она сбрасывает шубку, чувствовать
туфли. восхитительную теплоту и легкий запах ее тела, кото-
Я становлюсь на колени и стягиваю маленький боти- рыми дышат золотистые волоски соболя, — от этого
нок, который снимается не сразу. можно голову потерять!
— Живо, живо! — восклицает Ванда. — Ты мне боль-
но делаешь! Погоди же, я с тобой еще разделаюсь!
Она ударяет меня хлыстом... Удалось, наконец-то! Наконец-то выдался день без гостей, без театра, без
— А теперь ступай! выездов. Я вздыхаю с облегчением. Ванда сидит на гале-
Еще один пинок ногой — и я могу отправиться на рее и читает. Поручений для меня, по-видимому, не
покой. будет. С наступлением сумерек, когда опускается сереб-
ристый вечерний туман, она уходит к себе. Я прислужи-
• Вечеринку (фр.)
114 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 115
ваю ей за обедом, обедает она одна, но для меня — ни
единого взгляда, ни единого звука, ни даже — оплеухи. Когда я склонился на колени перед ее постелью с
О, как я томлюсь по удару ее руки! кофейным подносом, Ванда вдруг положила мне на пле-
Меня душат слезы. Я чувствую, как глубоко она уни- чо руку и заглянула глубоко в мои глаза.
зила меня, — так глубоко, что теперь она даже не дает — Какие у тебя прекрасные глаза! — тихо сказала
себе труда помучить меня, поиздеваться надо мной. она. — И только теперь по-настоящему, с тех пор, как
Перед тем, как она ложится спать, ее звонок призы- ты начал страдать! Ты очень несчастлив?
вает меня. Я опустил голову и молчал.
— Сегодня ты будешь ночевать рядом со мной. Про- — Северин! Любишь ли ты меня еще? — со страстью
шлую ночь я видела ужасные сны, сегодня я боюсь ос- воскликнула она вдруг. — Можешь ли ты еще любить
таться одна. Возьми себе подушку с оттоманки и ложись меня? — И она привлекла меня к себе с такой силой, что
на медвежьей шкуре у моих ног. поднос опрокинулся, чашки-чайники попадали на пол,
Проговорив это, Ванда тушит свечи, так что комната кофе потек по ковру.
остается освещенной только маленьким фонариком с — Ванда — Ванда моя! — вскричал я, стиснул ее в
потолка, и забирается в постель. объятиях и осыпал поцелуями ее губы, лицо и грудь. —
— Не шевелись, не то разбудишь меня. В этом-то и горе мое, что я люблю тебя тем больше, тем
Я сделал все, что она приказала, но долго не мог ус- безумнее, чем больше ты меня мучишь, чем чаще ты мне
нуть. Я видел красавицу — прекрасную, как богиня! — изменяешь! О, я умру от мук, от любви и ревности!
закутанную в темный мех своего ночного халата, ле- — Но я еще совсем тебе не изменяла, Северин, —
жавшую на спине, с запрокинутыми за голову руками, улыбаясь, возразила Ванда.
утопающими в массе рыжих волос. Я слышал глубокое
— Не изменяла? Ванда! Ради Бога — не шути со мной
ритмичное дыхание, вздымавшее ее грудь, — и каждый
так бессердечно, — воскликнул я. — Ведь я же сам носил
раз, едва она пошелохнется, я настораживался, прислу-
письмо к князю...
шиваясь, не буду ли я ей нужен.
— Ну да, с приглашением на завтрак.
Но я ей не был нужен.
— С тех пор, как мы во Флоренции, ты...
Вся моя роль, все мое значение для нее сводились к
— Сохраняла тебе полную верность, — закончила
тому, чтобы служить ей свечою впотьмах или револьве-
Ванда. — Клянусь тебе в этом всем, что для меня свято!
ром, который кладут под подушку для безопасности.
Я делала все только для того, чтобы исполнить твою
Кто же из нас помешался — я или она? Зарождается
фантазию, — только для тебя! Но поклонником я все же
ли все это в изобретательном, прихотливом женском
обзаведусь, иначе дело не будет доведено до конца и ты,
мозгу, с намерением превзойти мои сверхчувственные
в конце концов, будешь упрекать меня в том, что я была
фантазии, или эта женщина действительно одна из тех
нероновских натур, которые находят дьявольское на- недостаточно жестока с тобой. Дорогой мой, прекрасный
слаждение в том, чтобы как червя бросать себе под ноги мой раб! Но сегодня ты должен быть снова Северином,
человека мыслящего, чувствующего и обладающего во- быть только моим возлюбленным! Я не раздала твоих
лей точно так же, как и они сами? платьев, ты найдешь их тут, в сундуке — оденься во все
то, что ты носил там, в маленьком карпатском курорте,
Что я пережил!
где мы так искренне любили друг друга. Забудь все, что
Венера в мехах 117
116 Леопольд фон Захер-Мазох
— Бесконечно! — воскликнул я.
произошло с тех пор, о, ты легко забудешь все в моих Она рассмеялась. Это был злой, резкий смех, от кото-
объятиях, я прогоню поцелуями всю твою печаль. рого меня пробрало холодом.
Она принялась меня как ребенка нежить, целовать, — Прежде ты мечтал быть рабом, игрушкой красивой
ласкать. Наконец, она попросила с прелестной улыбкой: женщины — теперь ты воображаешь себя свободным
— Оденься же. Я тоже займусь туалетом; надеть мне человеком, мужчиной, моим возлюбленным — глупец!
меховую кофточку — хочешь? Да, да, я сама знаю... иди Мне стоит бровью повести — и ты снова мой раб. На
же! колени!
Когда я вернулся, она стояла посреди комнаты в сво- Я сполз с оттоманки к ее ногам, глаза мои, еще с
ем белом атласном платье, в красной, опушенной горно- сомнением, впились в ее.
стаем кацавейке, с напудренными волосами и малень- — Ты не можешь этого понять, — сказала она, глядя
кой алмазной диадемой на голове. на меня со скрещенными на груди руками. — Я томлюсь
Одно мгновение она зловещим образом напомнила от скуки, а ты вот так добр, что соглашаешься доставить
мне Екатерину II, но она не дала мне времени задумать- мне на пару часов развлечение. Не смотри на меня так...
ся, — она привлекла меня к себе на оттоманку, и мы Она толкнула меня ногой.
провели с нею два блаженных часа. Теперь это была не — Ты можешь быть всем, чем я захочу, — человеком,
суровая, своенравная повелительница, а только изящ- вещью, животным... — Она позвонила. Вошли негри-
ная дама, нежная возлюбленная. Она показывала мне тянки.
фотографии, вышедшие за последнее время книги и го- — Свяжите ему руки за спиной.
ворила о них с таким остроумием, ясностью и вкусом, Я остался на коленях и не противился. Затем они
что я не раз с восторгом подносил к губам ее руку. Затем свели меня со связанными руками в сад, к маленькому
она прочла мне несколько стихотворений Лермонтова, и винограднику, примыкавшему к нему с юга. Между ря-
когда я совсем уже был охвачен пламенем, она с нежной дами лоз возделывался маис, там и сям торчали еще
лаской положила свою руку на мою — в ее мягких чер- редкие засохшие кустики. В стороне стоял плуг.
тах, в ее ласковом взгляде светилось тихое удовольствие
Негритянки привязали меня к шесту и забавлялись
— и спросила:
тем, что кололи меня своими золотыми булавками для
— Ты счастлив? волос. Это продолжалось недолго — пришла Ванда в
— Нет еще. горностаевой шапочке наголове,заложив руки в карма-
Тогда она откинулась на подушки и начала медленно ны кофточки; она велела развязать меня, скрутить мне
расстегивать кацавейку. руки за спиной, надеть мне на шею ярмо и запрячь меня
Но я быстро снова прикрылгорностаемее полуобна- в плуг.
женную грудь.
Затем ее черные ведьмы погнали меня в поле: одна из
— Ты меня с ума сводишь, — пробормотал я, запина-
них вела плуг, другая правила мной с помощью толстой
ясь.
веревки, третья погоняла меня хлыстом, — а Венера в
— Иди же.
мехах стояла в стороне и смотрела.
Уже лежал я в ее объятиях, уже целовала она меня,
как змея... Вдруг она еще раз прошептала:
— Ты счастлив?
118 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 119
Когда я на другой день подавал ей обед, Ванда сказа-
ла: трясет от холода. Или это лихорадка? Мне кажется, я
— Принеси еще один прибор, я хочу, чтобы сегодня начинаю ненавидеть эту женщину.
ты обедал со мной, — а когда я хотел занять место напро-
тив нее: — Нет, ко мне, ближе, ближе ко мне.
Она в наилучшем настроении, подносит мне суп Красная полоса, точно кровь, протянулась по полу.
своей ложкой, кормит меня своей вилкой, затем ложит- Это свет, падающий сквозь дверную щель. Сейчас дверь
ся головкой, как шаловливый котенок, на стол и кокет- отворится.
ничает со мной. По несчастью я засмотрелся на Хайде, На пороге показывается Ванда, закутанная в свои со-
подававшую мне блюда, немного дольше, чем это, на- больи меха, и освещает факелом мое подземелье.
верное, нужно было: только теперь я впервые обратил — Ты еще жив? — спрашивает она.
внимание на ее благородные, почти европейские черты — Ты пришла убить меня? — отвечаю я слабым,
лица, на прекрасный бюст, как у статуи, словно высе- хриплым голосом.
ченный из черного мрамора. Хорошенькая чертовка за- Ванда стремительно делает два шага, подходит ко
мечает, что нравится мне, поблескивает, улыбаясь, бе- мне, опускается перед моим ложем на колени и кладет к
лыми зубами. Едва она вышла из комнаты, Ванда вска- себе на колени мою голову.
кивает, вся пылая гневом. — Ты болен?.. Как горят твои глаза... Ты меня лю-
бишь? Я хочу, чтобы ты любил меня.
— Что?! При мне ты смеешь так смотреть на другую
Она вытаскивает короткий кинжал, клинок блестит
женщину! Она, верно, нравится тебе больше, чем я, —
перед моими глазами — я содрогаюсь, думая, что она
она еще демоничнее?
действительно хочет убить меня. Но она смеется и пере-
Я пугаюсь — такой я еще никогда ее не видел! Она резает веревки, которыми я связан.
вмиг вся побледнела, даже губы побелели, и дрожит
всем телом — Венера в мехах ревнует своего раба! Она
срывает с гвоздя хлыст и стегает меня по лицу, потом Теперь она велит мне приходить к ней каждый вечер
зовет своих черных прислужниц, приказывает им свя- после обеда, заставляет меня читать ей вслух, обсужда-
зать меня и стащить в погреб, где они бросают меня в ет со мной всевозможные увлекательные вопросы и
темную, сырую подземную комнату — настоящую тем- предметы. И она, кажется, совсем переменилась — де-
ницу. ржится так, будто стыдится той дикости, которую обна-
Затем дверь захлопывается, задвигаются засовы, ружила, той грубости, с которой обращалась со мной.
ключ щелкает в замке. Я заточен, погребен. Трогательной кротостью просветлело все ее существо, и
когда она на прощанье протягивает мне руку, глаза ее
светятся той сверхчеловеческой силой добра и любви,
И вот я лежу — не знаю, сколько времени, — связан- которая исторгает у нас слезы, заставляет нас забыть все
ный, словно теленок, которого ведут на бойню, на вязан- страдания бытия и весь ужас смерти.
ке влажной соломы — без света, без пищи, без питья, без
сна. Она способна оставить меня умеретьголоднойсмер- Я читаю ей "Манон Леско". Она чувствует,чпочему я
тью — если я раньше не замерзну насмерть. Меня всего
120 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 121

это выбрал — правда, не говорит ни слова, но время от Мучительный час. Наконец, сбоку из чащи послы-
времени улыбается и, наконец, захлопывает книжку. шался шорох; они возвращались.
— Вы не хотите больше читать, сударыня? Мужчина провожает ее до коляски. Свет фонаря, яр-
— Сегодня — нет. Сегодня мы сами разыграем Манон кий и резкий, освещает его очень юное, нежное и мечта-
Леско. У меня назначено свидание в Cascine, и вы, мой тельное лицо — совершенно мне незнакомое — и играет
милый рыцарь, проводите меня туда. Я знаю, вы это на длинных белокурых волосах.
сделаете, не правда ли? Она протягивает ему руку, он ее почтительно целует;
— Если прикажете. потом она подает мне знак, и коляска вмиг трогается и
— Я не приказываю, я прошу вас об этом, — говорит катится вдоль длинной аллеи, высящейся над рекой, как
она с неотразимым очарованием, затем встает, кладет стена, обитая зелеными обоями.
мне на плечи руки и смотрит на меня. У садовой калитки звонят. Знакомое лицо. Мужчина
— Эти глаза! — восклицает она. — Я так люблю тебя, из Cascine.
Северин — ты и не знаешь, как я тебя люблю. — Как прикажете доложить? — спрашиваю я по-
— Да, —говорюя сгоречью,— так сильно, что назна- французски.
чаете свидание другому. Посетитель сконфуженно качает головой.
— Это я делаю только для того, чтобы возбудить тебя! — Быть может, вы немного понимаете по-немец-
— с живостью отвечает она. — Я должна иметь поклон- ки? — спрашивает он робко.
ников, чтобы не потерять тебя, — слышишь? Никогда, — Так точно. Я осведомился о вашем имени.
потому что я люблю только тебя, тебя одного! — Она — Ах, имени у меня еще, к сожалению, нет, — отве-
страстно припадает к моим губам. — О, если бы я могла, чает он в замешательстве. — Скажите только вашей
как мне хотелось бы, отдать тебе всю мою душу в поце- госпоже, что пришел немецкий художник из Cascine и
луе — вот так... ну, иди все же. просит — впрочем, вот она сама.
Она накинула простое черное бархатное пальто и за- Ванда вышла на балкон и кивнулаголовойнезнаком-
кутала голову темным башлыком.
ДУ-
— Григорий повезет меня, — крикнула она кучеру,
— Григорий, проводигосподинако мне, — крикнула
быстро пройдя галерею и усевшись в коляску. Кучер с
она мне.
недружелюбным видом отошел. Я сел на козлы и со зло-
Я провожаю художника до лестницы.
стью хлестнул лошадей.
— Благодарю вас, теперь я уже сам найду — очень
В Cascine, в том месте, где главная аллея превращает-
вам благодарен, очень.
ся в ветвистую чащу, Ванда вышла. Была ночь, только
С этим он побежал наверх. Я остался стоять внизу и с
редкие звезды поблескивали сквозь тучи, заволакивав-
глубоким состраданием смотрел вслед несчастному не-
шие небо. На берегу Арно стоял мужчина в темном пла-
мцу.
ще и разбойничьей шляпе, наблюдая за желтыми вода-
Венера в мехах поймала его душу в рыжие сети своих
ми реки. Ванда быстро отошла в сторону, через кустар-
волос. Он будет писать ее, и это сведет его с ума.
ник, и, подойдя к нему, хлопнула его по плечу. Я еще
видел, как он обернулся к ней, схватил ее за руку, —
затем они исчезли за зеленой стеной. Солнечный зимний день, золотом играют на солнце
Венера в мехах 123
122 Леопольд фон Захер-Мазох
еще живет искреннее участие к тебе. Если исчезнет и
трепетные листья деревьев, зеленая площадь луга. У оно, — кто знает, освобожу ли я тебя тогда, не стану ли
подножия галереи в пышном уборе бутонов красуются я по отношению к тебе действительно жестокой, неми-
камелии. Ванда сидит в лоджии и рисует, а немец-ху- лосердной, по-настоящему грубой? Не будет ли мне до-
дожник стоит перед ней, сложив руки, словно молясь, и ставлять сатанинскую радость, когда я буду совсем рав-
смотрит на нее... нет, всматривается в ее лицо и весь нодушна или буду любить другого, — мучить, пытать
поглощен лицезрением, словно находясь в забытьи.
человека, который меня боготворит, точно идолопок-
Но она этого не замечает. Она не замечает и меня, не
лонник, видеть его умирающим от любви ко мне? Обду-
видит, как я, с заступом в руках, окапываю цветочные
клумбы, — только для того, чтобы видеть ее, чтобы чув- май хорошенько!
ствовать ее близость, действующую на меня, как музы- — Я все давно обдумал, — ответил я, весь горя, как в
ка, как поэзия. лихорадке. — Я не могу существовать, не могу жить без
тебя. Я умру, если ты вернешь мне свободу. Позволь мне
быть твоим рабом, убей меня — только не отталкивай.
Художник ушел. Это риск, но я на него отваживаюсь. — Ну, так будь же моим рабом! — ответила она. — Не
Я подхожу к галерее, совсем близко к Ванде, и спраши- забывай, однако, что я уже не люблю тебя и что любовь
ваю ее: твоя имеет теперь для меня не большую ценность, чем
— Любишь ли ты художника, госпожа? преданность собаки, — а собак топчут ногами.
Она смотрит на меня без гнева, качает головой, нако-
нец, даже улыбается.
— Мне жаль его, — отвечает она, — но я не люблю Сегодня я ходил смотреть на Венеру Медицейскую.
его. Я никого не люблю. Тебя я любила так искренне, Было еще рано, маленький восьмиугольный зал му-
так страстно, так глубоко, как только способна была зея Tribuna утопал, словно святилище, в сумеречном
любить. Но теперь я и тебя больше не люблю — мое свете, и я стоял, сложив руки в глубоком благоговении
сердце пусто, мертво — и это меня печалит. перед немым образом богини.
— Ванда! — воскликнул я, болезненно задетый. Но я стоял недолго.
— Скоро и ты разлюбишь меня, — продолжала она. — В галерее еще не было ни души, не было даже ни
Скажи мне, когда до этого дойдет, тогда я возвращу тебе одного англичанина, и я стоял коленопреклоненный и
свободу. смотрел на прекрасное стройное тело, на набухающую
— В таком случае, я всю жизнь останусь твоим рабом, грудь, на девственное и сладострастное лицо с полузак-
потому что я боготворю тебя и буду боготворить тебя всю рытыми глазами, на душистые локоны, которые, каза-
жизнь! — воскликнул я в порыве фанатичной любви. — лось, скрывали с обеих сторон — маленькие рога.
Сколько раз уже губили меня такие порывы!
Ванда посмотрела на меня с большим удовольствием.
— Обдумай хорошенько, — сказала она. — Я беспре- Звонок повелительницы.
дельно любила тебя и обращалась с тобой деспотически, Уже полдень. Но она еще в постели — лежит, руки
чтобы исполнить твою фантазию. Еще и теперь трепе- сплетены на затылке.
щет во мне остаток того сладкого чувства, в груди моей
124 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 125
— Я буду купаться, — говорит она, — и ты будешь
мне прислуживать. — Запри двери. Я взлетел вверх по лестнице и тотчас же вернулся.
Я повиновался. Опустившись на колени, я передал в руки повелитель-
— Теперь поди вниз и посмотри, чтобы и внизу все ницы и то, и другое, затем по ее приказанию собрал в
было заперто. большой узел и закрепил зеленой бархатной лентой тя-
Я спустился с витой лестницы, которая вела из ее желую наэлектризованную массу ее волос. Потом я при-
спальни в ванную; ноги у меня подкашивались, я вы- готовил ванну и выказал себя при этом совсем неловким,
нужден был держаться за железные перила. Убедив- так как руки и ноги отказывались мне служить. Каждый
шись, что двери, ведущие в лоджию и в сад, заперты, я раз, когда я взглядывал на прекрасную женщину, ле-
вернулся. Ванда теперь сидела на кровати с распущен- жавшую на красных бархатных подушках, и глаза мои
ными волосами, в своем зеленом бархатном меховом останавливались на ее дивном теле, то в одном, то в
плаще. Она сделала быстрое движение, и я заметил, что другом месте выглядывавшем из-под темного меха, — я
на ней не было ничего, кроме плаща. Я испугался, сам не делал это помимо воли, меня влекла какая-то магнети-
знаю почему, так ужасно, как приговоренный к казни, ческая сила — я ощущал, что вся чувственность, все
который знает, что идет на эшафот, но при виде его сладострастие заключается лишь в полусокрытом, язвя-
начинает дрожать. ще полуобнаженном. Еще живее я это почувствовал,
— Поди сюда, Григорий, возьми меня на руки. когда бассейн, наконец, наполнился, и Ванда, одним
— Как, госпожа? движением сбросив с себя плащ, предстала передо мной
— Ты понесешь меня — не понимаешь? подобно богине из музея Tribuna.
Я поднял ее так, что она сидела у меня на руках, а В этот миг в своей неприкрытой красоте она показа-
своими руками обвила мою шею, и спускаясь с ней вот лась мне такой священной, такой целомудренной, что я
так по лестнице, медленно, ступенька за ступенькой, бросился перед ней, как тогда перед богиней, на колени
ощущая время от времени, как ее волосы касаются моей и благоговейно прижал губы к ее ноге.
щеки, а ее нога прижимается к моему колену, — я дро- Кровь, клокотавшая во мне только что буйными вол-
жал под своей прекрасной ношей и чувствовал, что готов нами, вмиг улеглась, потекла спокойно, и в эту минуту
рухнуть под ней в любое мгновение. не было для меня в Ванде ничего жестокого.
Ванная комната представляла собой обширную, вы- Она медленно спускалась по ступенькам к бассейну,
сокую ротонду, освещенную мягким, спокойным све- и я мог рассматривать ее всю с тихой радостью, к кото-
том, падавшим сверху через красный стеклянный ку- рой не примешивалось ни атома муки или томления, —
пол. Две пальмы простирали свои широкие листья, слов- смотреть, как она то исчезала в кристальных струях, то
но зеленую кровлю, над кушеткой для отдыха с вновь появлялась на поверхности, и как возбуждаемые
подушками красного бархата; под ней ступеньки, уст- ею самой волны играли вокруг нее, точно влюбленные.
ланные турецкими коврами, вели вниз, в обширный Прав все же наш эстетик-нигилист: живое яблоко
мраморный бассейн, занимавший середину комнаты. прекраснее нарисованного, и живая женщина прекрас-
— Наверху, на моем ночном столике лежит зеленая нее каменной Венеры.
лента, — сказала Ванда, когда я опускал ее на кушетку. И когда она вышла затем из ванны и по каменному
— Принеси ее мне. И хлыст тоже принеси. телу ее заструились серебристые капли, — меня объял
немой восторг. Я накинул на нее простыню, осушая ее
Венера в мехах 127
126 Леопольд фон Захер-Мазох
заменит гений — кто знает, может быть, наш малыш
великолепное тело, — и меня не покидало это спокойное немец?..
блаженство и тогда, когда она вновь отдыхала, улегшись Она призадумалась.
на подушки в своем широком бархатном плаще, и эла- — Да, пусть он напишет меня. А я уж позабочусь о
стичный соболий мех жадно льнул к ее холодному мра- том, чтобы краски ему смешивал сам Амур.
морному телу; нога ее опиралась на меня, как на под-
ножную скамейку; левая рука, на которую она облоко-
тилась, покоилась, словно спящий лебедь, среди темного Молодой художник устроил свою мастерскую на ее
меха рукава, а правая небрежно играла хлыстом. вилле. Она совершенно уловила его в свои сети. И вот он
Случайно взгляд мой скользнул по массивному зер- начал писать мадонну — мадонну с рыжими волосами и
калу, вделанному в противоположную стену, и я не- зелеными глазами! Создать из этой породистой женщи-
вольно вскрикнул, увидев нас в его золотой раме, как на ны образ девственницы — на это способен только идеа-
картине, — и картина эта была так дивно прекрасна, так лизм немца. Бедняга студент на самом деле кажется еще
необыкновенна, так фантастична, что меня охватила большим ослом, чем я. Все несчастье в том только, что
глубокая грусть при мысли о том, что ее линиям и кра- наша Титания слишком рано разглядела наши ослиные
скам суждено рассеяться, как туману. уши.
— Что с тобой? — спросила Ванда. И вот она смеется над нами — да как смеется! Я
Я указал на зеркало. слышу ее веселый, мелодичный смех, звучащий в его
— Ах, это и в самом деле прекрасно, — воскликнула студии, под открытым окном которой я стою, ревниво
она. — Жаль, что невозможно удержать это мгновение. прислушиваясь.
— Почему бы и нет? — спросил я. — Разве не будет — В уме ли вы! Меня — ах, это невероятно, меня — в
гордиться всякий художник, хотя бы и самый знамени- образе Богоматери! — воскликнула она и снова засмея-
тый, если ты позволишь ему увековечить тебя своей лась. — Погодите-ка, я вам покажу другой свой портрет
кистью? — картину, которую я сама написала, — вы должны мне
— Мысль о том, что эта необычайная красота, — про- ее скопировать.
должал я, рассматривая ее, — эти чарующие черты, эти У окна мелькнула ее голова, вспыхнув на солнце ог-
изумительные глаза, эти демонические волосы, это ве- нем.
ликолепие тела должны погибнуть для света, — эта — Григорий!
мысль для меня ужасна, она наполняет мне душу ужаса- Я взбегаю по лестнице — мимо галереи — в мастер-
ми смерти и уничтожения; но тебя рука художника дол- скую.
жна вырвать из ее власти, ты не должна, как другие, — Проводи его в ванную, — приказала мне Ванда,
погибнуть совсем и навеки, не оставив следа своего су- сама поспешно выбегая.
ществования; твой образ должен жить и тогда, когда ты Через несколько секунд Ванда спустилась с лестни-
сама давно уже рассыпешься прахом, твоя красота дол- цы, одетая в один только соболий плащ, с хлыстом в
жна восторжествовать над смертью! руках, — и растянулась, как тогда, на бархатных по-
Ванда улыбнулась. душках. Я лег у ее ног, и она поставила свою ногу на
— Жаль, что в современной Италии нет Тициана или меня, а правая рука ее играла хлыстом.
Рафаэля, — сказала она. — Впрочем, возможно, любовь
128 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 129

