Вы находитесь на странице: 1из 307

Тит ульный лист издания переписки Эразма Роттердамского.

Обрамление т ит ула - гравюра на дереве Урса Графа.


Вверху в триумфальной колеснице изображена Humanitas ( “Человечность")
с книгой в руках, сопровождаемая античными поэтами и философами -
Вергилием, Гомером, Цицероном, Демосфеном.
Издание Иоганна Фробена. Базель, 1521
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
НАУЧНЫЙ СОВЕТ ПО ИСТОРИИ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ
КОМИССИЯ ПО КУЛЬТУРЕ ВОЗРОЖДЕНИЯ

КНИГА
В КУЛЬТУРЕ
ВОЗРОЖДЕНИЯ

МОСКВА «НАУКА» 2002


УДК 008
ББК 63(0)4
К 53

Редакционная коллегия:
доктор исторических наук Л.М. БРАГИНА (отв. редактор)
кандидат исторических наук В.М. ВОЛОДАРСКИЙ
кандидат исторических наук О.В. ДМИТРИЕВА
доктор исторических наук О.Ф. КУДРЯВЦЕВ
доктор филологических наук Р.И. ХЛОДОВСКИЙ
доктор исторических наук Л.С. ЧИКОЛИНИ

Рецензенты:
доктор исторических наук Н.А. ХАЧАТУРЯН
кандидат исторических наук С.К. ЦАТУРОВА

Книга в культуре Возрождения. - М.: Наука, 2002. - 270 с. 60 ил.


ISBN 5-02-022645-9
Эпоха Возрождения - время информационной революции, связанной с изобретением и широким
распространением книгопечатания как нового средства коммуникации, выполняющего различные функ­
ции в общественной, политической, религиозной и культурной жизни Европы XV - начала XVII в.
В статьях сборника рассматриваются: специфика содержания и оформления различных типов печатных
изданий; своеобразие рукописной книжной традиции; состав ренессансных библиотек, характеризующий
культурные интересы различных слоев общества; вклад гуманистов, художников, печатников, собирате­
лей библиотек, свидетельствующий о гуманистическом культе книги. Сборник иллюстрирован работами
прославленных и безымянных мастеров искусства того времени.
Для искусствоведов, историков, литературоведов, культурологов, книговедов, издателей, полигра­
фистов, а также для широкого круга читателей, интересующихся культурой Возрождения и историей
книгопечатания.

ТП-2001-П-№ 116

ISBN 5-02-022645-9 © Издательство “Наука”, 2002


ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ

Комиссия по культуре Возрождения Научного совета по истории мировой


культуры РАН предлагает вниманию читателей очередной сборник серии ее из­
даний, отражающих комплексный подход к изучению проблем европейского
Ренессанса. Эта задача осуществляется специалистами разных профилей - исто­
риками культуры, искусства, литературы и др. К настоящему времени опубли­
кованы 17 сборников статей: Леон Баттиста Альберти. М., 1977; Типология и
периодизация культуры Возрождения. М., 1978; Проблемы культуры итальян­
ского Возрождения. Л., 1979; Томас Мор. 1478-1978. М., 1981; Культура эпохи
Возрождения и Реформация. Л., 1981; Античное наследие в культуре Возрожде­
ния. М., 1984; Культура Возрождения и общество. М., 1986; Культура эпохи
Возрождения. Л., 1986; Рафаэль и его время. М., 1986; Эразм Роттердамский и
его время. М., 1989; Природа в культуре Возрождения. М., 1993; Культура Воз­
рождения и средние века. М., 1993; Культура и общество Италии накануне но­
вого времени. М„ 1993; Культура Возрождения и религиозная жизнь эпохи. М.,
1997; Культура Возрождения XVI в. М., 1997; Культура Возрождения и власть.
М., 1999; Человек в культуре Возрождения. М., 2001.
В основу настоящего сборника положены материалы Всероссийской науч­
ной конференции “Книга в эпоху Возрождения” (Москва, 2000 г.), организован­
ной Комиссией по культуре Возрождения совместно с Всероссийской ассоциа­
цией медиевистов и историков раннего нового времени. Сборник содержит ста­
тьи историков, искусствоведов, литературоведов, философов Москвы, Санкт-
Петербурга, Саратова, Иванова, Нижнего Новгорода.
В сборнике разносторонне освещается роль книги в культуре эпохи Воз­
рождения. Эта тема, затрагивающая одну из ключевых проблем ренессансной
культуры, впервые стала предметом самостоятельного рассмотрения. Авторы
сборника уделили особое внимание книге как феномену ренессансной культу­
ры, особенностям ее бытования и важной коммуникативной роли в эпоху Воз­
рождения.
В ряде статей сборника анализируется процесс секуляризации книги, из­
менение ее образа и функции в ренессансную пору, что нашло отражение, в
частности, в итальянской иконографии. На английском и немецком материа­
ле рассматривается специфика благочестивой литературы XVI в. в ее печат­
ном варианте. Представленные исследования воссоздают ренессансную кни­
гу в тесном единстве ее содержания и внешнего оформления, текста и иллю­
стративного ряда.

3
Особый интерес вызывает поднятая в ряде статей тема гуманистического
культа книги и складывания частных и публичных библиотек в эпоху Возрож­
дения, рассматриваемая на материале разных стран в широком хронологиче­
ском диапазоне - с XIV по XVI в. Авторы раскрывают характер культурных ин­
тересов частных лиц, двора, монастыря, духовной семинарии, выявляя их на ос­
нове анализа состава библиотек ренессансной поры. Внимание исследователей
привлекли выдающиеся памятники книжного искусства эпохи Возрождения,
его рукописные истоки, а также социальные аспекты истории книги. В ряде
статей особенно выразительно представлена роль публицистических изданий в
религиозных и социально-политических конфликтах XVI в., в частности роль
публицистики в так называемых памфлетных войнах.
Важной темой сборника стала история книгоиздательского дела в разных
европейских странах и судьба видных печатников XVI в. Авторы рассматрива­
ют специфику организации книгопечатания, например в Чехии и Шотландии,
функции издательского дела, международные взаимосвязи печатников.
Сборник иллюстрирован воспроизведениями памятников искусства различ­
ных видов и жанров, преимущественно графики, созданных в эпоху Возрож­
дения.
КНИГА КАК ФЕНОМЕН КУЛЬТУРЫ

У ИСТОКОВ РЕНЕССАНСНОЙ КНИГИ:


ДВЕ РУКОПИСНЫЕ ВЕРСИИ ТРАКТАТА
ФРИДРИХА II
“ОБ ИСКУССТВЕ СОКОЛИНОЙ ОХОТЫ”
О.С. Воскобойников

Полвека назад австрийский искусствовед Отто Пехт, работавший в те годы


в Англии, написал замечательную статью о том, как в искусстве раннего италь­
янского Ренессанса возникает новый интерес к изображению животных, приро­
ды и ландшафта1. Пехт был специалистом по средневековой книжной миниатю­
ре, каталогизатором, создателем целой школы изучения миниатюры как само­
стоятельного жанра искусства, поэтому и в исследовании данного вопроса его
интересовали прежде всего рукописные книги; в них он искал “источники, сис­
тематическое изучение которых могло бы прояснить ранние этапы истории ста­
новления современных методов изображения животных”2. Однако поднимае­
мые в работе Пехта вопросы касаются гораздо более фундаментальных проб­
лем взаимоотношений науки и искусства, культа книги и интереса к природе
при дворах итальянской знати.
Нельзя сказать, что эта в свое время новаторская междисциплинарная рабо­
та получила достойное продолжение в трудах других ученых. Для нас она инте­
ресна тем, что проводит параллель между двором миланских герцогов Вискон­
ти XIV-XV вв. и двором Фридриха II Штауфена первой половины XIII в. От­
то Пехт ссылается на широко известную и популярную в те годы идею Яко­
ба Буркхардта о “предвозрождении”, одним из ярких представителей которого,
как считает швейцарский историк XIX в., и должен был быть Фридрих II. Обра­
щая внимание на интеллектуальные интересы и на книжную продукцию, изго­
тавливавшуюся по заказу этих двух дворов, Пехт выдвигает идею, что схожесть
миланского двора с двором Фридриха II, несмотря на 150 лет, которые их разде­
ляют, ощущается гораздо сильнее, чем связь со многими современными ему ре­
нессансными дворами3. Для обоих дворов был характерен особый интерес к ок­
ружающей природе и к животному миру, что выражалось и в содержании экзо­
тического зверинца, являвшегося своего рода “знаком власти”, и в богатом ил­
люстрировании зоологических, медицинских и других рукописей. Работа над ни­
ми требовала не только обращения к рукописной традиции, берущей начало в
греческой античности, но и непосредственного внимания к природным явлени­

5
ям. О. Пехт очень верно отметил, что новые приемы в изображении природы
исходили не только - и не столько - из области искусства, сколько из возраста­
ющего интереса к эмпирическому знанию, которое воспользовалось искусст­
вом как средством передачи информации о целебных растениях, о повадках жи­
вотных и о способах их приручения.
Эмпиризм мышления Фридриха II, написавшего огромный трактат по ор­
нитологии (об этом произведении пойдет речь в моей статье), требовал мак­
симальной точности и от художников, работавших над рукописью, породив
таким образом “своего рода натуралистический стиль” (“a kind of naturalistic
style”). Он, естественно, ограничен двухмерным изображением. Художника, с
некоторыми оговорками, можно считать профессионалом в изображении
птиц. Для фигур людей, изображений скал, домов, воды он располагает впол­
не традиционными схематическими формулами, которые легко найти в со­
временной ему живописи4.
Австрийский искусствовед не идет дальше в исследовании иллюминованных
рукописей, связанных с двором Фридриха II. Он лишь упоминает некоторые из
них и приводит возможные параллели. Для него этот материал был важен для
того, чтобы показать истоки ренессансной книги с ее натуралистическим иллю­
стрированием и истоки ренессансного натурализма вообще. Я попробую оста­
новиться подробнее на рукописях книги Фридриха II “Об искусстве соколиной
охоты”, в том числе на чуть более поздней почти не изученной старофранцуз­
ской версии. Внимательное изучение их поможет нам высказать ряд предполо­
жений по важнейшим вопросам, поднятым в свое время Отто Пехтом.

Императору Священной Римской империи и королю Сицилии Фридриху II по­


надобилось много лет, возможно десятилетий, для того, чтобы написать трактат
“Об искусстве соколиной охоты” (“Liber de arte venandi cum avibus”). В конце
третьей книги (всего их шесть) он рассказывает, что еще до крестового похода
1228-1229 гг. он задумал написать этот трактат и “приглашал к себе опытных со­
кольничих из арабских и других стран и принимал к сведению то, что они знали
наилучшим образом”5. Книга была закончена между 1240 и 1250 гг.
Более чем 30-летнее правление Фридриха II в Италии никак нельзя назвать
мирным. Он почти постоянно находился в конфликте либо с Римской курией,
либо с североитальянскими коммунами. Несмотря на войны, император находит
время на занятие охотой. Было ли это для него простым времяпрепровождени­
ем, развлечением?
Чтобы ответить на этот вопрос, нужно уточнить, что представляла собой
охота как социальное явление. Она была не просто развлечением и тем более
не только средством добывания пищи, унаследованным от прошлого. Охота
стала знаком социального достоинства высших слоев общества. Уже во време­
на раннего средневековья победоносный государь должен был быть удачливым
охотником, и в литературе, например у Ноткера Заики, часто возникал мотив
молодого охотника, становящегося князем6. В ХП-ХШ вв. искусству охоты по­
священа специальная литература, оно имеет свои каноны, свою “философию” и
“поэтику”7. Аллен Герро видит в охоте также проявление ритуализированности

6
жизни феодала. Это был один из ритуалов, консолидировавших общество: р и ­
т у а л в л а с т и . Феодал охотился с ручным животным в диком пространстве
леса, либо наоборот: он охотился с едва прирученным соколом в “культурном”
пространстве своего домена, тем самым участвуя в его “освоении” и указывая
границы, на которые распространялась его власть8.
Фридрих II в свое время был широко известен как страстный и опытный
охотник9, его дипломы показывают, какое внимание он уделял воспитанию сво­
их соколов и содержанию других ловчих животных10. Он, несомненно, сознавал
специальное значение охоты, когда писал книгу прежде всего для знатных лю­
дей, которые “с помощью этого занятия могут часто перемежать радостью за­
боты правления. А бедные и менее знатные люди, услуживая знатным, получат
за это необходимое вознаграждение”11. Целая глава посвящена объяснению, по­
чему соколиная охота благороднее других видов охоты: она известна лишь не­
многим, труднее обычной охоты с оружием, поскольку сокол - дикая, прируча­
емая “лишь с помощью ума” (“solo ingenio hominum”) птица12. Большое внима­
ние уделяется описанию благородных качеств сокольничего13. У каждого в и -
д а охоты было свое социальное содержание, свои коннотации14.
Но охота не заслужила бы написания столь подробного трактата, если бы
не была для Фридриха II чем-то гораздо более значительным: ее настоящее до­
стоинство состоит в том, что она “подчинена науке о природе” (“supponitur autem
scientie naturali”); в ней можно увидеть “природу птиц” (“natures avium”); только
в соколиной охоте можно познать “тайны природы” (“secreta de operationibus
nature”), “показать вещи такими, какие они есть” (“manifestare еа que sunt sicut
sunt”)15. Фридрих II непосредственно включает свое произведение в салернскую
традицию philosophia naturalis XII—XIII вв.16
С XII в., например, в “Дидаскаликоне” Гуго Сен-Викторского (ок. ИЗО г.)
venatio, охота, фигурирует в общей схеме наук как одна из artes mechanicae, ме­
ханических искусств и ремесел, которые постепенно приобретали все более вы­
сокое социальное значение, сближаясь с artes liberales. Интеллектуалы, работав­
шие при дворе Фридриха II, хорошо знакомые с достижениями философии
XII в., знали об этом новом престиже охоты: venatio включена в систему наук
наряду с другими механическими искусствами в “Книге введения” Михаила
Скотта17. И все же, подчиняя и с к у с с т в о о х о т ы напрямую scientia natu­
ralis, Фридрих II придавал ему совершенно новое содержание, если учесть, какое
развитие получили сами науки о природе с начала XIII в. Именно поэтому Фрид­
рих II специально подчеркивает разницу между venatio, представляющей собой
“лишь физическое движение и упражнение, с помощью которого ловятся жи­
вотные”, и ars venandi, “сбором сведений, с помощью которых люди могут силой
или хитростью ловить диких животных для своих надобностей”18.
Научное содержание этого трактата, так же как и эмпиризм мышления
Фридриха И, не раз вызывало интерес ученых19. Нас здесь интересует не толь­
ко - и не столько - новаторское содержание текста, сколько трактат Фридри­
ха II к а к к н и г а в е е м а т е р и а л ь н о м в о п л о щ е н и и . Изуче­
ние рукописи в данном случае может многое рассказать о том, как и кем мог ис­
пользоваться этот трактат; насколько “научная направленность” мировоззре­
ния Фридриха II отразилась в книжной продукции, связанной с сицилийским дво­

7
ром; какова была дальнейшая судьба книги “Об искусстве соколиной охоты”
как части культурного наследия Штауфенов после завоевания Южной Италии
Карлом I Анжуйским в 60-х годах XIII в. Для ответа на эти вопросы нам нужно
будет обратить особое внимание на иллюстрации двух ранних рукописей.
Оригинальная версия, принадлежавшая Фридриху II, не сохранилась. На се­
годняшний день рукописная традиция книги “Об искусстве соколиной охоты”
состоит из двух изводов, исходящих от единого прототипа. Первый содержит
“полную” редакцию в шести книгах - ее можно считать полной лишь условно,
поскольку автор вряд ли считал свою работу законченной. Второй извод, назы­
ваемый иногда “манфредовским”, содержит лишь первые две книги, наиболее
интересные с точки зрения орнитологии и ухода за охотничьими птицами (сле­
дующие четыре посвящены тренировке разных пород соколов для специальных
видов охоты). В нем имеются добавления Манфреда, сына Фридриха II, короля
Сицилии в 1258-1266 гг., а также богатейшая (около 900 иллюстраций) иконо-
графическая программа.
Хотя первый извод содержит, казалось бы, более аутентичную версию, ли­
шенную интерполяций и миниатюр, он представляет собой также промежуточ­
ную стадию становления трактата, который в окончательном варианте, следует
это особо подчеркнуть, должен был представлять собой н е р а з д е л ь н о е
е д и н с т в о т е к с т а и и з о б р а ж е н и й . Для обоснования новой нау­
ки о птицах последние значили отнюдь не меньше, чем текст; над ними скорее
всего также шла многолетняя работа20. Для реконструкции такой и л л ю с т ­
р и р о в а н н о й книги оба извода взаимодополняют друг друга. Мы обра­
тимся к двум рукописям “манфредовского” извода.
В Ватиканской библиотеке сохранилась рукопись трактата, сделанная для
Манфреда между 1258 и 1266 гг. (манфредовские дополнения помечены в ней
рубрикой “М a n f r i d u s r e х”)21. Во время битвы при Беневенто 26 февраля
1266 г. роскошный, хотя и не законченный, кодекс должен был разделить судь­
бу всего наследия Фридриха II, находившегося в распоряжении Манфреда: пос­
ле поражения и смерти короля Сицилии рукопись оказалась у победителя, Кар­
ла Анжуйского, получившего сицилийскую корону. Карл Анжуйский не мог не
сознавать ценности книги и, возможно, ее естественно-научного значения, по­
скольку сам умел ценить искусство и покровительствовал ученым22. Его инте­
рес к специальной литературе об искусстве охоты подтверждается и тем, что
гвельф Боттаций, чтобы завоевать расположение нового папского викария в
Италии, посылает ему именно императорский экземпляр “Моамина”, арабского
трактата о соколиной охоте, особо подчеркивая, что он украшен “effigies impe-
ratoris”.
Среди рыцарей, сопровождавших брата Людовика Святого в его “кресто­
вом походе” против mala stirps, Штауфенов, были представители семьи Вриенн,
бывших королей Иерусалима, а также шампанского линьяжа Дампьер-Сен-Ди-
зье, которым он помог получить графство Фландрию. Это немаловажный факт,
поскольку в конце XIII или в самом начале XIV в. манфредовская рукопись ока­
зывается на руках Жана II Дампьера, племянника грозного графа Ги, противни­
ка Филиппа IV Красивого. Рукопись, видимо, была подарена Ги или кому-то из
его родственников за верную службу. Вполне вероятно также, что она попала

8
вначале к кому-то из семьи Вриеннов. Потом она могла быть подарена Жану II,
смею предположить, в связи с его женитьбой на Изабелле де Вриенн. (Напом­
ним, что Фридрих II вторым браком был женат на дочери Жана де Вриенна, ко­
роля Иерусалима, также Изабелле, и этот брак принес ему корону Иерусалим­
ского королевства, хотя его власть там была чисто номинальной.) Жена Жана II
по матери была племянницей святого Фердинанда и Бланки Кастильской, мате­
ри Людовика Святого. Женившись на Изабелле, Жан II породнился с крупней­
шими королевскими домами Европы XIII столетия.
Нам необходимо было реконструировать эти династические связи, посколь­
ку они напрямую связаны с судьбой наших рукописей и их научного и художест­
венного содержания. XIII век стал свидетелем зарождения и очень быстрого
развития светской книги, именно к н и г и , к о д е к с а , предназначенного для
личного пользования все более широкого круга образованных светских читате­
лей. Если в XII в. куртуазная литература была предназначена большей частью
для устной передачи, то теперь, в связи с увеличением числа образованных ми­
рян, она входит в область письменности, становится собственно л и т е р а т у ­
р о й в современном смысле слова23.
Книга была очень ценным подарком, сокровищем, которое, как и предметы
повседневного обихода знати, носила на себе знаки своего обладателя, иногда
автора, писца, художника-миниатюриста, а также издателя, либрария. Книга
все более становилась предметом социально-культурного престижа. Чем рос­
кошнее был кодекс, чем авторитетнее автор, чем более подчеркнуто н е ц е р ­
к о в е н (не обязательно н е р е л и г и о з е н ) был сюжет книги, тем больший
вес она имела в глазах ее обладателя. Если на книге были гербы, изображения
ее обладателя или даже простое посвящение монарху или иному крупному ме­
ценату, она приобретала часть его личного престижа, и от этого во многом за­
висела ее дальнейшая судьба. Таково было общее убеждение в среде крупных
феодальных дворов Северной Европы, а к югу от Альп оно распространялось и
на представителей городской знати. Таков был механизм циркуляции культур­
ных моделей и интеллектуальных интересов, о которых четверть века назад пи­
сал Жорж Дюби24. Книга “Об искусстве соколиной охоты” - яркое тому доказа­
тельство: обладание рукописью, принадлежавшей одному из последних короно­
ванных представителей дома Штауфенов, к тому же родственника (хоть и не
прямого) его жены, способствовало росту нового общественного престижа Жа­
на II Дампьера.
Вернемся к истории нашей рукописи. В 1594 г. ватиканская рукопись нахо­
дится у нюрнбергского врача Иоахима Камерария, а в 1596 г. Маркус Вельзер
делает с нее свою e d i t i o p r i n c e p s трактата Фридриха II у аугсбургского
печатника Иоганна Претория. Затем она попадает в Гейдельбергскую библио­
теку и в 1623 г. вместе с ней входит в состав Ватиканской библиотеки. Но вся
эта история была бы не так интересна, если бы Дампьеры ограничились обла­
данием латинской версией книги. Они заказали ее перевод на французский
язык. Причем заказанная ими книга должна была быть во всем схожей с ориги­
налом. Эта прекрасно сохранившаяся рукопись, сделанная также из очень высо­
кокачественного тонкого пергамена, в настоящее время входит в состав латин­
ской коллекции Национальной библиотеки Франции25. Переводчик, работав­

9
ший на рубеже XIII-XIV вв., очень точно, - но не рабски, - следовал оригиналу:
его пометки на полях французской версии свидетельствуют о внимательном от­
ношении к тексту оригинала, о желании максимально адекватно передать его
содержание. Ту же верность оригиналу демонстрирует и миниатюрист, проявив­
ший немалую изобретательность в балансировании между верностью оригина­
лу и принятым во Франции эстетическим каноном, сильно отличавшимся от
южноитальянских.
Сознательно заданная заказчиком схожесть копии и оригинала проявляется
в размерах кодекса и оформлении текста и миниатюр. Французский текст зани­
мал большое пространство из-за особенностей языка. Это вызвало необходи­
мость решения проблемы соответствия текста и изображений, столь важного в
манфредовской рукописи, при максимально точном копировании всего комп­
лекса маргинальных иллюстраций на каждой странице. Задача была очень важ­
ная и непростая, позже мы увидим, как она решалась французскими мастерами.
Очень многое о средневековой и ренессансной рукописи может рассказать
ее фронтиспис, первый лист. Он представлял собой своего рода ex libris, знак об­
ладателя рукописи, передававшей иногда историю и цель ее создания, дарения,
подношения либрарием, переводчиком или миниатюристом (в зависимости от
того, кто из причастных к изготовлению рукописи лиц имел больший общест­
венный вес).
На лицевой стороне очень плохо сохранившегося 1-го листа ватиканской
рукописи изображены два обращенных друг к другу сокольника, держащих со­
колов на специальной охотничьей перчатке. Слева - Фридрих II, сидящий на еле
различимом сейчас троне. Он показан в одежде благородного человека, но не в
императорском облачении. Его голова украшена лавровым венком, что напо­
минает изображение императора на августалах, выпускавшихся сицилийским
монетным двором с 30-х годов XIII в. и скопированных с античных монет26.
Фридрих II обращается к своему сыну Манфреду, коленопреклоненному в знак
сыновней верности (которую Манфред не переставал подчеркивать во всей сво­
ей политике, утверждая право на династическую преемственность). Держа на
руке сокола, он внимает наставлениям отца, что имеет прямую связь с текстом
введения, в котором Фридрих II обращается к сыну как адресату своего сочине­
ния, чьи “постоянные просьбы” побудили его приняться за труд27. Миниатюра
изображает интимный семейный диалог, лишенный помпезной королевской ат­
рибутики, но отражающий близость участников ученого, “профессионального”
диалога.
Посмотрим на “экслибрис” французской рукописи, которая начинается с за­
нимающего чуть более страницы предисловия переводчика, интересного с точ­
ки зрения восприятия в ином культурном контексте столь подчеркнуто с в е т ­
с к о г о литературного произведения, каким был трактат “об искусстве соко­
линой охоты”. Чтобы как бы оправдаться перед читателем, он пишет: “Учение
мудреца в притчах таково: он учит, что люди должны верить Господу нашему
всем сердцем и что они ничего не узнают сами по себе, но во всех своих путях
должны мыслить о Боге”28. Вписанное в инициал “L” изображение благослов­
ляющего Бога согласуется с текстом: обычное для всякой рукописи этого вре­
мени оно означало присутствие божественной благодати в книге, передавав­

10
шейся таким образом и ее обладателю. С помощью обрамляющего текст ветве­
видного орнамента, населенного разного рода животными, это изображение со­
единяется со сценой, также отсутствующей в манфредовском оригинале: на
нижней ветви изображен заказчик, Жан де Дампьер, через голову чинящего
свое стило писца ведущий явно профессиональный диалог с клириком-пере-
водчиком. Феодал изображен с соколом на руке и одет в темно-синий плащ и бе­
лые охотничьи перчатки - такой костюм подчеркивал его социальное достоин­
ство по сравнению с одетым в серую рясу клириком. По бокам в растительные
мотивы вписаны гербы Фландрии, которые подчеркивают значение сцены и не
оставляют сомнения в том, что изображен именно граф Фландрии. Среди мно­
гочисленных шутовских персонажей - “дролери” - стоит обратить внимание на
обезьянку, сидящую верхом на ветке и сосредоточенную на уринологическом
анализе - обычная в готической миниатюре пародия на ученость29. Французская
исследовательница Элен Тубер заметила в оформлении этого фронтисписа еще
одну немаловажную деталь: ветви, на которых сидит обезьянка, соединены ме­
жду собой кольцами. Эти кольца представляют собой точное воспроизведение
tomettum, которым сокольничие пользовались для привязывания соколов к жер­
дочкам30. Присутствие такого т е х н и ч е с к о г о т е р м и н а на первой
странице книги объясняется несомненным желанием миниатюриста (может
быть, либрария? или заказчика?) придать ей с самого начала некий “професси­
ональный”, “научный” характер. А владелец хочет видеть в ней себя изобра­
женным в качестве “профессионала”. Таким образом, при всей разнице текстов
фронтиспис обеих рукописей несет одинаковую смысловую нагрузку, выразив
ее теми средствами, которыми располагали на тот момент национальные шко­
лы книжной миниатюры.
Обратимся вновь к ватиканской рукописи. На обороте того же первого ли­
ста мы видим слева от текста изображения двух монархов, на этот раз во всем
монаршем величии. В верхней части листа Фридрих II указывает левой рукой на
прикрытого колпачком сокола - этот жест должен был показывать, насколько
хорошо император разбирается в трактуемых им сюжетах, насколько легко ему
дается общение с дикой птицей. В нижней части - Манфред, сидящий в том же
положении, что и отец, одетый, как и он, в парадные одежды с лоросом, длин­
ным шлейфом, спускающимся от шеи к стопам. Он обращается жестом руки к
коленопреклоненным сокольничим. Бросается в глаза контраст между “семей­
ной”, жанровой сценой диалога на фронтисписе и иератизмом этих изображе­
ний, идущим из совершенно иной, скорее всего византийской, традиции, давно
укорененной в Южной Италии31. Вполне вероятно, что они выполнены другим
художником, нежели остальные миниатюры, но из этого еще не стоит делать
вывод, как это было однажды предложено, что вся изобразительная программа
рукописи возникла позже этих архаизирующих “портретов” и, следовательно,
не имеет никакого отношения к научной мысли Фридриха II32. Вполне возмож­
но, что тяжеловесная значительность сцены должна была передать часть царст­
венного величия монархов искусству охоты как сюжету книги, поскольку здесь
изображено именно начало охоты: сокольничие одеты соответствующим обра­
зом, они вооружены приманками (loyrum и trayna, описываемые во второй кни­
ге трактата) и склонились перед Манфредом на лугу, обозначенном тонкой зе­

11
леной полоской. Все эти мелкие детали не случайны - они создают неразрыв­
ную связь между идеей власти и благородным искусством охоты, поясняя тем
самым содержание текста введения, который именно на этой странице показы­
вает, в чем состоит достоинство охоты.
На соответствующей странице французской рукописи (fol. lv) положение
фигур и стиль совершенно изменены: монархи изображены не фронтально, а в
три четверти. Небольшое изображение Фридриха II помещено в инициал “Т”
(“Tres chiers fils Manfroi...”) на золотом фоне. Сохранив корону и скипетр, он
оказался лишенным трона, лороса, соколов. Он сидит, положив ногу на ногу,
как это свойственно французской иконографии данного периода. Он не сверлит
зрителя взглядом, как в ватиканской рукописи, а просто жестом руки представ­
ляет свою книгу. Седые волосы указывают на его преклонный возраст, с чем
контрастирует образ юного белокурого Манфреда, сидящего внутри шатра (не
может ли это быть напоминанием о том, что рукопись попала к ее новому вла­
дельцу после битвы при Беневенто? В конце исследования мы увидим, что это
вполне вероятно). Хотя сокольничие по-прежнему готовы выполнить его при­
казания, он лишен короны. Для заказчика, французского феодала, верного Кар­
лу Анжуйскому, Манфред был незаконным королем Сицилии. По-видимому,
этим и следует объяснить такое изображение Манфреда в начале книги.
Формально оставаясь верным последовательности миниатюр, французский
художник смог изменить их идеологическое содержание. Если в ватиканской
рукописи акцент сделан на majestas и столь важной для Манфреда схожести двух
монархов, лишенных возрастных признаков, то французская версия лишает их
всякого иератизма и величия, включает их в текст с помощью обычных для го­
тической миниатюры выразительных средств. Вне этого текста фигуры коро­
лей теряют всякое значение, миниатюристу важно лишь подчеркнуть авторст­
во Фридриха II. Это немаловажное изменение связано как с французскими эсте­
тическими канонами “текст/изображение”, так и с идеологическими изображе­
ниями. Изображение Фридриха II повторяется и на 3-м листе: он показан в диа­
логе со своим сокольничим. В ущерб величию власти миниатюрист подчеркива­
ет ученость Фридриха II как авторитета в искусстве охоты, “человека весьма
благородного, искателя и любителя мудрости”, что и нужно было Жану де Дам-
пьеру, становившемуся таким образом его учеником.
Обратимся теперь к орнитологической части иллюстраций. Первая книга
трактата содержит исследование анатомии и повадок птиц, поэтому именно в
ней сосредоточено наибольшее количество изображений нескольких десятков
видов птиц. Фридрих II начинает с общего деления птиц на селящихся на суше,
водоплавающих и “средних”, под которыми следует понимать болотных33. Он
объясняет смысл предложенного им деления средой обитания этих птиц, в зави­
симости от которой природа наделила их разными органами и с которой связан
их образ жизни34. На соответствующем развороте (fol. 3v-4r) миниатюрист изо­
бразил все три вида. На первой иллюстрации (fol. 3v, внизу) мы видим лебедей,
пеликанов, цапель, которые, как пишет Фридрих II, живут и питаются в воде; на
листе 4г изображены птицы, которые селятся в водоемах, но выходят кормить­
ся на сушу (разного рода гуси и утки - сверху); селящиеся на земле, но пьющие
воду из водоемов (внизу - павлин, стрепет, различимый, правда, только по чер­

12
ной полоске на шее; к ним же Фридрих II отнес и морского орла); некоторые
птицы, как разного рода аисты справа от текста, хорошо чувствуют себя и на су­
ше, и в водоеме. Художнику нужно было передать имевшимися у него вырази­
тельными средствами жизнь этих птиц в разных средах. Он изобразил водопла­
вающих птиц в профиль на фоне большого водоема светло-зеленого цвета: не­
которые из них спят, другие бодрствуют, добывают пищу, как об этом расска­
зывается в тексте. Те, которые выходят для пропитания на сушу, изображены
на покрытом цветами лугу. Павлин и стрепет находятся на земле, но рядом с ней
есть тонкая зеленая полоска, обозначающая воду; морской орел как хищная
птица изображен здесь же, но сидящим на своего рода постаменте - так на про­
тяжении всей рукописи будут выделяться совы, соколы и орлы. Наконец, аисты
нарисованы в воде, окруженной полевыми цветами (эта иллюстрация сохрани­
лась немного хуже остальных).
Следующая серия иллюстраций посвящена тому, как водоплавающие пти­
цы покидают водоемы для поиска пропитания (for. 6r-7v). Поскольку Фрид­
рих II относит к ним и журавлей, художник изобразил целую стаю взлетающих
птиц; их полет показан в разных стадиях с максимальной точностью (в отличие,
например, от пеликанов они летают, вытянув шею вперед, а не положив голову
на спину). Следующая крупная миниатюра (fol. 7г) неразрывно связана с ее про­
движением, находящимся на обороте того же листа: она показывает, как неко­
торые виды водоплавающих и болотных птиц объединяются, чтобы вместе по­
кинуть свое убежище в поисках пищи. На лицевой стороне 7-го листа изображе­
ны гуси, пеликаны и лебедь, на обороте - предшествующие им мелкие виды
птиц. Автор описывает таким образом “порядок вылета птиц”. Характерно, что
эта рубрика находится в самом конце 7-го листа, а текст расположен уже на обо­
роте: читателю, прочитавшему предыдущую главу и просмотревшему иллюст­
рацию, изображающую отлет самых крупных птиц, предлагается перелистнуть
страницу, чтобы снова углубиться в чтение. В то же время, не прочитав этой
главы (на fol. 7v), читатель не поймет смысла иллюстрации на предыдущей
странице, ибо на ней изображены птицы, улетающие в последнюю очередь.
Значит, при всей неразрывной связи текста и изображений работа с последни­
ми рассчитана на постоянное к ним возвращение, на пользование книгой как
своего рода иллюстрированным альбомом.
Очень натуралистично показаны также способы защиты птиц от хищников
(fol. 8): они спят в водоемах, некоторые на одной ноге, другие - как лебеди, при­
крыв голову крылом. Фридрих II подробно растолковывает все эти повадки и
объясняет, почему птицы недосягаемы для хищников, которых художник изо­
бразил здесь же, справа от спящих птиц (лиса и сокол).
Далее следуют многочисленные изображения птиц различных видов в по­
кое, во время охоты, кормления - часто они изображаются держащими в клю­
ве добычу, также вполне различимую на миниатюре и соответствующую автор­
скому описанию. В частности, объясняя, почему у грифа голова и шея лишены
перьев, он пишет, что это оттого, что во время питания он просовывает голову
в труп животного. Причем над грифами Фридрих II ставил специальные опыты,
чтобы узнать, имеют ли они обоняние и едят ли живую птицу, если им таковую
предложить35. Художник изображает сначала скопление грифов вокруг убито­

13
го на охоте и раздираемого собаками оленя (fol. 11г), затем отдельного стервят­
ника, погрузившегося “с головой” в тело околевшего животного (fol. 1lv).
Много иллюстраций посвящено местам обитания, убежищам птиц. Некото­
рые, как было показано раньше, укрываются в воде, другие, как аист, вьют
гнезда на высоких башнях (fol. 12г), третьи, как павлин, прячутся в кустах
(fol. 12v), иные - просто в поле. Во время своих морских путешествий (напри­
мер, в крестовом походе) Фридрих II имел возможность наблюдать за переле­
том птиц с одного континента на другой через Средиземное море. Он много рас­
суждает о том, почему и куда они летят, почему быстро устают и становятся
легкой добычей охотников (fol. 12v-17v). Художник же изобразил этих “охотни-
ков-естествоиспытателей” с борта галеи внимательно смотрящими в небо. На
корме галеи изображен сокол. На нескольких следующих страницах изображе­
ны перелетные птицы. На листе 16v мы видим также условное изображение
континентов и разделяющего их моря, над которым летят белые и черные
аисты. Впрочем, именно здесь миниатюрист допустил неточность: аисты лета­
ют, вытянув шею вперед, как и журавли, а не втянув ее в плечи, как пеликаны.
Затем следует подробное описание анатомии птиц, что дало, видимо, не­
много материала для фантазии художника, и он ограничился тем, что нарисо­
вал на маргиналиях упоминавшихся в тексте птиц - многие из них подписаны,
но эти подписи появились гораздо позже. Из всех частей тела птиц, описыва­
емых в тексте, только крыло заслужило особого внимания миниатюриста
(fol. 33, 34).
Фридрих II описывает различные способы обороны, которые птицы приме­
няют при нападении на них или их птенцов хищных птиц (fol. 41r-43v). За этими
рассуждениями автора, несомненно, стоят его собственные наблюдения во вре­
мя охоты, на которые он постоянно ссылается. Плохо летающие птицы, вроде
куропаток и фазанов, прячутся в траву и кусты, где они и изображены художни­
ком, нарисовавшим также пикирующего на них сокола (fol. 43г). Гораздо ориги­
нальнее поступают дикие утки и дрофы, которые опорожняют кишечник на
преследующего их хищника, что тоже вполне натуралистично отражено в ми­
ниатюре (fol. 43г; отмечу, что такое физиологическое свойство, связанное со
страхом, характерно для многих видов птиц). Иные птицы, пишет Фридрих II, в
случае опасности прячутся там, где они родились: среди деревьев, в траве, у во­
доема. Миниатюрист смог отразить эти их повадки на четырехсантиметровых
полях слева от текста (fol. 43г). Петухи и некоторые виды уток в случае нападе­
ния топорщат перья, машут крыльями и принимают агрессивные позы - имен­
но это и представлено в миниатюре (fol. 43г). Наконец, случается так, что при
нападении хищника на одну птицу к ней на помощь слетаются птицы разных ви­
дов, например журавли, гуси и т.п., и заклевывают нападающего. На миниатю­
ре изображен сокол, окруженный пернатыми разных видов (fol. 43v).

Вторая книга (начинающаяся с листа 45v) носит более “технический”


характер - она посвящена исключительно хищным птицам, их повадкам в дикой
природе, способам их приручения. Фридрих II прекрасно знал разницу между
различными видами соколов как основной охотничьей птицы36. У него был лю­

14
бимый вид сокола - североевропейский кречет (girifalco), самый крупный и до­
рогой, поставлявшийся, в частности, из Исландии37. В книге он называет в це­
лом около десятка видов, уделяя особое внимание кречету и балобану (sacer).
Все виды соколов изображаются обычно одинаково и, возможно, были срисо­
ваны с какого-то образца38, но в том месте, где речь заходит о том, как виды со­
колов различаются по внешнему виду, кречет выделен по крайней мере разме­
ром: на листе 54г он изображен рядом с обычным соколом, и в отличие от ко­
ричнево-желтой окраски последнего его оперение окрашено в холодные серо­
черные тона.
Большой фантазии от художника потребовало отображение жизни соколов
в среде их обитания. Фридрих II пишет (fol. 49v), что для создания гнезда самец
и самка сокола встречаются в скалах, причем один из них может долго ждать
прилета другого - это ожидание изображено художником: один сокол сидит на
скале, другой - подлетает к ней. Иногда бывает, что самец и самка одновремен­
но прилетают к месту будущего гнездовья - это также отражено художником.
Кречеты селятся на дальнем севере, “на краю седьмого климата”, в частности
“на некоем острове между Норвегией и Голландией, называемом по-немецки
Исландия, а по-латински - Замороженная страна”, в скалах, расщелинах, пеще­
рах, иногда на берегу моря, иногда в удалении от него39. Художник изобразил
изрезанные расщелинами скалы, некоторые пустынные, другие покрытые буй­
ной пестрой растительностью. Даже Исландия изображена в виде небольшой
скалы с деревом, стоящей посреди моря и ставшей убежищем сокола. Показано
также, как сапсаны перелетают через океан на гнездовье - от этих дальних пе­
релетов, пишет Фридрих II, они и получили свое название (fol. 49v-50r). Вслед за
автором миниатюрист довольно подробно изображает жизнь соколиной семьи
в покрытых зарослями скалах: откладывание яиц, их высиживание, появление
птенцов, кормление (fol. 51 и след.). Серия иллюстраций посвящена тому, как
самка учит соколят охотиться. Интересно проиллюстрировано также дополне­
ние Манфреда о ночной охоте сокола при полнолунии.
Весь раздел о жизни хищных птиц в естественных условиях предполагал
особую внимательность со стороны миниатюриста, поскольку для Фридриха II
его собственные наблюдения над дикой природой были важнейшим аргументом
в полемике с авторитетами, прежде всего с Аристотелем, у которого он прочел,
что никто никогда не видел гнездо коршунов и их птенцов. Именно эти гнезда
описывает автор. Он рассказывает также, как достать оттуда птенцов, не под­
вергая себя опасности нападения их разгневанных родителей, если гнездо нахо­
дится на дереве (миниатюра на листе 58г) или спрятано в скале (fol. 58v). Тако­
го рода сцены художник либо видел сам и рисовал по памяти, либо его кистью
руководил человек, хорошо знавший, как это происходит.
То же самое следует сказать о большом количестве иллюстраций, относя­
щихся непосредственно к уходу за соколами и их приручению, которыми укра­
шены оставшиеся страницы трактата. Здесь всегда выделено, зашиты ли у со­
кола глаза (временное зашивание глаз, безболезненное для птицы, Фридрих II
считал основным средством приручения хищника, пойманного в зрелом возрас­
те), зашиты ли они полностью или наполовину, когда он уже начинает привы­
кать к окружающей его обстановке и брать пищу из рук. Отдельно прорисова­

15
ны многие специальные предметы: жерди, кольца, бубенчики, приманки и даже
узлы на веревках (fol. 62v и след.). С особым мастерством художник решает до­
вольно сложную для живописи того времени задачу построения художественно­
го пространства в следующей сцене: в том случае, когда сокол, схватив добычу,
садится на противоположном берегу водоема, сокольничий, скинув одежду, дол­
жен переплыть водоем, чтобы поймать птицу. На берегу большого синего пру­
да мы видим оставленные сокольничим одежды; он сам, изображенный со спи­
ны, плывет к сидящему на другой стороне соколу, держащему в когтях только
что пойманную утку (fol. 69). Пруд изображен сверху, как бы с птичьего поле­
та. Действия же человека рисуются обычно с “наземной” точки, по горизонта­
ли. В данном случае это было невозможно, поскольку человек находится в воде
и вся сцена почти напрашивается на трехмерное изображение. Усложненная
еще и наличием сокола, сидящего на берегу, р я д о м с водой, при отсутствии
возможности п е р с п е к т и в н о г о решения, композиция требовала самого
что ни на есть творческого подхода. Южноитальянские миниатюристы умели с
успехом решать эти задачи. Это видно в многочисленных сценах подобного ро­
да в сделанной для Манфреда примерно в те же годы рукописи сочинения Пет­
ра Эболийского “Названия и достоинства целебных источников”40.
Таковы основные особенности и функции миниатюр в книге “Об искусстве
соколиной охоты”, сделанной для Манфреда и предельно близко стоящей к уте­
рянному оригиналу Фридриха II. Проверим теперь, насколько верно это единст­
во текста и изображений было передано во французской версии. Миниатюрист
и стоящий за ним либрарий максимально точно передают изображения отдель­
ных птиц; иногда их можно отличить от оригинала только за счет лучшей со­
хранности французской рукописи.
При анализе французских миниатюр встает очень важный вопрос: понимал
ли французский художник иллюстрируемый им текст так же хорошо, как его
южноитальянский коллега? При всей точности иллюстративной работы есть
основания в этом усомниться. В тексте подробно описан полет стаи гусей, обра­
зующей треугольник. Южноитальянский художник прекрасно это передает41.
Во французской версии этот треугольник отсутствует42. То же самое можно
сказать об уже упоминавшемся изображении утки, обороняющейся от сокола с
помощью выбрасывания помета в нападающего на нее хищника: во француз­
ской копии сокол изображен нападающим сверху (fol. 69v), что лишает описан­
ный в тексте способ защиты всякого смысла. Можно было бы привести еще не­
сколько таких примеров явного непонимания текста или скорее невнимания к
нему, но их немного.
Иногда во французской версии изображение появляется несколько рань­
ше соответствующего текста. Такие случаи объясняются желанием сохра­
нить целостность иконографической программы каждого отдельного листа
ватиканской рукописи из эстетических соображений, а также следуя общей
логике в е р н о г о перевода манфредовской книги в ц е л о м . Поиск ком­
промисса между связью текста и изображений, с одной стороны, и точно­
стью передачи визуальной информации страницы - с другой, объясняет так­
же некоторое количество “лишних” иллюстраций во французской версии
(например, fol. 35г). Все эти видимые несоответствия и компромиссы объяс­

16
няются на самом деле желанием максимально полно передать не только со­
держание, но и сам дух книги Манфреда. И сделано это было на самом высо­
ком уровне. Конечно, перевод огромного комплекса изображений из одного
кодекса в другой потребовал некоторой их перекомпоновки. Но большое ко­
личество абсолютно одинаково оформленных страниц в ватиканской и
французской рукописях служат неопровержимым доказательством того, что
между ними не было посредников.
Предполагает ли такая верность оригиналу р а б с к у ю зависимость
французского художника, тем более столь высоко ценившего свой труд, ка­
ким был Симон Орлеанский43. По идеологически важным иллюстрациям
первых страниц мы могли видеть, что он был не простым подмастерьем.
Точно перерисовывая птиц из оригинала, он вдруг добавляет нечто очень
ему р о д н о е - небольшого улыбающегося льва (fol. 54), абсолютно “го­
тического”, как будто сошедшего со страниц блокнота архитектора Виллара
де Онкура. Таких львов часто можно встретить в бестиариях, в большом ко­
личестве создававшихся в Европе в XIII в. Миниатюрист нередко добавляет
то одного, то другого “лишнего” зверька без ущерба для иллюстрации в це­
лом. Приглядевшись к маргинальным миниатюрам во французской рукопи­
си, можно заметить в их композиции большую, чем в ватиканской рукописи,
упорядоченность. Миниатюристу пришлось работать в необычной для него
манере свободного расположения изображений по краям от текста, не вклю­
чая их в саму ткань письма, как это обычно делалось во французских руко­
писях (они включались в инициалы или же писцы оставляли для них специ­
альное место в н у т р и текста). Не сковывая себя принятой во Франции
схемой, художник последовал за оригиналом. Но, слегка меняя пропорции,
находя равновесие между изображениями на правых и левых полях листа
или, наоборот, вводя легкий дисбаланс между ними, - всему этому он научил­
ся, несомненно, у первоклассных мастеров готической миниатюры, - он по­
казал прекрасное владение художественным пространством листа. Именно в
таком мастерстве было преимущество французской книжной миниатюры
периода ее расцвета и всеевропейской славы.
Миниатюрист должен был также сохранить дидактическое содержание
манфредовской книги - ведь она представляла собой своего рода “зерцало госу­
даря”. “Переодев” сокольничих в соответствующие французской моде синие,
красные, розовые, светло-оранжевые плащи, он зачастую оставляет им остро­
носые шляпы, еще совсем неизвестные к северу от Альп. Это должно было об­
ращать на себя внимание читателя. В изображении зданий, всегда, казалось бы,
подчиненном местным художественным канонам, проявился компромисс: ху­
дожник сохранил их южноитальянские формы, выраженные прежде всего в
круглой арке, давно вытесненной во Франции аркой стрельчатой. Он не устоял
перед соблазном украсить ее традиционным во французском искусстве сочета­
нием оттенков розового и голубого, сохранив, однако, и традиционные для юж­
ноитальянской миниатюры коричневые и охристые тона. Они скорее всего на­
поминали материал, из которого здания были построены44. В этомщветовом ре­
шении сказалось сознательное желание французского мастера сочетать, мест­
ный художественный канон с верностью натурализму оригинала.

17
В иллюстративной программе французской рукописи есть еще несколько
немаловажных, хотя и не сразу заметных, деталей, в которых проявилась если
не свободная творческая воля миниатюриста, то по крайней мере история ман-
фредовской рукописи, по чьей-то воле (скорее всего, заказчика) воплотившая­
ся в живописи. Важным дополнением к оформлению французской книги стали
орнаментальные и историзованные инициалы. Некоторые из них содержат изо­
бражения животных, более или менее “фантастических” для современного гла­
за. В других мы видим человеческие лица (в 35 из 144 инициалов). Большинст­
во не имеет никаких отличительных признаков, как это и было принято в готи­
ческой миниатюре. Но некоторые могут быть расшифрованы: одно добавление
Манфреда отмечено небольшим изображением короля (fol. 78); имеется изобра­
жение писца (fol. 11г), два изображения переводчика (fol. 23v и 59v). Эти “порт­
реты”, точнее, т и п о в ы е изображения доказывают, что некоторые инициа­
лы рукописи должны были иметь определенное содержание и могли нести идео­
логическую нагрузку.
На протяжении текста мы встречаем несколько таких “портретов”, кото­
рые с большой долей вероятности можно сопоставить с персонажами, упомина­
ющимися в прологе и на последней странице рукописи: Жаном де Дампьером
(fol. 40v), его сыном Гийомом (fol. 31v), изображенным, возможно, также в пол­
ный рост на листе Юг45, Жанной де Виньори, “блондинкой”, как называет ее ав­
тор пролога (fol. 39г), и женой Жара II, Изабель (fol. 42v). Такая же серия “порт­
ретов” сосредоточена в конце рукописи. Таким образом, вся знатная семья ока­
залась представленной в основной, наиболее “ученой” части трактата и в его
конце, указав тем самым свою причастность к престижной рукописи. Жан II как
глава семьи завершает серию семейных “портретов” (fol. 176v) - не случайно
это последний инициал рукописи.
Есть также несколько деталей, которые, как следует предположить, наме­
кают на обстоятельства, при которых рукопись попала к Дампьерам. На листе
92v есть инициал, в который вписано изображение Спаса Нерукотворного,
очень напоминающее соответствующую икону в Ланском соборе. Эта визан­
тийская икона XII—XIII вв. была подарена монастырю Монтрёй-ле-Дам Жаком
Панталеоном, будущим Урбаном IV (1260-1264). Ее прототип в то время уже
находился в Париже, в Сен-Шапель, и 25 марта 1267 г. Людовик Святой принял
крест и дал обет начать крестовый поход именно перед образом Спаса, показав
его подданным наряду с реликвиями Страстей. Рассматриваемый здесь инициал
может быть также соотнесен и с почитаемой римской иконой “Вероника”, по­
ложившей начало культу св. Вероники и хранившейся тогда в соборе св. Петра.
Иннокентий III установил для этой иконы специальное богослужение, и она
также была связана с идеей крестового похода и благочестивого паломничест­
ва в Рим46. Семья Дампьеров, связанная с французским двором, несомненно раз­
деляла общее в этой среде поклонение знаменитым иконам. Почему же изобра­
жение с такими очевидными религиозными коннотациями появляется в тексте,
не имеющем с ним, казалось бы, ничего общего? Первое объяснение дает сам
текст: в нем идет речь о сапсанах - “gentils” и “pelerins”, - чьи прекрасные каче­
ства Фридрих II подробно описывает. Икона, бывшая объектом особого покло­
нения и целью паломничества, соотносится здесь с “птицей-пилигримом”.

18
Но и это не все объясняет. Идея крестового похода и паломничества прояв­
ляется еще в нескольких деталях: на одном изображении Жан II показан в капю­
шоне с крестом (fol. 40v), на другом (fol. 176v) - в шляпе пилигрима, украшен­
ной медальонами, продававшимися тогда в Риме как свидетельство или “суве­
нир” совершенного паломничества. На листе Юг мы видим галею, которая в ва­
тиканской рукописи иллюстрировала дополнение Манфреда, где он объясняет
особенности полета птиц через движение весел в воде47. Но во французской ру­
кописи в галее уже не только два гребца, но и еще некий персонаж в шляпе па­
ломника. Кроме того, здесь галея снабжена мачтой, на вершине которой уста­
новлен крест.
Зачем нужно было введение идеи паломничества и крестового похода в ико­
нографическую программу рукописи, принадлежавшей Дампьерам? Напомним,
что манфредовская книга попала в руки Дампьеров или Вриеннов во время
итальянского похода Карла I Анжуйского, организованного при поддержке па­
пы римского как крестовый поход против Антихриста. Мы не можем точно уз­
нать, к кому именно она перешла во время первого или какого-либо другого из
многочисленных военных походов Карла Анжуйского по Италии: все они про­
водились при поддержке Курии, были связаны с Римом и, следовательно, с иде­
ей паломничества и крестоносного движения. Вполне вероятно, что в одном из
этих походов мог участвовать и лично Жан II Дампьер, что и объясняло бы его
изображение в подобном костюме.
Я постарался показать, как много о судьбе рукописей могут рассказать ми­
ниатюры, их кажущиеся незначительными детали. Сравнительный анализ ва­
тиканской и парижской рукописей оставляет еще очень много вопросов, глав­
ный из которых состоит в том, насколько формальные законы местного худо­
жественного языка довлеют над миниатюристом при переводе столь необыч­
ной иконографической программы в понятные е г о читателю, е г о заказчи­
ку зрительные образы. Перефразируя Отто Пехта, добавим: где для художника
находилась граница между стилистической последовательностью и натурализ­
мом? И как его собственные представления о стиле соотносились со вкусами чи­
тателей? Ведь он не побоялся в ущерб всем “готическим” нормам построения
художественного пространства точно скопировать сокольничего, смело ныряю­
щего в пруд (fol. 115v). И достиг этим достаточно сильного эстетического эф­
фекта. Напомним: это изображение находится в очень важной с дидактической
точки зрения части текста, посвященной качествам идеального сокольничего,
т.е. потенциального читателя, владельца книги. Все эти вопросы, находящиеся
на пересечении истории и искусствоведения, мы можем лишь сформулировать,
опираясь на наш в данном случае ограниченный материал, оставляя решение
большинства из них коллегам-искусствоведам.

Я подчеркивал, что изобразительный ряд научного трактата - и в средневе­


ковье, и в эпоху Возрождения - зачастую значит ничуть не меньше новаторско­
го текста. Мы увидели, как он н а в я з ы в а е т читателю определенный
ритм чтения, сопровождая текст на всем его протяжении. На рубеже средневе­
ковья и Возрождения еще далеко не все авторы сознавали, как много нового в

19
содержание их текста могли привнести миниатюры - напротив, это хорошо зна­
ли заказчик, художник и либрарий, которые таким образом претендовали на
свою долю в “авторстве”. Например, Брунетто Латини, вернувшись во Флорен­
цию около 1265 г. из своего изгнания и проведя это время в парижских интел­
лектуальных кругах, отдал для копирования (и иллюстрирования) только что
написанную первую редакцию своего “Сокровища”, тут же начав ее перераба­
тывать и дополнять злободневными политическими новостями (падение Штау-
фенов). В Италии и во Франции его книга оформлялась совершенно по-разно­
му, использовалась и читалась также совершенно с разными целями. Его это
вряд ли могло волновать48. Напротив, через сто лет Кристина из Пидзано, зная
силу воздействия миниатюры, сама следила за оформлением одновременно че­
тырех рукописей своих “Превратностей фортуны”49. Но и задолго до нее эту не­
разрывную связь текста и изображений понимали в окружении Фридриха II
и его наследника Манфреда. Авторитет этих двух просвещенных меценатов по­
влиял на все культурное наследие Сицилийского королевства. Рукопись тракта­
та “Об искусстве соколиной охоты”, как и некоторые другие рукописи того же
круга, своим иллюстративным рядом и самим текстом свидетельствовавшая
о принадлежности дому Штауфенов, стала способом передачи научных интере­
сов из одного культурного контекста в другой. Этому способу, зародившемуся
в XIII в., принадлежало большое будущее.

ПРИМ ЕЧАНИЯ

1 Pacht О. Early Italian nature studies and early calendar landscape // Journal of Warburg and Courtauld
Institute. 1950. [N] 13. P. 13^17.
2 Ibid. P. 20-21.
3 Ibid. P. 22-23.
4 Ibid. P. 23.
5 Friderici II imperatoris. Liber de arte venandi cum avibus / Ed. Carl A. Willemsen. Lipsiae, 1942. T. 1.
P. 236.
6 Fried J. Kaiser Friedrich II. als Jager oder Ein zweites Falkenbuch Kaiser Friedrichs П.? // Nachrichten
der Akademie der Wissenschaften in Gottingen. I. Philologisch-historische Klasse. 1995. S. 116-117.
7 Strubel A., Saulnier Ch. de. La poetique de la chasse au Moyen Age: Les livres de chasse du XlVe s.
P., 1994.
8 Guerreau A. Chasse // Dictionnaire raisonne de l’Occident medieval / Dir. J. Le Goff, J.-Cl. Schmitt.
P„ 1999. P. 172.
9 Иногда это вызывало иронию современников, как это видно, например, в критическом сти­
хотворении - сирвенте - Гильема Фигейры, написанном в 1239 г.: “Е cuja venzer Lombarz / Totz a son
coman; / Pero qar vai chazan / Per bosc e per eissartz / Ab cas et ab leopartz?” (Poesie provenzali storiche re­
lative alPItalia / A cura di Vincenzo De Bartolomaeis (Fonti per la storia d ’ltalia. Scrittori. Secoli ХП-ХШ).
Roma, 1931. Vol. 2. P. 144-145).
10 Historia diplomatica Friderici II / Ed. A. Huillard-Breholles. P., 1859. T. 5, pars 2. P. 674-675, 701,
703,791, 857-858.
11 Friderici II. Op. cit. S. 3.
12 Ibid. S. 3-5.
13 Ibid. S. 161-166. Там же Фридрих П подшучивает над феодалами, которые занимаются соко­
линой охотой лишь затем, чтобы кичиться породистостью своих соколов (S. 165).
14 Относительно дискуссий о социальном значении различных видов охоты в позднесредневе­
ковой литературе см.: Strubel A., Saulnier Ch. de. Op. cit. P. 134-139.
15 Ibid. S. 2-4.

