Вы находитесь на странице: 1из 381

РЯБИНИНЪ.

КНИГА БЫЛИНЪ.
КНИГА БЫЛИНЪ.
СВОДЪ ИЗБРАННЫХ! ОБРАЗЦОВ!

РУССКОЙ НАРОД НОЙ ЭПИЧЕСКОЙ П О ЭЗШ .

Съ ио р тр е то н ъ П'Ьвда б ы л и н ъ Р я е и в и н а , р аботы Л . А. С ъ р я к о в а ^ и р н с у н к а м я А. В. I I p u s o p o b a

в Н. Н. К а рази на.

И здан 1е трет1е,

ПЕЧАТАННОЕ СО ВТОРАГО БЕЗЪ ПЕРЕМЫ ТЬ.

О Д О Б Р ЕН О Ученымъ Комитетомъ М. Н. Пр. для фундаментальных! и ученическихъ


бибдштекъ всЬхъ среднихъ учебныхъ заведенШ и для наградъ учащимся.
РЕКОМ ЕН ДОВАН О Учебнымъ Комитетомъ Собств. Е . И. В . Каицедярш по учрешденшмъ
Императрицы Mapih учебнымъ и воснитателышнъ ааведешямъ, какъ классное
noco6ie и для подарковъ.

С .-П ЕТ ЕРБУ РГЪ .


Т ицографш С. Д обродеева , Т р о и ц е й пер ., д. 32.
1885.
0Г Л А В Л Е Н 1Е .

СТРАН.
В вед ете нъ б ы л и н а и ъ .................................................................................................... ix

БЫЛИНЫ К1ЕВСЕ1Я:

I. Вольга Всеславьевичъ (съ картинкой).................................... 3


II. Дунай Ивановичъ сватомъ князя Владимира........................... 12
III. Дунай Ивановичъ и Настасья королевична............................. 23
IV . Алеша Поповичъ (съ к а р т .)........................................................... 27
V. Первый бой Добрыни Никитича съ зм4емъ Горынчищемъ . 36
V I. Второй бой Добрыни съ зм&емъ (съ к а р т .) ............................. 41
V II. Ставёръ Годиновичъ и Василиса Микулична...................... 49
V III. Соловей Будигировичъ (съ к а р т .) ................................................. 60
IX . Исц'Ьле’т е Ильи Муромца.................................................................. 71
X. Илья Муромецъ, черниговцы и Соловей разбойникъ (съ карт.) 77
X I. Микула Селяниновичъ (съ к а р т .) ................................................. 93
X II. С вятогоръ.............................................................................................. 101
X III. Добрыня Никитичъ и Настасья Микулична............................ 105
X IV . Илья Муромецъ и Святогоръ (съ к ар т.)..................................... 109
XV. Илья Муромецъ и Идолище............................................................. 114
X V I. Илья Муромецъ въ ccopfc съ княземъ Владишромъ . . . . 121
X V II. Илья Муромецъ и Еалинъ царь (съ к а р т .) ............................ 130
X V III. Чурила Плёнковичъ (съ к а р т .) ..................................................... 148
X IX . Дюкъ Степановичъ............................................................................. 156
X X . Добрыня Никитичъ въ отъйадЬ (съ к а р т .)................................ 178
X X I. Михайло П оты къ............................................................. . . . . 190
X XII. Илья Муромецъ и Сокольникъ (съ к а р т .)................................. 198
X X III. Три поЬздочки Ильи Муромца (съ к а р т .)..................................... 209
ХХГУ. Какъ перевелись богатыри на святой Р у с и ................................. 217
БЫЛИНЫ НОВГОРОДСКИ:
I. Молодость Васшия Буслаева (съ карт.)..................................... 223
II. Смерть Васил1я Б у с л а е в а ................................................................. 239
III. Садко делается богатымъ гостем ъ ................................................. 243
IV . Садко въ Поддонномъ царствЗ; (съ к а р т .) ................................. 249

БЫЛИНЫ МОСКОВСКИ, КАЗАЦК1Я и ПЕТРОВСКШ:

I. В зяпе Казани Грознымъ ц а р е м ъ ................................................. 259


II. Оговоръ царевича передъ Грознымъ (съ к а р т .) ..................... 260
III. Ермакъ, покоритель С и б и р и .......................................................... 266
IV. Царевичъ ДимитрШ и Борисъ Годуновъ...................................... 270
• V. Гришка Отрепьевъ и Марина М ниш екъ................................ 271
VI. Смерть Стеньки Р а з и н а ..................................................................... 274
V II. А зо в ъ ........................................................................................................... 279
VIII. Плачъ войска по П е т р ^ ..................................................................... 277
БЫЛИНЫ БЕЗЪИМЯННЫЯ:
I- О добромъ молодд'Ь и р4кЬ Смородин^....................................... 281
II. Татарсшй п олон ъ ................................................................................ 284
III. О Горюшкй (съ к а р т .)........................................................................ 286
IV. «Ужъ какъ палъ туманъ на синё море...»..................................... 287
ПриигЬчашя къ б ы ли н а м ъ .......................................................................................................... ш
Алфавитный У ка зательтребующихъ объяснешя собственныхъ именъ
и необычныхъ словъ, встречающихся въ былинахъ................ xxxi
О тзы въ печати о «КнигЬ былинъ»................................................................. хьп
ВВЕДШ И КЪ БЫ ЛШ АМ Ъ.
Младенецъ, едва перенявшш нисколько отрывочныхъ словъ,
подъ живымъ впечатл'К'.темъ окружающаго Mipa, въ которомъ
все для него ново, подъ вл1яшемъ нянюшкиныхъ чудныхъ
сказокъ и пйсенокъ, начииаетъ безъ умолку лепетать и щебе­
тать, пока языкъ и слухъ его не разовьются до связной р$чи
и музыкальныхъ звуковъ. Точно также п всякая юная отрасль
великой человеческой семьи, выходя изъ первобытнаго состо-
яшя п пробуждаясь къ духовной жизни, ощущаетъ безотчет­
ную потребность— все свое фантастическое мзросозерцаше, всЬ
выдающееся случаи изъ жизни цйлаго народа или главныхъ
общественныхъ деятелей облечь въ замысловатый разсказъ, ко­
торый, за отсутатаемъ или малою распространенностью пись­
менности, и передается устно изъ поколотя въ поколете,
притомъ въ стихотворной и музыкальной форм'Ь, ласкающей
слухъ и легко сохраняемой памятью. Никакое народное гуль­
бище, никакое семейное торжество не можетъ обойтись безъ
вдохновеннаго носителя народной поэзш— безъ „рапсода“ (гре­
ческое назвате слагателей эпическихъ п4сень, принятое во
всйхъ литературахъ), который, подъ звуки безъискусственнаго
струннаго инструмента, нап^ваетъ про милую, славную ста­
рину. Благодаря своему метрическому складу, народное ска-
заше даже въ теченш стол^тш не подвергается особенно су-
щественнымъ измйненшмъ и сохраняетъ свой самобытный ха­
рактеру совершенствуясь главнМше въ отд'Ьлк’Ь: умелый рап-
содъ твердо запоминаетъ и дословно повторяетъ всякш разъ т4
неожиданные обороты въ ходй иов1>ствовашя, rf; картинныя
сравнешя п звучные стихи, которые въ глазахъ его слушате­
лей зажигаютъ восторженный огонь или на устахъ ихъ вызы-
ваютъ довольную улыбку. Замечая, напротивъ, что слушатели
начинаютъ зевать, разсг1;янно поглядывать по сторонамъ,—
сметливый разсказчикъ не преминетъ въ сл'Ьдующш разъ со­
кратить не въ агЬру разросшееся описаше, навивающее скуку,
причемъ съ художническимъ чутьемъ наложитъ на всю картпну,
X