— Посмотри на меня, — сказала она мне, — своим разрешить и чувствует, что кровь его сочится из него, —
глубоким фанатичным взглядом — вот так — так хоро- она же всем этим забавляется.
шо. Во время сеанса она лакомится конфетами, скатывает
Художник страшно побледнел. Он пожирал эту сцену из бумаги шарики и бросается ими в него.
своими прекрасными мечтательными голубыми глаза- — Меня радует, что вы так хорошо настроены, мило-
ми, губы его приоткрылись, но не издали ни звука. стивая государыня, — говорит художник, — но ваше
— Ну, и как вам нравится эта картина? лицо совершенно потеряло то выражение, которое мне
— Да — такой я вас и напишу, — проговорил немец. нужно для моей картины.
Но это, собственно, была никакая не речь, а лишь крас- — То выражение, которое вам нужно для вашей кар-
норечивый стон, рыдание больной, смертельно больной тины? — повторяет она, улыбаясь. — Потерпите минут-
души. ку·
Она выпрямляется во весь рост и наносит мне удар
хлыстом. Художник в оцепенении смотрит на нее, лицо
Рисунок углем окончен, набросаны очертания голов, его выражает детское изумление и смесь отвращения с
тел. В нескольких смелых штрихах уже вырисовывается восхищением.
ее дьявольский лик, в зеленых глазах сверкает жизнь. И с каждым наносимым мне ударом лицо Ванды все
Ванда стоит перед полотном, скрестив руки на груди. больше и больше принимает тот жестокий и издеватель-
— Картина будет, как большинство.картин венециан- ский характер, который приводит меня в такой жуткий
ской школы, портретом и историей в одно и то же время, восторг.
— объясняет художник, снова бледный, как смерть. — Теперь у меня то выражение, которое вам нужно
— А как вы ее назовете? — спросила она. — Но что это для вашей картины?
с вами, вы больны? Художник в смятении опускает глаза перед холодным
— Мне страшно... — сказал он, пожирая глазами кра- блеском ее глаз.
савицу в мехах. — Поговорим, однако, о картине. — Выражение то... — запинается он, — только я не
— Да, поговорим о картине. могу теперь писать...
— Я представляю себе богиню любви, снизошедшую — Как? — насмешливо говорит Ванда. — Может
с Олимпа к смертному на современную землю. Она мер- быть, я могу вам помочь?
знет и старается согреть свое божественное тело в широ- — Да! — вскрикивает немец, как безумный. —
ких темных мехах и ноги — на коленях у возлюбленно- Ударьте и меня!
го. Я представляю себе любимца прекрасной деспотицы, — О, с удовольствием! — отвечает она, пожимая пле-
хлещущей своего раба, когда она устанет целовать его, чами. — Но если я хлестну, то хлестну всерьез.
— а он тем безумнее любит ее, чем больше она топчет — Забейте меня насмерть!
его ногами, — и вот, я назову картину "Венера в мехах". — Так вы дадите мне связать вас? — улыбаясь, спра-
шивает Ванда.
Художник пишет медленно. Но тем быстрее растет — Да... — стонет он.
его страсть. Боюсь, он кончит тем, что лишит себя жиз- Ванда вышла на минутку и вернулась с веревками в
ни. Она играет им, задает ему загадки, а он не может их руках.
130 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера β мехах 131
— Итак — есть ли еще в вас мужество отдаться на
гнев и милость в руки Венеры в мехах, прекрасной де- жели же у тебя совсем нет сердца? Неужели ты совсем не
спотицы? — заговорила она насмешливо. умеешь любить? Совсем не знаешь, что значит любить,
— Вяжите меня, — глухо ответил художник. изнемогать от томления, от страсти. Неужели ты и пред-
Ванда связала ему руки за спиной, продела одну ве- ставить себе не можешь, как я страдаю? Неужели в тебе
ревку под руки, другую вокруг талии и привязала его совсем нет жалости ко мне?
так к оконной перекладине, потом откинула плащ, схва- — Нет! — гордо и насмешливо отвечает она. — Есть
тила хлыст и подошла к нему. только хлыст.
Для меня эта сцена была полна неописуемого, устра- Она быстро вытаскивает его из кармана плаща и уда-
шающего очарования. Я чувствовал удары своего серд-
ряет его рукоятью в лицо. Он выпрямляется и отступает
ца, когда она вытянула руку для первого удара, замах-
от нее на несколько шагов.
нулась, хлыст со свистом прорезал воздух, и он слегка
вздрогнул под ударом, и потом, когда она с полураскры- — Теперь вы, наверное, опять в состоянии писать? —
тым ртом — так что зубы ее сверкали между ярко-крас- равнодушно спрашивает она. Он ничего ей не отвечает,
ными губами — наносила удар за ударом, а он смотрел но молча вновь подходит к мольберту и берется за кисти
на нее своими трогательнымиголубымиглазами, словно и палитру.
моля о пощаде, — я не в силах этого описать. Она изумительно удачно вышла. Это портрет, стре-
мящийся к сходству и в то же время представляющий
как будто некий идеал, — так знойны, так сверхъестест-
Она теперь позирует ему одна. Он работает над ее венны, так, я сказал бы, дьявольски краски.
головой. Художник вложил в картину все свои муки, свое обо-
Меня она поместила в соседней комнате за тяжелой жание и свое проклятие.
дверной портьерой, где меня видно не было, но я видел
*
все.
Теперь он пишет меня. Мы ежедневно проводим по
Что же она только думает?
нескольку часов наедине. Сегодня он вдруг обращается
Боится она его? Совсем она его уже с ума свела? Или
ко мне своим дрожащим голосом:
это задумано как новая пытка для меня? У меня дрожат
колени. — Вы любите эту женщину?
-Да.
Они беседуют. Он так сильно понизилголос,что я не
могу ничего разобрать, и она отвечает так же. Что это — Я тоже люблю ее.
значит? Нет ли между ними какого-то соглашения? Слезы залили ему глаза. Некоторое время он молчал
Я страдаю ужасно — сердце мое готово разорваться. и продолжал писать.
Вот он становится перед ней на колени, обнимает ее, — У нас в Германии есть гора, — пробормотал он
прижимает свою голову к ее груди — а она — жестокая потом про себя, — в которой она живет. Она — дьяволи-
— она смеется — и вот я слышу, онаговоритгромко: ца.
— Ах, вам опять нужен хлыст!
— Женщина! Богиня! — восклицает юноша. — Неу- Картина готова. Она хотела заплатить ему за нее —
щедро, по-царски заплатить. Он отказался.
Венера в мехах 133
132 Леопольд фон Захер-Мазох
Тут навстречу на стройном горячем вороном скачет
— О, вы мне уже заплатили, — сказал он со страдаль- какой-то молодой человек; завидев Ванду, он сдержива-
ческой улыбкой. ет коня и пускает его шагом; вот он уже совсем близко —
Перед своим уходом он с таинственным видом приот- он осаживает коня и пропускает ее — теперь и она бро-
крыл свою папку и дал мне заглянуть в нее. Я испугался. сает на него взгляд — львица на льва. Глаза их встреча-
Ее голова глянула на меня совсем как живая — словно ются — и, промчавшись мимо него, она не может проти-
из зеркала. виться магической силе его глаз и поворачивает голову
— Ее я унесу с собой, — сказал он. — Это мое, этого ему вслед.
она не может у меня отнять, я ее заслужил достаточно У меня замирает сердце, когда я перехватываю этот
тяжко. полуизумленный, полувосхищенный взгляд, которым
она окидывает его, — но он того заслуживает.
Видит Бог, это очень красивый мужчина. Нет, больше
— В сущности, мне все же жаль бедного художника,
того: живого такого мужчину я еще никогда не видел. В
— сказала она мне сегодня. — Глупо быть такой добро-
детельной, как я. Ты этого не находишь? Бельведере он стоит высеченный из мрамора, с той же
Я не посмел дать ей ответ. стройной и однако железной мускулатурой, с тем же
— Ах, я и забыла, что говорю с рабом — я хочу вые- лицом, с теми же развевающимися локонами и — что
хать, хочу рассеяться, забыться. — Коляску — живо! придает ему столь своеобразную красоту — совсем без
бороды. Если бы у него были менее узкие ляжки, его
можно было бы принять за переодетую женщину, а
Новый фантастический туалет: русские полусапожки странная складка вокруг рта, львиная губа, из-под кото-
из фиолетового бархата сгорностаевойопушкой, платье рой виднеются зубы и которая вмиг придает всему лицу
из такого же материала, подхваченное и отделанное уз- выражение какой-то жестокости...
кими полосками и кокардами такого же меха, соответст- Аполлон, сдирающий кожу с Марсия.
вующее коротенькое прилегающее пальто, равным об- На нем высокие черные сапоги, прилегающие рейту-
разом богато подбитое и обшитое горностаем; высокая зы из белой кожи, короткая меховая куртка вроде тех,
горностаевая шапочка в стиле Екатерины II, с неболь- которые носят итальянские кавалерийские офицеры, —
шой эгреткой, приколотой алмазным аграфом; рыжие из черного сукна с каракулевой опушкой и богатой от-
волосы распущены по спине. В таком наряде она садится делкой из шнурков; на черных локонах — красная фес-
на козлы и правит сама, я же сажусь позади нее. Как она ка.
хлещет лошадей! Упряжка мчится как бешеная! В эту минуту я понял мужской Эрос и удивился бы,
Сегодня она, очевидно, хочет привлечь к себе всеоб- если бы Сократ остался добродетельным перед подо-
щее внимание, и это ей вполне удается. Сегодня она — бным Алкивиадом.
львица Cascine. Ее то и дело приветствуют из экипажей;
на дорожке для пешеходов люди собираются в группы и
говорят о ней. Но она ни на кого не обращает внимания, В таком возбуждении я еще никогда свою львицу не
только изредка отвечает легким наклоном головы на видел. Щеки ее пылали, когда она соскочила с коляски
приветствия кавалеров постарше.
134 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 135
перед подъездом своей виллы и ринулась вверх по лест-
нице, знаком приказав мне следовать за ней. — Словом, мужчина во всех отношениях! — восклик-
Шагая крупными шагами взад и вперед по своей ком- нула она со сверкающими глазами.
нате, она заговорила с испугавшей меня порывистостью: — В настоящее время он живет во Флоренции, —
— Ты узнаешь, кто был тот мужчина в Cascine, — продолжал я, — говорят, у него огромное состояние...
сегодня же, сейчас же... — Об этом я не спрашивала, — быстро и резко пере-
О, что за мужчина! Ты его видел? Что скажешь? Го- била она.
вори! — Этот человек опасен. Разве ты его не боишься? Я
— Он красив, — глухо ответил я. его боюсь. Есть у него жена?
— Он так красив... — она умолкла и оперлась на — Нет.
спинку кресла, — что у меня дух захватило. — Возлюбленная?
— Я понимаю, какое впечатление он должен был на — Тоже нет.
тебя произвести, — ответил я; моя фантазия снова за- — В каком театре он бывает?
кружила меня в бешеном вихре. — Я и сам был вне себя, — Сегодня он в театре Николини — там, где гениаль-
и могу себе представить... ная Вирджиния Марини играет вместе с Сальвини, ве-
— Можешь себе представить, — рассмеялась она, — личайшим из современных артистов Италии, а быть мо-
что этот мужчина — мой возлюбленный и что он хлещет жет, и всей Европы.
тебя, а для тебя наслаждение — принимать от него уда- — Ступай достань ложу — живо! живо! — велела она.
ры. — Но, госпожа...
А теперь ступай,ступай! — Хочешь хлыста отведать?

Еще до наступления вечера я навел о нем справки. — Можешь подождать в партере, — сказала она мне,
Когда я вернулся, Ванда была еще в полном туалете, когда я положил бинокли и афишу на барьер ложи и
она лежала на оттоманке, зарывшись лицом в руки, со пододвинул ей под ноги скамейку.
спутанными волосами, напоминавшими львиную гриву. И вот я стою, вынужденный прислониться к стене,
— Как его зовут? — спросила она со зловещим спо- чтобы не свалиться с ног, — от зависти, от ярости — нет,
койствием. ярость неподходящее слово — от смертельного страха.
— Алексей Пападополис. Я вижу ее в ложе вголубоммуаровом платье, с широ-
— Грек, стало быть. ким горностаевым плащом на обнаженных плечах, и
Я кивнул. напротив нее — его. Я вижу, как они пожирают друг
— Он очень молод? друга глазами, как для них двоих перестают существо-
— Едва ли старше тебя. Говорят, он получил образо- вать и сцена; и Памела Гольдони, и Сальвини, и эта
вание в Париже. Слывет атеистом. Он сражался с турка- Марини, и публика, и весь мир... А я — что я такое в это
ми на Крите и, говорят, отличался там своей расовой мгновение?
ненавистью и своей жестокостью по отношению к врагу Сегодня она едет на бал к греческому посланнику.
не меньше, чем своей храбростью. Знает, что встретит там его?
Оделась она, по крайней мере, с этим расчетом. Тя-
136 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 137

желое зеленое, цвета морской волны, шелковое платье Кивком он подзывает меня к себе — неподражаемо
пластически облегает ее божественные формы, оставляя благородное движение головой! — и я — я повинуюсь его
неприкрытыми бюст и руки. В волосах, собранных в знаку — против своей воли.
один-единственный узел, цветет белая водяная лилия, и — Сними с меня шубу, — спокойно приказывает он.
зеленые водоросли спускаются вдоль спины, переме- Я дрожу всем телом от негодования, но повинуюсь —
шанные с несколькими свободными прядями волос. Ни смиренно, как раб.
тени в ней не осталось от прежнего волнения, от этого
лихорадочного трепета; она спокойна — так спокойна, Всю ночь я ожидаю в передней и брежу, словно в
что у меня кровь застывает в жилах, когда я смотрю на лихорадке. Странные образы проносятся перед моим
нее, и сердце холодеет под ее взглядом. Медленно, с внутренним взором — я вижу, как они встречаются, —
усталой, ленивой величавостью поднимается она по первый долгий взгляд — вижу, как она носится по зале
мраморным ступеням, сбрасывает свой драгоценный по- в его объятиях, в упоении, с полузакрытыми глазами
кров и небрежной походкой входит в зал, наполненный склонившись к нему на грудь, — вижу его в святилище
серебристым туманом от дыма сотен свечей. любви, лежащим на оттоманке, не в качестве раба — в
Как потерянный, смотрю я несколько мгновений ей качестве господина, а ее — у его ног, вижу себя на коле-
вслед, потом поднимаю ее плащ, выскользнувший у ме- нях прислуживающим ему, вижу, как дрожит в моей
ня из рук так, что я этого и не заметил. Он еще сохраняет руке чайный поднос и как он хватается за хлыст. Вдруг
тепло ее плеч. слышу: слуги говорят о нем.
Я целую это место, глаза мои наполняются слезами. Он странный мужчина, совсем как женщина; он зна-
ет, что красив, и держится соответствующе; по четыре,
по пять раз в день меняет свой кокетливый туалет, слов-
Вот и он. но какая-нибудь тщеславная куртизанка.
В своем черном бархатном камзоле, расточительно В Париже он появился'вначале в женском платье, и
отделанном темным соболем, — красивый, высокомер- мужчины принялись осаждать его любовными письма-
ный деспот, привыкший играть человеческими жизня- ми. Один итальянский певец, знаменитый столько же
ми, человеческими душами. Он останавливается в вес- своим талантом, сколько и своей страстностью, ворвался
тибюле, гордо озирается вокруг и останавливает на мне даже в его квартиру и грозился, стоя перед ним на коле-
зловеще-долгий взгляд. нях , лишить себя жизни, если не добьется благосклонно-
И под его ледяным взглядом меня снова охватывает сти.
тот же смертельный страх, предчувствие, что этот чело- — Мне очень жаль, — ответил он с улыбкой, — мне
век может ее увлечь, приковать, покорить себе, и чувст- было бы очень приятно подарить вам свою благосклон-
во стыда перед его неукротимым мужеством — чувство ность, но мне не остается ничего другого, как исполнить
зависти, ревности. ваш смертный приговор, потому что я... мужчина.
Я чувствую себя каким-то слабосильным, скованным
человеком-призраком. И что всего позорнее: я хотел бы
ненавидеть его — и не могу. Каким же это образом и он Зал уже в значительной мере опустел, но она, по-ви-
заметил меня — именно меня — среди целого роя слуг? димому, еще совсем не думает собираться.
Венера β мехах 139
138 Леопольд фон Захер-Мазох
хладу, зеленые холмы высились вдали в розовом тума-
Сквозь опущенные жалюзи уже забрезжило утро.
не, золотой пар струился над городом, над круглым ку-
Наконец-то доносится шелест ее тяжелого одеяния,
полом собора.
струящегося за ней потоком зеленых волн. Медленно,
шаг за шагом, подходит она, занятая разговором с ним. На бледно-голубом небе еще мерцали редкие звезды.
Едва ли я еще существую для нее, она даже не дает Я порывисто расстегнул свою куртку и прижался пы-
себе труда приказать мне что-либо. лающим лбом к мрамору. Ребяческой игрой показалось
— Плащ для мадам, — приказывает он, совершенно мне в это мгновение все, что произошло до сих пор;
не подумав, конечно, помочь ей сам. серьезное же наступало теперь — причем страшно серь-
Пока я надеваю на нее плащ, он стоит, скрестив руки, езное.
рядом с ней. А она, пока я, стоя на коленях, надеваю на Я предчувствовал катастрофу, я уже видел ее перед
нее меховые ботинки, слегка опирается на его плечо и собой, мог осязать ее руками, но у меня не хватало духу
спрашивает: встретить ее, силы мои были надломлены.
— Что же там было насчет львицы? Если быть искренним, то меня пугали не муки, не
— Когда на льва, которого она избрала, с которым она страдания, которые могли обрушиться на меня, не уни-
живет, нападает другой, — продолжил свой рассказ жения и оскорбления, которые могли мне предстоять.
грек, — львица спокойно ложится наземь и наблюдает Я чувствовал один только страх — страх потерять ее:
за схваткой, и если ее супруг терпит поражение, она не ту, которую я так фанатично любил, и этот страх был
приходит к нему на помощь — она равнодушно смотрит, таким сильным, таким всесокрушающим, что я вдруг
как он истекает кровью в когтях своего противника, и
разрыдался, как дитя.
следует за победителем, за сильнейшим. Такова приро-
да женщины.
Моя львица окинула меня в это мгновение быстрым и Весь день она оставалась у себя, запершись в своей
странным взглядом. комнате, и прислуживала· ей негритянка. Когда же в
Меня пробрала дрожь, сам не знаю, почему, — а крас- голубом эфире засверкала вечерняя звезда, я увидел,
ная заря точно обдала меня, и ее, и его кровью. как ола прошла через сад и — я осторожно, на прилич-
ном расстоянии последовал за ней — как она вошла в
храм Венеры. Я прокрался за ней и заглянул в дверную
Спать она не легла; она только сбросила свой бальный щель.
туалет и распустила волосы, потом приказала мне зато- Она стояла перед величавым изваянием богини, сло-
пить и села у камина, направив неподвижный взгляд в жив руки, как для молитвы, и священный свет звезды
огонь. любви бросал на нее своиголубыелучи.
— Нужен ли я тебе еще, госпожа? — спросил я, и на
последнем словеголосмне отказал.
Ванда покачала головой. Ночью на моем ложе меня охватил такой страх поте-
Я вышел из спальни,.прошел через галерею и опу- рять ее, отчаяние овладело мной с такой силой, которая
стился на ступени лестницы, ведущей из нее в сад. Лег- сделала из меня героя, чуть ли не либертена. Я зажег
кий северный ветер нес с Арно свежую, влажную про-
140 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 141
красную масляную лампочку, висевшую перед образом
в коридоре, и вошел, затеняя свет рукой, в ее спальню. капли сострадания? Так захватил тебя этот прекрасный
Львица, наконец выбившаяся из сил, затравленная, незнакомец?
загнанная насмерть, уснула на своих подушках. Она — Я не могу тебе лгать, — мягко заговорила она после
лежала на спине, сжав кулаки, и тяжело дышала. Сны, небольшой паузы, — он произвел на меня такое впечат-
казалось, тревожили ее. Я медленно отнял руку, кото-
ление, от которого я не в силах отделаться, от которого я
рой заслонял свет, и осветил ее дивное лицо ярким крас-
сама страдаю и дрожу, — такое впечатление, о котором
ным светом.
мне только случалось читать у поэтов, видеть на сцене,
Но она не проснулась.
но которое до сих пор казалось мне образом фантазии. О,
Осторожно поставил я лампу на пол, опустился на
колени перед кроватью Ванды и положил голову на ее этот человек — настоящий лев, сильный, прекрасный и
мягкую горящую руку. гордый — и все же мягкий, не грубый, как мужчины у
На мгновение она слегка шевельнулась, но не просну- нас на Севере. Мне больно за тебя — поверь мне, Севе-
лась и теперь. Как долго я пролежал так среди ночи, рин! — но он должен быть моим — ах, что я говорю? —
окаменев от страшных мучений, — не знаю. я должна ему отдаться, если он захочет меня взять.
В конце концов меня охватила сильная дрожь, и я — Подумай же о своей чести, Ванда, если я уже ниче-
сумел заплакать — мои слезы потекли на ее руку. Она го для тебя не значу, — воскликнул я, — до сих пор ты
несколько раз вздрогнула, наконец, проснулась, прове- сохраняла ее незапятнанной.
ла рукой по глазам и посмотрела на меня. — Я думаю об этом, — ответила она, — я хочу быть
— Северин! — воскликнула она скорее с испугом, чем сильной, пока я могу, я хочу... — она смущенно зары-
с гневом. лась лицом в подушки, — я хочу стать его женой — если
Я был не в силах откликнуться. он меня захочет.
— Северин! — снова тихо позвала она. — Что с тобой? — Ванда! — крикнул я, снова захваченный этим
Ты болен? смертельным страхом, всякий раз перехватывавшим
В ее голосе звучало столько участия, столько добро- мне дыхание, лишавшим рассудка, — ты хочешь стать
ты, столько ласки, что меня словно раскаленными щип- его женой, ты хочешь навеки принадлежать ему! О, не
цами схватили за сердце, и я громко разрыдался. отталкивай меня от себя! Он тебя не любит...
— Северин, — проговорила она снова, — бедный мой, — Кто тебе это сказал! — вскричала она, вспыхнув.
несчастный мой друг! — Она ласково провела рукой по — Он тебя не любит! — со страстью повторил я. — А
моим волосам. — Мне жаль, страшно жаль тебя, но я я люблю тебя, я боготворю тебя, я — твой раб, я хочу,
ничем не могу тебе помочь — при всем своем желании я чтобы ты попирала меня ногами, я хочу на руках проне-
не могу придумать для тебя никакого лекарства! сти тебя через всю жизнь.
— О, Ванда, неужели это неизбежно? — вырвалось у
— Кто тебе сказал, что он меня не любит? — резко
меня с мучительным стоном.
— Что, Северин? О чем ты? перебила меня она.
— Неужели ты совсем меня больше не любишь? — — О, будь моей, — молил я, — будь моей! Ведь я
продолжал я. — Неужели у тебя не осталось ко мне ни больше не могу ни жить, ни существовать без тебя! По-
жалей же меня, Ванда, пожалей!
Она подняла на меня глаза — и теперь это снова был
Венера в мехах 143
142 Леопольд фон Захер-Мазох
— Ванда... ты только выслушай меня... еще только
знакомый мне холодный, бессердечный взгляд, знако- несколько секунд... — попросил я ее.
мая мне злая улыбка. — Я спать хочу, ты слышал? — гневно крикнула она,
— Ты ведь сказал — он меня не любит! — насмешли- вскочила с постели и оттолкнула меня от себя ногой. —
воотозвалась она. — Вот и отлично, утешься этим! Ты, кажется, забыл, что я твоя госпожа?
И сказав это, она отвернулась в другую сторону, пре- Но я не трогался с места, и тогда она схватила хлыст
небрежительно повернувшись ко мне спиной. и ударила меня. Я поднялся — она ударила меня еще раз
— Боже мой, разве ты не женщина из плоти и крови? — на сей раз в лицо.
Разве нет у тебя сердца, как у меня? — вырвалось из — Дрянь, раб!
моей судорожно сжатой груди восклицание.
Подняв руки к небу, сжав их в кулаки в порыве вне-
— Ты ведь знаешь, — злобно ответила она, — я ка-
запной решимости, я вышел из ее спальни. Она отшвыр-
менная женщина, "Венера в мехах", твой идеал — вот и
нула хлыст и разразилась громким смехом. И я могу себе
стой себе на коленях, молись на меня.
представить, что эти мои театральные жесты были из-
— Ванда! — умолял я. — Хоть каплю жалости!
Она засмеялась. Я прижал лицо к ее подушкам, сле- рядно смешны.
зы, в которых изливались мои муки, хлынули у меня из
глаз. Решившись избавиться от этой женщины, которая
Долгое время все было тихо, потом Ванда медленно была так жестока со мной, а теперь, в награду за все мое
приподнялась. рабское обожание, за все, что я претерпел от нее, готова
— Ты мне надоедаешь! — начала она. еще и изменить мне предательски, я складываю в узел
— Ванда! свои небольшие пожитки и сажусь за письмо к ней.
— Я хочу спать, дай мне поспать.
"Милостивая государыня!
— Пожалей меня, — молил я, — не отталкивай меня,
ни один мужчина, никто не будет любить тебя так, как Я любил вас как безумный, я отдался вам телом и
я. душой — так, как никогда еще не отдавался женщине
— Дай мне поспать, — она снова повернулась ко мне мужчина, а вы глумились над моими священнейшими
спиной. чувствами и вели со мной недостойную и наглую игру.
Я вскочил, вырвал из ножен висевший подле ее кро- Но пока вы были только жестоки и безжалостны, я все
вати кинжал и приставил его к своей груди. же мог еще любить вас. Теперь же вы готовы стать по-
— Я убью себя здесь, на твоих глазах, — глухо про- шлой и низкой. И я не раб больше, позволяющий вам
бормотал я. попирать себя ногами и хлестать хлыстом. Вы сами меня
— Делай, что хочешь, — с совершенным равнодуши- освободили — и я покидаю женщину, которую теперь
ем ответила Ванда, — только дай мне поспать. могу только ненавидеть и презирать.
И она громко зевнула. Северин Кузимский."
— Мне очень хочется спать. Эти несколько строк я передаю негритянке и бегу, как
На мгновение я окаменел, потом принялся смеяться и только могу быстро, прочь. Запыхавшись, прибегаю на
снова громко рыдать — наконец, я засунул кинжал себе вокзал — и вдруг чувствую страшный укол в сердце —
за пояс и снова бросился перед ней на колени.
144 Леопольд фон Захер-Мазох Венера β мехах 145