20
16 Zahlten J. Medizinische Vorstellungen im Falkenbuch Kaiser Friedrichs II // Sudhoffs Archiv. 1970.
[Bd.] 54. S. 71-72, 92.
17 Scottus M. Liber Introductorius. Ms. BnF lat. nouv. acq. 1401, fol. 40.
18 Friderici II. Op. cit. S. 3-4.
19 Одним из первых, кто непосредственно использовал тр ак тат “О б искусстве соколиной
охоты ” для реконструкции интеллектуальной ж изни при дворе Фридриха II, бы л Ч арлз Х ас­
кинс (Haskins Ch.H. Studies in the history of medieval science. Cambridge (Mass.), 1924. P. 299-326;
см. такж е: Van den Abeele B. Inspirations orientales et destinations occidentales du “De arte venandi
cum avibus” de Frederic II // Federico II e le nouve culture: Atti del XXXI Convegno storico inter-
nazionale a Todi, 9-12 ottobre 1994. Spoleto, 1995. О собенно p. 386-389; Fried J. ...Correptus est per
ipsum imperatorem: Das zweite Falkenbuch Friedrichs II // MGH Texte: Uberlieferung - Befunde -
Deutungen. Hannover, 1996).
20 Fried J. Kaiser Friedrich II... S. 150-151.
21 Biblioteca Apostolica Vaticana. Ms. Pal. lat. 1071. Существует факсимильное воспроизведение
этой рукописи, которое, однако, страдает недостаточно точной передачей богатейшей цветовой
палитры: Facsimileausgabe und Kommentar von Carl A. Willemsen. Graz, 1969. Хотя датировка была
однажды подвергнута сомнению (Yapp W.B. The illustrations of birds in the Vatican manuscript of “De
arte venandi cum avibus” of Frederick II // Annals of Science. 1983. [Vol.] 40. N 6. P. 618), она все-таки
представляется мне правильной.
22 Характерно, что в его лагере, в 1269 г. во время осады Лучеры, одного из последних штау-
феновских очагов сопротивления, П ьер де Марикур написал небольшой трактат “De magnete”, од­
но из самых оригинальных, основанных на непосредственном опыте, сочинений о природе, кото­
рые создал XIII век. Такую оценку дал этому замечательному произведению Алистер Кромби
(Crombie А.С. Styles of scientific thinking in the European tradition: The history of argument and explana­
tion especially in the mathematical and biomedical sciences and arts. L., 1994. Vol. 1. P. 349; Petrus
Peregrinus de Maricourt. De magnete / Ed. G. Hellmann // Neudrucke von Schriften und Karten liber
Metheorologie und Erdmagnetismus. B., 1898. Bd. 10: Rara magnetica. 1269-1599).
23 Э тот сложны й процесс хорош о описан в известной р аботе М иш еля Зен ка “Л итератур­
ная субъективность. В ек Лю довика С вятого” (Zink М. La subjectivite litteraire: Autour du siecle de
Saint Louis. P., 1985; см. такж е: Poirion D. L ’epanouissement d ’un Style: le Gothique Litteraire a la fin
du Moyen Age // Grundriss der romanischen Literaturen des Mittelalters. Heidelberg, 1968. T. VI/1.
P. 32 ss.).
24 Duby G. La vulgarisation des modeles culturels dans la societe feodale // Duby G. Hommes et
structures du Moyen Age. Paris; La Haye, 1973. P. 299-308, особенно p. 307-308. Т ак, например,
ф актически все династические браки конца XII - XIII в. мож но проследить по циркуляции (об­
ращ ению ) псалты рей, которы е бы стро стали самым популярным ж анром личного, д о м а ш ­
н е г о , чтения коронованны х особ, поэтому спрос на них резко возрос, технологии их и зго­
товления и оф ормления усложнились. П остепенно эта м о д а н а к н и г у и связанные с
ней функции книги стали распространяться на многие другие ж анры как религиозной, так и
светской литературы .
25 Bibliotheque Nationale de France. Ms. fr. 12400. Факсимильное воспроизведение см.: Federico II.
De arte venandi cum avibus: L ’art de la chace des oisiaus. Facsimile del manoscritto fr. 12400 della
Bibliotheque Nationale de France. Electa; Napoli, 1995.
26 Интерес Фридриха II к античному наследию, иногда почти а р х е о л о г и ч е с к и й , его
вкус к коллекционированию, но и сознательное использование этого наследия в своей идеологии
заслуживают отдельного исследования. Можно назвать несколько очень ценных работ на эту те­
му: Esch A. Friedrich II und die Antike // Friedrich II: Tagung des Deutschen Historischen Instituts in Rom
II Hrsg. A. Esch, N. Kamp. Roma, 1996. S. 202-294; Kantorowicz EH . Kaiser Friedrich II und das
Konigsbild des Hellinismus // Stupor mundi. Darmstadt, 1982. S. 119 ff.
27 По поводу этой адресации в историографии высказывались разные предположения. Н али­
чие в “манфредовском” изводе обращения fili carissime Manfride и, следовательно, связанной с ним
иконографической программы скорее всего было личной интерполяцией Манфреда, стремивше­
гося всеми способами подчеркнуть законность своего положения на сицилийском троне, учитывая,
что он был незаконнорожденным сыном Фридриха II и вступил на престол после смерти Конра­
да IV при невыясненных обстоятельствах.

21
28 BnF fr. 12400, fol. lr.
29 Подобная же обезьянка явно пародийного характера встречается и на л. 20.
30 Toubert Н. Les enluminures du manuscrit fr. 12400 // Federico II. De arte venandi cum avibus...
P. 389.
31 Схожий образ Фридриха II можно видеть в литургическом свитке “Exultet” (fol. 12) из С а­
лернского собора. О бы товании таких свитков в Ю жной И талии и их художественной тради­
ции см.: Exultet, rotoli liturgici del Medioevo meridionale: Catalogo della mostra / A cura di G. Cavallo.
Roma, 1994; Ladner G. The portraits of emperors in Southern Italian rolls and the liturgical commemo­
ration of the emperor // Ladner G. Images and ideas in the Middle Ages: Selected studues in history and
art. Rome, 1983. Vol. 1. Эти образы государей мож но сопоставить такж е с изображ ениями на пе­
чатях Фридриха II.
32 Volbach W.F. Le miniature del codice Vat. Pal. lat. 1071 “De arte venandi cum avibus” // Atti della
Pontificia Accademia Romana di archeologia. Serie III. Rendiconti. 1939. Vol. 15. P. 154 ff.
33 Vat. Pal. lat. 1071, fol. 3r.
34 К ак уже бы ло сказано, Фридрих II бы л хорош о знаком с philosophia naturalis через са­
лернскую традицию, а такж е с аристотелевской зоологией, с которой много полемизирует на
протяж ении трактата. И з этих двух источников он, несомненно, почерпнул идею зависимости
анатомии и повадок ж ивотны х, в данном случае птиц, от среды обитания. См. об этом подроб­
нее: Zahlten J. Zur Abhangigkeit der naturwissenschaftlichen Vorstellungen Kaiser Friedrichs П. von der
Medizinschule von Salerno // Sudhoffs Archiv. 1970. [Bd.] 54. S. 173-210. Б ольш ое место эта идея
занимает так ж е в учении о человеке в “Liber Introductorius” придворного астролога Фридриха II
М ихаила С котта.
33 Vat. Pal. lat., fol. ll r - l v .
36 Охота с орлами в Европе, судя по всему, вообще никогда не практиковалась в связи с их
слишком значительным весом - этот вид охоты сохранился только в Средней Азии.
37 Арабский историк Абу ал-Фадайл рассказывает, как в 1232 г. посол Фридриха II привез сул­
тану Египта Малику ал-Камилу такого сокола, особенно ценившегося на Востоке, причем посол
специально отметил, - а историк не забыл это записать, - что кречета он купил “у неких людей мо­
ря” за триста золотых (‘Abu al Fadayl Muhammad ‘ibn Abd ‘al Aziz Hamah. Tarih Mansuri // Biblioteca
arabo-sicula: Versione italiana. Appendice. Torino, 1889. P. 64). В Европе кречет по-прежнему ценится
больше всех остальных охотничьих птиц.
38 Yapp W.B. Op. cit. Р. 620.
39 Ms. Vat. Pal. lat. 1071, fol. 49v.
40 Ebulo P. de. Nomina et virtutes balneorum seu de balneis Puteolorum et Baiarum: Codice
Angelico 1474 / A cura di A.D. Lattanzi: 2 vol. Roma, 1962 (факсимильное воспроизведение, транс­
крипция текста и комментарий). В этом небольш ом поэтическом сочинении (рукопись такж е
небольш ого ф орм ата, in 8°), написанном придворным поэтом Генриха VI, а затем и Фридри­
ха II, рассказы вается о достоинствах различны х целебных источников, находящихся в окрест­
ностях Н еаполя. П равильное использование их целебных свойств требовало, по представлени­
ям художников и, главное, заказчиков, столь ж е досконального иллю стрирования, как и искус­
ство соколиной охоты.
4' Ms. Vat. Pal. lat., fol. 16r.
42 BnF, ms. lat. 12400, fol. 26v.
43 В конце рукописи он оставил каллиграфический автограф, свидетельствующий о его само­
сознании и профессионализме: “Simon d ’Orliens anlumineur d ’or anlumina se livre si” (fol. 186r). Н али­
чие О рлеана в имени художника, несомненно, было для Дампьеров гарантией того, что он был свя­
зан и с парижскими художественными мастерскими и, следовательно, работал в исключительно
популярном “парижском”, или “придворном”, стиле, свидетельствовавшем о престиже француз­
ской королевской власти. См. об этом стиле и его идеологическом значении в различных видах ис­
кусства: Branner R. Saint Louis and the Court style in Gothic architecture. L., 1965; Idem. Manuscript paint­
ing during the reign of Saint Louis. Berkeley, 1977. P. 141 ss.
44 Таковы, например, изображения зданий, в которых селят охотничьих птиц (BnF. ms. fr.
12400, fol. 96r, 96v, 151v, 152r, 154v, 158r). Другие изображения свидетельствуют об определенном
влиянии готических форм, впрочем вполне заметном и в самой штауфеновской архитектуре Юж­
ной Италии (fol. 149г, 149v).

22
45 В ватиканской рукописи на соответствую щ ем месте (fol. 5v) рядом с рубрикой “Rex” -
изображ ение М анф реда, сидящего на троне. Во французской версии добавление оставлено, но
надпись, обозначаю щ ая авторство М анфреда, стерта. Вполне возмож но, что молодой Дампьер
захотел таким своеобразным способом присвоить себе ученое вы сказы вание своего предш ест­
венника.
46 Об этих иконах и связанных с ними ритуалах и общественных функциях см.: Grabar A. La
Sainte Face de Laon: Le mandilion dans l ’art orthodoxe. Prague, 1931; Belting H. Bild und Kult: Eine
Geschichte des Bildes vor dem Zeitalter der Kunst, Munchen, 1993.
47 Ms. Vat. Pal. lat. 1071, fol. 5r.
48 Такие выводы позволил мне сделать анализ наиболее ранних рукописей “Сокровища”, соз­
данных в Италии и Северной Франции.
49 В результате того, что первый экземпляр послужил образцом для выполнения последую­
щих, знаменитый библиофил и меценат герцог Жан де Берри получил его с большим опозданием
(см.: Toubert Н. Fabrication du manuscrit: intervention de l ’enlumineur // Mise en texte et mise en page du
livre manuscrit / Ed. J. Vezier. P., 1990. P. 418).
НАЧАЛО ФОРМИРОВАНИЯ
ГУМАНИСТИЧЕСКОГО КУЛЬТА КНИГИ
В ЭПОХУ ПЕТРАРКИ
Н .И . Д евя т а й к и н а

Время Возрождения ознаменовалось особым отношением к книгам, к лич­


ным и публичным библиотекам, писателям и поэтам прошлого и настоящего,
создателям книг. Но в чем ренессансное отношение к книге отличалось от
прежнего, того, что бытовало в широкой общественной среде, в чем именно со­
стоял ренессансный культ книги - это во многом еще предстоит выяснить. По­
пыткой ответить на некоторые вопросы и является данная статья. Материалы
для нее были почерпнуты в основном из писем и сочинений Петрарки, его био­
графий и автобиографических свидетельств, текстов завещаний. Наиболее ин­
тересным и информативным представляется диалог “О множестве книг” трак­
тата “О средствах против превратностей судьбы”.
Попытаемся выяснить вначале, каким было отношение к книге во времена
Петрарки до появления гуманистически ориентированного круга творческих и
ученых личностей. Здесь наиболее показателен пример его отца, вначале фло­
рентийского, а после изгнания авиньонского нотариуса Пьетро ди Паренцо, или
Петракко. Факты, которые удается выявить из писем Петрарки, показывают,
что он был великим почитателем античных авторов и при малейшей материаль­
ной возможности приобретал их сочинения. Это он при комиссионной распро­
даже Вергилия купил манускрипт, который стал одним из ценнейших его при­
обретений, имел собственную драматическую судьбу, был подарен сыну, стал
для него особой книгой, а ныне составляет гордость коллекции библиотеки Ам-
брозиана в Милане1. В детские годы, как вспоминает поэт, он “с головой ушел
в книги Цицерона то ли по внушению природы, то ли по подсказке отца”2. Зна­
чит, книги Цицерона имелись в доме, и не в единственном числе. Когда Франче­
ско и его младший брат Герардо начали университетское обучение, отец отдал
им для занятий многие манускрипты из домашней библиотеки. Но с некоторы­
ми он так и не расстался: как свидетельствует цитированное выше письмо,
“один редчайший том Цицерона, равный которому едва ли найти, обнаружился
после смерти отца среди его вещей”. Обратим внимание на дальнейшую показа­
тельную ремарку: “Отец держал этот том вместе с драгоценностями”3. Таким
образом нотариус Петракко, представитель флорентийской городской среды
начала XIV в., высказывает сложившийся интерес к книге, при этом светской,
античной и не связанной непосредственно с его профессией. Очевидно, мы мо­
жем говорить о существовании в доме Петракко культа книги, о понимании ее
великой ценности, вполне сравнимой с традиционными материальными богат­
ствами.
Конечно, подобное отношение к книгам во времена Петрарки не стало
обычным явлением: как он пишет, исполнители завещания отца разграбили
значительную часть имущества, а том Цицерона “спасся” из-за их невежества и

24
недосмотра. В диалоге “О множестве книг” трактата “О средствах против пре­
вратностей судьбы” Петрарка, сетуя на то, что переписчики смешивают тексты
разных авторов, выдают одно за другое, чем способствуют гибели книг, с горе­
чью заключает: “...потерю книг вы считаете самой незначительной из потерь”4.
“Вы” - это и читатели, и нечитатели, т.е. многие. Особенно возмущает Петрар­
ку отношение к книгам знатных мужей (“ваших знатных мужей”, - говорит он,
чтобы подчеркнуть, что речь идет о современниках). Эти мужи “не только до­
пускают гибель книг, но горячо желают ее, пренебрегают самым прекрасным и
ненавидят самое прекрасное”5. Возможно, гуманист имеет в виду вполне опре­
деленных лиц, но не называет их в ученом трактате по имени, тем самым обли­
чая невежество и отсталость многих представителей благородного сословия.
Но представители образованного общества, при этом самого разного соци­
ального происхождения и положения, вкус к книге и домашней библиотеке уже
имели. Среди лиц, знакомых Петрарке, знатоков книг и обладателей больших
коллекций, встречаются нотариусы, правоведы, епископы, кардиналы, папы,
правители, учителя. В письме Луке из Пенны он упоминает о “почтенном стар­
це” Раймунде Суперанции, авиньонском правоведе, как о человеке, имевшем
“огромное множество книг”, среди которых - Тит Ливий, Варрон, Цицерон6.
Сам Лука из Пенны, известный в свое время правовед и комментатор законов,
несколько лет по поручению папы Григория XI, собирателя книг Цицерона, ра­
зыскивал его утерянные сочинения. (Заметим, сколь красноречивым знаком
времени являются эти поиски - важно, интересно, явно престижно иметь в биб­
лиотеке книги именно античных авторов, прилагать усилия к их поиску, тратить
на это большие деньги.) Петрарка даже досадует, что порой один “праздный и
жадный” человек владеет тем, в чем нуждаются “многие усердные”7.
Еще показательней в отношении собирательства книг факты, связанные с
сочинениями самого Петрарки. Широко известно, как расходились копии его
сонетов, писем, трактатов в гуманистической среде. Едва ли найдется среди его
друзей-гуманистов хоть один, который не просил бы или не заказывал бы копий
его сочинений. Ярчайший пример - Боккаччо. Он делал это столь же пылко и
неустанно, как сам Петрарка поступал в отношении Цицерона и других антич­
ных авторов. Порой даже вопреки желаниям поэта.
Конечно, гуманистическим кругом дело вовсе не ограничивалось. Если пе­
речитать письма, то обнаружится - кто только ни обращался с просьбами: им­
ператор Карл IV - по поводу трактата “О знаменитых мужах”, еще не завер­
шенного (1351); его секретарь - относительно трактата “О средствах против
всякой судьбы”, едва законченного в первой редакции (1362); епископы, карди­
налы, горожане, правители городов. Великое множество лиц готово платить пе­
реписчикам, сколько те ни запросят, готовы ждать очереди и т.д. У Петрарки
постоянно трудились пятеро переписчиков. После его смерти дочери пришлось
удвоить их число - столько было заказов. Один из изготовленных в те времена
(1388) рукописных экземпляров трактата “О средствах против превратностей
судьбы” находится ныне в Публичной библиотеке Санкт-Петербурга и являет­
ся раритетом: сохранились только четыре точно датированные копии XIV в. На
нескольких страницах этой прекрасно выполненной и иллюстрированной руко­
писи есть и портреты Петрарки8.

25
Реакцией Петрарки на “книжный бум” века стал диалог “О множестве
книг”, упоминаемый выше. Остановимся на нем подробно. Точного времени его
создания назвать нельзя, так как из 253 диалогов трактата пока удалось устано­
вить датировку лишь 10-12, поскольку сам автор этого не сделал. Он поставил
лишь дату завершения всего сочинения - 1366 г. Время начала работы над диа­
логом тоже известно - 1354 г. Так что диалог, как и все другие, написан в пери­
од творческой зрелости гуманиста, во второй половине его жизни, в Италии
(первую половину Петрарка по большей части провел за пределами отечества -
в Авиньоне и Воклюзе). Следовательно, диалог может отражать и авиньонский,
и итальянский общественный и личный опыт.
Петрарка четко определяет в диалоге цели собирательства книг. С его точ­
ки зрения, они могут быть совершенно разными: одни покупают книги ради уче­
бы, другие - ради удовольствия собирать, третьи - из тщеславия, четвертые -
для украшения жилища, пятые - ради выгоды (“еще одна разновидность алчно­
сти”), наконец, шестые - ради “глотания”, т.е. чтения без разбора.
В диалоге говорится, что стремление иметь книги перестало быть уделом
ученых мудрецов, школьных учителей, университетских профессоров. Книги
интересуют многих, они становятся объектом общественного внимания. Это са­
мо по себе - знак новой эпохи и другого отношения к книге. Кроме того, появ­
ляется особый род людей, которых мы назвали бы коллекционерами: книги по­
глощают их деньги, время, помыслы. Новая эпоха формирует новые чувства,
сами по себе вполне благородные. По наблюдению Петрарки, вид книг, их при­
сутствие на полках воодушевляют, радуют, наполняют их владельца гордостью.
Такого не могло бы быть, если бы книга не стала одним из важных атрибутов
жизни общества, определяющим статус личности в рамках ее социального ок­
ружения.
Если страсть коллекционеров ориентирована все-таки прежде всего на соб­
ственный интерес, есть выражение внутренних потребностей, дело для души, то
приобретение книг ради желания прославиться изначально направлено вовне,
на публичное признание: славы ждут и славу обретают не только через проис­
хождение, или военные подвиги, или важную политико-общественную деятель­
ность, или ученость, но и через обладание книгами. Книга начинает соперни­
чать с традиционной рыцарской отвагой, голубой кровью, как бы отбрасывая
тень своего внутреннего благородства, значимости на обладателя. По крайней
мере - в глазах обывателей, окружения, знакомых.
Замечание, что книгами украшают жилища, тоже говорит об изменении
вкусов, пусть лишь поверхностном: книга начинает благородно соперничать с
парадным оружием, охотничьими трофеями, вазами, картинами, статуями, го­
беленами. Но для этого она должна иметь по крайней мере красивый вид, доб­
ротный переплет и быть написана на хорошем пергамене. Такого рода запросы
должны были привлечь к изготовлению книги многих мастеров - и каллигра­
фов, и миниатюристов, и переплетчиков, и пр., т.е. дать мощный толчок разви­
тию книжного дела. Наконец, присутствие книг дома не проходило, думается,
бесследно для его обитателей: если рука отца или деда не часто тянулась к кни­
ге, то к ней могла потянуться рука сына или внука. Удовольствие внешнее по­
степенно могло обратиться во внутреннюю потребность.

26
Что касается слов Петрарка о покупке книг ради выгоды, то опять-таки
нельзя не обратить внимания на то, как должны были измениться общественное
настроение и общественные потребности, чтобы вкладывание денег в подоб­
ную покупку стало рассматриваться как выгодная операция. Значит, владелец
такого товара был уверен в рынке его сбыта, в том, что приобретение книг -
надежное вложение капитала, способное дать хорошие проценты.
Последним в ряду перечисленных целей стоит “книгоглотательство”. Оче­
видно, Петрарка сталкивался с такого рода новой страстью. Вопреки, казалось
бы, одобрению невинной и благородной устремленности Петрарка остерегает
против нее, полагая, что главное - это “переварить” прочитанное. “Как желуд­
ку, так и уму, - продолжает он, - несварение приносит вред чаще, чем голод”9.
Это имеет отношение и к вопросу о читательской культуре, который мы впра­
ве рассматривать в качестве составной части проблемы о роли книги в эпоху Ре­
нессанса.
Итак, Петрарка определил основные причины “книжного бума” своего вре­
мени. Как бы сам он ни относился к разным его проявлениям, он показал, что
книга как книга, а не только как ученый, нарративный или художественный
текст уже в эпоху раннего Ренессанса заявила о себе в качестве объекта инте­
реса разных слоев общества, по крайней мере городского. Естественно, Петрар­
ка не был бы Петраркой, если бы не осудил всякое собирание книг, когда оно
не идет на пользу познанию. Так рождается ренессансное отношение к книге
именно как к источнику знания и нравственного опыта.
В диалоге Петрарка прибегает к своей обычной аргументации “от про­
шлого”, демонстрирующей его эрудицию и глубокое видение вопроса. Рассу­
ждая о количестве книг, он припоминает Александрийскую библиотеку с ее
40 000 томов, приводит мнение Тита Ливия и Сенеки относительно причин
заботы о ней египетского царя Птолемея и высказывает свое одобрение его
намерений, считая их “общественно полезными”. В то же время Петрарка
сомневается в необходимости иметь в личном распоряжении 62 000 томов
книг, которыми обладал Серен Саммоник, учитель римского императора
Гордиана Младшего.
Из античных авторов помимо Тита Ливия и Сенеки упоминаются Теренций
и Гораций, из текстов которых приводятся яркие выражения, усиливающие впе­
чатление от написанного, а также церковный историк Евсевий в связи с тем, что
император Константин поручил ему заботиться о том, чтобы “книги переписы­
вались только мастерами, знакомыми с наследием древности и владеющими
своим ремеслом в совершенстве”10. Затем Петрарка почтительно и одновремен­
но по-дружески обращается к Цицерону, Ливию, Плинию Младшему, сетуя на
искажение их текстов современными переписчиками.
Нетрудно заметить, что в диалоге не приводятся факты из средневекового
прошлого, гораздо более важной оказывается античность.
Обратимся к вопросу об отношении самого Петрарки к книге как таковой.
Пожалуй, оно яснее всего вырисовывается в связи с кодексом Вергилия - тем,
что когда-то был подарен будущему поэту отцом. Он представляет собой пре­
красный пергаменный манускрипт XIII в. с красивыми инициалами, выполнен­
ными разноцветными чернилами. В него вошли “Буколики”, “Георгики” и

27
“Энеида” с известными комментариями римского грамматика IV в. Сервия. Это
за его чтением (вместо присутствия на лекциях по праву) отец когда-то застал
Петрарку в Болонье, бросил книгу вместе с другими в огонь, потом сжалился,
выхватил ее из очага со словами: “На, вот тебе, чтобы тешить изредка душу”11.
Края пергамена успели слегка обгореть. Затем, в 1326 г., кто-то украл этот ко­
декс у поэта, и он по счастливому стечению обстоятельств вновь оказался в его
руках в 1338 г.12 С этого времени Петрарка с ним не расставался.
Петрарка попросил художника Симоне Мартини нарисовать фронтиспис
для книги, подробно изложив, что именно хотелось бы видеть. Художник изо­
бразил на миниатюре Вергилия в длинном белом одеянии с бородой философа.
Он сидит под пушистым фантастическим деревом, изображенным на темно-го­
лубом фоне. К нему приближается ученый муж Сервий, который ведет за собой
Энея (он изображен у края страницы). Внизу, в другой части картины, человек
обрезает лозу - символ “Георгии”, а неподалеку находится пастух с овцами -
символ “Буколик”. Поля книги украшены причудливым орнаментом.
Затем Петрарка подклеил к обложке страницу и стал записывать на ней
особенно памятные даты: встречи с Лаурой и смерти ее, ухода из жизни сына и
друзей. Книга стала и дневником, но не перестала от этого играть главную роль:
ее поля усеяны пометками Петрарки, причем при повторном чтении ее возни­
кали новые мысли - появлялись новые замечания. Поэт всюду возил книгу с со­
бой, несмотря на ее внушительные размеры и увесистость.
В 1350 г. Петрарка по случаю покупает сочинение Плиния Старшего “Есте­
ственная история”. В том месте книги, где Плиний упоминает реку Соргу, или
самим Петраркой, или (по мнению В. Бранки) его другом Боккаччо на полях
сделан рисунок Воклюза - местечка, вблизи которого протекала река и в кото­
ром у поэта был дом. Рисунок украшает скромную страницу. В молодости Пет­
рарка немало приумножал библиотеку и собственным трудом. И всегда не толь­
ко переписывал текст, но и украшал книгу красивой оправой, миниатюрами.
Часто рисовал что-то сам. С большим вкусом оформлял он и собственные соне­
ты: переписывал их на украшенные листы бумаги (некоторая часть из них нахо­
дится ныне в Ватиканской библиотеке). Как признавался Петрарка, он испыты­
вал чувство особого физическом комфорта, держа книгу в руках, зарываясь
пальцами и глазами в листы пергамена и забывая при этом про холод или жару.
Итак, для Петрарки было важно, чтобы красота и содержательность текста
находили достойную внешнюю оправу в виде каллиграфии, хорошего материа­
ла и чернил для письма, художественного оформления. Перед нами рождение
ренессансного отношения к книге, требующее гармонического сочетания внеш­
ней и внутренней сторон. Новизна в том, что такое требование остается и тог­
да, когда книга перестает быть редкостью и роскошью, становится повседнев­
ной потребностью большого круга лиц. Увеличение потребности в книгах при­
водило к поспешности в их переписке, привлечению не самых квалифицирован­
ных специалистов, использованию дешевого материала. Все это угрожало кра­
соте и каллиграфии и не устраивало гуманиста - не отвечало его эстетическим
и ученым запросам.
Судя по отдельным репликам диалога “О множестве книг”, у Петрарки воз­
никают некоторые соображения общественного, государственного характера.

28
Он заявляет, что правители должны заботиться о книгах и их переписке, как в
свое время это делал, скажем, император Константин13. (Заметим попутно: к
образу идеального правителя, который складывается у Петрарки на протяже­
нии долгого времени, добавляется и особое требование - забота о книгах.)
Отметим еще ряд моментов. С Петрарки начинается систематическая забота
о научной идентификации текста: установление авторства, правильного названия
книги, речи, письма, восстановление первоначальной структуры того или иного
произведения, времени его создания, подготовка комментариев, внутри тексто­
вые исправления и т.д. Напомним, что Петрарка в молодые годы блестяще про­
явил себя на этом поприще, взявшись за очень сложное дело - восстановление
аутентичного текста известных тогда книг сочинения Тита Ливия “История Рима
от основания города”. Он сопоставил все имеющиеся варианты, дополнил одни за
счет других, сделал много исправлений, подготовил комментарий14. Много усилий
прилагал он и для уточнения текстов, принадлежавших перу Цицерона, и посто­
янно сокрушался, что некоторые из них дошли до его дней “искалеченными и
обезображенными”, особенно сочинения “Об академиках” и “О законах”15.
Как гуманистическое отношение к книге проявляется и в рекомендациях от­
бирать для чтения самое важное и лучшее, а остальное откладывать. Петрарка
рекомендует именно “откладывать в сторону”, а не “отбрасывать”, поскольку
может возникнуть нужда в том, что прежде казалось бесполезным16. В этом
проявляется метод работы с книгами, при котором они не делятся на авторитет­
ные и верные и неавторитетные и неверные, что было характерно для прежней
традиции. Выбор зависит только от того, каким именно вопросом сейчас чело­
век занят, и от того, насколько полно и содержательно раскрыт в книге интере­
сующий его сюжет.
Эпоха Петрарки положила начало и настоящему культу авторов книг и их
героев. Самому Петрарке, как мы видели, было важно иметь на драгоценном
манускрипте портрет Вергилия. Его современникам и поклонникам столь же
важным оказалось иметь и его портрет. Так, Пандольфо Малатеста, кондотьер,
служивший у миланских правителей Висконти (затем правитель Римини) и
очень восторженно воспринимавший творчество поэта, заказал для себя порт­
рет Петрарки “на доске”, не будучи с ним лично знаком, и за немалые деньги.
Позже случай свел полководца и поэта, и они сдружились. Малатеста счел, что
портрет мало схож с оригиналом. Тогда он нашел другого художника, “одного
из редчайших” по таланту, и заказал второй вариант17, который держал среди
самых дорогих вещей.
Правитель Падуи, который пригласил Петрарку на почетное жительство в
свое государство, также нашел повод заказать его портрет вместе с портретами
героев трактата гуманиста “О знаменитых мужах”. Он украсил ими главный зал
своего дворца. Как пишет У. Дотти, следующий, XV в. соревновался в изобра­
жении героев античности, о которых рассказал Петрарка, - и на миниатюрах, и
на щитах, и на стенах дворцов и зал18. Широко известно, что и герои книг Пет­
рарки, и многие их темы вдохновляли художников и последующих столетий.
У Петрарки мы находим много свидетельств отношения к книгам как к жи­
вым существам. Он беседует с ними, спрашивает, отвечает, радуется, сердится,
смеется, льет слезы. Даже когда не может прочитать их из-за незнания языка,

29
на котором они написаны. Вот он благодарит Николая Сигероса, служившего
какое-то время послом византийского императора в папском Авиньоне, за при­
сылку “Илиады”: «...твой Гомер лежит передо мной немым. Вернее, я пред ним
сижу глухим. Впрочем, радуюсь одному его виду и часто, прижимая его к серд­
цу и вздыхая, говорю: “О великий человек, как я хотел бы тебя услышать” ... но
и просто видеть греков в их собственном облике приятно»19.
А вот остроумное повествование о том, как над поэтом “подшутил Цице­
рон”. Петрарка рассказывает адресату, что у него есть огромный том писем Ци­
церона, переписанный собственной рукой. «Он обычно стоит при входе в биб­
лиотеку, чтобы быть под рукой. Случилось так, что я зацепил его краем тоги;
падая, он ушиб мне левую голень чуть повыше лодыжки. Поднимаю его с шут­
кой: “В чем дело, Цицерон, за что меня бьешь?” Он молчит, но на следующий
день вхожу, и опять такой же удар, и опять я водружаю его на прежнее место...
Он ранит меня еще, и еще раз я поднимаю его и ставлю повыше, думая, что он
возмущен близостью к земле»20. (Нога от ударов тяжелого фолианта проболе­
ла целый год.) Изящный и живой рассказ о неприятном случае, игра, в которую
сразу веришь, сценка, которую живо представляешь. Петрарка действительно
мог так вслух обратиться к фолианту, мог такое подумать и, конечно, поставил
повыше. Потому что книги в его доме - живые и ведут себя как члены семьи.
Потому что Цицерон для него - живой и ближе многих, что перед глазами во
плоти. С ним можно беседовать, шутить, перед ним следует извиняться. Ему
можно написать письмо. Назвать “другом Цицероном”, упрекнуть в человече­
ских и политических ошибках, а потом - в следующем - извиниться и рассказать
о своих делах и своем времени21.
Подобных примеров можно найти у Петрарки немало. И не только в пись­
мах. В разных случаях рассуждая о преимуществах уединения, он всегда выдви­
гает на первое место аргумент: там можно обрести желанный покой, и самое
желанное для ученого - множество книг, которые позволяют общаться со свя­
тыми, философами, поэтами, ораторами, историками. Опять подчеркивается
общение, внутренний диалог, живая близость.
Книги стали для Петрарки жизненно необходимым условием бытия в пря­
мом смысле этого слова. Более того, оказалось, что без книг Петрарка не спо­
собен прожить не только в душевном равновесии, но и в добром физическом
здравии буквально ни одного дня. Он рассказал как-то, что однажды его близ­
кий друг, дабы дать ему передохнуть от непрестанных трудов, запер книги в
шкаф. В первый день поэт скучал и не находил себе места, на второй у него за­
болела голова, а на третий началась лихорадка. Друг вернул ключи, обеспоко­
ившись таким оборотом дела.
Чертой нового, гуманистического отношения к книге, ко всякому новому
слову становится и жажда их популяризации. Некоторые сочинения Петрарки и
Боккаччо на латинском переводят уже при их жизни на итальянский язык. На­
пример, друг Петрарки Донато Альбанцани, учитель грамматики из Равенны,
перевел на итальянский язык трактат Петрарки “О знаменитых людях” и трак­
тат Боккаччо “О выдающихся женщинах”. Ради европейского читателя, в мас­
се своей знакомого с латынью и незнакомого с итальянским, сам Петрарка (и
при жизни автора “Декамерона” только он) переводит с “материнского языка”

30
знаменитую новеллу “Гризельда” из “Декамерона”. Все спешат поделиться друг
с другом новыми сочинениями и новыми приобретениями. Особенную миссию в
этом отношении взваливает на себя Боккаччо. Он собственноручно переписы­
вает для своих друзей десятки весьма объемистых сочинений: для Петрарки, на­
пример, “Божественную комедию” (1351), “Жизнь святого Петра Домиани”, для
других - все, что выходит из-под пера Петрарки.
Особым знаком гуманистического отношения к книге, понимания ее роли
как культурно связующего разные эпохи звена, как одной из немногих вещей,
способных хранить память о прошлом, обессмертить имя и дело, можно рассма­
тривать посвящения. Понимание этого мы находим у Петрарки: в с е его зна­
чительные произведения и сборники писем, даже отдельные письма-трактаты,
посвящены тем или иным лицам. Чаще всего - это близкие друзья, среди кото­
рых были и персоны, занимающие высокое общественное положение, кое-кто
из его покровителей и одновременно поклонников его таланта. Гуманист впол­
не отчетливо осознает, что посвящение прославляет человека, и тем самым Пе­
трарка дарит ему бессмертие. Как правило, он кратко рассказывает о том, ко­
му посвящает то или иное произведение, чтобы будущий читатель понял причи­
ны посвящения и масштабы личности. Перечислим наиболее значительные ад­
ресаты: трактат “Об уединенной жизни” посвящен епископу Кавейона, полу­
чившему затем титулы патриарха Иерусалима и кардинала, Филиппу де Кабас-
солю; трактат “О средствах против превратностей судьбы” - другу юности Ац-
цо да Корреджо, правителю Пармы, человеку драматической политической и
личной судьбы; письмо-трактат “О наилучшем управлении государством” - пра­
вителю Падуи Франческо да Каррара (в ответ на многие его просьбы). Сборни­
ки своих писем гуманист посвятил близким друзьям и постоянным адресатам -
фламандцу Людовику ван Кемпену (“Сократу”), советнику неаполитанских ко­
ролей Барбато да Сульмона, флорентийскому нотариусу, поэту и гуманисту
Франческо Нелли.
Наконец, в качестве одного из важнейших по значимости признаков гума­
нистического культа книги можно рассматривать идею публичных библиотек,
призванных удовлетворять возросшие потребности в книге. Петрарка интере­
совался историей публичных библиотек древности, главные из которых специ­
ально перечислил в диалоге “О множестве книг” и о которых нередко вспоми­
нал в письмах. Он намеревался начать важное дело возрождения таких библио­
тек - заключил с Венецианским правительством договор, по которому его кни­
ги должны были после его смерти перейти в собственность республики и соста­
вить первую публичную библиотеку. Венецианцы с огромным воодушевлением
отнеслись к этой идее и предоставили Петрарке большой дом, по меркам того
времени дворец, для проживания. Но судьба распорядилась иначе. Петрарка по­
кинул Венецию, и столь важная для культурной жизни республики сделка не со­
стоялась. Отметим само понимание обществом, правительством республики не­
обходимости подобных учреждений. Библиотеки начинают рассматриваться
как составная часть общественного богатства. Правда, подобные заботы еще не
укоренились в практике того времени: Петрарка не решается в своих наставле­
ниях Франческо Каррара или в письме к наставнику молодого неаполитанского
короля рекомендовать создание библиотек.

31
Венеция потеряла многое. Не рассматривая в данной статье специального
вопроса о составе библиотеки Петрарки, достаточно полно описанном в свое
время П. Нолаком и лучшим биографом Петрарки Э.Х. Уилкинсом, только ука­
жем принципы ее формирования, отразившие, со своей стороны, гуманистиче­
ские устремления и гуманистическое отношение к книге ее владельца. Извест­
но, что уже к 1333 г., т.е. ко времени, когда Петрарке не исполнилось еще и
30 лет, список его любимых книг содержал сочинения 50 авторов. Как ясно из
сказанного выше, на первом месте стояли сочинения Цицерона и Вергилия, Ти­
та Ливия, а позже - Плиния Старшего и малоизвестного тогда Квинтилиана.
Всю жизнь Петрарка посвятил поискам и покупке или снятии копий с трудов
Цицерона. “Не сосчитать, - пишет он Луке из Пенны, - сколько я рассылал
просьб, сколько денег, причем не только по Италии, но и по Галлии, Германии,
Испании, Британии прежде всего в поисках Цицерона...”22. Он посещал старин­
ные монастыри, просматривал библиотеки знакомых и друзей. Как известно, в
Вероне он сделал величайшую находку: в 1345 г. открыл в церковной библио­
теке свиток, содержащий собрание писем Цицерона к Аттику, а также к брату
Квинту и к Бруту. Но он так и не смог найти сочинений Цицерона “О государ­
стве”, “Об утешении”, “О похвале философии”. Он рассказывает драматиче­
скую историю одного из томов Цицерона, бывшего в его библиотеке: его взял
старый учитель грамматики будто бы для работы и отдал в залог. Том не вер­
нулся к владельцу. По словам Петрарки, это был трактат “О славе”. Если это
так, то он исчез навсегда.
В поисках Петрарки надо отметить целенаправленный подбор многих книг
для работы, очевидное преобладание интереса к античным авторам, что не ме­
шало приобретению сочинений Августина, Абеляра, Бернара Клервоского, Пет­
ра Ламбардского и мн. др. Состав библиотеки позволяет говорить о разносторон­
ности культурных интересов Петрарки, понимании ценности книги как духовно­
го наследия, независимо от того, как воспринимается ее идейное содержание.
В целом гуманистический культ книги в эпоху Петрарки и Боккаччо нашел
выражение в стремлении открыть, отыскать забытое и ввести его в научный и
широкий культурный оборот, в понимании ценности книги, старой и новой, ан­
тичной и средневековой, религиозной и светской. Отношение к книге отмечено
глубоким эстетическим чувством, а также чувством личной причастности к ней.
Все рассуждения о книгах у Петрарки, а за ним и у других гуманистов находят­
ся в контексте гуманистических представлений о славе, благородстве, доброде­
тели, учености, труде. Гуманистический культ книги влиял на формирование
культурной и этической ориентации общества.

ПРИМ ЕЧАНИЯ

1 Wilkins Е.Н. Life of Petrarch. Chicago; London, 1963. P. 1.


2 Петрарка Фр. Старческие письма, XVI, 1 / Пер. с лат. В.В. Бибихина // Библиотека в саду.
М„ 1985. С. 127.
3 Там же. С. 132.
4 Petrarca Fr. De remediis utriuque fortunae, I, XLIII. Bern, 1610. P. 173. Диалог был опубликован
в кн.: Книга: Исследования и материалы / Пер. Г.И. Ломонос-Равновой. М., 1972. Вып. 25; Биб­
лиотека в саду.

32
5 Petrarca Fr. Op. cit. P. 173.
6 Петрарка Фр. Указ. соч. с. 132.
7 Petrarca Fr. Op. cit. P. 175.
8 Страница рукописи с одним из портретов опубликована (впервые) в кн.: Хлодовский Р.И.
Франческо П етрарка: Поэзия гуманизма. М., 1974. С. 65. А втор считает временем появления спи­
ска трактата 1366 г., но это расходится с данными, приведенными в каталоге: Итальянские гума­
нисты в собрании рукописей Государственной публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щ едри­
на / Сост. Е.В. Вернадская; науч. ред. А.Х. Горфункель. Л., 1981. С. 2. (В списке дата - 1388 г. - про­
ставлена рукой писца - “миланского пресвитера Андрея”.) П ортреты П етрарки вписаны в боль­
шие цветные инициалы. Все листы с миниатюрами украшены бордюром из листьев аканта синего,
красного и сиреневого цветов с завитками и золотыми “солнышками”.
9 Petrarca Fr. Op. cit. P. 170.
10 Ibid. P. 173.
11 Петрарка Фр. Указ. соч. С. 128. Отец вытащил из огня вместе с Вергилием еще и “Ритори­
ку” Цицерона со словами, что она Франческо пригодится как пособие по гражданскому праву.
12 Wikins Е.Н. Op. cit. Р. 23.
13 Петрарка Фр. Книга писем о делах повседневных, XXIV, 3 // П етрарка Фр. Эстетические
фрагменты / Пер. с лат.; вступ. ст., прим. В.В. Бибихина. М., 1982. С. 233.
14 К ак выявил Э. Уилкинс, текст, подготовленный Петраркой (ныне находится в Британском
музее), использовался не только для изготовления манускриптов, но и для ранних печатных изда­
ний (Wilkins Е.Н. Op. cit. Р. 16).
15 Петрарка Фр. Книга писем о делах повседневных. С. 233.
16 Petrarca Fr. Op. cit. P. 174.
17 Эту историю Петрарка поведал молодому флорентийскому ритору Франческо Бруни (Пет­
рарка Фр. Старческие письма, I, 6 (1362 г.) // Петрарка Фр. Эстетические фрагменты. С. 268-271).
18 Dotti U. Vita di Petrarca. Roma; Bari, 1987. P. 149.
19 Петрарка Фр. Книга писем о делах повседневных, XVIII, 2. С. 172.
го Там же. XXI, 10. С. 189.
21 См.: Петрарка Фр. Книга писем о делах повседневных, XXIV, 3, 4. С. 229-233.
22 Петрарка Фр. Старческие письма. С. 130.

2. Книга в культуре Возрождения


ИЛЛЮСТРАЦИИ
К статье О.С. Воскобойникова

ШИ1ШПН

Миниатюра из рукописи трактата Фридриха II


“Об искусстве соколиной охоты". Ватиканская библиотека Апоаполика.
Ms. Vat. Pal. lat. 107I,fol. Iv
Q|s&l- $»u ntmnanr tfc «teeJ wu»ui>«i>
|йяб»спФттха rtnptftqBur «SjU# поив t«H
date» rtnoC tacrt&mnH a
itn*«гю*мраqnr6>вц*м« ,xr qut ucnronrnpjeo nouf
aicettse leareetf partaftt?*
pumemoeatftnbta Wad»4 efiTtnirt«0ГОЙаЯвП АрК#в
-<>r ocfomgnc mrt»w?®c cn limctarrtt 1л тлпстс tc tatU
{«I тешек cwufmtt crmdht aWtfrte uu «qneitaufesi*
a {miquclMcr tenon» «»few tietf peopnet land tenpin#
tcpcm aim tie antic (iigmtt m\nr .tmuntc «<k pKftnt# *
jilnf KUmiiOuit cn шогегппг are Coutt ttotc itatif auott»
cU qtulcUttmrcn ftitntr i*nr jueiwojnie amaui’ cc «trtfct
g a r cn elatt uoilrc p o p e
р»ЙгД|кеИ ‘■”1' absences p rm r-o n e- Air
nettf ttcmtixeifnuc tef ititr
eod4<W~
riuluUiM qne поиГрп&сиО foufitt (hp
roreqneftrt pic nc cn aage neаг ftetcsfa
m proton# utnftqm nouf tttnfSotr Otoir
notifaace ceftc car nonCinutten# onqtteo
СИИГСППС lew q«C nuttf fed* JtUiUtr no
qm ctuVnnmcnc baillic W
net eluettonf mmwdini® ec
tn«rp:c.®aii a twitter tore tc
«attest#севЛшсс- Диаш»
ctftt piefencr etutr cwuwc cc ■ ptaao puttee cChcur bfc tati.
U »U tuam f par font ve 6it
iwuf tamuf max a q«<noe
n dittos dnuicr a оiter learn .wpift'pottr « par ptafeuttr
tj pUifcws ijw 6tnf ittf on г
tempo cc p tr mttmourOtU
ufHTtctqtuctotntarc qm gmcqiouCcnqmimco c#U*e
dbofcf q at efhertrtc ceil* ate
ltmtttOtt-rt«^;W '0m§nC*
tn one mefoe a >uifttanrles «t nottf «сккяп г ptr ptrsas
hurt* nicnfonjttai ittucunf qm ccp it enutt « ocUc# metfine-
ейкпрсиийДчт pif c,uft в? pure# qneaUptrftnUoaf

Миниатюра из рукописи трактата Фридриха II


"Об искусстве соколиной охоты".
Национальная библиотека Франции. Париж. Ms. lat. 12400. fol. lv
итл>П№ ••-»***»** *■* «**- •
lh<w.inffru^»* nnli4 .
,гЛ*г [ГИЫ1ЮГ.ШГ1 wnu'Hioi'
к. ppfrmb-mmrnv >-гог 4»1ПМШП HW5 Я W"<
л „ЯИ»Г.ч«сШтгл,МмГ i4TCttiJ!ir ОПЛ • fninr
4Ш|1шн ■?ип\*лпгш m$\Н*
ф и ,- uf>? .к и г л и г п ^ Л # ' Uro f.TOiine l.-'r
tnwm. - Jti.VnrtOI’hi»» Гит r . i t t i i v » l « 'r - } 4 i a m f u « N .

<*im iltfp fth W u e f- «и mi rrrmfre IviH'finofuimti

Миниатюра из рукописи трактата Фридриха II “Об искусстве соколиной охо т ы ".


Ватиканская библиотека Апост олика. Ms. Vat. Pal. lat. 1071 ,fol. 6v
Миниатюра из рукописи трактата Фридриха II
"Об искусстве соколиной охоты". Ватиканская библиотека Апостолика.
Ms. Vat. Pal. lat. 107I,fol. 43r
1’?‘>туц5 'и Миниатюра из рукописи
arncmir,mrc
lUrrvqAi; j,|„ трактата Фридриха II
пинте- "О б искусстве соколиной
m pfftnfiot,» охо т ы ". Фрагмент.
r.tt’-H 'u r IMS Ватиканская библиотека
4 «m pcfH ujj Апост олика. Ms. Vat.
Пс> cn tirtrtr 16 Pal. lat. 1071 ,fol. 43 r
full m л и с е
k tp n im rc a e .
1ГЛГО.ТПЛГСР
tP.UUti Горл
f plm m e-»gn
fnr.iLifl Orp«
I* т о м ! ja il®

Mtrfmc lunar
;ipmie wnf
paintnir.iii?
га^лггГ
Гrcftijpiir дэ
M1gTrg-.lgniC
ft tir tn r c je .
-
t r rohlln-crm
дН с€м тстгг
Миниатюра из рукописи
l .igTtmia ro
трактата Фридриха II
feamlWfOr "Об искусстве соколиной
a n c n n r c i«
л и п а m fenc
охо т ы ". Ватиканская
jit-ftg ttu m c ' библиотека Апостолика.
Ms. Vat. Pal. lat. I071.fol. 53r
q*щ*л«пг nsfiMMBraAlfitmi- ЦЫДЛШ!m&U e#*rnr \)g
йигtmwmn т э * ф я т ,7 ф Ш п в м т * m &

r t W # mWmftaiiHW «wrt*%wwm№ лек'


mm ^йД ^адцм т ш л к к m tf < a £ ® r f& n tF x m $ * m p 4 г4д

pkwt» 4 <ss*%#p.'jiix* ОЛ ?i34<U*»r


itcn»(t 4&«Ktum <трда^ «4 4 Г
ьмгfinwtsat I wt^e#«Surf*<ta£ TO«рв$>в«ГCxrr-«Rfrprfa«t
ilfly ttfsnSCt”*f f { tm tir (irnn.l й»ffr ter ud4frn^
Cfp W- r m s r c m - й ф fir m i I d&»- rr^f |W fj^
f»%CO aPTCWW 1*^? jj|*n-
i ‘•’кя {**j?r«»«I, « m jn h
ГЛ',\иТ* tl •, c\nf w*i лшц ;<npf
k ^ n ^ tn r* -if I|t» U«1***Sra* ati
fmt» ^nrs* ' ‘|rr©ffc*w.irr.ttf nmi .iBf^mnn
tj*tirc*t*m<J'*4.*&«*s,hw\ir*4 n v u lt s*4«4 »W*f**# « ю
иiCufiart??' .»kJ»rr,!ипфrtj пф^алг • il^^lEST. fi*E8>
mart ■;Ли* m Jfr»> !K"* »«»>f.wn m J i ^ a i a r t >« i i ) i ^
-tu rn *?i.ftrnr itMMM# I 'l d t e i l frni!«fe# 4***^nrt-iki
лЛ»«Ьгсе *~ •0 •miH&tmr <mUipm**bm.,»r ’
>JX
>fame->fip# ' fl«a ' firt^isOu^i|*:!Г#»н4
e»w4 ж4»§**#**«цn-лл*’-»ло - Ь1Щпл- Лигчaim4f .f u^i
him* *Г#й||пг г* »a# ПЛfoinr**Я * .ntotf-
fyuomt- Щ&0Шмпг mf pntfhi <$»tn ttfie mmidr -пап
Лtn #£f4arm.'hmifT# cf IT?fi Г»П-«ТГЯ«m'cvrn^"
a№t nu^is; 4*i«mis**s«i,n •T f» **s ф т * € l^ r
ftcuw.mvfta ^уадк1{«н» t«» Mvrt^p
f.«r«*um<&mxitm*я$вд%«зл***» «ГИГm #14Гг*jpn# #а&*га*ак
ШнЩив&ш?mCw«* ©ssswtw $ j«t! 4*№*}r~fmeep*"
reiWIWI -; iJAtrsj f.lfnrw*'mffffdana
>1р т ф » * » fa*r*«m *- e » «m f » » r Uin ’r^icmu-; и.щ>!№«i№Hai
m
<**&
*m.? *мимм«я# «at* Ф» »»*r#|^»d Лмм
**8***&*азгmтгш*ф4щпп 7 «wfctfMSrar **»»** fffw m
«л-' «|S**t«raSu€ss®efa»#s** .- m w**?t e r
йглп# йуггтт«т^£^-&14м>; млЛ«г**«г е*г>**и>- й*»«
*** д«п * eaf*«* ifbt& -\<«ае4мс Ш JM
BPt.sHbfc4f*£mre**3аа^мГ

Миниатюра из рукописи трактата Фридриха II


"Об искусстве соколиной охоты". Ватиканская библиотека Апостолика.
Ms. Vat. Pal. lat. 1071 ,fol. 49v
Миниатюра из рукописи трактата Фридриха II
"О б искусстве соколиной о хот ы ". Ватиканская библиотека Апостолика.
Ms. Vat. Pal. lat. 1071 Jo l. 69r
К статье В.Е. Анисимовой

Филиппино Липпи. Видение Марии св. Бернарду. 1485-1490-е годы.


Бадия. Флоренция
Фчлиппино Липпи. Благовещение. Около 1495 г. Фрагмент.
Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
Доменико Гирландайо. Св. Иероним. О коло 1480-х годов.
Фреска из церкви Оньисанти. Флоренция
Йос ван Гент. П ортрет Федерико да М онтефельтро с сыном Гвидобальдо.
О коло 1476 г. Палаццо Дукале. Урбино
Симоне Мартини. Миниатюра из рукописи "Virgilio Ambrosiano”. 1340-е годы.
Библиотека Амброзиана (А 79 inf.). Милан
►>«.«<; iv m w t o ^ r w r t r l n c r i c m t.
<>' •- O c l c i u c l’U tn \0 '-7 KtV4 nr I' " ' ••
" v -1 с д г r e U n t « i m n r ,\ f t s n c r . ‘
£.*raiViwitnr щяйсг* :* '
i cU n - j W t t y " 't in ^ r c •:« $ » •
C; I t c n e l i t e s (Tr.'Sflrc^bif •
rt Д *' 4* 1 <•
f l f у |м t o r ХЧ'упдгщг, belle t m w f f

4 ]c \Thnr.
^ p T m t o liln e it f t tn m ie gvi r rv •

C 16 m r h -* .„ I с е ш к » *
1_%CU*1 ! W n № T t K '7 » m r IM« -
C «tou If f r i b r f t n t t • r
ir г г . a a u i c r u r n c .xlefcnn *. m s s
q \Cl ‘T ПШГ lf< n w £T«i mJTTWt • <% X" 'mm,
«ГЩ.-Г.Г.-, g~.~
f i yeer le m t d c b tic Urt* t r r U b * r > *гл»П*«Е>»
<* le m c c ’n ttrflrm fr» р й к 1лг\*э cn
* <; tptixstffrn f e r v n r m 'W . ГГ
, i\ e co« фК'^.хпип-
$ <ir wrtfie? un? i? *W'” 4

Миниатюра из рукописи “История о разрушении Трои" Дарета Фригийского.


Северная Италия, XIV в. Ватиканская библиотека Апостолика
(Reg. tat. 1505)
Миниатюра из рукописи "Mischellanea grammaticale",
составленная для Массимилиано Сфорца. Конец XV в.
Библиот ека Тривульциана (ms. 2167). Милан
Джованни Беллини. Благословляю щ ий Христос.
О коло 1460 г. Лувр. Париж
Фра Беато Анджелико. Мадонна с младенцем, св. Домиником и св. Фомой Аквинским.
Около 1430 г. Фреска из монастыря Сан Доменико во Фьезоле.
Государственный Эрмитаж. Санкт-Петербург
Вит торе Карпаччо. Сон св. Урсулы. 1495.
Галерея Академии. Венеция
А нт онелло де Салиба. Мужской портрет. О коло 1495 г.
ГМ И И им. А.С. Пушкина. Москва
Баччо П онт елли. Книжный шкаф. Фрагмент интарсий студиоло
Федерико да Монтефельтро. 1476. Палаццо Дукале. Урбино
А нт онелло да Мессина. Св. Иероним. О коло 1450-1455.
Национальная галерея. Лондон
Карло Кривелли. Сан Джакомо Миноре. Часть полиптиха из Асколи.
1473. Кафедральный собор Сант Эмидио. А сколи
Якопо де Барбари (?) Портрет Л уки П ачоли с учеником. J495.
Музей и национальная галерея Канодимонте. Неаполь
Джузеппе Арчимболъдо. Библиотекарь. 1560-е годы.
Стокгольм
К статье О.Г. Мако

Карло Кривелли. Оплакивание.


1493. Брера. Милан

Карло Кривелли. Оплакивание.


