Вы находитесь на странице: 1из 7

Эмиль Бенвенист Общая лингвистика

СИНТАКСИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ

ГЛАВА XV АКТИВНЫЙ И СРЕДНИЙ ЗАЛОГ В ГЛАГОЛЕ

Различие актива и пассива может служить примером глагольной категории, способной


привести в смущение наше привычное мышление: она представляется необходимой — а
многие языки ее не знают; простой — а мы сталкиваемся с большими трудностями при ее
интерпретации; симметричной—а она изобилует непоследовательностью выражения. В
наших языках это различие очевидно навязывается говорящим как фундаментальное
свойство мышления, и вместе с тем оно столь мало существенно для глагольной системы
индоевропейских языков, что мы наблюдаем, как оно складывается в ходе истории, далеко не
такой уж древней. Вместо противопоставления активного и пассивного залогов мы находим в
индоевропейских языках, засвидетельствованных историей, тройное членение: активный
залог, средний залог, пассивный залог, что отражается также в нашей терминологии: между
ενέργεια «деятельность» (= активному залогу) и πάθος «претерпевание, страдание» (—
пассивному залогу) греческие грамматисты установили еще промежуточный класс, «средний
залог» (μεσάτης),— он как бы воплощал переход между двумя другими залогами, которые
считались первоначальными. Но в своем грамматическом учении греки лишь перенесли в
область понятий своеобразные особенности одного определенного состояния языка.
Симметрия, трех «залогов» отнюдь не является чем-то органическим. Она удобна для
изучения синхронного состояния языка, но именно для данного периода в истории греческого
языка. Компаративисты давно уже установили, что в общей эволюции индоевропейских
языков пассив — это видоизменение среднего залога, от которого он происходит и с которым
сохраняет непосредственные связи даже тогда, когда он обособился в отдельную категорию.
Индоевропейское состояние  глагола  характеризуется,  таким  образом, оппозицией только
двух диатез — активного залога и среднего залога, или медиума, если называть их
традиционными терминами.

Совершенно очевидно поэтому, что значение этого противопоставления в системе


глагольных категорий должно быть чем-то совсем иным, чем можно было бы себе
представить, исходя из языка, где господствует противопоставление только актива и пассива.
Вопрос заключается не в том, что различие «актив — медиум» следует считать более
адекватным, чем различие «актив — пассив», или наоборот. И то и другое членение
вызывается нуждами языковой системы, и задача состоит прежде всего в том, чтобы
установить эти потребности, в том числе и потребности промежуточного периода, когда
средний залог и пассивный залог сосуществовали. Но если взять две крайние точки
эволюции, то мы видим, что глагольная форма активного залога противопоставляется
сначала форме среднего залога, потом—форме пассивного залога. В этих двух типах
противопоставлений мы имеем дело с различными категориями, и даже член, общий для них
— «активный залог»,— не может иметь в противопоставлении со «средним залогом» то же
значение, что в противопоставлении «пассиву». Привычную для нас оппозицию актива и
пассива можно представить — в общих чертах, но для нас этого сейчас достаточно — как
оппозицию действия совершаемого и действия претерпеваемого. Какое значение припишем
мы тогда различию между активным и средним залогами? Вот проблема, на которой мы
кратко остановимся.

Следует сначала определить значение и место этой категории среди других


глагольных категорий. Всякая спрягаемая глагольная форма обязательно принадлежит к той
или другой диатезе, им подчинены даже некоторые из именных форм глагола (инфинитив,
причастие). Это значит, что время, наклонение, лицо, число имеют в активе и в медиуме
разное выражение. Перед нами, таким образом, некоторая фундаментальная категория,
которая в глаголе индоевропейских языков связана с другими морфологическими
характеристиками. Своеобразием индоевропейского глагола является то, что в нем
содержится указание только на связь с субъектом, но не с объектом. В отличие, например, от
глагола в языках кавказских или американоиндейских индоевропейский глагол не включает
показателя, уточняющего цель (или объект) процесса. Следовательно, если взять глагольную
форму изолированно, то невозможно сказать, переходна она или непереходна, позитивна или
негативна в своем контексте, предполагает ли она дополнение именное или местоименное, в
единственном числе или во множественном, лицо или не-лицо и т. п. Все представляется и
оформляется по отношению к субъекту. Однако глагольные категории, которые
объединяются во флексиях, не все в одинаковой степени являются конституирующими для
глагола: лицо выражается также в местоимении, число — в местоимении и существительном.
Остается, таким образом, наклонение, время и, что важнее всего, «залог» — фундаментальная
диатеза субъекта в глаголе; она обозначает положение субъекта относительно процесса,
благодаря чему процесс оказывается определенным в самой своей основе.