останавливаюсь — разражаюсь рыданиями. О, позор! — вавший со мной, вместо своей подруги... Все прах, во
я хочу бежать и не могу! прах возвратившийся.
Я поворачиваю — куда? — к ней! — к той, которую я Громко засмеявшись, я соскальзываю в воду — но в ту
в одно и то же время презираю и боготворю. же минуту крепко цепляюсь за ивовый прут, висевший
Вновь я одумываюсь. Я не могу вернуться, не должен над желтой водой, — и вижу перед собой женщину,
возвращаться! погубившую меня: она парит над зеркальной поверхно-
Но как же я уеду из Флоренции? Я вспоминаю, что стью реки, вся освещенная солнцем, словно прозрачная,
ведь у меня совсем нет денег, ни гроша. Ну, что ж? она поворачивается лицом ко мне и улыбается.
Пешком! Милостыню просить честнее и лучше, чем есть
хлеб куртизанки!
Да ведь я не могу уехать. И вот я снова здесь, насквозь промокший, вода стека-
Я дал ей слово, честное слово. Я должен вернуться. ет с меня ручьями, я горю от стыда и лихорадочного
Может быть, она мне вернет его. жара. Негритянка передала мое письмо — я обречен, я
Я быстро пробегаю несколько шагов и снова останав- погиб, я весь во власти бессердечной, оскорбленной жен-
щины.
ливаюсь.
Я дал ей честное слово, поклялся ей, что буду ее ра- Ну, пусть она убьет меня! Сам я этого не могу сде-
лать, но и жить дальше не хочу.
бом, пока она этого хочет, пока она сама не дарует мне
Хожу вокруг дома, вижу ее: она стоит на галерее,
свободу; но ведь я могу покончить с собой!
опершись на парапет, лицо ярко освещено солнцем, зе-
Я спускаюсь через Cascine вниз, к Арно, совсем вниз
леные глаза жмурятся.
— туда, где желтые воды реки с однообразным плеском
— Ты еще жив? — спрашивает она, не пошелохнув-
омывают несколько заброшенных выгонов. Там я са-
шись.
жусь и свожу последние счеты с жизнью. Я перебираю в Я стою молча, уронив голову на.грудь.
памяти всю свою жизнь и нахожу ее весьма жалкой — — Отдай мне мой кинжал, — продолжает она, — тебе
редкие радости, бесконечно много бесцветного и нестоя- он ни к чему. У тебя даже не хватает мужества лишить
щего, а в промежутках — бездна страданий,горя,тоски, себя жизни.
разочарований, погибших надежд, досады, забот и печа- — У'меня его больше нет, — ответил я, весь дрожа,
ли. сотрясаемый ознобом.
Мне вспомнилась моя мать, которую я так сильно Она бегло окидывает меня надменным, насмешливым
любил и видел умирающей от ужасной болезни, брат, с взглядом.
его чаяниями счастья и наслаждений, который умер в — Вероятно, уронил его в Арно? — Она пожала пле-
расцвете молодости, так и не пригубив из кубка жизни... чами, — Ну, и пусть. А почему же ты не уехал?
Мне вспомнилась моя умершая кормилица, товарищи Я пробормотал что-то, чего ни она, ни я сам не могли
детских игр, друзья юности, с которыми я вместе учился разобрать.
и делил устремления и надежды, — все те, кого покры- — А, у тебя нет денег? — воскликнула она. — На! —
вает холодная, мертвая, равнодушная земля. Вспомнил- и невыразимо пренебрежительным движением швырну-
ся мне мой голубь-турман, часто ворковавший и заигры- ла мне свой кошелек.
146 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 147
Я не подобрал его.
Долгое время мы оба молчали. — И ты боготворишь его! — воскликнул я. — Этого
— Итак, ты не хочешь уехать? варвара!
— Не могу. — Я люблю его так, как еще никогда никого не люби-
ла!
— Ванда! — Я сжал кулаки, но тотчас же на глазах у
Ванда ездит кататься в Cascine без меня, без меня меня выступили слезы, и меня охватил порыв страсти,
бывает в театре, принимает гостей — ей прислуживает какое-то сладостное безумие.
негритянка. Никто меня не спрашивает. Я бесцельно — Хорошо, так выбери же его, возьми его в супруги,
слоняюсь по саду, словно собака, потерявшая хозяина. пусть он будет твоимгосподином— я же, пока жив, хочу
Лежа в кустах, я смотрю на двух воробьев, дерущихся остаться твоим рабом.
из-за зерна. — Ты хочешь быть моим рабом — даже в таком слу-
Вдруг — шелест женского платья. чае? — проговорила она. — Что ж, это было бы пикант-
Ванда проходит близко от меня, она в шелковом но. Боюсь только, что он этого не потерпит.
платье, целомудренно глухом до самого подбородка. С — Он?
нею грек. Они оживленно разговаривают, но я не могу — Да, он уже и теперь ревнует к тебе, — воскликнула
разобрать ни слова. Вот он топает ногой — так, что она, — он — к тебе! Он требовал, чтобы я немедленно
гравий разлетается во все стороны, и взмахивает в воз- отпустила тебя, и когда я сказала ему, кто ты...
духе кнутом. Ванда вздрагивает. — Ты сказала ему... — в оцепенении повторил я.
Она что, боится, что он ее ударит? — Я все ему сказала! — ответила она. — Рассказала
Так ли далеко у них зашло? всю нашу историю, обо всех твоих странностях, все — и
он — вместо того, чтобы расхохотаться, рассердился и
топнул ногой. .
Он ушел от нее, она зовет его, он не слышит ее, не — И пригрозил ударить тебя?
хочет слышать. Печально поникнувголовой,Ванда опу- Ванда смотрела в землю и молчала.
скается на ближайшую каменную скамью. Долго сидит — Да, да, — воскликнул я сгорькойусмешкой, — ты
она, погруженная в раздумье. Я смотрю на нее почти со боишься его, Ванда! — И бросившись перед ней на коле-
злорадством, наконец, заставляю себя встать и с на- ни, я заговорил, взволнованно обнимая ее колени: —
смешливым видом подхожу к ней. Она вскакивает, дро- Ведь я ничего от тебя не хочу, ничего! — только всегда
жа всем телом. быть рядом с тобой, твоим рабом! — хочу быть твоей
— Я пришел только затем, чтобы поздравить вас и собакой...
пожелать вам счастья, — говорю я с поклоном. — Я — Знаешь, ты мне надоел... — апатично проговорила
вижу, милостивая государыня, вы нашли себе господи- Ванда.
на. Я вскочил. Все во мне кипело.
— Да, слава Богу, — восклицает она. — Не нового — Теперь это уже не жестоко, теперь это низко и
раба — довольно у меня их было! — господина! Женщи- пошло! — сказал я сурово, резко отчеканивая каждое
на нуждается в господине и боготворит его. слово.
— Это уже было в вашем письме, — ответила Ванда,
Венера в мехах 149
148 Леопольд фон Захер-Мазох

могла бы смотреть снизу вверх, а такого, который — как


надменно пожав плечами. — Умному человеку не при-
ты — добровольно подставляет спину, чтобы она могла
стало повторяться.
поставить на нее свои ноги, — такого она использует,
— Как ты со мной обращаешься? — не выдержал я. —
как занятную игрушку и отбрасывает прочь, когда он ей
Как это называется?
наскучит.
— Я могла бы отхлестать тебя, — насмешливо протя-
нула она. — Но на этот раз я предпочитаю ответить тебе — Попробуй только отбросить меня! — насмешливо
проговорил я. — Бывают такие опасные игрушки...
не ударами хлыста, а словами убеждения. Ты никакого
права не имеешь обвинять меня в чем-либо. Разве не — Не выводи меня из себя! — воскликнула Ванда.
Глаза ее засверкали, щеки раскраснелись.
была я с тобой всегда искренна? Не предостерегала ли я
тебя неоднократно? Не любила ли я тебя глубоко, стра- — Если я не буду тобой обладать, то и никто другой
тобой обладать не будет! — продолжал я придушенным
стно и разве скрывала я от тебя, что так отдаваться мне,
от ярости голосом.
унижать себя передо мной — опасно, что я сама хочу
покоряться? Но ты хотел быть моей игрушкой, моим — Из какой пьесы эта сцена? — издевательски спро-
рабом. Ты находил высочайшим наслаждением чувство- сила она, потом схватила меня за грудь, вся побледнев в
это мгновение от гнева.
вать, как надменная, жестокая женщина пинает и хле-
щет тебя, как обрушиваются на тебя удары ее ног и — Не выводи меня из себя! — продолжала она. — Я
хлыста. Так чего же ты хочешь теперь? не жестока, но я сама не знаю, до чего я еще способна
дойти, и сумею ли тогда удержаться в границах.
Во мне дремали опасные наклонности, и ты первый их
— Что ты можешь сделать мне худшего, чем взять его
пробудил. Если я нахожу теперь удовольствие в том,
в любовники, в мужья? — ответил я, разгораясь все
чтобы мучить, оскорблять тебя, — виноват в этом ты
больше и больше.
один! Ты сделал меня такой, какова я теперь, — и что
— Я могу заставить тебя быть его рабом, — быстро
же? — Ты, оказывается, достаточно труслив, слаб и жа-
проговорила она. — Разве ты не в моей власти? Разве нет
лок, чтобы обвинять меня!
у меня договора? Но для тебя, конечно, это будет только
— Да, я виноват, — сказал я. — Но разве я не постра- наслаждением — когда я велю связать тебя и скажу ему:
дал за это? Оставь же теперь это, довольно, прекрати эту "Делайте теперь с ним, что хотите!"
жестокую игру!
— Женщина, ты с ума сошла! — воскликнул я.
— Этого я и хочу, — ответила она, посмотрев на меня
— Я в полном уме, — спокойно сказала она. — Пре-
каким-то странным, неискренним взглядом.
достерегаю тебя в последний раз. Не оказывай мне те-
— Ванда, не доводи меня до крайности! — порывисто
перь сопротивления. Теперь, когда я зашла так далеко,
вскричал я. — Ты видишь, теперь я снова мужчина.
я легко могу зайти еще дальше. Я испытываю к тебе
— Мимолетная вспышка — пожар в соломе! Забушу-
своего рода ненависть, я могла бы с истинным удоволь-
ет на мгновение и потухнет так же быстро, как и занял-
ствием смотреть, как он избил бы тебя до смерти, но
ся. Ты думаешь меня запугать, но ты мне только сме-
пока еще я себя обуздываю, пока еще...
шон. Если бы ты оказался тем, за кого я тебя принимала
Уже едва владея собой, я схватил ее за запястье и
вначале, — человеком серьезным, глубоким, суровым,
пригнул ее к земле, так что она упала передо мной на
— я бы преданно любила тебя и сделалась бы твоей
колени.
женой. Женщине нужен такой муж, на которого она
150 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 151
— Северин! — воскликнула она, и на лице ее отрази-
лись ярость и страх. — А он — его ты не любишь? — взволнованно спросил
— Я убью тебя, если ты сделаешься его женой, — я.
глухим и хриплым звуком вырвалась из моей груди уг- — Как ты только мог поверить, что я люблю этого
варвара? Но ты был совсем ослеплен. Как у меня болело
роза. — Ты моя, я тебя не отпущу — я слишком люблю
за тебя сердце!
тебя.
— Я готов был покончить с собой из-за тебя.
С этими словами, я обхватил рукой ее стан и крепко
— Правда? — воскликнула она. — Ах, я и теперь еще
прижал ее к себе, а правой рукой невольно схватился за
дрожу при мысли о том, что ты был уже в Арно...
кинжал, все еще торчавший у меня за поясом.
— Но ты же меня и спасла! — с нежностью отклик-
Ванда посмотрела на меня непроницаемым взглядом
нулся я. — Ты проплыла над водами и улыбнулась, и
своих больших, спокойных глаз.
улыбка твоя призвала меня обратно к жизни.
— Таким ты мне нравишься, — невозмутимо прого-
ворила она. — Теперь ты мужчина — и в эту минуту я
знаю, что все еще люблю тебя. Странное чувство испытываю я теперь, когда держу
— Ванда! — От восторга на глазах у меня выступили ее в объятиях и она молча покоится у меня на груди, и
слезы. Я склонился над ней и покрыл поцелуями ее оча- позволяет мне целовать себя, и улыбается. Мне кажет-
ровательное личико, а она, вдруг залившись звонким ся, что я вдруг очнулся от лихорадочного бреда или что
веселым смехом, воскликнула: — Довольно с тебя, нако- я, потерпев кораблекрушение и долгие дни проборов-
нец, твоего идеала? Доволен ты мной? шись с волнами, ежеминутно грозившими меня погло-
— Как? — запнулся я. — Ты ведь несерьезно... тить, вдруг оказался, наконец, выброшенным на сушу.
— Серьезно то, — весело продолжал она, — что я
люблю тебя, одного тебя! А ты, милый мой, глупый, не
замечал, что все это была только шутка, игра, не видел, — Ненавижу эту Флоренцию, где ты был так несчаст-
как трудно бывало мне часто хлестать тебя, когда мне лив! — сказала она, когда я желал ей покойной ночи. —
так хотелось обнять твою голову и расцеловать тебя. Но Я хочу уехать отсюда немедленно, уже завтра! Будь
теперь все это кончено — не правда ли? Я исполнила добр, напиши за меня несколько писем, а пока ты бу-
свою жестокую роль лучше, чем ты от меня ожидал, — дешь занят этим, я съезжу в город и нанесу свои про-
теперь же ты будешь рад обнять свою добрую, умнень- щальные визиты. Согласен?
кую и хорошенькую женушку — правда? Мы заживем — Конечно, милая, добрая моя женушка, красавица
совсем благоразумно и... моя!
— Ты будешь моей женой! — воскликнул я, преис-
полненный счастьем.
— Да, твоей женой, дорогой мой, любимый... — про- Рано утром она постучалась в мою дверь и спросила,
шептала Ванда, целуя мне руки. хорошо ли я спал. Ее любезность поистине восхититель-
Я поднял ее и прижал к себе. на! Никогда бы не подумал, что кротость так ей к лицу.
— Ну, вот, ты больше не Григорий, не раб, — сказала
она, — ты снова мой дорогой Северин, мой муж...
Венера β мехах 153
152 Леопольд фон Захер-Мазох

той. В камине пылает яркий огонь, фонарик льет свой


красный свет, вся комната словно утопает в крови.
— Ванда! — окликаю я ее наконец.
Вот уже больше четырех часов, как она уехала; я
— О, Северин! — радостно восклицает она, — я жда-
давно покончил со своими письмами и сижу на галерее и ла тебя с нетерпением!
выглядываю на улицу — не увижу ли вдали ее коляску. Она вскакивает и заключает меня в объятия, затем
Мне становится немного тревожно за нее, хотя, видит она снова опускается на пышные подушки и хочет при-
бог, у меня нет больше никакого повода для сомнений влечь меня к себе, но я мягко соскальзываю к ее ногам и
или опасений. Но что-то сдавливает мне грудь, и я не в кладу голову ей на колени.
силах от этого отделаться. Быть может, это страдания — Знаешь, сегодня я очень влюблена в тебя, — шеп-
минувших дней, все еще отбрасывающие тень в моей чет она, отводит с моего лба выбившуюся прядь и целует
душе. меня в глаза.
— Какие красивые у тебя глаза! Они всегда мне нра-
вились в тебе больше всего, сегодня же они совсем меня
Вот и она — лучащаяся счастьем, довольством.
опьяняют. Я погибаю. — Она потянулась всем своим
— Ну, все так, как ты и хотела? — спросил я ее, целуя
прекрасным телом и нежно подмигнула мне через свои
ей руку. красивые ресницы.
— Да, сердце мое, и мы уезжаем сегодня ночью. По- — А ты — ты совсем холоден — ты держишь меня так,
моги мне уложить мои чемоданы. словно в руках у тебя полено; погоди же, я тебя расше-
велю, ты у меня снова станешь влюбленным! — воск-
ликнула она и снова прильнула, ласкаясь и лаская, к
Под вечер она просит меня самого съездить на почту моим губам.
и сдать ее письма. Я беру ее коляску и возвращаюсь
— Я тебе больше не нравлюсь!*Мне снова нужно стать
через час. с тобой жестокой — сегодня я слишком к тебе добра.
— Госпожа спрашивала вас, — говорит мне, улыба- Знаешь что, дурачок, я чуточку похлещу тебя...
ясь, негритянка, когда я поднимаюсь наверх по широкой — Перестань, дитя...
мраморной лестнице. — Я так хочу!
— Был тут кто-нибудь? — Ванда!
— Никого, — ответила она, усевшись на ступеньках — Поди сюда, дай мне тебя связать, — продолжила
и сжавшись в комок, словно черная кошка. она и весело заскакала по комнате. — Я хочу видеть тебя
Я медленно прохожу через зал и останавливаюсь у влюбленным — по-настоящему, понимаешь? Вот и ве-
двери ее спальни. ревки. Только сумею ли я еще?
Тихо отворив дверь, я раздвигаю портьеру. Ванда ле- Она начала с того, что опутала мои ноги, затем креп-
жит на оттоманке и, по-видимому, не замечает меня. ко связала мне за спиной запястья и, наконец, скрутила
Как хороша она в серебристо-сером шелковом платье, меня по рукам, как какого-нибудь преступника.
предательски облегающим ее дивные формы, оставляя — Вот так! — сказала она с веселым рвением. — Ты
неприкрытыми ее прекрасные бюст и руки! Волосы ее еще можешь пошевельнуться?
подхвачены продетой через них черной бархатной лен-
154 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 155

— Нет. мужчиной, который умственно и физически сильнее ме-


— Отлично... ня, но в особенности — над человеком, который любит
Затем она сделала петлю из толстой веревки, набро- меня.
сила ее на меня через голову, спустила ее до самых Любишь ли ты меня еще?
бедер, потом плотно стянула петлю и привязала меня к — До безумия! — воскликнул я.
колонне. — Тем лучше, — ответила она, — тем большее на-
Необъяснимый ужас охватил меня в это мгновение. слаждение тебе доставит то, что я хочу сейчас с тобой
— У меня такое чувство, точно мне предстоит казнь, сделать.
— тихо сказал я. — Но что у тебя на уме, — спросил я, — я тебя не
— Сегодня ты и должен отведать хлыста как следует! понимаю. Сегодня в твоих глазах действительно сверка-
— воскликнула Ванда. ет жестокость — и ты так необычайно прекрасна — со-
— Тогда надень и меховую кофточку, — сказал я, — всем, совсем "Венера в мехах".
прошу тебя. Ничего не ответив, Ванда обвила рукой мою шею и
— Уж это удовольствие я тебе могу доставить, — поцеловала меня. В этот миг меня снова охватил могу-
ответила она, доставая свою кацавейку и с улыбкой над- чий фанатизм моей страсти.
евая ее. Потом она сложила руки на груди и останови- — Ну, где же хлыст? — спросил я.
лась передо мной, глядя на меня полузакрытыми глаза- Ванда засмеялась и отступила на два шага.
ми. — Так ты во что бы то ни стало хочешь хлыста? —
— Знаешь ты историю о быке Дионисия? — спросила воскликнула она, надменно откинув голову.
она. -Да.
— Помню, но смутно, — а что? В одно мгновение лицо Ванды совершенно измени-
— Один придворный изобрел для тирана Сиракуз но- лось, точно исказившись гневом, — на миг она мне даже
вое орудие пытки — железного быка, в которого запи-
показалась некрасивой.
рался осужденный на смерть и который помещался за-
— В таком случае, хлещите его! — громко крикнула
тем на огромный пылающий костер.
она.
И когда железный бык накалялся и осужденный на-
И в то же мгновение полог ее кровати раздвинулся, и
чинал в муках кричать, его стенания звучали, точно рев
показалась черная курчавая голова красавца грека. Вна-
быка.
чале я онемел, оцепенел. Положение было до омерзи-
Дионисий одарил изобретателя милостивой улыбкой
тельности комично — я сам громко расхохотался бы,
и, чтобы тут же испытать его изобретение, приказал
если бы оно не было для меня в то же время так отчаянно
запереть его в железного быка первым.
грустно, так позорно.
История эта чрезвычайно поучительна.
Ты привил мне эгоизм, высокомерие, жестокость — Это превосходило мою фантазию. Холод пробежал у
пусть же ты станешь их первой жертвой. Теперь я меня по спине, когда я увидел своего соперника, в его
действительно нахожу удовольствие в сознании своей высоких сапогах для верховой езды, узких белых рейту-
власти, в злоупотреблении этой властью над человеком, зах, щегольской бархатной куртке — и взгляд мой оста-
одаренным умом, чувством и волей, как и я, — над новился на его атлетических членах.
156 Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах 157

— Вы в самом деле жестоки, — сказал он, обернув-


— Не беспокойтесь, — ответил грек, проверяя мои
шись к Ванде.
узы.
— Всего лишь алчна до наслаждений, — ответила она
— Я закричу, позову на помощь... — снова заговорил
с жестоким юмором. — Одно наслаждение придает жиз-
я.
ни ценность. Кто наслаждается, тот тяжело расстается с
— Никто не услышит вас, — ответила Ванда, — и
жизнью; кто страдает или терпит лишения, тот привет-
никто не помешает мне снова глумиться над вашими
ствует смерть, как друга.
священнейшими чувствами и вести с вами недостойную
Но кто хочет наслаждаться, тот должен принимать
игру, — продолжала она, с сатанинской насмешкой по-
жизнь весело — в античном духе, — его не должно стра-
вторяя фразы из моего письма к ней.
шить наслаждение, полученное за счет других, он не
должен знать жалости никогда; как животных он дол- — Находите вы меня в эту минуту просто жестокой и
жен запрягать других в свою колесницу, в свой плуг; безжалостной или же я готова стать низкой и пошлой?
людей, чувствующих и жаждущих наслаждений, как и Что-что? Любите вы меня еще или уже ненавидите и
он сам, — превращать в своих рабов, без зазрения сове- презираете? Вот хлыст, — она протянула его греку, ко-
сти использовать их себе на потребу, себе на радость и не торый быстро приблизился ко мне.
интересоваться, чувствуют они себя при этом хорошо — Не смейте! — крикнул я, весь дрожа от негодова-
или же погибают. Он всегда должен иметь перед глаза- ния, — от вас я не потерплю...
ми, помнить одно: "Если бы я так же был в их руках, как — Это вам только кажется — оттого, что на мне нет
они в моих, они бы поступали со мной так же, и мне мехов, — с наглой улыбкой проговорил грек и взял с
пришлось бы оплачивать их наслаждения своим потом, кровати свою короткую соболью шубу.
своей кровью, своей душой". Таков был мир древних. — Вы восхитительны! — воскликнула Ванда, поцело-
Наслаждение и жестокость, свобода и рабство от века вала его и помогла ему надеть шубу.
шли рука об руку. Люди, желающие жить подобно олим- — Должен ли я в самом деле отхлестать его? — спро-
пийцам, должны иметь рабов, которых они могут бро- сил он.
сить в свои рыбные пруды, гладиаторов, которых они — Делайте с ним, что хотите, — ответила Ванда.
могут заставить сражаться во время своих роскошных — Животное! — вскрикнул я, не помня себя.
пиров, не принимая близко к сердцу, если при этом на Грек окинул меня своим холодным тигриным взгля-
них брызнет немного крови. дом и испытал хлыст; мускулы его напряглись, когда он
замахнулся и со свистом рассек хлыстом воздух, а я был
Ее слова совершенно отрезвили меня.
привязан, как Марсий, и вынужден был смотреть, как
— Развяжи меня! — гневно крикнул я.
Аполлон готовится содрать с меня кожу.
— Разве вы не раб мой, не моя собственность? —
Мой взор блуждал по комнате и застыл на потолке,
возразила Ванда. — Не угодно ли, чтобы я показала вам
где филистимляне ослепляли Самсона, лежащего у ног
договор?
Далилы. Картина показалась мне в ту минуту точно
— Развяжи меня! — громко и с угрозой крикнул я. —
каким-то символом, каким-то вечным образом страсти,
Иначе... — И я рванул веревки.
сладострастия, любви мужчины к женщине. "Каждый
— Может он вырваться, как вы думаете? — спросила
из нас, в сущности — тот же Самсон, — думал я, — и
она. — Ведь он грозился убить меня.
каждому из нас так или иначе изменяет, в конце концов,
158 Леопольд фон Захер-Мазох Венера в мехах 159

женщина, которую он любит, — носит ли она платье из она, под руку с ним, сходила с лестницы и усаживалась
сукна, или же собольи меха". в коляску.
— Ну, тогда глядите, — воскликнул грек, — как я Потом все на мгновение стихло.
буду его дрессировать. Я прислушался, затаив дыхание.
Он обнажил зубы, и лицо его приняло то самое крово- Вот захлопнулась дверца экипажа, лошади тронулись
жадное выражение, которое испугало меня при первой — еще некоторое время доносился стук колес... Все было
же встрече с ним. кончено.
И он принялся хлестать меня — так беспощадно, так
ужасно, что под каждым ударом я съеживался и начинал С минуту я думал о том, чтобы отомстить — но ведь я
дрожать всем телом, и даже слезы потекли у меня по был связан этим подлым договором. Так что ничего дру-
щекам, — а Ванда лежала на оттоманке в своей меховой гого мне не оставалось, как держаться своего слова и
кофточке, опершись на руку, глядела на меня с жесто- стискивать зубы.
ким любопытством и покатывалась со смеху.
Нет слов описать то чувство, которое порождают из-
девательства над вами вашего счастливого соперника на Первым моим чувством после жестокой катастрофы
глазах у боготворимой вами женщины. Я изнемогал от моей жизни была страстная жажда трудов, опасностей,
стыда и отчаяния. лишений. Мне хотелось пойти в солдаты и отправиться в
И что самое позорное: вначале я почувствовал какую- Азию или в Алжир, но мой отец был стар и болен и
то фантастическую, сверхчувственную прелесть в своем потребовал меня к себе.
жалком положении — под хлыстом Аполлона и под же- И вот я тихо вернулся на родину и в течение двух лет
стокий смех моей Венеры. помогал ему нести его заботы, вести хозяйство и учился
Но Аполлон, удар за ударом, вышиб из меня эту поэ- всему, чего еще до сих пор не знал; и теперь я точно
зию, пока я, наконец, стиснув в бессильной ярости зубы, подкреплялся глотком свежей воды, работал и выполнял
не проклял и себя, и свою сладострастную фантазию, и обязанности. Я сам надел на себя испанские сапоги тру-
женщину, и любовь. да и жил впредь так же разумно, как будто бы мой ста-
Теперь только я с ужасающей ясностью в один миг рик стоял за моей спиной и смотрел через мое плечо
увидел, куда заводит мужчину — начиная с Олоферна и своими большими умными глазами.
Агамемнона, — слепая страсть, сладострастие: в мешок, Однажды я получил с почты какой-то ящик вместе с
в сети женщины, предательницы и изменницы, к горю, письмом. Я узнал почерк Ванды.
рабству и смерти. С необычайным волнением я вскрыл его и прочел.
Мне казалось, что я пробудился от сна. "Милостивый государь!
Уже и кровь потекла у меня под его ударами, я изви- Теперь, когда протекло больше трех лет с той ночи во
вался, как червь, а он все хлестал и хлестал, безо всякой Флоренции, я могу признаться вам еще раз, что я вас
жалости, а она продолжала смеяться безо всякой жало- сильно любила, но вы сами задушили мое чувство своей
сти, одновременно запирая уложенные чемоданы и над- фантастической преданностью, своей безумной стра-
евая дорожную шубу, — и смех ее еще доносился, когда стью. С того мгновения, когда вы сделались моим рабом,
160 Леопольд фон Захер-Мазох Венера β мехах 161

я почувствовала, что вы уже не можете быть моим му- чиваясь ко мне; он как будто стеснялся. — Если бы я
жем, но меня увлекала мысль осуществить для вас ваш только догадался ударить ее хлыстом!
идеал и, быть может, излечить вас — самой при этом — Курьезное средство! — заметил я. — Для твоих
наслаждаясь восхитительной забавой. крестьянок оно могло бы еще...
Я нашла того сильного мужчину, которого искала, — О, эти привыкли к нему! — с живостью воскликнул
который был мне нужен, и я была с ним так счастлива, он. — Но ты только вообрази себе его действие на наших
как только можно быть счастливым на этом смешном изящных, нервных, истеричных дам...
глиняном шарике. — А мораль-то?
Но счастье мое, как и всякое человеческое счастье, — В том, что женщина, какой ее создала природа и
было недолговечно. Около года тому назад он пал на какой ее воспитывает в настоящее время мужчина, яв-
дуэли, и я живу с тех пор в Париже жизнью Аспазии. ляется его врагом и может быть только или рабой его,
А вы? В вашей жизни наверняка нет недостатка в или деспотицей, но никогда — его подругой, спутницей.
Подругой ему она может быть только тогда, когда будет
ярком свете, если только ваша фантазия потеряла свою
всецело уравнена с ним в правах, когда она будет равна
власть над вами и развернулись те ваши свойства, кото-
ему по образованию и в труде.
рые так сильно привлекли меня вначале: ясность мысли,
Теперь же у нас только один выбор: быть или моло-
сердечная доброта и, главное, нравственная серьез-
том, или наковальней. И я был осел, что сделал из себя
ность.
раба женщины, — понимаешь?
Надеюсь, что вы выздоровели под моим хлыстом. Ле- Отсюда мораль этой истории: кто позволяет себя хле-
чение было жестоко, но радикально. На память о том стать, тот заслуживает того, чтобы его хлестали.
времени и о женщине, страстно любившей вас, я посы- Мне эти удары послужили, как видишь, на пользу: в
лаю вам картину того бедного немца. моей душе рассеялся розовый сверхчувственный туман,
Венера в мехах". и теперь никому никогда не удастся заставить меня при-
Я не мог не улыбнуться. И глубоко задумавшись о нять священных обезьян Бенареса" или петуха Плато-
минувшем, я вдруг живо увидел перед собой прекрас- на" за подобие Божие.
ную женщину в опушеннойгорностаембархатной коф-
точке, с хлыстом в руке. Я улыбнулся, вспомнив об этой
женщине, которую так безумно любил, о меховой коф- КОНЕЦ
точке, так меня когда-то восторгавшей, и о хлысте, и
улыбнулся, наконец, своим собственным страданиям,
сказав себе: "Лечение было жестоко, но радикально. А
главное — я выздоровел".