1493. Фрагмент
Сандро Бот т ичелли. Магни-
фикат. 1483-1485. Галерея
Уффици. Флоренция

Винченцо Фоппа. М альчик,


читающий Цицерона.
1462-1464. Галерея Уоллес.
Лондон
Джулиано да Майано и Франческо ди Джованни (Франчоне). Дверь Зала Лилий. 1480.
Палаццо Веккьо. Флоренция. Фигуры Данте и Петрарки - по картонам Сандро
Бот т ичелли или Филиппино Липпи
Сандро Бот т ичелли. Святой Август ин. 1480. Церковь Оньисанти. Флоренция
Витторе Карпаччо. Видение блаженного Августина. 1507. Фрагмент
Вит торе Карпаччо. Видение блаженного Август ина. 1507. Скуола ди Сан Джорджо дельи Скиавони. Венеция
Кабинет Федерико да Монтефельтро. 1476. Палаццо Дукале. Урбино
Фра Джованни да Верона. О т крыт ый шкаф. 1519-1522.
Церковь Санта Мария ин Органо. Верона
РИСУНКИ БОТТИЧЕЛЛИ
К “БОЖЕСТВЕННОЙ КОМЕДИИ” ДАНТЕ.
ТРАДИЦИОННОЕ И ОРИГИНАЛЬНОЕ
Т.В. Сонина

Иллюстрации к “Божественной комедии” Данте необычайно органично


включаются в художественное наследие Боттичелли, несмотря на то что ма­
стер не был миниатюристом в профессиональном смысле, хотя рисовал
очень много и “исключительно хорошо”1. Вазари писал, что даже после его
смерти художники стремились заполучить его рисунки2. Обращение к Данте
было совершенно естественным для Боттичелли прежде всего как для фло­
рентийца и как для образованного человека конца XV столетия, “глубоко­
мысленного”, по замечанию того же Вазари. Даже приведенный Вазари
анекдот о спровоцированном в шутку судебном разбирательстве (выходка,
впрочем, довольно грубая и вполне во флорентийском духе), на котором
Боттичелли обвинил одного из своих приятелей в ереси на основании того,
что тот, будучи неграмотным, осмеливается толковать Данте3, свидетельст­
вует в пользу этой органичности.
Внимание исследователей иллюстрации привлекали неоднократно4. Сохра­
нившаяся серия рисунков Боттичелли, первоначально собранная в кодекс,
включает 92 листа. Из них 85 хранятся в Кабинете гравюр в Берлине, 7 - в соб­
рании Ватикана. История берлинских листов прослеживается с парижской биб­
лиотеки Клаудио Молини, откуда они были проданы герцогу Гамильтону, пере­
везшему их в Глазго. В 1854 г. там их видел и описал Вааген5. Берлинский му­
зей приобрел их из этого собрания в 1882 г.
Ватиканские листы принадлежали шведской королеве Кристине, умершей в
Риме в 1689 г. В следующем году их купил папа Александр VIII Оттобони6 в со­
ставе библиотеки королевы. Как работу Боттичелли их определил Й. Стржи-
говский7.
Когда был разрознен кодекс и где находились рисунки с момента их испол­
нения и до конца XVII в. - неизвестно. Очевидно, они очень рано оказались вне
Флоренции. Во всяком случае, уже Вазари, обращаясь к графическим работам
Боттичелли, их не упоминает. По-видимому, первоначально серия состояла из
103 листов и в этот полный комплект входил, по некоторым предположениям,
также портрет Данте, который хранится в швейцарской коллекции Бодмер8.
Все листы размером 32,5 х 47,5 см изготовлены из козьего пергамена. Рисунки
расположены на их внутренней стороне, а на стороне, где была шерсть, поме­
щены каллиграфически написанные строфы поэмы. При раскрытом кодексе
иллюстрации соотносились с песнями. Выполнены иллюстрации серебряным и
свинцовым штифтами, затем контур обводился пером черными или коричневы­
ми чернилами, причем первоначальный рисунок стирался. На некоторых листах
обводка выполнена только частично, на иных отсутствует вообще. Четыре ли­
ста иллюстраций к “Аду” раскрашены темперой: план “Ада” и иллюстрации к

34
песням XV и XVIII - полностью, а в иллюстрации к песни X - только фигуры
Данте и Вергилия.
Первые упоминания об этих рисунках встречаются в манускрипте Анонимо
Гаддиано9, написанном около 1540 г., где говорится, что Боттичелли “исполнил
на пергамене историю Данте для Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи, которая
есть вещь удивительная” (“dipinse et storio un Dante in cartapecora a Lorenzo di
Pierofrancesco de Medici che fu cosa maravigliosa”10). Следующим по времени за
этим упоминанием является сообщение Вазари: «Закончив же и раскрыв пору­
ченную ему часть росписи (в Риме в Сикстинской капелле. - Г.С.), он тотчас же
возвратился во Флоренцию, где, будучи человеком глубокомысленным, частич­
но иллюстрировал Данте, сделав рисунки к “Аду”, и выпустил это в печать, на
что потратил много времени...»11. Таким образом, текст Вазари не повторяет и
не разъясняет текста Гаддиано. Во-первых, Вазари не упоминает заказчика, и
деятельность Боттичелли в его изложении выглядит самостоятельным начина­
нием. Во-вторых, бросается в глаза утверждение, что Боттичелли иллюстриро­
вал Данте ч а с т и ч н о и “выпустил это в печать”, т.е. по рисункам были сде­
ланы гравюры. Наконец, не упомянут материал, на котором выполнялись ри­
сунки, тогда как в рукописи Анонимо Гаддиано ясно говорится, что иллюстра­
ции были на пергамене. Создается впечатление, что Вазари сообщает о какой-
то другой серии и, похоже, не знает о существовании кодекса.
Группа иллюстраций, к которой текст Вазари имеет прямое отношение, как
известно, связана с изданием “Божественной комедии” Кристофоро Ландино.
Книга увидела свет 30 августа 1481 г. и содержала 19 гравюр на меди, исполнен­
ных Баччо Бальдини по рисункам Боттичелли. Но с этим фактом не согласовы­
вается утверждение Вазари, что художник выполнил рисунки, вернувшись из
Рима, поскольку из папской столицы, где он находился с лета 1481 г., Боттичел­
ли приехал во Флоренцию самое раннее —весной, самое позднее - в августе
1482 г. Возможно, Вазари точно не знал, когда Боттичелли вернулся во Флорен­
цию, либо (что нам кажется более правдоподобным) сведения о серии рисунков,
выполненных позднее, связал с более ранними. Вряд ли он невнимательно от­
несся к дате выхода в свет книги. Издание Ландино - не рядовое явление, оно
было знаменитым и “расценивалось, как символический акт поклонения фло­
рентийцев Данте”12. Предисловие к этому изданию писал Марсилио Фичино,
комментарии - сам Ландино, и книга долгое время была настольной для многих
образованных людей Возрождения, в том числе и для художников13. Следова­
тельно, вторая серия иллюстраций не была широко известна. К моменту напи­
сания Вазари биографии художника она могла находиться уже вне Флоренции,
и в поле зрения автора остались лишь гравюры.
Существование первой несохранившейся неполной серии, послужившей ос­
новой для гравюр, подвергалось сомнению, и, по одной из гипотез, прерванную
поездкой в Рим работу Боттичелли просто закончил по возвращении. Однако
эта гипотеза не объясняет, почему рисунки, предназначенные для дальнейшего
перевода в гравюру, выполнялись на дорогом пергамене вместо бумаги, а так­
же с какой целью на их обороте тщательно переписывался весь текст Данте.
Гораздо убедительнее выглядит предположение, согласно которому Ботти­
челли, вернувшись из Рима, заново иллюстрировал поэму, положив в основу но­
2* 35
вых рисунков к “Аду” свои прежние композиции14. Но тогда вряд ли этот тита­
нический труд, требовавший к тому же применения дорогого материала, худож­
ник выполнил исключительно ради собственного удовольствия. У такого ко­
декса должен был быть заказчик, и на эту роль идеально подходит Лоренцо ди
Пьерфранческо, названный в первом же известном упоминании о рисунках.
Лоренцо ди Пьерфранческо (1463-1503) был для Боттичелли близким чело­
веком. Для него художник работал уже с конца 70-х годов, со времени отроче­
ства Лоренцо. Когда в 1477 г. умер Пьерфранческо Медичи, Лоренцо Велико­
лепный, осуществляя опеку над его детьми, купил виллу Кастелло. Там, в кол­
лекции Лоренцо-младшего, находились лучшие работы Боттичелли: “Весна”,
“Рождение Венеры”, “Паллада и кентавр”. На этой вилле в 1497 г. Боттичелли
с помощником выполнял “украшения”15. Известно, что какие-то работы для Ло­
ренцо он собирался исполнить в 1495 г. на другой вилле, в Треббио. Есть и та­
кой факт: 2 июля 1496 г. Микеланджело послал Боттичелли из Рима во Флорен­
цию письмо, предназначенное для Лоренцо16.
О том, что именно Лоренцо побудил Боттичелли возобновить работу над
иллюстрациями, пишет Беллини, правда не объясняя своей точки зрения. Он
считает также, что это могло произойти около 1496 г., в период активной дея­
тельности Савонаролы и в то время, когда Боттичелли гостил на вилле Кастел­
ло17. Логично предположить, что, зная первые опыты Боттичелли по иллюст­
рированию “Комедии” и увидев далеко не совершенный результат перевода ри­
сунков в гравюру, Лоренцо захотел иметь в своем собрании рукописный кодекс,
иллюстрированный самим художником.
Впрочем, при всем упрощении рисунков Боттичелли18 гравюры книги все
же отчасти восполняют для нас недостающие листы кодекса. В кодексе нет ри­
сунков к песням со II по VII, а также к XI и XIV, но гравюры к ним имеются. Од­
нако гравюр нет к песням VIII и X, зато к XIX существуют две зеркальные ком­
позиции.
Особенно интересно то, что композиции рисунков кодекса не являются зер­
кальными по отношению к гравюрам. Это, по нашему мнению, представляет со­
бой косвенное доказательство того, что гравюры делались не с них, а с каких-
то утерянных экземпляров и сами, в свою очередь, послужили для решения ком­
позиций кодекса. А поскольку Боттичелли пришлось обратиться для новой ра­
боты к гравюрам, можно предположить, что первые рисунки были утрачены
уже в конце XV в.
Пергаменный кодекс с иллюстрациями на каждом листе - для конца XV сто­
летия в Италии еще не анахронизм. Роскошные рукописные книги создаются в
довольно значительном количестве и в первой половине XVI в. С развитием
книгопечатания они становятся предметом коллекционирования, выражая
стремление собирателей к утонченности, изяществу быта, призванному, в свою
очередь, выразить изысканный вкус и гармонию внутреннего облика владельца
коллекции. Так, в период между 1478 и 1482 гг. группой феррарских миниатю­
ристов во главе с Гульельмо Джиральди были выполнены иллюстрации к так
называемому Урбинскому кодексу (Ватикан. Библиотека), к рукописи “Божест­
венной комедии”, предназначенной для герцога Федерико да Монтефельтро,
своего рода идеального читателя Ренессанса19. Но если миниатюры Урбинско-

36
го кодекса “отвечают новым (ренессансным. - С.Т.) требованиям визуализации
литературного содержания”20, если в них «главный акцент в претворении смыс­
ла “Комедии” переносится на изобразительность»21 и при этом композиционная
связь иллюстраций с текстом продолжает традицию миниатюры XIV в., то ри­
сунки Боттичелли демонстрируют качественно новую форму соотнесенности
зрительного образа и текста, таящую огромные возможности для будущего раз­
вития книжной графики.
Своеобразие этой новой системы иллюстрирования выражается, в частности,
в том, что композиционное и образное решение миниатюр не связано жестко с
изобразительной стилистикой эпохи. Боттичелли использует не только арсенал
художественных приемов, созданных и отшлифованных к концу столетия масте­
рами Возрождения. Он обращается и к средневековым традициям, прежде всего
к приему неоднократного повторения фигур Данте и Вергилия и к соединению
нескольких эпизодов песни в композиционное целое. Причина этой сознательной
архаизации, отказа от иллюстрирования какого-либо отдельного, пусть и вырази­
тельного, эпизода песни, заключается, на наш взгляд, не в том, что в конце кват­
роченто еще не были забыты элементы средневекового искусства, а как раз в том
новом, что предлагает Боттичелли читателю “Божественной комедии”.
Как уже говорилось выше, при раскрытом кодексе иллюстрации соответст­
вовали песням, т.е. читатель одновременно держал перед глазами весь текст
песни и изобразительное “пояснение” к нему. В процессе чтения он мог много
раз обращаться к рисунку, находя в нем подтверждение описанным в терцинах
событиям. Этим же объясняется и непривычный, “альбомный”, формат кодек­
са, ширина которого значительно больше высоты. Традиционный тип кодекса,
с высотой, превышающей ширину, диктовал соответствующий формат и вклю­
ченной в него миниатюры. Пространство, переданное в такой миниатюре, что­
бы быть поместительным, неизбежно должно было развиваться в глубину и тем
самым отдалять от зрителя и “преуменьшать значение” большинства эпизо­
дов22. Миниатюры же, имеющие ширину, превосходящую высоту, в кодексах та­
кого типа не могли занимать целую страницу, и находящееся в них изображе­
ние оказывалось либо слишком мелким, либо включало очень немногочислен­
ные фигуры, иллюстрирующие один-два эпизода. Третий вариант иллюстрации,
когда изображение располагается перпендикулярно к тексту, был неприемлем
по эстетическим соображениям. Решение, найденное Боттичелли, снимало
большинство проблем.
С принципиально новой системой иллюстрирования литературного произ­
ведения связана одна из загадок рисунков Боттичелли - их незаконченность, ко­
торую можно трактовать по-разному. Листы пергамена явно не знали перепле­
та, а рисунки находятся в различной стадии завершенности. Вызвано ли это
смертью заказчика, как иногда считается, или другими объективными причина­
ми, по-видимому, останется неизвестным.
Своеобразие рисунков и их незавершенность позволили Алессандро Паррон-
ки выдвинуть любопытное предположение. Согласно его гипотезе, иллюстра­
ции кодекса представляют собой сохранившуюся часть проекта фресковых рос­
писей и, возможно, мозаик в подкупольном пространстве и в куполе флорентий­
ского Собора23.

37
Идею создания такого декора Парронки приписывает Филиппо Брунелле­
ски, который, по словам его биографа Антонио Пуччо Манетти, преклонялся
перед Данте и изучал его. Впрочем, безотносительно к тому, в чьей голове мог­
ла эта идея зародиться впервые, само ее появление симптоматично для Флорен­
ции. Тот же Парронки напоминает, что, начиная с Боккаччо, Данте читали и
комментировали в церкви и что одним из таких мест был флорентийский Со­
бор24. Там находилась и широко известная фреска Доменико Микелино, изобра­
жающая Данте между “Адом”, “Раем” и “Чистилищем” (1465. Флоренция. Уф­
фици).
Большое подкупольное пространство Собора (tribuna) действительно
позволяет разместить значительное число композиций “Ада” и “Чистилища”,
хотя, разумеется, и не все25, а внутренняя поверхность купола, оформленная в
технике мозаики, могла включать сцены “Рая” - композиции с крупными фигу­
рами в тондо, - которые корреспондировали бы с круглыми окнами барабана.
Это предположение кажется нам вполне правдоподобным, несмотря на то
что сведений о деятельности Боттичелли в этом направлении не сохранилось.
Идея такого рода вполне могла увлечь художника; ее могли выдвинуть и под­
держать члены дома Медичи. Как известно, Лоренцо Великолепный обращал­
ся к вопросу о “возвращении” останков Данте в его родной город, вопросу, ко­
торый Синьория обсуждала и ранее - уже в 1396 и 1430 гг. В этом смысле впол­
не правомерно рассматривать кодекс иллюстраций как часть проекта комплек­
са росписей.
В то же время самостоятельное значение рисунков не только не уменьшает­
ся, но, напротив, утверждается благодаря их “незавершенности”. Действительно,
в чем не завершена работа? В качестве раскрашенных миниатюр? Или эту неза­
конченность следует видеть в том, что не все рисунки обведены чернилами? Но
рисунки штифтом исполнены в с е , хотя и не все тщательно проработаны. Но ес­
ли нас восхищает в них прежде всего совершенство линии, то почему бы не пред­
положить, что это же вызывало восхищение и у современников художника?
Четырех раскрашенных рисунков вполне достаточно, чтобы убедиться в
том, что красота линии безвозвратно исчезает под слоем краски, и прекратить
эксперимент. Очевидно, опыт был проделан самим Боттичелли, хотя есть и дру­
гие мнения: раскраску считают делом рук учеников или даже чьей-то поздней
работой, неясно, правда, какого времени26. В авторстве Боттичелли не сомне­
вался, например, Ф. Липпманн, указав, что “не привыкший к технике работы на
пергамене Боттичелли не смог добиться удовлетворительных результатов. Ис­
кусный миниатюрист сделал бы это гораздо лучше”27. Но в том-то и суть, что
поручить такую работу другому, пусть и искусному, мастеру - значило потерять
свое лицо, свой почерк. А это, в свою очередь, означает, что и автором, и заказ­
чиком рисунок начинает осознаваться как самоценное произведение, стоящее
того, чтобы оставить его в первозданном виде, причем именно в качестве иллю­
страции. И если бы волею судьбы автор или другой мастер потратил силы и вре­
мя на иллюминирование рисунков, мы сейчас имели бы, бесспорно, роскошный
кодекс, но лишились бы чуда поэзии.
Исключительная содержательность лучших произведений Боттичелли, род­
ственная содержательности поэзии, постоянно провоцирующая к разгадыванию

38
скрытого смысла и приводящая каждый раз к неудовлетворенности результа­
том и очередному убеждению в том, что “мысль изреченная есть ложь”, в выс­
шей степени присуща рисункам к “Божественной комедии”. Эту поэтическую
емкость имел в виду Г. Арган, когда писал, что “Боттичелли... решил, что поз­
нание не нужно и невозможно. Искусство обходится без него, так же как без
действия. Это та ценность, которая проявляется, когда знание и действие поте­
ряли свое значение”28.
Действительно, несмотря на то что герои рисунков Боттичелли передвига­
ются по пространству загробного мира, вступают в общение с душами умерших,
по телу Люцифера перебираются в противоположное полушарие к горе чисти­
лища, их деятельность не выглядит обусловленной личным волевым усилием.
Давно замечено, что Боттичелли “проходит мимо сцен, где отразились чувства
политического гнева или нравственной неприязни Данте”29. Но и в самой поэме
передвижения Данте и Вергилия по аду и чистилищу, Данте и Беатриче по
раю - не активные действия, а лишь необходимые перемещения, дабы увидеть,
осмыслить, почувствовать многообразие аспектов мира, обыкновенно скрыто­
го от земных очей. Благодаря этому осмыслению и переживанию происходит
очищение и совершенствование души, которых невозможно достичь, опираясь
лишь на собственную волю, без божественной благодати. Не случайно в рисун­
ках Боттичелли отсутствует ясность пространственных построений, прекрасно
переданная у того же Джиральди, а фигуры Данте и Вергилия, появляясь по не­
скольку раз в одной композиции, размещаться могут как угодно, даже вниз го­
ловой. Благодаря таким приемам в совокупности с легкостью и прозрачностью
линейного рисунка возникает ощущение сна или видения, которое во многом
созвучно характеру поэмы, несмотря на переполненность ее яркими пережива­
ниями и обращениями к событиям современности и недавней истории.
При всей конкретике фактов, географически точных координатах30, почти
осязаемости и экспрессии образов поэмы Данте, собственно, нигде не говорит о
том, что его путешествие не является видением. Поэту, безусловно, была из­
вестна легенда, очень распространенная в средние века, о нисхождении в ад апо­
стола Павла. Хотя “путешествия” по загробному миру осуществлялись в виде­
ниях, это не избавляло путешествующих от опасностей. Так, ирландский монах
VII в. св. Фурсей всю жизнь носил следы опаленности адским огнем, несмотря
на то что в аду его сопровождали три ангела31. Видели ад и Карл Толстый
(839-888), и ирландский рыцарь Тундал (XII в.), и монах Альберих (XIII в.), ко­
торого еще ребенком в возрасте девяти лет провели по аду св. Петр и два анге­
ла32. Таким образом, Данте не нарушил установившихся правил, рассказывая о
своем путешествии. Но «чтобы создать эти миры, которые были едва намече­
ны в немощных произведениях средневековой литературы - хождениях, леген­
дах, миры, неясные даже для теологов... необходима была фантазия, равной ко­
торой не знала Европа со времен Гомера. Воображение Данте поистине пре­
взошло и восточный вымысел автора “Книги лестницы”... и “Видение апосто­
ла Павла”»33.
Рай тоже не остался без внимания в средневековой литературе. В нем побы­
вал тот же апостол Павел, будучи вознесен до третьего неба, и некоторые дру­
гие святые, и прежде всех Мария Магдалина, которую во время ее аскетической

39
жизни в пустыне ангелы ежедневно носили на небеса, где она слушала райскую
музыку. Но “Комедия”, однако, имела несравнимо более глубокое содержа­
ние34. Это - “поэма... о человеке, который, нисходя и восходя по ступеням Все­
ленной, очищается и приобретает совершенное познание”35. Восхождение к по­
знанию абсолюта - “не физически проделанный путь, а как бы внутреннее дви­
жение”36. Поэтому предпринятые самим Данте по ходу развития сюжета поэмы
действия немногочисленны и вызваны нахлынувшими на поэта чувствами.
Акцент на созерцании, размышлении, оценке и переживании представшего
очам, а также картина вселенной, развернутая в поэме37, были созвучны пред­
ставлениям флорентийских неоплатоников, которые трактовали Данте “как по­
эта и философа, принадлежащего к числу мыслителей, выразивших истину язы­
ком платонизма”38. Благодаря им утвердился “безусловный авторитет Данте в
ренессансной культуре”39. “Хотя флорентийский неоплатонизм носил характер
эзотерического учения, чей язык и содержание доступны лишь посвященным,
его понятия и образы выходили далеко за пределы круга знатоков. Художники
приобщались к ним через своих меценатов или дружбу с гуманистами. Для бо­
лее широкой публики эта система взглядов и преломление в ней распространен­
ных мировоззренческих образов также становились привычными благодаря
возросшей возможности ознакомления с типографскими изданиями, как и бла­
годаря публичным чтениям и объяснениям знаменитых авторов в духе плато­
низма”40.
Среди ренессансных художников Боттичелли, как никто другой, был спосо­
бен в зримых образах воплотить пронизанный земной страстностью мистиче­
ский духовный опыт, выраженный Данте в поэме.
Возвращаясь к незаконченности рисунков, позволим себе предположить,
что художник отказался раскрашивать кодекс не только потому, что слои тем­
перы уничтожали красоту линии, но и потому, что традиционные приемы вели
к тривиальности, не давая ощутить внутреннее единство поэзии и графики.
Путешествие Данте, символизирующее духовное очищение, передано в по­
эме не только передвижением в пространстве - спуском и последующим восхо­
ждением. Ему соответствуют и сопутствуют изменения света - от сумрака леса
через вечные сумерки Лимба к мраку Каины и сквозь рассеянный свет чистили­
ща к всепронизывающему сиянию рая. Свет в огромной мере формирует образ­
ное впечатление от картин второй и третьей кантик, особенно последней, где
появляются мириады огней и огненная река. Передать все это красками в сис­
теме живописи XV в. абсолютно невозможно. Впрочем, невозможность зри­
тельного восприятия мира, открытого лишь внутреннему зрению, - общее мес­
то в культуре средних веков. Если бы Боттичелли разделял эту точку зрения (а
его обращение к искусству средневековья в поздний период творчества обще­
признано), он должен был бы неизбежно воспользоваться обычной системой
образов-символов. Однако в рисунках возникает нечто иное. Художник отказы­
вается от традиционных для Ренессанса объемных пластических форм, матери­
ализующих образы; но он не обращается и к заполненному цветом контуру, ко­
торый уплощает изображение. Растворение же форм в потоке света для Ренес­
санса было слишком преждевременной новацией. Боттичелли находит единст­
венно возможный выразительный прием, при котором источником света стано­

40
вится сам лист пергамена, а фигуры, переданные легким прозрачным контуром,
кажутся как бы пронизанными этим светом. Идеальная находка для решения
композиций “Рая” вполне подходила и к “Чистилищу”, где фигур значительно
больше и, следовательно, больше заполненность листа линиями и меньше его
светоносность. Даже для “Ада” такое решение оказалось вполне приемлемым,
так как переполненность листов фигурками грешников создавала если и не впе­
чатление отягощенности материей, концентрирующей зло, то по крайней мере
убедительности физических страданий.
Темные, мрачные глубины ада диктовали, в общем, другое решение. Но при­
менить его - значило создать дисгармонию с оформлением остальной части “Ко­
медии”. Возможно, этой попыткой передать почти физиологическое воздействие
сцен “Ада” на читателя (души, мучающиеся в аду, судя по описаниям Данте, явно
не отличаются от тел: они испытывают вполне реальную боль, кровоточат, по­
крываются коростой, даже пахнут) объясняется и то, что раскрашены четыре ил­
люстрации именно к этой кантике. Конечно, они относятся к числу первых, а на­
чинать работу естественно с начала. Тем не менее создается впечатление, что ху­
дожник не методично и последовательно работал над иллюстрациями, а “приме­
рялся”: раскрашены листы не подряд. К тому же полностью - только лист к пес­
ни XVIII, в иллюстрации к песни XV осталась в контуре фигура Данте, которого
хватает за одежду его учитель Брунетто Латини, в рисунке к песни X, как уже бы­
ло упомянуто выше, оставлен без раскраски фон. Может быть, в работе темпе­
рой Боттичелли привлекала еще одна возможность: фигурки грешников в разно­
образных поворотах были великолепными штудиями нагих тел. Трудно найти сю­
жет, который, так же как сцены “Ада”, позволил бы столь свободно обращаться
с самым интересным для художников Возрождения объектом. С точки зрения пе­
редачи движения тела Боттичелли проявил себя блестяще: он не повторяется,
изображая бесчисленные сложнейшие позы.
Уникальность иллюстраций Боттичелли выделяет их из всего, что на про­
тяжении столетий было создано под влиянием великой поэмы. В практике
итальянской миниатюры и гравюры его времени они выглядят особенно не­
обычно. Разумеется, содержание поэмы диктовало в какой-то мере своеобразие
решения иллюстраций41, но при всем желании найти даже в лучших из них “воз­
можность передачи пространственно-пластических и цвето-световых образов
Данте”42 приходится признать: «трудно утверждать, что мастера глубоко прочи­
тывают образы “Комедии”»43, они просто передают их “в их зримо-живописной
привлекательности”44. Собственно, в этой привлекательности и заключен спе­
цифически ренессансный подход к восприятию образов “Комедии”. Та же осо­
бенность характерна и для гравюр в ранних изданиях поэмы, предназначенных
для массового читателя. Технические несовершенства компенсируются в них
декоративностью и занимательностью45. Именно в этом “живописном” смысле
следует понимать, на наш взгляд, известное высказывание Л.Б. Альберти о
сходстве живописи и поэзии: “И хорошую живопись... я буду созерцать с не
меньшим наслаждением, чем читать хорошее повествование. Живописцы ведь
оба: и тот, кто живописует словами, и тот, кто поучает кистью”46. Таким обра­
зом, задачу живописи и поэзии видели в умении ярко, образно и точно передать
некую идею, мысль, “поучение”. “Искусство вымысла, изящество языка и мно­

41
гостороннее знание”47 - качества, которыми должны обладать поэты, как счи­
талось в XV столетии, в равной мере можно отнести и к художникам. Перед че­
ловеком Возрождения не вставал ныне сделавшийся банальным вопрос: а мож­
но ли вообще иллюстрировать поэзию? Ответ был однозначен: невозможна за­
мена одного вида искусства другим, но возможно в силу сходства их задач рас­
крыть одно с помощью другого. Боттичелли - первый, кто почувствовал, что
соотносимость поэзии и живописи кроется в эмоциональном созвучии их языка
и что совершенство этого созвучия зависит прежде всего от личностного вос­
приятия. В этом смысле справедливы слова И. Анненского: “...в усиленно стро­
гих штрихах нежного кватрочентиста мы видим не столько Данте, сколько лю­
бовь Боттичелли к Данте”48.

П РИМ ЕЧАНИЯ

1 Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. М., 1963.
Т. 2. С. 531.
2 Там же.
3 Там же.
4 Ephrussi С. La “Divine Comedie” illustre par Sandro Botticelli // Gazette des Beaux-Arts. Parigi, 1885;
Perate A. Dessins inedits de Botticelli pour illustrer l ’Enfer de Dante // Gazette des Beaux-Arts. 1887;
Strzygowski J. Zeichnungen von Sandro Botticelli zu Dante’s Goetlicher Komoedie nach den Originalen in
Berlin. B., 1886; Lippmann F, Drawings by Sandro Botticelli for Dante’s Divina Commedia. London, 1896;
Steinman E. Botticelli, Bielefeld; Leipzig, 1897; Venturi A. II Botticelli interprete di Dante. Firenze, 1921;
Shaeffer E. Sandro Botticelli: Die Zeichnungen zu Dante Alighieri “Die Gottlicher Komodie”. B., 1921;
SupinoJ. Idisegni per la “Divina Commedia” di Dante. Bologna, 1921; Venturi A- Un grande miniatore quat-
trocentesco // L ’Arte. 1925. [Vol.] 28. P. 191-194; Gamba C. Botticelli. Milano, 1936; PetrucciA. La “Divina
Commedia” nella incisioni del’400 // Accademie e Biblioteche d ’ltalia. Roma, 1940. [Vol.] 15, Ottobre. N 1;
Batard Y. Les dessins de Sandro Botticelli pour la Divina Comedie. Paris, 1952; Bertini A. I grandi maestri
del disegno: Botticelli. Milano, 1953; Donati L. II Botticelli e le prime illustrazioni della Divina Commedia.
Firenze, 1962; Becherucci L. I disegni danteschi del Botticelli // L ’Arte. 1966. [Vol.] 65. P. 3-19; Bonicatti M.
Botticelli // Enciclopedia Dantesca. Roma, 1970. T. 1. P. 689-690; Baconsky A.E. Botticelli: Divina Comedie.
Bucarest, 1977.
5 Bellini P. Le due serie di disegni del Botticelli per la Commedia // Botticelli e Dante. Milano, 1990.
P. 43.
6 Raffaello e la Roma dei Papi: Catalogo della mostra / A cura di G. Morello. Roma, 1986. P. 38.
7 Strzygowski J. Die acht Handzeichnungen des Sandro Botticelli zu Dante’s Gottliche Komodie im
Vatican. B., 1884-1887.
8 Botticelli e Dante. P. 351; Bo C., Mandel G. L ’Opera completa del Botticelli. Milano, 1967. P. 97.
N 73.
9 Манускрипт хранится в Национальной библиотеке Флоренции. Приведенная в тексте цита­
та о Боттичелли находится на листе 84. См.: Frey С. II codice Magliabechiano cl. XVII. 17. В., 1892;
Fabriczy C.V. II Codice dell’Anonimo Gaddiano // Archivio storico italiano. Firenze. 1893. T. 12.
10 Bellini P. Op. cit
11 Вазари Дж. Указ. соч. С. 528.
12 Козлова С.И. Данте и художники Ренессанса // Дантовские чтения. М., 1982. С. 108.
13 Козлова С.И. Иллюстрации Джулиано да Сангалло к “Божественной комедии” // Дантов­
ские чтения. М., 1973. С. 263.
14 Bellini Р. Op. cit.
15 Их характер неизвестен. См.: Сальвини Р. Хронологическая справка // Боттичелли: Сб. ма­
териалов о творчестве. М., 1962. С. 95.
16 Там же.
17 Botticelli е Dante. Р. 350. Создание рисунков относят и к периоду между 1482 и 1496 гг. См.:
Rafaello е la Roma dei Papi. Р. 38.

42
18 Lippmann F. Zeichnungen von Sandro Botticelli // Jahrbuch der preussischen Kunstsammlungen.
1883. Bd. 4. S. 63-72.
19 Козлова С И. Данте и художники Ренессанса. С. 120; Ulivi F. Dante, Botticelli е la paghina bian-
ca // Botticelli e Dante. P. 82.
20 Козлова С И. Данте и художники Ренессанса. С. 122.
21 Там же. С. 121.
22 Примером может послужить гравюра, иллюстрирующая первую песнь “Ада”, в издании “Б о ­
жественной комедии” Маттео Капказа (Венеция, 1493). При некотором сходстве с иллюстрацией
Боттичелли к этой же песни, к которой она со всей очевидностью восходит, гравюра производит
чрезвычайно архаичное впечатление прежде всего из-за развития композиции по вертикали. Под­
черкивание значительности эпизодов достигается за счет предельного уменьшения глубины изобра­
женного пространства и тем самым нарушения ренессансного принципа построения места действия.
23 Parronchi A. Le illustrazioni del Botticelli per la Commedia e il progetto di un “Pantheon” fiorentino
// Botticelli e Dante. P. 77-80.
24 Ibid. P. 77.
25 Парронки приводит схему возможного размещения росписей в соборе (Parronchi A. Op. cit.
Р. 78).
26 Bertini A. Op. cit. Р. 11.
27 Lippmann F. Zeichnungen von Sandro Botticelli zu Dantes Gottlicher Komodie. B., 1954. S. 16.
28 Argan G. Sandro Botticelli. Geneve; Paris, 1957. P. 16.
29 Козлова С.И. Данте и художники Ренессанса. С. 129.
30 Там же. С. 115. В 1587 г. Галилей был приглашен во Флоренцию, чтобы “завершить давний
спор о форме, положении и величине Дантова ада” (Голенищев-Кутузов И.Н. Творчество Данте и
мировая культура. М., 1971. С. 329). Первоначальную архитектоническую схему составил и вычис­
лил Антонио Манетти в 1406 г. О топографии поэмы см. также; Голенищев-Кутузов И.Н. Гали­
лео Галилей // История эстетики. М., 1969. Т. 2. С. 616; Кузнецов Б.Г. Галилей. М., 1967. С. 47-50;
Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. М., 1933. Т. 3: Галилей и его время.
С. 121-123.
31 Амфитеатров А.В. Дьявол. Харьков, 1991. С. 198.
32 «Народное воображение, знакомое с этими картинами, которые оно любило отыскивать в
барельефах и живописи священных зданий, делало их даже сюжетом для зрелищ и торжеств: в
1303 году одна веселая флорентийская компания пригласила своих соотечественников, желавших
получить “вести с того света”, прийти посмотреть на Арно своего рода пантомиму на воде, в кото­
рой посредством барок, нагруженных “нагими душами” и ведомых дьяволами, изображались ад­
ские сцены “среди криков и бурь”. Это необыкновенное развлечение окончилось катастрофой:
мост “alia Carraia”, тогда деревянный, обрушился под тяжестью зрителей, и множество людей, тол­
пившихся на нем, в тот день получили вести с того света, гораздо более верные, чем они желали»
(Оветт А. Итальянская литература. М., 1922. С. 65).
33 Голенищев-Кутузов И.Н. Творчество Данте и мировая культура. С. 248.
34 «На исходе средних веков писатели думали сложно и многомысленно. По-своему они были
реалисты, так как прежде всего требовали, чтобы событие, о котором повествуется, происходило
в действительности; затем оно уже могло толковаться как содержащее некую моральную истину
и в аллегорическом смысле; наконец, следовало “аналогическое” понимание, по которому данное
событие было не только тем, чем оно казалось сначала, но говорило об истине, скрытой под по­
кровом обычных слов. Это высшее символическое толкование связывалось с восхождением души
к тайнам небес. В средние века оно предполагалось первоначально только для объяснения текстов
св. Писания; его применение к светской поэзии и светской литературе было дерзким новшеством.
Только у Данте такое символическое понимание поэзии становится обычным» (Там же. С. 225).
35 Там же. С. 251.
36 Козлова С.И. Данте и художники Ренессанса. С. 134. Так, поднимаясь к небу Луны, Данте
не знает, “поднимался ли он телесно, или во сне, или в каком-либо ином состоянии. Он говорит,
что в начале полета пресуществился” (Голенищев-Кутузов И.Н. Творчество Данте и мировая
культура. С. 276).
37 Система мироздания, представленная Данте, как известно, восходит к неоплатонику Псев­
до-Дионисию Ареопагиту. См. подробно: Голенищев-Кутузов И.Н. Творчество Данте и мировая
культура. С. 273-274.

43
38 Козлова С.И. Данте и художники Ренессанса. С. 105.
39 Там же. С. 102. Об изменениях в отношении к творчеству Данте на протяжении XIV-XV вв.
см.: Голенищев-Кутузов И.Н. Творчество Данте и мировая культура. С. 319-324.
40 Козлова С.И. Данте и художники Ренессанса. С. 106.
41 В предшествующем, XIV столетии “строгое церковное представление о стиле миниатюры
препятствовало тому, чтобы художники искали новую форму, даже для нового содержания” (An­
tal F. Die florentinische Malerei und ihr sozialer Hintergrund. B., 1958. S. 212).
42 Козлов С.И. Данте и художники Ренессанса. С. 122.
43 Там же.
44 Там же. С. 123.
45 См., например, издание “Божественной Комедии” 1487 г. (Бреша).
46 Альберти Л.Б. Десять книг о зодчестве. М., 1938. Т. 1. С. 242.
47 Де Санктис Ф. История итальянской литературы. М., 1964. Т. 1. С. 441.
48 Анненский И. Что такое поэзия // Аполлон. 1911. № 6. С. 55.
СЕКУЛЯРИЗАЦИЯ КНИГИ И КНИГА
КАК ЭЛЕМЕНТ СЕКУЛЯРИЗАЦИИ
В ИТАЛЬЯНСКОЙ ЖИВОПИСИ XV в.

О.Г. Махо

Книга как вместилище священной мудрости, символ божественного знания


и откровения широко бытовала в средневековом изобразительном искусстве.
Она являлась атрибутом людей, наделенных пророческим даром, получивших
божественное откровение или прославившихся своей ученостью. Закрытая
книга символизировала тайну божественного. С книгами в руках изображали
пророков, евангелистов, апостолов, отцов церкви. Нередко она являлась атри­
бутом Марии, особенно в сцене Благовещения, и Христа, открытая книга в ру­
ках которого - это Книга Жизни, в которую вписаны имена праведников.
В живописи Италии эпохи Возрождения книга продолжала выступать и в
прежнем качестве - как атрибут в традиционном смысле, но вместе с тем ее
роль сделалась существенно более разнообразной: прежде всего, расширился,
включив в себя не только христианские, но и более разнообразные светские
значения, круг символических смыслов, которые могла иметь книга. Вместе с
тем ее изображение стало одним из весьма широко распространенных мотивов,
входящих в композиции повествовательного характера, где аллегорическая со­
ставляющая продолжала присутствовать, но одновременно с ней появилась кон­
кретная, реальная составляющая этого образа. Подобные изменения происхо­
дили особенно интенсивно в искусстве второй половины XV столетия, внося
свою лепту в формирование его характера. Это становится очевидным при рас­
смотрении творчества художников из самых разных регионов, различной ори­
ентации, произведений как монументального, так и камерного характера, свя­
занных не только с религиозной, но и со светской тематикой, выполненных не­
посредственно живописными средствами или в технике интарсии, в ту пору весь­
ма близкой к живописи.
Книга как традиционный атрибут святого чрезвычайно широко бытовала в
большом числе разнообразных произведений многих итальянских художников.
Обратимся, например, к творчеству Карло Кривелли1, мастера отчасти архаизи­
рующего, у которого интересующий нас мотив именно в таком качестве присут­
ствует едва ли не в каждом из его созданий. В многочисленных произведениях,
представляющих собой как большие монументальные алтари с изображением
Мадонны с младенцем, а также некоторых святых, величаво стоящих или тор­
жественно восседающих на троне, так и камерные композиции с поясным изо­
бражением персонажей перед парапетом или в нише, книга может находиться в
руках, а может оказаться и лежащей на парапете. Иногда она имеет у Кривел­
ли весьма скромные размеры, но даже при этом воспринимается не просто как
знак, но как вещь, живущая своей собственной жизнью. Этому способствует
чрезвычайно характерная для мастера склонность к наделению предметов ис­
ключительной иллюзионистической убедительностью.

45
Одним из наиболее ярких свидетельств этого является “Оплакивание”
(Милан, Брера), где атрибуты святых изображены отдельно от персонажей и
вынесены в боковые части композиции. Книга вместе с чернильницей и пе­
ром, говоря о присутствии в сцене оплакивания Иоанна-Евангелиста, объеди­
няется с горящей свечой и образует самостоятельную часть композиции, ко­
торая может иметь собственное символическое прочтение. Оно особенно яв­
но при восприятии этой группы предметов вместе со второй, аналогичной по
своему месту и структуре группой, находящейся по другую сторону фигур.
Входящие в нее сосуд с благовониями Марии Магдалины и тлеющий фитиль,
связанные с предыдущими предметами, создают образ вечности священной
мудрости, которой противопоставлена бренность всего земного. В соотноше­
нии с фигурами персонажей предметы кажутся здесь несколько увеличенны­
ми по размеру, и это еще один аргумент в пользу того предположения, что мы
встречаем в данном случае у Кривелли один из первых в итальянской живо­
писи примеров композиции типа “Vanitas”, которая будет развиваться в на­
тюрморте XVII столетия. Не порывая с христианской символикой, так начал
намечаться отход от более ранней традиции в алтарной живописи, где безраз­
дельно господствовали образы святых.
Если обратиться к искусству Сандро Боттичелли2, то в целом ряде его работ
можно встретить книгу, как и другие предметы, обладающие аллегорическим
смыслом, которая включена в действие, вовлечена в движение персонажей.
У Боттичелли в этом проявляется не только тяга к повествованию вообще
(свойственная многим мастерам XV в.) - об этой тенденции речь еще впереди, -
но и склонность к особому, пластически-символическому повествованию. В по­
добном качестве книга-атрибут присутствует в целом ряде изображений Марии
с младенцем Христом, но особенно показательна композиция “Магнификат”
(Флоренция, Уффици)3, в которой и книга-предмет является в значительной ме­
ре ядром пластической композиции, и книга-текст играет столь же существен­
ную роль в программном отношении, воплощая как божественное откровение,
так и триумфальное торжество. В результате она во многом отличается от тра­
диционного атрибута, становясь пластическим символом, заключающим в себе
вместе с обмакиваемым в чернильницу пером элемент действия, олицетворяю­
щий творческое начало.
Однако книга-атрибут начинает обретать и другую жизнь. Этому способст­
вует прежде всего характерное для того времени расширение круга аллегориче­
ских смыслов, которыми может быть наделена книга: помимо сугубо христиан­
ских здесь появляются и такие, которые вовсе не были чужды средневековому
искусству, но теперь становятся все более светскими, а именно: книга - это сим­
вол правосудия и закона, целомудрия и благоразумия, диалектики, размышле­
ния, эрудиции, достоинства, воздержания, уединения4. Если некоторые из этих
значений и бытовали в отдельных светских аллегориях средневековья, то те­
перь не только растет число таких аллегорических изображений (“Риторика”
или “Диалектика”), но и появляются изображения другого рода. В XV в. распро­
страняется тип аллегорического портрета ученых и поэтов, как древних, так и
современных, которые в первую очередь входят в циклы изображений великих
мужей, занимая там определенное место среди отцов церкви и полководцев.

46
В свое время программа подобного цикла была заказана, как известно, Петрар­
ке. Одной из наиболее знаменитых является серия росписей Андреа дель Каста-
ньо для виллы Пандольфини в Леньяйя (сейчас - Флоренция, Уффици)5, где на­
ряду с прочими присутствуют и изображения Данте, Петрарки и Боккаччо. По­
явление книги как атрибута оказывается здесь естественным в руках и Сивил­
лы Кумской, и Данте. Изображения подобного типа примыкают к традицион­
ной аллегории; само практически обязательное наличие книги как атрибута ти­
пологически сближает его с закрепленными каноном изображениями святых;
контекст, в котором они оказываются, тоже отчасти, если можно так выразить­
ся, сакрализует их. Однако в первую очередь весьма показателен сам факт рас­
ширения как круга светских персонажей, так и сферы их бытования - можно
обратить внимание, например, на интарсии дверей Зала Лилий Палаццо Веккьо,
где в манере, весьма близкой к изображениям с виллы в Леньяйя, Данте и Пет­
рарка с книгами в руках представлены стоящими в нишах, под которыми нахо­
дятся полуоткрытые шкафы, заполненные книгами, однако об этом мотиве
речь еще впереди.
Отсюда весьма логично книга как атрибут переходит в портреты, уже ли­
шенные или почти лишенные аллегорического смысла. Здесь работы итальян­
ских художников имеют определенные отличия от работ заальпийских живо­
писцев. Если в произведениях северных мастеров книга нередко является сим­
волом благочестия (достаточно вспомнить так называемые “Благочестивые
диптихи”), то в работах итальянских художников гораздо явственнее звучат мо­
тивы светского характера. На грани между собственно портретом и дидактиче­
ской аллегорией стоит известное изображение Луки Пачоли, выполненное Яко­
по де Барбари (?) (Неаполь, Галерея Каподимонте)6, где главный герой предста­
влен демонстративно занятым учеными штудиями и где лежащие перед ним
книги играют весьма значительную роль. Сходная тенденция отличает и более
раннюю фреску Винченцо Фоппы (Лондон, Галерея Уоллес), предположитель­
ный портрет или Джангалеаццо Висконти, или Лодовико Сфорца7, где юный
персонаж изображен за чтением Цицерона и роль среды столь активна, что
композиция воспринимается в большей мере жанрово-повествовательной, не­
жели собственно портретной. Впрочем, особенно распространенным аксессуа­
ром книга становится в итальянских портретах XVI столетия. В качестве приме­
ра хрестоматийного и вместе с тем едва ли не парадоксального по сути своего
содержания можно привести портрет папы Льва X кисти Рафаэля (Флоренция,
Уффици), где роскошно выполненная книга, которая, казалось бы, должна го­
ворить о благочестии папы, кажется, в первую очередь выдает его скорее свет­
ские пристрастия.
Другой важнейший аспект интересующей нас проблемы раскрывают ком­
позиции, представляющие святого-ученого в келье за работой. Чаще всего это
были изображения святого Иеронима и затем Августина, абсолютное большин­
ство которых было выполнено в XV - первой трети XVI в. В высшей степени
показательны и их многочисленность, и период наиболее частого их появления:
это свидетельствует о том, что мы имеем здесь дело с гуманистической иконо­
графией и что по мере приближения краха ренессансных идеалов исчезают и
композиции на эти темы8. В них персонаж был представлен, как правило, в ка­

47
бинете, заполненном не только книгами, но и разного рода научными инстру­
ментами, которые в целом ряде случаев могли иметь и аллегорический смысл.
В произведениях итальянских художников, в особенности к концу XV столетия,
они все более делались элементами, наделяющими интерьер конкретностью ре­
ального и, таким образом, привносящими в изображение святого-ученого опре­
деленно светские черты9.
В первой половине XV столетия композиции подобного рода в произведе­
ниях южноитальянских мастеров, очевидно знакомых с изображением святого
Иеронима Яна ван Эйка, несли на себе отпечаток воздействия северной тради­
ции. Показателен в этом отношении “Святой Иероним, освобождающий льва
от стрелы” Антонио Коллантонио (Неаполь, Галерея Каподимонте) с его тес­
ным, не очень подробно разработанным пространством и тяготеющим к равно­
значности и ориентированным на перечисление отношением ко всем элемен­
там, включенным в композицию. Однако вполне закономерно в живописи Ита­
лии существенно изменились как общий характер композиции, изображение
пространства, так и количество и характер изображения книг и других предме­
тов. У близкого на определенном этапе своей творческой эволюции к Коллан­
тонио Антонелло да Мессина10 в “Святом Иерониме в келье” (Лондон, Нацио­
нальная галерея)11 мы встречаем уже иное понимание пространства: несмотря
на компромиссный характер его интерпретации, оно более обширно и более
рационально проанализировано, книгам в нем принадлежит свое, более выве­
ренное логически место. Тенденция к тому, что принято называть скрытой се­
куляризацией, здесь уже намечена.
Вероятно, можно считать естественным, что эта тенденция значительно
более ощутима во флорентийской живописи. В “Святом Иерониме”, выпол­
ненном Доменико Гирландайо для церкви Оньисанти во Флоренции12, тяга к
бытовой повествовательности, присущая этому мастеру, заставляет его под­
робно перечислять всевозможные детали, не только книги и бумаги, но бук­
вально все вплоть до капелек разбрызгавшихся чернил. Фреска Гирландайо
была, как известно, выполнена в пару к “Святому Августину” Сандро Ботти­
челли13. Сравнивая эти две работы, А. Вентури заметил об образе, созданном
Гирландайо, что “медитация святого” сведена здесь “к раздумьям врача, выпи­
сывающего рецепт”14. Очевидные различия в сущности созданных образов,
которые непременно отмечаются всеми исследователями, обращающимися к
анализу этих композиций, впрочем все же не столь радикальные, как считают
некоторые из них, возникают, конечно, из-за различия программных задач,
поставленных перед собой авторами15, но формируются они и характером ин­
терпретации предметов, в том числе книг. Последних у Боттичелли немного,
но они кажутся полными достоинства и даже пафоса, как и сам Августин, об­
раз которого приобретает “героический” характер. Не будучи воплощением
доблести в древнеримском ее понимании, он несет в себе героическую сущ­
ность творческой деятельности. Во фреске можно явственно усмотреть обо­
ротную сторону скрытой секуляризации - некоторую сакрализацию научной
деятельности, воплощенный образ “ученой религии” (docta religio) Платонов­
ской академии, которая есть, по справедливому замечанию Э. Гарэна, “истин­
ная философия и абсолютное совпадение интеллекта (sapienza) и воли (sacer-

48
dozio)”16 и идеалы которой были бесспорно ближе Боттичелли, нежели Гир­
ландайо.
Значительное место в интерпретации рассматриваемой темы принадлежит
и мастерам Северной Италии. Во фресках Никколо Пиццоло17 в капелле Ове-
тари церкви Эремитани в Падуе, выполненных в середине XV в., изображения
отцов церкви за своими занятиями даны в округлых обрамлениях (dissotto insu).
Это придает не только персонажам, но и окружающим их книгам особенное ве­
личие, свидетельствующее, очевидно, и об особом отношении к патристике, ха­
рактерном для Ренессанса и ставшем в Италии широко распространенным.
Приведенный пример весьма показателен - ведь в данном случае мы имеем де­
ло с работой мастера далеко не крупного масштаба.
Однако наибольшей степени обмирщения композиция подобного типа,
особенно характерная для итальянской кватрочентистской живописи, со всей
очевидностью достигает в “Видении блаженного Августина”, выполненном
Витторе Карпаччо для Скуола ди Сан Джорджо дельи Скиавони в Венеции в
самом начале XVI столетия18. Не случайно эту композицию называли “симво­
лом венецианского гуманизма”19 и “гуманистическим раем”20. В обширном
кабинете святого книги создают особую атмосферу, они повсюду: на столе
Августина и на подиуме, на котором этот стол стоит, на полке вдоль стены и
на пюпитре в глубине. Отчасти они живут своей собственной жизнью: здесь
есть, выражаясь театральным языком, и премьеры, и актеры второго плана,
и массовка. Присутствие некоторых можно считать лишь обозначенным, в то
время как другие представлены так, что позволяют зрителю прочесть свой
текст. Подобная узнаваемость, явленная книгами, возможно, была не менее
очевидна для современников и тогда, когда дело касалось изображения само­
го святого, в котором, вероятно, можно видеть скрытый портрет кардинала
Виссариона, как и в других такого рода изображениях не исключена портрет­
ная составляющая образа21.
В мире, созданном Карпаччо, книги - неотъемлемая часть жизни, причем не
только такого ученого мужа, как блаженный Августин: в девичьей светелке
святой Урсулы появляется шкафчик с книгами, кажущийся обязательной ча­
стью интерьера (“Сон святой Урсулы”. Венеция, Академия). Вообще, живопись
рубежа XV и XVI вв. рождает впечатление, что обилие книг - некая едва ли не
обязательная характеристика итальянского интерьера. Весьма показательна в
нашем контексте далеко не самая значительная композиция Филиппино Липпи
“Благовещение” из коллекции Эрмитажа (Санкт-Петербург), где на столе перед
Мадонной изображена не одна книга, как это было традиционно принято, а це­
лая их стопка.
На более широкое распространение в последней четверти XV в. компози­
ций, представляющих святого ученого в келье-кабинете, безусловно оказало
воздействие утверждающееся преобладание идеала vita contemplativa над vita
activa, господствовавшего в предшествующий период. Достаточно вспомнить
“Диспуты в Комальдоли” Кристофоро Ландино, где решительно отстаивается
превосходство созерцательной жизни над жизнью деятельной: “...Те, кто всеце­
ло предается деятельности, несомненно, приносят пользу, но лишь в настоящем
и ненадолго. Напротив, те, кто постигает таинственную природу вещей, прино­

49
сят пользу на века. Дела умирают вместе с людьми; мысли побеждают столетия,
остаются бессмертными и торжествуют над вечностью”22. Этот идеал сущест­
венно повлиял и на образ жизни, в частности, итальянских владетельных кня­
зей, что привело к формированию особого типа помещения - studiolo, кабинета,
который превращается в своеобразное святилище для ученых занятий и уеди­
ненных размышлений23.
Безусловно, книге здесь принадлежит особая роль: она и источник этих раз­
мышлений и занятий, и продукт их, она приобщает к кругу избранных, не толь­
ко современников, но и великих древних. Поэтому не случайно книги, которые,
несомненно, и физически присутствовали в таком кабинете, становятся одним
из наиболее важных изобразительных элементов оформления studiolo, их изо­
бражения проходят через все его убранство. При этом трудно утверждать, что
было первично, а что вторично: живописные композиции повествовательного
характера воздействовали на формирование убранства studiolo или новый тип
интерьера - на живопись. Скорее всего процесс шел параллельно, при непосред­
ственном взаимодействии - достаточно вспомнить, например, что Сандро Бот­
тичелли считают причастным к созданию оформления кабинетов Федерико да
Монтефельтро24. Действительно, studiolo являют собой один из не столь уж
многочисленных примеров действительно реализованной ренессансной идеи
гармонии антропоцентрически организованного мира, но и в своем воплощении
остающейся утопической.
В высшей степени показательно в этом отношении оформление кабинета
Федерико да Монтефельтро в его дворце в Урбино (1476). Книга присутствует
там, с одной стороны, как атрибут отцов церкви, ученых, писателей в живопис­
ных портретах, расположенных в верхней части стен. Кроме того, она много­
кратно изображается на панно, выполненных в технике интарсии25, которые по­
крывают нижнюю часть стен, являясь одним из наиболее часто повторяющих­
ся элементов натюрмортных композиций. В полуоткрытом шкафу на одном из
таких панно надписи на корешках позволяют узнать и Библию, и сочинения Го-
мера, Вергилия, Цицерона, Сенеки, т.е. дают возможность судить о предпочте­
ниях хозяина кабинета. Сам же Федерико да Монтефельтро на портрете, вы­
полненном для этого кабинета, очевидно, Педро Берругете, зримо воплощает
ту позицию, согласно которой, активно действуя на благо общества, человек со­
вершенствуется, но лишь затем, чтобы подготовиться к полному обретению се­
бя в созерцании. Книга в этом портрете, в противоположность отставленному в
сторону шлему, является инструментом этого созерцания. В действительности
же отношение к жизни Федерико существенно отличалось от того образа, что
был заложен в программу studiolo, образа скорее идеального, как и сам умозри­
тельный мир кабинета.
Такая отстраненность в еще большей мере свойственна атмосфере кабине­
та того же Федерико да Монтефельтро в его дворце в Губбио26. Атмосфера пас­
сивной созерцательности сильнее ощущается здесь даже в характере представ­
ления предметов в натюрмортах панно интарсий, в которых более последова­
тельное использование геометрической перспективы словно заставляет находя­
щегося в кабинете человека не менять точку зрения, т.е. по существу не сходить
с заданной позиции. Свободные искусства, воплощенные в виде аллегорических

50
фигур в живописных композициях верхнего яруса стен, вручали портретно изо­
браженным Федерико и его друзьям свои атрибуты, в том числе и книги, сам же
хозяин studiolo был представлен вместе с сыном даже не читающим, как в Ур-
бино, а слушающим, что делало превосходство созерцательного идеала еще бо­
лее очевидным.
На распространенность и органичный для конца XV в. характер подобно­
го рода декорации может указывать тот факт, что в апартаментах Борджа в
Ватиканском дворце, живопись которых связана с Пинтуриккьо, в люнетах
стен кабинета находятся изображения Свободных искусств, которые иконо-
графически можно считать весьма близкими к аналогичным композициям stu­
diolo в Губбио. Вместе с тем композицию Браманте для Каза Панигарола (сей­
час - Милан, Пинакотека Брера) “Плачущий Гераклит и смеющийся Демок­
рит”27 по характеру изображения отличает значительная близость к живописи
верхнего яруса стен кабинета в Урбино, а программно - к идеям флорентий­
ской Платоновской академии.
Если подобного рода интерьеры были светскими и изображения книг в них
во многом подчеркивали именно это, то одновременно присущая studiolo особая
сосредоточенность на интеллектуальной деятельности превратила их и в своего
рода святилища; не случайно кабинет, как правило, составлял единый комплекс
с капеллой. Что же до изображения книг, вместе с научными инструментами
входящих в предельно иллюзорные натюрморты, которые особенно характер­
ны для оформления этих помещений, то, вероятно, можно считать неслучай­
ным, что второй - и более многочисленной - группой подобного рода изобра­
жений являются панно на стенках шкафов сакристий и на спинках скамей хоров
церквей. Для всех интарсий особенно характерно исключительное внимание к
последовательному воплощению иллюзионистического эффекта, которое де­
лается возможным благодаря и особым свойствам материала, в котором выпол­
нено изображение, и последовательному применению геометрической перспек­
тивы, что в результате приводит к ощущению практически абсолютной пласти­
ческой достоверности28. Таким образом, мы снова сталкиваемся с двойственно­
стью, отличающей процесс секуляризации изображения книги: она, с одной сто­
роны, несет в себе светское начало, с другой же - наполняется новой ренессанс­
ной сакральной сущностью.
Таким образом, в итальянской живописи эпохи Возрождения, в особенно­
сти XV в. и связанной с кватрочентистской традицией, изображение книги пе­
реживает некоторую секуляризацию, привнося определенные черты светско­
сти даже в изображения на темы священной истории. Однако одновременно и
сама книга, и интерьер, в котором она живет, будь то живописное пространст­
во кельи святого Иеронима или кабинета Луки Пачоли, равно как реальный
кабинет Федерико да Монтефельтро в Урбино или сакристия церкви Санта
Мария ин Органо в Вероне, наполняются новым ренессансным сакральным
смыслом.

51
ПРИМ ЕЧАНИЯ

1 О К. Кривелли см.: Carlo Crivelli е crivelleschi: Catalogo / А сига di Р. Zampetti. Venezia, 1961;
Davies M. Carlo Crivelli. L., 1972; Bovero A. L ’opera completa del Crivelli. Milano, 1975; см. также: Ap-
сенишвили И.В. Н атю рморт в творчестве венецианского художника Карло Кривелли // Изв.
А Н ГССР. Сер. “История, археология, этнография и история искусства”. 1977. № 1. С. 115-122.
2 Литература о творчестве Боттичелли исключительно обширна; см. одно из наиболее позд­
них исследований: Lightboun R. Sandro Botticelli: Life and work. N.Y., 1989. Vol. 1, 2. Лучшей в отече­
ственной литературе остается работа: Дунаев Г.С. Сандро Боттичелли. М., 1977.
3 Анализ этой композиции непременно вклю чает в себя и рассмотрение в той или иной мере
роли предметов; впрочем, Г.С. Дунаев, например, делает множество интереснейших наблюдений,
связанных главным образом с изображением граната (Дунаев Г.С. Указ. соч. С. 149-153).
4 Verneuil М.Р. Dictionnaire des symboles, emblemes et attributs. P., [s a.]. P. 107-108; Chevalier J.,
Gheerbrant A. Dictionnaire des symboles. P., 1973. T. 3. P. 138-139.
5 Данилова И.Е. Итальянская монументальная живопись: Раннее Возрождение. М., 1970.
С. 127-128.
6 Venturi A. Storia dell’arte italiana. Milano, 1913. Vol. 7, parte 2. P. 122-123; Yamey B. Art and
accounting. New Haven; London, 1989. P. 126-133.
7 Waterhouse E.K. The fresco by Foppa in the Wollace Collection // Burlington Magazine. 1950.
Vol. 92, N 567. P. 117; Ottino della Chiesa A. Pittura lombarda del Quattrocento. Bergamo, 1961. P. 63.
8 Н екоторы е данные о распространении подобных изображений содержатся в статье: Чер­
няк И.Х. Культура Возрождения и проблема гуманистической религиозности // Культура Возрож­
дения и религиозная жизнь эпохи. М.: Наука, 1997. С. 11.
9 В связи с анализом предметной среды в итальянской живописи XV в. такого рода компози­
ции рассматриваются в статье: Анисимова В. Предметная среда в итальянской живописи XV века
// Вопр. искусствознания. М., 1996. [Т.] 8 (1/96). С. 259-263.
10 Fiocco G. Collantonio е Antonello // Emporium. 1950. N 2.
11 Little N J. A note of the London “St. Jerome in his Study” by Antonello da Messina // Arte Veneta.
1076. Vol. 30. P. 154-157.
12 Kecks R.G. Ghirlandaio: Catalogo completo. Firenze, 1995. P. 111-112.
13 См.: Дунаев Г.С. Указ. соч. С. 83-94.
14 Venturi A. Op. cit. Parte 1. P. 724.
15 См., например: АрганД.К . Сандро Боттичелли // Боттичелли: Сб. материалов о творчест­
ве. М., 1962. С. 60.
16 Гарэн Э. Платонизм и достоинство человека // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрож­
дения. М., 1986. С. 126.
17 Rigoli Е. Niccolo Pizzolo // Arte Veneta. 1948. P. 141-147; Николаева H.B. Творчество Н икко­
ло Пиццоло // Искусство. 1976. № 5. С. 60-65.
18 Точному определению сюжета этой композиции посвящена статья: Roberts H J. The St.
Augustin in “St. Jerome’s Study”. Carpaccio’s paintings and its legendary source // The Art Bulletin. 1959.
Vol. 16, N 4. P. 283-287.
19 Pignatti T. Carpaccio: San Giorgio degli Schiavoni. Milano, 1967. P. 7.
20 Muraro M. Carpaccio. Firenze, 1966. P. 92.
21 См., например: Анисимова В. Указ. соч. С. 260, прим. 26-28.
22 Цит. по: Гарэн Э. Указ. соч. С. 117.
23 О studiolo в интересующем нас аспекте см.: Bombe W. Une reconstruction de Studio du due
Frederic d’Urbin // Gasette des Beaux-Arts. 1930. Vol. 4. Nov. P. 265-275; Lavalleye J. Guste de Gant:
Peintre de Frederic de Montefeltro. Bruxelles; Rome, 1936; Sterling C. La nature morte de l’antiquite a nos
jours. P., 1959. P. 31-32; Chastel A. Renaissance meridionale: Italie. 1460-1500. P., 1965. P. 251, 306-307;
Clough C.H. Federigo da Montefeltro’s private study in his Ducal palace of Gubbio // Apollo. 1967, Oct.
P. 278-287; Bo C. Palazzo Ducale di Urbino. Novara, 1982; Biscontin J. Le studiolo a la Renaissance // Le
studiolo d ’lsabella d’Este. P., 1975; Ferretti M. I maestri della prospettiva // Storia dell’arte italiana. Torino,
1982. Parte 3, vol. 4. P. 517-520; см. также: Maxo О.Г. Оформление кабинета итальянского правите-
ля-гуманиста от Федерико да М онтефельтро до Франческо I Медичи // Итальянский сборник.
СПб., 1997. № 2 . С. 5-13.