смотря по обстоятельствамъ, больше или темныхъ или свет­


лыхъ красокъ. Если при такомъ-то выраженш, при та-
комъ-то стихе слушатели, недоумевая, переглядываются, мор­
щатся или почесываготъ за ухомъ, онъ остережется вторично
вызвать то-же впечатлеше, и неудобопонятное выражеше, не-
уклюжш стихъ, при новомъ пересказе, заменяются другимъ
выражешемъ и стихомъ; если впечатлеше на этотъ разъ за­
метно благоприятнее, тоновое выражен ie, новый стихъ и впредь
идутъ въ дело; если нетъ, то они опять переделываются, по­
ка не удовлетворять, наконецъ, п самого повествователя и его
слушателей. Темь на менее ядро народнаго сказатя, т.-е.его
основное содержаше п наиболее удачные обороты сохраняются
веками: въ вар1янтахъ эпическихъ песень, записанныхъ, напр.,
въ наше время въ Нижегородской губерши, дословно повто­
ряются целыя фразы вар1янтовъ техъ-же несень, записан­
ныхъ 100 летъ назадъ въ Сибири и 200 летъ назадъ въ
Москве. Отрывочныя сказашя, одухотворенныя одною общею
идеею, вращаюпцяся около одного главнаго собьшя, около
одной первенствующей личности, мало по малу, какъ-бы сами
собою, сливаются въ одинъ сплошной разсказъ, который въ
окончательномъ виде и обращается въ народную эпопею. Та-
кимъ образомъ, народная энопея есть опоэтизированная исторгя
народа, рассказанная имъ самимъ.
Русская эпическая песня не выработалась до стройной
эпопеи, остановившись на переходной ступени— отдельныхь
рапсодш, носящихъ у насъ назваше „былинъ“ (разсказъ о бы-
ломъ), а также „старинъ“ (разсказъ о старить) или просто
„песень“ *). Но, по единству места действ1я, времени и лич­
ностей, былпны могутъ быть разделены на несколько глав-
ныхъ группъ или „цикловъ“: 1) древнейшш циклъ— о полу-
миепческихъ герояхъ до-владюцрской эпохи, такъ-называемыхъ
„старшихъ “ богатыряхъ, 2) к'тскШ или владимгровъ циклъ,
3) новгородскгй, 4) московско-петровскт и 5) казацкт .
Былины о „старшихъ" богатыряхъ, относительно проис­
хождения которыхъ м н етя ученыхъ изследователей еще рас­
ходятся (см. прим. 3 въ конце книги), стоять по содержанио

*) Совершенно особнякомъ отъ нашего былеваго творчества стоить


народное проивведеше X II в£ка— «Слово о Полку ИгоревЬ», которое,
равсказанное устами современника, хотя и отличается задушевною не­
посредственностью, образностью п нЬкоторымъ ритмическимъ складомъ,
но описываетъ только частный эпизодъ изъ боевой жизни новгородъ-сЬ-
верскаго князя Игоря Святославича и лишено основнаго услов1я п^сни—
болЬе или мен^е правильнаго стихотвориаго размера.
XI

своему близко къ следующему зат^мъ былевому кругу— о „млад-


шихъ“, владюйровыхъ богатыряхъ: одинъ изъ „старшпхъ4-
богатырей, Сухманъ, даже прямо находится при князе Вла-
дим1ре; двое, Святогоръ и Самсонъ, попадаются (въ двухъ
разныхъ былинахъ) киевскому богатырю Илье Муромцу, ко­
торый оказывается притомъ крестникомъ Самсона; две дочери
четвертаго ста]>шаго богатыря, М икулы С еляниновт а (Васи­
лиса и Настасья Микуличны), состоять въ замужестве за дву­
мя иевскпмп богатырями (Ставромъ Годиновичемъ и Добры-
нею Никитичемъ). Такимъ образомъ, былины о „стартихъ“
богатыряхъ, если несколько и предшествуютъ „владим1рову“
циклу, то находятся съ нимъ въ непосредственной связи какъ
лицами, такъ и местомъ действш (въ древней ыевской Руси);
поэтому он* могутъ быть разсматриваемы и какъ часть иев-
скаго эпоса.
Кругъ былпнъ, относящихся собственно къ Невскому эпосу,
изъ Bcf.x’1. былевыхъ цикловъ наиболее обширенъ и замеча­
телен!,. B c i былины этого круга имеють своимъ предметомъ
пкнязя-солнышка“, „ласковаго Владтйра стольно-га.евскаго“,
т.-е. Владимгра Святого (980— 1014 г.г.), съ его богатыр­
скою дружиной. Князь-солнышко— центральное светило, около
котораго вращается его планетная система— богатыри и бога-
тырицы, сверкатонце, однако, не только заимствуемымъ отъ цен-
тральнаго солнца свётомъ, но и своимъ собственнымъ внутрен-
нимь огнемъ, какъ светились имъ въ древнейшую эпоху м1роздатя
и небесные спутники нашего дневняго светила, пока не остыли
понемногу и не покрылись твердою корою, отсвечивающею только
солнечный блескъ. Княжеская „гридня“, подобно римскому фо-
руму,— световой фокусъ общественной и государственной жизни,
изъ котораго исходятъ и въ который возвращаются все лучи ея:
подъ звонъ „иолуторапудовыхъ“ чашъ, подъ звуки „яровчатыхъ"
гуслей, здесь сливки древне - тиевскаго общества щеголя-
ютъ другъ передъ другомъ кто чемъ гораздъ, сватают­
ся, интригуютъ, ссорятся, мирятся, замышляютъ богатыр-
сые выезды противъ насильниковъ внутреннихъ и внешнихъ
и отдыхаютъ на лаврахъ после многолетняго стояшя на
сторожевой „заставе".
Что Владизйръ Святой съ его богатырскою дружиной сде­
лался главнымъ центромъ нашего народнаго эпоса — объ­
ясняется темь, что царствоваше этого князя, „краснымъ
солнышкомъ“ разсеявшаго лежавшш дотоле надъ Русью
мракъ язычества и кочевой неурядицы, было действительно
1*
XII