— Ну-с, а в чем мораль сей истории? — спросил я • Так называет женщин Артур Шопенгауэр (прим. ко 2-му изд.).
Северина, положив рукопись на стол. ** Диоген бросил ощипанного петуха в школу Платона и воскликнул:
"Вот вам человек Платона!" (прим.к 1-му изд.).
— В том, что я был ослом, — отозвался он, не повора-
Приложения 163

Приложения жестокому жанру ярко выраженное предпочтение, со-


провождавшееся у меня какими-то таинственными со-
дроганиями и похотью; и однако же душа у меня была
исполнена жалости, я не обидел бы и мухи. Устроившись
в каком-нибудь темном и отдаленном закоулке дома,
принадлежавшего моей бабушке, я с жадностью погло-
ι. Воспоминания детства и щал жития святых, и когда я читал о пытках, которым
подвергались мученики, меня бросало в озноб и я прихо-
размышления о романе дил в какое-то лихорадочное состояние...
В возрасте десяти лет у меня уже был идеал. Я томил-
ся по одной дальней родственнице моего отца — назовем
ее графиней Зиновией — прекраснейшей и в то же время
учтивейшей из всех местных дам.
Княгиня или крестьянка, в горностае или в овчине — Это случилось в воскресенье, после полудня. Никогда
всегда эта женщина в мехах и с хлыстом, порабощаю- мне этого не забыть. Я приехал навестить детей моей
щая мужчину, есть одновременно мое творение и истин- прекрасной тетушки — как мы ее звали, — чтобы поиг-
ная сарматская женщина. рать с ними. С нами была одна только бонна. Внезапно
Я думаю, что всякое художественное, творение разви- вошла графиня, гордая и надменная, в своей собольей
вается таким образом, как эта сарматская женщина шубе; она поздоровалась с нами и обняла меня, что всег-
оформилась в моем воображении. С самого начала, в да превозносило меня до небес. Затем она воскликнула:
духе каждого из нас присутствует врожденное предрас- — Идем, Леопольд, ты поможешь мне снять шубу.
положение улавливать некий предмет, ускользающий Я не заставил ее повторять дважды и последовал за
от большинства других художников ; затем к этому пред- ней в ее спальню, снял ее тяжелые меха, которые едва
расположению присоединятся жизненные впечатления, мог приподнять, и помог ей надеть ее великолепную
представляющие автору живую фигуру, прототип кото- кофточку зеленого бархата, опушенную беличьим ме-
рой уже существует в его воображении. Фигура эта его хом, которую она носила дома. Затем я опустился перед
захватывает, соблазняет, пленяет, потому что она опе- ней на колени, чтобы надеть ей ее вышитые туфли. По-
режает его предрасположение, а также потому, что она чувствовав у себя под руками легкое движение ее ма-
соответствует природе художника, который затем пре- леньких ножек, я совсем забылся и наградил их жгучим
ображает ее и дарит ей тело и душу. Наконец, в этой поцелуем. Сначала тетя посмотрела на меня с удивле-
реальности> перевоплощенной им в творение искусства, нием, затем она разразилась смехом и слегка толкнула
он находит проблему, которая является источником меня ногой.
всех проистекающих отсюда впоследствии видений. Об- Пока она готовила полдник, мы изображали игру в
ратный путь, от проблемы к фигуре, — это не путь ху- прятки, и я сам не знаю, какой бес меня повел: я спря-
дожника. тался в спальне моей тети, за вешалкой, увешанной
Еще совсем ребенком я выказывал по отношению к платьями и накидками. В этот миг я услышал звонок, и
спустя несколько минут в комнату вошла моя тетя. За
Леопольд фон Захер-Мазох Приложения 165
164

нею следовал какой-то красивого вида молодой человек. ной женщины, я испытывал своего рода наслаждение.
Потом она просто толкнула ногой дверь, не запирая ее Несомненно, муж ее не раз испытывал подобные ощу-
на ключ, и привлекла к себе своего спутника. щения, так как вскоре он поднялся в комнату — не как
Я не понимал, что ониговорилии еще меньше — что мститель, но как униженный раб; и именно он припал к
делали; но я чувствовал, как сильно колотится мое сер- коленям неверной жены, прося у нее прощения, а она
дце, так как я полностью отдавал себе отчет в том поло- оттолкнула его ногой. Потом двери закрыли на ключ. На
жении, в котором находился: если меня обнаружат, ме- сей раз я не чувствовал стыда, не затыкал себе уши и
принялся очень внимательно подслушивать у двери —
ня примут за шпиона. Отдавшись во власть этой мысли,
может быть, из мести, может быть, из мальчишеской
внушавшей мне смертельный ужас, я закрыл глаза и
ревности — и я услышал хлопанье хлыста, которого я
заткнул себе уши. Я чуть не выдал себя чихом, совла-
только что отведал на своей шкуре.
дать с которым мне стоило большого труда, когда дверь
вдруг резко распахнулась, пропуская мужа моей тети, Это событие запечатлелось в моей душе, словно вы-
жженное каленым железом. Тогда я не понимал эту
который ворвался в комнату в сопровождении двух сво-
женщину в сладострастных мехах, обманывающую сво-
их друзей. Лицо его побагровело, глаза метали молнии.
его мужа и затем истязающую его, но я в одно и то же
Но стоило ему промедлить какое-то мгновение, спраши-
время ненавидел и любил это создание: благодаря своей
вая себя, несомненно, которого из двух любовников ему
силе и своей брутальной красоте она казалась созданной
ударить в первую очередь, — и Зиновия его предупреди-
для того, чтобы беззастенчиво наступать ногой на шею
ла.
человечества. Впоследствии новые странные сцены, но-
Не произнося ни слова, она резко вскочила, устреми- вые фигуры то в княжескомгорностае,то в буржуазном
лась к своему мужу и крепко ударила его кулаком. Он кролике или в крестьянской овчине, внушили мне новые
пошатнулся. Из носа и изо рта у него потекла кровь. впечатления, и однажды предо мной предстал, ясно
Тетя моя, однако, не казалась удовлетворенной. Она очерченный, тот самый тип женщины, который претво-
схватила его хлыст и, потрясая им, указала моему дяде рился в героине "Посланца".
и его друзьям на дверь. Все разом поспешили воспользо-
Гораздо позже я нашел проблему, давшую рождение
ваться случаем, чтобы исчезнуть, и юный воздыхатель
роману "Венера в мехах". Сначала я открыл таинствен-
отнюдь не замыкал вереницу спасавшихся бегством. В ную близость жестокости и сладострастия; затем — ес-
этот момент злосчастная вешалка упала на пол, и вся тественную вражду полов, эту ненависть, которая, по-
ярость г-жи Зиновии излилась на меня. бежденная на какое-то время любовью, раскрывается
— Как! Ты здесь прятался? Так вот же я научу тебя затем с совершенно стихийной силой и которая из одной
шпионить! из сторон делает молот, из другой — наковальню.
Я тщетно пытался объяснить свое присутствие и оп-
равдаться: в мгновение ока она растянула меня на ковре;
затем, ухватив меня за волосы левой рукой и придавив
плечи коленом, она принялась крепко хлестать меня. Я
изо всех сил стискивал зубы, но, несмотря ни на что,
слезы подступили у меня к глазам. Но все же следует
признать, что, корчась под жестокими ударами прекрас- Захер—Мазох, "Пережитое", Revue Bleue, 1888.
Приложения 167

и. JXea договора Мазоха друг за другом, они могут на долгое время прерываться,
кончаться и вновь начинаться по прихоти госпожи.
Для скрепления этого договора
подписи договаривающихся.
Вчинено 8 декабря 1869.
Фанни фон Пистор
Договор между г-жей Фанни фон Пистор и Леополь- Багданова.
дом фон Захер-Мазохом. Леопольд Кавалер фон
Захер-Мазох.

Г-н Леопольд фон Захер-Мазох своим честным сло-


вом обязуется быть рабом г-жи Фанни фон Пистор, без- Договор между Захер-Мазохом и Вандой фон
оговорочно исполнять все ее желания и приказания в Дунаевой.
течение шести месяцев кряду.
Г-жа Фанни фон Пистор, со своей стороны, не имеет
права домогаться от него чего-либо бесчестного (лиша- Мой раб!
ющего его чести как человека и гражданина). Она, да- Условия, на которых я принимаю вас и терплю рядом
лее, должна предоставлять ему ежедневно 6 часов для с собой, таковы:
его работы и никогда не просматривать его письма и Полный и безусловный отказ от собственного я.
записи. При каждом его проступке, упущении или ос- Помимо меня, у вас не может быть никакой воли.
корблении величества госпожи (Фанни фон Пистор), В моих руках вы — слепое орудие, которое беспрекос-
она может наказывать своего раба (Леопольда фон За- ловно выполняет все мои приказы. На случай, если вы
хер-Мазоха), как ей заблагорассудится. Словом, ее под- забудете, что вы раб, и перестанете выказывать по отно-
данный Григорий должен повиноваться своей госпоже с шению ко мне безусловное послушание во всем, мне
рабским покорством, принимать изъявления ее милости дается право наказывать и карать вас, как мне заблаго-
как восхитительный дар, не предъявлять никаких при- рассудится.
Все, чем я могу вас порадовать или осчастливить, есть
тязаний на ее любовь, никаких прав в качестве ее воз-
моя милость, и лишь как таковая должна вами с благо-
любленного. Со своей стороны, Фанни фон Пистор обе-
дарностью восприниматься; перед вами нет у меня ника-
щает по возможности чаще носить меха, особенно тогда,
ких долгов, никаких обязательств.
когда она выказывает жестокость. Вы не можете быть мне ни сыном, ни братом, ни
[Позже вычеркнуто] По истечении шести месяцев другом, ничем, кроме как в прахе простершимся рабом.
обе стороны должны рассматривать эту интермедию Подобно плоти вашей, мне принадлежит также и ва-
рабства как не имевшую места и не делать на нее ника- ша душа, и как бы вы из-за этого ни страдали, вы долж-
ких серьезных намеков, а все, что имело место, — за- ны все-таки подчинить моей власти все свои чувства, все
быть и вступить в прежние любовные отношения. свои ощущения.
Эти шесть месяцев не обязательно должны следовать Мне позволена величайшая жестокость, и даже ее-
168 Леопольд фон Захер-Мазох

ли я вас изувечу, вы должны снести это безо всяких


жалоб. Вы должны работать на меня, как раб, и если я ill. Приключение с Людвигом II
утопаю в роскоши, а вас оставляю прозябать, терпеть (рассказанное Вандой)
лишения и попираю вас ногами, вы должны безропотно
целовать ногу, попирающую вас.
Я могу вас в любой момент прогнать, вы же без моей
на то воли никогда не должны оставлять меня, и если вы
от меня убежите, то вы признаете за мной власть и право В первых числах ноября мой муж получил письмо следу-
замучить вас до смерти при помощи всех мыслимых
ющего содержания:
пыток.
"Сколько в тебе осталось еще от "нового Платона"?
Помимо меня, вы не имеете ничего, я для вас все —
Что может предложить твое сердце? Любовь за любовь?
ваша жизнь, ваше будущее, ваше счастье, ваше несча-
стье, ваша мука и ваше наслаждение. Если твоя страстная тоска не была ложью, тогда ты об-
рел того, кого ищешь.
Все, чего я желаю, доброе или дурное, вы должны
Я есмь, потому что я должен
исполнить, и если я потребую от вас преступления, то вы им быть, твой Анатоль".
должны, чтобы повиноваться моей воле, стать и пре- Леопольда охватило страшное волнение и любопыт-
ступником.
ство. Письмо намекало на "любовь Платона", одну из
Ваша честь принадлежит мне, как и ваша кровь, ваш
новелл из "Завещания Каина". Написано оно было, по-
дух, ваша рабочая сила, я —госпожанад вашей жизнью
и смертью. видимому, рукой какого-то знатного лица. Кто бы это
мог быть? Был ли это мужчина? женщина? Из письма
Когда вы не сможете более выносить моего господст-
ва, когда цепи станут для вас слишком тяжелыми, тогда это не явствовало. Во всяком случае то было какое-то
вы должны убить себя сами, свободу я вам не верну интересное приключение, мимо которого нельзя было
никогда. позволить себе пройти просто так.
"Своим честным словом я обязуюсь быть рабом г-жи Весь дрожа от возбуждения, Леопольд отвечал:
Ванды фон Дунаевой, в точности так, как она этого же- "Анатоль!
лает, и не противясь покориться тому, что она мне при- Твои строки взволновали мою душу, как буря волну-
судит. ет море: оно бросает свои волны к звездам — безо всякой
Д-р Леопольд Кавалер фон на то нужды — ибо звезда сама к нему спустилась.
Захер-Мазох. "* У нас в Галиции есть одно чудесное сказание. Когда
падает звезда, в тот миг, когда она касается земли, она
превращается в человека необычайной, колдовской кра-
соты: вокруг ангельского лика его демонически развева-
ются волосы цвета червонного золота. — Это существо,
мужчина или женщина, которому не может противосто-
ять ни один смертный, — демон, убивающий людей,
• Приводятся Шлихте! роллом и Краффт-Эбингом, Psychopathia которые его любят, которые подпали под его власть,
sexualis, [hrsg.von A.Moll, 1924, s.213-15]
высасывая у них из уст души своим поцелуем. Ты, Ана-
171
170 Леопольд фон Захер-Мазох Приложения

толь, и есть звезда, упавшая в человеческую душу! Кто слезу за слезой. Страх сотрясает меня, и душа моя борет-
дал тебе эту власть надо мной? Ангел ты или демон, но я ся, словно силой хотела бы вырваться из плена плоти.
— твой, как только ты этого захочешь. Ты заполняешь все мое существо!
Ты спрашиваешь, сколько во мне осталось еще от Мне как раз передали твое письмо, и с тех пор, как я
"нового Платона". его прочел, я не знаю больше ничего, кроме того, что я
Все, Анатоль, все — и еще больше того, что я сумел безгранично люблю тебя, как — как только ты можешь
изобразить в истории нового Платона. Ибо есть такая быть любим, как только может любить Анатоль!
любовь, есть такие чувства, грезы, божественные вдох- Все, что есть во мне доброго, благородного, идеального,
новения души, для передачи которых любое перо ока- — все это должно быть твоим; искру божественности, со-
жется слишком бедным. крытую в каждом человеке, я хочу разжечь в пламя, посвя-
щенное тебе, — и если эта чистая, духовная, священная
Твой вопрос доказывает мне, что ты во мне сомнева- любовь не делает меня твоим Анатолем, тогда я — не я.
ешься.
Ну вот, теперь плачут и глаза — то слезы любви, слезы
Меня так часто судили превратно — потому лишь, что восторга. Я все-таки должен быть собой, разве ты так не
во многих своих сочинениях я изобразил мир и жизнь думаешь, Леопольд? Не спустилось ли небо на землю? Его
столь низменными и отвратительными; и лишь немногие блаженство пронизывает меня сладкой дрожью.
понимают, что столь горькие слова, столь мрачные обра- Я должен быть твоим счастьем? Ах, если бы я мог
зы выплескивали мне на бумагу боль и отчаяние идеаль- отдать тебе то, чем ты меня одарил!..
ной души от нравственного уродства людей. Там, где я Смотри, в нескольких строках, которые я тебе по-
изображал какие-то идеальные характеры, там я черпал слал, заключена целая книга, которую вписало туда мое
практически только из себя, особенно в новом Платоне. сердце, и ты прочел ее!
Что может еще предложить мое сердце? Разве не должен я быть твоим?
Все, на что способно человеческое сердце и сердце Это я-то не доверяю тебе, когда ты с тадсим благородст-
поэта. Дружбу за дружбу, любовь за любовь! вом показываешь себя во всем великолепии твоего серд-
Должен ли я еще рассуждать, когда ты говоришь мне, ца? — Просто я не хочу быть для тебя ничем иным, как
что я обрел то, по чему томился своей священной тоской Анатолем: никакая другая мысль не должна воплощать
солнечными днями и в призрачной тьме ночей, когда во сне меня для тебя. И никакое другое имя. Теперь я знаю, что
мне являлся Анатоль, чтобы похитить у меня покой и сон? такое любовь, и во мне ликующе раздается: ты прав:
Если ты Анатоль, тогда я — твой, возьми же меня! "Любовь есть духовная самоотдача себя другой лич-
Всей душою ности. Свою душу отдают за другую душу".
Твой Леопольд". Отдай мне свою душу! — Я никакой не демон, Лео-
Дни, пока не пришел ответ, мой муж провел в неопи- польд, — я сам повинуюсь какой-то иной, неизвестной
суемом напряжении. Наконец, ответ пришел и гласил силе, с которой я ничего не могу поделать. И хотя до сих
следующее: пор всякий, от кого я этого хотел, должен был любить
"Леопольд! меня, — этой самоотдачи, которой я от тебя требую, не
Разве не рыдал ты никогда в глубине души? может дать мне никто другой — и не хочу я ее ни от кого
Вот сижу я с сухими глазами и чувствую в своем сердце другого, так как ответить ею могу лишь тебе.
172 Леопольд фон Захер-Мазох
173
Приложения
Ведь я же Анатоль, твой Анатоль! Каким ребенком я
был, сомневаться в этом — грешить против того тайного неправды, то разве оно становится из-за этого менее
чуда, которое исполняется на нас. Теперь мне до ужаса прекрасным?
ясно, что мы подпали под власть друг друга на веки веч- Поэтому я твердо решила "содействовать", в той ме-
ные. Леопольд, меня это наполняет страхом! Это самое ре, в какой обо мне вообще шла речь.
возвышенное из всего, о чем я когда-либо помышлял. При этом мне было интересно наблюдать за Леополь-
Твой навечно, непрестанно — без конца! — Или ты дума- дом. Когда он писал эти письма, он тоже вполне опреде-
ешь, что такая любовь может умереть вместе с нами?! — ленно считал себя идеальным человеком, за которого себя
Такова, стало быть, цель моей жизни, ради которой я выдавал, причем мог совершенно растрогать сам себя. Но
должен был появиться на свет! Утолить твою страстную как только письма отсылались, он несколько откладывал
тоску, приковать тебя к себе, о гордый, чистый дух, — в сторону идеализм и начинал рассматривать историю с
неразрывно! Это величественно, это божественно! практической стороны. Ибо, если мечтания другого про-
Ты думаешь, я не зналтого,о чем ты мне пишешь: что изводили впечатление истинных, то он-то, мой муж, все
все идеальное в твоих творениях ты черпаешь из себя са- же очень хорошо знал, что его собственные мечтания не
мого?! — Так много таких, кто тебе удивляется, еще боль- были подлинными, что он только подстраивался и притво-
ше — кто тебя порицает, и никого—кто тебя понимает. Да рялся, хотя и не признавался себе в этом. А потом, "Лю-
и зачем? На что тебе другие, разве у тебя нет меня, разве я бовь Платона" — это совсем не его случай, и тот, кто
для тебя не все? И я мог в тебе сомневаться? Когда я подписывался именем "Анатоль", должен был очень мало
колебался, посылать тебе мое письмо или нет, когда я знать о Захер-Мазохе, чтобы вообразить себе такое.
спрашивал, что осталось еще в тебе от веры, любви и мо- Леопольд совершенно определенно верил и надеялся,
лодой отваги, — я поступал так лишь потому, что не мог что то была женщина; но поскольку он опасался, что тогда
знать, не утомила ли тебя борьба с обыденным, не отка- может возникнуть конфликт со мной, он делал вид, что
жешься ли ты ответить, страшась нового разочарования. верит и надеется на совершенно обратное. В обоих случа-
Но ты написал, и теперь мне хотелось бы повторять тебе ях, впрочем, то, что при этом подразумевалось, было чи-
вновь и вновь: ты заполняешь все мое существо! Это долж- сто духовным отношением — и ложью, с его стороны.
но тебя утомлять, а я не могу придумать ничего другого. Одна из тех неправд, за которые он цеплялся железной
Тебе принадлежит каждое мое ощущение, каждый хваткой и которые он никогда не признал бы за таковые,
вздох. Для всего прочего я бесчувствен. Если это состоя- даже когда они столь ясно озарялись светом истины, ибо
ние так же бесконечно, как страсть, что его вызвала, на них основывалась его вера в самого себя, в свою нрав-
тогда я погибну от изнеможения! ственную ценность: а без этой веры он не мог бы жить.
Жить или умереть — что это может значить? Теперь я уже жалела мечтателя Анатоля, который,
Всегда с тобой, хотя бы слепой, как ребенок или влюбленная девчонка, вывора-
во сне, твой Анатоль". чивал свою душу наизнанку: что-то он почувствует,
Это было эксцентрично, но все-таки это было хорошо; когда для него придет миг разочарования? Ибо о челове-
это приносило "настроение" в жилище поэта. Нечто, в ке Захер-Мазохе он, казалось, совсем ничего не знал —
чем так нуждался Леопольд. И если прекрасное произ- даже не догадывался об обстоятельствах его жизни; ни
ведение искусства возникает из экстравагантности или слова о том, что он женат. Женатый Платон! Об этом
Анатоль уж точно не мечтал.
174 Приложения 175
Леопольд фон Захер-Мазох

Переписка продолжалась. Поскольку письма никогда Анатоля это раздражало. При чем тут личные сноше-
не приходили из одного и того же места и отправлялись ния при духовной-то любви? Он пытался уклониться, но
также в разные, она отнимала много времени. Письма не ему было тягаться с красноречием Леопольда. Этот
приходили из Зальцбурга, Вены, Брюсселя, Парижа, все больше загонял его в угол, и наконец, после долгих
Лондона. Было очевидно, что Анатоль страшился от- колебаний и почти с криком отчаяния Анатоль согла-
крывать свою личность. сился на встречу, но лишь при условии, что Леопольд
Леопольд же настаивал на личном общении, хотя и не обязуется тщательнейшим образом следовать всем
добивался раскрытия инкогнито. Он писал: предписаниям, которые он ему даст. Было очевидно, что
автор писем имел основания сильно опасаться нескром-
"Он верил, что душа родная ности — и она его страшила.
Соединиться с ним должна, Само собой разумеется, Леопольд принял это условие.
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждет она. Встреча должна была состояться в Бруке.
Выбор места, в котором мы так долго жили, которое
Анатоль! В этих прекрасных пушкинских строках ты мы лишь незадолго до того оставили, где Захер-Мазоха
можешь прочесть мою судьбу, какой она была до сих пор. знал каждый встречный, где какая-либо случайность, за
Ах, я был так одинок — и все же не один в этом одиноче- которую на него могли бы взвалить ответственность,
стве: временами веяло на меня точно ласковым небесным могла выдать личность его друга, был для меня еще од-
дуновением, точно породненная со мной от века душа ним доказательством того, что Анатоль ничего не знал
нежно касалась меня крылом; я предчувствовал, я чувст- об обстоятельствах нашей жизни.
вовал ее, ятомилсяпо ней — она же оставалась для меня
Мой муж уезжал страшно холодным декабрьским
бесконечно далекой. Теперь я ее нашел. Ты — мой воз-
днем. Ему был указан поезд, на который он должен был
любленный Анатоль! Я чувствую, если еще раз восполь-
сесть; остановиться он должен был в гостинице "Бернау-
зоваться словами Пушкина, — "Вся жизнь моя была за-
эр". В совершенно темном номере, с занавешенными ок-
логом Свиданья верного с тобой"; чувствуешь ли ты ина-
нами и добросовестно завязанными глазами он должен
че, если продолжаешь окутывать себя тайной? Если даже
был ждать, пока около полуночи в его дверь не постучат
помышляешь о том, чтобы [всегда ] оставаться вдали от
меня телесно? Как я должен это понимать? — три раза; лишь после третьего удара он должен крик-
нуть "войдите!" — не двигаясь при этом с места.
Ведь ты мое счастье, моя звезда, на которую я и сейчас Подобные меры предосторожности были понятны
еще взираю в священном трепете, но которая вскоре сой- только в том случае, если они исходили от женщины; со
дет ко мне — божество в прекрасном человеческом обли- стороны мужчины они показались бы смехотворными.
ке, — ибо ты прекрасен, Анатоль, я это знаю, может быть, Итак, мой муж нежно со мной распрощался — в твер-
это и не то, что люди зовут прекрасным, но ты прекрасен дом убеждении, что следующую ночь он проведет в об-
той сверхчувственной красотой, которой одной только и ществе прекрасной дамы.
может просветить человеческое лицо душа. Ты прекрасен
Эту самую ночь я спала на удивление спокойно.
одновременно как сказка, как огонь Прометея, как музы-
Я думала, что не имею права портить своему мужу
ка сфер, как сокрытое завесой Саисское изваяние.
столь замечательное и интересное приключение какими-
Со священной любовью то мелочными сомнениями. Приняв это решение, я нашла
Твой Леопольд".
176 Леопольд фон Захер-Мазох
Приложения 177