52
24 Lavalleye J. Op. cit. P. 104; Biscontin J. Op. cit. P. 20; Bo C. Op. cit. P. 58; Sterling C. Op. cit.
P. 31-32; Clough C.H. Op. cit. P. 278-287.
25 Из весьма обширной литературы об интарсии следует выделить прежде всего основопола­
гающую работу: Chastel A. Marqueterie et perspective au XV siecle // La Revue des Arts. 1953. N 3.
P. 141-153 (см. переиздание: Chastel A. Fables, Formes, Figures. P., 1978. T. 1. P. 317-332), а также
весьма полное, использующее многочисленные источники, с обширной библиографией исследова­
ние: Ferretti М. I maestri della prospettiva. Р. 457—485.
26 Весь комплекс интарсий этого кабинета хранится сейчас в Метрополитен-музее в Нью-
Йорке; из семи живописных изображений аллегорий две находятся в Национальной галерее (Лон­
дон), две были прежде в Музее Кайзера Фридриха (Берлин), три - неизвестны, портрет Федерико
да Монтефельтро с сыном находится в Хэмптон-корте (Лондон). См.: Lavalleye J. Op. cit. Р. 109-127;
Biscontin J. Op. cit. P. 20; Bo C. Op. cit. P. 16, 58; Clough C.H. Op. cit. P. 278-287; Chastel A. Le mithe de
la Renaissance. 1420-1520. Geneve, 1969. P. 38.
21 Данилова И.Е. Указ. соч. С. 186-187.
28 О такого рода композициях нам уже приходилось говорить, см.: Махо О.Г. Интарсия в цер­
ковном интерьере Италии эпохи Возрождения // Культура Возрождения и религиозная жизнь эпо­
хи. М.: Наука, 1997. С. 200-207.
ГИМН КНИГЕ В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ
И ЕГО ПАРАДОКСЫ
К изображению книги в итальянской живописи кватроченто
В.Е. Анисимова

...Когда бы ло провозглаш ено, что Б и бл и о тека объ ем -


л ет все книги, п ервы м ощ ущ ением бы ла безудерж ная
радость. К аж ды й чувствовал себя владельцем тайного
и нетронутого сокровищ а. Н е бы ло проблем ы - ли ч­
ной или мировой, для которой не наш лось бы убеди­
тельного реш ения... В селенная обрела смысл, вселен­
ная стала внезапно огромной, как надежда.
Хорхе Луис Борхес. Вавилонская библиотека

Борхесовское уподобление Мироздания Библиотеке и их вместе Лабирин­


ту - по своей сути идея XX в., естественно чуждая позднему средневековью. Од­
нако некие аналогии этой строго упорядоченной и одновременно запутанной
(для непосвященных) системе можно найти в любой идеальной конструкции бы­
тия, в том числе и возрожденческой. Простота, объясняемая логикой пользы, и
запутанность, вытекающая из той же логики, свойственны как фантастическо­
му описанию Вселенной-Библиотеки Борхеса в XX в., так и описанию идеаль­
ной библиотеки, оставленному Альберти в середине XV в. Автор “Десяти книг
о зодчестве” в одном месте своего трактата предписывает размещать библиоте­
ки вблизи спальни мужей, обращая их окнами на “восток равнодействий”1, объ­
ясняя это тем, что таким помещениям “нужен свет зари”. Тут же, однако, он со­
ветует хранить книги в помещении, обращенном к югу и западу, чтобы оградить
их от “червоточины, выцветания и плесени...”2, а уже в десятой главе девятой
книги он пишет: “...также я не требую точного знания звезд, чтобы знать, что
библиотеки следует обращать к северу”3. Впрочем, основным требованием
Альберти к библиотекам остается не столько их ориентация относительно сто­
рон света, сколько содержимое этих помещений: “Я не умолчу о следующем:
главным украшением в библиотеках будут книги многочисленные и редчайшие,
в особенности же собрания ученой древности”4. Современному читателю труда
Альберти покажется по меньшей степени странным акцент, сделанный им на
книгах, ибо для чего же еще обустраивать библиотеки, как не для их хранения?!
Однако этот пассаж в первую очередь показывает изменившееся отношение в
эпоху Возрождения к интересующему нас предмету.
Книга, один из инструментов “интеллектуала” зрелого средневековья5,
опять превращается в драгоценность раннего средневековья. Ее снова начина­
ют обильно украшать миниатюрами, одевают в роскошные переплеты и зачас­
тую приковывают цепями к пюпитрам6 в общественных библиотеках и даже в
частных покоях, предупреждая тем самым кражу “дорогостоящего имущества”.
Под частным помещением подразумевается studiolo, совмещающий функции ка­
бинета, оратории, библиотеки и cabinetto di cose rari preziosi. По своему назначе­

54
нию и смыслу светский studiolo также наследует монастырской келье и скрип-
торию - месту трудов по переписке рукописей, размышлений, уединенного по­
знания себя и мира. Уже с конца XIV в. studiolo становится обязательным для
любого образованного человека и сохраняется в XVI в., недаром Антонфранче-
ско Дони вкладывает в уста Сенеки, которого сделал героем одной из своих но­
велл, назидание: “Ты ничего не сказал мне, есть ли в этом доме комната для те­
бя самого... Какими бы ты личными или общими делами ни занимался, всегда
оставляй для себя, по крайней мере, три часа между днем и ночью, чтобы поду­
мать о самом себе и о своей жизни... Каждый должен иметь такую комнату, в
которую никто не смел бы входить, кроме него самого, и в которой должны бы­
ли бы находиться его книги, его писания и другие вещи по его вкусу. Такая ком­
ната будет советчиком его и убежищем его тайных мыслей, и особенно хорошо
сделает он все то, что раз десять обдумает в этой комнате, прежде чем вынести
из нее свое решение”7. Studiolo, ради чего, собственно, и следовало бы возводить
здание, по мнению Антонфранческо Дони, это и есть и сам Дом, и его владелец
со своим характером, вкусами и пристрастиями. Книги - главное пристрастие
гуманиста (и не только) кватроченто. Теперь они формируют не только биб­
лиотеку, но и самого человека, влияют, как мы видели выше, на его решения и
даже на его судьбу.
Среди знаменитых диалогов Петрарки из трактата “О средствах против вся­
кой судьбы” есть один, посвященный интересующей нас теме (I, XLIII)8. В нем
ученый спор ведется от имени Радости, представляющей эмоциональную сторо­
ну человеческой души, трепещущей и рвущейся ввысь, и Разума, старающегося
образумить и возвратить душу на землю. Эти и другие персонажи, участвующие
в петрарковских диалогах, принадлежат стоической традиции, где Радость, На­
дежда, Скорбь и Страх олицетворяли “неразумные эмоции”. Диалог, именуе­
мый “Об изобилии книг“, раскрывая многие аспекты взаимоотношений челове­
ка и книги, на самом деле строится вокруг одной проблемы, обозначенной в его
названии, - это их количество. В отличие от других диалогов упомянутого
трактата, где аргументы обеих сторон весьма разнообразны, в данном диалоге
Радость сосредоточивается на одной проблеме. Она на все лады повторяет
“очень много книг”, “книг имеется изобилие”, “количество книг огромно”, “ко­
личество книг неизмеримо”... И строгий Разум, пытаясь образумить восторжен­
ное легкомыслие, вначале методично по-сократовски заводит разговор о мере,
изобилии и достатке, ссылаясь на древних, призывает избегать крайностей - на­
до всегда помнить слова комедиографа: “Ничего слишком”. Но, кажется, Ра­
дость не слышит его, она восклицает: “книг - неисчислимое множество!”, “мои
книги неисчислимы!”, “я приобретаю много книг” и т.д. Уравновешенный Разум
начинает сердиться, он долго говорит с самим собой, упрекая уже неизвестно
кого в неразумности и заблуждениях, исходящих от книг, сетует на бессилие ума
вместить необъятное, ругает переписчиков, допускающих ошибки, искажаю­
щие смысл произведения. Однако, спотыкаясь то тут, то там об эти восторжен­
ные “много”, “множество”, “неисчислимо”, незаметно сам ступает на путь, дик­
туемый ему его оппонентом. Несмотря на краткость своих реплик, диалог ведет
“неразумная Радость”, и вопреки всему Разум подчиняется ей, оставляя главной
проблему количества: “Многое трудно учащимся, ученым достаточно малого”,

55
“многих книги привели к безумию, потому что эти последние поглощали боль­
ше, чем могли переварить”, “книги следует хранить не в шкафу, а в уме, в про­
тивном случае никто не может прославиться больше, чем общественный биб­
лиотекарь или сам книжный шкаф”. Под конец диалога мрачный голос Разума
мог бы уподобиться стенаниям Скорби, персонажу из других петрарковских
диалогов: “Среди стольких руин человеческих творений сохраняется неруши­
мым Священное Писание... Другие же достойнейшие книги гибнут и уже в зна­
чительной части погибли!” И далее, обращаясь явно не к Радости: “...потерю же
книг вы считаете одной из самых незначительных потерь... Что сказать о ваших
знатных мужах, которые не только допускают гибель книг, но и горячо желают
ее?” После этого пассажа высказывание Радости звучит утешением “скорбяще­
му” Разуму: “Я храню много выдающихся книг, - говорит она, - книг накопи­
лось весьма много”.
Последняя фраза как нельзя лучше иллюстрирует ситуацию в ренессансной
Италии, отраженную и в живописи этого периода. Книги буквально хлынули в
жизнь, неся с собой потоки тысячелетней, но по-прежнему свежей информации.
Античные авторы, завлекая читателя в свои сети звучностью и богатством язы­
ка, беседуют и наставляют, учат красноречию и достоинству, посвящают в
арифметику и “редкостные творения природы” и, главное, дают толчок к полу­
чению нового знания. “За последние сто лет не только стали очевидны вещи,
прежде сокрытые во тьме невежества, но оказались известны такие, которые
были полностью неведомы древним... - восклицает историк XVI в. Леон Ле-
руа, - новые моря, новые земли, новые типы людей, законов, обычаев, нравов,
новые травы, деревья, минералы, новые изобретения, такие, как книгопечата­
ние, артиллерия, компас...”9. Новая информация порождала новые книги, а но­
вые книги давали пищу для новейших и т.д.
В виде непременного атрибута эпохи книги вошли в контекст живопис­
ного произведения, заполоняя собой не только комнаты ученых мужей, ли­
тераторов и философов, но и кельи персонажей священной истории, превра­
тив их в своего рода “библиотеки”. В картине Филиппино Липпи из флорен­
тийской Бадии “Видение Марии св. Бернарду” (ок. 1485-1490 гг.) прихотли­
вый абрис одинокой скалы отгораживает условное пространство монаше­
ского “грота” от внешнего мира, не подозревающего о чудесном видении
святому, и одновременно самого святого, не подозревающего о чудесном ми­
ре10. По преданию, сосредоточенная внутренняя жизнь обесцветила для него
весь мир (что художник изобразил буквально) и позволила не замечать ниче­
го внешнего (красочной предстает лишь Мария в окружении ангелов, разу­
меется, донатор и книги в цветных переплетах). Бернард Клервосский до яв­
ления Богородицы, сидя за простым письменным столом, сделанным из
засохшего дерева, писал, очевидно, проповедь на первую главу Евангелия от
Луки (1, 26-31), поскольку именно этот текст, начинающийся словами Missus
est Angelus11, находится на развороте крупноформатного кодекса, обращен­
ного к зрителю. А на страницах кодекса, объединяющего двух главных геро­
ев и находящегося у них под руками, среди плохо различимых слов читают­
ся все те же Missus est Angelus, придающие еще большее правдоподобие изо­
браженному в сложном ракурсе предмету.

56
Каменные изломы скалы служат святому сиденьем и полками для множества
манускриптов, должных свидетельствовать о его солидных знаниях Священного
Писания, житий отцов церкви и святых, сочинений Амвросия Медиоланского,
Августина и Григория Великого. Знанию как таковому, впрочем, Бернард Клер-
восский отводил второстепенное место в своей духовной деятельности, так же
как и систематизации своих религиозных воззрений в письменных трудах, пред­
почитая им устные импровизированные проповеди, принесшие ему славу орато­
ра12. Художник же сознательно заменяет средневековую устную “традицию” воз­
рожденческой “письменной”. В картине нет традиционного атрибута святого -
улья13, намекающего на сладость речей проповедника. Вместо него повсюду мы
видим уже знакомые нам приметы ренессансного времени, перефразируя Ричар­
да де Бери, - “многообразный рой превосходных томов”14. В отличие от самого
святого художник, его изобразивший, пленялся окружающим миром, представив
его во всем вещественном, но обесцвеченном многообразии.
“Книжность” культуры коснулась и изображения такого популярного сюже­
та, как Благовещение, например во фреске Филиппино Липпи из церкви Санта
Мария сопра Минерва “Благовещение с Фомой Аквинским и кардиналом Оливь-
еро Карафа” (1488-1493) или в более позднем эрмитажном “Благовещении”
(ок. 1495 г.) того же мастера, где комната Богородицы буквально превращается в
читальню. Архангел Гавриил, врываясь с потоком света в сумрачную келью (ога­
рок свечи догорел), застает Деву Марию за чтением. Подбор ее книг, само собой,
не выходит за рамки религиозной литературы, однако нарушает канон, согласно
которому Дева Мария всегда изображается в сцене Благовещения погруженной в
чтение Книги Пророка Исаии, содержащей слова, предвещающие главное собы­
тие в ее жизни: “...се, Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему:
Еммануил” (Ис 7 , 14)15. Сама Богоматерь далека от сосредоточенности и созерца­
тельности, присущих ее традиционному образу в итальянской и тем более в ни­
дерландской живописи. Она как будто не столько просто читала священный
текст, сколько изучала его, делая пометки и оставляя закладки16.
Удивляет нас и нарочитая небрежность в отношении к книгам, являющим­
ся в ту эпоху не только объектами благочестивого почитания, но и просто до­
рогостоящими предметами. Книги буквально валяются полураскрытые, с об­
трепанными страницами, затертыми корешками. Но это лишь кажущаяся не­
брежность, свидетельствующая о лихорадочном поиске и обретении нового ми­
ра, молодости, ненасытности, жадности и щедрости первооткрывателя, еще го­
тового делиться со всеми. Жажда знания, сколь бы ни был священ его источ­
ник, - страсть мирская. Оттого немного смущена ренессансная Мадонна. Отто­
го разрывается блаженный Иероним между Псалтырью и Горацием, между
Евангелием и Мароном, между Апостолом и Цицероном. Один шаг разделяет
их. “И вот я, злосчастный, - писал Иероним в письме к дочери св. Павлы, - по­
стился, чтобы читать Туллия. После еженощных молитвенных бодрствований,
после рыданий, которые исторгало из самых недр груди моей воспоминание о
свершенных грехах, руки мои раскрывали Плавта! Если же, возвращаясь к са­
мому себе, я пытался читать пророков, меня отталкивал необработанный [их]
язык: слепыми своими глазами я не мог видеть свет и винил в этом не глаза, а
солнце”17. Однако именно этот знаменитый текст позволил итальянским гума­

57
нистам превратить блаженного Иеронима в своего предшественника, предста­
вив его как ученого-филолога, окружив соответствующими атрибутами не
только духовного, но и светского знания и в конце концов примирив в нем то, с
чем было не под силу примириться самому Иерониму, в конце концов отказав­
шемуся от литературной языческой традиции. Блаженный Иероним кватрочен­
то не аскетичный старец, побивающий себя камнями, а почтенный муж, воссе­
дающий в кардинальских одеждах в своем studiolo, окруженный манускриптами
на разных языках, а также другими инструментами ученого-гуманиста: арми-
лярной сферой, измерительными приборами, песочными часами, чернильницей
и т.д. Таким предстает перед нами “Иероним в своей келье” во фреске Домени­
ко Гирландайо из церкви Ognisanti во Флоренции 1480-х годов, таким же оказы­
вается более ранний образ “героя” в маленькой картине Яна Ван-Эйка из Дет­
ройта (ок. 1435 г.).
В Италии XV в. на многочисленных портретах ученых мужей, Иеронимов,
Августинов, евангелистов, “uomini famosi”, сивилл и пророков, на портретах
правителей, тиранов и гуманистов, портретах Данте, Петрарки, Боккаччо и
Луки Пачоли и других лиц мы встретим множество вариантов изображения их
общения с книгами. Книги будут писать и изучать, над ними будут корпеть, на­
писанное в них рассматривать через увеличительное стекло, выставлять вро­
де наглядного пособия или музейного экспоната, в конце концов, можно уви­
деть даже сон над книгой, но почти никогда мы не увидим просто читающего
человека. Homo Legens, столь ярко воспетый в гуманистических сочинениях,
был чужд самому изобразительному строю итальянской картины, и живопи­
сец старается избегать изображения созерцательного otium’a, который в эту
эпоху сопряжен прежде всего с понятием studia humanitatis, т.е.
“р е в н о с т н ы м (разрядка наша. - В.А.) изучением всего, что составляет це­
лостность человеческого духа”18. В этом контексте роль книги становится
двойственной. Она оказывается одновременно о б ъ е к т о м изучения и
и н с т р у м е н т о м интеллектуала. Как объект она требовала рассматрива­
ния, как инструмент - манипуляции. Всепоглощающее чтение, чтение ради по­
лучения удовольствия, заставляющее забыть, где ты находишься, в каком вре­
мени живешь, - это сюжет для литературы XV в., но не для живописи. В из­
вестной новелле Франко Сакетти некий флорентиец, человек умный и состо­
ятельный, в субботу после трех часов дня придался своему обычному заня­
тию - чтению Тита Ливия. Дойдя до места, повествующего о том, как вскоре
после принятия закона против роскоши римские матроны побежали на Капи­
толий, требуя его отмены, он настолько разъярился, что обрушился с гневной
речью на мастеров, производивших у него в доме каменные работы. Прокли­
ная римлянок как негодяек и распутниц, дерзнувших бежать на Капитолий ра­
ди своих украшений, он взывал к мастерам: “О, римляне! Неужели вы допус­
тите это? Вы, которые не допустили, чтобы какие-нибудь цари или императо­
ры стояли выше вас?” На следующий день, придя в себя, этот флорентиец из­
винялся, говоря, что “накануне вечером у него были свои печали”19.
Фреска Винченцо Фоппа, датированная 1464 г. и получившая название
“Мальчик, читающий Цицерона”, - едва ли не единственный случай в живопи­
си этого периода, когда перед нами предстает фанатик чтения, и иногда возни­

58
кает желание отождествить его с самим Петраркой, в молодости упивавшимся
языком Туллия настолько, что это заставило отца сжечь книги, дабы они не ме­
шали его сыну изучать право20. Другой пример сосредоточения на одной-един-
ственной книге - это портрет “Федерико да Монтефельтро с сыном Гвидобаль-
до” (ок. 1476 г.) Иоса ван Гента, который скорее всего первоначально был ис­
полнен для studiolo самого герцога в Урбино21. Хотя здесь речь идет о человеке,
известном своими литературными пристрастиями22, впечатлению сосредото­
ченности на тексте и отрешенности герцога от окружающего его мира поспо­
собствовала невозможность передачи его образа не иначе как в профиль. Кро­
ме того, автором портрета был нидерландец, не отступавший от медитативного
переживания бытия не только в сакральных композициях, но и в светских изо­
бражениях.
Иллюстрацией этой северной традиции может послужить хотя бы луврская
картина начала XVI в. Квинтина Массейса “Меняла с женой”. Героиня заворо­
жена не только событиями священной истории, открывающимися ее внутренне­
му взору, но самой драгоценностью предмета, который она бережно держит в
руках, осторожно переворачивая страницы и разглядывая миниатюры. Даже ес­
ли поверить обличительной трактовке этого произведения, противопоставляю­
щей книгу, т.е. духовную ценность, золотым монетам и жемчугу, впечатление
чудесной заколдованное™ и благочестия героев не исчезает23. Книга сотворена
из того же материала, настолько же хрупка и бесценна, как и все другие пред­
меты мира героев этих картин.
Отношение к фолианту в руках Федерико да Монтефельтро как к драгоцен­
ности - свойство северной живописи и одновременно итальянского менталите­
та. Если Ричард де Бери в “Филобиблоне”, ссылаясь на Иеронима, противопос­
тавляет книгу и все мирские богатства: “Не может один и тот же человек ува­
жать и золото и книги”24, то Петрарка, скорее, уподобляет книги сокровищам,
а их обладателя - “сказочным богачам”25. Между тем нам трудно представить,
что именно за книга находится в руках герцога. Это не Священное Писание, но
и не просто занимательное чтиво. Большой размер книги - in folio (две застеж­
ки по бокам) - выдает сочинение, скорее, научного содержания. Однако для ху­
дожника и самой модели оказывается не так уж важным, что читает герцог -
Аристотеля или Августина, Цицерона, Тацита или Евсевия, все эти книги во
множестве списков хранились в библиотеке герцога Урбинского. Важным ока­
зывается намек на образованность человека, одетого в латы. Этот двойной
портрет под разным углом зрения раскрывает идею дуалистического существо­
вания этих героев, одновременно объединяя и противопоставляя друг другу Фе­
дерико и Гвидобальдо, старость и юность, латы и мантию, шлем и корону, же­
сткость металла и мягкость горностая26. В этом контексте меч и книга - мета­
форы активной и созерцательной жизни, - логично продолжая друг друга, явля­
ются противоположными концами одной диагонали, разделяющей картину на
две половины. Если рассмотреть этот портрет в ансамбле оформления всего
studiolo, с его двумя рядами портретов древних и современных “знаменитостей”,
расположенных над иллюзионистическими интарсиями, то в этом реконструи­
руемом пространстве он окажется той умозрительной точкой схода всех идей,
без которой это пространство невозможно помыслить. Вытянутый в высоту

59
портрет герцога находится над изображенным в интарсии оконным проемом,
слева от которого - иллюзорный шкаф для доспеха, а справа - маленький, так­
же иллюзорный кабинет с книгами. Таким образом, множественность книг и
оружия в нижнем ряду превратились в сжатую ф о р м у л у этих предметов в
портрете Йоса ван Гента наверху. В портретах на стенах Гомер восседает с за­
крытой “Илиадой”, Иероним - с Псалтырью, Моисей - со скрижалями, а Аль­
берт Великий - с книгой, выдающей в нем авероиста. И один только владелец
кабинета и всех этих книг и портретов предстает не с книгой, а с ее образом. До­
вольно скромный раскрытый кодекс в руках Федерико да Монтефельтро (но за­
крытый для нас, поскольку мы никогда не узнаем его содержания) - Книга во­
обще, это е г о книга, сумма е г о размышлений н е г о жизни. А акт чтения -
вечно повторяющийся священный ритуал.
Приземленный вариант этой же темы в литературе предлагает Пьер-Пао-
ло Верджерио, наставляя сына падуанского правителя Убертино Каррара:
“Выпадают также часы и моменты, когда от дел мы освобождаемся по необ­
ходимости, ведь и от государственных дел мы часто не по своей воле удаляем­
ся, и не всегда ведутся войны, в иные дни и ночи случается что-то, что застав­
ляет задержаться дома и остаться самому с собой, вот тогда-то, когда ничем
другим извне мы не будем заняты в свой досуг, и приходит на помощь чтение
книг, разве только не пожелаем мы всецело предаваться сну, изнывать в без­
делье или подражать привычке императора Домициана, который ежедневно в
определенное время тайком от всех, [вооружившись] железным прутом, пре­
следовал мух”27.
Другой вариант упомянутого дуализма портретного образа представляет ху­
дожник, не чуждый нидерландским влияниям. В небольшой картине Антонелло
да Мессина “Св. Иероним” из лондонской Национальной галереи (в облике
главного персонажа находят сходство с Альфонсом Арагонским) отец церкви и
одновременно ученый обрели слитность, недоступную более раннему итальян­
скому художественному гению, представлявшему Иеронима в одной из его ипо­
стасей как святого отшельника либо как филолога и знатока языков. В окруже­
нии раскрытых манускриптов, разложенных на столе и фронтально расставлен­
ных в крохотной келье-studiolo под сводами готического храма, св. Иероним
восседает на постаменте как герой, облаченный в кардинальские одежды. Вы­
разительный профиль, как и в предыдущем портрете Федерико да Монтефельт­
ро, усиливающий отстраненность персонажа, создает образ человека, чуждого
раздвоенности реального Иеронима. В образе героя Антонелло Иероним - гу­
манист второй половины XV в., согласовавший свои научные притязания и ду­
ховные устремления, превративший otium в negotium.
Гораздо раньше “человека читающего” на живописную сцену выходит
“человек пишущий”, многократно представленный в средневековом искусст­
ве. Евангелисты и богословы, теологи и магистры, изображенные в неустан­
ном труде над своими сочинениями, предстают перед нами во фресках, и пре­
жде всего в миниатюрах манускриптов, как авторы данных текстов. Уже в
XIV в. их ряды пополняются изображениями античных авторов, поэтов и фи­
лософов, иногда предпочитающих творчество на лоне природы работе в душ­
ных комнатах. Ранние изображения могут быть компромиссными: носить от­

60
голоски средневековой трактовки образа и одновременно включать какие-ни­
будь новые детали. Так, один Вергилий начала XIV в. предстает перед нами в
кодексе “Энеиды” из Ватиканской библиотеки (Vat. lat. 2761)28 одетым, ско­
рее, в монашеские одежды с длинным капуччо за спиной, а его голову увенчи­
вает докторская шапочка. Он сидит под балдахином на четырех колоннах, за
столом с молитвенно сложенными руками и взглядом, обращенным... к ма­
ленькой фигурке крылатой музы, появляющейся с небес. Раскрытая книга, ле­
жащая перед ним, обращена к зрителю, и на страницах ее явственно читают­
ся первые строки из “Энеиды”.
Иной образ античного поэта мы видим в миниатюре Симоне Мартини 40-х
годов XIV в. Художник иллюстрирует текст сочинений Вергилия, изготовлен­
ный специально для Петрарки, имеющий его маргиналии на полях и сегодня но­
сящий название “Петрарковский Вергилий” либо “Virgilio Ambrosiano” (A 79inf)
по месту его хранения29. На миниатюре во весь лист, в аллегории, авторство ко­
торой приписывается самому заказчику, представлено содержание Вергилие-
вых трудов. В глубине справа под деревьями предстает одетый в тогу сам автор,
увенчанный лавром. Он возлежит под крайним из трех деревьев, чередой вы­
строенных на заднем плане и символизирующих помимо леса три литературных
шедевра поэта. На коленях его - раскрытая книга (по-видимому, “Энеида”), а в
руке - калам. Два персонажа слева представляют Энея и Сервия; последний ука­
зывает герою на поэта, одновременно приоткрывая прозрачный занавес. Внизу
расположились герои “Буколик” среди стад и “Георгии”, обрабатывающие ви­
ноградную лозу. На миниатюре поэт не смотрит в книгу, его взгляд и рука с ка­
ламом обращены вверх: он сочиняет свои величественные вирши, черпая вдох­
новение с небес.
Порой, изображая автора или авторов текста, художник не только повест­
вует о судьбе произведения, но и показывает историю книги как материально­
го предмета и историю письменности. Одной из любимейших в средние века бы­
ла “История о разрушении Трои” Дарета Фригийского. “Не читавшая по-грече­
ски Европа знала Троянскую войну не по Гомеру, а по Дарету”, - обобщает ав­
тор Предисловия к современному изданию этого труда30. Уже тогда это произ­
ведение было переведено почти на все европейские языки и имело свою лите­
ратурную традицию. Долгое время эта книга переписывалась и издавалась вме­
сте с другими текстами: “О Троянской войне” Диктиса Критского и француз­
ским “Романом о Трое” Бенуа де Сент-Мора, конца XII в. В среде гуманистов (за
исключением Поджо Браччолини, переведшего Дарета на итальянский) книгу
считали “примитивной и нелепой до неприличия”31. Не найдя почитателей в
эпоху Возрождения, книга оставалась читаемой и переписываемой. Один из
списков XIV в., объединяющий все три произведения, был изготовлен в цент­
ральной Италии и хранится в Ватиканской библиотеке (Reg. lat. 1505)32. Текст
богато иллюстрирован. На самой последней миниатюре рукописи, как обычно,
представлен ее автор, вернее, авторы. В центре за скамьей-конторкой восседа­
ют Диктис Критский в капуччо, подшитом горностаевым мехом, и Дарет Фри­
гийский в красном, также подбитом горностаем плаще. Оба сочиняют свои ис­
тории, записывая их на свиток. Внизу изображен Бенуа де Сен-Мор в одежде
монаха, записывающий свой текст уже в кодекс, размещенный на пюпитре.

61
В руке его - перо, а не калам, как у его собратьев-писателей. Таким образом,
миниатюрист представил нам историю письменности: замену древнего volu-
men’a современным кодексом, а калама - пером.
В XV в. изобразительный список авторов “неких” литературных трудов
расширяется. Писателем может оказаться любой пишущий человек. Сици­
лийскому мастеру Антонелло да Салиба приписывается мужской портрет из
ГМИИ им. А.С. Пушкина, выполненный в Венеции в конце века, где неиз­
вестная модель в красном берете, изображенная на фоне панорамного пейза­
жа, держит в одной руке черную книгу с золотыми наугольниками, а другую -
с пером - прижимает к груди. Меланхолический взгляд этого человека выда­
ет в нем не ученого с инструментами - атрибутами своего труда, а писателя.
Даже Мадонне в эту эпоху приписываются литературные занятия. В “Мадон­
не делла Магнификат” Сандро Боттичелли из Уффици Мария, обмакнув пе­
ро, записывает в книгу свои слова, обращенные к сестре Елизавете, заимст­
вованные из Евангелия от Луки (Лук 1, 46-48): “...величит душа Моя Госпо­
да, И возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем...”, вследствие чего кар­
тина и получила название “Величание Мадонны”33. А ангелы заботливо под­
держивают кодекс и чернильницу.
Литературный репертуар допечатного и инкунабульного XV в. был разно­
образен. По-прежнему религиозные сочинения - часовники, миссалы, литурги­
ческие книги и бревиарии - составляли большую часть переписываемой и пе­
чатной продукции. В числе светских произведений издавались древние и совре­
менные сочинения из всех областей знания. Гуманисты писали не только этиче­
ские и философские трактаты, истории и новеллы, но и труды по педагогике и
воспитанию и даже кулинарные книги. Большим спросом пользовались учебни­
ки, в основном книги простые, ординарные, чисто практического назначения,
но в некоторых случаях они превращались в роскошные издания, если перепи­
сывались и оформлялись на заказ. Такого рода манускрипты часто украшались
миниатюрами, иллюстрирующими сам процесс обучения. Например, “Грамма­
тическая смесь” - “Mischellanea grammaticale” (ms. 2167), составленная специаль­
но для обучения молодого Массимилиано Сфорца в конце XV в., - принадлежит
к таким произведениям34. На одной явно дидактической иллюстрации из этой
рукописи представлен сам принц, смиренно сидящий за письменным столом в
окружении аккуратно разложенных книг на уроке латыни своего наставника
Джан Антонио Секко. Маэстро восседает в кресле с высокой спинкой в красных
докторских одеждах и увенчанный лавровым венком. Массимилиано - само
прилежание, что особенно заметно при обилии дурных примеров вокруг него.
Другие дети спят, играют с животными и кормят птиц. Среди этой суеты недви­
жимыми остаются только Массимилиано, маэстро и книги. Иллюстрация во
многом следует предписаниям о правилах учения, взятых из основного для этой
эпохи педагогического трактата “О благородных нравах и свободных науках”
Пьер-Паоло Верджерио, уже цитированного выше. Гуманист предостерегает от
беспорядочного чтения: “Ведь те, кто читает книги беспорядочно, то начиная с
конца, то читая в середине и узнавая в конце то, что должно было быть в нача­
ле, те будут иметь такой результат, который получили бы, если [бы] вообще
всем пренебрегли”35. Однако здесь художник отступает от жизненной правды,

62
добавляя величественные детали, чуждые утилитарности Верджерио: “Не подо­
бает сидеть на занятиях (in literatoria schola) увенчанным (coronatum) или в корот­
кой одежде, как не подобает идти в военное сражение в ниспадающей одежде с
длинными рукавами”36.
Итак, книга для человека Возрождения и художника этой эпохи представ­
ляется не столько символом высокой мудрости, “сосудом знания” (духовного
или светского), сколько носителем информации и хранилищем памяти. В этой
роли, включенная в контекст изобразительного поля, она способна конкрети­
зировать образ, рядом с которым представлена, несмотря на то что и мы, и ху­
дожник иногда лишь догадываемся, что изображено в руках, на парапете, на
столе, на полках, пюпитре и т.д. Редко в живописи встречаются названия про­
изведений и имена авторов, а если и встречаются, то в непривычном для нас ме­
сте - не на корешке, а на обрезе книги, как в “Портрете математика Луки Па-
чоли” Якопо де Барбари из неаполитанского Национального музея Каподи-
монте или в интарсиях из Урбино или Губбио. Однако догадаться о содержании
закрытой книги или ее нечитаемых каракулей на раскрытых страницах, а так­
же о времени ее написания иногда можно по форме манускрипта и характеру
письма.
Уже в средневековой живописи ветхозаветные персонажи, в противопоста­
вление новозаветным героям, держали в руках свитки. Эта ситуация сохранит­
ся и разовьется в эпоху Возрождения. В полиптихе из Асколи Карло Кривелли
(1473) апостолы и святые изображены с кодексами и лишь один Сан Джакомо
Младший - со свитком, старинные письмена которого (закорючки курсива) он
с нескрываемым любопытством рассматривает, отвернувшись от зрителя. Гир-
ландайо во фреске “Св. Иероним” из церкви Ognisanti во Флоренции изобража­
ет обращенный к зрителю латинский манускрипт, где, кроме латинского ини­
циала “Р”, все буквы изображены схематичными штрихами, зато красным цве­
том на полях выделены рубрики. И зритель понимает, что это - “Вульгата”.
А рядом - один из ее источников, которым пользовался св. Иероним, - свиток
“Торы”. Греческий текст присутствует в виде небольшой записки, прикреплен­
ной к полке. В уже рассматриваемом “Явлении Марии св. Бернарду” Филиппи-
но Липпи в гроте разложены различные манускрипты, представляющие четы­
ре варианта письма. Прикрепленная к скале небольшая записка содержит над­
пись, воспроизводящую четкий римский капитул и соответствующий латин­
ский текст, воспринимаемый как impresa святого: SVBSTINE ЕТ ABSTINE
(Терпи и воздерживайся). Обращенное к зрителю раскрытое Евангелие от
Луки принадлежит следующему временному отрезку - оно написано готиче­
ским минускулом; текст проповеди, над которой работал святой, имитирует
круглое гуманистическое письмо XV в., а согнутые ничем не скрепленные ли­
сты на втором плане, являющиеся скорее всего черновиком переписываемой
проповеди, написаны беглым, почти не читаемым письмом, представляющим
нечто среднее между готическим минускулом и гуманистической антиквой37.
Так художник не только достигал необычайного правдоподобия изображенно­
го, но и давал понять, какая запись какой предшествовала.
В XV в. изображение большого кодекса квадратного формата свидетельст­
вует еще и о том, что перед нами или античный предмет, или выполненный под

63
античность, поскольку поначалу стремящиеся к подражанию древним гумани­
сты, вопреки существующим нормам, заключали античные тексты в античную
форму38. К концу XV в. художники начинают передавать в живописи и декора­
тивные особенности переплета. Так, “Благословляющий Христос” Джованни
Беллини из Лувра (ок. 1460 г.) держит в руках не просто Библию, а древнейший
список Священного Писания, “одетый” в строгие, но дорогие ренессансные оде­
жды. A studiolo Блаженного Августина, изображенный Витторе Карпаччо в
Скуола ди сан Джорджо в Венеции в конце XV в., наполняется уже роскошны­
ми изданиями более позднего периода.
С течением времени изменяется и облик раскрытой книги. Ранняя тра­
диция - изображение святого с фронтально развернутой и обращенной к
зрителю книгой в руках - имела дидактический смысл: демонстрацию оп­
ределенных слов текста. В XV в. иногда при сохранении той же схемы ме­
няется подтекст изображения. Фра Анжелико может совместить на одной
изобразительной плоскости двух святых в идентичных позах, как и было
принято ранее, демонстрирующих зрителю страницы священного текста.
На его фреске “Мадонна с младенцем, святым Домиником и святым Фомой
Аквинским” (ок. 1430 г.) из монастыря Сан Доменико во Фьезоле, хра­
нящейся ныне в Эрмитаже, книга Аквината (слева от Мадонны) содержит
ясно читаемый текст 18-го Псалма: “Небеса проповедуют славу Божию, и
о делах рук Его вещает твердь” (стих 2), а на книге св. Доминика - имита­
ция надписи с латинскими и греческими буквами39. На другом изображении
Фомы Аквинского из монастыря Сан Марко во Флоренции в руках - также
обращенная к зрителю развернутая, но абсолютно пустая книга. И в “Б ла­
говещении” Фра Анжелико из того же монастыря мы напрасно будем пы ­
таться найти слова пророка Исаии. Карло Кривелли, напротив, повсемест­
но размещает в книгах своих персонажей иллюзионистически верно подан­
ные, но нечитаемые тексты, имитирующие, скорее всего, курсив “куриа­
ла”. Таким образом ренессансный живописец зачастую хочет проиллюст­
рировать просто свое мастерство и владение перспективой. Интарсии Бач-
чо Понтелли, исполненные для studiolo Федерико да М онтефельтро в Ур-
бино, свидетельствуют как раз об этом. Недаром авторов интарсий называ­
ли “maestri della prospettiva”. Однако в изображении книжного ш кафа с на­
ходящимися в нем книгами интересна еще одна деталь, раскрывающая на­
значение этого кабинета. Размещая, как обычно, на обрезах некоторых
книг имена их авторов и перекрывая инициалы другими мелкими предме­
тами, якобы расположенными перед книгами, Баччо Понтелли воспроиз­
водит эти имена латинских и греческих авторов в итальянизированной ф ор­
ме: Virgillio, Tulio, Omero... Следовательно, надписи эти были сделаны не
для хорошо знакомого с латынью герцога, а для его гостей, не всегда бле­
щущих филологическими познаниями.
К концу XV в. столь бурный поток книг в живописные изображения упоря­
дочивается. Книги обретут естественную им среду обитания и займут положен­
ные места на полках и в шкафах. Благодаря изменению их формы и уменьше­
нию размера они примут вертикальное положение, как в “Видении св. Августи­
на” у Витторе Карпаччо. Ранее манускрипты хранились горизонтально, что хо­

64
рошо видно в мозаике V в. из мавзолея Галлы Плацидии в Равенне или во фре­
ске начала XV в. “Триумф Фомы Аквинского” из церкви Сан Доменико в Спо-
лето. Но уже в кодексах “De rebus bellicis” и “Notitia dignitatum” (Barb. lat. 157 и
Vat. lat. 3715)40, переписанных на рубеже XV-XVI вв., изображение Scrinium’a,
т.е. канцелярии, показывает расположение книг в новом порядке. К тому же в
это время книги, изображенные в живописных произведениях, перестают лихо­
радочно листать и выставлять напоказ в развернутом виде. Книга становится
обычным предметом обихода, фрагментом повествовательного изображения.
Зачастую незадействованная в самой истории, она остается ее молчаливым сви­
детелем. В картине “Сон св. Урсулы” Витторе Карпаччо (Венеция, Академия)
книги играют именно эту роль.

В заключение хотелось бы привести еще один отрывок из уже цитирован­


ного педагогического трактата Верджерио. Описывая полезные и важные свой­
ства книг, Верджерио постепенно переходит на патетический тон, переводящий
отношения между человеком и предметным миром на совершенно новый уро­
вень. Не будь здесь обращения к книге, можно было бы подумать, что это мо­
рализирующая хвала добропорядочной жене из “Укрощения строптивой” Шек­
спира: “О, книги, славное украшение (как говорим мы) и приятные слуги (как
справедливо называет их Цицерон), честные и послушные в любых обстоятель­
ствах! Они ведь никогда не надоедают, не заводят ссор, не жадны, не хищны, не
дерзки, по твоему желанию говорят или замолкают и всегда наготове по любо­
му приказу; от них никогда ничего не услышишь, кроме того, что хочешь и
сколько хочешь...”41. “Очеловечивание” предмета мы встречали и раньше, но
никогда еще оно не доходило до такого утилитаризма, как у Верджерио. В сере­
дине XVI в. Арчимбольдо в “Портрете библиотекаря” уже не книгу уподобит
человеку, но человека низведет до вещи, сочинив гимн этажерке или книжному
шкафу.

П РИМ ЕЧАНИЯ

1 АльбертиЛ.-Б. Десять книг о зодчестве. М., 1935. Т. 1. С. 171 (I; 18).


2 Там же. С. 171.
3 Там же. С. 335 (IX; 10).
4 Там же. С. 300 (VIII; 9).
5 О книге как “орудии труда” средневекового интеллектуала см.: Le Goff J. Les intellectuels au
Moyen Age. P., 1960. P. 69, 93-97 (Ле Гофф Ж. Интеллектуалы в средние века. Долгопрудный, 1997.
С. 78-79, 107-112); см. также: Уваров П.Ю. И нтеллектуалы и интеллектуальный труд в средневе­
ковом городе // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М., 1999. Т. 2: Жизнь горо­
да и деятельность горожан. С. 221-263. Впрочем, книга становится одновременно и “продуктом”
труда, приносящим помимо дохода прижизненные лавры и посмертную славу ее автору. Искусст­
во было призвано еще более закрепить эту славу. П оказательно, что в надгробии Леонардо Бру-
ни, выполненном Бернардо Росселино, герой изображен на смертном ложе не с Библией на груди,
а со своей “Историей Флоренции”, которая и обессмертила его.
6 О подобной раннесредневековой практике см.: Киселева Л.И. О чем рассказы ваю т сред­
невековы е рукописи: (Рукописная книга в Западной Европе). Л., 1978. С. 121; Она же. Западно­
европейская рукописная и печатная книга: К одикологический и книговедческий аспекты. Л.,
1985. С. 247-288. О схожей ситуации в начале XV в. см.: ФеврЛ. Главные аспекты одной циви-

3. Книга в культуре Возрождения 65


лизации [1925] // Февр Л. Б ои за историю. М., 1991. С. 303, где он пишет: “М анускрипты - это
предметы роскош и, более того, предметы драгоценные. С амые редкие приковываю тся цепями
к пюпитру, на котором они леж ат в бдительно охраняемой библиотеке принца, аббатства, уни­
верситета”. Эта ситуация отраж ена и в живописи того периода. Н апример, в небольш ом обра­
зе сиенского мастера Сассеты “П роклятие души скупца” из Лувра (1437-1444) в центре мона­
стырского зала возвы ш ается пюпитр с раскры ты м манускриптом, прикрепленным к нему це­
пью с гирями.
7 Новеллы итальянского Возрождения, избранные и переведенные П. Муратовым. М., 1913.
Ч. 3. С. 202-203.
8 Петрарка Фр. О средствах против всякой судьбы / Пер. Г.И. Ломонос-Ровной // Книга: Ис­
следования и материалы. М., 1972. [Вып.] 25.
9 Цит. по: Горфункель А.Х. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрождения. М.,
1977. С. 18. Ф. Бродель тоже ссылается на Л. Леруа, говоря об изобретениях XV-XVI вв. (Бро­
дель Ф. Структуры повседневности. М., 1986. Т. 1: М атериальная цивилизация, экономика и капи­
тализм. XV-XVIII вв. С. 424).
10 Согласно легенде, Бернард К лервосский целы й день ш ел по берегу Ж еневского озера и
не заметил его, погруж енный в свои размы ш ления. Следуя этой истории, художник создает
дуалистичный образ святого. С одной стороны, он предстает перед нами монахом-отш ельни-
ком, аскетом, разучившимся воспринимать прекрасное в мире и лю боваться природой, с дру­
гой - св. Бернард, монах, живший в XII в., не только одет в одежды цистерцианца XV в., но и
обнаруж ивает свою страсть к литературному труду и знание круглого гуманистического пись­
ма - humanistica, - вош едш его в употребление только в XV в. Текст под рукой святого воспро­
изводит именно это письмо. См.: Киселева Л.И. Западноевропейская рукописная и печатная
к н и га... С. 94—107; Covi D.A. Lettering in fifteenth century Florentine painting // The Art Bulletin. 1963.
Vol. 45. March. P. 17.
11 “В шестый же месяц послан был Ангел Гавриил от Б о г а ...” - этот текст оказывается не
только темой его проповеди, но и предвосхищает явление самой Мадонны с ангелами св. Бернар­
ду, тем самым служа метафорическим обоснованием подобной иконографии святого.
12 Карсавин Л.П. Бернард Клервосский // Христианство: Энциклопедический словарь. М.,
1993. Т. 1. С. 200-202.
13 Х олл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М., 1996. С. 99. Улей как атрибут
св. Бернарда, однако, отсутствует в фундаментальном иконографическом справочнике К афтала
(Kaftal G. Saints in Italian art: Iconography of saints in Tuscan paintings. Florence, 1952).
14 Бери P. de. Филобиблон, или О книголюбии / Пер. Я. Боровского // Библиотека в саду: Пи­
сатели античности, средневековья и Возрождения о книге, чтении, библиофильстве. М., 1985.
С. 116.
15 Майкапар А. Новый Завет в искусстве: (Очерки иконографии западного искусства). М.,
1998. С. 38.
16 Наивное, но очень характерное описание этого произведения можно найти в популярной
книге: Кустодиева Т.К. Произведения Филиппино Липпи в Эрмитаже. Л., 1962. С. 12-13. Более
полный список литературы об этой картине см.: Эрмитаж. Собрание западноевропейской живопи­
си: Каталог. Итальянская живопись XIII-XVI века. СПб., 1994. С. 233.
17 Иероним. И з письма к Евстохии, дочери св. П авлы (цит. по: Идеи эстетического воспи­
тания / Сост. В.П. Ш естаков. М., 1973. Т. 1. С. 407). И нтересно, что в середине XVII в. история
И еронима воспринималась к ак церковная выдумка, лиш енная основания и логики, в то время
как гуманисты кватроченто не подвергали ее сомнению, а только переставили в ней акценты,
усилив пафос. Дж он М ильтон писал в своей “А реопагитике”: “И это, долж но бы ть, сатана сек
св. И еронима в его великопостном сне за чтение Ц ицерона или то бы л просто бред, вызванный
лихорадкой, от которой он тогда страдал. Ведь если допустить, что его бичевал ангел, причем
не за чрезмерное его туллианство и не за порок тщ еславия, а за самое чтение, то бы ло бы
слиш ком несправедливо, во-первых, наказы вать его за серьезного Ц ицерона, а не за развязно­
го П лавта, которого, по его признанию, он читал незадолго перед тем; во-вторых, наказы вать
его одного, одновременно позволяя множеству других древних отцов всю ж изнь наслаждаться
этим изысканны м чтением, не подвергаясь наставительной порке”. М ильтон имел в виду Б л а ­
ж енного Августина, которы й отчасти унаследовал от И еронима в живописи кватроченто ико­

66
нограф ию святого в своей “к ел ье-studiolo”. П одробнее см.: Hall Е. The Detroit Saint Jerome in
search of its painter // Bulletin of the Detroit Institute o f Arts. A special issue: Early Netherlandish paint­
ing. 1998. Vol. 72, № 1/2. P. 11-37.
18 Петров M.T. Итальянская интеллигенция в эпоху Ренессанса. Л., 1982. С. 19.
19 Саккетти Ф. Н овеллы / П ер. с итальянского В.Ф. Ш ишмарева; Изд. подгот. А .А . Смир­
нов, Д.Е. М ихальчи, Т.В. Ш ишмарева. М.; Л., 1962. С. 104—105. Э тот отры вок можно бы ло бы
сопроводить известной цитатой из письма М аккиавели о самозабвенном чтении и другими ли­
тературны ми примерами, где авторы сознательно очеловечиваю т образ книги, изображ ая ее в
роли умного собеседника. В одном из “Старческих писем” (Письмо Луке из П енны о книгах
Ц ицерона) П етрарка пишет: “ ...получил Гомера, которы й, придя ко мне греческим, благодаря
моим хлопотам сделался латинским и теперь в земле латинян с удовольствием поселился у м е­
ня” (пер. В.В. Бибихина).
20 Факт, описанный самим П етраркой в цитированном выше письме к Луке из Пенны: “Рас­
скажу тебе о вещи совсем смешной и плачевной. Однажды случилось так, что по неведомым, но
явно не возвышенным соображениям все раздобытые мною Цицероновы книги вместе с несколь­
кими поэтическими как якобы противные моим прибыльным штудиям были извлечены из тайни­
ка, где я их спрятал из боязни того, что как раз и случилось, и, словно еретические писания, на мо­
их глазах брошены в огонь...”
21 Сейчас возвращен в Палаццо Дукале в Урбино, но помещен в другом зале.
22 Федерико да М онтеф ельтро, герцог Урбинский с 1474 г., воспитанник знаменитого учи­
теля первой половины XV в., Витторино да Ф ельтре, собирал свою библиотеку более 14 лет.
С обрание вклю чало только манускрипты, часто изготовленны е по его собственным заказам и
богато украш енны е. П равда, есть версия, противоречащ ая этому ф акту, почерпнутому из
“Ж изнеописания замечательны х лю дей XV века” книготорговца Веспасиано да Бистиччи, о
том, что по крайней мере одна инкунабула входила в его библиотеку, но, возмож но, не вош ла
в инвентарии (см.: Clough C.H. Pedro Berruguete and the court of Urbino: a case of wishful think­
ing // Notizie da Palazzo Albani III/I. Urbino, 1974. P. 23-24). Герцог обладал обш ирным собрани­
ем латинских и греческих текстов, “добы че” которы х способствовал его друг кардинал Висса­
рион, а такж е еврейских и нескольких коптских книг. К ром е того, манускрипты вклю чали весь
набор известных “наук” Trivium ’a и Quadrivium’a. О собым его увлечением в последние годы
бы ли геометрия и арифм етика; возмож но, эта страсть передалась ему от его учителя В иттори­
но, которы й ради изучения математики в молодости даже нанялся слугой к известному в этой
области профессору Б ьядж о П елакан е (Корелин М.С. О черки итальянского Возрождения. М.,
1910. С. 192). Ф едерико да М онтеф ельтро, впоследствии украш ая studiolo, сознательно вклю ­
чил портрет Витторино да Ф ельтре в галерею “uomini famosi” и разместил его напротив Е вк ­
лида. О б этом см.: Cheles L. The “uomini famosi” in the “ studiolo” of Urbino: an iconographic
study // Gazette des Beaux-Arts. 1983. СП. P. 1-7. О библиотеке см.: Clough C.H The library of the
dukes of Urbino // Librarium. Revue de la Societe des bibliophiles suisses IX. Zurich, 1966. P. 101-105.
23 О дуалистической трактовке этой картины, а также мотива “денег” и “жадности” в север­
ной живописи XVI в. см.: Vlam G.A.H. The calling of Saint Matthew in sixteenth-century Flemish paint­
ing // The Art Bulletin. 1977. LIX, 4. P. 566; Соколов M.H. Бы товы е образы в западноевропейской жи­
вописи XV-XVII веков. М„ 1994. С. 135-138.
24 См. прим. 14.
25 “ ...Один редчайший том, равный которому едва ли найти, я обнаружил среди отцовских ве­
щей; отец его держал вместе с драгоценностями, и спасся он не потому, что исполнители завеща­
ния решили сберечь его для меня, а потому, что либо были заняты разграблением более ценной в
их глазах части наследства, либо просто по невежеству и недосмотру”, - говорится в письме П ет­
рарки к Луке из Пенны.
26 См. одну из последних статей об этом и о других портретах из studiolo: Bernini D. “Come un
uccello sacro”: Sui ritratto di Federico da Montefeltro // Storia dell’arte. 1999. 95. P. 5-34; см. также:
Clough C.H. Art as power in the decoration of the study of an Italian Renaissance prince: The case of Federico
da Montefeltro // Artibus et historiae. 1995. XVI, 31. P. 19-50; Evans M.L. ‘Uno maestro solene’: Joos van
Wassenhove in Italy // Nederlands kunsthistorish Jaarboek. 1993. 44. P. 75-110.
27 Пьер-Паоло Верджерио. Трактат “О благородных нравах и свободных науках” (цит. по:
Итальянский гуманизм эпохи Возрождения / Пер. Н.В. Ревякиной. Саратов, 1988. С. 86-87).

3* 67
28 См.: Vedere I Classici: l’illustrazione libraria dei testi antichi dall’eta romana al tardo medioevo.
Roma, 1997. P. 245-247.
2« Ibid. P. 257-259.
30 Захарова А.В. Об истории книги // Дарет Фригийский. История о разрушении Трои. М.,
1997. С. 7.
31 Там же.
32 См.: Vedere I Classici... Р. 276-283.
33 Lightbown R. Sandro Botticelli. Life and work. L., 1978. Vol. 1. P. 54—55; Vol. 2: Complete catalogue.
P. 42-44.
34 Vedere I Classici... P. 492-494.
35 Пьер-Паоло Верджерио. Указ. соч. С. 95.
36 Там же. С. 106.
37 Covi DA. Op. cit. P. 17.
38 Киселева Л.И. О чем рассказывают средневековые рукописи... С. 18.
39 Эрмитаж. Собрание западноевропейской живописи... С. 56-57.
40 Оба хранятся в Ватиканской библиотеке (см. Vedere I Classici... Р. 507-513).
41 Пьер-Паоло Верджерио. Указ. соч. С. 88-89.
ЛЮБЕКСКАЯ БИБЛИЯ 1534 г.
КАК ПАМЯТНИК КНИЖНОГО ДЕЛА
ЭПОХИ РЕФОРМАЦИИ

Н.А. Багровников

В настоящей работе речь пойдет о первой полной лютеровской Библии, из­


данной на нижненемецком языке в апреле 1534 г. в Ганзейском городе Любеке
в типографии Людвига Дитца. Целью является исследование Любекской Биб­
лии как памятника книжного дела эпохи Реформации.
Источником для нашей работы послужил оригинальный, принадлежащий
автору экземпляр Любекской Библии1, который имеет следующие характери­
стики.
Обрезанный фолиант. Ширина - 250 мм, длина - 327 мм, толщина - 96 мм.
Объем в листах - 626 (фолиация). Количество строк на одной стороне листа -
59 (шах). Из 82 ксилографий сохранились 74 гравюры, из них - три повторения.
Переплет кожаный, на картонной основе, без застежек, толщиной 5-6 мм. Ко­
жа переплета - темно-коричневая, в немногих полностью сохранившихся фраг­
ментах - лощеная, с черным, а иногда с черно-бордовым оттенком. Во многих ме­
стах она отслаивается от основы. На многочисленных потертостях и прорывах (с
тыльной части вплоть до основы) кожа переплета светло-коричневого цвета.
Бумага серая, по краям с желтизной, местами подмоченная, с подтеками и
потемнениями. На просвет видны продольные полосы формы-сетки толщиной
до 1 мм. Расстояние между этими полосами составляет 24 мм. Иногда встреча­
ются водяные знаки в виде розетки - цветка (d - 0,7 мм) из четырех лепестков,
один из них укороченный.
Исследуемый палеотип начинается с листа VI (Genesis / Dat Erste Bock Mose -
Бытие, Первая книга Моисеева). В нем утрачены: шмуцтитул; титульный лист
к полной Библии; издательский знак Людвига Дитца; предисловия Лютера и Бу-
генхагена (листы с I по V); листы X, XII Первой книги Моисеевой; полнофор­
матная ксилография “Рай”; титульный лист Второй части Ветхого Завета с кси­
лографией “Иисус Навин”; титульный лист Третьей части Ветхого Завета; лис­
ты CXXVIIII, СХХХ, CXXXV Откровения Иоанна Богослова с шестью ксило­
графиями. Среди них наиболее качественными являются две гравюры - “Четы­
ре всадника” и “Избрание праведных”.
Многие ксилографии сильно потерты, надорваны, имеют разводы, поедены
жучком. Их воспроизведение крайне затруднено, так как при фотосъемке они
дают не свойственные ксилографии тоновые эффекты2. Очень ветхий вид у по­
следнего листа Апокалипсиса, который является последним листом “всей пол­
ной Библии”. Особенно сильно повреждена верхняя левая часть его обратной
стороны (сторона В), где напечатаны оглавление и колофон. В сохранившемся
фрагменте колофона сведений о тираже нет. Таково общее описание первоис­
точника. Перейдем к его исследованию.