Что касается общего значения среднего залога, то здесь мнения лингвистов почти
совпадают. Отказавшись от определения, данного греческими грамматистами, лингвисты в
настоящее время исходят из различия, которое Панини с поразительной для его времени
проницательностью установил между рагавишрагла «слово для другого» (= актив) и
аттаперааа «слово для себя» (= медиум). Если понимать это различие буквально, оно
действительно вытекает из оппозиций, подобных той, которую отмечал индийский
грамматист: санскр. уа]аИ «он совершает жертвоприношение» (для кого-либо другого, в
качестве жреца) и уа]а!е «он приносит жертву» (для себя самого, в качестве жертвователя) 1.
Подобное определение в общих чертах, несомненно, соответствует действительности.
Однако оно не применимо в таком виде ко всем фактам, даже в санскрите, и не учитывает
весьма разнородных значений среднего залога. Если взять индоевропейские языки в целом,
то факты представляются часто настолько разнообразными, что для того, чтобы охватить их
все, приходится довольствоваться весьма расплывчатой формулой, которая почти дословно
повторяется у всех компаративистов: средний залог, по-видимому, указывает только
определенное отношение между действием и субъектом, а именно «заинтересованность»
субъекта в действии. Более точное определение среднего залога, по-видимому, невозможно,
ибо пришлось бы перечислять частные употребления, в которых средний залог имеет узкое
значение—посессивности, возвратности, взаимности и т. п. Приходится, таким образом,
перескакивать от очень общего определения к очень частным примерам, разделенным на
небольшие группы и весьма неоднородным. У них, разумеется, есть нечто сходное—связь с
аЧтап, с категорией «для себя», по терминологии Панини; но языковая природа этой связи
все еще ускользает от исследователей, значение диатезы грозит остаться лишь миражем.

Подобная ситуация придает категории «залога» большое своеобразие. Разве не


удивительно, что другие глагольные категории — наклонение, время, лицо, число —
поддаются достаточно точному определению, а категорию фундаментальную, глагольную
диатезу, не удается охарактеризовать сколько-нибудь строго? Может быть, она стерлась еще
до образования диалектов? Это мало вероятно, судя по устойчивости употребления и
многочисленным совпадениям в распределении форм, обнаруживающимся в различных
языках. Нужно поэтому поставить вопрос: с какой же

1 Мы намеренно используем в этой статье примеры, которые упоминаются во всех


работах по сравнительной грамматике. [В соответствии с русской словарной традицией 1 л. и
3 л. глагола далее переводятся инфинитивом.— Ред.]

стороны следует подойти к рассмотрению этой проблемы и какие факты наиболее


пригодны для иллюстрации различия в «залоге»?

До настоящего времени лингвисты единодушно считали или по крайней мере


подразумевали, что средний залог нужно определять исходя из таких форм — а их очень
много,— которые принимают два ряда окончаний, например санскр. yajati и yajate, греч. ποιεί
и ποιείται. Принцип сам по себе безупречен, но им охватываются только значения уже
специализированные или значение всей совокупности, довольно расплывчатое. Такой
подход, однако, не является единственно возможным, поскольку способность принимать
активные и медиальные окончания, какой бы широко распространенной она ни была,
присуща не всем глагольным формам. Существует известное число глаголов, имеющих
только один ряд окончаний; одни глаголы — только активные, другие — только медиальные.
Эти классы, activa tantum и media tantum, известны всем, но их обычно оставляют на
периферии описания 2. Однако эти глаголы отнюдь не являются ни редко встречающимися,
ни малозначительными. Достаточно напомнить, например, что среди депонентных глаголов
латинского языка есть целый класс media tantum. Можно предположить, что эти глаголы с
одной диатезой имели настолько ярко выраженную характеристику активного залога или
залога среднего, что не допускали двойной диатезы, присущей другим глаголам. Стоит хотя
бы попытаться выяснить причины этой нерегулярности. Поскольку здесь у нас уже нет
возможности сопоставить две формы одного и того же глагола, мы начнем со сравнения двух
классов различных глаголов и постараемся определить, что же делает каждый из них
невосприимчивым к диатезе другого.