в себе силы и для того, чтобы подавить все дальнейшие


размышления на этот счет. И потом Леопольд в этом деле услышал чьи-то тяжелые шаги: кто-то поднимался по
был со мной предельно честен — весьма смягчающее об- лестнице и приближался к его номеру. Убежденный в
стоятельство для того, что происходило теперь в Бруке. том, что гостиничный слуга опять несет ему какое-то
На следующий день он вернулся домой — еще более сообщение, причем такое, которое шло вразрез с его
сбитый с толку и в таком же неведении относительно ожиданиями, он уже собирался было снять с глаз повяз-
личности Анатоля, как и перед своим отъездом. ку, когда раздались три тихих, осторожных удара в
Он рассказал мне следующее. дверь — именно так, как ему и было указано заранее.
Приехав в Брук, он немедленно отправился в отель Он вскричал "войдите!" и услышал, как отворилась
"Бернауэр", поужинал, затем велел проводить себя в дверь и те же тяжелые шаги раздались уже в комнате.
номер и принялся ждать. Вскоре ему принесли письмо от Итак, все-таки мужчина!
Анатоля — три убористо исписанных листка: крик ужа- Пока мой муж пытался преодолеть чувство разочаро-
са от шага, который он намеревался предпринять, дрожь вания, удивительно звучный, но дрожащий от глубокого
радости от предвкушения встречи и бледный страх перед волнения голос проговорил:
ее последствиями. — Леопольд, где ты? Веди меня, я ничего не вижу.
Мой муж взял его за руку и подвел к дивану, где они
Последние сомнения, которые еще мог испытывать Ле-
опольд относительно пола ожидавшегося им лица, были оба и сели.
рассеяны этим письмом. Так могла писать только женщи- — Сознайся, — продолжал тот же голос, — ведь ты
на, занимавшая высокое положение в обществе, которую ждал женщину?
малейшая нескромность со стороны Леопольда могла ввер- Замешательство, в которое пришел Леопольд от появ-
гнуть в отчаянное положение. Письмо было столь умоля- ления мужчины, которого он уже и не ожидал, быстро
ющим, столь отчаянным, опасность представлялась столь исчезло; он заранее взвесил и ту возможность, что это
великой и серьезной, что какое-то мгновение Леопольд, окажется мужчина, и на оба случая имел вполне опреде-
охваченный состраданием и в то же время страшась ответ- ленные планы: если бы это была женщина, она была бы
ственности, подумал было удалиться и пожалел, что не мог Венерой в мехах, если же мужчина — он был бы Греком.
сообщить об этом своем намерении Анатолю, так как, со- И хотя в первые секунды он действительно сожалел о
образно своему обязательству, он не должен был о нем том, что это не женщина, ибо фантазия его все еще была
справляться. Ему, стало быть, не оставалось ничего иного, занята только женским образом, то спустя немного вре-
как предоставить событиям развиваться своим чередом. За мени ему уже казалось чуть ли не предпочтительней
долгие часы ожидания, однако, ослабел и этот порыв, же- встреча с мужчиной: он, наконец, нашел Грека, которо-
лание, испытываемое им к прекрасной незнакомке, пере- го искал так долго. На вопрос Анатоля он ответил:
весило сострадание, и когда приблизилась полночь и он — Судя по твоему последнему письму, я должен был
занавесил окна, завязал себе глаза и в величайшем напря- этого опасаться: ты прямо-таки окутываешь себя тайной!
жении отсчитывал последние томительные минуты, он — Опасаться? Стало быть, ты не был бы разочарован?
твердо решился схватить и удержать то счастье, которое Двое мужчин просидели почти до четырех утра; Ана-
волей судьбы свалилось на них с небес. толь говорил о духовной, бесплотной любви, о том, что
Пробила полночь, и с последним ударом Леопольд он еще не прикасался ни к одной женщине и ''был душой
и телом чист".
Леопольд фон Захер-Мазох Приложения 179
178

Но тот, кто сидел рядом с Леопольдом, был уже не втянута в эту историю. Леопольд послал ему наши фото-
мальчик — все еще молодой мужчина, но именно муж- графии и попросил у него его. Тот, однако, с этим все
чина, крупнее и сильнее Леопольда, — и еще не прика- откладывал.
сался к женщине? Что же это такое? Обмен письмами, идущими столь долгими окольными
Мой муж обладает опасным ораторским даром, кото- путями, утомляет. И подобные вылазки в безграничное
рый пленяет — не убеждая, и кому случалось выступить царство фантазии хороши для людей богатых и располага-
против него не во всеоружии, тот пропадал. ющих досугом; того же, кто должен бороться с жизненной
Так вышло и с Анатолем. Он, к тому же, сильно стес- нуждой, действительность вскоре резко и болезненно
нялся и оставался вэтомсостоянии все время их разговора. вновь выталкивает в мир забот и трудов. Даже у моего
Леопольд с легкостью завладел его духом и теснил мужа интерес у этому делу стал ослабевать. Он чувство-
его, шаг за шагом, в том направлении, в котором ему вал, как оскорбительны для насэтинепрестанные завере-
было угодно. Он рассказал ему, что женат, что у него ния в любви, при одновременных доказательствах недове-
очаровательная жена и ребенок ангельской красоты, и о рия. Правда,этонедоверие по отношению к Захер-Мазоху
том, как восхитительно после пятилетнего супружества было вполне понятным — хотя как раз в данном случае он
все еще быть влюбленным в свою жену. На это его собе- выказал самую добросовестную скромность; но история
седник ответил взволнованно и почти смиренно: эта не могла все же продолжаться вечно; мы постоянно
— О, я благодарю тебя, ты снял с моей души тяжкое вращались в каком-то замкнутом кругу, и от этого я уже
опасение. начинала испытывать головокружение. И вот я написала
— Ты красив? — спросил его Леопольд. Анатолю в духе "или-или". На это письмо он отозвался
— Я этого не знаю. решением: мы получили его прощальное письмо.
— Ты считаешься красивым? Прощание длиной во множество страниц, исполнен-
— Я мужчина, кто мне это может сказать? ных боли и печали: .
— Ты сам. Ты красив, я это чувствую. Кто обладает "Леопольд!
такимголосом,как у тебя, должен быть красив. Я отказался от мира и покоя своей души, от тихого
— Может быть, я тебе все же не понравился бы. счастья дружбы, от веселого наслаждения жизнью и
— Ты?! Ты господин мой, король мой. Но если это всех ее радостей ради одной лишь обольстительной на-
тебя страшит, покажись сначала Ванде, моей жене, она дежды покоиться у твоего сердца. И что же изэтогодля
знает меня: если она мне скажет, что я могу тебя видеть, меня вышло? — Жар, боль, раздирающая меня, и муки
значит, это сущая правда. моей тоски, бесконечно усилившейся из-за твоих бес-
Так это все и было: один напирал, другой оборонялся. смысленных упреков.
Пришел час расставания. После долгой борьбы я решился на тяжелейшее, исклю-
Они пожелали друг другу всего доброго, и в это мгно- чительное деяние своей жизни. Горячий страх охватывает
вение Леопольд почувствовал, как руку его ожег горя- меня, когда я думаю о том, как ты воспримешь это письмо.
чий поцелуй. Я прочитал письмо Ванды, и каждое предложение в
Итак, они расстались. нем проникло мне в самую душу:
Леопольд вернулся с первым же градским поездом. "Если ты хочешь, чтобы я верила в истинность твоей
Вновь приходили и уходили письма. Теперь и я была любви, тогда действуй, действуй как мужчина! " Два дня
180 Леопольд фон Захер-Мазох
Приложения 1S1

кряду боролся я со своим эгоизмом — и победил. Послед-


ний раз говорю я с тобой, называю тебя по имени, Лео- Ты не можешь, не должен забывать меня, Леопольд,
польд, мой возлюбленный, мое высочайшее, священное забывать, что ты принадлежишь мне, что ты — моя соб-
благо — ибо Анатоль говорит тебе: "Прощай". ственность, целиком и полностью. Но я заклинаю тебя:
Мои связи с почтой оборваны, я не получу больше ни не дай боли от нашего разрыва завладеть тобой, омра-
единого письма, после того как ты прочтешь это, — на- чить твой великий и прекрасный дух, чтобы не сделать
прасно ты станешь мне писать. А теперь позволь мне напрасной мою, столь мучительную, борьбу. Думай,
объяснить тебе, как я к этому пришел. считай, что сбылось предсказание Ванды, и ты, ослабев,
утомленный телесной отдаленностью при духовном об-
Твое желание иметь меня рядом с собой неисполнимо.
щении, отвернулся от меня.
Это тебя непрерывно мучило бы, и, чтобы не причинять
мне боли, ты бы страдал молча. Ты — из-за меня: навер- Я хотел избавить тебя от себя, потому я теперь и
ное, я этого все-таки не заслужил. — А может быть, отрекся.
случилось бы, как думает Ванда, что ты вырвался бы от А теперь, да хранит тебя Господь! Будь счастлив! У
меня, и тогда мы были бы потеряны друг для друга. Так тебя ведь есть Ванда, твои дети, ты можешь быть счаст-
вот же: я кладу этому конец сейчас — и получаю уверен- лив. — Я же одинок!.. — И все-таки болезненно блажен
ность, твердое убеждение в том, что ты меня будешь в сознании того, что нашел тебя, владею тобой и когда-
любить всегда, как и я тебя. Да, Леопольд, как и я тебя! нибудь смогу беспрепятственно радоваться твоей любви.
Ибо я твой навеки. А наше краткое счастье? — Прими И если тебе порой станет по-настоящему хорошо на
его, как прекрасное сновидение, сновидение о небесах, душе, если тебя пронзит какая-то сладкая печаль, ка-
великолепное обетование бесконечного блаженства. кое-то сладкое томление, — знай, что рядом с тобой — с
В этом мире тел нет никакой духовной любви — ты вечной любовью
сам не можешь ее перенести — возможно, я также. твойАнатоль".
Я хочу быть мужчиной; права, которые имеет на меня Минуло несколько месяцев, затем пришло письмо
свет, должны принадлежать ему, я исполню свои задачи, следующего содержания:
свои обязанности, и жизнь сия минует. И что тогда может "Леопольд!
воспрепятствовать мне вкушать подле тебя блаженство? Может статься, что я, как всегда, не захочу, не смогу
Не считай меня за какого-то болезненного мечтателя, я тебя оставить. — Болван книготорговец прислал мне
не таков; но мог ли я все же оставить тебя без единого твою книгу, она пришла в самый разгар моей внутрен-
лучика надежды, не раскрыв твоему взору вечность? ней борьбы между отречением, любовью и отчаянием.
Столь многое хотел бы я тебе еще сказать, чтобы ты Может статься, что я, как всегда, — твой, а ты — мой;
меня понял всецело. Ведь это в последний раз! Но тебе ты все же сможешь, наверное, иметь меня рядом с собой,
принадлежит все — мои мысли, мои чувства, сладкие только не теперь еще. Имей терпение еще несколько
слова любви, которые отныне будут таиться в моем сер- месяцев, потом я приду к тебе — навсегда. Я могу от
дце, — сокровище, которое не заполучить ни одной ру- всего отказаться, все претерпеть ради тебя. Любишь ли
ке, кроме твоей. Думаю, что есть у меня сила и мужест- ты меня еще? Веришь ли ты еще в
во, — но как же я слаб, слишком, слишком слаб для твоего Анатоля?
мужчины и для столь великого отречения! Тысяча поцелуев Ванде".
И старая игра с колебанием, нерешительностью и про-
182 Леопольд фон Захер-Мазох Приложения 183

медлением началась заново. Игра эта была также и лжи- Я почувствовала радость, когда представление и вме-
вой: недоверие с одной стороны и неискренность с другой. сте с ним наши смотрины подошли к концу.
Моего мужа, который только о Греке и думал, не На следующий день пришло новое письмо от Анатоля.
покидали напряжение и волнение. Теперь, когда я зна- Теперь он звал нас в отель "Элефант". Там мы должны
ла, куда должна была завести эта история, я сожалела о были ожидать вестей о нем в столовой: на сей раз он
том, чему "содействовала"; я испытала радость, когда хотел говорить с нами.
произошел разрыв, а теперь сожалела о том, что дело это Приняв приглашение, мы сидели вечером в столовой
началось заново, потому что опасалась, что оно могло отеля "Элефант", и вскоре к нам подошел слуга, при-
скверно кончиться. гласивший Леопольда следовать за ним к ожидавшему
На дворе стоял май. В театре "Талия" давалось по его господину.
какому-то случаю, о котором я уже не помню, некое Отсутствовал он недолго и сказал мне по возвраще-
особенное представление. И вот, мы получили от Анато- нии, что Анатоль просил меня подняться к нему, — слу-
ля записку, из которой узнали, что он собирается посе- га ожидает снаружи, чтобы проводить меня.
тить театр и желает нас там увидеть. Я пошла с твердым намерением положить конец этой
игре.
Мы не знали о том, что он в Граце.
Слуга, который не был кельнером и в котором изряд-
Леопольд мгновенно разволновался до предела. Саша
но чувствовался "стиль", повел меня вверх по лестнице,
должен был идти с нами, Анатоль должен был увидеть
через несколько переходов, в освещенный элегантный
наше прелестное дитя. Открытые ложи театра "Талия"
салон, а оттуда — в еще один, который оказался совер-
хорошо подходили для того, чтобы рассматривать сидя-
шенно темным.
щих в них. Анатоль, которого мы не знали в лицо, имел
— О, прошу тебя, Ванда, иди сюда! — проговорил из
преимущество — узнать нас по нашим фотографиям, мы
темноты мягкий и нежный голос.
же в битком набитом помещении и думать не могли
— Это ты, Анатоль?
узнать никогда не виденного прежде человека.
-Да.
Однажды Анатоль написал, что походит на молодого — Ты должен проводить меня, ведь я ничего не вижу.
лорда Байрона, и при входе в театр Леопольду показа- Миг молчания. Затем ко мне кто-то приблизился мед-
лось, что он на миг заметил подобного человека, спрятав- ленными, нерешительными шагами, поискал мою руку
шегося за колонной, но он не хотел бросать на него не- и подвел к дивану.
скромных взглядов и дал себя увлечь напиравшей толпе. Я онемела от изумления!
Странное чувство — сидеть вот так часами на месте и Человек, который подошел ко мне и теперь сидел ря-
знать, что два незримых даже,горящихглаза непрерыв- дом, совершенно точно не был тем Анатолем, с которым
но покоятся на вас и с лихорадочным любопытством Леопольд разговаривал в Бруке, потому что этот был ма-
изучают каждую черту вашего лица. леньким и, как я сумела рассмотреть несмотря на темно-
В этом душевном шпионаже наш Анатоль не выказал ту, каким-то скрюченным, да и голос его звучал почти
ни малейшего великодушия. Но люди, витающие в об- по-детски — такой бывает у горбунов — а не глубоко и
лаках, имеют, очевидно, понятие только о божествен- звучно, как тот, что так восхитил в Анатоле моего мужа.
ном величии — но не о человеческом. Кто же это тогда был?
Приложения 185
184 Леопольд фон Захер-Мазох

му лону, и его бледное, увечное тело сотрясли изо всех


Я заговорила с ним, но несчастный был так смущен,
сил сдерживаемые рыдания.
что едва мог отвечать.
Я успокаивающе положила руку ему наголову;уж и не
Из сострадания я вскоре ушла.
знаю, что я ему сказала, только наверняка это было что-
Когда я рассказала Леопольду, каким я нашла моего то доброе и искреннее, потому что мне было очень жаль
Анатоля, он тоже перестал что-либо понимать. Тот, с его, охваченного таким безмерным страданием. Когда он
которым говорил он передо мной, был тем же самым, что затем вновь поднял ко мне свое залитое слезами лицо, оно
и в Бруке: тот же крупный, сильный мужчина, облада- было озарено счастливой и благодарной улыбкой.
тель того же красивого глубокого голоса. — Ты прощаешь мне, Ванда, обман и ложь, совер-
Я была раздосадована и, вернувшись домой, немед- шенные мной в отношении тебя? — спросил он тихим
ленно написала Анатолю. Я предоставила ему думать, голосом, все еще дрожавшим от волнения.
что мы не заметили никакой подмены и сказала, что — Мне нечего тебе прощать — мы все были неискренни.
теперь я знаю истинную причину его отказа показаться — Только не ты, Ванда.
нам, — что она заключается в его внешности и что меня — Да нет, я тоже. Мы все были — и теперь это мстит
расстраивает то, что он не чувствует, как должно оскор- нам. Мы не созданы для неба, мы слишком льнем к
блять нас подобное недоверие... короче, я написала ему земле, от которой нам не убежать, пока мы не вернем ей
в таком духе и отослала письмо на почту в тот же вечер. того, что она нам ссудила, — только тогда придет время
Назавтра, когда мы все вместе сидели в столовой после для той любви, о которой мечтает Анатоль.
обеда, раздался звонок, и служанка принесла мне письмо, Он печально опустил голову.
сказав, что какой-то господин ожидает снаружи ответа. Некоторое время мы молчали; затем он взял мои ру-
Записка была от Анатоля — нет — от того несчастно- ки, поцеловал их и сказал:
го, с которым я говорила накануне в "Элефанте": он — Благодарю тебя, Ванда, за то, что ты позволила
просил меня о разговоре наедине. мне попрощаться с тобой. В это мгновение я чувствую
Муж, дети и Капф находились в столовой, я должна себя одновременно счастливейшим и несчастнейшим
была приказать провести посетителя в свою комнату, человеком на свете: сердце мое ликует, потому что я
которая, как я уже говорила, служила также нашей гос- нашел тебя, и оно истекает кровью, потому что я должен
тиной, через кухню, детскую и кабинет Леопольда. тебя потерять. Но столь дороги для меня эти минуты, что
Когда я туда вошла, через другую дверь вошел моло- я буду расходовать это свое богатство всю оставшуюся
дой мужчина, маленький и сгорбленный, с рыжевато- жизнь. Сегодня я уезжаю одиннадцатичасовым поез-
белыми волосами и тем мягким, блеклым и печальным дом. Окажи мне милость: приходите сегодня с Леополь-
дом в театр, чтобы мне увидеть вас еще напоследок,
лицом, которое так часто можно встретить у калек.
подышать одним с вами воздухом. А после представле-
Теперь он дрожал от неописуемого болезненного воз-
ния я буду ждать вас в тени собора в своем экипаже,
буждения, добрые и серьезные глаза смотрели на меня с
надеясь, что мне не будет отказано в милостыне послед-
таким страхом, что я, охваченная состраданием, поспе- него рукопожатия, прощального поцелуя.
шила к нему и, схватив его за обе руки, принялась гово-
Он вышел таким же образом, как и вошел.
рить ему какие-то теплые, сердечные слова. Тут он упал
Вечером мы были в театре, а после представления
предо мной на колени, спрятал лицо, прижав его к мое-
186 Леопольд фон Захер-Мазох
Приложения 187

нашли у собора экипаж. При нашем приближении из никто ему не мог противостоять, и там, где он хотел быть
открытого окна показалось скрытое полумаской лицо, любим, он был любим", и в другом месте: "Его не целова-
протянулись две руки, обняли Леопольда, привлекли ла еще ни одна женщина, кроме его матери. На него мо-
его, и мужчины поцеловались. Потом те же руки ухва- лились, а он оставался холоден; он ненавидел рабство
тили мои, и я почувствовала на них чьи-то горячие губы. чувств и хотел любить одной только душой... Вся жизнь
Затем человек в маске тяжело откинулся на свое си- его была одним неисполнимым томлением...", — он был
денье, окно затворилось и экипаж покатил прочь. пленен "Любовью Платона". Другого, бедного и увечно-
Во время этой сцены не было произнесено ни единого го, восхищала "Эстетика безобразного". Они поперемен-
слова, мы так и продолжали стоять там в безмолвии, но писали Захер-Мазоху, а когда этот последний стал
глядя вслед загадке, исчезающей в ночной тьме. слишком настаивать на встрече со своим корреспонден-
Кто это был? Анатоль или калека? Мы не знали. том, то Паулю пришлось появиться в качестве Анатоля;
Пришло еще одно прощальное письмо, заканчиваю- ибо тот не хотел быть увиденным ни за что на свете.
щееся жалобой на то, что мы не сумели любить духовно, Так возник и разросся обман, пока, в результате, чу-
из-за чего и разрушили волшебство — и тому подобное. десный сон не обратился в руины.
Все в этом письме было темным, неясным; возможно, Совершая ночную поездку в горах, друзья говорят о
это было сделано намеренно, хотя автор утверждал, что нас. Пауль убеждает Анатоля отказаться от своих завы-
высказался ясно и искренне. шенных требований к дружбе и любви и вступить с нами
Мы уже не отвечали. в простые, дружеские и сердечные отношения, что дол-
Спустя несколько месяцев мы получили написанную жно было осчастливить и нас. На это Анатоль отвечает
неизвестным нам почерком и не помню уж откуда при- нетерпеливыми пророческими словами:
сланную рукопись, в которой пережитое нами излагалось — Очаровательно! Я«надену красные горностаевые
в виде новеллы. Там были письма Анатоля и наши, много меха и белые атласные штаны, и Леопольд будет лежать
правдивого наряду со всевозможными выдумками. у моих ног и дивиться на меня; я же буду мучить его, в
Очевидно, рукопись была написана все из-за того же то время как он меня боготворит. Журналистам, кото-
недоверия, которое всегда выказывал Анатоль, с целью рые придут его навестить, я буду "показан" в бархате,
отклонить нас, направить на ложный путь, в случае, шелках и пышных мехах, покоящимся на диване, и они
если мы станем наводить справки. уйдут и напишут какие-нибудь остроумные эссе. Я, не-
Если он имел в виду это, то сделано все было не слиш- сомненно, влюблюсь в Ванду, а она в меня, и пойдут у
ком хитро. нас сладострастные представления, а слабоумный свет,
Сюжет был таким: два друга, один красивый, богатый думающий только о пошлости, скажет обо мне: "Он —
и знатный, другой увечный и бедный, прочитали новеллы любовник мужа и жены". — Чудесная жизнь, только вот
Захер-Мазоха "Любовь Платона" и "Эстетику безобраз- не забыть бы мне сперва разбить незапятнанную печать
ного". Красивый и знатный, Анатоль, который о себе го- моего отца й сломать свое родословное древо". Куда
ворит следующее: "Дух его был чист — святилище редко- здесь делась спокойная, ясная гармония духа, мягкое,
стной и чудесной высоты; он был красив: когда он улыбал- глубоко блаженное наслаждение сверхчувственной кра-
ся, вокруг него могли рыдать от восторга, а кто смог сотой другого, которая одна только и может подарить
заглянуть ему в глаза, тот удостоился взгляда в небеса; истинное и бессмертное счастье?
188 Леопольд фон Захер-Мазох

Мы не наводили справок об Анатоле, мы и не думали Жиль Делёз.