69
Ганзейская Прибалтика уже в XV
столетии стала одним из центров не­
мецкого книгопечатания. Первой ти­
пографией в этом регионе стала “пе­
чатня” Лукаса Брандиса в Любеке3,
второй - основанная около 1470 г. ти­
пография “Братьев общей жизни
св. Михаила” в Ростоке. Вторая типо­
графия Ростока принадлежала секре­
тарю городского совета Герману
Баркгуссену. Он был известен в кругах
книгоиздателей как человек с гумани­
стическим и естественно-научным об­
разованием. Некоторые свои издания
он правил сам либо переводил их на
нижненемецкий язык. Есть предполо­
жение, что ему принадлежит перевод
на нижненемецкий “Корабля дураков”
Себастьяна Брандта, вышедший в
1519 г.4 С типографией Германа Барк-
гуссена связано начало профессио­
нальной деятельности Людвига Дит­
ца - печатника и издателя, благодаря
усилиям которого в апреле 1534 г. уви­
дела свет Любекская Библия.
Людвиг Дитц переселился из
Шпейера в Росток между 1503 и 1505 гг. Здесь он поступил на службу в типогра­
фию Баркгуссена, в 1512 г. стал ее управляющим и впоследствии находился в
этой должности более десяти лет. Сотрудничество с Германом Баркгуссеном
имело для Людвига Дитца очень большое значение: с самого начала своей про­
фессиональной деятельности ему посчастливилось работать с яркой, неорди­
нарной личностью, стремящейся в своей издательской деятельности не только
к материальной выгоде, но и к осуществлению научных и просто познаватель­
ных интересов. Людвиг Дитц почерпнул у своего патрона элементы гуманисти­
ческой образованности и приобрел навыки научного редактирования текстов.
Работа под руководством Баркгуссена сделала из него профессионала высокой
пробы, осуществившего издание текста полного лютеровского перевода Биб­
лии на нижненемецком языке.
Предположительно, что в 1522-1524 гг. Герман Баркгуссен передал часть
владельческих прав своему управляющему. По-видимому, к этому же времени
относится появление собственного издательского знака Людвига Дитца. На нем
под виноградной лозой (символ плодородия) выгравированы львы, держащие
щит с изображением жёрнова, в который вписаны инициалы “L D”, и крыльев
ветряной мельницы. Последние символизируют “перемалывание” типографией
авторских рукописей как сырого, неоформленного, нуждающегося в обработке
словесного материала и “выпечку” из полученной “муки” книг.

70
В 1524 г. Людвиг Дитц подает за­
явку в городской совет Любека, и
вскоре здесь, в городе на Траве, в сто­
лице Ганзейского союза открывается
филиал его ростокского предприятия5.
§E>t! tt)Iir
x>tb Oar>rblcggin^
6

Таким образом была образована мате­


риальная база для создания Любек- деЮ осгоп бЖ я Р *
ской Библии.
Предпосылки к появлению этой Uni Сифеге у п Ьуф bt!befc!?e
книги появились в 1521 г., когда Мар­ »1Шф xnbgefettet/ mft fun/
тин Лютер, скрываясь в Вартбурге, на­ Bergen опЬстф ппдсп/
чал переводить на немецкий язык Но­ elfc men feen т и ф .
вый Завет. Результатом этой работы
стало “Сентябрьское Евангелие”, вы­ Jnn bet -&crfcrftFcn0Mbf£ilbcct'
шедшее в 1522 г. в Виттенберге. В пос­ by Ги&оинф ^icr>gct>!iirfcf.
ледующие годы один за другим Лютер
переводил новые разделы Библии. Од­
нако параллельно шел другой процесс.
Все те части, которые переводились MCKXXXIIb
Лютером и его помощниками на верх­
ненемецкий язык, одновременно - бук­
вально “след в след” - перекладыва­ Титул Любекской Библии
лись на нижненемецкое наречие. Объ­
яснялось это тем, что потребность в
Священном Писании на родном языке на Севере Германии - в нижнем течении
Рейна и Эльбы, в приморских ганзейских городах - была в то время очень вели­
ка. Инициатором и активным участником этой работы был ближайший спо­
движник Лютера Иоганн Бугенхаген6. Ее итогом стало издание полной Библии
на нижненемецком наречии, осуществленное на основе лютеровского перевода.
Надпись на титульном листе гласит: “Библия доктора теологии Мартина
Лютера на немецком, переведенная с греческого, с особыми разъяснениями, ко­
торые сделаны этим мужем. Отпечатана в имперском городе Любеке у Людви­
га Дитца. 1533 год”7. В самом конце книги, в колофоне, имеется уточнение: “Это
преисполненное благодатью творение именем всемогущего Бога с чувством
смирения и почтения, согласно заповедям Христа, нашего Господина, полно­
стью отпечатано в первый день апреля тысяча пятьсот тридцать четвертого го­
да в имперском городе Любеке, у Людвига Дитца, с милостивой помощью все­
могущего Бога, с хвалой, честью и благодарностью, во веки веков. Аминь”8.
Из этой надписи следует, что Любекская Библия стала действительно п е р ­
в о й полной лютеровской Библией. Она на полгода обогнала Виттенбергскую,
изданную в сентябре у Ганса Люфта. Поэтому в Любеке ее шутливо назвали “ку­
рицей, появившейся раньше яйца”9.
Нам известны имена граждан Любека, которые имели честь быть спонсора­
ми этого роскошного и дорогостоящего издания. Это Якоб Грапп, Годеке Эн-
гелыитедт и Иоганн фон Альхен10. Однако главой предприятия и собственни­
ком издания был Людвиг Дитц.

71
Ш MiitstrE>ttl tJfs iDl*
&m(TtQammtfs.
^ «>У
i.

Заглавие на т ит ульном листе Вт орой части Ветхого Завета

Книги Любекской Библии снабжены пространными предисловиями и ком­


ментариями. Первые из них написаны Лютером и Бугенхагеном, вторые - Лю­
тером. Большой интерес представляет следующий фрагмент Предисловия к
Первой части Ветхого Завета: «Переложение доктора Мартина Лютера, моего
любимого господина во Христе... было тщательно переведено с верхненемец­
кого языка по моему личному побуждению. В дополнение к главам Ветхого и
Нового Завета я написал разъяснения и кроме этого дал указания по их исполь­
зованию, с тем чтобы было ясно, насколько они нам необходимы. Это я тоже
совершил с одобрения и согласия доктора Мартина. Поскольку он, по милости
Господней, показал столь великую ученость, прилежание и труд в переводе, та­
ком доступном и открытом теперь для нас, то по справедливой мудрости никто
другой не является ближе к Богу, чем он. Поэтому его перевод должен иметь
имя и называться “Библией Лютера’’»11.
Особенность сделанного Бугенхагеном перевода заключалась в том, что его
текст не всегда полностью соответствовал лютеровскому. Поэтому впоследст­
вии он повергался критике со стороны ортодоксальных протестантских фило­
логов. Эта критика была направлена против допущенных Бугенхагеном поэти­
ческих отклонений от лютеровского текста12. Бугенхаген сделал перевод Люте­
ра еще более образным, живым и удобным для восприятия в нижненемецкой
языковой среде. Но его критики, жившие уже в иной мировоззренческой атмо­
сфере, не понимали, что в той конкретной исторической обстановке допущен­
ные Бугенхагеном “романтические погрешности” представляли исключитель­
ную ценность, так как усиливали воздействие Священного Писания и слова
Мартина Лютера.
Любекская Библия увидела свет в тот период развития европейской культу­
ры, когда было еще очень далеко до распространения массовых изданий с неиз­
бежно сопутствующей им девальвацией слова, печатного текста. В то время не­
возможно было предположить, что когда-нибудь станут возможными его по­
верхностное восприятие и утрата авторской и издательской ответственности за
него. В эпоху Лютера, Ганса Люфта и Людвига Дитца слово еще оставалось

72
с л о в о м , п р е и с п о л н е н н ы м с м ы с л а . Более того, применительно
к Любекской Библии оно было тем словом, которого с нетерпением ждали.
Это не могло не сказаться на исследуемой книге. Она отличается строгой изда­
тельской концепцией, исключительно изысканным и при этом не подавляющим
текст оформлением инициалов, рациональным (в смысловом и сюжетном отно­
шениях) размещением иллюстраций и расположением текста на страницах.
Большой интерес представляют развороты и отдельные листы сплошного,
без инициалов и наименований глав основного текста, поскольку именно они яв­
ляются критерием профессиональной культуры наборщика и издателя. Подоб­
ных мест в Любекской Библии немного. Как правило, это предисловия13. В них
налицо строгая, преисполненная достоинства красота печатного текста. Они яв­
ляются свидетельством того, что Людвиг Дитц и его наборщики понимали, что
суть искусства оформления книги - в полиграфической стройности отдельной
страницы, в той “красоте без пестроты”, которая не привлекает внимания, но
является фундаментом книги как архитектурного целого. Основание же этого
фундамента составляет по возможности одинаковое расстояние между слова­
ми - правильная, безукоризненно равномерная выключка. Без нее все осталь­
ные декоративные элементы книги как бы повисают в воздухе, целиком утра­
чивая свой смысл.
Далее, характерным для всей книги является то, что в самом низу рабочего
поля листа, по окончании последней строки и несколько ниже справа, напечата­
но одно, а иногда и два слова, с которых начинается следующий лист. А при “за­
висающем”, т.е. находящемся на последней строке листа названии следующей
главы, например, Dat ander Capittel:

© at ant'cr Capittel.

Чуть ниже и правее ее напечатаны первые слова, с которых на следующем


листе или обороте начинается эта глава14. Так проявляет себя забота издателя
о визуально-смысловом восприятии текста, в результате чего на уровне зри­
тельной памяти читателя осуществляется последовательная преемственность
между его топографически различными частями.
Примечательно и то, что “зависающие” названия глав являются архитекто­
ническим завершением конкретного листа (в том случае, если они находятся в
левой части разворота) или разворота в целом (если они располагаются в его
правой части)15. Последнее определяется их связью с используемым Дитцем
“живым”, или “переменным”, колонтитулом, т.е. названиями конкретных книг
Ветхого или Нового Завета, напечатанных капительным шрифтом.
Строки этого “живого” колонтитула, расположенные на левом верхнем по­
ле разворота, находятся на одной высоте с колонцифрами, напечатанными рим­

73
скими цифрами на правом внешнем по­
ле. По мнению выдающихся типогра­
фов первой половины XX в., “такой ко­
лонтитул оправдан лишь там, где он
способствует лучшей обозримости
книги”16. Это условие последовательно
соблюдено Людвигом Дитцем.
В Любекской Библии мы сталки­
ваемся со строго рассчитанной гармо­
нией заполненных и чистых про­
странств. Она настолько выверена, что
способна подсказать читателю эмоцио­
нальный режим восприятия. «Предста­
вим себе книжный разворот, где на ле­
вой странице располагается начальный
столбец, а на правой - заключитель­
ный, занимающий всего половину
страницы; из-за этого справа образует­
ся ничем не уравновешенное пустое
пространство и страницы не будут гар­
монировать друг с другом. В подобной
ситуации лучше всего по примеру ста­
Тит ульный лист Книги Пророков
рых мастеров завершить заключитель­
ный абзац острием, или “косынкой”», -
пишет в своей лекции Карл Эрнст Пе-
шель (1874-1944), типограф и теоретик книжного дела, оказавший значитель­
ное влияние на развитие немецкого книгопечатания в XX в.17
Подобным образом справлялся с такими затруднениями и Людвиг Дитц, яр­
ким подтверждением чему является Книга Пророков. В полиграфическом отно­
шении эта часть Ветхого Завета выполнена с особой изысканностью, начиная с
титульного листа. Его своеобразие заключается в том, что на нем нет никаких
изображений, он содержит только одно название, которое не набрано специаль­
но изготовленными литерами, а вырезано Эрхардом Альтдорфером в виде кси­
лографии большими, в одну восьмую часть листа, буквами лютеровской фрак­
туры18 и являет собой поистине удивительный синтез артистизма и аскетично-
сти. Строгое сочетание белого (пустого) пространства и черных с причудливы­
ми росчерками букв действует завораживающе. Перед нами стройное графиче­
ское воплощение изречений библейских пророков с их глубочайшим сокровен­
ным смыслом, имеющим вневременное значение.
Таким образом, полиграфический язык исполнения титульного листа зара­
нее настраивал читателя, подготавливал его восприятие и способствовал выяв­
лению и осознанию смысла следовавшего за ним текста. Есть основания счи­
тать, что сам Эрхард Альтдорфер рассматривал эту ксилографию как выдаю­
щееся личное достижение, как произведение высокого искусства. Об этом сви­
детельствует его сигнатура, размещенная в расположенном внизу росчерке - за­
главная буква “А ” с перекладиной в виде буквы “Е”.

74
Bontbr up Ь
p b c tc n З о и л .
т ш
tхс

€flm фадфг* ten З о н а xptllen crlrk c


bar v>0! (?о!Ьсн/ alfe Pirrrnymue vrbwy*
ftr/bafl?c|y bet wsbtxvm lone дсгос|гrl;o
Airy bad; by ?нЬуи/Ь у bin pu'pljtKit
(Irlnt ttuftrbr jti bir bttrtlt tybt / ym «Jim
boFcbirfointHK Cap.ynn|.v>nbt .Ciiu Hij.
iu' iiu'Mbmbcinfali: barl?c |uf by; |y(m|r
Afmc» (one Липф.ч bar ус. «mu
|A k bt‘bwail?aftnjb'n be wyk bat fvii mo *
biv r!?o Cilia (pMit bo l;c rit p.1111 babe op *
flwcdjtl?abbc: Пи wed? lit' bat be tt'bc
byiice number ivarbalfrid) ye. Oar Ibye
wolbaywtl n t loucr!iid?t випЬм tvn r.s
bn ЛпшЬ.и (TtlKKn tl)ol.ini)i in •
raj* i>p Ortbt|VI> iv>arl>affiid) i'mbr ye ;Tewe|t van <Ааг1?Пср1?<г wdifm* |rabr lid.n yin
{(.imiiic01 'btiloii joliia.viv.UX’im'iolfiifaiii.>4ii|.Capittil ym anbrniibofy bet ’«.bum*
«к ещегаки O r ftbmiut jerabcam btad?tc wrbbfr beubo by fircnfV jjrad van l "Vmad?
an bed? an bat m ar ym fiactVn ivibc na bon woibc bin l?<ir К b" V? / bra tAaboi j|ia d /
bar Ih*.tiTibit babbebind? fVttm bettor join) ben 0 nc blmirljai bm p*opl?ffoi ran d \u b
i \у>(пт,C 4 f t o m a r be »W b«wfd?ctl?b 5arpl?atl?ttiK Peybonldn-froimn' a lb ^ b :i|u ttH 4 f
txnm dbcf CuciMHj.bl!iiT|f jc m a lx f.n t l?yrym olfenC apittil bc|eycm P d n rw v .
too In bbe rov mi bat btjfy jo n a g « w |? re tbo b n rybt joain-am , wcUtm-o ctm< oa*
biTtnae be H bniinf jd ? n tb o m d cfrrtv b tb e K om inf I'jia |ii ju b a irflo b r tbo tw lcfrr
d b to tfiT itv ib ii (rut |n b o n (rtiu o i MbmntVrytV jii.n l be ptopl?cr«i l \ '|e a ’Im or intbe
j o d . ii .mbo-.il o.'boi ru b e |W ben.5'arurt? men wot (ponit t'tibt aft'iii'moi ban m d d o n
ii»?nti.tt'5it!uf brttbar m an belle jo n a ym AeUttiKfryfe j f r r d «ич\х-Ц ye w b e dVobt

Начало Предисловия Лютера к Книге Пророка Ионы

Дальнейшие развороты с предисловиями, началами и окончаниями книг


можно также рассматривать как шедевры полиграфического искусства. Они
нуждаются в подробном описании.
Прежде всего, следует отметить Предисловие к Книге Пророка Иезекииля
и начало этой книги. “Зависающее” название ее второй главы (Dat Ander
Capittel) определяет и завершает ритм листа LII А. Более того, оно обусловли­
вает типографский ритм и придает классическую стройность и завершенность
всему развороту, на котором Предисловие Лютера и начало Книги Иезекииля
(во взаимодействии заголовков, выделенных черным “красных” строк и отпеча­
танных с ксилографических литер фигурных инициалов) образуют абсолютное
единство19. То же самое можно сказать о Предисловии к Книге Пророка Осии,
о Предисловиях к Книгам Пророков Иоиля, Амоса, Авдия, Ионы, Михея, Нау-

75
Ш п Ы upitmum
pbctatgcpboiifa.

едшшшШоЬгг
0(Wfj{/ W f firehf (jfftr otibtt 6«I| Д01«'« 0« >fto go
wvflifltr/fllft jcrcinia/elftfrii rytdl ct!;w>fcr. £ж<
imime (v rp 0<rl>t0cf fiirtjbflffttlfjt*/b.if jkrcmfaft
nMlJhiT^/iK^niyffii/bLUjfcruf.tkm mibc 3‘ib*fettle
кг/ m b t banwilcf rofd? (tender wtrbtn/vinMie
trfft K*tibiHl>frrbf(i«i Mfni kucti6c<uvilkii,|> nJiwt
aun jf bin IC'iimd' фо Xtolnl «id/f/btrn fluff w »
(Wit'iiftf wuV iidoirtViijftrфччк^с» I’d/iMbf/.life 'jfmin.w bur/ ©tilibirjird?r fkci>ftWCMt
0Vbt |.'!if vitAdtlriV vhibepl.itHVwillr rtiur |VЬшцкпД'р b.ifl/c ff фо» botr l«n'/floi iiuSk #'

Начало П редисловия Лютера к Книге Пророка Софонии

ма20. На основании приведенных примеров можно сделать вывод, что разворот,


т.е. два соседних листа раскрытой книги, рассматривался и оформлялся Людви­
гом Дитцем как единая, самостоятельная целостность.
Изысканность этого раздела Библии объясняется еще и тем, что для пе­
чатания заглавий входящих в него книг, а также заголовков лютеровских
предисловий к ним Людвиг Дитц использует один из вариантов старого готи­
ческого шрифта (текстуры). Здесь налицо связь с давней традицией, ибо тек­
стурой была напечатана 42-строчная Библия Гутенберга. В то же время в
данном случае сказалась зависимость Дитца от нижненемецкой традиции:
примененный им шрифт очень похож на шрифт заголовков Библии, издан­
ной в Любеке в 1494 г. Стефаном Андерсом, и скорее всего является произ­
водным от него.
Отметим, что крупной капительной текстурой выполнены только первые
строки заголовков и первые, т.е. “красные”, строки основного текста. Если же за­
головок не умещается на одной строке, его продолжение печатается на следую­
щей капительным швабахером, используемым для названий глав и колонтитулов.
Этот же шрифт используется для второй строки основного текста, следую­
щей за набранной текстурой “красной” строкой21. Так же обстоит дело с книга­
ми Третьей части Ветхого Завета - Псалтырью, Книгой притчей Соломоновых,
Книгой Екклесиаста, или Проповедника, блоком неканонических книг, отне­
сенных к апокрифам, и Откровением Иоанна Богослова22.
Во всех подобных случаях Людвиг Дитц достигает четкого, весьма вырази­
тельного, буквально “красочного” взаимодействия шрифтов. Это взаимодейст­
вие, не разрушая архитектонической целостности листов и разворотов, придает

76
его монохромному типографскому творению благородное сходство с рукопис­
ной книгой.
В Любекской Библии хотя и редко, но на достаточно больших пространст­
вах встречается набор в два столбца. Таким набором отпечатаны: разъяснения
Иоганна Бугенхагена к седьмой главе второй части Книги Самуила23, Псал­
тырь24, Книга притчей Соломоновых25 и апокрифическая Книга Иисуса, сына
Сирахова, Проповедника26. При этом если в первом случае достигалась задача
максимально рационального соотношения разъяснений Бугенхагена с текстом
лютеровского перевода, то в Псалтыри, Притчах Соломона и в Книге Иисуса
Сираха главной целью было облегчить читателю восприятие коротких, но об­
разных и многозначных в смысловом отношении фрагментов текста и помочь
ему соотнести их содержание. Следует подчеркнуть, что в лютеровско-бугенха-
генском переводе Книги Иисуса Сираха впервые заявила о себе идея професси­
онального призвания, столь важная и для протестантизма, и для немецкого на­
ционального самосознания. “Blyffby Gades worde” - “Оставайся со словом Божь­
им” или “Следуй Божьему слову” (в смысле: “будь призван”) - читаем мы в ее
11-й главе27. Отметим, что это положение было подчеркнуто одним из первых,
как мы полагаем, читателей этой книги, а рядом, на полях, этим же пером по­
ставлен знак “ NB ”.

fpimitrbta.
D tS p io b t S a lo m o n s

Заглавие Книги притчей Соломоновых

Большой интерес представляет XVIII глава Книги Иисуса Навина. Она со­
провождается обширными комментариями Бугенхагена, расположенными по
правому краю листа X А28и занимающими по ширине почти его половину. В ре­
зультате на данном листе напечатаны фактически два столбца текста, неодина­
ковых по ширине и, кроме того, различающихся размером кегля и частично ри­
сунком шрифта. Однако эта вынужденная асимметрия, предопределенная бу-
генхагеновской интерпретацией библейского текста, не бросается в глаза. На­
оборот, она представляется как гармоническое единство. При этом уменьшен­
ный размер кегля и другой шрифт, которым напечатаны комментарии, удержи­
вают в равновесии все элементы этого листа29.
Кроме того, один раз в Книге Руфь30 и трижды в Новом Завете встречают­
ся инициалы в виде квадратных заставок-миниатюр с растительным и живот­
ным орнаментом, ведущие свое происхождение от рукописной книги. Они при­

77
сутствуют в 14-й главе Евангелия от
Матфея, в 1-й главе Евангелия от Луки
и в начале 1-й главы Евангелия от
Иоанна, где по сторонам заглавной бу­
квы, на фоне растительного орнамента
из листьев и плодов земляники, тончай­
шими штрихами вырезано изображе­
ние лисицы, преследующей петуха31.
Любекская Библия, как выдающий­
ся памятник искусства книгопечатания,
имеет и ряд особенностей. Они не толь­
ко подчеркивают ее своеобразие, но и
являются отражением тех непростых
условий, в которых она создавалась.
Прежде всего необходимо сказать
об использовании Людвигом Дитцем
уже устаревшего для того времени спо­
соба нумерации н е с т р а н и ц , а
листов книги - ф о л и а ц и и
вместо пагинации32. Это означает, что
номер н е с т р а н и ц ы , а л и с т а
латинскими цифрами ставился в верхнем колонтитуле правой страницы. При­
чем в нашем случае фолиация не была сквозной, что объясняется явным не­
удобством последовательного обозначения 626 листов громоздкими латински­
ми цифрами. Кроме того, ее применение вдвое сократило расходы литерной
кассы на колонцифры. Так что этот архаический прием вряд ли следует рассма­
тривать как недостаток, тем более что фолиация Любекской Библии, начинаясь
и завершаясь шесть раз, строго совпадает с основными частями и разделами
Священного Писания.
В первый раз она начинается с предисловия Иоганна Бугенхагена, охваты­
вает все Моисеево Пятикнижие, т.е. Первую часть Ветхого Завета, и составля­
ет 94 листа33. Во второй раз фолиация начинается с Книги Иисуса Навина (Вто­
рая часть Ветхого Завета), завершается с окончанием Книги Есфирь и состав­
ляет 127 листов34.
Третья часть Ветхого Завета начинается с Книги Иова, а завершается Кни­
гой Песни песней Соломона. Ее объем составляет 75 листов35.
В четвертый раз фолиация используется для Книги Пророков. После титу­
ла Альтдорфера на 3,5 непронумерованных листов напечатано предисловие Бу­
генхагена, за ним следует Книга Пророка Исаии, с которой и начинается фолиа­
ция, включающая 112 листов36.
В пятый раз Людвиг Дитц использует фолиацию в блоке неканонических
книг, не вошедших в Вульгату и впервые переведенных Лютером с греческо­
го языка. Им предшествует титульный лист с оглавлением, на котором напе­
чатано: “Книги, которые не обнаружены в иудейской Библии и которые
согласно старому Священному Писанию несправедливо отнесены к апокри­
фам”37.

78
В шестой раз фолиация начинается с обращений Лютера и Бугенхагена к
читателям Евангелий. Она охватывает весь Новый Завет, который составляет
139 листов38. “Конец Нового Завета. Конец всей полной Библии”39 - читаем мы
на лицевой стороне последнего листа.

Cube bee йрей (EefHmciitee/*t


(Eubebcr gtmtoCit SSiblie. ш

Завершение Любекской Библии

Наконец в Библии Людвига Дитца имеют место такие особенности, кото­


рые вполне могут рассматриваться как недостатки. К ним прежде всего можно
отнести отсутствие единства в нумерации глав и наборе самого слова “глава”.
Отсутствие единства в нумерации глав проявляется в том, что в “Бытии” с 1-й
по 25-ю главу нумерация обозначается словами40, а далее набирается цифрами.
В “Исходе” - с первой по девятую главу - словами41, затем - цифрами. В “Леви­
те” и “Числах” нумерация в словесном выражении дана с первой по десятую гла­
ву42, а во “Второзаконии” - с первой по девятую43. В дальнейшем наборщики
стали придерживаться более определенного стандарта - нумеровать главы сло­
вами с первой по девятую либо с первой по десятую, а следующие главы обозна­
чать цифрами. Однако вся нумерация Книги Пророка Захарии (14 глав) для еди­
нообразия выполнена словами44. Так же обстоит дело с книгами “Юдифь”
(16 глав), “Мудрость царя Соломона” (19 глав), “Товий” (14 глав)45.
Многочисленные различия в наборе слова “Capittel” встречаются исключи­
тельно на узком пространстве двух столбцов Книги Иисуса Сираха, Проповед­
ника46. Они нуждаются в подробном перечислении:
Dat verde Са. (XXI A); Dat Souende Capit. (XXII В); Dat Negende Capit. (XXIII
В); Dat Dorteinde Capit. (XXIIII В). Сокращением “Capit.” обозначены главы 14,
15, 16 (XXVA-XXV В). Глава 17 напечатана как “Cap.” (XXV В). Обозначение
18-й главы, начинающейся в самом низу левого столбца (лист XXVI А), напеча­
тано римской цифрой прямо напротив “залезшего” на ее строку инициала; при
этом само слово “глава” обозначено в виде буквы “С”. Точно так же обстоит де­
ло и с 30-й главой (лист XXX А), на обозначение которой “налезает” инициал
“W”. В обозначении главы 32 (лист XXXI А) явно для экономии места пропуще­
на буква г, а в главе 33 мы читаем “Capitte” вместо “Capittel” (лист XXXI А). Да­
лее, уже выборочно, стоит отметить: Dat XXXVII Capit (лист XXXII В); Dat
XXXVIII Capi (лист XXXIII A), Dat XLXIII Сар (лист XXXVI В) и название 45-й
главы на листе XXXV В, номер которой неожиданно оказывается набранным
буквами - Dat Vyst unde veerigefte Capittel.

79
Создается впечатление, что Книга Иисуса Сираха набиралась с максималь­
ной быстротой и пошла в печать практически без корректуры. По-видимому,
неспокойное время подгоняло Людвига Дитца и его наборщиков и у них просто
не было физической возможности привести наименования глав к вербальному
и визуальному единству.
Наконец, в Библии нами были замечены следующие опечатки:
1. В Предисловии к Книге Пророка Даниила на листе LXXVIII А стоит ко­
лонцифра LXXVI. 2. В Предисловии к Книге Пророка Осии - Vorrede up den
Propehten Hosea, на листе LXXXVIВ в слове “Propehten “ буква h стоит не на сво­
ем месте; следовало бы напечатать “Propheten”. 3. Вторая такая же ошибка име­
ется в заглавии Предисловия к Книге Пророка Иоиля (лист ХС В). 4. На этом
же листе и в этом же заглавии допущена еще одна неточность: в имя пророка
ошибочно вставлена буква h - оно напечатано как “Iohel”. 5. В Предисловии к
Книге Пророка Ионы не напечатана колонцифра на листе LXCVII А, а в самой
книге отсутствует колонцифра на листе LXCVII В. 6. В Книге Пророка Михея
на листе С А набран колонтитул “Rahum”. 7. В Новом Завете, в Евангелии от
Луки, на листе XXX А стоит колонтитул “S. Markus”. 8. В Евангелии от Марка
на листе ХХПП А напечатан колонтитул “S. Mattheus”.
Мы считаем, что эти очевидные огрехи не могут быть поставлены в вину ге­
роическим создателям первой полной немецкой Библии. Перед нами скорее ис­
торическое свидетельство многочисленных трудностей, которые приходилось
преодолевать этим первопроходцам. Они являются подтверждением их тороп­
ливости и порожденной ею невнимательности, причины которых определялись
сложной социальной обстановкой и мировоззренческой ситуацией в Любеке,
“стучавшимися” в стены типографии Людвига Дитца.
Наше описание было бы незавершенным, если бы в нем не было сказано о
расположении иллюстраций в тексте47. Последнее всегда представляет собой
достаточно сложную проблему. Существует точка зрения, что иллюстрация,
взятая сама по себе, не имеет отношения к искусству книги и что только типо­
граф способен объединить иллюстрацию и текст в произведение книжного ис­
кусства48.
Расположение иллюстраций в тексте было осуществлено Людвигом Дитцем
так, что их визуальное, эмоционально-образное и содержательно-смысловое
взаимодействие с текстом оказалось обеспеченным в максимальной степени.
Это было достигнуто следующими средствами:
1. Все ксилографии Любекской Библии не только отграничены от текста
белым фоном, но, чтобы еще четче подчеркнуть это отграничение, каждая из
них заключена в черную рамку. При этом все они гармонично взаимодействуют
с колонтитулами, колонцифрами, названиями глав и примечаниями.
2. Как правило, отдельная иллюстрация является не просто централь­
ным, но организующим и концептуально оформляющим звеном данного ли­
ста, а иногда и целого разворота. В том случае, если гравюрами снабжены
обе страницы разворота, между ними возникают поля динамического взаи­
модействия.
3. Рисунок и поперечный размер линий используемого Людвигом Дитцем
шрифта идеально соответствуют творческой манере иллюстратора Любекской

80
ЗоГшз. ИИ
П п о р А’и дп;?с5'фггфс>! erbe tw be ЬсЬсЬсcn дп/oftbc fp.ucFф о cm: YOat fcd>t т р и I?c- <ic.
iVnc.ii Рпефгс: Ь иЬ сЬ г_fФ | tcдисгЪлгJ?eccbcsD3 Н <£П fp:acf фо J o fu r. СфсЬрпс sH
>о »ф одп Ьрпси оогсп/юспгс Ьс }?сЪс Ьдс Ь« оррс |fey(f/r« 1?Ииф. ЪпЬе jo fiw ЬсЬс д1[о.

©at *56ttc£mttcl
^ L . (Eribo o n e # годе ф о д ф г т w jb e m w a rcte m m c bcrftnbcr jfM cln -u U a t/0 )
” ^ с Ь а г и ш 1Д1и»ф с&Ьег)п!!д т с п 1:оп&с. C *u « r(? b c D 0 2 ^C ГрмЛф о j o fn,
с* к w i > A Сш ш г Itvm А л т п ere » n b f FrvcrfftinPcil 1И bv* <

Л \ Гл f i ti N ■*T,' l iliH1

Эрхард Альт дорф ер. Разрушение стен Иерихона. Любекская Библия

Библии Эрхарда Альтдорфера. Например, самые тонкие штрихи букв не явля­


ются более тонкими, чем самые тонкие штрихи альтдорферовских гравюр, а
наиболее насыщенные линии ксилографий не превосходят своей толщиной
штрихов шрифта.

81
В итоге каждая страница и каждый разворот образуют завершенные одухо­
творенные сущности, в свою очередь связанные с единым и одухотворенным це­
лым. Из этого формируется и утверждается бытие данной книги как умопости­
гаемого идеального мира, в котором, по выражению Плотина, “всякая часть
происходит из целого, причем и целое и часть совпадают’49. Из этого единства,
созданного творческой волей издателя, художника и кропотливым трудом на­
борщиков, формируется целостность Любекской Библии как произведения ис­
кусства, выдающегося памятника книжного дела и книжной иллюстрации эпо­
хи Реформации.

Перейдем к выводам. Во-первых, ростокский печатник Людвиг Дитц хоро­


шо знал характер этого произведения, понимал значение Священного Писания
для своего времени и осознавал обусловленные им требования к облику книги.
Он детально учитывал особенности текста, способы его расположения, стре­
мился к максимальному эффекту в сфере эстетического воздействия шрифта.
Во-вторых, он прекрасно понимал значение пустоты - белого, не заполнен­
ного стройными шеренгами букв пространства. Строгая ритмическая динамика
его набора как раз и объясняется четкостью синтеза и одновременно - контра­
стностью сочетания черного и белого.
В-третьих, зная, что сущность искусства книгопечатания состоит в красоте
и логической стройности отдельной страницы или разворота, он достигал этого
равномерной выключкой, архитектоническим взаимодействием колонтитулов,
колонцифр и наименований глав, сочетая все это с красотой и ритмом располо­
жения иллюстраций.
В-четвертых, он сумел сочетать размер ксилографий с величиной полей,
блоков расположенных на них комментариев и интервалов между колонтитула­
ми, колонцифрами, словами основного текста и заголовками.
Таким образом, Людвиг Дитц и его помощники, находясь в самом начале пу­
ти, на практике осуществляли те высокие принципы типографского искусства,
к рациональному осознанию и пониманию которых их соотечественники подо­
шли только в начале XX столетия.

П РИМ ЕЧА НИ Я

1 Выражаю глубокую признательность доктору исторических наук, профессору Владимиру


Ивановичу Марковину и его жене Марии Ивановне Каленкиной (Москва), подарившим автору эк­
земпляр Любекской Библии и тем самым предоставившим ему счастливую возможность осущест­
вить исследование этого палеотипа.
2 Фотографии инициалов, заголовков и постраничных фрагментов текста первоисточника,
столь качественно воспроизведенные в данной статье, сделаны моим другом, художником и дизай­
нером Евгением Борисовичем Копытовым (1954—2001).
3 См.: Reich К. Das grope plattdeutsche Bilderbuch. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1986. S. 172.
4 Ibid. S. 172, 173, 175.
5 Cm.: Jurgens W. Erhard Altdorfer: Seine Werke und seine Bedeutung fur die Bibelillustration des 16
Jahrhunderts. Liibeck; Leipzig: Otto Quitzow Verlag, 1931. S. 15.
6 Иоганн Бугенхаген - “среди верных Лютеру наивернейший”, как о нем говорили современ­
ники, - родился в 1485 г. в Воллине. Учился в Грейфсвальдском университете. В 1504 г. стал рек­

82
тором городской школы в Трептове. С 1509 г. выполнял обязанности священника. С 1523 г. - глав­
ный пастор Виттенберга, с 1525 г. - ректор Виттенбергского университета. После смерти Лютера
веротерпимость Бугенхагена стала поводом для активных нападок со стороны ортодоксальных
протестантов. Скончался он 20 апреля 1558 г. в возрасте 73 лет. Главная заслуга Бугенхагена со­
стоит в том, что он явился инициатором осуществления Реформации на севере Германии и был ор­
ганизатором церковного и школьного дела в этом регионе (Reich К. Op. cit. S. 88).
7 Ср.: “De Biblie uth der vthlegginge Doctoris Martini Luthers yn dyth diidesche vlitich vthgesettet / mit
sundergen vnderrichtingen / alse шел seen mach. Inn der Keyserliken Stadt Liibeck by Ludowich Dietz
gedriicket. M.D.XXXIII”.
8 Cp.: “Dyt lofflyke werck / ys also / Godt Almechtich tho laue vnd eeren / Na Christi vnses Heren gebort
/ ym Dusent vyffhundert vnde veer unde dortigesten yare / am ersten dage Aprilis jn der Keyserliken Stadt
Liibeck / by Ludowich Dyetz / dorch den druck vullendet / mit gnade unde hiilpe des Almechtigen Gades /
dem loff / prys / eere vnde danck yn ewicheit sy. Amen” (цит. по оригиналу).
9 Jurgens W. Op. cit. S. 33.
ЮIbid.
11 Цит. no: Reich K. Op. cit. S. 88.
12 Ibid. S. 89.
13 Например: Vorrede up den Propheten Daniel // De Propheten... - LXXXIIIIВ - LXXVI A; Vorrede
up de Episteln Sunte Paulus tho den Romem // Dat Nye Testament. - LXXVI A, LXXVI B, LXXVII A;
Vorrede up de Apenbaringe S. Johannes // Dat Nye Testament. - CXXV A-CXXVII A.
14 Перечисление этого заняло бы слишком много места. Ограничимся первой частью Книги
Самуила. См.: Dat Erste deel des Bockes Samuel. - XXVIII A-XLIII B.
15 В трех частях Ветхого Завета таких примеров можно насчитать более 50. Самые яркие из них
находятся в Книге Иова и в Книге пророка Исайи. В первой - такими “зависающими” заглавиями яв­
ляются обозначения глав: X, ХХПП, XXVII, XXIX. - Dat Bock Hiob... - ПП В, VIII А, VIII В, IX А. Во
второй - главы XII, ХИН, LIX, LXII. - De Propheten... De Prophete Jesaia - ПП В, V A, XX A, XXI A.
16 Реннер П. Современная книга // Книгопечатание как искусство: Типографы и издатели
XVIII-XX веков о секретах своего ремесла: Пер. с нем. М.: Книга, 1987. С. 254.
17 Пешелъ К.Э. Искусство книгопечатания, соответствующее духу времени // Книгопечатание
как искусство... С. 185.
18 Фрактура - от nar.fractus - “излом”. Это разновидность готического шрифта, конкурирую­
щая со швабахером со второго десятилетия XVI в. Развилась из шрифта канцелярии императора
Максимилиана. Важную роль в развитии фрактуры сыграл Нюрнберг, где каллиграф Иоганн Ной-
дёрфер и пуансонист Иероним Андре разрабатывали этот ш рифт совместно с А. Дюрером (см.:
Владимиров Л.И. Всеобщая история книги: Древний мир. Средневековье. Возрождение. XVII век.
М.: Книга, 1988. С. 186; Книгопечатание как искусство... С. 324, 326).
19 Vorrede up den Propheten Hesekiel // De Propheten... - LI B; De Prophete Hesekiel // De
Propheten... - LII A.
20 Vorrede up den Propehten Hosea... - LXXXVI В (здесь опечатка в слове “пророк” - мы следу­
ем за оригиналом); De Prophete Hosea... - LXXXVII A; Vorrede up den Propheten Iohel... - XC B;
Vorrede up den Propheten Amos... - XCII B; De Prophete Amos... - XCIII A; De Prophete Ahadia... -
XCVI B; Vorrede up den Propheten Iona... - должен быть лист LXCVII А, но его колонцифра не на­
печатана; De Prophete Iona... - LXCVII В; Vorrede up den Propheten Micha... - XCVIII B; Vorrede up
den Propheten Rahum... - Cl A; De Prophete Rahum... - Cl B-CII A.
21 De Propheten... - 1 A, XXIII A, XLIX A ... и т.д., т.е. все Книги Пророков и предисловия к ним.
22 De Drudde deels des Olden Testamentes. - XIII В, XV A, LVIII B, LIX B, LXX A, LXX B; De Boke
/ welckeremen in der Hebreichen Bibeln nict findet... - XXIA-XXXVIII A; Dat Nye Testament - CXXVII A.
23 Dat ander deel Samuel // Dat bock der Richter. Vorklaringe desser Prophete dorch D. Johannen Bug:
Pamem. - XLVI B-XLVII.
24 De Psalter // Dat Drudden deels des Olden Testamentes. - XVIII A-LVIII B.
25 Duth Synt de Sprahe Salomonus // Dat Drudden deels des Olden Testamentes. - LXI B-LXIX B.
26 De Boke / welckeremen in der Hebreischen Bibeln nict findet... - XXI A-XXXVIII A.
27 Dat Bock Jesus Syrach. - Dat Elfste Capittel. - ХХПП А. О толковании Лютером греческих пер­
воисточников, вариантах его перевода и развитии этой идеи к понятию “B eruf ’ см.: Вебер М. П ро­
тестантская этика и дух капитализма // Избр. произведения: Пер. с нем. М.: Прогресс, 1990. С. 126.

83
28 Dat Bock Josua // Dat Ander deel des Olden Testamentes.
29 “Серьезные трудности подстерегают печатника при наборе примечаний... Старые масте­
р а... либо группировали примечания вокруг текста, либо встраивали их в текст, подобно иллюст­
рации... но всегда располагали их таким образом, чтобы они не оказались чужеродным телом”
(Петель К.Э. Указ. соч. С. 185).
30 Dat Bock Ruth // Dat Ander deel des Olden Testamentes. - XXVII B.
31 Dat Nye Testament. - X В; XXIX B; XLVI B.
32 Нумеровать не листы, а страницы в 1470 г. - впервые в Германии - начал печатник Н ико­
лай Гётц из Кёльна. Но только в самом конце XV в. венецианский типограф Альд Мануций стал
использовать нумерацию страниц систематически (Владимиров Л.И. Указ. соч. С. 105). В Любек-
ской Библии, как и во “Всемирной хронике” Гартмана Шеделя, выпущенной Антоном Кобергером
в Нюрнберге в 1493 г., применяется фолиация.
33 Vorrede (И А-Ш В); Genesis / Dat Erste Bock Mose (VI A) - De ende der Vyff Bocker Mose
(ХСПП A).
34 Dat Bock Josua (II A) - Ende des Bockes Esther. Ende des Andem deels des Olden Testamentes
(CXXVII).
35 Dat Bock Hiob (I A) - Ende des Hogeledes Solomo. Ende des Drudden deels des Olden Testamentes
(LXXV B).
36 De Prophete Jesaia (I A) - Ende des Propheten Maleachi / Unde des Olden Testamentes (CXII B).
37 Cp.: “De Boke / welckeremen in der Hebreischen Bibeln nicht findet / unde van den older Veders tho
der hilligen Schrifft nicht gerekent / funder Apocryphi genomet werden”. К ним относятся: 1. Judith. 2. De
Wuszheit Salomonis. 3. Tobias. 4. Jesus Syrach. 5. Baruch. 6. Dat Erste bock van den Machabeyem. 7. Dat
Ander bock van den Machabeyem. 8. Etlike Stucke van Esther. 9. Etlike Stucke Danielis. Две последние
объединены в одну главу с единым предисловием (LXV В), в которой находится такж е не указан­
ная в оглавлении Historia van Susanna Unde Daniel (LXVIII A).
38 I В - CXXXIIII B.
39 Ende des Nyen Testamentes. Ende der gantzen Biblie (CXXXVIIII).
40 Genesis // Dat Erste bock Mose. - IX A-XVI A.
41 Erodus // Dat Ander bock Mose. - XXVn B-XXXI A.
42 Leviticus // Dat Drudde bock Mose. - XLVIII A -LI B; Rumen // Dat Veerde bock Mose. -
LXI A-LXVI A.
43 Deuteronominion // Dat Voffte bock Mose. - LXXVIII B-LXXXIII A.
44 De Propheten... - CVII B-CXI A.
45 De Boke / welckeremen in der Hebreischen Bibeln nicht findet... - II A-VII A; VII B-XV A;
XVI A-XX A.
46 De Boke / welckeremen in der Hebreischen Bibeln nicht findet...
47 Гравюры на дереве к первой полной лютеровской Библии были выполнены в 1530-1533 гг.
уроженцем Регенсбурга, представителем “Дунайской школы”, выдающимся нижненемецким ху­
дожником и архитектором Эрхардом А льтдорфером (1490-1562). См.: Багровников Н.А. Диалог
традиций и новаторства в ксилографиях Любекской Библии. Нижний Новгород: Изд-во Нижего­
родского университета им. Н.И. Лобачевского, 1999. 247 с. 107 ил.
48 См.: Чихольд Я. Изготовление книги как искусство // Книгопечатание как искусство...
С. 276.
49 Цит. по: Лосский Н.О. Избранное. М.: Правда, 1991. С. 400.
“СОЖАЛЕНИЯ” ДЮ БЕЛЛЕ КАК КНИГА
А Д . Михайлов

Для эпохи Возрождения вообще и для ренессансной поэзии в частности ти­


пичны и симптоматичны разнообразнейшие попытки создания завершенной,
самозамкнутой книги, состоящей из самостоятельных элементов, в данном слу­
чае стихотворений, которые могут существовать и автономно, но в книге обре­
тают новое звучание благодаря четкому месту в ней и корреляции с конкрет­
ным стихотворным окружением. Коль скоро речь идет о поэтической книге, то
принято говорить о “поэтическом дневнике”, о “лирической исповеди” и т.д.
Акад. А.Н. Веселовский недаром дал название своей известной работе - “Пет­
рарка в поэтической исповеди Canzoniere”1. Установка на создание поэтической
книги возникает со столь явной определенностью, пожалуй, у Петрарки (“Но­
вая жизнь” Данте - это несколько иное, здесь велик удельный вес прозы). Впро­
чем, Петрарка называл свою “Книгу песен” “rerum vulgarium fragmenta”. Компо­
зицию книги Петрарки можно в самой общей форме представить так: кроме
всяческих вступлений книга начинается с рассказа о первой встрече с возлюб­
ленной, о зарождении любовного чувства; далее, как оправдание этого чувства
следует описание возлюбленной, т.е. ее внешний и, так сказать, душевный порт­
рет; затем начинается основная, самая обширная часть - рассказ о радостях, му­
ках, противоречивых душевных переживаниях, выпавших на долю поэта. По­
том Петрарка повествует о смерти возлюбленной (и многие поэты, например
Ронсар, этот мотив тоже используют), затем, естественно, изображается скорбь
поэта.
Дальнейшее развитие ренессансной лирической поэзии - это, как правило,
модификации схемы Петрарки. Схема стала привычной, отклонения от нее ча­
сты, но не кардинальны. Вот почему замечательную книгу сонетов Жоашена
Дю Белле “Сожаления” при выходе из печати в 1558 г. ждал более чем скром­
ный прием. Это и понятно: содержание сборника, его структура были не толь­
ко необычны, но просто беспрецедентны. Ведь до того, как уже говорилось, со­
нет, столь распространенная в эпоху Возрождения стихотворная форма, был не­
пременным спутником любовной лирики. Сатирические, пародийные, описа­
тельные сонеты, сонеты-эпитафии, конечно, тоже встречались, в том числе уже
у Петрарки, да и раньше, но в подавляющем большинстве сонеты бывали посвя­
щены различным оттенкам любовных переживаний, тем более сонетные циклы
и сборники. А в “Сожалениях” не было любовных стихов совсем. Ни одного.
Книга была посвящена совсем иным темам, иным проблемам, иной гамме раз­
думий и переживаний.
“Сожалениям” Дю Белле посвящена немалая научная литература, которая
особенно умножилась в 90-е годы. В большинстве из этих очень разных работ -
и это вполне естественно - непременно затрагивается вопрос о единстве книги,
ее композиции, ее характере как законченного и продуманного сонетного цик­
ла, как книги.

85
В этом вопросе, однако, мнения ученых не были едины. Основываясь на соб­
ственных заявлениях поэта, который на страницах самой книги не раз возвращал­
ся к ее поэтике и структуре, некоторые исследователи утверждали, что книга но­
сит характер свободной серии заметок, дневниковых записей или коротких мак­
сим, рожденных раздумьями и наблюдениями автора. Вот наиболее важное заяв­
ление поэта, которое он делает уже в первом сонете книги. Оно широко извест­
но, однако напомню его (цитирую в не очень удачном переводе В.В. Левика):
Когда мне весело, мой смех звучит и в них,
Когда мне тягостно, печалится мой стих, -
Так все делю я с ним, свободным и беспечным.

И непричесанный, без фижм и парика,


Незнатный именем, пусть он войдет в века
Наперсником души и дневником сердечным.

Да, это именно заметки, комментарии, которые столь часто встречаются в


путевых записках и дневниках. Как писал наш исследователь Ю.Б. Виппер, раз­
вивая верное наблюдение Фредерика Буайе2, «Дю Белле, распределяя сонеты, в
известных пределах соблюдает характерные для поэтического дневника принци­
пы хронологической последовательности. Так, например, стихи о Риме предше­
ствуют сонетам, написанным во время возвращения на родину, воспроизводя­
щим путевые впечатления поэта. В этой небольшой серии, охватывающей соне­
ты от 132-го по 138-й, поэт строго следует проделанному маршруту: Урбино, Ве­
неция, область Граубюнден (les Grisons), Лион и, наконец, Париж. Сонеты - пу­
тевые зарисовки, в свою очередь, предпосланы произведениям, созданным уже
после прибытия во Францию и посвященным французской действительности.
Однако Дю Белле не пытается выдержать этот принцип до конца (этого доби­
вался скажем, Гюго, автор “Созерцаний”. Гюго стремился во что бы то ни стало
сохранить за своим сборником облик интимных дневниковых записей, непосред­
ственно следующих за вызвавшими их к жизни событиями. Ради этой цели он за­
частую сознательно видоизменял даты написания тех или иных стихотворений).
Построение же “Сожалений” подчинено одновременно и в первую очередь опре­
деленным идейным темам»3. В то же время Ю.Б. Виппер полагал, что «исследо­
ватели, до предела рационализирующие расположение отдельных сонетов в
“Сожалениях”, невольно приходят к выводу, что сонеты этого сборника сочиня­
лись в том временном порядке, в каком они расположены в сборнике. Тем самым
они незаметно для себя соприкасаются со сторонниками противоположной точ­
ки зрения, рассматривающими “Сожаления” как хронологически последователь­
ный, лишенный общего четкого плана поэтический дневник»4.
Мне представляется, что это не вполне так. Созданные в разное время и
продиктованные разными жизненными обстоятельствами и душевными настро­
ениями, сонеты при объединении их в книгу заняли в ней вполне определенное,
если угодно, тщательно взвешенное и продуманное место. Рациональность по­
строения книги не противоречит спонтанности, непредсказуемости возникнове­
ния отдельных составляющих ее стихотворений. Поэтому мне кажется, что та
схема композиции “Сожалений”, которую предлагал в свое время Анри Шамар

86
(и которую принимают в той или иной мере и другие исследователи, в том чис­
ле и Джордж Хьюго Таккер, чья книга вышла в феврале 2000 г.5), действитель­
но убедительна и весьма обоснованна; Таккер, например, вносит в нее лишь не­
значительные изменения, на которых не имеет смысла останавливаться.
Вот в кратком изложении схема Анри Шамара6:
Сонеты 1-5: пролог, где освещаются основные задачи книги.
Сонеты 6-49: элегии, отражающие настроения скуки, ностальгии и т.п.
Сонеты 50-76: постепенный переход к сатире, подготавливаемый рассужде­
ниями на моральные темы.
Сонеты 77-127: сатирическое осмысление действительности; среди этих со­
нетов можно выделить такие микроциклы:
80-83 - описание папского двора;
84—86 - описание французов в Риме;
87-100 - сатирическое изображение римских куртизанок;
102-111 - сатирическое изображение разных лиц;
112-119 - сопоставление двора папы с французским двором, а также
описание военных приготовлений;
120-122 - описание римских праздников;
123-126 - реакция на перемирие в Воселе.
Сонеты 128-138: описание возвращения во Францию.
Сонеты 139-191: восприятие парижской действительности; среди этих соне­
тов тоже можно выделить такие микроциклы:
139-151 - иронические сонеты об успехах при дворе;
152-158 - прославление поэтов и поэзии;
159-191 - панегирики французским придворным и членам королев­
ской семьи.
Нельзя не признать, что не все в этой схеме безупречно. Так, некоторые со­
неты (например, 77, 78, 79, 101, 127) оказываются изолированными и с трудом
укладываются в предназначенные им рубрики. К тому же Анри Шамар и его по­
следователи берут за основу лишь внешние признаки, не учитывая многие важ­
ные моменты внутреннего содержания, т.е. лишь имплицитно намеченного
смысла целого ряда сонетов.
Позволю себе привести суждение такого тонкого исследователя, как Анри
Вебер. О построении “Сожалений” он писал: “Общая композиция сборника от­
вечает одновременно двум задачам - воссоздать внутреннюю душевную эволю­
цию поэта, которая как бы основывается на хронологической последовательно­
сти событий, и создать логически убедительное повествование, повествование
гармоничное и устойчивое. Группы сонетов, которые мы можем выделить, до­
статочно подвижны, между ними происходят контакты, происходит незаметное
перетекание из одной группы в соседнюю, и границы этих групп всегда в извест­
ной мере произвольны. Но вводимая схематизация дает возможность лучше по­
чувствовать эволюцию тем книги и их взаимодействие”7.
Важно отметить, что для каждой группы сонетов, объединяемых и по жан­
ру, и тематически, и идейно, можно выделить как бы своеобразные моменты
кульминации, некие “вершины”. Так, для сатиры такими вершинами кульмина­
ции будут, во-первых, картины жизни папского двора, во-вторых, разоблачение

87
французских придворных нравов. Но, с другой стороны, не менее характерно
для “Сожалений” и наличие своеобразных “разрядок”, смягчающих резкий тон
окружающих их сонетов. В качестве примера подобной “разрядки” и ее компо­
зиционной роли укажем на сонеты 87-100, изображающие, как уже отмечалось,
быт куртизанок. Эти сонеты написаны в более спокойном повествовательном
тоне, чем предшествующие и последующие, где речь пойдет о трех римских па­
пах. Сонеты забавны, юмористичны и контрастируют по тону с горечью и сар­
казмом соседствующих сонетов. Другим примером “разрядок” может служить
сонет 135, в котором создан гротескный образ женевских буржуа. Этот сонет
подготавливает читателя к восприятию следующего, 136-го сонета и создает не­
которую “передышку”.
Роль “разрядок” выполняют в “Сожалениях” по большей части юмористи­
ческие сонеты, в которых сатирический накал сознательно ослаблен автором.
Эти веселые, искрометные пьески, вклиниваясь в длинный ряд “серьезных” со­
нетов, обильно насыщенных политической или философской проблематикой,
придают сборнику тон непринужденной интимной беседы, внешне хаотическо­
го и непоследовательного поэтического дневника.
Однако дневниковый характер книги, о котором было заявлено во вступи­
тельном сонете сборника, постоянно и сознательно нарушается поэтом. Дейст­
вительно, с нарушением принципа свободного излияния души, неизбежного в
любом истинно искреннем дневнике, мы сталкиваемся в “Сожалениях” не раз.
Вот один из примеров, о котором мы уже кратко упоминали. Поэт жил в Риме,
часто бывал по долгу службы в Ватикане, бродил по городу, видел жизнь рим­
ской улицы. Обо всем этом он рассказал в своих сонетах. Но вот что примеча­
тельно. Эти свои наблюдения он тщательно группирует. Так, после длинной че­
реды сонетов, которые можно было бы назвать элегическими, он переходит к
собственно описанию Рима. И начинает он с резко сатирических сонетов, рису­
ющих неприглядный облик папской курии. Рассказав о “Риме кардиналов”, Дю
Белле столь же подробно рассказывает о “Риме куртизанок”, чтобы затем пе­
рейти к сонетам, описывающим самих пап. Почему же сонеты о куртизанках
поставлены на это место? Они, думается, подготавливают наиболее политиче­
ски острые сонеты о папах. Подготавливают не только как некая “передышка”,
“разрядка” (что, конечно, присутствует), но и идеологически. Ведь для Дю Бел­
ле и папская курия, и мир куртизанок - явления во многом одного порядка. По
крайней мере, явления друг с другом тесно связанные. Связанные и фактически,
и в моральном плане. Отсюда и то место, которое отвел Дю Белле четырнадца­
ти сонетам о куртизанках в своей книге. Однако трудно предположить, что, при­
ехав в Рим, поэт сначала увидел курию, кардиналов и лишь потом увидел курти­
занок. Эти впечатления и, наверное, навеянные ими стихотворения переплета­
лись, перебивали друг друга. А вот при издании сборника они были организова­
ны, выделены в четкие микроциклы.
Нарушает Дю Белле подчас и хронологию. Вот красноречивый пример. Мы
уже не раз отмечали элегический характер книги, свойственные автору настро­
ения, полные стоицизма и даже пессимизма. Это можно сказать относительно
многих сонетов. И все-таки “Сожаления” не оставляют впечатления полной
беспросветности, отчаяния. Это обнаруживает себя, например, в вопросах поли­

88
тики, для нашего поэта столь важных. Четыре сонета (123-126) Дю Белле по­
святил перемирию, заключенному французским королем Генрихом II и импера­
тором Карлом V 5 февраля 1556 г. в Воселе. Интересно обратить внимание на
то место, которое они занимают в общем композиционном плане книги. Пере­
мирие, заключенное сроком на пять лет, уже в сентябре было нарушено, воен­
ные действия возобновились. Эти военные приготовления поэт описал в целом
ряде сонетов книги (57, 83, 116), но поместил он их до четырех сонетов, посвя­
щенных перемирию, тем самым нарушив хронологическую канву сборника. Ду­
мается, сделано это было не случайно. Этими сонетами заканчивается та часть
“Сожалений”, которая была написана в Риме и в которой отразились римские
впечатления поэта. Это не итог римских наблюдений и замет; это, скорее, их ес­
ли и не прямое отрицание, то их смягчение; это обретение оптимизма, приглу­
шающего некоторый пессимизм книги, о котором столь охотно пишут те, кто
видит в Дю Белле лишь певца тоски и отчаяния. К тому же эти четыре сонета -
своеобразный пролог к описанию возвращения на родину, это некая “скрепа”,
соединяющая разные части книги и придающая ей известную непрерывность.
Отметим в продуманной композиции “Сожалений” еще некоторые черты.
В книге можно обнаружить определенное кольцеобразное построение. Так, на­
чинается книга, как известно, с прославления свободы творчества, с размышле­
ний о поэзии. Эта тема возникает вновь в последних сонетах, но теперь это свое­
образный “подхват-антитеза”: речь уже идет о несвободе поэзии, о незавидной
участи придворного поэта. Или обратимся к проблемам политическим, которые
также глубоко волнуют Дю Белле. В первой трети книги поэт резко и прозор­
ливо критикует внутреннюю и внешнюю политику папства. В конце книги по­
литические проблемы возникают вновь. И опять трактуются они антитетиче­
ски; теперь поэт пишет о политической роли своей страны, противопоставляя
ее Риму.
Как полагает Джордж Хьюго Таккер8, единство книги основывается на по­
стоянстве образа автора, у которого изменчивости подвержены настроения,
взгляд на окружающее и его оценка:, но не внутренняя сущность и неизменная
квазиэпистолярная форма, пусть и с самыми разными тематическими и эмоци­
ональными настроениями. Нам же представляется, что единство “Сожалений”
состоит в сознательной установке, в конструировании книги как целого. Вот по­
чему книга является не хаотическим собранием сонетов, а тщательно продуман­
ным и построенным циклом. Во имя этой внутренней стройности поэт отступа­
ет от формы незамысловатого поэтического дневника, постоянно меняет сти­
листические и эмоциональные регистры, изобретательно группирует сонеты,
иногда нарушает хронологию и т.д.
Почему же тем не менее книга Дю Белле производит на нас впечатление
легкой непринужденности, собрания беглых заметок, разрозненных дневнико­
вых записей и моральных максим? Потому, как представляется, что поэт очень
искусно объединил в одной книге композиционные структуры по меньшей ме­
ре четырех жанровых разновидностей (имеем в виду сонетную форму) - путево­
го дневника, переписки с друзьями, сатирического памфлета и, наконец, тракта­
та на политические темы. Смена жанровых регистров происходит подчас неза­
метно, ненавязчиво, но эту смену в то же время нельзя не почувствовать. И эту

89
смену, которая бесспорно всегда сознательна и продуманна, поэт постоянно
умело обыгрывает. В этом он достигает виртуозного мастерства.
Известно, что одновременно с “Сожалениями” Дю Белле создавал в Италии
другую книгу - “Древности Рима”. Обе книги и изданы были одновременно.
В наши дни их часто печатают вместе, в одном томе. С читательской точки зре­
ния, это, быть может, и удобно, но с эстетической - совершенно неверно, хотя
переклички между двумя книгами бесспорно есть, их просто не могло не быть.
“Древности Рима” - книга совсем иная. Она, если хотите, в большей мере “кни­
га”, чем “Сожаления”; она более единообразна, более сконцентрированна и
пряма.
Единство “Сожалений”, их “книжность” - немного в другом: и во все объ­
единяющем образе автора, о чем писал Таккер, в неизменной форме сонета, но
также - в ее тщательно взвешенном и сбалансированном многообразии, в ее на­
рочитой пестроте.