самою светлою эпохою до-татарскаго времени. После же долго-


.тЬтняго гнета аз1ятскихъ пришельцевъ, славный богатыр-
екШ в"Ькъ „князя-солнышка" долженъ былъ представляться
народу въ еще более радужныхъ краскахъ, и даже подвиги
героевъ позднМ тихъ — Дмитр1я Донскаго, Ермака — безсозна-
тельно пр!урочивались новейшими рапсодами все къ тому-же
„солнечному" вйку.
Былины иовгородскаго круга восп^ваютъ героевъ Новгорода
начала X II века, т.-е. того именно цв^тущаго перюда его,
когда онъ служплъ центромъ торгопаго движешя северной
Руси. Герои эти уже не богатыри въ полномъ смысла слова,
ратоборствуюпце за отчизну, за ntpy, „за вдовъ, сиротъ и бед­
ных!. людей"; это, вернее, удальцы , совершающее подвиги не
для блага другихъ, а просто ради удальства пли для личной
своей пользы. Но удальство ихъ все-же развертывается такъ
широко, описывается такъ своеобразно и ярко, что возсоздаетъ
передъ нами живую картину древняго Новгорода и возбуж-
даетъ въ насъ невольное сочувсччие къ самимъ удальцамъ.
Удальцы эти двоякаго рода: вольница п купцы. Въ „слав-
номъ Великомъ Ноп’Ь-город'Ьк, кроме русскаго и иноземнаго
купечества, совершенно естественно стекался также массами
всякий безпрштный людъ. Людъ этотъ, не имевшш иного
достояшя, какъ разве свою кипучую молодость и беззаветную
отвагу, помышлялъ лишь объ одномъ: гдй бы выказать свою
удаль п где бы поживиться на чужой счетъ. Нуженъ былъ
только ловкш челов^къ, чтобы сплотить эту вольницу около
себя въ непреоборимо - сильную дружину. Я вотъ является
такой ловкш человйкъ — В а с и лш Б усла ев о, который, кроме
удали и телесной силы, обладаетъ еще и другими ценными
качествами: денежными средствами, именитымъ родствомъ и
недюжиннымъ для того времени образовашемъ (умеетъ чи­
тать, писать, петь по-церковному). Неудивительно, что ему
съ его молодецкой дружиной удается сделаться грозою це-
лаго Новгорода, а затемъ попасть и въ народную песню. Ря-
домъ съ героемъ вольницы, однако, выдвигается своего рода
богатырь и изъ совершенно противоположнаго лагеря — пзъ
богатаго, степеннаго купечества. И Василш Буслаевъ воюетъ
уже не мечомъ пли копьемъ, какъ доблестные богатыри itieBcicie,
а просто-н&-просто дубиною (червлёнымъ вязомъ) или осью
тележною; Садкб же, богатырь купеческий, борется хоть и не
дубьемъ, да рублемъ, выкупая весь Новгородъ. И у него, какъ
у техъ, своя богатырская дружина, но дружина эта— община
торговая, необходимая ему, какъ охранная стража при его
хш

кочевомъ, небезопасномъ и полномъ прпключенш образе жизни


торговаго гостя. Былинъ о Васшйе Буслаеве и Садке-кушф
записано несколько десятков'].; но все оне могутъ быть
сведены къ 4-мъ отдельнымъ песня мъ: по две на каждаго
удальца. Кроме Вас 1ш я Буслаева п Садки-купца, въ нов-
Г0])0дскпхъ былинахъ является главнымъ действующимъ ли­
цомъ еще только гость Терентъище\ но былина о послед-
немъ— шуточная и онисываетъ случай пзъ будничной жизни
новгородских!» купцовъ.
Въ числе былинъ изъ до-татарскаго перюда, стоящихъ вне
KieBCicaro и новгородскаго круговъ, можно упомянуть здесь
разве только про былину о С уровщ ь-Суздальцп (родомъ изъ
Суздаля, торгуетъ же но Сурожскому пли Азовскому морю);
но былина эта, описывающая борьбу Суровца-Суздальца съ
татарскимъ царемъ Кумбаломъ или Курбаномъ Курбановичемъ,
въ литературномъ огношеши не имеетъ интереса.
Татарщина, обрушившаяся на Русь въ начале XIII века,
такимъ тяжелымъ гнетомъ легла на грудь русскаго народа,
что на долго, на целые века заглушила въ ней вольную
несню. Только изъ удельнаго перюда дошло до насъ несколь­
ко слабыхъ нопытокъ въ эпическомъ роде. Но эти тагсь-на-
зываемыя княж естя песни, по своей малочисленности и раз-
розненностн, едва ли могутъ почитаться даже особымъ цик-
ломъ, а но содерж ант и складу своему на столько безцвет-
ны, что не останавливают внимашя.
Только съ средины XVI века, народное творчество нашло
ceof, опять въ лице И вана Васильевича Грознаго (1533—
1584 г.г.) героя, стоящаго, при всехъ своихъ недостаткахъ,
но уму и силе характера головою выше своихъ окружающихъ.
Здесь описываемыя события по большей части идутъ уже ря-
домъ съ историческими фактами, и потому былины этого кру­
га, московско-петровскгя, какъ и примыкаклщя къ нимъ ка-
зацк/я, могутъ быть названы также историческими песнями.
Но несни эти, и по духу, и по форме своей, уже значитель­
но разнятся отъ песень древней Руси— шевскихъ и новгород-
скихъ. Тамъ, при могучихъ фантастическихъ ббразахъ, раз-
сказъ течетъ величаво-спокойно, разливаясь нередко весьма
широко и какъ-бы даже щеголяя частыми повторешями. Въ
московскнхъ былинахъ эта основная черта эпической поэзш
почти отсутствуетъ; здесь общш характеръ— краткость изло-
ж етя , быстрота и драматизмъ действ1я, а затемъ и заду­
шевная, элегическая нота, которая, чемъ ближе къ нашему
XIV