об этом. Леопольд мгновенно утратил к нему всякий
интерес, так как не мог уже видеть в нем Грека. И потом,
Представление
наша жизнь была слишком волнующей, может быть — Захер-Мазоха (Холодное и
также и слишком счастливой в семейном отношении, но
прежде всего — слишком полной, чтобы оставить место
Жестокое)
досужему любопытству.
Случай принес нам годы спустя ясность относительно
личности Анатоля.
В 1881 году мы проводили часть лета в деревушке Хей-
бах, близ Пассау. Там мы познакомились с д-ром Гранда-
уэром. Он был врачом, но не практиковал, а устроился
режиссером в Мюнхенский придворный театр. Он был
большим знатоком и исследователем искусства, и мы про- Жиль Делёз (род. 1925) — профессор философии Лионского универ-
ситета, один из крупнейших современных французских философов.
вели множество приятных часов в обществе этого остроум- Начиная с 1953 г., Делёз публикует серию историко-философских
ного и душевного человека. Однажды, у нас зашел разго- работ, посвященных отдельным мыслителям прошлого, пытаясь при
этом выделить в истории философии такую ветвь, которая оказалась
вор об искусстве и он рассказал нам о том, что хранилось в бы альтернативой линии Платон-Гегель, т.е.господствующейв евро-
королевских замках Баварии, отсюда перешел к отноше- пейской мысли метафизической традиции. Эту последнюю, по Делё-
нию к искусству короля Людвига II, отсюда — к странно- зу, подрывают изнутри такие мыслители, как Эпикур, Лукреций,
Дуне Скот, Спиноза, Юм, Бергсон и, конечно же, Ницше.
стям последнего, которые он оценивал с точки зрения вра- Книга "Ницше и философия" (1962) обозначила окончательный
ча: он говорил об отношениях короля с Рихардом Вагне- разрыв Делёза с доминировавшим в послевоенной французской фило-
софиигегельянствоми ознаменовала собой начало нового периода в
ром, об их странной переписке, о робости, внушаемой его творчестве. Этой книгой Делёз заложил основу для "ницшеанского
королю общением с людьми, о том, как он сторонится возрождения" во французской философии. Его прочтение Ницше по
женщин, ищет одиночества, о страстной, неутолимой тос- многим позициям близко прочтениям Ж.Батая и П.Клоссовского, ци-
таты из которых можно встретить на страницах "Представления За-
ке по какому-то идеальному оформлению жизни. хер-Мазоха". Эта небольшая работа написана в 1968 г., когда вышла в
свет и одна из основных книг Делёза "Различие и повторение". Про-
Мы напряженно прислушивались ко всему, о чем рас- блематика, отраженная в заглавии этой книги, вкратце затрагивается
сказывал д-р Грандауэр,— это звучало для нас так зна- в "Представлении" и развивается в следующей крупной работе Делёза
— "Логике смысла" (1969). Во всех этих трудах заметен всевозраста-
комо — мы переглянулись, и на наших губах завитало ющий интерес Делёза к психоанализу, прежде всего лакановскому.
имя: Анатоль. Он, однако, отказывается от возможности соединения ницшеанстваи
фрейдизма, которое выказало себя столь плодотворным в творчестве
Когда доктор сделал паузу, я наудачу спросила: Ж.Деррида.
— А кто тот маленький сгорбленный человечек, кото- На следующем этапе своего творчества, отмеченном сотрудничест-
рый, как рассказывают, является другом короля? вом с профессиональным психиатром Феликсом Гваттари, Делёз пе-
реходит к прямой критике психоанализа — как фрейдовского, так и
— А, вы, наверное, имеете в виду принца Александра лакановского. Между тем, критика как таковая не слишком-то согла-
Оранского, старшего сына голландского короля. Бедня- суется с ницшевским духом, духом "деконструкции". Однако, именно
га, что и говорить*. двухтомник "Капитализм и шизофрения", написанный вместе с Гват-
тари и состоящий из "Анти-Эдипа" (1972) и "Тысячи плато" (1980),
• Из: Wanda von Sacher-Masoch: "Meine Lebensbeichte", S. 204-29
190 Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 191

принес Делёзу мировую известность. Основная тема этого "шизоана-


литического" труда — критика репрезентации, но опять-таки крити-
ка, а не деконструкция, так что книгу эту, возможно, следует считать "Это слишком идеалистично...
шагом назад по сравнению с работами Ж.Лакана и даже более ранни- и потому жестоко".
ми работами самого Делёза.
Достоевский,
Авторы "Капитализма и шизофрении" полагают, что Лакан, не-
смотря на антигегельянскую направленность своей теории, все же ос- "Униженные и оскорбленные"
тался в плену у гегелевской негативности, определив "желание" через
"нехватку" (manque), и стремятся продемонстрировать утвердитель-
ную природу "производства желания" (уже в книге "Ницше и фило-
софия" Делёз разрабатывал ницшевские темы двойного утверждения Сад, Мазох и их язык: Наименование заболева-
и вечного возвращения). Это либидинозное производство совпадает с ния. Первая эротическая функция языка: приказы и
экономическим и социальным. Строй производства противопостав- описания. Вторая функция у Сада: доказательст-
лялся строю воспроизводства (репрезентации), в котором спонтанные во, безличный элемент Идеи разума. Вторая функ-
токи желания подвергаются кодификации, или "территориализации" ция у Мазоха: диалектика, безличный элемент во-
(ницшевская "грамматика"). Подобной территориализацией являет-
ся и Эдиповский треугольник, Эдиповская "триангуляция" субъекта, ображения
или субъективизация "машин желания" (критика субъективности,
декартовского cogito, неотделима от критики репрезентации). Авторы Для чего служит литература? Имена Сада и Мазоха слу-
"Анти-Эдипа" выдвигают "шизономадический" проект "детеррито- жат, по меньшей мере, для обозначения двух основных
риализации" желания и приветствуют любые попытки в этом направ-
лении, в том числе и сексуальные извращения. Модели иного субъек- извращений. Это изумительные примеры действенности
та, отличного от декартовского cogito, — это машины желания первого литературы. В каком смысле? Случается, что какие-то
тома книги, "ризома" второго и, наконец, знаменитое "тело без орга-
нов" Антонена Αρτο (органы представляют тело,, переводя его в строй типичные больные дают свое имя тем или иным болез-
репрезентации), фигурирующее в обоих. Тело без органов ассоцииру- ням. Чаще, однако, свое имя болезням дают врачи (при-
ется с инстинктом смерти — именно инстинктом, а не влечением (об меры: болезнь Роже, болезнь Паркинсона...). Условия
их различии можно прочесть в "Представлении Захер-Мазоха"). В
"Тысяче плато" тело без органов помещается в "гладкое" [lisse] про- подобных наименований требуют более внимательного
странство, противопоставленное "изборожденному" [strie], т.е. терри- рассмотрения: врач ведь не изобрел болезнь. Он, однако,
ториализованному. Двум видам пространства соответствуют два типа
движения: celeritas и gravitas, быстрота и медлительность (ср. быстроту разъединил симптомы, до сих пор соединенные, сгруп-
садистской проекции и медлительность мазохистского фантазма в пировал симптомы, до сих пор разъединенные, — коро-
"Представлении"). Таковы основные темы "Капитализма и шизофре- че, составил какую-то глубоко оригинальную клиниче-
нии". В той или иной мере они предвосхищаются в "Представлении",
а также развиваются в делёзовских работах 80-х годов, из которых скую картину. Вот почему история медицины по мень-
следует отметить двухтомник "Кино" (1983 и 1985) и эссе "Фуко" шей мере двойственна. Есть история болезней, которые,
(1986).
в зависимости от состояния обществ и достижений тера-
пии, исчезают, отступают, возвращаются или меняют
форму. Но есть и другая история, наслаивающаяся на
эту первую: история симптоматологии, и она может как
предшествовать трансформациям терапии или болезни,
так и следовать за ними: симптомы получают имена,
переименовываются, группируются как-то иначе. Про-
гресс, с этой точки зрения, достигается обычно в смысле
большей спецификации, свидетельствующей о более
утонченной симптоматологии (ясно, что чума или про-
каза в прежние времена были распространены шире,
192 Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 193

чем сегодня, не только по каким-то историческим или бно всем тем, кто умеет извлекать из небытия новые
социальным причинам, но и потому, что под их именами формы и создавать новые способы чувствования и мыш-
группировался целый ряд ныне разъединенных заболе- ления, некий совершенно новый язык.
ваний). Великие клиницисты — это величайшие врачи. Наверное, насилие можно определить как то, что го-
Когда врач дает свое имя той или иной болезни, совер- ворит мало или не говорит вовсе, а сексуальность — как
шается лингвистический и одновременно семиологиче- то, о чем говорят мало, — в принципе. Стыд не связан с
ский акт огромного значения, поскольку этот акт связы- каким-то биологическим страхом. Если бы он был с ним
вает определенное имя собственное с определенным связан, он не выражался бы так, как он это делает: я
множеством знаков или приводит к тому, что имя соб- меньше опасаюсь прикосновения ко мне, чем брошенно-
ственное начинает коннотировать знаки. го на меня взгляда, а взгляда — меньше, чем разговора
Являются ли, в этом смысле, великими клинициста- обо мне. Что же тогда означает это соединение насилия
ми Сад и Мазох? К садизму и мазохизму едва ли можно и сексуальности в столь богатом, столь вызывающем
подходить с теми же мерками, что и к проказе, чуме, языке, как язык Сада или Мазоха? Как объяснить это
болезни Паркинсона. Слово "болезнь" в данном случае насилие, говорящее об эротизме? В тексте, который дол-
не подходит. Тем не менее, Сад и Мазох предъявляют жен бы был положить конец всем дискуссиям о связи
нам превосходные картины симптомов и знаков. нацизма с садовской литературой, Жорж Батай поясня-
Краффт-Эбинг потому заговорил о "мазохизме", что ет, что язык Сада парадоксален, потому что он по сути
признавал заслугой Мазоха воспроизведение им [в сво- есть язык жертвы. Лишь жертвы могут описать истяза-
их сочинениях] какой-то особой клинической сущно- ния — палачи с необходимостью пользуются лицемер-
сти, определявшейся не столько связью боль — сексу- ным языком господствующих строя и власти: "Как пра-
альное удовольствие, сколько расположенными глубже вило, палач пользуется не языком насилия, чинимого
поведенческими моделями рабства и унижения (есть по- им от имени господствующей власти, но языком этой
граничные случаи мазохизма без алголагнии,* и даже власти, которая явным образом его извиняет, оправды-
алголагнии без мазохизма"). И еще мы должны задать- вает и придает его существованию какой-то возвышен-
ся вопросом, не владеет ли Мазох, если сравнить его с ный смысл. Насильник вынужден помалкивать, он при-
Садом, более утонченной симптоматологией и не позво- выкает к жульничеству... Таким образом, позиция Сада
ляет ли именно его определение разъединить несправед- противопоставлена позиции палача, являясь ее полной
ливо смешивавшиеся до него заболевания. "Больные" противоположностью. Как писатель, отвергая жульни-
или клиницисты, или же то и другое одновременно, — в чество, Сад заставляет встать на свою позицию таких
любом случае Сад и Мазох являются также и великими персонажей, которые в действительности могли бы толь-
антропологами, подобно всем тем, кто умеет вовлекать ко молчать, но он прибегает к их услугам, чтобы обра-
в свой труд некую целостную концепцию человека, титься к другим людям со своим парадоксальным дис-
культуры, природы, — и великими художниками, подо- курсом.'" Следует ли заключить отсюда, что язык Ма-
* Алголагния — сладострастное переживание боли. — Пер. зоха также парадоксален, — но уже потому, что жерт-
*· Уже Краффт-Эбинг отмечает возможность независимого от мазо-
хизма "пассивного бичевания": ср. Psychopathie sexualis (édition revue • Georges Bataille, L'Érotisme, Éd. de Minuit, Collection "Arguments",
par Moll, 1923), tr.fr. Payot éd., pp. 300-301. 1957, pp. 209-210.
194 Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 195

вы, в свою очередь, говорят у него подобно палачу, в on ], как высшая функция языка, появляется между дву-
качестве которого они выступают по отношению к са- мя описаниями тех или иных сцен, пока либертены
мим себе, со свойственным палачу лицемерием? отдыхают между двумя приказами. Мы слышим, как
Порнографической литературой называют литерату- либертен зачитывает какой-нибудь памфлет, состав-
ру, сведенную к нескольким приказам (сделай то, сде- ленный по самым строгим канонам, как он развивает
лай это...), за которыми следуют непристойные описа- свои неисчерпаемые теории или разрабатывает некую
ния. В ней, таким образом, насилие и эротизм соединя- конституцию. Еще он может согласиться разговаривать,
ются, хотя и зачаточным образом. Как у Сада, так и у дискутировать со своей жертвой. Подобные моменты да-
Мазоха приказы, произносимые жестоким либертеном леко не редкость, особенно в "Жюстине": каждый из
или деспотической женщиной, имеются в изобилии. Так палачей Жюстины делает ее своей слушательницей и
же обстоит дело и с описаниями (хотя их смысл и их наперсницей. Но намерение убедить в своей правоте
непристойность в этих двух трудах — не одни и те же). присутствует здесь лишь по видимости. Либертен может
Для Мазоха, как и для Сада, вся значимость языка, сделать вид, будто он пытается убедить или уговорить;
кажется, — в его непосредственном воздействии на чув- он даже может проделать работу "наставника" [institu-
ственность. "Сто двадцать дней" у Сада структурируют teur ] и обратить новобранку в свою веру (так в "Фило-
истории, которыми либертены заставляют занимать се- софии в будуаре"). Но в действительности ничто так не
бя "рассказчиц"; и никакая инициатива героев — по чуждо садисту, как намерение убедить или уговорить,
крайней мере, в принципе — не должна опережать эти то есть педагогическое намерение. Здесь имеется в виду
истории. Ибо власть слов достигает своей кульминации совсем другое, а именно — показать, что само рассужде-
тогда, когда она определяет повторение [сказанного] ние [raisonnement ] есть насилие, что его место, со всей
телами, и "ощущения, сообщенные через орган слуха, его строгостью, всей его ясностью, всем его спокойстви-
суть те, которые услаждают больше всего и впечатления ем, — на стороне насильников. И даже не показать не-
от которых наиболее живы". У Мазоха, в его жизни, как что кому-либо, но просто выдать доказательство, кото-
и в его сочинениях, любовные приключения должны рое доказывает лишь полное одиночество и всемогуще-
открываться какими-то анонимными или псевдонимны- ство доказывающего. Имеется в виду доказать
ми письмами, а также объявлениями; они должны ре- тождество насилия и доказательства. Так что рассужде-
гламентироваться какими-то договорами, которые их ние должно разделяться слушателем, к которому оно
формализуют и вербализуют; прежде чем свершиться,
обращено, не в большей степени, чем удовольствие —
все должно быть высказанным, обещанным, объявлен-
тем объектом, который его доставляет. Насилия, кото-
ным и тщательно описанным. И если труды Сада и Ма-
рым подвергаются жертвы, представляют собой лишь
зоха не могут сойти за порнографические, если они за-
отображения какого-то высшего насилия, о котором сви-
служивают какого-то более достойного имени, вроде
детельствует доказательство. Среди своих сообщников
"порнологии", то дело тут в том, что их эротический
или своих жертв каждый рассуждающий рассуждает в
язык нельзя свести к элементарным функциям приказа-
абсолютном кругу своего одиночества и своей обособ-
ния и описания.
ленности — даже если все либертены придерживаются
У Сада наблюдается удивительнейшее развитие до- одного и того же рассуждения. Как мы увидим, садист-
казательной способности. Доказательство [démonstrati-
196 Жиль Делёз
Представление Захер-Мазоха 197

ский "наставник" во всех отношениях противостоит ма-


зохистскому "воспитателю" [éducateur]. отступает почти совершенно... Человек достигает сексу-
И здесь Батай,говоряо Саде, попадает в точку: "Этот ального возбуждения, избивая мальчиков и девочек. Но
язык дезавуирует отношениеговорящегос теми, к кому значительно больше здесь проступает... чего-то безлич-
он обращается". Но если этот язык действительно пред- ного. Тогда как большинство индивидов этой категории
ставляет собой высшую реализацию доказательной переносит ощущение своей силы на каких-то опреде-
функции в ее соотношении с насилием и эротизмом, то ленных лиц, в данном случае мы видим ярко выражен-
и приказы и описания — другой аспект [языка ] — дол- ный символизм, который большей частью раскрывается
жны принять какое-то иное значение. Они не исчезают, через рисунки, географические и математические".'
но погружаются теперь в доказательную среду, плавают И у Мазоха приказы и описания выходят за свои пред-
в ней, существуют отныне только в соотнесении с ней. елы к какому-то высшему языку. Но на сей раз все здесь
Описания, положения тел играют теперь лишь роль не- — убеждение и воспитание. Палач, который овладевает
ких чувственных [sensibles ] фигур, иллюстрирующих своей жертвой и получает от нее тем большее наслажде-
все эти отталкивающие доказательства; приказы же, ние, чем меньше она с ним согласна, чем меньше она им
бросаемые либертенами распоряжения, в свою очередь, убеждена, отсутствует. Теперь мы наблюдаем жертву,
становятся как бы словесными выражениями проблем, которая ищет себе палача, которой требуется образовать
уводящих к подспудной цепочке садистских теорем. Ну- его, убедить его и заключить с ним союз ради исполне-
арсей говорит: "Я показал это теоретически, убедимся ния своей удивительнейшей затеи. Вот почему объявле-
же теперь на практике...". Таким образом, здесь следует ния включаются в мазохистский язык, будучи исклю-
различать два рода факторов, формирующих некий ченными из подлинного садизма. И вот почему мазохист
двойственный язык: повелительный и описательный разрабатывает какие-то договоры, тогда как садист раз-
фактор, представляющий личный элемент, предписы- рывает любой договор, испытывая перед ним отвраще-
вающий и описывающий насилия, совершаемые сади- ние. Садисту требуются установления, институты, ма-
стом лично, в качестве его частных пристрастий; но так- зохисту — договорные отношения. Средние века с глу-
же и фактор более высокого уровня, обозначающий без- бокой проницательностью различали два рода
личный элемент садизма, отождествляющий это дьяволизма, два фундаментальных извращения: одер-
безличное насилие с Идеей чистого разума, с устрашаю- жимость дьяволом и договор с ним. Садист мыслит в
щим доказательством, способным подчинить себе дру- терминах институциональной одержимости, мазо-
гой элемент. Сад выказывает своеобразный спино- хист ;— в терминах договорного обязательства. Одер-
зизм — натурализм и механицизм, пронизанные мате- жимость есть присущее садизму помешательство, согла-
матическим духом. Именно на счет этого духа и следует шение — помешательство, присущее мазохизму. Мазо-
отнести то бесконечное повторение, тот постоянно воз- хисту нужно образовать для себя деспотическую
обновляемый количественный процесс, который умно- женщину. Он должен ее убедить и заставить ее "подпи-
жает фигуры и складывает жертвы, чтобы вновь и вновь саться". Он по сути своей — воспитатель. Й он сталки-
пробегать тысячи кругов вечно одинокого рассуждения. вается со всеми теми опасностями потерпеть неудачу,
Краффт-Эбинг предчувствовал, в этом отношении, са- которыми чревато любое педагогическое начинание. Во
мое существенное: "Есть случаи, при которых личное
• Krafft-Ebing, Psychopathia sexualis, pp.208-209.
Представление Захер-Мазоха 199
198 Жиль Делёз

всех романах Мазоха переубежденная женщина сохра- надлежит проделывать под ударами хлыста. Мазоха
няет какое-то последнее сомнение, как бы опасаясь вой- одушевляет дух диалектики. "Венера" начинается со
ти в роль, к которой ее подталкивают, но которой она, сновидения, прервавшего чтение Гегеля. Но подразуме-
возможно, не сумеет придерживаться — переигрывая вается здесь, главным образом, Платон; спинозизму и
или не доигрывая. В "Разведенной" героиня восклицает: доказательному разуму Сада соответствуют платонизм
"Идеалом Юлиана была жестокая женщина — женщи- и диалектическое воображение Мазоха. Одна из новелл
на, подобная великой Екатерине, я же — ах! я была Мазоха озаглавлена "Любовь Платона"; она стоит у ис-
малодушна и слаба..." А Ванда в "Венере" говорит: "Бо- токов приключения с Людвигом II.* И платоническим
юсь, я этого не сумею, но я попытаюсь — ради тебя!.." — здесь кажется не только восхождение к умопостигаемо-
но в то же время: "Берегитесь же, как бы я не вошла во му, но и вся техника диалектического обращения, сме-
вкус!" В педагогическом начинании героев Мазоха, в их щения, переряживания [travestissement ], раздвоения. В
подчинении женщине, в муках, которым они подверга- приключении с Людвигом II Мазох вначале не знает,
ются, в смерти, которую они познают, налицо все мо- мужчина или женщина его корреспондент; в конце он не
менты восхождения к Идеалу. Подзаголовок "Разведен- знает, один он или их двое; пока его приключение раз-
ной" — "Страсти идеалиста". Северин, герой "Вене- ворачивается, он не знает, какую роль сыграет в нем его
ры", разрабатывая свое учение о "сверхчувственном", жена — но он готов ко всему: диалектик, ловящий слу-
избирает девизом [слегка измененные ] слова Мефисто- чай, kairos. Платон показывал, как Сократ, казавшийся
феля, обращенные к Фаусту: "Ты, чувственный, сверх- любящим, на более глубоком уровне оказывался люби-
чувственный осел, тебя дурачит женщина". (Übersinn- мым. Схожим образом и мазохистский герой кажется
lich в этом тексте Гете означает не "умопостигаемый воспитанным, образованным авторитарной женщиной,
[suprasensible]", но "сверхчувственный [suprasensu- но на более глубоком уровне это она им образована и
el]", "сверхплотский", в согласии с теологической тра- переряжена, это он внушает ей те жестокие слова, кото-
дицией, в которой Sinnlichkeit означает плоть, sensuali- рые она к нему обращает. Именно жертва, не щадя себя,
tas.) Нет ничего удивительного в том, что свои истори- говорит устами своего палача. Диалектика здесь означа-
ческие и культурные гаранты мазохист ищет в ет не просто круговращение дискурса, но и своеобразные
мистико-идеалистических инициационных испытани- перенесения или смещения, позволяющие одной и той
ях. Созерцание обнаженного женского тела [в мазохиз- же сцене одновременно разыгрываться на нескольких
ме ] возможно лишь в каких-то мистических условиях: уровнях, — в соответствии с теми или иными обращени-
так происходит в "Венере". Еще яснее это показывает ями и раздвоениями при распределении ролей и языка.
сцена из "Разведенной", когда герой, Юлиан, побужда- Наверное, порнологическая литература, прежде все-
емый своим зловещим другом, впервые желает увидеть го, нацелена на соотнесение языка с его собственным
своюгоспожунагой: сначала он объясняет это своей "по- пределом, со своего рода "неязыком" (насилием, кото-
требностью увидеть", но затем его охватывает религиоз- рое не говорит, эротизмом, о котором не говорят). Но
ное чувство, в котором нет "ничего чувственного" (та- реально она может выполнить эту задачу только благо-
ковы два фундаментальных момента фетишизма). От даря внутренне присущему языку раздвоению: язык по-
тела к произведению искусства, от произведения искус-
• Ср. Приложение III.
ства к Идеям — таковы ступени восхождения, которое
200 Жиль Делёз
Представление Захер-Мазоха 201

велительный и описательный должен выходить за свои объявлениях или договорах может присутствовать вели-
пределы к какой-то высшей функции. Личный элемент чайшая непристойность. Но необходимость в ней исче-
должен отражаться [рефлектироваться ] в безличном и зает. И вообще следует отметить необычайную пристой-
переходить в него. Когда Сад ссылается на всеобщий ность работ Мазоха. Самый предубежденный цензор не
аналитический Разум для объяснения наиболее частно- найдет в "Венере" ничего, достойного порицания, разве
го в желании, в этом не следует видеть просто признак что предъявит свои претензии к той неуловимой атмос-
его принадлежности к XVIII веку: эта частность, вместе фере, тому ощущению духоты и подвешенности, кото-
с соответствующим безумием, должна также быть и рые присутствуют во всех романах Мазоха. В большин-
какой-то Идеей чистого разума. И когда Мазох ссылает- стве своих новелл Мазоху не составляет труда отнести
ся на диалектический дух, дух Мефистофеля и Платона, мазохистские фантазии на счет национальных и народ-
соединенных вместе, в этом не следует видеть просто ных обычаев, или невинных детских игр, или шуток
признак его принадлежности к романтизму. Здесь также любящей женщины, или же нравственных и патриоти-
частность должна отражаться [рефлектироваться ] — в ческих требований. По древнему обычаю, в разгар пира
безличном Идеале диалектического духа. У Сада пове- мужчины пьют из дамской туфельки ("Туфля Сапфо") ;
лительная и описательная функция языка выходит к молоденькие девушки требуют от своих поклонников
доказательной, наставляющей и устанавливающей [ин- представиться медведем или псом, дать запрячь себя в
ституирующей ] функции; у Мазоха она выходит к диа- тележку ("Душегубка"); влюбленная женщина дразнит
лектической, мифологической и убеждающей функции. своего возлюбленного, притворяясь, что собирается вос-
Подобное распределение относится к сути этих двух из- пользоваться бланком с подписью, который он ей дал
вращений; таково двойное отражение монстра. ("Белый лист"); дело обстоит серьезнее, когда некая
патриотка дает увести себя к туркам, отдает им своего
мужа в рабство, а сама отдается паше — для того, чтобы
РОЛЬ описаний: Пристойность Мазоха, Процесс спасти свой город ("Юдифь из Бялополя"). Во всех этих
отрицания и идея негации у Сада: две Природы. Сад случаях униженный различными способами мужчина
и ускоряющее повторение. "Инстинкт" смерти.
Процесс отклонения и идеал подвешенности у Ма- уже, несомненно, обретает для себя некий род собствен-
зоха: фетиш. Мазох и подвешивающее повторение но мазохистской "вторичной выгоды". Вообще, боль-
шую часть своего труда Мазоху удается представить в
Из наличия двух высших функций языка, доказатель- розовом цвете, оправдывая мазохизм самыми разнооб-
ной функции у Сада и диалектической функции у Мазо- разными мотивами или требованиями, навязываемыми
ха, вытекает одно серьезное различие, касающееся опи- какими-то роковыми, душераздирающими ситуациями.
саний, их роли и значимости. Как мы уже видели, в (Сад, напротив, никого не обманывал, когда он пробо-
работах-Сада описания всегда соотнесены с каким-то вал идти этим путем [самооправдания].) Вот почему
подспудным доказательством, сохраняя, тем не менее, Мазох был автором не проклятым, но приветствуемым и
относительную независимость в качестве неких свобод- почитаемым; даже неотъемлемая частица мазохизма в
ных фигур; они, таким образом, могут быть непристой- нем не преминула показаться читателям просто каким-
ными сами по себе. Сад нуждается в этом вызывающем то проявлением славянского фольклора и малороссий-
элементе. У Мазоха все иначе: конечно же, в угрозах, ской души. "Малороссийский Тургенев", говорили о
202 Жиль Делёз 203
Представление Захер-Мазоха