П РИМ ЕЧА НИ Я

1 См.: Веселовский А.Н. Избранные статьи. Л., 1939. С. 153-242.


2 Boyer F. Joachim Du Bellay. P., 1958. P. 91.
3 Виппер Ю.Б. Поэзия Плеяды: Становление литературной школы. М., 1976. С. 301.
4 Там же. С. 303.
5 См.: Tucker G.H. Les Regrets et autres oeuvres poetiques de Joachim Du Bellay. P., 2000.
6 C m.: Chamard H. Histoire de la Pleiade. P., 1939. Vol. 1. P. 256-257.
7 Weber H. La Creation poetique au XVIе siecle en France de Maurice Sceve a Agrippa d’Aubigne. P.,
1956. P. 419.
8 Tucker G.H. Op. cit. P. 101.
LIBELLI В ПОЛИТИЧЕСКОЙ БОРЬБЕ
ВО ФРАНЦИИ
ЭПОХИ ГРАЖДАНСКИХ ВОЙН XVI в.
И.Я. Элъфонд

Значение политической пропаганды в развитии идейной и социально-по­


литической борьбы эпохи гугенотских войн стало понятно уже современни­
кам, и раньше всего тем из них, кто оказался непосредственно втянут волей
обстоятельств или логикой развития событий в организацию пропаганды и
написание публицистических сочинений. С одной стороны, уже в 70-е годы
начинала отлаживаться система пропаганды, и прежде всего издательской
деятельности, с другой - в печати все более усиливалась религиозно-полити­
ческая конфронтация.
Особенностью политической пропаганды эпохи было то, что в ней приняли
участие не две, а три партии; помимо непримиримых врагов - протестантов и
крайних католиков, руководимых борющимися за политическую власть в стра­
не группировками знати, использовавшей в своих интересах религиозную борь­
бу, - в идейно-политическую схватку и, следовательно, в пропаганду вмешались
и сторонники уже сложившейся абсолютной монархии. Именно публицистика
“политиков” активно защищала политическую стабильность и законную власть
в стране.
Потребности пропаганды во многом определялись самой сложившейся со­
циально-политической ситуацией и в свою очередь определяли интенсивность
публицистики. Рост количества памфлетов, “всплески” их тиражей по времени
обычно совпадают с кульминационными периодами гражданских войн. Перио­
дизация публицистики уже была предложена ранее (первый период выделял
еще де Капрариис)1. Для первого периода (Памфлетные войны 1562-1563 и
1567-1568 гг.) характерно возникновение пропаганды и отработка ее приемов.
В эту эпоху доминировали по преимуществу сочинения дилетантов. Второй пе­
риод (1572-1576) был связан с созданием системы пропаганды и началом попу­
ляризации в публицистике идей ведущих политических теорий. В ряде памфле­
тов эти идеи были окончательно сформулированы. Большинство сочинений
этого периода принадлежало перу крупнейших политических теоретиков эпохи.
Третий период (начало которого было связано с изданием Немурского эдикта
(1585), поставившего протестантов во Франции вне закона) характеризовался
абсолютной свободой, фактическим отсутствием цензуры и отчетливым проти­
востоянием в публицистике не только партий, но и политических теорий.
В идейной борьбе этого времени принимали участие испытанные полемисты,
но появились и новые имена, причем во всех трех партиях (гугенотов, защитни­
ков абсолютизма - “политиков” и ярых католиков - сторонников Лиги).
Заметим, что эти периоды дали неравное количество памфлетов: во второй
период появилось очень немного сочинений по сравнению с колоссальной мас­
сой публицистики третьего, но их теоретический уровень был чрезвычайно вы­

91
сок. Неравномерность заметна и внутри каждого из этих периодов. Можно вы­
делить годы, когда количество памфлетов достигало кульминации. В первом
периоде - это 1562 и 1563 гг. (т.е. время первой гражданской войны), во втором
периоде - это 1573, 1574, 1575 гг. (резонанс событий Варфоломеевской ночи).
В третьем периоде больше всего памфлетов было издано в 1585-м (год оформ­
ления Католической лиги и издания Немурского эдикта) и 1587-м (год сражения
при Кутра) годах. Абсолютный рекорд дает 1589 г.: сказались события декабря
1588 г. (убийство Гизов по приказу короля) и последовавшие за этим отлучение
Генриха III, примирение его со своим законным наследником (Генрихом На­
варрским) и ярость Лиги, наконец, смена власти. Неравномерно и распределе­
ние изданий по партиям. Первый период дал относительно равное количество
памфлетов гугенотов и католиков, во втором периоде наблюдалось безраздель­
ное господство гугенотских полемистов, в третьем - с 1587 г. наращивала тем­
пы пропаганда лигеров, и именно с ней была связана основная масса памфлетов
в 1589 г. (правда, лигерская публицистика намного уступала сочинениям своих
противников по качеству).
Уровень этой поистине неисчислимой массы публицистической литературы2
был самым разнообразным, его определяли как личность и эрудиция автора, так
и то, на какого потребителя памфлет был ориентирован. Уже современники на­
чинали дифференцировать произведения публицистики, отделяя зерна от плевел.
В XVI в. появились первые сборники публицистики, где переиздавались наиболее
зрелые в теоретическом плане и снискавшие популярность сочинения, апробиро­
ванные временем; первым изданием такого рода стал сборник, позднее известный
под названием “Мемуары Конде”3. Большую популярность приобрела трехтом­
ная подборка сочинений, осуществленная протестантским пастором С. Гуларом;
в это издание были включены в числе других документов эпохи самые известные
памфлеты, носившие по преимуществу теоретический характер4. Работу по отбо­
ру лучших памфлетов он продолжал и впоследствии, результатом чего явились
известные “Мемуары Лиги”5, которые свидетельствовали о том, что именно при­
влекало потомков в публицистическом наследии XVI в.
Идейное содержание памфлетов во многом было определено кругом тем:
религия и веротерпимость, государство и его эволюция, центральная власть и ее
границы, легитимность власти и тирания, права народа и сословий, мораль об­
щества, гражданские войны, законность сопротивления власти и границы этого
сопротивления. Этим темам отдали должное все без исключения памфлетисты.
Интерпретация их зависела прежде всего от партийной и религиозной принад­
лежности авторов, от того, чей социальный заказ они выполняли, от личности
самого памфлетиста. В целом все публицисты декларировали патриотизм (за
исключением отдельных сторонников Лиги на последнем этапе войн), формаль­
ный легитимизм (в случае выступления против короны вносились соответству­
ющие оправдательные коррективы), столь же формальное осуждение граждан­
ского противостояния и неприятие ксенократии.
Интерпретация перечисленных выше общих проблем, как уже отмечалось,
зависела от политических задач каждой из трех сложившихся партий на каком-
либо определенном временном отрезке. Ситуация менялась очень быстро, и не­
редко публицистика отражала молниеносный поворот в политике партии.

92
Для протестантских памфлетов было характерно требование веротерпимо­
сти и равных гражданских прав, справедливости (в этом их поддерживали идео­
логи “политиков”), позднее в них были провозглашены идеи народного сувере­
нитета и древних вольностей, прав народа на сопротивление, вооруженную
борьбу и тираноборчество. На последнем этапе войн, после того как лидер гу­
генотов Генрих Наваррский стал законным наследником престола (1584), идео­
логи протестантов стали переходить на легитимистские позиции: они полно­
стью отказались от идей республиканизма и борьбы с законным государем и
вместо этого пустились активно защищать политические традиции и фундамен­
тальные законы королевства (прежде всего Салический закон). В итоге идеоло­
ги протестантов в своей пропаганде сомкнулись с политиками.
“Политики” на всем протяжении гражданских войн отстаивали принцип сво­
боды совести и веротерпимости, активно пропагандировали идею сильной коро­
левской власти и фундаментальные законы королевства, провозглашали прин­
цип единства нации и государства, требовали прекратить противостояние и во­
оруженную борьбу, а впоследствии защищали Салический закон и династию.
Публицистика “политиков” отличалась большей умеренностью по сравнению с
другими партиями вплоть до выступлений Парижской лиги, когда встали вопро­
сы и о суверенитете страны, и о возможной смене династии. Политическая
идеология и пропаганда этой партии почти не претерпела изменений, она лишь
усиливала идею божественного происхождения королевской власти.
Католическая, позднее лигёрская, пропаганда изначально была наиболее
непримирима к инакомыслию в сфере религии, связывала само существование
страны с верностью католицизму, а права государя —с верностью религии.
Позднее, в середине 80-х годов она отразила стремление лидеров Лиги сменить
династию и захватить трон, а потому перешла на позиции тираноборчества, раз­
работав доктрину тираноубийства, стремилась дискредитировать права дина­
стии и ликвидировать Салический закон, отстаивала идею уничтожения инако­
мыслящих. Публицистика всех лагерей служила фактически одному делу - об­
работке массового сознания, формированию общественного мнения.
Пожалуй, наиболее резко и развернуто о роли публицистики в ходе граждан­
ских войн высказался в самом радикальном и нетерпимом из всех своих сочине­
ний - памфлете “Ушной шприц для Папира Массона” (1575) - ведущий идеолог
партии протестантов Ф. Отман. Обращаясь к своему оппоненту П. Массону, тог­
да начинающему гуманисту (в будущем апологету Гизов), Отман писал: “Ты по­
желал расшевелить целое гнездо шершней и при этом не ощутить их укусов. Да
разве тебе неведомо, что собой представляют эти гугеноты? Если ты ничего не
говоришь, то и они молчат, но если ты сам их заденешь, то они ответят. Впрочем,
это соответствует привычкам всех итало-галлов, которые опоганили нашу Фран­
цию, они жаждут восстановить всех против гугенотов, но сами не могут ответить
им; книжонки свои они пишут лишь о том, какая жестокость была проявлена по
отношению к ним. Но если появится что-либо написанное об их собственной же­
стокости, то они начинают вопить, что подобные книги развращают, ударят в
тимпаны, заиграют в трубы и разожгут пожар гражданской войны”6.
В этом весьма показательном для умонастроений эпохи высказывании при
всей тенденциозности оценок подчеркнуто понимание роли “libelli” (“книже­

93
чек”), политических памфлетов, которые заполонили в тот период Францию.
Памфлет для Отмана - это средство обработки и формирования общественно­
го мнения. Кроме того, публицист констатировал существование перекрестной
пропаганды, отметил ее беспринципный и аморальный характер и, наконец, оп­
ределил ее конечные цели: “разжечь пламя гражданской войны”. Клеймя своих
антагонистов, Отман как-то позабыл о содержании своих сочинений типа
“Тигра” (1560)7, в которых он также оскорблял политических противников сво­
ей партии и клеветал на них. Такое понимание места памфлетов в идейной борь­
бе, да и общественной жизни Франции этого периода, разделялось всеми. В том
же духе высказывался о значении публицистики гуманист-эрудит и сторонник
партии политиков Э. Пакье: “Ничто не предвосхищает столько бед, сколько эти
книжечки, которые я назвал бы трубами, возвещающими о наших несчастьях.
Эти книжечки, распространившиеся в начале годины бед, сеют семена нашей
грядущей гибели”8.
Во всех текстах той эпохи постоянно употреблялся термин “libelli”, “libelles”
для обозначения любых изданий публицистического характера. Что же пред­
ставляли собой эти сочинения, сыгравшие, по мнению современников, столь ка­
тастрофическую роль в эпоху гражданских войн? Публицистика во многом дей­
ствительно разжигала страсти и без того взбудораженного религиозной и поли­
тической конфронтацией французского общества. Сам факт такого распро­
странения публицистики (а этот процесс уже в самом начале получил название
“Памфлетных войн”) открыто агитационного характера, обходящей различны­
ми путями цензуру и не пренебрегающей ничем, говорит о многом. Прежде все­
го, существование этого феномена показывает возросшую роль книгопечата­
ния не только в духовной, культурной, научной и религиозной, но и в политиче­
ской и повседневной жизни французского общества. Далее, подобное явление
было немыслимо без определенной экономической конъюнктуры: типографы
не стали бы переиздавать одни и те же памфлеты по нескольку раз (нередко ме­
няя названия, чтобы обойти конкурентов), если бы не были уверены в спросе;
следовательно, налицо были интерес к этим “libelli” и доверие к печатному сло­
ву. Наконец, показателен и расчет инициаторов и организаторов пропаганды -
благодаря этому фактору в процесс агитации вовлекались все более широкие
слои городского населения. Именно городская среда, более грамотная, стала и
более политизированной.
Все эти моменты, судя по всему, стали очевидными для идеологов всех пар­
тий очень рано, в 60-е годы XVI в., со времени первых гражданских войн, о чем
свидетельствуют первые всплески публицистики, так называемые Памфлетные
войны.
Уже в первый период гражданских войн и определились не только задачи,
функции, логика и аргументация памфлетов, т.е. их внутренняя структура, со­
держание и язык, но и внешний облик этих изданий. Они сразу были дифферен­
цированы с учетом их характера. Независимо от политической ориентации ав­
торов памфлеты издавались in-octavo, или в V12 листа, очень редко в Vie листа;
это именно книжечки, книжонки, но не книги. Самые маленькие из них могли
быть всего 7-8 см высотой. Отсюда, вероятно, и их название. Однако, судя по
некоторым моментам, сам термин “libelli” (не “libri”) приобретает и оценочную

94
уничижительную характеристику. В ряде сочинений использовалась устойчивая
формула - libelles diffamatoires (пасквиль, содержащий клевету). Отман тоже
имел в виду, судя по приведенному выше тексту, скорее '‘пасквиль”, чем “кни­
жечку”. Можно предположить, что именно в ходе полемики и устанавливается
двойное значение слова “libelli”: и “книжечки”, и “пасквиль”.
Издательские характеристики памфлетов могли варьироваться в зависимо­
сти от целей и потребителя. Те libelli, которые были рассчитаны на самые ши­
рокие слои читателей, как правило, внешне напоминали издания королевских
указов и постановлений, были невелики по объему (от 4 до 25-30 страниц), пе­
чатались крупным шрифтом (19-21 строка на странице) на дешевой тонкой бу­
маге (нередко просвечивал текст с оборотной стороны). Вероятно, это были са­
мые дешевые издания и самые массовые. Содержание их представляло обраще­
ния самого общего характера, легко воспринимавшиеся массой.
Вторая группа изданий популяризировала идеи складывавшихся политиче­
ских теорий и была рассчитана на более продвинутую аудиторию, т.е. на людей,
получивших образование и знакомых, хотя бы в общих чертах, с античной и на­
циональной историей, - зажиточных горожан, магистратов, низшее духовенст­
во, студентов. Эти памфлеты отличались большим объемом, содержание их
могло включать информацию исторического и генеалогического характера,
ссылки на малоизвестные факты прошлого, даже косвенные отсылки к сочине­
ниям политических теоретиков, юристов или историков. Так, в памфлете “Речь
о мнимых правах Гизов на французскую корону” для опровержения подлинно­
го факта (происхождения Гизов от Каролингов) помимо изложения истории
смены династий в Лотарингском герцогстве было приведено для убеждения чи­
тателя в лживости притязаний Гизов пять (!) генеалогических таблиц (точнее,
прямые филиации рода) и давались комментарии к ним, требовавшие специаль­
ных познаний9.
Наконец, к третьей группе памфлетов можно отнести сочинения теоретиче­
ского и полемического характера, которые по содержанию стояли ближе к
трактатам, но по аргументации и эмоциональному накалу, а также по объему
все же напоминали памфлеты. Эта группа была рассчитана на эрудитов - гума­
нистов, преподавателей университетов, верхушку судейских, советников парла­
мента и т.п. Они были более объемны, как правило, включали элементы науч­
ной аргументации и печатались мелким шрифтом (часто эльзевиром). Некото­
рые из них издавались на латыни, но в случае успеха срочно переводились на
французский язык. Так, знаменитое изданное анонимно сочинение “Иск к тира­
нам” (атрибуция которого вызвала появление огромной литературы) вышло
сначала на латыни. Вскоре появился и французский перевод, выполненный зна­
менитым филологом А. Этьеном10. К этой же группе относились все ведущие
теоретические сочинения эпохи, которые, как отмечалось выше, уже нередко
приближались к трактатам (анонимно изданные “Будильник французов”, “По­
литик”, первое издание “Франкогаллии” Ф. Отмана).
Читателя, однако, надо было завлечь; этой цели служили заголовки пам­
флетов и оформление их титульных листов. Иногда использовалось эффектное
и броское краткое название (“Иск к тиранам”, “Будильник французов”, “Анти-
Гизар”, “Анти-Испанец”, “Катон”), за которым часто давалось более скромное

95
развернутое заглавие, выражающее содержание сочинения: “О власти государя
над подданными и о власти подданных по отношению к государю”. Иногда за­
главие было на греческом языке (чаще всего при использовании подборок ци­
тат из античных авторов). Заголовок обычно печатался в форме перевернутой
трапеции. Основное слово названия (или речь, обращение и т.д., или ключевое
слово - “король”, “тиран” и т.п.) давалось крупным шрифтом заглавными бук­
вами. Ниже - подзаголовок более мелким шрифтом. Третья часть названия
представляла собой еще одно уточнение, и, наконец, могла следовать так назы­
ваемая подпись. Каждый последующий компонент заглавия был более хлест­
ким. Так, первое название могло быть нейтральным - “О законном совете
французского короля”. Разъяснение гласило: “Против тех, кто хочет сохранить
незаконное правление Гизов”. Наконец, третий компонент заглавия уже звучал
как вызов: “Ответ на клевету, возводимую на французское дворянство, проти­
востоящее тирании Гизов”11. Под таким “многослойным” заглавием обычно
размещалась гравюра, чаще всего включавшая изображение элементов коро­
левского герба. Он мог быть размещен даже в овале (т.е. дамский герб). Иног­
да гравюры принимают символический характер; так, на томах “Мемуаров Ли­
ги” изображалась корона, опирающаяся на три столпа, обвитые лентой с надпи­
сью: “Совет, благочестие, политая укрепляют корону”12. Реже использовались
сюжетные гравюры; например, на издании памфлета Ф. Отмана “О француз­
ских зверствах” изображен фрагмент резни.
Следует отметить один интересный момент: в публицистике постепенно
складывалась особая тенденция - нечто вроде литературных дуэлей: один пам­
флет вызывал отповедь, автор отвечал своему оппоненту; таким образом вспы­
хивала полемическая дискуссия, чаще всего с непарламентскими выражениями
типа “глупая обезьяна с хвостом”. Первую дискуссию такого рода вызвала
“Франкогаллия” Отмана. Почти одновременно с ее появлением выступили пер­
вые оппоненты автора, полемизирующие с ним в сфере политико-правовых
проблем. В марте 1574 г. в Париже был издан памфлет адвоката Екатерины
Медичи А. Матареля «Ответ на “Франкогаллию”». Отман, задетый за живое,
ответил достаточно злобно памфлетом «Против Италогаллии или “Анти-Фран-
когаллии”», где ввел термин “италогаллы” и заклеймил нравы двора. В защиту
Матареля (и королевы Екатерины) против Отмана вскоре выступил молодой,
но уже известный гуманист П. Массон, чем и спровоцировал новое, уже совсем
неистовое сочинение Отмана (август 1575 г.)13. Научный спор завершился тра­
диционно для публицистики той эпохи: Отман в ответ на попытки оппонента
уличить его в фальсификации источников и их тенденциозной интерпретации
ответил руганью, назвав Массона “обиженным судьбой, неистовым, утратив­
шим рассудок, омерзительным и свихнувшимся на праве глупцом”14.
Надо отметить, что при декларируемом неприятии критики Отман в следую­
щих изданиях “Франкогаллии” доказывал несправедливость ее и правоту своих
тезисов цитатами из источников, так что текст его сочинения вырос почти вдвое.
Это не помешало ему в третьем издании (1586) через 11 лет грубо обругать сво­
их былых оппонентов. С этого времени (с середины 70-х годов) в полемике тако­
го рода часто к названию нового памфлета прибавлялось название предшествую­
щего, утвердилась в качестве аргумента ругань в адрес противника.

96
С 80-х годов обмен памфлетами становится системой - скажем, “Анти-Ис­
панец” вызывает “Ответ Анти-Испанцу”15. Рекорд, вероятно, поставила актив­
ность юриста - сторонника короны (позднее Генрих Наваррский закажет ему
несколько сочинений в защиту монархии) Пьера де Беллуа, ибо его полемика в
печати с публицистами Лиги занимала общество достаточно долго, а название
каждого нового памфлета все более удлинялось. Первоначально вышел в свет
не дошедший до нас памфлет “Речь о королевском доме Франции и в особенно­
сти о ветви Бурбонов” (1587). Беллуа, решив проявить преданность царствую­
щему королевскому дому, откликнулся на этот лигерский опус памфлетом
“Анализ речи, опубликованной против королевского дома Франции и в особен­
ности против ветви Бурбонов” (1587). Политические идеологи Лиги (уже актив­
но выступавшие против династии Капетингов), отметив незаурядность этого со­
чинения, отозвались на него очередным памфлетом - “Общий ответ на рассуж­
дение еретика относительно речи, посвященной Салическому закону, ложно им
истолкованной и будто бы направленной против как королевского французско­
го дома, так и ветви Бурбонов” (1587). Казалось бы, доводы и контрдоводы уже
исчерпаны, но Беллуа завершил этот спор, вероятно не только просветивший,
но и утомивший читающую публику, еще одним памфлетом с чудовищным на­
званием - “Реплика, поданная на ответ, который опубликовали господа из лиги,
и направленный против рассмотрения их предыдущей речи относительно Сали­
ческого закона во Франции”16. Судя по всему, такой прием в названиях (нечто
вроде “Дома, который построил Джек”) использовался для того, чтобы читате­
ли постарались ознакомиться со всей цепочкой этих памфлетов. К сожалению,
содержание их было томительно однообразным, памфлеты повторяли друг дру­
га, и замысел пошел на пользу, вероятно, только типографам.
В тексте для выделения важнейших моментов обычно использовался раз­
ный размер шрифта, иногда курсив. Суть содержания выносилась на поля, там
же размещался и научный аппарат (если он имелся). Были особенности и в па­
гинации изданий - чаще всего нумеровались листы, а не страницы, при этом
вместо цифровой пагинации нередко использовалась буквенная17. Иногда паги­
нация сознательно осложнялась автором включением в сочинение дополни­
тельных, якобы самостоятельных фрагментов, которые автор желал особо вы­
делить. Так, Отман во “Французских зверствах” привел описание событий Вар­
фоломеевской ночи под обычной цифровой пагинацией (арабскими цифрами);
приложенное к памфлету письмо (сочиненное самим автором) нумеровалось
римскими цифрами, а завершающий издание фрагмент (отрывок из “Космогра­
фии” С. Мюнстера) был опубликован с нумерацией снова арабскими цифрами.
Таким образом, в этом издании была использована тройная пагинация.
Очень рано политическая публицистика начала обзаводиться своими изда­
тельскими центрами. Первые памфлеты публиковались в Париже, но там как
нигде сильна была цензура (к этому приложили руку и богословы Сорбонны),
поэтому если католические памфлеты по преимуществу издавались в Париже,
то протестантские после печального финала для печатника, издавшего “Тигра”
Ф. Отмана (1560), публиковались, как правило, в других местах. Наиболее без­
опасно было печатать памфлеты за рубежом, но поблизости от границ ,Фран­
ции. Сначала появились издательские центры французских протестантов в
4. Книга в культуре Возрождения 97
Швейцарии. Некоторые памфлеты издавались в Женеве, но их направленность
быстро вызвала неудовольствие властей из страха перед французской короной,
и гугенотская издательская деятельность сконцентрировалась затем (в 70-е го­
ды) в Базеле, где сложилась обширная колония французских эмигрантов во гла­
ве с Ф. Отманом. Но и здесь наиболее радикальные памфлеты публиковались
либо с ложными выходными данными, либо под псевдонимами во избежание
конфликтов с французским правительством18. Другими популярными издатель­
скими центрами гугенотской публицистики стали Страсбург и Миддельбург19.
После образования протестантской конфедерации в 1575 г. (т.е. создания фак­
тически независимого гугенотского государства в государстве на юге Франции)
некоторые памфлеты издавались и на территории Франции в городах - оплотах
протестантизма - Ла-Рошели и Орлеане20.
Католические памфлеты публиковались в Париже, который стал главным
центром прокатолический и происпанской пропаганды. Вторым центром был
Лион - лигеры находились там под крылом сводного брата Гизов герцога Нему-
ра и могли издавать любую антироялистскую литературу21. Любопытно, что на
титульном листе одного из наиболее яростных памфлетов гугенотов указан как
место издания именно Лион (Lugdunum): издатель то ли в очередной раз пытал­
ся замести след, то ли, напротив, бросал вызов лигерам22.
В результате убийства Генриха III и сложившейся политической неопреде­
ленности география памфлетов несколько расширилась. Легитимисты (сторон­
ники короля и правящей династии) издавались в Туре. Но легитимистские пам­
флеты могли печататься и в Нормандии (Кан), хотя там было сильно влияние
лигёров23. Напротив, заядлые лигеры еще до сдачи Парижа издавали свои опу­
сы во владениях Филиппа Испанского (в Аррасе)24. Большинство памфлетов,
направленных против королевской власти, тем более происпанской направлен­
ности, все же издавалось не только анонимно, но и без указания места, а в иных
случаях и года.
Анонимность очень характерна для публицистики этой эпохи - памфлеты
издавались без подписи не только из страха перед наказанием. Прежде всего
следует выделить обширную группу памфлетов с мнимыми авторами. Было бы
наивно считать, что сочинения от имени первых лиц королевства - короля На­
варрского, герцога Монморанси, герцога Анжуйского, принца Конде, тех же
Гизов, кардинала Бурбонского и т.д. - в действительности принадлежали их пе­
ру. Очевидно, что текст памфлетов, воззваний, обращений, речей и т.п., подпи­
санных этими лицами, на самом деле принадлежал их советникам, секретарям,
наемным профессионалам. Так, всё, что выходило из канцелярии принца Конде
с 1567 г. (возможно, и раньше), принадлежало перу Ф. Отмана, который стал
секретарем принца. Знаменитые воззвания короля Наваррского, обращенные к
нации и стране, были написаны его ближайшим советником, человеком, факти­
чески организовавшим систему пропагандистских изданий, и блестящим публи­
цистом Ф. Дюплесси-Морнэ. Он счет возможным удружить и губернатору Лан­
гедока, союзнику протестантов герцогу Монморанси: воззвания от его имени
также принадлежат перу Дюплесси-Морнэ25. Случай с Морнэ - исключение: он
написал множество памфлетов (в многотомном издании его сочинений они за­
нимают несколько томов), но ни один из них не подписан автором. Он широко

98
использовал литературные маски, но, судя по всему, старательно избегал ста­
вить свою подпись. Можно предположить, что советник короля Наваррского не
желал, чтобы имя его государя связывали с публицистикой и пропагандой.
В истории развития публицистики протестантского лагеря имелся и проти­
воположный вариант: уже упоминавшийся Пьер де Беллуа, ставший деканом
тулузского университета в 22 года, блестящий юрист, напротив, все свои сочи­
нения подписывал. Вероятно, он не только выражал свои роялистские взгляды,
но и стремился создать себе имя. Точно так же подписывал свои сочинения и
другой защитник легитимизма, вступивший в полемику уже в самом конце со­
бытий, - Антуан Арно поставил свою подпись и под “Анти-Испанцем”, и под
“Цветком лилии”.
Большинство же авторов явно не стремилось раскрыть себя, некоторые да­
же изобретали прозрачные псевдонимы - типа Евсевия Филадельфа Космопо­
лита или Стефана Юния Брута Кельта26. Расшифровка довольно легко давалась
современникам: любой грамотный человек знал о политической роли Марка
Юния Брута - убийцы “тирана” Цезаря, любой верующий помнил о мучениче­
стве св. Стефана, побитого камнями. А для особо непонятливых читателей име­
лось уточнение: автор - подлинный француз, кельт. Имя Евсевий, возможно,
было избрано в связи с тем, что в 1568 г. в Нидерландах вышел крайне ради­
кальный памфлет, подписанный тем же именем. Филадельф - любящий брать­
ев (по вере), Коспополит явно подчеркивает общность протестантов (отсюда и
Эдинбург как место издания). Но эти прозрачные для современников намеки,
раскрывающие идейную направленность сочинения, оказались неясными для
потомков и вызвали множество споров в связи с атрибуцией этих сочинений.
В настоящее время исследователи предполагают, что за псевдонимом Фила­
дельфа Космополита стоял юрист Н. Барно, а за маской Юния Брута скрыва­
лись сразу два автора - Ф. Дюплесси-Морнэ и Ю. Ланге27.
Подписывали же свои сочинения чаще всего либо люди, надежно защищен­
ные властью, такие, как адвокат Екатерины Медичи А. Матарель, либо заяд­
лые лигёры, например Луи Дорлеан28. Социальный состав авторов памфлетов
довольно узок - это в основном юристы, магистраты, историки, преподаватели
(Ф. Бодуэн, Л. Леруа, Э. Пакье, И. Жантийе)29. Гораздо реже писали дворяне
(К. де Боффремон)30. Хотя авторство многих удалось установить лишь позднее,
можно констатировать, что под маской или без нее к публицистике обращались
почти все известные мыслители эпохи, если не считать Жана Бодена.
Адресаты памфлетов также довольно разнообразны - король, королева-
мать, сама Франция, народ, государство, сословия все вместе и по отдельности,
депутаты Генеральных Штатов, просто французы, католики французские и за­
рубежные и даже ближайшие соседи31. В принципе можно говорить об одном
адресате - это французское общество.
Литературная форма памфлетов необычайно разнообразна - речи, обра­
щения, предостережения, советы, письма, просьбы, демонстрации (упреки),
увещания, протесты, оправдания, рассуждения и даже вызов на дуэль (кар­
тель)32. За этими названиями могло стоять самое разное содержание: так,
памфлет “Увещание солдат армии герцога Анжуйского” представлял собой
солдатскую песню, завершавшуюся призывом: “Дадим свободу религии, род­
4* 99
ной стране и королю”. Иногда встречаются памфлеты в стихах крайне невы­
сокого уровня.
При всем разнообразии форм колоссальную массу публицистических сочи­
нений можно условно разделить на две группы - воззвания и пасквили. Все ав­
торы - маститые, начинающие, дилетанты - стремились перетянуть на свою
сторону общественное мнение и ради этой цели не брезговали ничем: отсутст­
вие всякой щепетильности, склонность к сенсациям, клевета, накал страстей,
нередко грубость, заимствование идей, доходящее до цинизма, становятся ти­
пичными чертами этой литературы.
Идейно-политический заряд, который несли в себе “libelli”, распространяв­
шиеся среди самых широких масс читающей публики, был достаточно велик и
связан с популяризацией основных теоретических положений и аргументов про­
тивоборствующих сторон. Массу читателей было довольно легко “обработать”,
поскольку большинство авторов не стеснялось в выражениях, искажало под­
линные факты до гротеска, фальсифицировало их и даже выдумывало их ради
формирования общественного мнения. Именно в эту эпоху были отработаны
приемы политической пропаганды, сохраняющие свое значение до наших дней
(образ врага, идея ксенократии, сомнения в легитимности власти, обвинения
противника в Моральном разложении).
Таким образом, маленькие “libelli” превратились в серьезный идейный фак­
тор в истории Гражданских войн. Они действительно выполняли социальный за­
каз: обработать* общественное мнение, сформировать новые установки и отча­
сти даже утвердить новое массовое политическое сознание. Дважды в ходе гра­
жданских войн Пропаганде удалось воздействовать на массовое сознание и на­
править процесс политической борьбы: гугеноты во многом при помощи пропа­
ганды легализовали борьбу с короной и создали “государство в государстве”;
лигеры, в свою очередь, смогли подготовить парижское население (и отчасти
другие области страны) к борьбе с королевской властью. Огромную роль в этой
пропаганде сыграли именно политические памфлеты.

П РИМ ЕЧА НИ Я

1 Caprariis V. de. Propaganda е pensiero politico in Francia durante le guerre de religione. Napoli, 1959.
Vol. 1. О периодизации памфлетов см.: Эльфонд И.Я. Тираноборцы. Саратов, 1991. С. 97, 119.
2 Досих пор не создан каталог сохранившихся памфлетов той эпохи. Довольно внушительный
Список приводит в названной работе В. де Капрариис. Опубликован такж е каталог французских
памфлетов, хранящихся в библиотеке Конгресса, составленный Р. Линдсеем и Дж. Hoy: Lindsay R.,
N a«y.French political pamphlets. 1574-1640. Madison, 1969.
3 Memoires pour servir a l’histoire de Louis de Bourbon, prince de Conde. Cologne, 1693.
4 Goulart S. Memoires de l’estat de France sous Charles IX. Middelburg, 1578. Vol. 1-3.
5 Memoires de la Ligue: (Le recueil contenantes les choses memorables advenus sous la Ligue) / Ed. par
S. Goulard [S. f .,] 1590. Vol. 1-6.
6 Jfpiman'F. Strigilis Papirii Massoni, sive Remediale charitativum contra rabiosam frenesim Papirii
Massoni Iesuitae escuculati: per Mathagonidem de Mathaginibus baccalaurem formatum in jure canonico et
in medicinae si voluisset. [S. 1.,] 1578. P. 14.
7 Hotman F. Le Tigre. P., 1560. Под тигром автор понимал кардинала Лотарингского и букваль­
но облил его грязью, не брезгуя даже грязными намеками. В результате “Тигр” был сожжен пала­
чом, печатник повешен.

100
8 Pasquier E. Les lettres. P., 1619. Vol. 1. P. 617-618.
9 Discours sur le droit pretendue par ces de Guise sur la couronne de France. [S. 1.,] 1589.
10 Vinditia contra tyrannos sive de principis in populis populique in principem legitime potestate. [S. 1.,]
1579; De puissance legitime du prince sur le peuple et du peuple sur le prince. [S. 1.,] 1581.
11 Le legitime conseil des Roys de France. Contre ceux qui veullent maintenir l’illegitime gouvemement
de ceux de Guise soubz le tiltre de la majorite du Roy cy devant publie. Qui servira de responce a tous les
calomnies par cy devant impostes a la noblesse de France, qui s’est opposee a la tyrannie desdits de Guise //
Recueil des choses memorables faites et passes pour le faict de la Religion et estat de ce Royaume. Strasburg:
Estiard, 1565. P. 260.
12 Le recueil contenantes les choses memorables advenus sous la Ligue / Ed. par S. Goulard. [S. 1.,] 1590.
Vol. 1.
13 Holman F. Francogallia. [S. 1.,] 1573; [Matharelle A.] Ad Francisci Hotomani Francogalliam... regi-
nae matris a rebus procurandis responsio. P., 1574; Hotman F. Matagonis de matagonibus decretorum bac-
calavrey monitoriale adversus Italogalliam sive Antifrancogalliam Anthonii Matharelli alvemogeni. [S. 1.,]
1578; Idem. Strigilis Papirii Massoni...
14 Hotman F. Strigilis Papirii Massoni... P. 32.
15 Anti-Espagnol. [S. 1.,] 1590; Responce a l ’Anti-Espagnol, seme ces jours passez par les rues et car-
refours de la ville de Lyon de la part des conjures qui avoyent conspire de livrer la dicte ville en la puissance
des heretiques. Lyon, 1590.
16 Discours sur la maison royalle de France et particulierment contre la branche de Bourbon. P., 1587;
Belloi P. L ’Examen du Discours publie contre la maison royalle de France et particulierment contre la branche
de Bourbon seule reste d ’icelle sur la loi Salique et succession du Royaume. [S. 1.,] 1587; Summaire responce
a l’Examen d’un heretique sur un Discours de la loi Salique faussement pretendue contre la maison de France
et la branche de Bourbon. [S. 1.,] 1587; Belloi P. Replique faicte a la responce qui ceux de la Ligue ont publies
contre a l ’Examen qui avoit este dressee sur leur precedant Discours touchant la loi Salique de France. [S. 1.,]
1587.
17 Иногда подобная пагинация встречается и в пространных сочинениях, так что в ход идут
почти все буквы алфавита (Advertissement sur la faulsete de plusiers mensonges semez par les rebelles.
P., 1562). Встречаются издания, которые вообще лишены пагинации, хотя их объем мог превы­
шать сотню страниц (Responce de par messieurs de Guise a un advertissement. [S. 1.,] 1585).
18 Один из наиболее радикальных памфлетов, “Будильник французов”, был издан в Женеве
(хотя мог быть издан и в Базеле), но на титульном листе стоит Эдинбург: Reveille-matin des fran^ois
et de leur voisins. Compose par Eusebe Philadelphe Cosmopolite. Edinbourg, 1574.
19 Declaration et protestation du Monseigneur de Damville, Marechal de France. Strasbourg, 1575;
Goulart S. Memories de l’estat de France sous Charles IX. Middelburg, 1578. Vol. 1-3.
20 France-Turquie. Orlean, 1576.
21 Le remerciment des catholiques unis faict a la declaration et protestation de Henri de Bourbon, diet le
Roy de Navarre. Lyon, 1589.
22 Hotman F. Brutum Fulmen papae Sixti V. Lugdunum, 1586.
23 Здесь сложилась особая ситуация: Кан, где находился пророялистски настроенный парла­
мент, открыл ворота города Генриху IV (De l ’obeissance deve au prince. Caen, 1590).
24 Dorlean L. Le Banquet et apresdinee au comte d ’Arete. Arras, 1593.
25 Declaration et protestation du Monseigneur de Damville, Marechal de France.
26 Reveille-matin des frangois et de voisins. Compose par Eusebe Philadelphe Cosmopolite. “Иск к ти­
ранам” был издан от имени Стефана Юния Брута Кельта, как и последний трактат Отмана (1586).
27 Kelley D. Beginning of ideologie: Conscience and society in French reformation. Cambridge, 1983.
P. 301, 308; Kingdon R. Myths about St. Bartholomew’s Day massacres. 1572-1576. Cambridge; London,
1988. P. 167; Skinner Q. The foundations of modem political thought. Cambridge, 1978. Vol. 2. P. 305.
28 Например; Ad Francisci Hotomani Francogalliam Ant. Matharelli reginae matris a rebus procuran­
dis responsio. P., 1574; Dorlean L. Le Banquet et apresdinee au comte d ’Arete. Arras, 1593.
29 [Estienne H.] Discours merveilleuse de la vie, actions et deportement de Catherine de Medicis, Royne-
тёге. Geneve, 1575; Gentillet I. Remonstrance au roy. Frankfurt, 1574; Leroi L. Des troubles et differences
advenans entre les hommes par la diversite des religion. Lyon, 1568.
30 Bauffremont C. Proposition a la noblesse de France. Lyon, 1577.
31 Advertissement a la republique sur le Conseille National demande par le roy de Navarre. [S. 1.,] 1585;
Discours au peuple de Paris et autres catholiques de France sur les nouvelleses entreprises des rebelles. P., 1585.

101
Р. 3; Advis au гоу. P., 1562; Reveille-matin des framjois et de leur voisins; Advertissement et advis a
messieurs les deputez des estats generaux pour cette annee. [S. 1.,] 1588; Advertissement a la noblesse sur une
lettre imprimee et publiee sous le nom de Roy de Navarre. [S. 1.,] 1586; Ample advertissement a la royne-
mere du Roy touchant les miseres du temps Royaume au presant. [S. 1.,] 1562.
32 Advertissement a la republique sur le Conseille National demande par le roy de Navarre; Responce a
une lettre escrite Compiegne de 4 jour d ’aoust touchant les mescontennants de la noblesse de France. [S. 1.,]
1567; Exhortation a la paix. [S. 1.,] 1563; Declaration et protestation du Monseigneur de Damville...;
Justification de la guerre entreprise, commencee et poursuivree sous la conduite de tres valereux et debonnaire
prince Monseigneur due de Mayenne. P., 1589; Advis au roy; Protestation de par Monseigneur le prince de
Conde avec advertissement fait sur cette protestation. [S. 1.,] 1568; Discours par Dialogue. [S. 1.,] 1569;
Remonstrance du clerge de France, cardinaux de Bourbon et de Guise. Lyon, 1586; Requeste et remonstrance
du peuple adressant au roy. [S. l.J 1567.
ТРАКТАТЫ НЕМЕЦКИХ АВТОРОВ
ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVI в.
О КОЛДОВСТВЕ И ВЕДЬМАХ
Е.Б. Мурзин

Издания трактатов, в которых основным предметом авторских размышле­


ний являлись вопросы, связанные с сущностью колдовства, ведовскими продел­
ками, необходимостью наказания людей, которые, как полагали, заключали со­
юз с дьяволом и продавали ему свою душу, появляются в Германии в конце
XV в. Поток подобного рода изданий к началу XVII в. постепенно начинает ос­
лабевать и к концу столетия иссякает. Интересующий нас период обладает соб­
ственной спецификой. С ним связаны две крупные волны ведовских преследова­
ний в Германии, и именно на это время приходится большая часть всех немец­
ких изданий по ведовской тематике.
В нашей работе были использованы книги немецких авторов о колдовст­
ве и ведьмах, изданные во второй половине XVI в. и хранящиеся в отделе ред­
ких книг Российской государственной библиотеки. По своему типу эти изда­
ния представляют собой в основном трактаты (так именно определяют их са­
ми авторы). Они написаны духовными лицами (от простого приходского свя­
щенника до епископа), университетскими профессорами, медиками, юриста­
ми, студентами теологических факультетов. Конфессиональная принадлеж­
ность авторов трактатов неоднородна: среди них были и католики, и лютера­
не, и кальвинисты.
Рост числа изданий на тему колдовства во второй половине XVI в. объясня­
ется не только плодовитостью авторов, но и повышенным спросом на подобно­
го рода литературу у читателей и соответственно активностью самих издателей.
Почти все книги того времени о колдовстве выдержали в течение нескольких
десятилетий около 4-10 переизданий. Последняя треть XVI в. отмечена появле­
нием не только отдельных изданий трактатов, но и целых сборников, составлен­
ных из них и снабженных предисловием издателя, в котором раскрываются ос­
новная концепция сборника и его назначение.
К сожалению, мы все еще не располагаем сведениями о тиражах этих изда­
ний. Однако в настоящее время немецкими и англоязычными историками ве­
дутся специальные комплексные исследования феномена ведовства, в задачу
которых входит и уточнение тиражей, в том числе по отдельным регионам Ев­
ропы.
Если в первой половине XVI в. книги, в которых обсуждались вопросы о
колдовстве, издавались в основном на латинском языке, то к концу столетия си­
туация меняется в пользу немецкого языка. О том, что это происходило не от
незнания авторами латыни, говорит их социальное положение и занимаемые
ими должности (профессора, студенты теологических факультетов, настоятели
соборов и т.д.). Для трактатов характерно к тому же обилие цитат из латинских
источников, снабженных авторским переводом. С другой стороны, в это время

103
активно развивается переводческая деятельность. Некоторые трактаты, напи­
санные на латыни, буквально через год издаются в авторском переводе или в
переводе другого лица. На титульном листе обычно даются специальные сведе­
ния о том, что перевод сделан с латинского оригинала, здесь же указывается и
имя переводчика.
На иллюстрациях к нашей статье можно видеть различные примеры
оформления титульных листов. Кроме названия, имени авторов, указания мес­
та печати и т.д. титульные листы книг о колдовстве нередко украшались гравю­
рами с изображением различных сюжетов ведовской жизни: приготовлением
колдовских снадобий, общением ведьм с дьяволом, картинами шабаша. Помимо
этого на титульном листе часто помещалась цитата из Священного Писания.
Излюбленной была цитата из книги “Исход” Ветхого Завета: “Ворожеи не ос­
тавляй в живых” (Исх 22, 18). Однако цитаты из Нового Завета также встреча­
ются. Иногда на титульном листе мы находим информацию о том, кому предна­
значена эта книга. Например, в сборнике “Театр чародеев”, изданном во Франк-
фурте-на-Майне в 1586 г., указывалось: “Всем судьям и чиновникам светских су­
дов очень полезно знать, о чем написано в этой книге, и ни в коем случае не сле­
дует пренебрегать ее содержанием”1.
Книги о колдовстве второй половины XVI в. имеют уже отработанную фор­
му. Они состоят из оглавления, предисловия автора (если это переводное изда­
ние, то и предисловия переводчика), основного текста, разбитого на главы, и ре­
гистра. Сборники, как уже упоминалось, предваряются предисловием издателя,
осуществившего подборку.
Оглавление могло быть кратким, с перечислением глав и со сжато сформу­
лированным названием. В то же время встречаются издания, в которых назва­
ния глав более пространны и представляют собой, скорее, развернутую поста­
новку проблемы конкретной главы.
Предисловия автора, издателя и переводчика различаются между собой не­
многим. Обычно в них содержатся сетования по поводу ужасного времени, в ко­
торое автору или переводчику довелось жить, изложение причин появления
книги, перечисление основных вопросов, являющихся предметом обсуждения в
трактате, а также краткий панегирик знатному лицу, под покровительством ко­
торого находился автор. Иногда в предисловии автор или издатель мягко наме­
кает властям на их беспечность и призывает к решительным действиям. Так, в
Предисловии издателя к уже упоминавшемуся выше “Театру чародеев” мы чи­
таем: “Здесь же необходимо отметить, что власть не должна пребывать во сне,
но, напротив, усердно производить расследования и если найдет некоторых, ко­
торые отпали от Бога, то пусть не жалеет для них дерева, угля и огня...”2.
Регистр, как правило, включал и тематический, и именной указатели.
В сборниках он дополнялся указателем цитируемых в них авторов.
Основное содержание трактатов могло представлять собой связный текст, в
котором автор раскрывал свое видение проблемы. Трактат мог быть выполнен
и в форме диалога между сомневающимся в существовании ведьм и его оппо­
нентом, выражающим позицию автора3. Иногда в трактат вводится сразу не­
сколько лиц, размышляющих о колдовстве. Таково сочинение католического
священника Якоба Валлика, опубликованное в 1586 г. в сборнике “Театр чаро-

104
SAG ARVM
(Q V A S V V LG O
VENEFICAS APP E LL A NT )
N A T V R A , A R T E , VI RI B VS
& fadtis ; Item dc nous indicijsq^
quibus agnofeantur : Et poena,
qua afficienda? fint,
(enfiira aqua & moderatn

T). JO A N N : e w i C H
In c h t& R e ip . H re m e n fis M e -
d id ordinary.

I. С O R I NTT if* 10,


Nohtt factaton habere cam‘Damontbtu.

BREMAE,

EX OFF I С Ш А TYPO G R A P H I C A
T h e o d o r e (jh v I CHS тSI ,
A nno CIO. 10. XX CIV.

Тит ульный лист трактата Иоганна Эвиха “О колдунах”. Бремен, 1584

105
деев”. В нем две деревенские кумушки, рассуждающие о том, кто навел порчу
на корову одной из них, направляются к местному священнику, который и раз­
решает их сомнения4.
Книги по ведовской тематике ко второй половине XVI в. заняли прочное ме­
сто в западноевропейской литературе и были выстроены по сложившемуся
строгому канону. Как правило, первые главы посвящены определению колдов­
ства, вопросам о причинах его попущения Богом, а также свойствам дьявола,
который всеми авторами признается единственным источником колдовства.
В работах некоторых зарубежных исследователей ведовства утверждается, что
ряд авторов, как, например, Иоганн Вейер (личный врач герцога Юлих-Клеве,
впервые попытавшийся пересмотреть сложившуюся практику ведовских про­
цессов), Герман Витекинд, Иоганн Эвих и др., призывавшие к некоторому смяг­
чению наказаний для ведьм, были прогрессивно мыслящими людьми и против­
никами ведовских преследований5. В то же время их оппоненты рассматривают­
ся в историографии как мракобесы, находившиеся в плену у старой средневеко­
вой парадигмы. Такое разделение на два враждебных лагеря Вейера и его сто­
ронников, с одной стороны, и поборников ведовских преследований - с другой,
представляется нам слишком резким. Западные историки, говоря о различных
взглядах немецких авторов, часто проходят мимо моментов сходства в их пози­
циях, в том числе на мировоззренческом уровне. Тем не менее многие пункты
трактатов сближают их авторов.
Образ дьявола не претерпевает от трактата к трактату серьезных измене­
ний. Во всех трактатах дьявол предстает как существо активное, но в конечном
счете несамостоятельное. Он в состоянии действовать лишь с соизволения
Творца как своеобразное орудие Его промысла. Не обладая способностью тво­
рить подлинные чудеса, бес, как считают авторы трактатов, подробно разбира­
ющие природу и образ действий последнего, тем не менее может проникать в
сущность вещей и производить кажущиеся необычными для человека эффекты
с помощью манипулирования природными процессами. Взгляды протестант­
ских авторов на способности беса почти полностью идентичны демонологиче­
ским воззрениям католиков. Так, на страницах рассмотренных нами трактатов
повторяются следующие положения: бессилие дьявола, обнаруживающееся пе­
ред лицом божественного всемогущества, невозможность действовать без допу­
щения Создателя и совершать настоящие, а не мнимые чудеса; субтильность
дьявола и его способность принимать любые формы, переносить предметы на
значительные расстояния; постоянное желание беса вредить людям, его нена­
висть к человеку, стремление соблазнить и погубить последнего. Эти сходные
утверждения являются тем, что сближает епископа римской церкви с кальвини­
стским проповедником, лютеранского пастора с католическим священником.
Общее здесь уходит своими корнями в библейскую и святоотеческую традиции
подхода к пониманию дьявола и колдовства.
В вопросах о природе и причинах колдовства между авторами трактатов
также царит полное единодушие. Наиболее четкое и емкое определение содер­
жится в трактате трирского викарного епископа Петера Бинсфельда “О при­
знаниях ведьм и колдунов”, где оно названо “злым деянием, совершенным осо­
бым образом с помощью дьявола с целью достижения необычного эффекта”6.

106
fdn ■Зам&гсгп 1 © ф ш г |
ffin/Uern i ^euffde («fcteerm »/
.0ejr«iober Dn^olben vnb (Btfft?
bereitern.
€ - М Ф Ш ф © . 3<>§<*8 © t f e r t o
£ ш т bcf4?rtcbm / т ф п и й т х>ш
г е ш |”ф г P O n ' j o ^ A t m c J u c f l д о / r n b fef?6tx>sber^
ш пб Met) bem ietjcett £аШ ш \чт ЖЬгтдгилГ im 66. jar
ft«.f?aattgcn icbcrfcЬон/ a v ietm o v tm m crrilicl)
ge&cffert/ anb m ic a ncm нй ( ф ф п
g iffer gem fi?r tt.

m m u d tim £ r&ncFf« n аш-Щ<*рп/1 f т $.

Тит ульный лист трактата Иоганна Бейера “О б обманах демонов".


Базель, 1583

107
TRACTAT
on cfmttmtffMrftw
6cvct t>nt> JgflKtt. 0 6 t)tlb tt>l£6ul
ьфfc lb m s K B U o lK # .
ЯпГ4пз№ф burd) b<n Jfjod'WitrWam Jjjtrm
Petram Binsfeldiums
to »itft (Ь ш ш 4 « й л
SBeifj m iam n Nfri&udm
J tt# «far bettfcафп*soffewim C<ut/fo©t>m<fc
wrriett/Ьигфben WolgekrtmШ. 2>епфт* Ющй{ЪЩ\4ш4ут
б м к д ш ф » m tn& nfyrt/Zfftfibin*
E xod XXII. Cap,
0 « f dnhm r fo!r bunt'd* leben (afTerr.

4:л
л-% -*M|

IIS IIS *--fS o'-- t *»*•'*

И рррШ '
W W ftS 'M fe ’Шт Я И ч а Ш

'■У],.V. у (f 4£r •'

^ b t t K ^ i e Ш Д й ф ш bey B e tg ,
Akno Domini M, D, XCL
Ш й K5in^46;^nt^A hitnff«S>|ti6ni<tek

Тит ульный лист трактата Петера Бинсфельда “О признаниях ведьм и колдунов”.


Издание на немецком языке. Мюнхен, 1591

108
В качестве необходимых условий для возникновения колдовства в трактатах
выступают Бог, дьявол и человек. Будучи попущением Божьего промысла, кол­
довство имеет своей основной движущей силой дьявола, который действует в ми­
ре через человека. Участие последнего выражается в том, что он отвечает на
предложение дьявола своим добровольным согласием и выступает, в большинст­
ве случаев, в качестве дьявольского инструмента для свершения колдовства.
Что же касается вопроса о причинах Божьего попущения колдовства, то
почти во всех трактатах выделяются три причины, ссылки на которые практи­
чески в одинаковых формулировках кочуют из книги в книгу7.
Подробно эти причины изложены в опубликованном в 1586 г. в “Театре ча­
родеев” трактате католика Райнхарда Лутца “Правдивое известие о безбожных
ведьмах”, который пишет, что Бог попускает колдовство, во-первых, “чтобы
испытать благочестивых и богобоязненных людей в их вере, проверить, одина­
ково ли твердо будут они переносить скорби и радости”; во-вторых, “чтобы на­
казать безбожных нечестивых и злых людей и, возможно, тем самым открыть
им путь к познанию своих грехов, покаянию, пробудить в них стремление избе­
жать вечной погибели” и, в-третьих, “чтобы они (колдуны и ведьмы. - Е.М.) бы­
ли наказаны и их наказание служило повсюду примером (как в случае с Иродом
и другими)”8.
Книги, в которых обсуждаются вопросы о колдовстве и существовании
ведьм, обязательно включают в себя рассуждения авторов о людях, предавших
свою душу дьяволу и вступивших на путь колдовства. Считалось, что они долж­
ны быть в достаточной мере предрасположены к тому, чтобы поддаться дья­
вольским искушениям. Тщательно составлялся реестр специфических качеств
таких людей. При чтении трактатов складывается образ суеверного, мститель­
ного, легковерного, любопытного, завистливого, жадного и сладострастного
человека, не проявляющего должного усердия к молитве и почитанию Бога.
Все пороки, обладая которыми человек автоматически попадает как бы в
некую группу риска, когда нужно сделать всего один шаг для того, чтобы пре­
вратиться в ведьму, свойственны (об этом мы находим обязательное упомина­
ние во всех трактатах) женщинам. По мнению кальвиниста Германа Витекинда,
профессора математики в Гейдельбергском университете и автора трактата
“Христианские размышления о колдовстве”, опубликованного им под псевдони­
мом Августина Лерхаймера в 1585 г., женщины являются наиболее предпочти­
тельной мишенью для дьявола вследствие того, что “они, в отличие от мужчин,
быстрее позволяют себя убедить, более легковерны и нескромны”9. Слабость и
беззащитность, присущие, согласно трактату, женскому полу, оборачиваются
повышенной мстительностью, которой, как считает Витекинд, отличаются
женщины. И поскольку “они не в состоянии отомстить, исходя из собственных
сил, то привязываются к дьяволу, который учит их и помогает им осуществить
это с помощью, как они думают, колдовства или употребив яд”10. Рассуждения
Витекинда дополняет бременский врач Иоганн Эвих, который в своем сочине­
нии “О ведьмах” говорит, что женщины охотно склоняются к колдовству “по
слабости своей природы, что к тому же усугубляется слабоумием, которое со­
путствует старости, или неопытностью, свойственной юности, а также невнима­
тельным отношением к Божьему Слову”11.

109
Вообще, эпитеты “глупые”, “слабовольные”, “мстительные”, “похотливые”
и т.д., употребленные по отношению к женщинам, встречаются во всех тракта­
тах о ведьмах. Их авторы считают, что женщины порочны по своей природе и
в гораздо большей степени, нежели мужчины, склонны к колдовству. Единая
позиция авторов трактатов по вопросу о женщинах позволяет сделать вывод о
силе средневековых антифеминистских представлений, которые не только бы­
ли живы в начале раннего нового времени, но и получили дополнительную ар­
гументацию.
Общим местом во всех трактатах является описание ведовских проделок.
Уже упоминавшийся Витекинд помещает в свой трактат перечень деяний, при­
писывавшихся ведьмам в народе. “Они, - пишет он, - портят погоду, некстати
вызывают сильный дождь, ветер, грозу, град, снег, иней, мороз, чтобы тем са­
мым уничтожить зерно, виноград и другие плоды в лесах и на полях. Они наво­
дят порчу на соседских коров, так что последние либо не дают молока, либо по­
лученное молоко бывает невозможно взбить. Они околдовывают соседских де­
тей, телят, лошадей, овец, свиней и прочий скот, которые вследствие этого бо­
леют и умирают. С помощью заговоров, сглаза и прикосновений они причиня­
ют страдания детям, ослепляют, делают глухими, расслабленными и излишне
нервными мужчин и женщин, втыкают в их тела волосы, свиную щетину, соло­
му, нитки, заплатки для обуви и т.д. Они лишают мужчин сексуальной силы, де­
лая их неспособными к брачной жизни. Они могут изменять свой облик и пре­
вращаться в кошек, собак, коз, ослов, волков, гусей и т.д. Они собираются но­
чью в определенных местах, пируют там, танцуют, развратничают со злыми ду­
хами. Туда они отправляются на лошадях, козлах, жердях, вилах, метлах, прял­
ках и т.д. Такие и другие подобного рода вредоносные и ужасные чудеса делают
эти женщины, как о них думают и говорят”12. Некоторые авторы среди прочих
преступлений ведьм упоминают также кражу молока у своих соседей.
В данном случае Витекинд передает представление о ведьмах, сложившееся
в недрах народной культуры. Именно перечисленные выше преступления чаще
всего фигурировали в протоколах обвинений, которые выдвигались против по­
дозреваемой в колдовстве женщины якобы пострадавшими от ее козней людь­
ми. Комментируя приведенный им текст, Витекинд переводит вину ведьм в ду­
ховную плоскость. Основным преступлением ведьмы, считает он, является ее
отречение от Бога и вступление в союз с дьяволом. Именно он, по мнению ав­
тора, вредит людям, внушая преданной ему женщине, что все это совершается
ею самой и по ее воле.
Проекция ведовских преступлений в потусторонний мир вообще характер­
на для представителей ученой среды того времени. Понятие ведьмы несло в се­
бе в разных социальных слоях различную смысловую нагрузку. В середине
70-х годов немецкий исследователь Р. Кикхефер, сопоставив поступавшие в суд
доносы простых людей с заключительным обвинением, обнаружил, что в пос­
леднем добавлены факты, которые имели по сравнению с поддающимися иден­
тификации изначальными обвинениями, исходившими от представителей наро­
да, принципиально иной характер13. Обвинители указывали в первую очередь
на вредоносные действия ведьмы, жалуясь на конкретное несчастье, случивше­
еся вследствие применения обвиняемой колдовских чар. Прогоняемые же через

110
фильтр ученой традиции, эти обвинения обрастали подробностями об участии
дьявола в ведовских проделках. Таким образом, в своем окончательном виде ве­
довство являло собой комбинацию представлений народной и ученой культур.
Поскольку ученая традиция не была непроницаемой для народных представле­
ний, последние нашли свое отражение на страницах трактатов о колдовстве.
Так, восприятие ведьмы народом как существа, вредящего людям с помощью
колдовства, дополнялись имеющим свои корни в ученой среде положением о ее
связи с дьяволом, представительницей которого на земле она является.
Следующий тематический блок в интересующих нас трактатах представля­
ют собой рассуждения авторов о способах защиты от колдовства. Обычно здесь
содержится самый пестрый набор мер, с помощью которых можно либо проти­
востоять дьявольским искушениям и колдовским намерениям злых людей, либо,
если человек уже пострадал от колдовства, вновь восстановить здоровье и ду­
шевное спокойствие. Именно здесь особенно отчетливо проявляется конфесси­
ональная принадлежность авторов. Одни, считающие себя католиками, говорят
о необходимости молитвы, участия в церковных службах, покаяния, колоколь­
ного звона, употребления святой воды и т.д. Другие, последователи Лютера и
Кальвина, решительно осуждают “папистские глупости”, классифицируя их как
разновидность суеверия, и рекомендуют читателям уделять больше внимания
прежде всего молитве. Все авторы без исключения подчеркивают необходи­
мость уповать на милость Божью и важность чтения в данном случае 90-го псал­
ма, который, как считалось, способен устрашить и отогнать дьявола.
К нетрадиционным рекомендациям можно отнести указание в трактате Гер­
мана Витекинда на эффективность смеха в случае дьявольских искушений. При­
меры, которые приводит Витекинд, имеют целью представить христианину об­
разец находчивости и остроумия, необходимых при ведении борьбы с дьяволом
указанным способом.
В качестве героя одного из примеров автор выводит святого Бернарда, ко­
торого дьявол атаковал, когда тот, находясь в уборной, все же не забыл о мо­
литве. Подступив к Бернарду, дьявол, желая смутить его, сказал:
“Зайдя в укромный уголок опорожниться,
Не должен инок, сидя там, молиться”.