времени, т4мъ звучитъ громче. Въ то-же время все чаще по­


падаются книж ныя выражешя, повторяющая языкъ москов-
скихъ летописей.
После Грознаго сила былевой песни опять ослабевает'!..
Наиболее выдающаяся личности, наиболее памятные момен­
ты до-петровской Руси, правда, находятъ еще отголосокъ вь
песне: памятуются въ ней царевичъ Д им ш щ пй Угличскт и
Борись Году новь, Г риш ка Отрепъевъ и 'Тушинскш воръ,
М и ха й л о С копит , В а с и л ш Ш у й с к т и Прокопь Ляпунове,
К озьма М ининъ и князь П ож арскт . Но истинно ноэтическш
элементъ проявляется уже только урывками.
Съ воцарешемъ П ет ра I , народное вдохновеше какъ-бы
на время окрыляется. Энергический, стропй образъ великаго
преобразователя, какъ и некоторыя частности изъ его го­
сударственной и семейной жизни, живо воскрешаютъ въ
памяти народной незабытаго еще вполне въ теченш ста
слишкомъ летъ Грозваго. Для нрославлешя взятгя Азова
оказывается уже готовый матер1алъ въ былине о взятш
Казани; расправа со стрельцами напомпнаетъ знакомую
старую песню о томъ, какъ Грозный царь Иванъ Васильевичъ
„выводиль измену изъ Москвы"; заключенная въ монастырь
царица повторяетъ жалобу другой царственной схимницы; пре­
данное войско плачетъ по умершемъ царе и тамъ, и здесь.
Кроме указанных^ тэмъ, „петровсшя" песни слагались и по
поводу шведскихъ походовь и волнешя донцовъ, причемъ дей­
ствующими лицами являются Графъ Борись Петровича Ш е-
ремет евь, князья Долгорукге, Семенъ П а л ш и Иванъ К рас-
нощековъ, донцы Флоръ М иняевичъ, Сенька М а н о ц кт и Н е-
красовь, гиведстй король, М азепа, Шлгтпенбаосъ и Лёвен-
гаупть. Не говоря, однакожь, уже и о томъ, что о наиболее
прославившихъ царствоваше Петра внутреннихъ реформахъ
народное творчество вполне умалчпваетъ (единственный на-
мекъ на государственныя мерощшгпя Петра встречается въ
песне о Жадожскомъ каналгь), и въ излюбленныхъ этимъ гвор-
чествомъ тэмахъ нолётъ его еще нпже, чемъ въ песня хъ о
Грозномъ. Т е пзъ „петровскихъ" былинъ, где преобладает!,
элементъ элегичесшй и лирическш, придающш пмъ известную
образность и звучность, составляютъ уже переходъ къ народ-
нымъ песнямъ семейнымъ п разгульнымъ; друпя же, переда-
юпця въ более или менее сухихъ, отрывочныхъ чертахъ го­
лые факты, отзываются простыми релящями.
Съ смертно Петра умолкаетъ навсегда и настоящая быле­
XV

вая песня. Солдатыая песни, слагавшаяся еще после того и


въ царствованш Екатерины II, и въ 1812 году, и въ наше
время, имйютъ съ былевою поэз1ею одно только общее: что
пр!урочиваются къ известнымъ историческимъ событаямъ; но
лишены уже всякаго лптературнаго значешя.
Параллельно съ былинами московско-петровскаго цикла
возникали былины казацш я, воспевающая героевъ казачества:
Е р м а к а , Стеньку Р азина и другихъ. Судьба этихъ героевъ
и въ самыхъ былинахъ находится въ такой тесной зависимо­
сти отъ царей московскихъ, что былины объ нихъ составляютъ
только необходимое дополнеше къ общей картине былевой
Москвы. И здесь, чемъ далее, те.чъ менее плавно и спокойно
течетъ стихотворный разсказъ, прерываемый личными muiя т ­
ями певца. Богатыри-казаки, иокоривпне царство Сибирское,
мельчаютъ и обращаются въ разгульныхъ бродягъ, въ разбой-
Ш1чковъ-Язат1оремщичковъ“-, стройная былина переходить въ
простую удалую песню.
Кроме перечисленныхъ рязрядовъ былинъ можно разли­
чить еще одинъ: разрядъ былинъ безышянныосъ или молодец-
кш ъ. Сложенныя въ свое время объ определенномъ лице, бы­
лины эти, благодаря своему преимущественно певучему скла­
ду и лирическому характеру, не успели еще разложиться въ
побывальщину или прозаическую сказку, но съ течешемъ вре­
мени утратили уже имя воспеваемаго лица и потому не мо­
гутъ быть прямо отнесены къ тому или другому былевому кру­
гу. Оне служатъ какъ-бы последнею ступенью отъ наегоя-
щихъ былинъ къ обыкновеннымъ народнымъ песнямъ.
Первымъ собирателемъ нашихъ народныхъ былинъ былъ
англичанинъ Ричардъ Джемсъ, въ рукопись котораго, начи­
нающуюся съ 1619 года (со „ста двадцать седьмаго года ось-
мои тысячи"), вошли одне былины московсюя. Только въ
начале следующаго XVIII века, Киршею Даниловымъ (ве­
роятно, казакъ сибпрскш) были записаны и наиболее из­
вестным былины шевсыя и новгородская, которыя, такимъ
образомъ, по рукописном у своему возрасту на сто летъ моложе
московскихъ. Въ печати же рукопись Кирши, подъ назвашемъ
Древш я Россшсаая Стихотворешя", появилась впервые всего
bi> 1804 году. Кроме этого издаю я, до второй четверти на­
стоящего столе™ былины, именно московсшя, печатались,
также съ рукописей, только въ песенникахъ Чулкова, Трутов-
скаго, Новикова, Сопикова и др. Съ этого времени начинается
прилежное занисываше былинъ съ устъ народа несколькими
XVI

ревностными собирателями народной старины, преимущественно


тремя: I I . В . Киргъевскимъ (10 томовъ „ПИсень", изд. съ
1860— 1874 г.), I I . Н . Рыбниковымъ (4 тома „ПИсень", изд.
съ 1861— 1867 г.) н А . О. Тильфердингомъ (1 томъ „Онеж-
скихъ былинъ" въ 1336 стран, мелкой печати, изд. въ 1873 г.).
Однако, и до посл'Ьдняго времени для большинства нашего
читающаго общества эти чисто-народныя произведения остава­
лись недоступными, какъ потому что они разсЪяны по мно­
жеству дорого-стоющпхъ книгъ въ нискольких!, десяткахъ Bapi-
янтовъ, такъ и потому, что едва-ли хоть одинъ изъ записанныхъ
вархянтовь, сколько бы онъ ни превосходилъ друпе вар1янты той-
же былины интересными подробностями или поэтическими кра­
сотами, можетъ произвести вполне цельное впечатлеше, имИя
всегда нисколько испорченны хъ стиховъ, явныя недомолвки или
несогласныя съ требовашями современная) изящнаго вкуса и
нравственности выражен iff и частности.
Первыя „попытки соединен!я разныхъ вар!янтовъ былинъ
въ одну и изложен)'я ихъ правильнымъ стихом!>“ принадлежать
графу Л. Н. Толстому, составившему сводъ 4-хъ былинъ о
„старшихъ" богатыряхъ (ВольгЬ, МикулИ, Сухмане и Свято-
горе). Опытъ въ томь-же род!; сдИланъ былъ В. И. Острогор-
скимъ въ его былевомъ разсказИ „Илья Муромецъ, кресть-
янскш сынъ".
Наша задача была— дать русскимъ читателямъ и, въ осо­
бенности, русскому юношеству возможность— въ одной, неслиш-
комъ объемистой книге, близко ознакомиться съ лучшими перла­
ми русской народной эпической поэзш. Съ этою целью сли-
чивъ, по стихамъ, все известные вар!янты избранныхъ былинъ,
выбравъ лучппе, но нашему мнИнно, стихи, устранив!, или
смягчивъ все слишкомъ грубое и сгладивъ шероховатости стихо-
сложетя, затруднявппя плавное течете стиховъ,— мы соста­
вили возможно-полный сводъ каждой былины, причем!, не пре­
небрегли, конечно, ни былинами съ полуразрушенным!, стихомъ
или такъ-называемыми „побывальщинами*, ни прозаическими
„богатырскими сказками", представляющими только послед­
нюю стадпо разложешя былинъ. Расположив!. затИмъ былины
въ хронологическом!. порядке, мы въ отношенш мевскихъ бы­
линъ, представляющихъ какъ-бы разрозненныя части целой
народной эпопеи, позволили себе, для большей занимательности
разсказа, последовать примеру немца Зимрока и финляндца
Лёнрота, которые, въ новейшее время, разрозненные отрывки
древне-германской „Ш;сни объ Амелунгахъ" и финской „Кале-
XVII