нем. С таким же успехом, наверное, — и графиня де позитивности. А всякая индивидуализация, равно как и
Сепор. Правда, Мазох дает и черную версию своего тру- сохранение того или иного царства или вида, свидетель-
да: "Венера", "Богоматерь", "Источник молодости", ствует об узости пределов второй природы. Ей противо-
"Гиена из Пусты" возвращают мазохистской мотива- поставляется идея первой природы, носительницы чис-
ции ее первоначальные строгость и чистоту. Но, черные той негации, стоящей превыше царств и законов, избав-
или розовые, описания, тем не менее, всегда отмечены ленной даже от необходимости порождения, сохранения
пристойностью. Тело женщины-палача остается при- и индивидуализации: эта природа бездонна, она по ту
крытым мехами; тело жертвы окутано странной неопре- сторону всякого дна, всякого основания, она есть изна-
деленностью, которую лишь в некоторых местах прони- чальное безумие, первозданный хаос, составленный
цают наносимые ему удары. Как объясняется это двоя- лишь из неистовых, разрушительных молекул. Как го-
кое "смещение" описания? Мы возвращаемся к вопросу: ворит папа, "преступник, который смог бы ниспроверг-
почему доказательная функция языка у Сада предпола- нуть сразу три царства, уничтожив и их самих, и их
гает непристойные описания, тогда как диалектическая производительные силы, сослужил бы лучшую службу
функция у Мазоха, как кажется, совершенно их исклю- Природе". Но эта изначальная природа как раз не мо-
чает или, по крайней мере, не допускает в существенном жет быть дана: мир опыта образует исключительно вто-
объеме? рая природа, а негация дается только в частичных про-
То, что одушевляет труд Сада, есть негация [1а цессах отрицания. Вот почему изначальная природа не-
négation ] во всей ее протяженности, во всей ее глубине. избежно есть объект Идеи, а чистая негация — это
Но здесь следует различать два уровня: отрицание [le безумие, но безумие разума как такового. Рационализм
négatif ] как частичный процесс и чистую негацию как вовсе не "прилеплен" к садовскому труду. Ему действи-
всеобъемлющую, тотальную Идею. Эти уровни соответ- тельно суждено было прийти к идее присущего разуму
ствуют садовскому различению двух природ, значение безумия. И теперь мы видим, что различение двух при-
которого показал Клоссовски. Вторая природа — это род соответствует различению двух элементов и его ос-
природа, порабощенная собственными правилами и соб- новывает: элемента личного, воплощающего силу, про-
ственными законами: отрицание здесь повсеместно, но изводную от отрицания, и представляющего то, как са-
не все здесь — негация. Разрушение здесь — все еще дистское Я остается причастным второй природе и
оборотная сторона созидания или метаморфозы; беспо- совершает, подражая ей, какие-то акты насилия; и эле-
рядок — просто какой-то иной порядок, смерть и разло- мента безличного, уводящего к первой природе как
жение — одновременно и зарождение новой жизни. Та- безумной идее негации, и представляющего то, как са-
ким образом, отрицание повсеместно, но лишь как час- дист отрицает вторую природу, равно как и свое собст-
тичный процесс умирания и разрушения. Отсюда венное Я.
разочарование садистского героя, поскольку эта приро- В "Ста двадцати днях" либертен объясняет, что его
да, очевидно, показывает ему, что абсолютное преступ- возбуждают не "присутствующие здесь объекты", но
ление невозможно: "Да, я ненавижу природу..." Его не Объект, которого тут нет, то есть "идея зла". Но эта идея
утешит и мысль о том, что боль других доставляет ему того, чего нет, эта идея Нет или негации, которая не
удовольствие: это удовольствие Я опять же означает, дается и не может быть дана в опыте, не может быть
что отрицание достигается лишь как оборотная сторона ничем иным, как объектом доказательства (в смысле
Представление Захер-Маэоха 205
204 Жиль Делёз

математических истин, сохраняющих всю свою значи- тия либертена, хладнокровие порнологика, которое
мость, даже если мы спим, даже если они не существуют Сад противопоставляет жалкому "воодушевлению" по-
в природе). Вот почему садистские герои приходят в рнографа. Воодушевление — это как раз то, в чем он
отчаяние и ярость от своих реальных преступлений — упрекает Ретифа; и не напрасно он говорит (как он это
столь жалких по сравнению с этой идеей, достигнуть всегда делает в своих публичных оправданиях), что он,
которую по силам лишь всемогуществу рассуждения. Сад, по крайней мере, не показал порок привлекатель-
Они грезят о каком-то универсальном и безличном пре- ным или приятным: он показал его апатичным. Вне вся-
ступлении, или, по словам Клервиль, о таком преступ- ких сомнений, из этой апатии вытекает и какое-то ин-
лении, "действие которого продолжалось бы непрестан- тенсивное удовольствие; но здесь, в принципе, это уже
но сказываться даже тогда, когда я уже перестала дейст- не удовольствие Я в его причастности второй природе
вовать сама, — таким образом, чтобы в моей жизни не (даже если оно преступно и причастно преступной при-
осталось бы ни единого мгновения, когда я, даже во сне, роде) — это, напротив, удовольствие от отрицания при-
не служила бы причиной какого-то беспорядка". Таким роды, внутренней и внешней, и от отрицания самого Я.
образом, для либертена речь идет о том, чтобы запол- Словом, это удовольствие от доказательства.
нить разрыв между двумя элементами — тем, над кото- Если рассмотреть средства, которыми садист распола-
рым он властен, и тем, который он только замышляет: гает для проведения своего доказательства, можно уви-
производным и изначальным, личным и безличным. В деть, что хотя доказательная функция и подчиняет себе
системе Сен-Фона (в которой глубже, чем в других са- описательную функцию, холодно ускоряет и сгущает ее,
довских текстах, развивается мысль о чистом безумии она, тем не менее, совершенно не может обойтись без
разума) ставится вопрос: при каких условиях "страда- нее. Необходима количественная и качественная тща-
ние В", вызванное во второй природе, по праву могло бы тельность описания. Эта точность должна относиться к
до бесконечности отзываться и воспроизводиться в двум вещам: к жестоким и к тошнотворным актам, кото-
первой природе. Таков смысл Садовского повторения и рые хладнокровие либертена превращает в источники
садистской монотонности. Но на практике либертен вы- удовольствия. В "Жюстине" монах Климентговорит:"В
нужден лишь иллюстрировать свое тотальное доказа- нашей среде тебя уже поразили два непотребства: ты
тельство какими-то частичными индуктивными процес- удивляешься тому, что иные из наших собратьев испы-
сами, заимствованными из этой второй природы: он мо- тывают столь острое удовольствие от таких вещей, кото-
жет лишь ускорить и сгустить движение частичного рые обычно полагаются нечистыми и зловонными, и ты
насилия. Ускорение достигается путем умножения также изумляешься, что наше любострастие могут раз-
жертв и их страданий. Сгущение же предполагает, что жечь такие действия, которые, по-твоему, несут на себе
насилие не распыляется под действием вдохновений и печать зверства, и только...". В обоих случаях, доказа-
порывов, не руководствуется даже теми удовольствия- тельство может достигнуть своего наивысшего эффекта
ми, которых от него ожидают и которые неизменно при- только посредством описания, а также ускоряющего и
ковывали бы нас ко второй природе, но вершится и на- сгущающего повторения. Из этого явствует, что нали-
правляется с хладнокровием, сгущаясь под действием чие непристойных описаний у Сада обосновывается всей
этой самой холодности — холодности мышления, опре- его концепцией отрицания и негации.
деляемого как доказательное. Такова знаменитая апа- В работе "По ту сторону принципа удовольствия"
206 Жиль Делёз 207
Представление Захер-Мазоха

Фрейд различает влечения жизни и влечения смерти, сделать иначе, как умножая и сгущая движения частич-
Эрос и Танатос. Но это различение может быть понято ных отрицательных или разрушительных влечений. Но
лишь через другое, более глубокое, различение — вле- вопрос состоит теперь в следующем: нельзя ли помыс-
чений смерти или разрушения и инстинкта смерти. лить инстинкт смерти каким-то иным "способом", от-
Ибо влечения смерти или разрушения все-таки даются личным от садистского, спекулятивного?
или представляются в бессознательном, хотя всегда У Фрейда можно найти анализ сопротивлений, кото-
только в смесях с влечениями жизни. Сочетание с Эро- рые все, по самым разным причинам, предполагают не-
сом есть как бы условие "представления" Танатоса. Так кий процесс отклонения [dénégation] (Verneinung,
что разрушение, отрицание, присутствующее в разру- Verwerfung, Verleugnung, все значение которых показал
шении, неизбежно представляется в качестве оборотной Лакан)' Может показаться, что отклонение, в общем,
стороны созидания или единения, подчиненных прин- значительно поверхностнее, чем негация или даже час-
ципу удовольствия. Фрейд имеет в виду именно это, тичное разрушение. Но это совсем не так: речь здесь
когда утверждает, что в бессознательном нет Нет (чис- идет об операции совершенно иного рода. Отклонение,
той негации), поскольку противоположности здесь схо- может быть, следует понимать как отправную точку та-
дятся. Зато когда мы говорим об инстинкте смерти, мы кой операции, которая состоит не в негации, и даже не в
обозначаем Танатос в его чистом состоянии. Но Танатос разрушении, но, скорее, в оспаривании обоснованно-
как таковой не может быть дан в душевной жизни, даже сти", того, что есть, операции, под действием которой
в бессознательном: как Фрейд говорит в других своих то, что есть, оказывается в своего рода подвешенном
замечательных текстах, он по сути своей безмолвен. И состоянии [suspension ], нейтрализуется, — что позво-
все же мы должны говорить о нем, потому что, как мы ляет по ту сторону данного открыть новые горизонты
увидим, его можно определить как основание душевной неданного. Лучший пример этой операции, приводимый
жизни, и даже больше, чем основание. Мы должны гово- Фрейдом, — фетишизм: фетиш есть образ или замена
рить о нем, ибо от него зависит решительно все, но, как женского фаллоса, то есть средство, позволяющее нам
уточняет Фрейд, мы можем делать это лишь спекуля- отклонить факт отсутствия (нехватки) пениса у женщи-
тивным или мифологическим образом.' Чтобы обозна- ны ***. Фетишист, по Фрейду, избирает фетишем послед-
чить Танатос, нам следует сохранить для него имя инс- ний объект, который он ребенком увидел перед тем, как
тинкта, которое только и способно подразумевать подо- воспринять его отсутствие (например, обувь: для взгля-
бную трансцендентность и обозначать подобный да ребенка, поднимающегося снизу вверх, от ног); и
"транцендентальный" принцип. возврат к этому объекту, к этой исходной точке зрения,
Это различение влечений смерти или разрушения и дает ему право настаивать на существовании оспарива-
инстинкта смерти соответствует, кажется, садовскому емого органа. Таким образом, фетиш — вовсе не символ,
различению двух природ, или двух элементов. Садист- но как бы некий зафиксированный и застывший план,
ский герой предстает в этом случае как тот, кто ставит задержанный, схваченный образ, фотография, к кото-
своей задачей помыслить инстинкт смерти (чистую не- • См. ниже статью Фрейда "Отрицание" — Пер.
гацию) — в форме доказательств, и кто не может это •* Делёз использует здесь юридическую терминологию: à contester le
• См. "По ту сторону принципа удовольствия" — Пер. bien-fondé — Пер.
··· См. ниже "Фетишизм" — Пер.
208 Жиль Делёз
Представление Захер-Мазоха 209

рой постоянно возвращаются с целью отвратить досад- ную проблему психиатрии. "Psychopathia sexualis"
ные последствия движения и нежеланные открытия: он Краффт-Эбинга, под редакцией Молля, представляет
представляет собой последний момент, в который еще собой огромное собрание случаев самых отвратительных
можно было верить... В этом смысле фетишизм оказыва- извращений, предназначенное для врачей и юристов,
ется, во-первых, отклонением (нет, женщина не испы- как значится в подзаголовке книги. Покушения и пре-
тывает нехватки в пенисе); во-вторых, оборонительной ступления, зверства, живодерства, некрофилия: здесь
нейтрализацией (ибо, в противоположность тому, что сообщается решительно обо всем, но неизменно — с не-
происходит при негации, сознание реальной ситуации обходимым научным хладнокровием, без каких бы то ни
полностью сохраняется, хотя в данном случае она ока- было пристрастий или оценочных суждений. Но вот мы
зывается некоторым образом подвешена, нейтрализова- наталкиваемся на случай 396, страница 830. Тон меня-
на); в-третьих, защитной, идеализирующей нейтрали- ется: "Один опасный фетишист, избравший себе фети-
зацией (ибо сама вера в женский фаллос, со своей сторо- шем косы, внушал беспокойство всему Берлину..." И
ны, воспринимается причастной правам идеала перед комментарий: "Эти люди настолько опасны, что их без-
реальным: она нейтрализуется или подвешивается в условно следовало бы заключать в психиатрическую ле-
идеале, чтобы тем вернее аннулировать тот ущерб, ко- чебницу на длительный срок, вплоть до окончательного
торый могло бы ей нанести знание реальности). выздоровления. Они вовсе не заслуживают какого-то
Фетишизм, определенный, таким образом, через про- безграничного сострадания..., и когда я думаю о безмер-
цесс отклонения и подвешивания, принадлежит к сущ- ном страдании, причиненном одной семье, в которой
ности мазохизма. Вопрос о том, присущ ли он также и молодая девушка вот так лишилась своих прекрасных
садизму, весьма сложен. Конечно, изрядное число сади- волос, я совершенно не могу понять, почему этих людей
стских убийств сопровождается некими обрядами, на- не содержат в лечебнице бесконечно долго... Будем на-
пример, разрыванием одежд, которое не объяснить про- деяться, что новый уголовный закон принесет на этот
сто борьбой [с жертвой ]. Но говорить о какой-то садо- счет какое-то улучшение". Подобный взрыв негодова-
мазохистской амбивалентности, которую фетишист ния, обращенного против извращения, которое все-таки
выказывает по отношению к своему фетишу, неверно; достаточно умеренно и безобидно, наводит на мысль,
слишком уж дешево добывается в этом случае искомое что автора волновали какие-то личные мотивы, увед-
садо-мазохистское единство. Существует сильная тен- шие его в сторону от привычного для него научного ме-
денция смешивать два весьма отличных друг от друга тода. Следует, стало быть, заключить, что, подойдя к
вида насилия — насилие, возможное по отношению к случаю 396, психиатр потерял контроль над своими нер-
фетишу с целью его уничтожения и другое, лишь опре- вами; это для всех должно послужить уроком.* Во вся-
деляющее выбор и конституцию фетиша как такового ком случае, нам кажется, что фетишизм может принад-
(как в случае "срезателей кос").* Мы не можем сослать- лежать к садизму лишь вторичным и искаженным обра-
ся на срезателей кос, не отметив одну исторически важ- зом: то есть лишь в той мере, в какой он порвал свое
• Срезание кос, если исходить из этого, не предполагает, очевидно,
совершенно никакой враждебности по отношению к фетишу; это, ско- • Книга Краффт-Эбинга была нам недоступна; в немецком издании
рее, какое-то условие конституции фетиша (обособление, подвешива- текста Делёза в этом месте приводится случай 152, стр. 299; тон меня-
ние). ется: "Вообще, я хотел бы заметить, что даже если срезатели кос и лица
со схожими извращенными наклонностями будут оправдываться перед
Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 211
210

единственно существенное отношение к отклонению и вие как таковое: удовольствие отклоняется, задержива-
подвешиванию, чтобы перейти в совершенно иной кон- ется максимально долгое время, что позволяет мазохи-
текст — отрицания и негации — и встать на службу сту в тот самый миг, когда он его, наконец, испытывает,
садистскому сгущению. отклонять его реальность, чтобы отождествиться с "но-
С другой стороны, нет никакого мазохизма без фети- вым человеком без половой любви".
шизма в его изначальном смысле. Способ, каким Мазох Все в романе Мазоха кульминирует в подвешенности.
определяет свой идеализм, или теорию "сверхчувствен- Не будет преувеличением сказать, что именно Мазох
ного", кажется на первый взгляд банальным: речь идет вводит в искусство романа технику подвешивания, sus-
не о вере в совершенство мира, говорит он в "Разведен- pens'a — пружину повествования в чистом виде: не
ной", следует, напротив, "окрылить" себя и бежать от только потому, что мазохистские обряды истязаний и
этого мира в грезу. Речь, следовательно, идет не о нега- пыток предполагают какое-то подлинное физическое
ции или разрушении мира, но также и не об идеализа- подвешивание (героя приковывают, распинают, подве-
ции его; здесь имеется в виду отклонение мира, подве- шивают) , но и потому, что женщина-палач принимает
шивание его в акте отклонения, — чтобы открыть себя те или иные застывшие позы, отождествляющие ее со
идеалу, который сам подвешен в фантазме. Обоснован- статуей, с портретом, с фотографией; потому, что она не
ность реального оспаривается с целью выявить какое-то завершает свой жест, оставляя его в подвешенном состо-
чистое, идеальное основание: подобная операция полно- янии, когда опускает хлыст на спину своей жертвы, ког-
стью сообразуется с юридическим духом мазохизма. Не да приоткрывает свои меха; потому, что она отражается
удивительно, что этот процесс приводит к фетишизму.
в зеркале, которое схватывает, задерживает ее позу. Мы
Основные фетиши Мазоха и его героев — меха, обувь,
даже хлыст, диковинные казацкие шапки, которые он увидим, что эти "фотографические" сцены, эти отра-
любил напяливать на своих женщин, все эти маскарад- женные или задержанные образы имеют огромное зна-
ные наряды из "Венеры". В сцене из "Разведенной", о чение с двух точек зрения: с точки зрения мазохизма
которой мыговориливыше, раскрывается двойное изме- вообще и искусства Мазоха — в частности. Они пред-
рение фетиша и, соответственно, двойное подвешива- ставляют собой один из творческих вкладов Мазоха в
ние: часть субъекта знает реальность, но оставляет это искусство романа. Следует также отметить и то, как
знание в подвешенном состоянии, другая же часть сама одни и те же сцены у Мазоха повторяются в различных
подвешивается в идеале. За желанием какого-то науч- планах, образуя своего рода застывший каскад: так про-
ного наблюдения следует мистическое созерцание. Бо- исходит в "Венере", где основная сцена с женщиной-па-
лее того, процесс мазохистского отклонения заходит лачом сначала видится во сне, затем разыгрывается, по-
столь далеко, что захватывает и сексуальное удовольст- том исполняется всерьез, смещается и переносится на
судом, все равно в принципе требуется их длительное содержание в другие персонажи.
психиатрической лечебнице или в другом схожем заведении. Общая
опасность подобных лиц, самих по себе достойных сожаления, доста-
Эстетическая и драматическая подвешенность у Ма-
точно велика, чтобы оставлять их на воле, поскольку волосы, это пре-
зоха противостоит многократному механическому и на-
красное украшение огромного числа девушек, подвергаются постоян- копительному повторению у Сада. И нужно отметить,
ной опасности благодаря той отпускной, которую гарантирует им § 51. что искусство suspens'a всегда ставит нас на сторону
При всем сострадании к обвиняемому, если он болен, не следует забы- жертвы, побуждает нас отождествиться с жертвой, тогда
вать о том, что и население имеет право на защиту".— Пер. как накопление и ускорение, имеющие место в повторе-
212 ЖильДелёз Представление Захер-Мазоха 213

нии, побуждают нас, скорее, перейти на сторону пала- дят к некоей высшей функции — мифологической и ди-
чей, отождествиться с садистским палачом. Следова- алектической; эта функция основывается на совокупно-
тельно, в садизме и мазохизме повторение имеет две сти отклонения как реактивного процесса и подвешен-
совершенно различные формы — смотря по тому, в чем ности как Идеала чистого воображения; так что описа-
заключается его смысл: в садистских ускорении и сгуще- ния не исчезают, они лишь смещаются, застывают,
нии, или же в мазохистских "замораживании" [fige- делаются суггестивными и пристойными. Фундамен-
ment ] и подвешивании. тальное различие садизма и мазохизма проявляется при
Этого достаточно для объяснения отсутствия непри- сравнении двух процессов, отрицания и негации, с од-
стойных описаний у Мазоха. Описательная функция не ной стороны, и отклонения и подвешивания — с дру-
исчезает, но вся непристойность в ней отклоняется и гой. Если первый представляет собой спекулятивный и
подвешивается, все описания как бы смещаются: от са- аналитический способ постижения инстинкта смерти,
мой вещи к фетишу, от одной части объекта к другой, от поскольку тот никогда не может быть дан, то второй
одной стороны субъекта к другой. Остается лишь некая представляет собой какой-то совершенно иной — мифо-
гнетущая, экзотическая атмосфера, словно какой-ни- логический и диалектический — способ [его постиже-
будь слишком густой аромат, который нависает и клу- «ия ], присущий воображению.
бится в подвешенном состоянии и который не развеять
никакими смещениями. О Мазохе, в противополож-
ность Саду, надлежит сказать, что никто никогда не Как далеко заходит взаимодополнитель-
заходил столь далеко, сохраняя при этом пристойность. ность Сада и Мазоха: Сравнение честолюбивых
В этом — другой аспект романического творения Мазо- устремлений двух трудов. Существует ли мазо-
ха: роман атмосферы, искусство намека. Декорации Са- хизм персонажей Сада и садизм персонажей Мазо-
да, садовские замки находятся под властью неумолимых ха? Тема внешней встречи садиста и мазохиста.
Внутренняя встреча и три аргумента, на которых
законов тени и света, которые ускоряют жесты их жес- основывается вера в садо-мазохистское единство
токих обитателей. Декорации же Мазоха, их тяжелые
занавеси, их интимное загромождение, будуары и гар- Благодаря Саду и Мазоху, литература может дать имя
деробы отданы во власть светотени, на фоне которой — если не миру, поскольку это уже сделано, то какому-
проступают лишь какие-то подвешенные жесты и стра- то двойнику мира, способному вобрать в себя все наси-
дания. лие и исступление [l'excès] мира. Утверждается, что
Искусство и язык Сада, искусство и язык Мазоха — всякое чрезмерное возбуждение некоторым образом
две совершенно разные вещи. Попытаемся подытожить эротизируется*. Отсюда способность эротизма служить
уже отмеченные нами различия: в работах Сада прика- миру зеркалом, отражать все, что в нем есть чрезмерно-
зы и описания восходят к высшей доказательной функ- го, извлекать из него все насильственное и тем вернее
ции; эта доказательная функция основывается на сово- обещать его 'годухотворение", чем успешнее ему удает-
купности отрицания как активного процесса и негации ся поставить все это на службу чувствам (Сад в "Фило-
как Идеи чистого разума; она сохраняет и ускоряет опи- софии в будуаре" различает два зла: одно — бестолковое
сание, обременяя его непристойностью. и рассеянное по миру, и другое — очищенное, отражен-
В работах Мазоха приказы и описания также восхо- • См. "Три очерка по теории сексуальности" Фрейда. — Пер.
Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 215
214

ное, рефлектированное, сделавшееся "интеллигент- убийцы, заслуживают виселицы или каторги".' Мазох
ным" в силу того, что было прочувствовано [sensu- мечтал о прекрасной деспотице, грозной царице, кото-
alisée]). Слова же этой литературы, в свою очередь, об- рой недоставало славянам, чтобы обеспечить торжество
разуют внутри языка своего рода двойник языка, спо- революций 48-го [года] и объединить панславистские
собный заставить язык непосредственно воздействовать устремления... Славяне, еще одно усилие, если вы хоти-
на чувства. Мир Сада — это действительно какой-то те быть революционерами!
извращенный двойник, призванный отражать все дви- Как далеко заходит сообщничество, взаимодополни-
жение природы и истории от самых истоков до револю- тельность Сада и Мазоха? Садо-мазохистское единство
ции 89-го [года ]. В недрах своего замка, обособленного не было изобретено Фрейдом; его можно найти в работах
от всего мира и отгороженного от него высокими стена- Краффт-Эбинга, Хэвлока Эллиса, Фере. О странной
ми, герои Сада вынашивают замысел заново построить связи между удовольствием от причинения зла и удо-
мир и воспроизвести "историю сердца". Они обращают- вольствием от его претерпевания догадывались очень
ся к природе и обычаю; повсюду они собирают потенции многие мемуаристы и врачи. Больше того: "встреча"
и той, и другого — в Африке, в Азии, в Античности, — садизма и мазохизма, призыв, бросаемый ими друг дру-
чтобы извлечь из всего этого истину чувственного или гу, кажутся ясно вписанными как в труд Сада, так и в
особую цель чувственности. Иронически они доходят до труд Мазоха. Персонажи Сада выказывают своего рода
того, что предпринимают усилие, на которое францу- мазохизм: "Сто двадцать дней" детально описывают
зы — чтобы стать "республиканцами" — все еще не спо- пытки и унижения, которые дают себе причинить либер-
собны. тены. Садисту нравится быть бичуемым не меньше, чем
Тот же честолюбивый замысел присущ и Мазоху: вся бичевать самому; Сен-Фон в "Жюльетте" устраивает,
природа и вся история должны отразиться в извращен- чтобы на него напали люди, которым он поручил избить
ном двойнике [мира], от самых истоков и вплоть до себя; Боргезе восклицает: "Хотел бы я, чтобы мои бес-
революций 48-го [года ] в Австрийской Империи. "Жес- путства увлекли меня, как последнюю тварь, к тому
токая любовь сквозь столетия..." Меньшинства, населя- жребию, который ей приносит ее отверженность — даже
ющие Австрийскую Империю, для Мазоха — неисчер- плаха была бы мне престолом сладострастия." И наобо-
паемая кладовая обычаев и судеб (отсюда истории гали- рот, мазохизм выказывает своего рода садизм: в конце
цийские, венгерские, польские, еврейские, прусские, своих испытаний Северин, герой "Венеры", объявляет
образующие большую часть его труда). Под общим за- себя исцеленным, начинает бить и мучить женщин, же-
главием "Завещание Каина" Мазох задумал некий "то- лает быть "молотом", вместо того, чтобы быть "нако-
тальный" труд, цикл новелл, представляющих естест- вальней".
венную историю человечества и содержащих шесть Но уже сразу бросается в глаза, что в обоих случаях
главных тем: любви, собственности, денег, государства, обращение наступает лишь на исходе всего начинания.
войны и смерти. Каждую из этих сил надлежало приве- Садизм Северина представляет собой завершение: мазо-
сти к ее непосредственной чувственной жестокости; и хистский герой, можно сказать, в силу своего искупле-
тогда всякий должен был увидеть — под знаком Каина, ния, удовлетворив свою потребность в искуплении, в
в зеркале Каина, — что "великие князья, генералы и
• Письмо от 8 января 1869 к брату Карлу (приводимое Вандой).
дипломаты, точно так же, как и обычные грабители и
216 Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 217