В нашем распоряжении имеется некоторое количество надежных фактов, полученных


путем сравнения. Перечислим кратко важнейшие глаголы, представленные в каждом из двух
классов.

Имеют только активный залог: «быть» (санскр. asti, греч. έστι), «идти» (санскр. gachati,
греч. βαίνει), «жить» (санскр. jtvati, лат. vivit), «течь» (санскр. sravati, греч. ρεΐ), «ползти»
(санскр. sarpati, греч. έρπει), «гнуться» (санскр. bhujati, греч. φεύγει), «дуть» (о ветре, санскр.
väti, греч. ά'ησις), «есть, питаться» (санскр. atti, греч. έ'δει), «пить» (санскр. pibati, лат. bibit),
«давать» (санскр. dadati, лат. dat).

Имеют только средний залог: «рождаться» (греч. γίγνομαι, лат. nascor), «умирать»
(санскр. mriyate, marate, лат. morior), «следовать, принимать движение» (санскр. sacate, лат.
sequor),

 
2 Насколько мне известно, только Дельбрюк в «Vergleichende Syntax», II, стр. 412 и
сл., взял их за основу своего описания. Но вместо того чтобы попытаться сформулировать
общее определение, он разбил факты на небольшие семантические категории. Рассуждая
подобным образом, мы вовсе не хотим сказать, что глаголы, имеющие только одну диатезу,
обязательно отражают более древнее состояние, чем глаголы с двойной диатезой.

«владеть» (авест. xäayete, греч. κτάομαι; а также санскр. patyate, лат. potior), «лежать»
(санскр. sete, греч. κεΤμαι), «сидеть» (санскр. aste, греч. ήμαι), «возвращаться в привычное
состояние» (санскр. nasate, греч. νέομαι), «наслаждаться, пользоваться» (санскр. bhun-kte, лат.
fungor, ср. fruor), «страдать, терпеть» (лат. patior, ср. греч. πένομαι), «испытывать душевное
волнение» (санскр. manyate, греч. μαίνομαι), «принимать меры» (лаг. medeor, meditor, греч.
μήδομαι), «говорить» (лат. loquor, for, ср. греч. φάτο) и т. д. Мы ограничимся тем, что в том и
другом классе отметим те глаголы, которые имеют древнюю диатезу (о чем свидетельствует
совпадение по меньшей мере двух языков) и которые сохранили ее в историческое время.
Нетрудно было бы продолжить данный список, включив в него глаголы специфически
среднего залога в отдельных языках, например санскр. vardhate «расти», cyavate (ср. греч.
σευομαι) «приходить в движение», prathate «увеличиваться» или греч. δυναμαι «мочь»,
βουλομαι «хотеть», Ιραμαι «спрашивать», έλπομαι «надеяться», αΐ'δομαι «чтить; стыдиться»,
άξομαι «чтить» и т. д.

Из этого сопоставления достаточно ясно вырисовывается основа чисто языкового


различия, связанного с отношением между субъектом и процессом. В активном залоге
глаголы означают процесс, который исходит из субъекта и развивается вовне. В среднем
залоге, который представляет собой диатезу, определяемую через оппозицию с первой,
глагол указывает процесс, который развивается в субъекте; субъект является внутренним по
отношению к. процессу.

Данное определение пригодно вне зависимости от семантической природы


рассматриваемых глаголов; в каждом из приведенных выше двух классов в равной степени
представлены и глаголы состояния и глаголы действия. Различие между активным и средним
залогами, следовательно, никоим образом не совпадает с различием между глаголами
действия и глаголами состояния. Нужно избегать и другого смешения, а именно того, которое
может возникнуть из «инстинктивного» представления, складывающегося у нас о некоторых
понятиях. Так, нам может показаться удивительным, что «быть» принадлежит к activa tantum,
к тому же самому классу, что и «есть (питаться)». Но таковы факты, и с ними нужно
сообразовать нашу интерпретацию: в индоевропейских языках «быть», так же как «идти» и
«течь», представляет собой процесс, участие субъекта в котором необязательно. В отличие от
этого определения, которое является точным только в той мере, в какой оно негативно,
определение среднего залога содержит положительные признаки. Здесь субъект выступает
как место протекания процесса, даже если этот процесс, как в случае лат. fruor или санскр.
manyate, требует объекта; субъект одновременно является и центром и производителем
процесса; он совершает нечто, что совершается в нем самом—рождаться, спать, покоиться,
воображать, расти и т.п.