валы" сгруппировали въ связныя поэмы: не касаясь существа


былинъ, мы связали ихъ въ возможно-последовательную хрони­
ку, стоявшая же отдельно отъ владтйрова круга былины о „стар­
шихъ" богатыряхъ вложили въ уста славнаго „загуселыцика"—
Добрыни Никитича, какъ то часто встречается и въ другихъ
народныхъ эпическихъ песняхъ.
Имевшшся у насъ въ распоряжеши матерклъ для свода
избранныхъ былинъ прочихъ былевыхъ цикловъ, по количе­
ст ву, хотя еще богаче матер1ала, послужившаго намъ для воз-
становлешя древне-юевской эпопеи, но по качеству своему
онъ значительно уступаетъ последнему; почему, при строгомъ
выборе, все остальные разряды былинъ дали въ общей слож­
ности едва третью часть того, что далъ одинъ древне-ыевскш
эпосъ. Сводъ былинъ о Новгородскихъ удальцахъ приведена,
нами вполне *). Зато изъ следующихъ разрядовъ: московскаго,
иетровскаго и казацкаго, а также изъ былинъ безъимянныхъ,
мы выбрали только татие образцы, которые имеютъ действи­
тельное литературное достоинство и притомъ, разумеется, по
содержание своему, вообще соответствуютъ настоящему изда-
нш , предназначенному для большинства читающаго общества,
въ томъ числе и для юношества. Въ виду той связи, которая
существуетъ между героями казачества съ царями московскими,
мы сочли нужнымъ былины казация поместить хронологиче­
ски среди былинъ московскихъ, вследъ за которыми располо­
жили былины петровская, какъ составляющая прямое ихъ про-
должеше.
Что касается былевыхъ анахронизмовъ, то мелicie позднейпйе
наросты (какъ-то: огнестрельное оруж1е въ древнемъ Iiieee, под-
зорныя трубки, постоянный эпитетъ Ильи Муромца „казакъ" и
т. п.) нами, по возможности, устранены; крупныхъ, органически-
сросшихся со всемъ былевымъ эпосомъ (какъ, напр., вало­
вое наименовате всехъ внеганихъ враговъ иевлянъ „тата-
ровьями") мы не считали себя въ праве тронуть, чтобы не-
нарокомъ не посягнуть на самобытное ядро разсказа. Значеше
важнейшихъ изъ такихъ анахронизмовъ, какъ и вообще всехъ
встречающихся въ былинахъ фактовъ, личностей и предметовъ,
требующихъ поясноая, указано въ приложенныхъ въ конце
книги Примгъчатяхъ, где помещены нами и некоторые,

*) Шуточная новгородская былина о гости Терентьищп, удобная толь­


ко для спещальнаго издашя, помещена нами въ «Историч. Библштек'Ь»
18*8 года, № 3.
XVIII

заслуживаюпце внимашя, ва]лянты былевыхъ стиховъ. Для со-


хранешя самобытнаго характера былинъ мы равнымъ образомъ
удержали значительное число вышедшихъ уже изъ употребле-
шя или малоизв*стныхъ народныхъ словъ, А лф авгт иы й Ука­
затель которымъ также приложенъ.
Относительно стихосложешя былинъ находимъ неизлишнимъ
объяснить следующее:
Первоначальный размерь большей части былинъ— правиль­
ный хореическш: 4, 5 или 6 хореевъ, изъ которыхъ посл*д-
нш, чрезъ прибавлеше короткаго слога, обращень въ дактиль;
напр.:

«Въ стольномъ ! было | горо | д * во | Kieirfc.»

Этотъ размерь, соблюдаемый лучшими рапсодами довольно


строго, принять нами въ большей части былинъ. Р*дк1я от-
ступлешя допущены нами только въ т*хъ случаяхъ, когда и
у рапсодовъ, для большей выразительности, последняя стопа
растянута еще на одинъ лишнш слогъ, на которомъ слышится
полу-удареше, какъ вь сл*дующемъ иронпческомъ возглас*
богатырицы Настасьи Микулпчны:

<Я-то думала, комарики покусываютъ,


Анъ то руссш е богатыри пощ ёлкиваю тъ. >

Изъ сколькихъ бы стопъ ни состоялъ хореическш стцхъ,


привычный слухъ различаетъ всегда ни бол*е, ни мен*е, каш.
т ри ударешя, изъ которыхъ последнее упадаетъ на длин­
ный слогь последней стопы:

<Въ стольномъ было город* во KieB*


Да у ласковаго кн язя у Владйм1ра
Было пированьице почёстенъ пиръ
Н а многихъ князей, на б дяров$.>

(Или:

<На многйхъ князей, на бояровъ.»)

Особенно важно им*ть въ виду это правило при чтенш


такихъ стиховъ, гд* конецъ поел*дней стопы составляетъ от­
XIX

дельное слово, имеющее въ прозаической речи свое особое


удареше, противоположное стихотворному; напр., должно чи­
тать „во чистбмъ пол*“, „ни одной птички", а не „во чистомъ
иоле", „ни одной птички". Чтобы при выговариваши словъ,
требующихъ необычнаго ударешя, не встречалось недоразуме­
ния, нами надъ подлежащими слогами ноставленъ знакъ ударения.
У большей части народныхъ певцовъ, впрочемь, правильный
хореическш размерь утратился: неизменнымъ остается только
услов1е, чтобы въ стихе было т ри ударешя; изъ слоговъ же,
неимеющихъ ударешя, можстъ быть вы пущ ено, но надобности,
сколько угодно, лишь бы между двумя слогами съ ударешемъ
оставался одинъ безъ ударешя. Такъ образовался особый раз­
мерь, нолухореическш, полудактилическш*) (хорошо известный
всякому читателю по знаменитой лермонтовской „П есне про
даря Ивана Васильевича, молодаго опричника и удалаго купца
Калашникова", очевидно, навеянной на чуткаго поэта „Древни­
ми Стихотворешямп" Кирши Данилова):

«Закатйлося красное солнышко,


Закатйлось за горушки высбшя,
З а моря глубошя, ширшйя,
Разсаж дались часты звёзд ы ио свЬтлу небу.»