Искушенный в борьбе с бесами святой, нимало не растерявшись, ответил


своему оппоненту в стихотворной же форме:
“Страдая тяжко животом, желудок очищаю,
И, славя Господа, душой в молитве пребываю.
Что вверх возносится, Господь берет к себе,
А то, что вниз идет, принадлежит тебе”14.

Кроме того, любопытные рекомендации содержатся в книге католического


священника Якоба Валлика. В начале главы о способах защиты от колдовства
рассуждения Валлика нисколько не отклоняются от традиционной линии, об­
щей для всех авторов. Он пишет, что “Божье Слово, которое есть сам Бог, пред­
ставляет собой самое главное лекарство, с помощью которого мы можем исце­
литься от любых повреждений, нанесенных нашей душе, телу и временному

11 1
1

JBrorferime vnnb q>gcnt№


ф г <2>еиф a u f f c tlid je ^ u n c m i vtin D
gra3ftficf/6«ja«b<rf9 Nircffeno.
I. ,
$tfrfl$f/o&<w<fc gaufortfober^AU&ttfo#
№ bW -
tnif if jr < r 3 M m g anprl<*«n m b tb m
U h tie n : 06 ft<rtac6il)r<nt w olgffalUn/nacfrftratt
iф ар m b g o rw ^ tu ft Ф?<п|Як w o r n т Я и Ь Ф *
# m Й (? т n*ne$<fc&4tH3cn foim w -
m
O b fltM <to.$xtffliU(l/ т Ш А < barm бгаисбм
Sjtit>anwf|it>#ft/ fold)# Sftatut obtr fo ld ifQ B irc fim i
$af><n/N£ Щ o & « j<n<£f baraup fa !# » mpcfcf.

Ю ф Ш * nicfct iff/tmb fie ml# aOm? fcwtn fffip


fnbaw bunnl$t£auprtc6 r<nfom Kn / ob ffc&ann
|oa<t>(U)t&&<9 e<f|r<iffr t»crbcn*

»onM<f<m fiftcf aufolten/fca fte fa a e n / ^


Ш bit Z m f i t l fic& in $H<nfdxn gefta!i/
Ibnnb babt n M jljn m а» fcfcaffim/vnb &ap j « «иф it*
m it m t x r von jpm «m pfafxn.

%Щ Worn
Оглавление трактата П ауля Фризия "Основательное сообщение
о дьявольской шапке-невидимке..." Франкфурт-на-Майне, 1583

112
имуществу”15. В то же время по мере перечисления методов защиты от колдов­
ства текст трактата уходит в область представлений, свойственных народной
культуре. Валлик полагает, что папоротник, сивец и полынь, приготовленные
определенным образом, обладают особой силой отгонять дьявола. Помимо это­
го в числе защитных средств в трактате упомянуты ладан, ягоды можжевельни­
ка, печень и сердце щуки, которые предписывается измельчить и носить в ме­
шочке на шее. Однако мы не можем назвать эти рекомендации Валлика полно­
стью магическими, поскольку сам автор не считает, что все перечисленные им
предметы обладают особой силой по своей природе. И травы, и ладан, и рыбьи
внутренности, как думает автор, “получают свою силу и действие с помощью
Божьего Слова” и должны быть употреблены “во имя Господа”16. Кроме того,
Валлик снабжает все свои советы ссылками на Священное Писание, где сказа­
но, что люди были исцелены от той или иной болезни, употребив природные
средства, которые оказали целебный эффект, непосредственно не вытекающий
из их природы.
Описание в трактате Валлика панацей от колдовства являет пример ре­
цепции народной культуры в ученой среде. В данном случае Валлик пытает­
ся “реабилитировать” народные средства, предохранявшие человека от кол­
довства, подводя под них богословский фундамент. Такой способ восприятия
элементов народной культуры образованным меньшинством не типичен. Го-
раздо чаще встречаются примеры демонизации авторами трактатов о ведь­
мах представлений о колдовстве в народе, обличение их как ереси или, в луч­
шем случае, как суеверия.
В трактатах кальвинистов человек проявляет большую самостоятельность
по отношению к дьяволу, чем в произведениях о колдовстве, написанных като­
ликами и лютеранами. В трактатах Бинсфельда, Валлика и лютеранского пас­
тора Людвига Милиха человеку рекомендуется в случае дьявольских нападений
обращаться к Богу, прося Его об избавлении от искушений. В свою очередь, Ви-
текинд и Людвиг Лафатер, называющий себя “служителем церкви в Цюрихе”,
призывают читателя наряду с молитвой к активному наступлению на дьявола.
Человек должен резко, с некоей даже издевкой заговорить с дьяволом, высме­
яв или обругав его. Например, Лафатер советует страдающим от полтергейста
следующим образом вести себя. “...Позволь ему, - пишет автор, - вести себя
так, как он хочет, до тех пор, пока не устанет и не уберется восвояси. Если хо­
чешь, то можешь сказать ему: уходи, дьявол. Ты не должен обращаться ко мне,
поскольку я доверяю Христу и верю в него. Я хозяин дома, а ты обитаешь в дру­
гом месте”17.
Расхождения в авторских позициях обнаруживаются в тех пассажах тракта­
тов, где речь идет об отношении авторов к преступлениям, в которых обвиня­
лись ведьмы. Так, Витекинд и Эвих расценивают ведовские проделки как мис­
тификацию, результат внушения со стороны дьявола, внедряющего в сознание
ведьмы мысль о ее могуществе, магических способностях, подлинности якобы
производимых ею эффектов. При этом ведьма выступает в роли страдательно­
го лица, не совершающего ничего, напоминающего колдовство, и виновного
лишь в отпадении от Бога, которое явилось следствием тяжелых жизненных ус­
ловий. Жалкий образ ведьмы, с одной стороны, и чудовищность приписывае-

113
M albficorvm*
A R G V M i E N T A SI-
VE C A P I T A P R A E C I P V A
prioris partis huiuslibri.
t. Ordototmoptrk, pag.r.
г, Quodmaleficiafjut,c<rtumф . Ш .
j. Maleftti; vane figmfuatmes. ibid.
4 , Damoimcjfe.fmmter iredettduw. pag.4.
5. Ad tndefiamn tria concurme, & qua, ibid,
6 , Qtme Demmaleficupermtttat, pag.f,
7 . Dmonc no plus pqfe,qtum D m permit tat. 6 .
t. In Maleficturnmaleficos Ithere debere covfen-
iire. p.tg.?,
f t Mdefimmn opera fieri expaclo atm dome.
tit. pag.f.
10. Modm cogr.op.endi> quoufy malepmum ope-
ra fefe extendant. p.tg, 10 .
u. Dements pofl lapfum retmmjfe dona natura-
It*, pag.r1.
} г. Qiudam maleficijs adlnbita namraiiter epe-
rart,quadam ex pafto.
if. lnd<mmibm,vu & i n S. Ar.gelu, efft ordt-
nemfeufubordinattonem,& qu.tmdmpa. if.
14. Damones ajfumere corpora, а ш ijs appame
pejfe. pag.tu
ih An diabolic! in Cbrijli forma vifus, adorari
pirfsit, pag.rS.
11, Vifiones ejfeperkulefas, & quid ijs cecumn-
tdmsfaciendum, pag. ir.;S.
N 3 /7 , Ил-

Регистр трактата Петера Бинсфельда “О признаниях ведьм и колд уно в".


Издание на латинском языке. Трир, 1589

114
YJ NCE ТЕ IPSVM.

EFFIGIES lOANNiS WIEFJAWNO


ATATIS EX SALVTIS M.BX'XXVb
Портрет Иоганна Вейера. Гравюра на дереве. Базель, 1582

115
мых ей преступлений - с другой, должны были продемонстрировать перед чита­
телем абсурдность возводимых на нее обвинений.
В сочинениях других авторов достоверность возводимых на ведьм обвине­
ний в наведении порчи, изменении погодных условий, ночных полетах на шабаш
и половой распущенности полностью признается, а описанные действия ведьм
классифицируются как вредоносное колдовство, результат совместных усилий
дьявола и человека.
Основное содержание книг о колдовстве завершается изложением точки
зрения автора на допустимость наказания ведьм. Как правило, необходимость
наказания не подвергается ни малейшему сомнению. Мнения авторов расходят­
ся лишь по вопросу о том, кого следует наказывать и в какой степени. Различ­
ное восприятие авторами приписываемых ведьмам деяний обусловливает неод­
нозначное решение в трактатах вопросов, связанных с необходимостью наказа­
ния ведьм. Рекомендации Витекинда и Эвиха на этот счет характеризуются не­
которой снисходительностью и терпимостью. Так, Витекинд предлагает комп­
лекс мер, нацеленных на вразумление обвиненного в ведовстве человека, и ни
при каких обстоятельствах не допускает возможности смертной казни ведьмы.
Эвих, в свою очередь, советует применять к ведьмам индивидуальный подход в
каждом конкретном случае и рекомендует смертную казнь в качестве самой
крайней меры.
Совершенно иная позиция по вопросу об отношении к пойманной ведьме
наблюдается в трактатах Бинсфельда, Милиха, Лутца и др. Смертная казнь
ведьмы видится этим авторам единственным надежным средством борьбы с
колдовством. При этом спектр наказаний довольно широк: от покаяния и отлу­
чения от причастия до смертной казни.
Таким образом, мы можем говорить о ведовских трактатах как об опреде­
ленном типе книги, организованной по более или менее строгому канону. Пос­
тепенно устанавливаются определенные правила оформления и расположения
основных структурных элементов книги, которым следуют с незначительными
отклонениями. Во многом это объясняется единой позицией самих авторов. Не­
смотря на различные взгляды, представленные в трактатах по ряду теоретиче­
ских и практических вопросов, их авторов тем не менее сближало стремление
противостоять распространению колдовства в народе, хотя и разными метода­
ми. Конфессиональные особенности и различный жизненный опыт не могли
поколебать общий мировоззренческий фундамент авторов. Он включает в себя
положения о существовании дьявола и его многообразных способностях, сопря­
женных с постоянным желанием вредить человеческому роду, о возможности
заключения союза дьявола с человеком и об осуществлении на основе этого со­
юза колдовства, о способах противодействия последнему и необходимости бо­
лее или менее строгого наказания виновных. Книги о колдовстве второй поло­
вины XVI в. отразили типичный для той эпохи сплав народного взгляда на кол­
довство с ученой разработкой этого вопроса, игравшей решающую роль при со­
ставлении обвинительного приговора.

116
ПРИМЕЧАНИЯ

1 Theatmm de veneficis. Frankfurt a.M. 1586 (Vorrede).


2 Ibid.
3 Lambertus Daneus. Ein Gesprach von Zauberem welch man lateinisch Sortilegos oder Sortiarius nen-
net // Theatmm de veneficis. S. 14.
4 Vallick H.J. Von Zauberem / Hexen und Unholden, fiimehmlich aber was Zauberen fur ein Werck seye
/ was Kranckheit / Schade / und HindemuB darauB erstehe // Theatmm de veneficis.
5 См., например: Binz K. Doctor Johann Weyer. Bonn, 1885; Monter E.W. Law, medicine, and the
acceptance of witchcraft. 1560-1580 // Monter E.W. European witchcraft. N.Y., 1969.
6 Binsfeld P. Tractat von BekantnuB der Zauberer und Hexen. Trier, 1590. S. 2.
7 См., например: Binz K. Op. cit.; Monter E. Op. cit.
8 Lutz R. Warhafftige Zeittung / von Gottlosen Hexen / auch Ketzerischen und Teuffels Weiber ... //
Theatmm de veneficis. S. 3.
9 Augustin Lerheimer. Christlich Bedencken und Erinnemngen von Zauberey. Strassburg, 1586. S. 21.
10 Ibid.
11 Ewich J. Von der Hexen / die man gemeiniglich Zauberin nennet // Theatmm de veneficis. S. 331.
12 Augustin Lerheimer. Op. cit. S. 163.
13 Kieckhefer R. European witch trials. Los Angeles, 1976.
14 Augustin Lerheimer. Op. cit. S. 163.
15 Vallick H.J. Op. cit. S. 68.
io Ibid. S. 69.
17 Lavater L. Von Gespensten / ungehewren / fallen / oder Poltem / und anderen wunderbaren dingen
//Theatm m de veneficis. S. 180.
АНГЛИЙСКАЯ БЛАГОЧЕСТИВАЯ ЛИТЕРАТУРА
РУБЕЖА XVI-XVII вв.,
РЕЛИГИОЗНАЯ ПОЛЕМИКА
И ОБРАЩЕНИЯ В “ИСТИННУЮ ВЕРУ”

А.Ю. Серегина

Вторую половину XVI - первую половину XVII в. принято рассматривать в


свете конфессиональных конфликтов, противостояния католиков и протестан­
тов, неоднократно приводившего их к кровопролитным столкновениям. Лите­
ратурным отражением этого противостояния стали полемические сочинения,
выход которых в свет порой порождал настоящие памфлетные войны, затраги­
вавшие теологов многих стран и растягивавшиеся порой на десятилетия1.
Рассмотренная в этом контексте благочестивая литература XVI-XVII вв.,
наставлявшая христиан на путь истинный, на первый взгляд выглядит обращен­
ной к представителям соответствующих конфессиональных групп и написанной
для “внутреннего употребления”. Тем не менее нередки ситуации, когда сочине­
ния этого жанра успешно преодолевали конфессиональные границы и оказыва­
лись востребованными более широкой аудиторией. Данная статья посвящена
одному из наиболее ярких примеров в этом ряду - трактату “Первая книга хри­
стианских упражнений, относящихся к укреплению воли” (1582).
Автором трактата стал один из самых блестящих писателей среди англий­
ских эмигрантов-католиков - иезуит Роберт Парсонс (1546-1610). Он родился в
графстве Сомерсет в семье сельского кузнеца и получил блестящее образова­
ние в Оксфорде (Сент-Мэри Холл) в 1564—1568 гг., затем стал одним из препо­
давателей колледжа Бэллиол. В 1574 г. Парсонс был избран казначеем коллед­
жа, но вскоре оказался вынужденным его покинуть (возможно, из-за своих ка­
толических симпатий). В том же году он переправился на континент, собираясь
учиться в Падуе на медицинском факультете; однако, остановившись в Лувене
и познакомившись с эмигрантами-католиками, он изменил первоначальное на­
мерение: перейдя в католицизм, он отправился в Рим, где в июле 1575 г. был
принят в орден иезуитов. В 1578 г. он был рукоположен. В 1580 г. генерал орде­
на принял решение послать своих подчиненных в Англию, и Парсонс вместе с
Эдмундом Кэмпионом стал первым иезуитом, ступившим на землю Англии.
В течение полутора лет, проведенных на родине, они вели жизнь тайных мисси­
онеров, нелегально перебиравшихся из одного католического поместья в дру­
гое, проповедовавших католическое учение и обращавших в католичество тех,
кто отступился от “старой веры” (впоследствии этот опыт миссионерской дея­
тельности будет использован им при написании своего труда). В 1581 г. Парсонс
был вынужден бежать на континент, опасаясь ареста. На родине он был заочно
обвинен в государственной измене и приговорен к смертной казни. В 1581-85 гг.
Парсонс жил во Франции и Нидерландах, организуя нелегальные каналы пере­
правки священников и иезуитов в Англию. Одновременно он активно занимал­

118
ся и литературой деятельностью: в 1582 г. из-под его пера вышли два памфле­
та, касавшихся тяжелого положения гонимых католиков в Англии, а также
“Первая книга христианских упражнений”.
В 1585 г. Парсонс был отозван в Рим в связи с подготовкой Армады, а в
1588 г. генерал ордена отправил его с дипломатическим поручением в Испанию,
к Филиппу II, вступившему в конфликт с испанскими иезуитами. Проведя в Ис­
пании 8 лет, Парсонс основал там две Английские коллегии (Вальядолид, 1589 г.
и Севилья, 1592 г.), две резиденции для священников-англичан (в Сан-Лукаре и
Мадриде), а также участвовал в организации коллегии Сент-Омера (Фландрия).
В 1596 г. он был отозван в Рим и назначен ректором Английской коллегии.
В 1598 г. после реорганизации управления иезуитской миссией в Англии Пар­
сонс был назначен главой (префектом) всех английских иезуитов (этот пост он
занимал вплоть до самой смерти)2.

Первое издание “Христианских упражнений” увидело свет в Руане в 1582 г.


(его первоначальный тираж составил 2500 экземпляров)3. Уже спустя два года
книга была переиздана. Оба издания (1582 и 1584 гг.) нелегально ввозились в
Англию и активно распространялись как среди католиков, так и среди протес­
тантов, о чем свидетельствуют донесения агентов английскому правительству4,
а также сообщения католических священников в Рим5. Видимо, одно из этих из­
даний попало на глаза протестантскому теологу и проповеднику, оксфордскому
профессору Эдмунду Банни (1540—1618)6, который в 1584 г. переиздал трактат
Парсонса, слегка очистив его от католической терминологии и дописав собст­
венный раздел. В ответ Парсонс в 1585 г. опубликовал исправленную версию
собственного сочинения, отвергнув все исправления Банни7.
Обе версии “Христианских упражнений” многократно переиздавались. Вер­
сия Парсонса публиковалась 5 раз при жизни ее автора (в 1582, 1584, 1585, 1598
и 1607 гг.), а после его смерти выходила еще 11 раз: в том числе 6 раз на протя­
жении XVII в. (1622, 1633, 1650, 1673, 1687 и 1696). Версия Банни выдержала 17
изданий за период до начала английской революции, причем первые 8 из них со­
держали как исходный текст Парсонса, так и часть, написанную Банни (1584 г.;
6 изданий в 1585 г.; 1586 г.), а все последующие (1589, 1594, 1597, 1599, 1609,
1615, 1621, 1630, 1640) содержали только исправленный Банни текст Парсонса.
Кроме того, еще 9 изданий представляли собой объединение расширенной вер­
сии Парсонса от 1585 г. с главами, написанными Банни (1590, 1591, 1594, 1598,
1601, 1610, 1619, 1631, 1633). Всего на протяжении XVI-XVII вв. вышло в свет
37 изданий этой книги в различных редакциях.
Очевидный коммерческий успех книги был обусловлен стойким интересом,
проявленным читательской аудиторией к сочинению английского иезуита.
Вполне естественно возникает вопрос: в чем заключалась притягательность
этой книги (одного из многих трудов данного жанра)? В поисках ответа следу­
ет, прежде всего проанализировать ее содержание и структуру.
В предисловии сам Парсонс четко противопоставляет свое сочинение поле­
мическим произведениям: “Основной причиной и побуждением [к написанию
книги] было стремление к тому, чтобы наши соотечественники могли получить

119
некоторое наставление в делах христианской жизни и духа, наряду с множеством
полемических книг, которые уже написаны и пишутся ежедневно. Хотя эти кни­
ги и необходимы в наши тревожные и беспокойные времена для защиты нашей
веры от множества мятежных новшеств, которые ныне пытаются ввести, они
подчас мало помогают в благой жизни, но скорее наполняют головы людей ду­
хом противоречия и борьбы, который по большей части наносит ущерб благоче­
стию, состоящему не в чем ином, как в безмятежном и мирном состоянии души,
наделенной счастливой готовностью тщательно исполнять все, что относится к
прославлению Бога”8. Его собственный труд задумывался как благочестивое на­
ставление в христианской жизни, предназначенное для всех, вне зависимости от
конфессиональной принадлежности читателей. Как и большинство католических
теологов XVI в. (особенно принадлежавших к ордену иезуитов), Парсонс придер­
живался того мнения, что “беспутная жизнь и мирское честолюбие есть перво­
причина всякой ереси в христианстве с самого начала”9. Поэтому главным сред­
ством борьбы с ересью для него была борьба с грехом, ее порождавшим: “Вслед­
ствие этого я (благородный читатель) придерживаюсь мнения, что хотя истинная
вера и является основанием христианства и без нее ничто само по себе не может
быть заслугой перед Богом, однако единственное главное средство прийти к этой
истинной вере и правильному пониманию и покончить со всеми нескончаемыми
разногласиями в вопросах религии для каждого человека состоит в том, чтобы ве­
сти благую и добродетельную жизнь, ибо Господь в своей невыразимой милости
не может позволить такому человеку долго заблуждаться в делах веры”10.
Следуя данной посылке, Парсонс призывает и католиков, и протестантов
“соединиться в исправлении наших жизней. (...) И Господь не допустит нашей
окончательной погибели из-за недостатка истинной веры”11.
Целью написания своего труда Парсонс называет стремление “убедить хри­
стианина по имени стать подлинным христианином, по крайней мере, в устрем­
лении воли (resolution of mynde)”12. Устремление воли - ключевое понятие в
трактате Парсонса, как в представлениях посттридентских католических теоло­
гов о спасении человека вообще. В их трудах resolution - это усилие воли, напра­
вленное на сознательное отречение от греха и покаяние, в ответ на которое хри­
стианину посылается благодать, дающая ему возможность избегать греха и со­
вершать добрые дела и соответственно прийти к спасению13.
В отличие от многих авторов, писавших о христианской жизни, которую
надлежит вести уже после покаяния, Парсонс сосредоточивает свои усилия
именно на моменте принятия решения, соответствующим образом выстраивая
свой текст. Вначале он говорит о необходимости для каждого ежедневно раз­
мышлять о состоянии собственной души. Без этих постоянных размышлений,
оценок собственного духовного опыта (consideration in hartes), “тщательного
раздумья над своей совестью, помыслами и побуждениями”14 даже истинная ве­
ра христианина не становится движущей силой его поступков и не ведет его к
спасению15. Определение состояния своей души христианин должен начинать,
соотнося свои поступки и побуждения с целью, ради которой человек существу­
ет на земле, т.е. со служением Богу16. “Все служение, которое Господь требует
от человека в этой жизни, состоит в двух вещах. Первое - это избегать зла, а
второе - делать добро”17.

120
Парсонс многократно повторяет, что в принципе все способны жить правед­
но, так как необходимая для этого “благодать Спасителя нашего была явлена
всем”18 через искупительную жертву, и каждый христианин благодаря креще­
нию рождается “наследником Царствия Небесного”19. При этом он подчеркива­
ет, что лишь малое число христиан не пренебрегло своим долгом и, следова­
тельно, спасется20. Таким образом Парсонс подводит читателя к размышлениям
о собственных грехах и их природе. Он напоминает, что слабость человеческой
природы и ее склонность к греху являются следствием первородного греха, не
устраненным крещением21; порожденная падением Адама человеческая сла­
бость подчиняет его потомков “прелести этого мира” и лишает их страха Бо­
жия22. Впадая в грех, люди отвергают Бога и Его благодать, дарованную им в
крещении, и забывают о необходимости дать отчет. Напоминая грешникам о
расплате, Парсонс цитирует Апокалипсис, рисуя перед глазами своих читателей
грозную картину Страшного Суда23.
Далее страх нагнетается все более яркими картинами не столь отдаленного
будущего: Парсонс описывает мучения грешника в день смерти. Он начинает с
неизбежных для всех умирающих страданий, вызванных ощущением постепен­
ного угасания жизни и расставания души с телом: “Сначала душа, побуждаемая
смертью, покидает дальние части тела: пальцы рук и ног и ступни, затем - ноги
и руки; и так постепенно одна часть тела за другой умирает, до тех пор пока
жизнь не сосредоточивается только в сердце, которое сопротивляется дольше
других как главная часть тела, но наконец и оно вынуждено сдаться...”24.
К неизбежным физическим страданиям, уготованным каждому, добавляют­
ся и другие мучения. Слабость и беспомощность умирающих лишает их возмож­
ности надлежащим образом как распорядиться своими земными делами, так и
облегчить положение души (если только это не было сделано заранее)25. Греш­
ники, всю жизнь заботившиеся о мирских благах, вынуждены терпеть боль от
расставания с этими благами и осознавать, что ими теперь воспользуются дру­
гие, тогда как самим бывшим владельцам, возможно, придется расплачиваться
за них вечным проклятием26. В час смерти грешники мучаются неуверенностью,
не зная, что ждет их душу в мире ином; они страдают от бесплодных угрызений
совести, так как время для исправления безвозвратно упущено27. Помимо этого
умирающих порой беспокоят видения, рисующие посмертные судьбы их душ,
подчас еще более отягощающие их мучения28.
Большой раздел книги, следующий за этими описаниями, посвящен по­
смертной судьбе христиан. В большой главе говорится о мучениях грешников.
Сначала в ней заходит речь о тех из них, “чья вина прощена за их раскаяние в
этой жизни; однако они в миру не дали ответа [за свои грехи] согласно божест­
венной справедливости и не вполне очистились от греха в этой жизни, чтобы им
можно было попасть на небеса без наказания”29. Таких грешников ждет огонь
чистилища, но как бы ужасен он ни был, их мучениям приходит конец, а стра­
дальцы имеют надежду на прощение. Гораздо более длинный раздел, призван­
ный ужаснуть и напугать читателя, посвящен мучениям грешников в аду, прево­
сходящим всё, что можно представить себе на земле, и затрагивающим все ор­
ганы чувств30. Эти страдания усугубляются осознанием бесконечности мучений,
а также терзающим душу вечным раскаянием грешников, повергающим их в

121
отчаяние31. Контрастом к этому разделу служит следующая глава, в которой го­
ворится о райском блаженстве, ожидающем праведных32.
Нетрудно заметить, что Парсонс все же предпочитал запугивать читате­
ля, внушая ему страх Божий; в полном соответствии с традициями католиче­
ского богословия он полагал, что именно страх, “соединенный с любовью и
почитанием (как это и должно быть), является наиболее полезным и необхо­
димым для всех обыкновенных христиан, чья жизнь не настолько совершен­
на, а любовь не слишком велика...”33. Значению страха наказания как важно­
го средства, побуждающего христианина к раскаянию, Парсонс посвящает
целую главу трактата34. Однако на протяжении всего текста своего сочине­
ния он, запугивая читателя, одновременно указывает и выход, постоянно
подчеркивая возможность спасения для всех, кто пожелает вступить на путь
праведности и обрести благодать.
Все эти рассуждения, по представлению их автора, должны были привести
читателя к принятию решения, к устремлению воли на путь спасения. Предла­
гаемый Парсонсом способ достижения этого решения явно был вдохновлен
“Духовными упражнениями” Игнатия Лойолы (применявшимися, как известно,
в ситуациях, когда человеку необходимо было принять важное решение относи­
тельно дальнейшей жизни). Структура первой части книги Парсонса переклика­
ется с упражнениями Первой недели, исходной точкой которых были размыш­
ления о природе греха, первородном грехе и прегрешениях, в которые обычно
впадают люди (упражнение 1). От этих общих размышлений человек должен
был поэтапно переходить к размышлениям о собственных грехах (упражне­
ние 3) и достичь решения избегать их. Эта решимость должна была укреплять­
ся мысленным представлением картин адских мучений (упражнение 5). Первая
неделя завершалась внутренним и внешним покаянием, т.е. раскаянием в грехах
и решимостью их не совершать впредь, сопровождавшимися соответствующей
епитимьей. Это сходство неудивительно, если учесть, что применение “Духов­
ных упражнений” было обычной частью миссионерской практики иезуитов в
целом и английских иезуитов в частности.
Вторая часть трактата Парсонса должна была укрепить решимость каю ­
щегося. В ней он отвергал все возможные препятствия, встречающиеся на
пути к спасению. Человеческой слабости и неспособности противостоять ис­
кушениям автор противопоставляет воздействие благодати, перерождающей
душу и дающей ей мир, покой, мудрость и надежду на спасение35. Страху пе­
ред гонениями (вполне реальной угрозе, с которой сталкивались католики в
Англии) у Парсонса противостоят рассуждения о том, что преследования
суть средство исцеления грешников, приводящее их к осознанию своих гре­
хов, покаянию и спасению; оно позволяет им избежать чистилища36. Утешая
своих гонимых единоверцев, Парсонс подчеркивает, что гонения - верный
знак праведности, тогда как “жизнь в постоянном процветании есть ужасный
знак вечного проклятия”37 (примечательная оговорка, прямо полемизирую­
щая с кальвинистским представлением о внешнем преуспеянии как знаке из­
бранности!). Другими препятствиями на пути праведности, которые Парсонс
счел нужным отвергнуть на страницах своего труда, были, естественно, лю ­
бовь к миру и его благам38, склонность слишком полагаться на милосердие

122
Господне и отсутствие страха Божия39, а также постоянное откладывание
момента покаяния вплоть до смертного часа40.
В третьей части сочинения предполагалось повествовать о том, как именно
должна строиться жизнь христианина, но она так и осталась ненаписанной, от­
части и потому, что подобного рода сочинений к началу XVII в. существовало
уже немало (в том числе и труды испанских иезуитов Луиса де Гранады, Лоар-
те, а также Луки Пинелли, к которым восходит сочинение Парсонса)41, и мно­
гие из них были переведены на английский язык.
Возвращаясь к вопросу о том, что же привлекало читателей и издателей в
книге Парсонса, следует отметить, что, судя по откликам современников42, ка­
толические и протестантские проповедники рассматривали ее как удачное сред­
ство достижения своей цели - побуждения обращаемого к изменению своей
жизни. Конечно, они (в силу догматических различий) по-разному понимали сам
процесс обращения грешника, однако и тех и других объединяло стремление
пробудить в обращаемых этот импульс, пусть понимался он ими и неодинаково:
если для католиков (особенно для иезуитов, подчеркивавших свободу воли об­
ращаемого), понятие resolution было связано именно с устремлением воли, то
для английских протестантов (кальвинистского толка) оно ассоциировалось с
разумом и сферой рационального (как наименее поврежденной первородным
грехом). Но и для тех, и для других трактат Парсонса оказывался привлекатель­
ным. И если к услугам английских католиков была довольно значительная мас­
са текстов подобного жанра, с которыми сочинению Парсонса приходилось
конкурировать, то протестанты не были избалованы благочестивой литерату­
рой, так как их авторы предпочитали полемику наставлениям, вынуждая собст­
венных читателей обращаться либо к св. Августину или богословам дореформа-
ционной эпохи (например, Фоме Кемпийскому), либо к современным им като­
лическим авторам, таким, как Парсонс43.
Тем не менее не стоит забывать, что версия Эдмунда Банни увидела свет не
только потому, что ее автор одобрял цели сочинения Парсонса. С точки зрения
кальвиниста, текст трактата, несомненно, нуждался в очищении. Он явно носил
на себе следы католического происхождения. Парсонс в предисловии ясно ого­
ворил, что его сочинение предназначено для всех христиан, невзирая на их кон­
фессиональную принадлежность44, а под “обращением” христианина (conver­
sion) он на протяжении всего своего труда понимает обращение от греха к пути
спасения. Однако текст его трактата позволяет судить, как соотносится “обра­
щение от греха” с переходом из одной конфессии в другую.
Описываемый Парсонсом путь обращения грешника конфессионально ори­
ентирован в ключевом его моменте - в том, что касается благодати. Не вдава­
ясь в длинные споры по поводу этого сюжета, постоянно возникавшего в рели­
гиозной полемике того периода, Парсонс на протяжении всего трактата неодно­
кратно подчеркивает, что человеку дарована свободная воля, позволяющая из­
брать правильный путь45, и что благодать, дающая шанс на спасение, может
быть дарована к а ж д о м у , что рай теоретически открыт для в с е х46. Кроме
того, он вставляет в свой текст рассуждения о роли таинств (покаяния и прича­
стия) в спасении человека: “Что касается дара святых таинств, оставленных нам
ради утешения и сохранения, они являются не чем иным, как проводниками, со­

123
общающими нам божественную благодать, особенно два таинства, данные всем,
то есть таинство покаяния и таинство Его благословенного тела и крови. Пер­
вое из них очищает наши души от греха, второе - питает и утешает их после
очищения”47.
Парсонс также постоянно возвращается к мысли о необходимости для спа­
сения добрых дел (good workes), совершаемых из христианской любви к ближне­
му48. Эти его пассажи должны были создать у читателя, охваченного ужасом пе­
ред представшей ему картиной адских мучений, оптимистическое ощущение на­
личия выхода из тупика, созданного собственной греховностью, т.е. давали на­
дежду на спасение.
Необходимо отметить, что в теологическом отношении англиканская
церковь конца XVI в. считалась кальвинистской. Тем не менее говорить о
единстве англиканских богословов не приходится. Ведь к англиканской
церкви принадлежали разные конфессиональные группы, начиная от стро­
гих кальвинистов и пуритан и кончая так называемыми “церковными папи­
стами”, присоединившимися к официальной церкви из страха перед пресле­
дованиями, но во многом сохранявшими свои католические убеждения. Да
и среди более последовательных протестантов начиная с 1580-х годов рас­
пространяются антикальвинистские настроения, связанные прежде всего с
отрицанием идеи двойного предопределения. Первое публичное опровер­
жение учения Кальвина прозвучало в проповеди Сэмюэла Харснета, произ­
несенной в Соборе св. Павла в 1585 г., т.е. практически одновременно с по­
явлением трактата Парсонса. Подобные настроения не ограничивались
кругом университетских богословов и проповедников49. Сама идея предо­
пределения оказалась, по своей видимости, слишком мрачной и пессими­
стичной: перспектива спасения малочисленной группы праведных и обре­
ченность всех остальных вызывала слишком большой психологический
дискомфорт, что и обусловливало ее неприятие на приходском уровне.
Многие проповедники сталкивались с серьезными проблемами, пытаясь
привить эту идею собственной пастве.
Не вдаваясь в подробности полемики вокруг кальвинизма и антикальвиниз­
ма в Англии рубежа XVI-XVII вв.50, отмечу лишь, что Парсонс своими рассуж­
дениями затрагивал именно это больное место и совершенно очевидно стремил­
ся дать вполне католический ответ на волновавший его соотечественников
ключевой вопрос о спасении, пусть этот конфессиональный оттенок и не выра­
жен явно.
Если соотнести текст трактата Парсонса с его собственной (и его собратьев
по ордену) практикой обращений, очевидным станет, во-первых, его адресат.
Многочисленные описания грехов и грешной жизни, от которой христианину
нужно бежать, весьма красноречивы: в них грешники проводят время “в соко­
линой и псовой охоте и других развлечениях”51; они “обсуждают придворные
новости и состояние дел за границей, поют, танцуют, смеются и играют в кар­
ты”52. Все их грехи Парсонс подразделяет на “плотские удовольствия” (concu­
piscence ofthefleshe, carnall pleasures), жадность (concupiscence of eyes) и стремле­
ние к богатству (all matters of riches), а также мирское честолюбие (pride of lyfe,
wordly ambition)53.

124
Все эти картины рисуют вполне узнаваемых грешников - дворян, с их при­
страстиями к охоте, пирушкам и прочим развлечениям их круга, стремлением
сделать карьеру и обеспечить себе и своей семье положение, достойное своего
рода и титула. Конфессиональная принадлежность здесь несколько отступает
на второй план по сравнению с образом жизни. Объектом обращения станови­
лись как “слабые католики”, нестойкие в своей вере, так и те, кого Парсонс и
другие английские иезуиты обычно называли “схизматиками”, т.е. те, кто фор­
мально не принадлежал к католической церкви, но по своим убеждениям (или
по их отсутствию) не мог быть назван настоящим протестантом.
Сохранившиеся инструкции для иезуитов, работавших именно в дворянской
среде, на которой и были преимущественно сосредоточены миссионерские уси­
лия ордена, свидетельствуют об очевидном сходстве между теми рассуждения­
ми о вере, грехе и спасении, которые должны были излагаться обращаемому, и
содержанием трактата Парсонса. Однако в них устремление воли становилось
исходным пунктом, а дальше заботой отца-иезуита было проследить, чтобы
этому исходному импульсу была придана соответствующая конфессиональная
ориентация54. Книга же Парсонса зачастую попадала к читателю в отсутствие
наставника55, поэтому в ее текст были вставлены конфессионально ориентиру­
ющие пассажи, направлявшие читателя на истинный путь спасения - обращение
в католичество.
По всей видимости, эта система работала, если судить по сообщениям ис­
пользовавших ее католических священников56, а также и самих обращаемых.
Здесь наиболее ярким примером может служить Уильям Фитч, ставший впос­
ледствии капуцином, чье обращение началось с чтения протестантской версии
книги Парсонса57.
Историография английской Реформации традиционно оставляет.на втором
плане сочинения, относящиеся к жанру благочестивой литературы, уделяя мак­
симальное внимание литературе полемической. Возникающая под влиянием по­
лемической литературы картина противостояния католической и протестант­
ской церквей и их членов, а также их обращения из одной конфессии в другую,
по всей видимости, не вполне соответствует тому, как это противостояние ос­
мысливалось современниками. Скорее, речь идет о противостояний-щстинной
церкви и грешников, которые должны быть обращены. При этом граница меж­
ду ними явно не совпадает с привычными для нас конфессиональными граница­
ми. Исследовавший проблему обращения в Англии рубежа XVI-XVII вв. Майкл
Кестье склонен видеть здесь наличие двух полюсов - католического и протес­
тантского (кальвинистско-пуританского), к которым притягивались все осталь­
ные, составлявшие аморфное образование - англиканскую церковь58. Что каса­
ется католической церкви, то это, пожалуй, верно, а в отношении протестант­
ской выглядит явным упрощением, поскольку неопределенность доктрины анг­
ликанской церкви обусловливала возможность возникновения нескольких по­
люсов - пуританского, антикальвинистского (собственно англиканского) и др.
Но в любом случае речь идет о проповедниках, стремившихся призвать на свой
путь праведности максимальное число обращенных, делая тем самым проница­
емыми конфессиональные границы, а также и об их пастве, которая постоянно
оказывалась в ситуации выбора - пути спасения и конфессиональной принад­

125
лежности (как производной от первого выбора). Полемическая литература ри­
сует несколько статичную картину противостояния конфессий. Литература же
другого жанра дает возможность увидеть здесь не только эту статичную карти­
ну, поскольку она рисует Реформацию в ином свете - как постоянное обраще­
ние и изменение, в том числе и изменение конфессии, которое, возможно, было
не исключением, а нормой жизни английских христиан той эпохи.

П РИМ ЕЧА НИ Я

1 Примером подобной памфлетной войны может послужить полемика вокруг присяги на вер­
ность английскому королю Якову I, которую после 1606 г. должны были приносить все его поддан­
ные католики. Присяга содержала требование признать еретическими представления о праве па­
пы вмешиваться в светские дела и смещать государей. Спровоцированная данным пунктом поле­
мика, затронувшая вопрос о прерогативах духовной и светской власти, растянулась на полтора де­
сятилетия (1606-1620); среди ее участников были сам король Яков I, английские богословы Лансе­
лот Эндрюс, Роберт Эббот, Уильям Барлоу, Сэмюэл Коллинз, Томас Мортон и др., а такж е като­
лические теологи - кардинал Беллармино, Франсиско Суарес, Леонард Лессий и т.д. (см.; The poli­
tical works of James I. Appendix II. N.Y., 1965; Gifford G.V. The controversy over the Oath of Allegiance
(Unpublished Ph.D. thesis. Oxford, 1971); Sommerville J.P. Jacobean political thought and the controversy
over the Oath of Allegiance (Unpublished Ph.D. thesis. Cambridge, 1981); Серегина А.Ю. Ц ерковь и го­
сударство в политической мысли английской католической эмиграции конца XVI - первой четвер­
ти XVII в.: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1999).
2 Carrafiello M.L. Robert Parsons and English Catholicism. 1580-1610. Selinsgrove, 1998; Edwards F.
Robert Persons: A biography of an Elizabethan jesuit. St. Louis, 1955; Parish J. Robert Parsons and the
English Counter Reformation // Rice University Studies. Houston, 1966. [Vol.] 52.
3 Memoirs of Fa: Robert Persons / Ed. J. Pollen // Catholic Record Society. 1906. [Vol.] 4. P. 154 (да­
лее - CRS).
4 Calendar of the State Papers. Domestic. Addenda 1580-1625. L., 1872. P. 112.
5 В частности, письмо Джорджа Биркхеда (будущего архипресвитера - главы английского ка­
толического клира) от августа 1594 г. (CRS. 4. Р. 153, 155).
6 Эдмунд Банни был старшим сыном сельского дворянина. Отправившись в 1556 г. в Оксфорд,
юноша столь увлекся богословием, что вопреки воле отца, желавшего видеть наследника юри­
стом, в 1564 г. принял духовный сан (за что и был лишен наследства). Вернувшись в родной уни­
верситет, Банни стал одним из наиболее известных университетских преподавателей и проповед­
ников кальвинистского толка. Его известность снискала ему влиятельных покровителей: с 1570 г.
Банни являлся капелланом Гриндала, архиепископа Йоркского, и получил от своего патрона ряд
пребенд. Однако спустя четверть века Банни отказался от всех бенефициев и университетских по­
стов, став (подобно своему католическому собрату) миссионером: последние годы жизни он про­
вел, путешествуя по стране и наставляя соотечественников в истинах христианской веры (как их
понимали пуританские проповедники).
7 Банни, в свою очередь, ответил, написав отдельный трактат (“A bref answer unto those idle and
frivolous quarrels of R.P. against the late edition of the Resolution”. 1589).
8 “The principall cause & reason was to the ende our countrie men might have some one sufficient direc­
tion for matters of lyfe and spirit, amonge so many bookes of controversies as have bene written, and are in
writinge daylye. The which bookes, albeit in these our troublesome and quarrelous times be necessarie for
defense of our faith, against so many seditious innovatio[n]s, as now are attempted: yet helpe they lytle often­
times to good lyfe, but rather do fill the heades of men with a spirite of contradiction and contentio[n], that
for the most part hindereth devotion, which devotion is nothing els, but a quiet & peaceable state of the soule,
endewed with a ioyfull promptnes to the diligent execution of all thinges that appertaine to the honour of God”
(Persons. The first booke of Christian exercise. Preface. 2nd ed. Rouen, 1585).
9 “Loose lyfe and worldlye ambition was the first cause of all heresie in Christian religion from the
beginninge” (Ibid.). Об отношении иезуитов к греховной жизни как основе всех заблуждений в воп­
росах вероучения см., например; O'Malley J.W. Attitudes of the early jesuits towards misbelievers // The
Way. Suppl. 68. 1990. P. 64-73.

126
10 “I am therfore of opinion (gentle reader) that albeit true faith be the gounde of Christianitie, without
which nothing of it selfe can be meritorious before God: yet that one principall meane to come to this true
faith, & right knowledge, & to ende all these our infinite contentions in religion, were for eche man to betake
him selfe to a good and vertuous life, for that God could not of his unspeakeable mercie suffer such a man to
erre longe in religio[n]” (Persons. Op. cit.).
11 “Let us ioyne together in amendme[n]t of our lyves, (...) and God (...) will not suffer us to perishe final-
lie for want of right faith” (Ibid.).
12 “...to persuade a Christia[n] by name, to become a true Christian in deed, at the leaste, in resolution of
mynde” (Ibid. P. 2).
13 C m.: Questier M.C. Conversion, politics and religion in England. 1580-1625. Cambridge, 1996.
P. 179 passim.
14 “...a diligent examnation of conscience, thoughtes and cogitations” (Persons. Op. cit. P. 35).
>5 Ibid. P. 7-14.
‘б Ibid. Ch. 4. P. 27^44.
17 “The whole service which God requireth at a Christian man handes in this lyfe, consisteth in two
thinges. The one to flye evill, and th[e] other to doe good” (Ibid. P. 28).
18 “...the grace of God our Saviour hath appeared to al man” (Ibid. P. 29; см. такж е p. 218-219, 233,
454-455 etc.).
19 “...he is borne heyre appare[n]t to the kingdome of heave[n]” (Ibid. P. 217).
20 Ibid. P. 22-23, 34, 41, 51, 353.
2' Ibid. P. 34.
22 “...flatterye of the world” (Ibid. P. 90).
23 Ibid. P. 59-63.
24 “First the soule is driven by death to leave the extreamest partes, as the toes, feete & fyngers; then the
legges and armes, and so consequentlie one part dyeth after an other, untill lyfe be restrained onlye to the
harte, wich holdeth out longest as the principall parte, but yet finallye be constrayned to render in selfe...”
(Ibid. P. 118).
25 Ibid. P. 120-121.
26 Ibid. P. 123.
27 Ibid. P. 124-125.
28 Ibid. P. 130-132.
29 “An other sorte of synners they are, which have the guylt of their sinnes pardoned by their repentance
in this lyfe, but yet have not made that temporall satisfaction to godes justice, nor are so thouroughlie purged
in this lyfe, as they maye passe to heaven without punishme[n]t” (Ibid. Ch. 9. P. 146).
30 Ibid. P. 158-159.
31 Ibid. P. 168-175.
32 Ibid. Ch. 10. P. 93-112.
33 “This feare (...) beinge ioyned with love and reverence (as ought to be) it is moste profitable, and neces-
sarie for all common Christianes, whose life is not so perfect, nor charitie so greate (...)” (Ibid. Pt. 2. P. 465).
34 Ibid. Pt. 2, ch. 4. P. 437-467.
35 Ibid. Ch. 1. P. 226-295.
36 Ibid. Ch. 2. P. 295-365.
37 “...to lyve in continuall prosperitie, is a dreadfull signe of everlastinge reprobation” (Ibid. P. 333).
38 Ibid. Ch. 3, 6. P. 365-436, 509-545.
39 См. прим. 33.
40 Ibid. Ch. 5. P. 468-508.
41 Об источниках Парсонса см.: Gregory B.S. The “True and Zealouse Service of God”: Robert
Persons, Edmund Bunny and the First Booke of the Christian Exercise // Journal of Ecclesiastical Histrory.
1994. [Vol.] 44; Houliston V. Why Robert Persons would not be pacified: Edmund Bunny’s theft of the Book
of Resolution / Ed. T.M. McCoog // The reckoned expence: Edmund Campion and the early English jesuits.
Woodbridge, 1996; Idem. Introduction // Robert Persons, S.J. The Christian directory / Ed. by Victor
Houliston. Leiden, 1998.
42 Помимо цитировавшегося письма Биркхеда см.: Worthington Т. A realtion of sixtene martyrs.
Douai, 1601. P. 73; Brousse G. The life of the reverend Fa: Angel of Joyncse. Douai, 1623. Sig. Bb5v-6v.
43 Walsham A. “Domme Preachers”? Post-Reformation English Catholicism and the culture of print’ //
Past and Present. 2000. N 168. P. 104-105.

127
44 Persons. Op. cit.
43 Ibid. P. 456.
46 Ibid. P. 29, 33, 103, 104, 109, 234.
47 “As the gyft of the holy sacramentes, left for our comfort and preservatio[n], beinge nothinge els but
conduits to convey godes grace unto us, espesiallie these two which appertaine to all, to wit, the sacrament of
penance, and of his blessed bodye & bloode, where of the first, is to purge our soules from sinne, the seconde
to feede and co[m]forte the same after she is purged” (Ibid. P. 104; см. также c. 233).
48 Ibid. P. 28, 29, 33, 38, 39, 120, 222.
49 Milton A. Catholic and reformed. Cambridge, 1995. P. 427 ff.
30 См. об этом: Туаске N. Anti-Calvinists: the rise of English arminianism, c. 1590-1640. Oxford,
1987; White P. Predestination, policy and polemic: Conflict and consensus in the English church from the
Reformation to the civil war. Cambridge, 1992; Idem. The Via Media in the Early Stuart Church // The early
Stuart church. L., 1993; Lake P. Calvinism and the English church. 1570-1635 // Past and Present. 1978.
[Vol.] 114.
51 “...in hauking, hunting& other pastimes” (Persons. Op. cit. P. 23).
52 “...tell newes of the courte & affaires abrode, singe, daunce, laigh, and play at cardes” (Ibid. P. 520).
33 Ibid. P. 374; см. также pt. 2, ch. 6.
54 A way to deal with persons of all sorts so as to convert them and to bring them back to a better way
of life: written by George Gilbert [1583] // CRS. Letters and Memorials of Fr. Robert Persons, S J.
1578-1588. Vol. 1. P. 334-336.
33 О роли книг в религиозной жизни английских католиков, которая зачастую была лишена
литургической и сакраментальной составляющей (из-за отсутствия католических священников,
которые могли бы регулярно служить мессу и совершать остальные таинства), см.: Walsham А. Ор.
cit. Р. 73.
36CRS. 1906. [Vol.] 4. Р. 153, 155; Worthington Т. Op. cit. Р. 73.
37 Brousse J. Op. cit. Sig. Bb5v-6v.
38 Questier M.C. Op. cit. P. 187-191.
РЕНЕССАНСНЫЕ БИБЛИОТЕКИ

БИБЛИОТЕКА ВИТТОРИНО ДА ФЕЛЬТРЕ*


Н.В. Ревякина

Библиотека крупнейшего гуманистического педагога итальянского Возро­


ждения Витторино да Фельтре не сохранилась как единое целое. Погиб вместе
с другими архивными документами и ее каталог, находившийся в муниципали­
тете г. Мантуи1. Восстановить, хотя бы частично, состав библиотеки мантуан-
ского учителя можно только по воспоминаниям его учеников и современников
и по некоторым другим источникам.
О книгах учителя сообщали практически все авторы воспоминаний. “У Вит­
торино было много хороших книг, которыми он очень щедро снабжал как слу­
шателей своих лекций по их просьбе, так и других, занимавшихся словесно­
стью”2 - так пишет его ученик Фр. Кастильоне; он именует мантуанскую шко­
лу Витторино “возрождающейся второй Платоновской академией” и, объясняя
это название, наряду с прочими аргументами, такими, как личность самого учи­
теля, его методы воспитания, многочисленность учеников, называет и “изоби­
лие книг”.
Другой ученик, Сассоло да Прато, говоря о программе образования в шко­
ле Витторино, выделяет изучаемых в школе на ранних этапах Вергилия и Гоме­
ра, Цицерона и Демосфена, а завершение образования связывает с изучением
Платона и Аристотеля (Sas. Р. 524, 530). В воспоминаниях Ф. Прендилаквы упо­
минаются Вергилий, Цицерон (“О дружбе”, “О пределах добра и зла”, “О старо­
сти”, “Об обязанностях”, речи и письма), а также Саллюстий, Тит Ливий (Prend.
Р. 632). Кастильоне, противопоставляя программу мантуанской школы средне­
вековым программам, пишет: “По Присциану изучали грамматику, по Аристо­
телю - диалектику и философию, по Цицерону - красноречие, по Вергилию -
поэзию, по Саллюстию и Титу Ливию - историю” (Cast. Р. 546).
Из всех авторов воспоминаний об учебных книгах самый богатый материал
дает Платина; он не был учеником Витторино и учился у его ученика Оньибене

* Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного


фонда (РГНФ), проект 00-01-00291а.