конце концов позволяет себе то, что должны были зака- изводством определенного мазохизма на исходе садиз-
зывать ему те наказания, которым он подвергся. Выдви- ма. Но вызывает большие сомнения, является ли садизм
нутые вперед, страдания и наказания дают возможность мазохиста садизмом Сада, а мазохизм садиста — мазо-
вершить то зло, которое они призваны были запрещать. хизмом Мазоха. Садизм мазохизма складывается благо-
"Мазохизм" садистского героя, в свою очередь, возни- даря искуплению; мазохизм садизма — в отсутствии
кает на исходе его садистских упражнений в качестве их искупления. Садо-мазохистское единство, утверждае-
крайнего предела и венчающей их санкции славного мое слишком поспешно, рискует оказаться неким гру-
бесчестья. Либертен не страшится, что с ним самим сде- бым синдромом, не отвечающим требованиям истинной
лают то, что он делает с другими. Причиняемые ему симптоматологии. Не относится ли садо-мазохизм к тем
страдания для него — это какие-то последние удоволь- заболеваниям, о которых мыговорилипрежде и которые
ствия, и не потому, что они могли бы удовлетворить обладают лишь кажущейся связностью и должны быть
потребность в искуплении или чувство вины, — напро- разобраны по исключающим одна другую клиническим
тив: потому, что они подтверждают силу, которую у него картинам? Не следует раньше времени уверять себя в
не отнять, и дарят ему высшую уверенность [в себе ]. том, что с проблемой симптомов покончено. Случается,
Испытывая надругательства и унижения, опускаясь в что за проблему приходится браться с нуля, чтобы разо-
самое лоно страданий, либертен не искупает никакой брать какой-то синдром, смешавший и произвольно сое-
вины, а, по словам Сада, "наслаждается в глубине души динивший ряд совершенно разнопорядковых симпто-
тем, что зашел достаточно далеко, чтобы заслужить по- мов. Именно это мы имели в виду, когда спросили, не
добное обращение с собой". Морис Бланшо выделил все скрывался ли в Мазохе великий клиницист, который
возможные следствия подобного пароксизма: "Именно пошел дальше Сада и снабдил нас разного рода основа-
поэтому, несмотря на всю аналогию описаний, пред- ниями и соображениями, необходимыми для разъедине-
ставляется справедливым оставить Захер-Мазоху от- ния данного псевдоединства.
цовские права в отношении мазохизма, Саду же — в Не основывается ли вера в это единство, в первую
отношении садизма. У героев Сада удовольствие, кото- очередь, на каких-то двусмысленностях и достойных со-
рое они могут получить от крайнего унижения, никогда жаления упрощениях? Ибо то обстоятельство, что са-
не изменяет и не ослабляет их самообладания, падение дист и мазохист должны встретиться, может показаться
их только возвышает; им остаются чуждыми все эти очевидным. То, что одному нравится заставлять стра-
чувства, которые зовутся стыдом, угрызениями совести, дать, а другому — страдать самому, определяет, как
пристрастием к наказанию".' кажется, такую взаимодополнительность, что было бы
поистине жаль, если такая встреча не состоялась бы. В
Едва ли, поэтому, вообще можноговоритьоб обраще- одном анекдоте рассказывается, как встречаются садист
нии садизма в мазохизм, и наоборот. Скорее, мы имеем и мазохист, и мазохист просит: "Ударь меня", а садист
здесь дело с каким-то парадоксальным двойным произ- отвечает ему: "Вот и нет". Среди множества анекдотов,
водством: юмористическим производством определен- этот кажется мне особенно глупым, и не только потому,
ного садизма на исходе мазохизма и ироническим про- что подобное невозможно, но и потому, что он так по-ду-
• Maurice Blanchot, Lautréamont et Sade, Éd. de Minuit, Collection рацки претенциозен в своей оценке мира извращений.
"Arguments", 1963, p. 30. Настоящий садист никогда в жизни не стерпел бы мазо-
Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 219
218

хистской жертвы (одна из жертв монахов в "Жюстине" быть мазохистской не просто потому, что либертена раз-
уточняет: "Они хотят быть уверенными в том, что их досадовало бы, что она испытывает какое-то удовольст-
преступления стоят слез, они отослали бы прочь девуш- вие, но и потому, что жертва садиста всецело принадле-
ку, которая предалась бы им по своей воле"). Но и мазо- жит к садизму, является составной частью данной ситу-
хист также не вынес бы подлинно садистского палача. ации и диковинным образом предстает в качестве
Конечно, ему нужна женщина-палач с определенными двойника садистского палача (свидетель тому Сад с дву-
наклонностями; но эту ее "природу" он должен образо- мя своими основными книгами, которые отражают одна
вать сам: убедить и воспитать эту женщину в соответст- другую и в которых порочная Жюльетта и добродетель-
вии со своим тайным замыслом, осуществить который с ная Жюстина — сестры). Когда садизм и мазохизм сме-
садисткой ему никогда не удалось бы. Ванда Захер-Ма- шивают, то начинают с абстрагирования двух сущно-
зох неправа, удивляясь тому, как мало Захер-Мазоху стей — садиста, независимого от своего мира, и мазохи-
нравилась одна из ее подруг, садистка; с другой стороны, ста, независимого от своего, — после чего, естественно,
неправы и критики, подозревая Ванду во лжи, когда она обнаруживают, что две абстракции, лишенные своего
не без лукавства, но и достаточно неловко изображает Umwelt'a, своих плоти и крови, запросто подстраивают-
себя почти что невинной. Нет сомнений, какие-то сади- ся одна к другой.
стские персонажи играют определенную роль в совокуп- Мы вовсе не собираемся утверждать, что жертва сади-
ности мазохистской ситуации. Романы Мазоха, как мы ста сама является садисткой — или что "палачиха" ма-
увидим, дают тому многочисленные примеры. Но эта зохиста сама мазохистка. Но мы должны отвергнуть
роль всегда косвенна и может быть понята лишь в рам- альтернативу, все еще сохраняемую в силе Краффт-
ках предваряющей ее совокупной ситуации. Женщина- Эбингом: "палачиха" — это либо настоящая садистка,
палач не доверяет предлагающему ей помощь садист- либо она притворяется таковой. Мы утверждаем, что
скому персонажу, словно бы чувствуя несовместимость женщина-палач всецело принадлежит к мазохизму; но
двух начинаний. Героиня "Душегубки" Драгомира не она, конечно, не является каким-то мазохистским пер-
оставляет сомнений жестокому графу Богуславу Солты- сонажем — она есть некая чистая стихия мазохизма.
ку, считающему ее саму жестокой садисткой: "Вы истя- Различая в извращении субъекта (личность) и стихию
заете из жестокости, тогда как я караю и убиваю во имя (субстанцию), мы можем понять, каким образом лич-
бога, без жалости, но и без ненависти". ность избегает своей субъективной судьбы, но избегает
Мы действительно слишком склонны пренебрегать ее лишь частично, играя роль стихии в предпочтенной
этой очевидностью: женщина-палач в мазохизме не мо- ею ситуации. Женщина-палач избегает своего собствен-
жет быть садисткой как раз потому, что она находится в ного мазохизма, "мазохируя" в этой ситуации. Ошибоч-
мазохизме, является составной частью мазохистской си- но думать, что она садистка или разыгрывает из себя
туации, реализует собой элемент, стихию мазохистско- садистку. Ошибочно думать, что мазохистский персо-
го фантазма: она принадлежит к мазохизму. Не в том наж встречает, словно по счастливой случайности, ка-
смысле, что у нее те же вкусы, что и у ее жертвы, но кого-то садистского персонажа. Всякая личность в том
потому, что она обладает тем самым "садизмом", кото- или ином извращении нуждается лишь в "стихии" того
рого никогда не найти в садисте. То же самое можно же извращения. Всякий раз, как мы наблюдаем тип жен-
сказать и применительно к садизму: жертва не может щины-палача в рамках мазохизма, мы видим, что она не
220 Жиль Делёз
Представление Захер-Мазоха 221

является ни истинной, ни подложной садисткой, но страданиями. Этот аргумент тем удивительнее, что
представляет собой нечто совершенно иное — нечто та- Фрейд высказывает его в контексте своего первого тези-
кое, что существенным образом принадлежит к мазо- са, в котором садизм предшествует мазохизму. Он, од-
хизму и что, не реализуя собой его субъективности, воп- нако, различает два вида садизма: садизм чистой агрес-
лощает стихию "истязания [faire-souffrir]" в исключи- сивности, ищущий единственно своего собственного
тельно мазохистской перспективе. Поэтому герои торжества, и гедонистический садизм, ищущий боли
Мазоха, и сам Мазох, захвачены поиском определен- другого человека. Между этими двумя и вставляется ма-
ной, трудно обнаружимой "природы" женщины: мазо- зохистский опыт, пережитая связь между собственным
хист-субъект нуждается в определенной "субстанции" удовольствием и собственной болью: садисту никогда не
мазохизма, реализуемой в природе женщины, отверга- пришла бы в голову идея получать удовольствие от боли
ющей свой собственный субъективный мазохизм; он со- другого, если бы прежде он сам не испытал "по-мазохи-
вершенно не нуждается в каком-то другом, садистском стски" связи между своей болью и своим удовольстви-
субъекте. ем.*
Конечно, когда говорят о садо-мазохизме, то намека- Так что первая фрейдовская схема значительно
ют не просто на чисто внешнюю встречу двух личностей. сложнее, чем это кажется, предлагая следующий ряд:
Не исключено, однако, что эта тема внешней встречи агрессивный садизм — обращение против самого себя —
продолжает оказывать свое действие, пусть даже в виде мазохистский опыт — гедонистический садизм (благо-
простой "остроты", затаившейся где-то в бессознатель- даря проекции и регрессии). Примечательно, что к аргу-
ном. Как, восприняв идею садо-мазохизма, развил и об- менту тождества опыта обратились уже садовские ли-
новил ее Фрейд? Его первый аргумент — внутренняя бертены, внеся, таким образом, свой вклад в оформле-
встреча инстинктов и влечений в одной и той же лично- ние представления о мнимом садо-мазохистском
сти. "Кто испытывает в сексуальных отношениях удо- единстве. Нуарсею принадлежит объяснение того, что
вольствие от того, что причиняет другим боль, тот спо- страдание, испытываемое либертеном, неразрывно свя-
собен также наслаждаться, как удовольствием, и той зано с возбуждением его "нервного флюида": что же
болью, которую могут принести сексуальные отноше- тогда удивительного, если предрасположенный таким
ния ему самому. Садист всегда одновременно и мазо- образом человек "воображает, что служащий для его
хист, хотя либо активная, либо пассивная сторона из- наслаждения предмет возбуждается теми же средства-
вращения может быть развита у него сильнее, представ- ми, которые оказывают влияние на него самого"?
ляя собой его преобладающую сексуальную Третий аргумент — трансформистский: он указы-
деятельность"." Второй аргумент касается тождества вает на то, что сексуальные влечения могут изменять
опыта: садист, как таковой, будто бы не может пол- свои цели и объекты или даже способны на непосредст-
учить удовольствие от того, что доставляет страдания, венное превращение, трансформацию (обращение в
если он не обладает определенным опытом, не пережил свою противоположность, обращение против себя само-
сам связи между удовольствием и причиненными ему го...). И это тем удивительнее, что вообще-то по отноше-
• Freud, Trois Essais sur la sexualité, tr. fr., Collection "Idées" NRF, • Freud, "Les Pulsions et leur destins " (1915), tr. fr., in
p.46. — Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie, Ges. Werke,V,S.58. Métapsychologie, NRF, p.46. — Triebe und Triebschicksale, Ges. Werke,
X, S.211.
Представление Захер-Мазоха 223
222 Жиль Делёз

ного поведения. Мы забываем о том, что, предаваясь


нию к трансформизму Фрейд занимает крайне сдержан-
тому или иному извращению, субъект задействует всю
ную позицию: с одной стороны, он не верит в существо-
энергию, которой он располагает. Наверное, садист и
вание какой-то эволюционной тенденции; с другой сто-
мазохист каждый играет самодостаточную и завершен-
роны, тот дуализм, которого он всегда будет придержи-
ную в себе пьесу, с меняющимися от случая к случаю
ваться в своей теории влечений, сильно ограничивает
персонажами, при полном отсутствии чего-то такого,
возможности трансформаций, которые могут происхо-
что могло бы наладить между ними сообщение — изнут-
дить лишь внутри одной группы влечений. Так, в "Я и
ри или вовне. Сообщение существует, худо-бедно, лишь
Оно" Фрейд открыто отвергает гипотезу о непосредст-
для нормального человека. На уровне извращений не-
венной трансформации ненависти в любовь и любви в
правомерно смешивать конкретные и специфические
ненависть, поскольку эти фиксации зависят от качест-
образования и проявления с какой-то абстрактной "ре-
венно отличных друг от друга влечений (Эроса и Тана-
шеткой", вроде всеобщей либидинозной материи, по-
тоса). Вообще, Фрейду гораздо ближе Жоффруа Сент-
зволяющей переходить от одного проявления к другому.
Илер, чем Дарвин. Формулы типа "извращенцем не ста-
Полагается фактом, что один и тот же человек испыты-
новятся, им остаются" представляют собой кальку
вает удовольствие как от причиняемых, так и от претер-
формул Жоффруа, относящихся к уродам; а два столь
певаемых им страданий. Более того, полагается фактом
значительных понятия, как фиксация и регрессия, не-
и то, что человек, которому нравится доставлять страда-
посредственно восходят к тератологии Жоффруа ("за-
ния, в глубине души ощущает связь удовольствия с соб-
держка развития" и "ретроградация"). Точка зрения
ственным страданием. Весь вопрос в том, не являются ли
Жоффруа также исключает всякую эволюцию в форме
эти "факты" абстракциями. Связь удовольствие-боль
непосредственной трансформации: существует лишь не-
абстрагируется от конкретных формальных условий, в
кая иерархия возможных типов и форм, в рамках кото-
которых она устанавливается. Смесь удовольствие-боль
рой живые существа рано или поздно задерживают свое
рассматривается как род нейтральной материи, общей
развитие, а затем более или менее регрессируют. То же
для садизма и мазохизма. Обособляется даже весьма
самое у Фрейда: сочетания двух типов влечений пред-
специфичная связь "собственное удовольствие-собст-
ставляют целую иерархию форм, в строе которых инди-
венная боль", которая, как предполагается, была тожде-
виды рано или поздно задерживают свое развитие, а
ственным образом пережита как садистом, так и мазо-
затем более или менее регрессируют. Тем примечатель-
хистом, независимо от конкретных форм, в которые она
нее, что по отношению к извращениям Фрейд, кажется,
в каждом из двух случаев выливается. Разве обходятся
допускает настоящий полиформизм и возможности эво-
без абстракции, когда отправляются, таким образом, от
люции и непосредственной транформации, отвергаемые
какой-то общей "материи", заранее оправдывающей
им в других случаях, в сфере невротических и культур-
любые эволюции и трансформации? Если правда — а в
ных образований.
этом не приходится сомневаться, — что садист испыты-
Это означает, что тема садо-мазохистского единства вает удовольствие также и от претерпеваемых им стра-
во всех фрейдовских аргументах составляет проблему. даний, то происходит ли это так же, как и у мазохиста?
Даже понятие частичного влечения в этом отношении И если мазохист испытывает удовольствие также и от
представляет опасность, потому что оно склонно пред- причиняемых им самим страданий, то происходит ли это
авать забвению специфичность разных типов сексуаль-
224 Жиль Делёз Представление Захер-Маэоха 225

по-садистски? Мы все время возвращаемся к проблеме порабощающая себе мужчину, есть одновременно мое
синдрома: есть синдромы, которые представляют собой творение и истинная сарматская женщина".' Но под
лишь общее название для несводимых [друг к другу ] этим кажущимся однообразием проступают очертания
заболеваний. Биология может научить тому, сколько трех различных типов, с которыми Мазох и обходится
нужно принять предосторожностей, прежде чем конста- совершенно по-разному.
тировать существование той или иной эволюционной Первый тип — это язычница, Гречанка, гетера или
линии. Аналогия двух органов не обязательно предпола- Афродита, порождающая беспорядок. Она живет, по ее
гает переход от одного к другому; и совершенно неуме- словам, ради любви и красоты, живет мгновением. Чув-
стно выступать с каким-то "эволюционизмом", нанизы- ственная, она любит того, кто ей нравится, и отдается
вая на одну и ту же линию развития результаты прибли- тому, кто ее любит. Она говорит о независимости жен-
зительно смежные, но предполагающие несводимые, щины и о мимолетности любовных связей. Она отстаи-
разнородные процессы формирования. Глаз, например, вает равенство мужчины и женщины: она — гермафро-
может быть продуктом множества независимых друг от
дит. Но именно Афродита, женское начало одерживает
друга развитии, стоя на исходе расходящихся рядов как
в ней верх — так Омфала уподобляет женщине и пере-
аналогичный результат действия совершенно разных
ряжает в женское платье Геракла. Ибо равенство она
механизмов. Не так ли обстоят дела с садизмом и мазо-
хизмом и с комплексом удовольствие-боль как их пред- представляет себе не иначе, как той критической точ-
полагаемым общим органом? Не является ли встреча кой, в которой господство переходит на ее сторону:
садизма и мазохизма простой аналогией, а их процессы "Мужчина трепещет, как только женщина уравнивает-
и их формации — вещами совершенно разными? А их ся с мужчиной в правах". В своем современном вопло-
общий орган, их "глаз", — косым? щении она изобличает в браке, в нравственности, в цер-
кви и государстве изобретения мужчины, подлежащие
уничтожению. Это она появляется в открывающем "Ве-
неру" сновидении. Это ее многословное вероисповеда-
Мазох И три женщины: Гетерическая мать, эди- ние звучит в начале "Разведенной". В "Сирене" она
повская мать, оральная мать. "Холодная, мате-
ринская, суровая...". Холодность по Мазоху и апа- предстает в облике Зиновии, женщины "властной и воз-
тия по Саду. Мазох и Баховен. Ледниковая катаст- буждающей", потрясающей основы патриархальной
рофа семьи, внушающей женской половине дома желание
господствовать, порабощающей отца, отрезающей воло-
Общее для героинь Мазоха — это пышные, мускулистые сы сыну в ходе любопытной процедуры крещения и пе-
формы, надменный нрав, властность, известная жесто- реряжающей всех и вся.
кость — даже в нежности или наивности. Восточная кур-
Другая крайность, третий тип — это садистка. Ей
тизанка, грозная царица, венгерская или польская рево-
нравится причинять страдания, мучить. Но примеча-
люционерка, служанка-госпожа, сарматская крестьян-
тельно то, что действует она, побуждаемая мужчиной
ка, холодная как лед визионерка, молодая девушка из
или, по крайней мере, соотносясь с мужчиной, жертвой
хорошей семьи — все они разделяют эту общую для них
которого она постоянно рискует стать сама. Все происхо-
основу. "Княгиня или крестьянка, в горностае или в
* См.Приложение I.
овчине, — всегда эта женщина в мехах и с хлыстом,
226 Жиль Делёз
Представление Захер-Мазоха 227

дит так, как если бы первобытная Гречанка нашла свое- вать Северина: "Я изнемогал от стыда и отчаяния. — И
го Грека, свой аполлонический элемент, свое мужское, что самое'позорное: вначале я почувствовал какую-то
садистское влечение. Мазох часто говорит о том, кого он фантастическую, сверхчувственную прелесть в своем
называет Греком, или даже Аполлоном, — о том, кто жалком положении — под хлыстом Аполлона и под же-
появляется в качестве Третьего, чтобы побудить жен- стокий смех моей Венеры. — Но Аполлон, удар за уда-
щину вести себя по-садистски. В "Источнике молодо- ром, вышиб из меня эту поэзию, пока я, наконец, стис-
сти" графиня Елизавета Надашди истязает молодых нув в бессильной ярости зубы, не проклял и себя, и свою
людей в обществе своего любовника, грозного Иполька- сладострастную фантазию, и женщину, и любовь". Ро-
ра, при помощи некоего механизма — хотя вообще в ман, таким образом, завершается поворотом к садизму:
работах Мазоха механизмы встречаются редко ( [типа ] Ванда бежит с жестоким Греком навстречу новым жес-
железной девы, в объятиях которой оказывался привя- токостям, тогда как Северин и сам делается садистом,
занный к ней испытуемый, "и бездушная красавица на- или, по его выражению, "молотом".
чинала свою работу, сотни лезвий выскакивали из ее
Ясно, однако, что ни женщина-гермафродит, ни жен-
груди, ее рук, ног, стоп..."). Анна Клауэр в "Гиене из
щина-садистка не представляют собой идеала Мазоха. В
Пусты" упражняется в своем садизме в союзе с атама-
"Разведенной" эгалитаристка-язычница — не героиня,
ном разбойников. Даже "Душегубка", Драгомира, зада-
но подруга героини; и эти две подруги являют собой, по
ча которой — покарать садиста Богуслава Солтыка, дает
словам Мазоха, как бы "две противоположности". Вла-
убедить себя в том, что она — "той же породы", что и он,
столюбивая Зиновия в "Сирене" — гетера, повсюду се-
и заключает с ним союз.
ющая беспорядок, — в конце концов побеждается юной
Ванда, героиня "Венеры", поначалу принимает себя Натальей, женщиной не менее властолюбивой, но со-
за Гречанку, но в конечном счете ощущает себя садист- всем иного типа. Но и садистка, на противоположном
кой. Действительно, в начале романа она тождественна полюсе, соответствует идеалу не в большей степени: в
женщине из сновидения, она — Гермафродит. В своей "Душегубке" Драгомира не обладает, с одной стороны,
изящно составленной речи она объявляет: "Для меня садистским темпераментом; с другой стороны, заключая
веселая чувственность эллинов — радость без страдания союз с Солтыком, она, в результате, терпит крах, утра-
— идеал, который я стремлюсь осуществить в своей жиз- чивает право на существование и дает одолеть и убить
ни. Потому что в ту любовь, которую проповедует хри- себя юной Анитте, которая представляет собой тип жен-
стианство, которую проповедуют современные люди, щины, более соответствующий мечте Мазоха и сообра-
эти рыцари духа, — в нее я не верю. Да, да, вы только зующийся с ней. В "Венере" хорошо видно, что хотя все
посмотрите на меня — я гораздо хуже еретички: я — начинается с темы гетеры и заканчивается садистской
язычница". "Все попытки внести постоянство в самое темой, существенное происходит где-то между этими
изменчивое из всего, что только есть в изменчивом че- двумя, в какой-то иной стихии. В самом деле, эти две
ловеческом бытии, — в любовь, — путем священных темы выражают не мазохистский идеал, но, скорее, те
обрядов, клятв и договоров — потерпели крушение. Мо- пределы, между которыми этот идеал подвешивается и
жете ли вы отрицать, что наш христианский мир разла- движется, подобно раскачивающемуся маятнику. Они
гается?" Но в конце романа она ведет себя как садистка. выражают собой, соответственно, предел, перед кото-
Находясь под влиянием Грека, она заставляет его биче- рым мазохизм еще не начал своей игры, и предел, после
228 Представление Захер-Мазоха 229
ЖильДелёз

суровой и холодной заплечных дел мастерицей: "Ее пре-


которого мазохизм утрачивает право на существование.
красный лик горел гневом, но ее большие голубые глаза
Кроме того, с точки зрения самой женщины-палача, эти
излучали кротость". Вера Баранова из одноименной но-
внешние пределы выражают смесь страха, отвращения
веллы — надменная санитарка с холодным как лед сер-
и тяги, означающих, что героиня никогда не бывает уве-
дцем, которая проявляет мягкость, обручившись с уми-
рена в своей способности придерживаться навязанной ей
рающим, и которая сама умирает в снегу. "Лунный
мазохистом роли и предчувствует, что в любой момент
свет", наконец, выдает нам тайну самой природы: в себе
ей угрожает опасность либо отпасть в первобытный гете-
самой Природа является холодной, материнской и суро-
ризм, либо опрокинуться в конечный садизм. Так, в
вой. Такова троица мазохистской грезы: холодное-мате-
"Разведенной" Анна объявляет себя слишком слабой,
ринское-суровое, ледяное-чувствительное (сентимен-
слишком капризной — капризы гетеры — для того, что-
тальное)- жестокое. Этих определений достаточно, что-
бы осуществить идеал Юлиана. А Ванда в "Венере" ста-
бы отличить женщину-палача от ее "двойников" —
новится садисткой лишь в силу того, что не может боль-
гетеры и садистки. Чувственность последних заменяется
ше придерживаться навязанной ей Северином роли
этой сверхчувственной чувствительностью; их жар, их
("Вы сами задушили мое чувство своей фантастической
огонь — этой холодностью и этими льдами; их беспоря-
преданностью, своей безумной страстью...").
док — каким-то строгим порядком.
Какова же тогда — между этими двумя пределами —
собственно мазохистская стихия, в которой развертыва- Но и садистский герой, подобно женскому идеалу Ма-
ется все самое важное? Каков тогда второй тип женщи- зоха, также отстаивает некую существенную холод-
ны — между гетерой и садисткой? Чтобы набросать этот ность, которую Сад называет "апатией". И одна из на-
фантастический —или фантасматический — портрет, ших главных проблем состоит как раз в том, чтобы вы-
следовало бы собрать буквально все записи Мазоха. В яснить, не обнаружится ли, с точки зрения самой
одном довольно слащавом рассказе, озаглавленном "Эс- жестокости, какого-то абсолютного различия между са-
тетика безобразного", он следующим образом описыва- дистской апатией и холодностью мазохистского идеала и
ет мать семейства: "Статная женщина с суровыми чер- не пойдет ли и здесь на пользу садо-мазохистской абст-
тами и темными, но холодными глазами"; она, тем не ракции слишком легковесное уподобление одной дру-
менее, пестует и лелеет целый выводок ребятишек. А гой. Действительно, это совсем не одна и та же холод-
вот "Марча": "Подобно индианке или татарке из мон- ность. Одна, холодность садистской апатии, по существу
гольских степей, Марча, наряду с мягким нравом голу- направлена против чувства. Все чувства, даже — и
бицы, обладала жестокими инстинктами дикой кошки". прежде всего — чувство наслаждения злодеянием, изо-
А вот Лола из одноименной новеллы, которая любит бличаются как влекущие за собой некое опасное распы-
истязать животных и страстно желает присутствовать ление, мешающее энергии сгуститься — выпасть в оса-
при казнях или даже принимать в них участие: "Не- док — в чистый элемент доказательной безличной чув-
смотря на ее странные наклонности, в этой девушке не ственности. "Старайся превратить в удовольствие все,
было ни зверства, ни патологии; напротив, она была что тревожит твое сердце..." Всякое воодушевление, да-
благоразумной и кроткой, и казалось даже нежной, чув- же — и прежде всего — воодушевление злом осуждает-
ствительной, почти сентиментальной". В "Богоматери" ся, потому что оно влечет нас ко второй природе и пред-
кроткая и веселая Мардона оказывается, в то же время, ставляет собой остаток доброты в нас. Садовские персо-
230 Жиль Делёз Представление Захер-Мазоха 231

нажи остаются объектом недоверия со стороны подлин- — гетерическая, афродитовская стадия, берущая нача-
ных либертенов, пока они обнаруживают подобные по- ло в хаосе тучных болот