Нередко первое удареше вь стихе бываетъ и не на третьемъ


слоге, а на второмъ или на первомъ:

«Дружйиа моя добрая, хоробрая,


Т рйдцать мблодцевъ безъ едйнаго!»

Точно также къ концу стиха нередко прибавляются лиш-


Hie слоги, изъ которыхъ въ такомъ случае носледнш полу-
чаетъ некоторое удареше, сообщающее стиху особенную разма­
шистую упругость:
•Ч*
<Я как ъ ржй напаш у д а въ скйрды сложу,
В ъ скйрды сложу, съ иоля выволочу,
Съ ноля выволочу, дома вымолочу,
Д рани надеру да нйва накурю,

* ) Подъ д а к т и л е м ъ ( — мы разумеем ъ зд4сь вообще стопу изъ одного


длиннаго и двухъ коротЕ и хъ слоговъ, т а к ъ к а к ъ и амфийрахги —w j , и
ама иееть ( v v — ) обращаются въ дактиль, если въ начал t стиха выпустить
одинъ или два слога.
XX

П ива накурю д а гостей наберу,—


С танутъ гости пйть, станутъ куш ати,
С танутъ здравствовать меня да похваливатй:
— Ай ты здравствуеш ь, М икула Селянйновичъ!»

Только въ 6-мъ и въ 8-мъ стихахъ сохранено здИсь обыкно­


венное дактилическое окончаше(— Такимъ полухореиче-
скимъ, полудактилическимъ разм!;ромъ изложены у насъ всего
пять былинъ хаевскихъ, а именно: три о „старшихъ" бога­
тыряхъ (№№ 1, 11 и 12) и первая и последняя объ Иль!'.
МуромцИ (jN‘JN7- 9 и 23). Не говоря уже о томъ, что возста-
новить въ этихъ былинахъ, безъ ущерба для ихъ содержашя,
правильный хореическш стихъ, которымъ онИ вероятно так­
же были некогда сложены, представлялось бы очень затруд­
нительным^ такъ какъ не имеется на лицо ни одного вар1ян-
та ихъ такого стихосложешя,— по нашему мнИнпо, неровный,
своевольный хореическо-дактплическш размерь даже соотвИт-
ствуетъ какъ стихшному характеру старшихъ богатырей и по­
являющихся въ первой былин!; объ Иль!> калпкъ нерехожихъ,
такъ и нетвердымъ щагамъ муромскаго героя, сейчасъ поел!;
исцИлешя его отъ тридцатилйтняго паралича и при закат!;
его дней, когда онъ по-старчески при всякомъ случай сЬдой
головой покачиваетъ.
Третш размерь, .весьма схожш съ предъидущимъ, отли­
чается отъ него только обил1емъ во многихъ стихахъ дакти­
ли ческихъ стопъ:

<Высота-ли— высота поднебесная!


Глубота— глубота океанъ-море! >

Или:
«Здравствуеш ь, солнышко Владйэйръ князь
Дай, государь, намъ праведный сУдъ,
Дай на Чурйлу сына Пленковича. >

Благодаря дактилямъ, стихъ делается игривымъ, какъ-бы


рИзво скачущимъ. Этимъ размИромъ поются всИми рапсодами
и изложены и у насъ двИ веселыя былины объ удалыхъ мо-
лодцахъ йевскихъ: Соловь!; Буди млров ич!; (Л'*- 8) и Чурил!;
Плёнкович!; (Х° 18). Къ этому-же размеру приближается и
былина московская о ГришкИ Отрепьев!; (Л‘ 5).
Былины лирическаго характера прпнимаютъ любимый раз-
XXI

м'Ьръ обыкновенных!, народныхъ п!;сенъ, гд'Ь, всл4дств1е двой-


наго соединения дактиля съ анапестомъ, въ стихе остается
всего два ударешя | 11 стихъ npio6p'fe-
таетъ особенную певучесть:
<Ужъ какъ палъ туманъ н а синё море.»
Этимъ складомъ (съ неизбежными въ народной песне от-
ступлешями) поются четыре изъ приведенных!, въ настоящем!,
сборнике былинъ: былина о „царевиче Димитр1е и Борисе
Годунове", последняя петровская („Плачъ войска") и две
безъпмянныя: „Татарскш пол онъ" и „Ужь какъ иалъ туманъ".
Съ заменою второй половины двойнаго стиха дактилем!.,
стнхъ укорачивается ' еще на два слога ( ^ ^ — — 4-yv^) и
даетъ столь-же звучный, довольно редгай размеръ, которымъ
изложена у насъ одна былина („О добрымъ молодце и реке
Смородине"):
«Отломйлася вёточка
О тъ кудряваго деревца.»
НаконеЦъ, следуетъ упомянуть еще объ одномъ стихосло-
женш, резко отличающемся отъ обыкновеннаго былеваго стиха
амфибрахическимъ окончашемъ ( ^ — ^ ) , вместо дактилическаго
(— ^ ) :
«Подымалась полтавская баталья.»
Образцы этого размера, свойственнаго главнейше „солдат­
ским!." песнямъ, можно видеть въ прим. 132.
Что касается прибаутокъ къ былинамъ, этихъ вызывающих!,
ритурнелей въ начале или въ конце ихъ, то, не стесняясь
размеромъ самой былины, оне или принимаютъ лихой дакти-
лическш складъ:
<Нашему хозяину честь бы была!»
или раскидываются широкимъ хореическимъ стихомъ, съ хоре-
ическимъ же окончашемъ:
<Охъ, вы, рощ и, рощ и зеленыя! липушки цветнйя!»
или коротко о б р ы в аю тся :
<Здупинай-най-най!
Bo.if. п еть впередъ не знай. >
Гомеровсюя песни въ древней Грещи пелись, какъ из­
вестно, речитативом!.. Напевы нашихъ народныхъ рапсодовъ
XXII