Он находится именно внутри процесса, действующим лицом (агентом) которого он


выступает.

Теперь предположим, что какой-либо типично медиальный глагол, как, например,


греч. κοιμάται «он спит», получает, как вторичное явление, еще и форму актива. Результатом
этого в отношении субъекта к процессу будет изменение, состоящее в том, что субъект,
становясь внешним по отношению к процессу, будет его действующим лицом (агентом), а
процесс, лишившись субъекта как места своего осуществления, будет перенесен на другой
член, становящийся его объектом. Средний залог превращается в переходность
(транзитивность). Именно это происходит, когда κοιμάται «он спит» дает κοιμ£ «он усыпляет
(кого-либо)» или когда санскр. уагсШаге «он увеличивается, растет» переходит в уагаЪа11
«он увеличивает (что-либо)». Транзитивность является необходимым результатом этой
трансформации среднего залога в активный. Таким путем из среднего залога образуются
активные формы, называемые транзитивными, каузативными или фактитивными и всегда
характеризующиеся тем, что субъект, находящийся вне процесса, управляет им отныне как
производитель, а процесс больше не сосредоточивается в субъекте и должен перейти на
объект как на некоторую цель: греч. ελπομαι «я надеюсь» > Ιλπω «я рождаю надежду (в
другом)»; όρχέομαι «я танцую» > όρχέω «я заставляю танцевать (другого)».

Если мы теперь вернемся к глаголам с двойной диатезой, гораздо более


многочисленным, мы увидим, что и здесь предложенное нами определение также объясняет
оппозицию активный залог — средний залог. Однако в данном случае противопоставление
устанавливается между формами одного и того же глагола и в одной и той же семантической
единице. Активный залог теперь — не просто отсутствие среднего залога, но действительно
активный залог, производство действия, еще более ясно обнаруживающее внешнее
положение субъекта по отношению к процессу; что же касается среднего залога, то он
служит теперь для характеристики субъекта как внутреннего по отношению к процессу: греч.
δώρα φέρει «он несет дары» : δώρα φέρεται «он несет дары, которые предназначены ему
самому» (= он уносит дары, которые он получил); — νόμους τιθέναι «устанавливать законы» :
νόμους τιθέσθαι «устанавливать законы, прилагая их и к себе» (= ставить себе законы); — λύει
τόν ί'ππον «он отвязывает лошадь» : λύεται τόν ί'ππον «он отвязывает лошадь, затрагивая этим
себя» (откуда следует, что лошадь принадлежит ему); — πόλεμον ποιεί «он вызывает войну»
(= он дает повод или сигнал к ней) : πόλεμον ποιείται «он вызывает войну, в которой
принимает участие», и т. д. При помощи подобных оппозиций можно выражать самые
различные оттенки, и в греческом языке они используются с поразительной тонкостью; в
конечном счете через них всегда определяется положение субъекта относительно процесса в
зависимости от того, является ли он по отношению к процессу внешним или внутренним, и
субъект характеризуется как действующее лицо (агент), если он просто действует—при
активном залоге—или если он действует, воздействуя на самого себя,— при среднем залоге.
Как нам представляется, такая формулировка соответствует одновременно и значению форм
и требованиям, предъявляемым к определению, и вместе с тем она избавляет нас от
необходимости прибегать к весьма расплывчатому и к тому же экстралингвистическому
понятию «заинтересованности» субъекта в процессе.