5. Книга в культуре Возрождения 129


да Лониго, который после смерти Витторино преподавал (после Якопо да Кас-
сиано) в мантуанской школе, а после Оньибене да Лониго в этой школе в тече­
ние пяти лет работал и Платина. В своих воспоминаниях об учителе он называ­
ет многих изучаемых в школе как латинских, так и греческих авторов и сообща­
ет об их оценке Витторино; среди названных поэтов, ораторов, историков, уче­
ных - Вергилий и Овидий, Теренций и Плавт, Цицерон и Квинтилиан, Демос­
фен и Исократ, Тит Ливий и Саллюстий, Гомер и Гесиод, Феокрит и Пиндар,
Плиний и К. Цельс, Аристофан и Еврипид и др. (см. Приложение). Все антич­
ные авторы, используемые в учебном процессе, в библиотеке мантуанского
учителя, надо полагать, были.
Ссылки учеников в их воспоминаниях на те или иные книги, их цитирование
могут служить косвенным свидетельством наличия этих книг у Витторино. Осо­
бенно это касается воспоминаний Сассоло да Прато, написавшего их при жизни
учителя (1443), и Грегорио Коррера, сочинившего поэму о воспитании детей в
молодые годы (ок. 1428 г.), видимо сразу же по возвращении из Мантуи. Сассо­
ло да Прато ссылается на работы Квинтилиана, Платона (“Законы” и “Государ­
ство”) и Цицерона (“О старости”, “Брут”, “Академики”), Теренция. Он обнару­
живает знание истории музыки, что подтверждает наличие трактатов по музы­
ке в библиотеке Витторино (см. ниже о письмах Траверсари). Кроме того, Сас­
соло да Прато, очевидно, хорошо знает раннехристианскую литературу, отцов
церкви, Лактанция. Коррер в своей поэме прямо ссылается на Квинтилиана,
скорее всего он знает и трактат Цицерона “Об ораторе” (он был обнаружен в
1422 г. в Лоди, и в Мантуе сделали с него копию), использует “Науку поэзии” Го­
рация. О Горации, данном ему учителем на время, Коррер говорит и в письме к
Витторино (1437); в нем он упоминает и о своем Плинии, которым учитель мо­
жет воспользоваться по своему желанию3. Но если верить Платине, Плиний у
Витторино имелся. Видимо, этой книги у него не было в данный момент: труд­
но представить ее отсутствие у Витторино, когда в библиотеке Гонзага копия с
нее была сделана еще в 1376 г.4
Из воспоминаний учеников можно заключить и о наличии в библиотеке
Витторино книги Евклида, которая появилась у него еще в падуанский период
его жизни (до 1423 г.), после того как оказалось неудачным его обучение мате­
матике у Бьяджо Пелакани и он начал самостоятельно изучать Евклида (Cast.
Р. 536; Prend. Р. 588).
Интересные данные о книгах Витторино сообщает Амброджо Траверсари.
Монах и генерал Камальдуленского ордена, Траверсари был знатоком и цени­
телем древности, переводчиком с греческого как античных, так и раннехристи­
анских текстов. Он бывал в Мантуе и видел книги Витторино. “Помимо обыч­
ных (работ) Платона, Плутарха, Демосфена и прочих, как философов, так и
ораторов, поэтов, историков”, он нашел у Витторино редкие кодексы, неизвест­
ные ему и флорентийцам, и именно этими сочинениями он по преимуществу и
интересуется. Из редких книг он обнаружил речи императора Юлиана, “Жизне­
описание Гомера” Псевдо-Геродота, сочинения по музыке Аристида Квинтили­
ана и Бакия Старого, трактат Августина “О Троице” (на греческом языке) - об
этих книгах он написал флорентийскому гуманисту Николо Никколи, у которо­
го, очевидно, этих книг не было (Trav. Р. 704). В письме к Никколи он сообща­

130
ет, что Витторино послал ему том (Иоанна?) Хризостома, сочинения Августина
(“О Троице”) и Платона (“Законы”, “Государство” и письма). Он пишет также,
что один из сыновей Гонзаги перевел “Жизнь Камилла” (из “Жизнеописаний”
Плутарха), кое-что из басен Эзопа и из Хризостома5. Немного позже он сооб­
щит Никколи, что в библиотеке Витторино были также трактат Августина “О
музыке” и приписываемые ему “Категории”, сочинение по астрологии Юлия
Фирмика Матерна, комментарий Псевдо-Акрона к “Одам” Горация. А в письме
к Козимо Медичи он рассказывает о сыне Гонзаги Джанлучидо, который пре­
красно освоил “Геометрию” Евклида6. Траверсари называет еще Аристотеля
(“много книг”), Геродота, Фукидида, Арриана, Плутарха, говорит о поэтах (не
называя их поименно), отмечает книги по лексике, грамматике.
Данные других источников позволяют выявить и иные книги, в частно­
сти для обучения пятилетней Чечилии, дочери Дж. Гонзаги, Витторино зака­
зал переписать учебник грамматики Доната, средневековую грамматику
“Доктринале”, Евангелие на греческом, а для четырехлетнего сына Алес­
сандро - псалмы7. Можно вспомнить и книги ученика Витторино Карло Гон-
зага; в архивах сохранился список из 23 книг, принадлежавших ему. Из них
10 книг составляет юридическая литература, восемь - сочинения античных
авторов, “Георгики” Вергилия и другая его неназванная книга (возможно,
“Энеида”), письма и речи Цицерона, “Скорбные элегии” и “М етаморфозы”
Овидия, работа Стация, трагедии Сенеки. Кроме того, Карло принадлежали
“Африка” Петрарки, Боэций, стихи св. Клементия и две Библии8. Можно
предположить, что источником, по крайней мере античных книг, для Карло
были книги Витторино, с которых делались копии. Сомневаться в существо­
вании сочинений Боэция у Витторино также не приходится, так как Иоанн
Галликус (да Намур), изучавший у Витторино музыку, прямо свидетельству­
ет об этом9. Возможно, у Витторино была и “А фрика” Петрарки, так как ее
издал Верджерио, у которого Витторино во время обучения в Падуанском
университете мог слушать лекции.
Данные о книгах Витторино можно получить и из дарственных надписей.
Так, Ксенофонта учитель подарил своему ученику Сассоло да Прато и сделал в
книге такую надпись: “Эту книгу я подарил ученику и сыну Сассоло да Прато,
когда он уходил от меня, дабы сохранилась память о нашей любви. Я, Виттори­
но да Фельтре, собственноручно сделал надпись и вручил подарок”10. Среди
книг, принадлежавших Витторино, была и “Риторика” Аристотеля, подаренная
ему Филельфо (Р. Саббадини предполагает, что это та самая книга, о которой
говорится в одном из писем Филельфо к Витторино)11.
В последнее время в архивах Гонзага были найдены и опубликованы
М. Кортези новые данные о книгах Витторино - это разрешения на вызов книг
из Мантуи. Первое разрешение (от 27 августа 1437 г.) было получено учеником
Витторино А. Беккарией, который вывозил скорее всего копии книг, сделан­
ные в Мантуе, - Квинтилиана (две копии), Ксенофонта и “Старую риторику”.
А второе разрешение (от 12 июня 1445 г.) было получено на вывоз 43 книг, пе­
реданных Витторино своему ученику Джан Пьетро да Лукка12. Прендилаква ха­
рактеризует его как “мужа высочайшего ума, лучше которого никто не овладел
нашей или греческой культурой” (Prend. Р. 622-624).
5* 131
Неясно, на каких условиях были вывезены книги - на время либо были
подарены. То, что наставник дает своему ученику, который преподает, кни­
ги, - факт сам по себе интересный. Витторино хочет помочь организовать
преподавание на хорошем уровне. О том, что книги даются для преподава­
ния, свидетельствует их тематика: много книг по грамматике (греческие
грамматики, комментарии), по философии - Аристотель (“Этика”, “Логика”,
“Топики”), Цицерон (“О природе богов”, а также другие работы, в том чис­
ле найденный в 1422 г. трактат “Об ораторе”), Квинтилиан, историки (Сал­
люстий, Фукидид, Геродот), книги по географии и музыке Птолемея, по ри­
торике (речи Эсхина, Исократа, Аристида, письма Дионисия Галикарнасско-
го), много книг по литературе (из латинских - Теренций, Макробий, осталь­
ные - греки). Вообще бросается в глаза преобладание греческой литерату­
ры. Видимо, у Джан Пьетро основные латинские авторы уже были. Ценная
находка М. Кортези значительно пополняет сведения о библиотеке Виттори­
но и, с другой стороны, подтверждает достоверность данных других источни­
ков. Так, из 43 книг, вывозимых для Джан Пьетро, 10 наименований встреча­
ются у Платины, что позволяет к сообщаемым им сведениям отнестись с
большим доверием.
Знакомство с книгами Витторино да Фельтре приводит к заключению о
том, что подавляющее большинство известных на сегодняшний день книг из
его библиотеки составляет античная литература, преимущественно гумани­
тарного содержания, но в библиотеке были и Евклид, и книги по естество­
знанию и астрологии. Из религиозных книг, которыми владел Витторино,
можно говорить вполне определенно об Августине (трактат “О Троице”) и
Хризостоме. Но скорее всего таких книг было больше, что подтверждают
источники, имеющие косвенный характер: Сассоло да Прато в своих воспо­
минаниях обнаруживает знание греческих и латинских отцов церкви, Лак-
танция, которых он противопоставляет современным ему теологам; среди
книг Карло Гонзаги были сочинения св. Клементин; дети Гонзаги, Чечилия
и Алессандро, читали псалмы и Евангелие, а Маргарита любила читать
св. Иеронима и Лактанция13. Все эти книги скорее всего были в библиотеке
Витторино.
Витторино многим давал свои книги для переписки. Книги не всегда воз­
вращались, и маркиз Гонзага, беспокоясь о целостности библиотеки, был
вынужден издавать распоряжения о возврате книг: одно из них появилось
еще при жизни Витторино, другое - после его смерти. В распоряжении от
13 октября 1434 г. маркиз Дж. Гонзага налагает штраф в 25 дукатов на каж­
дого, кто не вернет взятые книги, и грозит ему потерей своего расположе­
ния14. А в распоряжении от 11 марта 1446 г., выпущенном уже после смерти
учителя, маркиз Л. Гонзага (правитель Мантуи с 1444 г.) рассматривает вся­
кого, кто не возвратит книги или в течение 8 дней не сообщит, если знает, где
они и у кого, как вора, который и понесет соответствующее наказание15. Он
хотел возвратить и книги, находившиеся у Джан Пьетро да Лукка, и предпри­
нимал для этого усилия (писал в 1449 г. Джентиле да Леонесса, военному ка­
питану, на службе у которого находился Джан Пьетро), сообщал, что книги
необходимы, чтобы удовлетворить требования кредиторов учителя16, но

132
книги не были возвращены: Джан Пьетро да Лукка в своем завещании про­
сит заплатить за эти книги 20 дукатов17. В 1451 г. Л. Гонзага пытался вернуть
два кодекса Витторино, которые оставались у Филельфо, но тот потребовал
в качестве условия возвратить принадлежавшую ему “Логику”: она оказа­
лась у Якопо да Кассиано18, к которому после смерти Витторино перешли по
распоряжению учителя все книги, поскольку он стал руководить мантуан-
ской школой (Prend. Р. 622). Еще долгое время Гонзага пытались собрать от­
данные разным людям книги Витторино.
После ухода из Мантуи Якопо да Кассиано в школе, как говорилось выше,
преподавал ученик Витторино Оньибене да Лониго, и книги Витторино (стои­
мостью в 30 дукатов) оказались у него, что подтверждает своим письмом от
30 марта 1447 г. супруга Дж. Гонзаги, Паола Малатеста19.
Как попадали книги к Витторино? Основные источники поступления
книг - это корреспонденты и знакомые Витторино: гуманисты Дж. Аурис-
па, Фр. Барбаро, Фр. Филельфо. Они дарили ему книги или он заказывал ко­
дексы тому из них, кто был в Греции. Одно из первых приобретений Витто­
рино - “Жизнеописания” Плутарха. В 1425 г. он пишет Ауриспе, препода­
вавшему греческий язык в Болонье, предлагая 50 флоринов за два тома -
Платона и Плутарха. У Ауриспы были “Жизнеописания”, “очень тщатель­
но переписанные”, и том Платона, содержавший все диалоги, но без “Зако ­
нов”, “Государства” и писем20. Позже у Витторино появились и эти сочине­
ния Платона. Живя в Мантуе, Витторино пользовался для приобретения
книг и родственными связями Гонзага: сестра Паолы Малатеста, Клеопе, с
1421 г. была женой деспота Морей Феодора Палеолога. Видимо, Гонзага по­
могали Витторино приобретать книги и другими способами. Так, в упомяну­
том выше распоряжении 1434 г. о возврате книг сказано: кто владеет сочи­
нением “О генеалогии богов” (Боккаччо?) и хочет книгу продать, пусть со­
общит об этом Витторино, который заплатит за нее и будет благодарен про­
давцу. В 1444 г. Дж. Гонзага писал Гуарино да Верона в Феррару, прося по­
лезного совета относительно приобретения книг в Константинополе, куда
отправлялся его друг Доменико Гримальди, которому он дал поручение най­
ти “totum et integrum” Иосифа Флавия на греческом. В инструкции к агенту
он пишет: “Мы заботимся не о том, чтобы книги были украшены и изящно­
го письма, но о том, чтобы они были доброкачественными и хорошо выве­
ренными (boni et ben correcti)”21. Правда, в этом случае не совсем ясно, для
какой библиотеки предназначалась книга, скорее всего для дворцовой биб­
лиотеки Гонзаги, которые начали собирать ее еще в XIV в. Но в рекоменда­
циях Гонзаги чувствуется дух Витторино, что справедливо отмечает Вуд­
ворд, говоря о его желании собрать рабочую библиотеку, а не коллекцию
редких книг22.
Библиотека Витторино служила не только целям обучения детей. Посколь­
ку он щедро давал книги для переписки, античные книги распространялись и в
обществе. Переписка рукописей была хорошо налажена и в самой школе, где,
по мнению М. Кортези, работал настоящий скрипторий: в публикуемом иссле­
довательницей архивном документе указаны должности - scriptor, imminiator,
ligator librorum23. Отличными переписчиками греческих рукописей были Геор­

133
гий Трапезундский, находившийся в Мантуе с 1431 г., и Феодор Газа (между 1441
и 1446 гг.); в Мантуе работали также Джерардо да Патрассо и Пьетро Кретико
да Ретимно; переписанные первым “Жизнеописания” Плутарха и работы Ксе­
нофонта и вторым - сочинения “Суды” и “Аргонавтика” Аполлония Родосско­
го находятся в рукописных собраниях разных библиотек24, как и многие другие
книги, переписанные в Мантуе.
Таким образом, изучение библиотеки Витторино да Фельтре дает материал,
который можно использовать для изучения культуры и круга чтения мантуан-
ского учителя, программы обучения в его школе, а также культурного влияния,
которое оказывали школа и непосредственно учитель на образование и интел­
лектуальную жизнь Италии.

П РИМ ЕЧА НИ Я

1 Woodward W.H. Vittorino da Feltre and other humanist educators. Cambridge, 1897. P. 72 (repr. N.Y.,
1963).
2 Цит. no: Garin E. Francisci Castilionensis Vita Vittorini Feltrensis // II pensiero pedagogico
deH’Umanesimo. Firenze, 1958. P. 516. Дальнейшие ссылки на это издание, где опубликованы воспо­
минания о Витторино да Фельтре, будут даны в тексте статьи с указанием сокращенного имени ав­
тора и страницы (например, SAS. Р. 524).
3 Текст письма см. в статье: Bellodi A. Per l ’epistolario di Vittorino da Feltre // Italia medioevale e
umanistica. Padova, 1973. Vol. 16. P. 342.
4 Woodward W.H. Op. cit. P. 48.
5 Tiraboschi A. di. Storia della letteratura italiana. Modena, 1779. Vol. 6, pars 2. P. 273.
6 Sabbadini R. Le scoperte dei codici latini e greci ne’secoli XIV e XV. Firenze, 1905. P. 94.
7 In traccia del Magister Pelicanus: Mostra documentata su Vittorino da Feltre / A cura di R. Signorini.
Mantova, 1979. P. 77.
8 Ibid. P.61.
9 Иоанн Француз. О музыке // М узыкальная эстетика западноевропейского средневековья и
Возрождения. М., 1966. С. 353.
Woodward W.H. Op. cit. P. 49, n. 3.
11 Sabbadini R. Op. cit. P. 61. Письмо Филельфо см. в кн.: Vittorino da Feltre: Pubblicazione com-
memorativa del V centenario della morte. Brescia, 1947. P. 85.
12 Cortesi M. Libri e vicende di Vittorino da Feltre // Italia medievalia e umanistica. Padova, 1980.
[Vol.] 23. P. 82-88. Кортези публикует полный список вывезенных Джан П ьетро да Лукка книг
(Р. 88-95) и к каждой книге дает пояснение и библиографию. О Джан П ьетро да Лукка см. статью
Кортези: Cortesi М. Un allievo di Vittorino da Feltre: Gian Pietro da Lucca // Vittorino da Feltre e la sua
scuola: umanesimo, pedagogia, arti / A cura di N. Giannetto. Firenze, 1981. P. 263-276.
13 Guarino Veronese. Epistolario / A cura di R. Sabbadini: In 34 vols. Venezia, 1915-1919. Vol. 3.
P. 322.
14 In traccia del Magister Pelicanus... P. 82-83.
13 Ibid. P. 83.
is Ibid. P. 86.
17 Cortesi M. Op. cit. P. 83.
18 In traccia del Magister Pelicanus... P. 86.
19 Ibid. P. 83, 86.
2« Woodward W.H. Op. cit. P. 68-69.
21 Ibid. P. 69.
22 Ibid.
23 Cortesi M. Op. cit. P. 106.
24 Ibid. P. 107.

134
ПРИЛОЖЕНИЕ

Авторы, называемые Б. Платиной


Вергилий, Овидий, Лукан, Персий, Гораций, Теренций, Плавт, “латинские и
греческие трагические поэты”, Тит Ливий, Цезарь, Валерий Максим, Цицерон,
Квинтилиан, Сенека, Плиний, Варрон, К. Цельс, Катон, Гомер, Гесиод, Феок­
рит, Пиндар, Аристофан, Еврипид, Софокл, Эсхил, Демосфен, Исократ.
(Bartolomeo Platina. Vita di Vittorino da Feltre / A cura di G. Biasuz. Padova, 1948. P. 23-26).

Книги, которые видел у Витторино А. Траверсари


1. “Обычные Платон, Плутарх, Демосфен”.
2. “О Троице” Августина (на греческом языке).
3. “Законы”, “Государство”, письма Платона.
4. “О музыке”, “Категории” Августина.
5. Комментарии Псевдо-Акрона к “Одам” Горация.
6. Восемь книг по астрологии (Matheseos libri VIII) Юлия Фирмика Матерна
(греческий ритор IV в.).
7. Речи императора Юлиана.
8. “Жизнь Гомера” Псевдо-Геродота.
9. “О музыке” Клавдия Птолемея.
10. “О музыке” Аристида Квинтилиана.
11. “О музыке” Бакия Старого.
12. Многие сочинения Аристотеля.
13. Сочинения Геродота.
14. Сочинения Фукидида.
15. Сочинения Арриана.
16. Жизнеописания Плутарха.
17. Басни Эзопа.
18. Сочинения Хризостома.
(За неимением в российских библиотеках издания: Traversari A. Latinae epistolae... / А cura di
L. Mehus: In 2 vol. Firenze, 1759, - книги из библиотеки Витторино выявлялись по “Путешествию”
(Hodoeporicon) А. Траверсари, фрагмент которого опубликован у Э. Гарэна (см. прим. 2 к статье),
по итальянскому переводу его писем у Тирабоски, по книге Р. Саббадини и по статье М. Кортези -
см. прим. 5, 6, 12).

Книги, вывезенные из Мантуи для Джан Пьетро да Лукка


1. Этимологии к Гомеру (один из византийских грамматических сборников
о Гомере).
2. “Искусство грамматики” Диомеда грамматика.
3. “Этика” Аристотеля (“Этика к Никомаху” или “Этика к Евдему”).
4. “Логика” Аристотеля (возможно, “Категории” или “Об истолковании”).

135
5. Книга о природе богов (“О природе богов” Цицерона).
6. “Топика” Аристотеля.
7. Трактат “О воспитании оратора” Квинтилиана (предположительно).
8. Комментарий к Гомеру.
9. “Pragmatica speculatio” (“Grammatica speculativa”).
10. “Сон Сципиона” или “Семь книг Сатурналий” Феодосия Макробия.
11. Речи Аристида.
12. “Erotimata quedam” (греческая грамматика Мануила Москопуло или Ма-
нуила Хризолора).
13. “О варваризме и солецизме” Полибия (этот небольшой трактат Полибия
из Сард был мало распространен среди гуманистов).
14. “География” Птолемея (возможно, это перевод, сделанный Якопо Анд-
жели да Скарперия и представленный папе Александру V в 1410 г.).
15. “Музыка” Птолемея.
16. Сочинения (возможно, небольшие труды или “Гимны”) Синесия (грече­
ский философ конца IV - начала V в.).
17. Сочинения Максима Платоника (возможно, “Dialexeis” ритора Максима
Тирского).
18. “De compositione verborum” Дионисия Галикарнасского (предположи­
тельно).
19. “Quintemiones quidam tribus generibus litterarum scripti” (вероятно, на ла­
тинском, греческом и еврейском языках).
20. “Quintemiones quidam incipientes literis grecis.”
21. Некоторые письма Дионисия (возможно, небольшие риторические рабо­
ты Дионисия Галикарнасского: некоторые из них имели форму писем).
22. Некоторые речи Эсхина.
23. “Теогония” Гесиода.
24. “Филиппики” Цицерона.
25. Сочинения Аполония (Аполоний Дисколус, автор “Синтаксиса”, либо
Аполоний Софист, автор “Лексики”, либо Аполоний Родосский (III в. до н.э.),
автор эпической поэмы “Аргонавтика”).
26. Сочинения Геродота.
27. Сочинения Гесиода (возможно, “Труды и дни”).
28. Комедии Аристофана.
29. Речи Исократа.
30. “Александра” (поэма, рассказывающая о гибели Трои и дальнейшей
судьбе греков) Ликофрона (греческий поэт и грамматик III в. до н.э.).
31. “Об обязанностях” Цицерона.
32. Сочинения Фукидида.
33. Лексикологический трактат “О сокращенной науке” (“De compendiosa
doctrina”) Нония Марцелла (римский грамматик IV в.).
34. “Priscianus Minor” (две последние книги “Грамматических наставлений”,
относящиеся к синтаксису) Присциана из Цезареи (VI в.).
35. “Книга о старости и дружбе” (два трактата в одном томе) Цицерона.
36. “Quidam vocabulista grecus” (небольшое сочинение по лексике).
37. “Quintemiones quidam infiniti quorum scripta sunt diversa”.

136
38. Трагедии Еврипида.
39. Сочинения Феокрита.
40. Сочинения Теренция.
41. Явления (“Phaenomena” - учебное стихотворение, описывающее звезд­
ное небо согласно учению Евдокса из Книда) Арата из Солы (греческий писа­
тель IV—III вв. до н.э.).
42. “Об ораторе” Цицерона.
43. Сочинения Саллюстия.

(См. статью М. Кортези, указанную в прим. 12. С. 88-95; большая часть разъяснений относи­
тельно книг взята из этого источника).
БИБЛИОТЕКА САН МАРКО
ВО ФЛОРЕНЦИИ
Л.М. Брагина

В изучении социокультурной роли книги в эпоху Возрождения важное мес­


то занимают исследования истории, состава и функционирования библиотек.
Одна из новейших работ в этой области принадлежит Эудженио Гарэну, круп­
нейшему специалисту по ренессансной культуре, и посвящена формированию в
XV в. библиотеки монастыря Сан Марко во Флоренции - первой общедоступ­
ной (публичной) библиотеки в Европе1. Гарэн рассматривает эту тему в широ­
ком историко-культурном контексте, с учетом и набиравшего силу гуманисти­
ческого движения, и важных событий политической жизни Флоренции времен
господства Медичи и последнего десятилетия XV в. Исследование Гарэна под­
водит итог предшествующим аналитическим трудам о библиотеке Сан Марко и
заостряет внимание на некоторых еще не решенных вопросах - один из них ка­
сается судьбы книг, завещанных библиотеке известным флорентийским гума­
нистом и библиофилом Никколо Никколи2. Чрезвычайно важна для дальней­
шего изучения истории формирования библиотеки Сан Марко и особенно про­
блем коммуникативной функции книг во Флоренции XV - начала XVI в. публи­
кация в Приложении к работе Э. Гарэна каталога этой библиотеки, составлен­
ного в 1497-1500 гг.3
В настоящей статье речь пойдет о малоизвестных в нашей науке важней­
ших обстоятельствах, связанных с образованием книжного собрания мона­
стыря Сан Марко, и об уточнении специфики содержания этого собрания,
исследовать которое возможно лишь при опоре на каталог. Избранный ас­
пект представляет интерес еще и потому, что в самом факте существования
библиотеки, впервые открытой для всех желающих и богатой не только тра­
диционной церковной литературой, но и произведениями светского характе­
ра, в том числе и естественно-научными, раскрывается практический смысл
гуманистического культа знания, характерного для ренессансной Флорен­
ции. В формирование библиотеки Сан Марко, как и в развитие культа зна­
ния, гуманисты внесли самый весомый вклад, начиная с Салютати и кончая
Джованни Пико делла Мирандола.
Помещение библиотеки, существующее и в настоящее время, было постро­
ено по проекту знаменитого флорентийского архитектора Микелоццо в
1441-1444 гг., когда по инициативе и на средства Козимо Медичи, негласного
правителя Флоренции, и его брата Лоренцо восстанавливали почти полностью
разрушенный к тому времени комплекс зданий доминиканского монастыря Сан
Марко. В 1453 г. из-за сильного землетрясения во Флоренции пострадала и
библиотека, но ее вновь отстроили в 1457 г. также на деньги Козимо Медичи.
Семья Медичи, особенно Козимо и позже его внук Лоренцо, сыграла немалую
роль в формировании собрания монастырской библиотеки, не всегда, правда,
положительную.

138
Библиот ека Сан Марко. Флоренция

В реконструкции истории библиотеки Сан Марко исследователи опираются


преимущественно на завещания гуманистов, их переписку, свидетельства совре­
менников, официальные документы и ряд других источников, большая часть
которых хранится в флорентийских архивах и еще не увидела света. Тем более
ценной представляется публикация двух завещаний (от 11 июня 1430 г. и 22 ян­
варя 1437 г.) Никколо Николли в Приложении к работе Э. Гарэна4.
Идея создания публичной библиотеки принадлежала известному гуманисту,
канцлеру Флорентийской республики Колюччо Салютати, который выдвинул
ее и обосновал в своих сочинениях конца XIV - начала XV в. Анализируя состо­
яние многих античных манускриптов и более поздние копии с многочисленны­
ми ошибками переписчиков, Салютати пришел к выводу о необходимости су­
ществования библиотеки как культурного центра, способного стать лаборато­
рией по выверке текстов и выработке мер по их сохранности5. С другой сторо­
ны, такой центр представлялся Салютати открытым для всех, кто стремился к
знанию, в том числе к освоению античного наследия. Гуманист сделал по сути
общедоступной свою собственную библиотеку, основное ядро которой вошло
позже в собрание Сан Марко. В планах Салютати создать публичный книжный
центр несомненно сказалось и его желание способствовать этим превращению
Флоренции в лидера нового культурного движения. Он хотел дать городу полез­

139
ное учреждение, где ученые люди смогли бы заняться выверкой античных тек­
стов, организацией копирования книг и сделать их доступными для всех
желающих.
Публичность, открытость библиотеки - идея, несомненно, гуманистиче­
ская, связанная с новым пониманием роли образования в нравственном форми­
ровании человека и совершенствовании общества. Салютати четко обосновы­
вал эту мысль, когда анализировал роль отдельных дисциплин нового комплек­
са гуманитарных наук. Своеобразный просветительский характер присущ кон­
цепциям многих гуманистов, поэтому их желание сделать книгу широким досто­
янием вполне естественно. Разумеется, традиционные монастырские и универ­
ситетские книгохранилища, нередко отличавшиеся богатством фондов, были
доступны ученому братству, но не являлись публичными библиотеками в пря­
мом смысле. Во Флоренции XIV в. таким центром учености была библиотека
августинского монастыря Санто Спирито, где после смерти Боккаччо оказа­
лось его книжное собрание и где нередко устраивались диспуты. Частым гостем
монастыря был и Салютати, которого особенно привлекали античные рукопи­
си из фонда Боккаччо.
Страстными собирателями книг были ученики и почитатели Салютати, гу­
манисты Никколо Никколи, Леонардо Бруни и Поджо Браччолини, активные
участники его домашних бесед по широчайшему кругу научных проблем и по­
стоянные пользователи его библиотеки, богатой редкими рукописями латин­
ских и греческих авторов6. Спустя годы после смерти учителя Поджо в письме
к Бруни вспоминал о той благородной щедрости, с которой Салютати предоста­
влял свои книги всем, кто его об этом просил, так что “они принадлежали ему
не больше, чем всем прочим ученым”, потому что он “хотел, чтобы они были
полезны другим не менее, чем ему самому”7. Салютати мечтал о создании
“книжного дома для всех”, который должен стать школой жизни, пробуждать
интерес к знанию, служить нравственному гражданскому и христианскому вос­
питанию8. Эту мечту пытались воплотить в жизнь его ученики. Поджо, служив­
ший в папской курии, много путешествовал по Европе в свите папы и кардина­
лов. Он считал своим долгом посещать монастырские хранилища старинных
пергаменов в надежде отыскать в них забытые и малоизвестные в средние века
рукописи сочинений античных авторов, включая и отцов церкви. Среди самых
значительных открытий Поджо - “Наставление в ораторском искусстве” Квин­
тилиана, “О природе вещей” Лукреция, поэтический сборник “Леса” (“Silvae”)
Стация, “О сельском хозяйстве” Колумеллы, а также несколько речей Цицеро­
на. Многие из найденных и приобретенных у монастырей рукописей Поджо пе­
редавал друзьям, и прежде всего Никколо Никколи, который часто просил его
о приобретении нужных ему книг.
Пиетет к книге, гуманистически-просветительская идея Салютати о “книж­
ном доме” как общедоступной библиотеке с особым энтузиазмом были воспри­
няты и воплощались в жизнь Никколо Никколи, одним из самых преданных его
учеников. Выходец из богатой купеческой семьи Флоренции, он все свое состо­
яние потратил на розыск, приобретение и переписку рукописей, греческих и ла­
тинских, языческих и христианских. Ему удалось собрать одну из самых богатых
по тем временам книжных коллекций. Подобно Салютати, он предоставлял

140
книги всем желающим, так что в 1420-1430-е годы его библиотека пользова­
лась широкой известностью. Никколи не оставлял мечту о создании во Флорен­
ции общедоступной библиотеки и, помня о печальной участи книжного фонда
учителя, который был распродан его наследниками (лишь небольшая его часть
оказалась впоследствии в монастыре Сан Марко), определил в двух завещаниях
(1430 и 1437 гг.) дальнейшую судьбу своего собрания, насчитывавшего свыше
800 экземпляров. Заботу о книгах он поручал уважаемым людям Флоренции,
среди которых называл Бруни, Манетти, Поджо, а также Козимо Медичи (в за­
вещаниях численный и персональный состав доверенных лиц были различны).
В обоих завещаниях подчеркивалось, что оставляемая монастырю библиотека
(в первом случае речь шла об обители Санта Мария дельи Анджели, во втором -
о Сан Марко) должна стать общедоступной9. Настойчивое желание гуманиста
заложить основу своим собранием для публичной библиотеки во Флоренции от­
мечают и биографы Никколи - Веспасиано да Бистиччи и Джанноццо Манетти,
а также Поджо Браччолини, выступивший с траурной речью на похоронах Ник­
коли в феврале 1437 г. Последний назвал книжное собрание Никколи, “создан­
ное его неусыпными стараниями”, очень ценной коллекцией сочинений грече­
ских и латинских авторов, лучшей во всей Италии10. Поджо подчеркнул также,
что еще при жизни Никколи его дом был “публичной библиотекой, прибежи­
щем для всякого пытливого ума”, где разрешалось не только читать, но и пере­
писывать книги, а в завещаниях он пожелал, чтобы его собрание всегда остава­
лось доступным для всеобщего пользования11.
Главным исполнителем воли покойного гуманиста стал Козимо Медичи.
В 1441 г. он принял на себя часть долгов Никколи и получил право воплотить в
жизнь его идею о создании публичной библиотеки. К тому времени уже было
начато строительство библиотеки в монастыре Сан Марко, и до его завершения
в 1444 г. собрание Никколи находилось у Козимо, в его палаццо. Однако оно на­
считывало не 800, как было указано в завещании 1437 г. (эту цифру подтверж­
дают и другие документы), а 600 книг, поскольку 200 книг были самим Никко­
ли розданы в пользование разным лицам и вернуть их Козимо не смог. Но и
в годы “ожидания” помещения были утрачены еще 200 книг, так что в 1444 г.
в библиотеку Сан Марко поступило только 400 манускриптов, т.е. половина со­
брания Никколи. Исследователи по-разному объясняют сокращение этого
книжного фонда, когда он находился у Козимо. Одно из объяснений, имеющее
косвенное документальное подтверждение, - Козимо оплатил книгами Никко­
ли часть его долгов. По другой версии, он присоединил часть из них к своей кол­
лекции12. Знаменитой библиотеке Медичи положил начало именно Козимо.
Впрочем, волю Никколи, изложенную в его завещаниях, Козимо исполнил,
сделав библиотеку монастыря Сан Марко общедоступной. Он пополнял собрание
Никколи новыми рукописями, предоставив монастырю средства для их покуп­
ки. Так, в 1461 г. Козимо купил для библиотеки Сан Марко 15 книг у наслед­
ников Филиппо Пьеруцци, эрудита и знатока греческого. В их числе были
средневековые переводы с греческого на латынь сочинений по математике, в том
числе Архимеда. По рекомендации и на средства Козимо монастырь покупал кни­
ги и у других флорентийских гуманистов. В библиотеке Сан Марко манускрипты
были размещены в витринах, и никто, даже монахи, не могли ими пользоваться

14 1
без разрешения экзекуторов, которые избирались из числа 16 доверенных лиц,
упомянутых в завещании Никколи 1437 г. Ежегодно в присутствии экзекуторов и
монахов производилась инвентаризация книг, и если какой-либо не хватало, мо­
нахи обязаны были сделать новую рукопись утраченного сочинения.
После смерти Козимо в 1464 г. его сын Пьетро, а позже и внук Лоренцо Ве­
ликолепный резко сократили благотворительные расходы на поддержание в
должном порядке и пополнение книжного фонда Сан Марко, поскольку глав­
ной их заботой стало формирование библиотеки Медичи. В последние десяти­
летия XV в. библиотека Сан Марко пополнялась в основном благодаря усилиям
отдельных дарителей, а в годы, когда настоятелем монастыря был Савонаро­
ла, - преимущественно его сподвижников и почитателей. Так, в 1499 г. свое не­
большое собрание, которое включало и печатные издания, передал монастырю
Джорджо Антонио Веспуччи (дядя знаменитого Америго Веспуччи), вступив­
ший в орден в 1497 г. под влиянием проповедей Савонаролы13.
В собрании библиотеки Сан Марко оказались и книги, принадлежавшие Джо­
ванни Пико делла Мирандола, умершему в 1494 г. Пико и его друг Анджело По­
лициано были постоянными посетителями этой очень богатой в то время библи­
отеки; они были связаны дружбой и с Савонаролой. Вокруг них сформировался
кружок гуманистов, получивший название Академии Марчана (от “Сан Марко”).
Кружок состоял в основном из тех же лиц, которые посещали собрания Плато­
новской академии, возникшей во Флоренции еще в 1462 г. при поддержке Кози­
мо Медичи. Участники заседаний Академии Марчана собирались в помещении
библиотеки и во время диспутов нередко обращались в поисках аргументов к кни­
гам, лежавшим в витринах. На собраниях Академии Марчана, на которых бывал
и Савонарола, обсуждались самые разные научные и философские проблемы, а
среди наиболее ярких и вдохновенных ораторов выделялся неординарным подхо­
дом к оценкам герметизма, каббалы и других актуальных в те годы источников
знания молодой философ Джованни Пико делла Мирандола. О заседаниях круж­
ка гуманистов в библиотеке Марчана оставил ценные свидетельства один из его
участников - Пьетро Кринито14. Параллельно с Платоновской академией, где тон
задавал Марсилио Фичино, во Флоренции последних десятилетий XV в. сложил­
ся, таким образом, еще один центр гуманистической мысли - в библиотеке Сан
Марко, где ведущая роль принадлежала Пико и Полициано. Впрочем, книжные
фонды монастыря Сан Марко, чрезвычайно разнообразные по тематике (об этом
ниже), привлекали не только гуманистов, но и ученых, занимавшихся естествен­
ными науками, а также художников и многих представителей образованной час­
ти флорентийского общества. Предположительно книгами из Сан Марко могли
пользоваться и Леонардо да Винчи, и Лука Пачоли (он прибыл во Флоренцию
вместе с Леонардо в 1499 г. из Милана), и Микеланджело. Во всяком случае, в за­
писках Леонардо есть указание на то, что сочинение “Оптика” Витело (Витело-
на), автора XIII в., имеется в библиотеке Сан Марко15. По мнению Э. Гарэна, оби­
лие литературы по астрономии, математике, механике в фондах публичной биб­
лиотеки Сан Марко немало способствовало общей активизации естественно-на­
учных исследований во Флоренции конца XV в.
После изгнания из города Пьеро Медичи, сына Лоренцо, в 1494 г. имущест­
во этой семьи, включая библиотеку, было конфисковано в пользу республики,

142
которая в тот период испытывала крайнюю нужду в средствах. Но и Медичи
имели крупные долги, которые следовало оплатить их имуществом. В итоге
библиотека Медичи была продана монастырю Сан Марко, причем немалая за­
слуга в этом принадлежала Савонароле, понимавшему ее ценность. Чтобы на­
брать нужную сумму, он даже продал часть принадлежавших монастырю зе­
мель. Савонарола получил 17 больших ящиков (кассоне) с книгами из частной
библиотеки Медичи (Biblioteca privata gentis Mediceae), которая стала важней­
шим пополнением публичной библиотеки Сан Марко. Это произошло в 1497 г.
Однако после сожжения Савонаролы как еретика в мае 1498 г. и начавшихся в
городе волнений власти Флоренции решили поместить библиотеку Медичи в
палаццо Синьории. В результате длительных переговоров с монастырем, требо­
вавшим принадлежавшие ему по праву книги, в библиотеку Сан Марко были
возвращены две трети собрания Медичи. Впрочем, в общий каталог библиоте­
ки эти книги не были включены, оставаясь особым фондом. Позже, в 1508 г.,
кардинал Джованни Медичи выкупил у доминиканцев семейную библиотеку.
Несколько десятилетий спустя, в правление Великого герцога Тосканского Ко-
зимо I Медичи, многие книги, исчезавшие из публичной библиотеки Сан Марко
(она сохраняла этот статус), оказывались в частном собрании Медичи. А в кон­
це XVI в. сами монахи начали освобождать библиотеку, по их словам, от “ста­
рых и ненужных книг и дубликатов”16.
Обратимся к анализу каталога 1500 г., опубликованного в Приложении к
книге Гарэна, но не исследованного автором. В нем содержится максимальное
количество книг в период наибольшей известности библиотеки Сан Марко: то­
гда ее собрание рукописных и первопечатных книг насчитывало 1232 единицы
хранения. Тематика этого собрания необычайно широка и разнообразна. Среди
представленных в нем нескольких десятков авторов сочинений на греческом и
латинском языках были не только античные и средневековые философы, тео­
логи, ученые, но и многие современные, включая гуманистов17.
Более половины всего собрания (около 700 единиц хранения) составляла
церковная литература. Это - десятки экземпляров Библии (как полного ее тек­
ста, так и отдельных частей - 60 экземпляров), Евангелия, произведений грече­
ских и латинских отцов церкви: Григория Назианзина, Василия Великого,
Иоанна Хризостома, Кирилла Александрийского, Иоанна Антиохийского, Лак-
танция, Тертуллиана. Сочинения Дионисия Ареопагита представлены не толь­
ко средневековыми рукописями с комментариями Гуго Сен-Викторского и Фо­
мы Аквинского, но и переводами гуманистов - Амброджо Траверсари и Марси-
лио Фичино. Особенно многочисленными (64 экземпляра) были произведения
Аврелия Августина - “О граде Божием”, “О Троице”, “О христианском веро­
учении”, “О благодати и свободе воли”, “Против академиков”, гомилии, письма.
Сочинения Иеронима (“О знаменитых мужах”, письма и др.) насчитывают 29
экземпляров, Иоанна Хризостома (Златоуста) - 16, Амвросия Медиоланского -
10 экземпляров. Среди церковной литературы - гомилии Оригена и письма Ки-
приана, “Церковная история” Евсевия, письма и проповеди верховных понтифи­
ков, жизнеописания святых, документы канонического права, декреталии и
комментарии к ним, уставы монашеских орденов, в частности “Правила” св. Бе­
недикта, морально-дидактические сборники и т.д.

143
В собрании библиотеки Сан Марко широко представлены сочинения сред­
невековых авторов - “Варии” Кассиодора и “Грамматика” Присциана, “Этимо­
логии” Исидора Севильского и “Утешение философией” Боэция, а также тру­
ды Беды Достопочтенного и “Сентенции” Петра Ломбардского, многочислен­
ные произведения схоластов - Гуго Сен-Викторского и Бернарда Клервосского,
Бонавентуры и Иоанна Скота Эриугены, “Логика” Оккама и “Сумма” Антони­
на, епископа Флоренции, внушительное число экземпляров (66) трудов Фомы
Аквинского - “Сумма” (полностью и отдельными частями), комментарии к
“Физике”, “Метафизике” и “Этике” Аристотеля.
Еще более внушителен блок сочинений античных авторов - греческих (в
оригиналах и латинских переводах) и латинских, в чем нашел отражение резко
возросший в эпоху Возрождения интерес к наследию древних. В каталоге
1500 г. присутствует большинство из известных к тому времени греческих и
римских авторов, причем некоторые произведения - в новых переводах гумани­
стов (например, “Илиада” Гомера в латинском переводе Лоренцо Валлы). Зна­
менательно, что Платон представлен наряду со средневековыми манускриптами
“Тимея” печатным изданием диалогов в переводе Марсилио Фичино. Впрочем,
из античных философов первое место в собрании Сан Марко принадлежит Ари­
стотелю, официально признанному католической церковью и средневековой
схоластикой философу. В каталоге его “Физика” и “Метафизика”, “Никомахо-
ва этика” и “Политика”, “О душе” и “Риторика” - и не в одном экземпляре - с
комментариями арабских и европейских теологов и ученых. Есть и новый пере­
вод “Никомаховой этики”, сделанный Леонардо Бруни, и комментарии к ней
Донато Аччайуоли. Среди гуманистических переводов античных философов
нельзя не отметить типографски изданные сочинения Плотина в переводе Фи­
чино. Впрочем, круг античных философов, представленных в библиотеке Сан
Марко, не слишком широк: помимо уже отмеченных - это сочинения Ямвлиха,
Сенеки, Цицерона.
Значительно шире представлены здесь греческие и римские писатели и
поэты. Многочисленны и разнообразны по тематике исторические сочинения:
Геродота, Ксенофонта (“Киропедия”), Плутарха (“Жизнеописания”), Иосифа
Флавия (“Иудейские древности” и “Иудейская война”), Тита Ливия (1, 3 и 4-я де­
кады “Римской истории от основания города”), Евтропия о римской историй,
Павла Орозия об истории Рима и истории готов, а также труды Цезаря, Амми-
ана Марцеллина, Тацита, Валерия Максима, Светония, Меркурия Трисмегиста,
Дионисия Галикарнасского, Илария, Аппиана, “О жизни и нравах” Диогена Ла­
эртского (в переводе Амброджо Траверсари). Доминируют произведения Цице­
рона - кумира гуманистов: “О природе богов”, “О роке”, “О законах”, “О старо­
сти”, “О дружбе”, “Об обязанностях”, “Об академиках”, “Об ораторе”, “Туску-
ланские беседы”, речи, филиппики (более 30 экземпляров). Многие сочинения
Цицерона были открыты в XV в. гуманистами, приложившими немало усилий к
их текстологической выверке и копированию. Упомянуты в каталоге и круп­
нейшие латинские поэты: Вергилий (“Энеида”, “Буколики”, “Георгики”), Ови­
дий (“Метаморфозы”), Гораций, Катулл, Проперций, Стаций, Марциал, Клав-
диан, Силий Италик, Ювенал, а также комедии Теренция и басни Лукиана, труд
Варрона о латинском языке, “Грамматика” Доната, сочинения Апулея.

144
Помимо названных переводов античных авторов (с греческого на латин­
ский), выполненных гуманистами XV в., в библиотеке Сан Марко немало их
собственных сочинений, правда только тех, которые написаны на латыни: про­
изведения на вольгаре (итальянском) в каталоге отсутствуют, единственное ис­
ключение - “Божественная комедия” Данте и комментарии к ней. Впрочем,
корпус латинских сочинений гуманистов в собрании Сан Марко далек от полно­
ты. Так, из сочинений Петрарки помимо писем есть лишь два произведения -
“Об уединенной жизни” и “О средствах против всяческой фортуны”; Боккаччо
представлен только “Генеалогией языческих богов”, Салютати - письмами и со­
чинением “О жизни в миру и монашестве”, Бруни - кодексом, содержащим, как
сказано, “многие его сочинения” (отсутствие в каталоге названий произведений
того или иного автора - не единственный случай, особенно когда речь идет о ко­
дексах, включающих ряд работ).
Среди авторов сочинений, имевшихся в библиотеке Сан Марко, мы находим
имена ряда крупнейших гуманистов, чье творчество представлено лишь одним-
двумя произведениями: Верджерио - педагогическим трактатом “О воспитании
юношей”, Валлы - трудом о достоинствах латинского языка (“Элеганции”), Ма-
нетти - трактатом “О достоинстве и превосходстве человека”, Альберти - сочи­
нением “О зодчестве”, Бьондо - опусом “Рим торжествующий”, Платина - со­
чинением “О достойном наслаждении”, Ландино - трактатом “О душе” и ком­
ментариями к Данте, Георгия Трапезундского - опусом “Риторика”, Филель-
фо - несколькими речами. Все это - или лучшие, или, по крайней мере, весьма
характерные для данных авторов произведения.
Полнее представлено в библиотеке творчество Марсилио Фичино - его
главными трудами “Платоновская теология” и “О христианской религии”. То
же самое можно сказать о Джованни Пико делла Мирандола: в собрании Сан
Марко присутствуют его основные сочинения - “Гептапл”, “Против божествен­
ной астрологии”, “О сущем и едином”, “Речь” и “Апология” (позже два послед­
них были объединены в одно под названием “Речь о достоинстве человека”). Из
сочинений Донато Аччайуоли в каталоге мы находим помимо комментариев к
“Никомаховой этике” и “Политике” Аристотеля характерные для гуманиста
жизнеописания Алкивиада, Деметрия, Ганнибала, Сципиона Африканского,
Карла Великого. Из трудов Маттео Пальмиери, известного прежде всего сочи­
нениями на вольгаре (“Гражданская жизнь”, “Град жизни”, речи), в каталоге
есть лишь его латиноязычное “Жизнеописание Никколо Аччайуоли”.
Научная литература —по астрономии, математике, медицине, другим об­
ластям естествознания - в библиотеке Сан Марко была представлена доста­
точно полно трудами античных и средневековых авторов. Здесь и сочинения
Архимеда, Евклида, Присциана, Страбона, “Космография” и “Алмагест”
Птолемея, “Физика”, “О животных” Аристотеля, работа по космографии
Помпония Мелы, труды по медицине Гиппократа и Галена, “О природе ве­
щей” Иоанна Хризостома, “Естественная история” Плиния, “О природе ве­
щей” Лукреция, трактаты по сельскому хозяйству Катона, Варрона и Колуме-
лы, “Об архитектуре” Витрувия, учебники по математике Боэция. Из средне­
вековых естественно-научных сочинений мы находим в каталоге произведе­
ния Альмансора на медицинские темы, Авиценны о минералах и хирургии,

145
Альфаграна по астрономии, труды Альбумазара и Аверроэса, а также трак­
тат Вителло “О перспективе”, работы итальянского математика Бьяджо Пе-
лакани да Парма, сочинение флорентийца Франческо Берлингьери о космо­
графии. Есть здесь и широко известная “Практика геометрии” Леонардо Пи­
зано (Фибоначчи), труды по медицине Арнальдо из Виллановы и “Жизнь де­
ревьев” Убертино да Казале, “О животных” Альберта Великого. Из авторов
XV в. указано лишь медицинское сочинение Фичино “О здоровой и долгой
жизни” и уже упомянутый трактат “О зодчестве” Альберти.
В особый блок в каталоге выделена литература на греческом языке - 178
единиц хранения. Среди авторов - Гесиод, Гомер, Эсхил, Софокл, Еврипид, Ге­
родот, Аппиан, Ксенофонт, Птолемей, Павсаний, Плутарх, Фукидид, Дионисий
Галикарнасский, Аристид, Исократ, Демосфен, Гермоген, Евклид, Платон,
Аристотель, Плотин, Секст Эмпирик, Ямвлих, Афанасий, Василий Великий,
Григорий Назианзин, Иоанн Хризостом, Дионисий Ареопагит, Феофилакт,
Иоанн Дамаскин, Олимпиодор. Более поздних, византийских, авторов в катало­
ге библиотеки Сан Марко нет. Обилие же греческой классики вполне объясни­
мо: XV век был временем активного освоения гуманистами античного наследия,
особенно сочинений греческих авторов, чьи рукописи привозили византийцы,
ставшие их главными переводчиками, толкователями, а также преподавателя­
ми греческого языка.
Анализ собрания библиотеки Сан Марко (по состоянию на конец XV в.) да­
ет представление не только о его внушительных по тем временам масштабах,
но и об очень широком диапазоне тематики церковной и светской литературы
на греческом и латинском языках. Флорентийская публичная библиотека, сло­
жившаяся в монастыре Сан Марко, стала в XV в. крупнейшей не только в Ита­
лии, но и в Европе. Ее собрание отразило огромный сдвиг в культуре эпохи Воз­
рождения, связанный в немалой мере с деятельностью гуманистов, с их целена­
правленными, неустанными усилиями по восстановлению корпуса античной ли­
тературы, во многом забытой в средние века. Частные библиотеки флорентий­
ских гуманистов (Салютати, Никколи, Пико делла Мирандола) с их ценнейши­
ми коллекциями рукописей древних авторов легли в основу публичной библио­
теки Сан Марко, и неудивительно, что блок античной латинской и греческой
литературы, оказавшейся в библиотеке доминиканского монастыря, чрезвы­
чайно велик. Нельзя не подчеркнуть и тот факт (его ярко отразил каталог биб­
лиотеки Сан Марко от 1500 г.), что, хотя гуманисты профессионально занима­
лись прежде всего гуманитарными науками, они не оставляли вне поля зрения
при формировании собственных библиотек и литературу по естествознанию,
причем труды не только древних, но и средневековых (включая арабских) авто­
ров. В собрании Сан Марко нашли достойное место и сочинения самих гумани­
стов - возможно, этому способствовал Козимо Медичи, широко образованный
меценат, по рекомендации и на средства которого пополнялась библиотека в го­
ды его кураторства.
Огромный пласт христианской литературы - от ранних отцов церкви до
теологов XV в., включая многочисленные комментарии средневековых схола­
стов и собственно богословские сочинения, - вполне закономерное явление для
монастырской библиотеки доминиканцев, а его тематическая широта отразила

146
в числе прочего и позиции гуманистов, завещавших Сан Марко свои коллекции,
их убежденность в необходимости сочетания мудрости светской и религиозной,
языческой и христианской, поскольку Истина едина, полагали они.
Публичная библиотека Сан Марко, особенности ее собрания дают возмож­
ность судить о гуманистическом культе знания, которое рассматривалось как
важнейшая жизненная норма. Всемерное возвеличение гуманистами роли разу­
ма и знания в нравственном совершенствовании человека получило практиче­
ское выражение в культе книги, ее коллекционировании, научной работе с ней,
прежде всего текстологической, в стремлении сделать книгу не узкоэлитарной
по назначению, но доступной любому знающему латынь (да и знание греческо­
го к концу XV в. было уже не столь редким явлением). Отсутствие в публичной
библиотеке литературы на вольгаре и иных новых языках на первый взгляд
удивляет, но стоит напомнить, что в XV в. латинский язык еще прочно удержи­
вал свои позиции как единого языка науки, не говоря уже о церковной практи­
ке. Впрочем, в светской, беллетристической по жанрам литературе с XIII в. ак­
тивно утверждался народный итальянский язык, ему отдали дань и многие гума­
нисты, начиная с Петрарки и кончая Пико делла Мирандола. Однако в собра­
нии Сан Марко сочинений на вольгаре нет: убедительное объяснение этого
факта требует дальнейших научных разысканий. Что же касается наличия в
фондах публичной библиотеки “Божественной комедии” Данте, то, по-видимо­
му, сказалась исключительная популярность ее во Флоренции, поскольку с ее
комментированием выступали в публичных лекциях и гуманисты, начиная с
Боккаччо, и теологи. Да и сам рукописный текст поэмы был в библиотеках
многих флорентийцев. Вполне естественно, что типографски изданный текст
“Божественной комедии” с комментариями Ландино и рисунками Боттичелли
оказался в собрании Сан Марко.
Возникновение первой публичной библиотеки в Европе именно во Флорен­
ции - по желанию и благодаря усилиям гуманистов - свидетельствует о ведущей
роли в XV в. этого города в развитии ренессансной культуры. Позже, в XVI в.,
лидерство перешло к Риму и Венеции; признаком утраты Флоренцией ее пере­
довых позиций в итальянском Возрождении стала и судьба публичной библио­
теки Сан Марко, богатейшее собрание которой начало быстро таять, в то вре­
мя как расширялась частная библиотека дома Медичи. В эпоху принципата Ко-
зимо I Медичи, пришедшего на смену республиканским порядкам, у власти не
было намерения поддерживать и пополнять публичную библиотеку монастыря
Сан Марко.

П РИМ ЕЧА НИ Я

1 В 1999 г. в связи с 90-летием Эудженио Гарэна выш ло отдельным изданием его исследо­
вание о библиотеке Сан М арко во Флоренции, которое впервые было опубликовано в 1989 г.
Книга снабжена приложениями (в отличие от первого издания), основную часть которы х зани­
мает каталог библиотеки Сан М арко, составленный в 1497-1500 гг.: Garin Е. La biblioteca di
San Marco. Firenze, 1999.
2 Э. Гарэн опирается, в частности, на фундаментальный труд: Ullman B.L., Stacker РИА. The
public library of Renaissance Florence: Niccolo Niccoli, Cosimo de’Medici and the library of San Marco.
Padova, 1972.

147
3 II Catalogo di San Marco // Garin E. Op. cit. P. 57-120.
4 Garin E. Op. cit. P. 54-57. Э. Гарэн внес коррективы на основе оригинала в публикацию двух
завещаний Никколо Никколи, осуществленную Б.Л. Уллманом и Ф.А. Штадтером.
5 Coluccio Salutati. De fato et fortuna / A cura di Concetta Bianca. Firenze, 1985. P. 47-50; Idem. De
seculo et religione / Ed. B.L. Ullman. Firenze, 1957. P. 60-61.
6 О кружке Салютати и взаимоотношениях молодых гуманистов с учителем пишет Леонар­
до Бруни в “Диалоге к Петру Гистрию” (Leonardo Bruni Aretino. Ad Petrum Paulum Histrum Dialogus //
Prosatori latini del Quattrocento / A cura di Eugenio Garin. Milano; Napoli, 1952. P. 44—102).
7 Garin E. Op. cit. P. 16.
8 Ibid. P. 17.
9 См.: II primo testamento di Niccolo Niccoli (11 giugno 1430) // Garin E. Op. cit. P. 53-55.
10 Ibid. P. 19-20.
11 “Communes erant libri sui omnibus etiam ignotis, praesto aderant aut legere volentibus, aut tran-
scribere, neque ulli omnino recusabat qui aut doctus esset aut videretur velle doceri, ut publica quaedam bib­
liotheca et ingeniorum sustentaculum domus eius existimaretur” (Poggii Florentini Opera. Basileae, 1538.
P. 276. Цит. no: Garin E. Op. cit. P. 20).
12 Garin E. Op. cit. P. 25-28.
13 Ibid. P. 37-38.
14 “Factum nuper est, ut ego et Politianus in Marciana bibliotheca sederemus, cumque alii non indocti
viri adessent” (11,9); “...factum est ut Picum Mirandulanum nuper audirem de philosophia docte atque egregie
disserentem; itaque cum Angelo Politiano et alii complures” (11,2) (Pietro Crinito. De honesta discipline /
A cura di C. Angeleri. Roma, 1955. Цит. no: Garin E. Op. cit. P. 43-44).
15 Леонардо да Винчи. Избранные произведения: В 2 т. М., 1999. Т. 1, [N] 7.
16 Garin Е. Op. cit. Р. 49-50.
17 Repertorium sive index librorum Latinae et Graecae bibliothecae conventus sancti Marci de Florentia
ordinis praedicatorum // Garin E. Op. cit. P. 58-120. Опись производилась по ш кафам (bancho, scamno),
и в ней упоминаются 32 ш кафа с латинскими книгами и 7 шкафов с греческими. В каталоге не все­
гда указывается точное название произведения, особенно когда речь идет о кодексе, содержащем
сочинения нескольких авторов (указываются только их имена).
ПРОГРАММА УРБИНСКОЙ БИБЛИОТЕКИ
ФЕДЕРИКО ДА МОНТЕФЕЛЬТРО
В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ
ИТАЛЬЯНСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ
И.Х. Черняк

Урбинская библиотека стала одной из легенд ренессансной культуры с са­


мого своего возникновения. Один из ее творцов, флорентийский книгопродавец
Веспасиано да Бастиччи, так начинает свой рассказ о ней: “Его Светлость чрез­
вычайно ценил всех писателей, как греческих, так и латинских, как светских,
так и языческих, и только у него хватило решительности сделать то, что никто
не предпринимал на протяжении более тысячи лет: он создал наилучшую биб­
лиотеку из всех существовавших до того времени”1. Таким образом было заяв­
лено о главной цели собрания - представить в нем весь существовавший в то
время книжный фонд, как бы подвести итог всех знаний, которыми овладело
человечество. Здесь нельзя не вспомнить о доктрине всеобщего согласия Джо­
ванни Пико делла Мирандола2.
Согласно этому учению, истина является по своей природе универсальной,
а следовательно, все мыслители, принадлежащие к различным философским и
религиозным направлениям, способствуют ее открытию, поскольку ни одна
школа не может претендовать на монопольное обладание ею. “Как не могло
быть в прошлом, - пишет Пико в первой редакции речи, - так и не будет после
нас никого, кому бы истина явилась во всеобъемлющей полноте. Безмерность
ее столь велика, что едва ли имеются соответствующие ей человеческие спо­
собности”3. Поэтому он не перестает напоминать: не следует ограничиваться
учением одного философа или одной школы, но необходимо изучать всех мыс­
лителей, относившихся к разным школам, жившим в разное время и в разных
странах. Ибо “...всякая школа, выступающая с более правильным учением и ме­
шающая нападкам на благодеяния разума, только укрепляет истину, а не под­
рывает, как разгорается, а не гаснет раздуваемое ветром пламя”4. Пико ссыла­
ется на свой опыт: “Для себя я решил, никому не присягая на верность, пройдя
путями всех учителей философии, все исследовать, изучать все школы”5. На ос­
новании этого он заявляет, что каждое направление имеет свои достоинства, и
перечисляет их. При этом он упоминает многих средневековых латинских фи­
лософов, не ограничиваясь только св. Фомой Аквинским, Альбертом Великим
и Дунсом Скотом. Далее следуют Аверроэс и Авиценна, другие арабские и ев­
рейские философы, за ними - множество древних платоников и перипатетиков,
древних богословов, таких, как Гермес Трисмегист, Пифагор и Орфей. Посто­
янно ссылаясь на Августина, Оригена и других христианских авторитетов, Пи­
ко подчеркивает, что древние школы легко согласуются. Наконец, он включа­
ет в этот перечень еще и халдейских мудрецов, познавших смысл “возвышенной
арифметики”, с помощью которой можно судить о тайнах Бога и природы, ма­

149
гию Зороастра, открывавшую тайны природы и гармонию вселенной, и тайное
знание каббалы, донесшей до нас ту часть откровения, которая была открыта
Моисею вместе с Законом, но не запечатлена в Пятикнижии и сообщена Иису­
су Навину, дабы соблюдалось правильное толкование явленной мудрости, а тот
передал ее своим преемникам. Эта мудрость не противоречит христианским
идеям и философии Платона и Пифагора6.
Безусловно, среди выдвинутых Пико положений были и такие, которые со­
держали оригинальные идеи. Однако более всего индивидуальность автора про­
явилась в доводах, приводимых им для согласования этого многообразия мне­
ний. Пожалуй, наиболее ярким примером построений такого рода является
стремление Пико доказать возможность согласования идеи бессмертия души и
единства интеллекта. Фичино видел в этой концепции латинских аверроистов
главный довод против индивидуального бессмертия7.
Вопрос об идейных истоках доктрины всеобщего согласия Пико рассматри­
вался неоднократно. О них говорится в отдельных высказываниях Августина, от­
разившего стремление философов последних веков язычества, в первую очередь
неоплатоников, собрать воедино всю мудрость гибнущего античного мира. Отсю­
да берет свое начало стремление согласовать учения Платона и Аристотеля, о
чем свидетельствует знаменитое высказывание Августина в книге “Против ака­
демиков”, которое упоминает Пико. Подобные тенденции присутствуют и в ви­
зантийской культуре, например учение Плифона, которое, по мнению П.О. Кри-
стеллера, было в значительной мере воспринято при посредничестве кардинала
Виссариона8. Э. Гарэн отмечает большое влияние Аверроэса и его школы на
формирование этих идей у Пико9. Видимо, это воздействие сильно преувеличено,
и, вероятно, ближе к истине П.О. Кристеллер, считавший главным источником
доктрины всеобщего согласия фичинианскую философию религии, которая воз­
никла на полтора десятилетия раньше упомянутых сочинений Пико и утвержда­
ла подобное достижение единства всех религиозных учений на основании присут­
ствия в них общих положений, подкрепленных аргументами платоновской фило­
софии и доводами разума10. Помимо этих общих соображений представляется,
что эта доктрина теснейшим образом связана с самой сутью гуманистической
программы, с тем, что еще точнее можно назвать филологическим гуманизмом,
или, уж совсем буднично, - с филологической деятельностью гуманистов11.
Известно, что гуманисты были людьми книжными, и это в данном случае иг­
рало положительную роль. Они читали и переписывали книги, разыскивали уте­
рянные произведения древних авторов; используя книги в преподавательской
деятельности, организовывали скриптории и, наконец, оставили нам в наследство
два вида латинского письма - антикву и курсив. Естественным завершением этой
деятельности стало создание нового типа гуманистической библиотеки12.
Именно потребность в пополнении фондов книгохранилищ породила весь­
ма скромный жанр - рекомендательные списки для составления библиотек, из
которых до нас дошло буквально несколько образцов.
Первоначально такие списки совпадали с указанными в программе для чте­
ния сочинениями древних авторов, которые считались необходимыми при изу­
чении древних языков. Известно, что подобные перечни составляли многие гу­
манисты - от Гуарино до Лефевра д’Этапля и Эразма. У Леонардо Бруни такой

150
перечень превратился в небольшой педагогический трактат “О научных и лите­
ратурных занятиях”13, где, перечисляя имена наиболее крупных античных авто­
ров, он объясняет значение каждого из них применительно к той или иной сто­
роне обучения. Первыми названы грамматики - Сергий Гонорат и Присциан (не
Донат!), затем богословы, сперва латинские - Августин, Иероним, Амвросий,
Киприан и Лактанций, затем, правда в латинских переводах, греческие - Григо­
рий Назианзин, Иоанн Златоуст и Василий Великий, далее латинские писате­
ли - Цицерон, Вергилий, Ливий, Саллюстий, Тацит, Курций Руф и Цезарь. За
ними следуют греческие - Гомер, Гесиод, Пиндар, Еврипид и др. и латинские
поэты - Энний, Марк Пакувий, Акций и Стаций. Наконец, перечислены важ­
нейшие философы - Боэций, Сенека, Платон, Аристотель, Теофраст и Варрон.
Только то, что целью этой программы было обучение юных девиц, может оп­
р