также очень просты и не ушли далеко отъ речитатива. У каж-


даго пИвца для десятковъ былинъ одинъ, два, много три раз-
ныхъ напИва; но ускоретемъ или замедлетемъ пИ тя, воз-
вышетемъ или понижетемь голоса чрезвычайно разнообразится
напНвъ, такъ что тотъ-л<е немногосложный мотивъ на нИсколь-
кихъ нотахъ въ одной былин!; звучитъ грозно-торжественно,
въ другой протяжно-уныло, въ третьей весело-игриво. „Въ
Ставрй", какъ выразился п’ЪвецъРябининъ, „надо пйть толще,
а въ ПотыкИ тоньше."
Какое впечатлите производить это n im e въ безъискус-
ственной сельской обстановка на всякаго свИжаго человека—
лучше всего можно видИть изъ описатя г. Рыбникова пред­
принятой имъ въ ма!; 1860 года но1;здки въ Заонежье, гдН
ему въ первый разъ удалось услышать настоящаго „скази­
т е ля “, какъ называютъ себя тамошн1е рапсоды. Прпводимъ
здИсь описан1е это собствеными словами собирателя:
„Знакомые мои отговаривали меня всячески отъ поездки
водою: но ихъ словамъ, озеро Онежское очень бурное, пере­
менные вИтра совершенно неожиданны, а въ разныхъ мИстахъ
разсНяно множество мелей и подводныхъ камней. Но хозяинъ
соймы (лодки) понравился мнИ своимъ привИтливымь обраще-
темъ и словоохотливостью, и я скоро уговорилъ его перевести
меня въ Нудожгорскш приходъ. Въ светлую и холодную ве­
сеннюю ночь мы простились съ „баженымъ" (милымъ) город-
комь и поехали къ Ивановскимъ островамъ. Поднялся „стр!;т-
ный“ вИтеръ. ЧИмъ дальше мы подвигались впередъ, тИмъ
сильнее онъ разыгрывался, и только къ утру, часовъ черезъ
шесть самой утомительной работы, измученные гребцы при­
стали къ Шуй-Наволоку— пустынному, болотистому и лесистому
острову, въ 12 верстахъ отъ Петрозаводска. На остров!;
стоить закопченая „фатера"— домикъ, куда въ меженную
и осеннюю пору, при затишьИ, противномъ вИтрИ и бурИ,
проИзж1е укрываются на ночь. Около пристани было много
лодокъ изъ Заонежья, и „фатера" народомъ полнымъ - полна.
Правду сказать, она была черезчуръ смрадна и грязна, и хоть
было очень холодно, но не похотИлась мнгК; взойти въ нее на
отдыхъ. Я улегся на мИшкИ около тощаго костра, заварилъ
ce6f> чаю въ кастрюл!;, выпилъ и поИль изъ дорожнаго запаса,
и, пригревшись у огонька, незаметно заснулъ. Меня разбудили
странные звуки: до того я много слыхивалъ и нИсень, и сти­
ховъ духовныхъ, а такого нап'Ьва не слыхалъ. Живой, при­
чудливый и веселый, порой онъ становилсь быстрее, порой
XX III

обрывался и ладомъ своимъ напоминалъ что-то стародавнее,


забытое нашимъ поколешемъ. Долго не хотелось проснуться и
вслушаться въ отдельный слова песни: такъ радостно было ос­
таваться во власти совершенно новаго внечатлешя. Сквозь
дрему я разсмотрйлъ, что шагахъ въ трехъ отъ меня сидитъ
несколько крестьян!., а поетъ-то седатый старикъ, съ окла­
дистою, белою бородою, быстрыми глазами и добродушнымъ
выражеЕаемъ въ лице. Присоседившись на корточкахъ у по-
тухшаго огня, онъ оборачивался то къ одному соседу, то къ
другому, и пелъ свою песню, перерывая ее иногда усмешкою.
Кончилъ певецъ, и началъ петь другую песню: тутъ я разо-
бралъ, что поется былина о Садке-купце, богатомъ госте. Ра­
зумеется, я сейчасъ же былъ на ногахъ, у говорилъ крестьянина
повторить пропетое и записалъ съ его словъ. Сталъ разспраши-
вать, не знаетъ ли онъ еще чего-нибудь. Мой новый знакомецъ,
Леонтш Богдановичъ, изъ деревни Серёдки, Кижской волости,
пообещалъ мне сказать много былинъ: и про Добрынюшку
Никитича, про Илью Муромца и про Михайла Потыка сына
Ивановича, про удалаго Василья Буслаевича, про Хотенушку
Блудовича, про сорок!, каликъ съ каликою, про Святогора бо­
гатыря, да зналъ-то онъ вар1янты неполные и какъ-то не до-
сказывалъ словъ. Впрочемъ, на первый разъ и записывалось
какъ-то неохотно, а больше слушалось. Много я впоследствш
слыхалъ редкихъ былинъ, помню древше превосходные напе­
вы; пели ихъ певцы съ отлпчнымъ голосомъ и мастерскою
дикцш, а по правде скажу, не чувствовалъ уже никогда то­
го свежаго внечатлешя, которое произвели iuoxie вар1янты
былинъ, пропетые разбитымъ голосомъ старика Леонтья на
Шуй-Наволоке."
Хотя былины поются въ настоящее время и „каликами",
певцами по ремеслу, специальность которыхъ — „духовные"
стихи, но настоящими носителями и рачителями народнаго
эпоса являются „сказители", непромытляюпце своимъпетемъ,
а занимающееся имъ, какъ истинные художники, изъ любви
къ искусству. Они обыкновенно—-зажиточные крестьяне: по
меткому замечашю другаго собирателя былинъ, Гильфердинга,
«былины, повидимому, укладываются только въ такихъ голо-
вахъ, которыя соединяют!, природный умъ и память съ по­
рядочностью, необходимою и для практическая успеха въ
жизни." Лучшимъ изъ жив у щихъ сказителей почитается выше­
упомянутый старикъ - крестьянин!, деревни Серёдки, Кижской
волости, Пудожскаго уезда, Олонецкой губернш, Трофимъ
XXIV

Григорьевичъ Рябининъ (портретъ котораго прилагается къ


нашей книге) — ученикъ двухъ известнейшихъ олонецкихъ
певцовъ начала нынешняго столетия: Ильи Елустафьева и
дяди Рябинина— Игнатгя Андреевыхъ. Кроме крестъянъ, хо-
poinie рапсоды встречаются и между некоторыми перехожими
ремесленниками, именно между занимающимися портнымъ и
сапожнымъ мастерствами. Замечательно однако, что самая
незначительная часть певцовъ грамотна: какъ слепой, прозревъ,
теряетъ прежнюю тонкость осязашя, такъ и человекъ грамот­
ный не въ состояши уже удержать въ памяти пространныхъ
стихотворныхъ рапсодш въ несколько сотъ стиховъ.
Первымъ гонителемъ свободнаго народнаго творчества было
варварство, вторымъ — цивилизащя. Былевая песня наша,
певшаяся когда-то „загуселыциками“ и „каликами перехожими",
везде, где она слушалась охотно: и на княжескихъ пирахъ,
и на семейныхъ торжествахъ горожанъ и крестъянъ, и все­
народно— на рынкахъ и базарахъ,— съ татарскимъ погромомъ
по-неволе смолкла на месте своего зарождешя и искала спа-
сешя въ дали, на севере и на востоке, где ей можно было
еще вольно раздаваться. Но на смену татарамъ явились тутъ
просвещеше и грамотность и, съ каждымъ шагомъ впередъ,
оттесняли стародавнюю песню все далее. Лучпйе образцы
историческихъ былевыхъ песень сохранились до насъ благодаря
лишь тому счастливому обстоятельству, что были записаны
благовременно, за сотни летъ назадъ. Былины жедревне-пев-
сгая и древне-новгородская должны были быть отыскиваемы
новейшими собирателями на отдаленнейшихъ окраинахъ, въ
губершяхъ Олонецкой, Архангельской, Пермской и сибир-
скихъ, въ селешяхъ, лежащихъ среди лесовъ и болотъ, въ
стороне отъ болъшихъ дорогь, отъ торговой и заводской дея­
тельности, преимущественно между раскольниками, крепко дер­
жащимися старины. Но и тамъ начинаетъ понемногу вымирать
поколете истыхъ певцовъ. Какъ слышалъ г. Рыбниковъ вь
Пудоже отъ старожиловъ, еще не такъ давно— въ начале на­
стоящего стол е™ , у местныхъ обывателей всехъ сословш со­
бирались вечеринки „съ сказителями"; но теперь сказители
„вышли изъ моды“ и находятъ себе внимателъныхъ слушате­
лей только въ деревняхъ. Даже на сельской Шунгской ярмар­
ке, въ Повенецкомъ уезде, калики, распевавппе на погосте,
кроме духовныхъ стиховъ, и былевыя песни, исчезли съ 50-хъ
годовъ, но не столько в с л е д с т е равнодуишх слушателей, сколь­
ко „ради порядка", по настояшю земской полицш. Этотъ
XXV