Сведение содержания оппозиции активного и среднего залогов к чисто языковому


критерию имеет ряд следствий. Одно из них мы не можем не упомянуть. Предложенное нами
определение, если оно состоятельно, должно привести к новой интерпретации пассива в той
самой мере, в какой пассив зависит от «среднего залога», трансформацией которого с
исторической точки зрения он является, что в свою очередь способствует преобразованию
системы, в которой пассив устанавливается. Но эта проблема требовала бы специального
рассмотрения. Чтобы остаться в пределах нашей задачи, необходимо указать, какое место эта
диатеза занимает в индоевропейской глагольной системе и для каких целей она используется.
Воздействие, оказываемое на нас традиционной терминологией, настолько сильно, что
оппозицию, существующую между формой «активного залога» и формой «среднего залога»
нам трудно представить себе как оппозицию необходимую. Даже у лингвиста может
сложиться впечатление, что подобное различие остается в языке неполным, ущербным,
несколько странным и уж во всяком случае бесполезным по сравнению с якобы разумной и
достаточной симметрией между «активом» и «пассивом». Но если согласиться с заменой
терминов «активный залог» и «средний залог» понятиям" «внешняя диатеза» и «внутренняя
диатеза», то данная категория естественно и необходимо занимает место в группе категорий,
передаваемых глагольной формой. Диатеза в сочетании с признаками лица и числа
характеризует глагольную флексию. Таким образом, в одном элементе объединяются три
показателя, каждый из которых по-своему определяет позицию субъекта относительно
процесса, а сочетание их определяет то, что можно было бы назвать позиционным полем
субъекта: лицо — в зависимости от того, входит ли субъект в личное отношение «я — ты»
или же это не-лицо (в обычной терминологии «3-е лицо») 3; число — в зависимости от того,
является ли субъект единичным или множественным; и, наконец, диатеза — в зависимости от
того, является ли субъект внешним или внутренним по отношению к процессу. Указанные
три категории, слитые в едином и постоянном элементе, во флексии,

3 Это различие обосновывается в статье, опубликованной в «Bull. Soc. Lingu.», XLIII


(1946), стр. 1 и сл.; в данной книге см. гл. XX.

различаются модальными оппозициями, которые отражаются в структуре глагольной


основы (темы). Существует, таким образом, определенная взаимосвязь между морфемами и
теми семантическими функциями, которые они несут, но в то же время наблюдается
разделение и равновесие семантических функций в сложной структуре глагольной формы: те
семантические функции, которые передаются окончанием (и среди них диатеза), указывают
отношение субъекта к процессу, тогда как модальные и временные значения, присущие
основе, касаются самой репрезентации процесса независимо от положения субъекта.

Поскольку это различие диатез заняло в индоевропейском такое же место, как и


различие лиц и чисел, оно должно было реализовать какие-то такие семантические
оппозиции, которые не могли найти иной формы выражения. В самом деле, мы
констатируем, что языки древнего типа использовали диатезу в различных целях. Одна из
них заключается в противопоставлении, отмеченном Па-нини, между категорией «для
другого» и категорией «для себя» в формах указанного выше типа, таких, как санскр. yajati и
yajate. В этой конкретной оппозиции, охватывающей большое количество слов, мы после
всего сказанного видим уже не общую формулу категории, а лишь один из способов ее
использования. Существуют и другие, не менее реальные: например, возможность
использовать некоторые разновидности возвратности для обозначения процесса, который
физически затрагивает субъект, но притом так, что субъект не расценивает себя как*объект;
понятия, аналогичные франц. s'emparer de «овладеть (чем-либо)», se saisir de «приняться (за
что-либо)» и способные к разнообразной нюансировке. Наконец, в форме этой диатезы языки
выражали лексические противопоставления полярных понятий, где один и тот же глагол
благодаря флексиям мог означать и «взять» и «дать»: санскр. dati «он дает» : ädäte «он
получает»; греч. yaaQoùv «сдавать внаем» : yaoQoûoQai «брать внаем»; — ôavsi£biv «дать в
долг» : ôav8i£scr9ai «взять в долг»; лат. licet «(предмет) продается с торгов» : licetur
«(человек) покупает с торгов». Все это важнейшие понятия для такой эпохи, когда отношения
между людьми основаны на взаимности материальной повинности, частной или
общественной, и в таких обществах, где получение предполагает отдачу.

Таким образом организуется в «языке» и в «речи» одна из глагольных категорий,


структуру и семантические функции которой мы попытались обрисовать посредством
собственно языковых критериев, исходя из языковых противопоставлений, реализующих эту
категорию. В природе языковых фактов, поскольку они знаки,— реализоваться в оппозициях
и быть значимыми лишь в силу этого,

Оценить