простонародны й „продукт!»" постигла общая участь всякаго


мало требуемаго товара: съ уменьшешемъ спроса, уменьши­
лось и его производство: лучгше певцы— старики съ семью-
восемью десятками за плечами; молодое поколете, зараженное
промышленным], духомъ новаго времени, слушаетъ ихъ песню
одним!» ухомъ и перенимаетъ ее туго. Недалеко то время,
когда передъ пронзительнымъ свистомъ локомотива и фабрпкъ
окончательно замолкнетъ задушевная п е с н я о седой старине!
Темъ большее значеше, поэтому, прюбретаютъ записан­
ные нашими почтенными собирателями еще „съ голоса“ по­
следних!» певцовъ обрывки русскаго народнаго эпоса. Поэтому
же, надеемся, будетъ ыеизлишенъ и настоящш, возможно-пол­
ный, систематически! сводъ лучшихъ изъ этихъ обрывком»,
своего рода антология нашей народной эпической поэзш.

—— «за© —
ВЫ ЛИНЫ швсш.

2*
БЫ Л И Н А П ЕРВАЯ.

ВОЛЬГА ВСЕСЛ АВЬЕВИ ЧЪ '

Нашему хозяину честь бы была,


Намъ бы, ребятамъ, ведро пива было:
Самъ бы иснйлъ да п намъ бы ноднёсъ.
Станемъ мы, ребята, сказывати,
А вы, люди добрые, послушайте
Что про старое время, про доселешнее.
йзъ-за лёсу было изъ-за темнаго,
Язъ-иодъ чуднаго креста съ-подъ Леванидова, (1
Изь-подъ бёлаго горюча камня Латыря— (2)
Тутъ повышла, повышла, повыбежала,
Выбегала-вылегала матка Волга-река,
Местомъ шла она ровно три тысячи верстъ,
А и много же въ себя она pi;in, побрала,
Да побольше того ведь ручъевъ пожралк,
Широко-далеко подъ Казань прошла,
Шире, далей того да подъ Астрахань;
Здесь пускала устъё ровно семьдесятъ верстъ,
Выпадала во морюшко Хвалынское.
Да все это, братцы, не старйнушка.
Все-то это, братцы, прибауточка,
А теперь старинамъ у насъ зачйнъ пойдетъ.

* ,*

Какъ не красно солнце въ небе разыграл ос


Какъ во стольномъ городе во Шеве
i Владим1ра у князя солнышка
i

Заводилось пированьице— почёстенъ пиръ,


Собирались всН князья да ббяре,
Pyccnie могуч1е богатыри, (3)
Да и поленицы ли удалыя. (4)
А живетъ во городН во 1йевИ
У своей любезной рбдной матушки,
У честной вдовы Афимьи Александровны,
Добрый молодецъ, боярскш сынъ,
Что по имени Добрынюшка Никитичъ младъ. (5)
Какъ садила его матушка за грамоту,
Какъ учила уму-разуму да вИжеству,
Какъ возрастала до полнаго до возраста,—
Сталъ Добрынушка въ чисто поде поезживать,
На почёстенъ пиръ къ Владимиру похаживать,
На пиру да во гусёлышки поигрывать.
А и будетъ день во половинИ дня,
Княженецкш столъ да во полу-столИ,
За столомъ Bet пьяны-веселы,
Самъ Владшпръ свНтелъ-радошенъ,—
Во столовую во гридню княженецкую
Входить тутъ Добрынюшка Никитичъ младъ,
Крестъ кладетъ да по писаному,
И поклонъ ведетъ да ио учёному,
Поклоняется на всИ четыре стороны,
Солнышку Владюпру въ особину.
Проводили молодца тутъ во болыпбй уголь,
Во большой уголь, во мНсто большее,
За столы садили за дубовые,
За тИ яства за сахарныя,
За if. питья за медвяныя.
Не златая трубочка вострубила,
Не серебряна саповочка возыграла—
Воспроговорилъ самъ батюшка Владшпръ князь,
Воскричалъ да громкимъ голосомъ:
„Гой вы, слуги мои, слуги верные!
Наливайте-ка вы чару зелена вина,
Наливайте чару пива пьянаго,
Наливайте чару меду сладкаго,
Слейте всИ три чары во единую,
Подносите чару добру молодцу,
Молоду ДобрынюшкИ Никитичу."
Слушалися князя слуги вНрные,
5

Наливали чару зелена вина,


Наливали чару пива пьянаго,
Наливали чару меду сладкаго,
Слили вей три чары во единую:
Стала мерой чара въ полтора ведра,
Стала весомъ чара въ полтора пуда;
Подносили молоду Добрышошке.
Принималъ ее Добрыня единбй рукой,
Выпивалъ ее Никитичъ единымъ духомъ,
Самъ Владшпра на томъ поздравствовалъ.
И спрогЬворптъ Владшпръ столыю-к1евскш:
„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
А бери-ка ты гусёлышки яровчаты,
Поподёрни-ка во струнки золочёныя,
По уныльному сыграй намъ, но умильному,
Во другой сыграй да по весёлому."
Какъ беретъ Добрыня во белы рукп
. Т е звончатыя гусёлышки яровчаты,
Иоподёрнетъ да во струнки золочёныя,
Заиграетъ стихъ Еврейскш по уныльному,
По уныльному да по умильному—
Во пиру все призадумались,
Призадумались да позаслушались.
Заигралъ Добрыня по весёлому,
Игрище завелъ отъ Ерусолима,
Игрище другое отъ Царя-града,
Трепе отъ стольна града KieBa—
Во пиру привелъ всехъ на весельице.
Какъ Владшпру игра та показалася,
Говоритъ Владшпръ стольно-тевскш:
„Ай же ты, лихой игрокъ Добрынюшка!
Раснотешь-ка мне еще князей да бояровъ,
Увесели могучшхъ богатырей:
Заведи старинку стародавнюю
Про того про старшаго богатыря,
Про удалаго Вольгу Всеславьича.“ (6)
Какъ повелъ опять Добрыня по гусёлышкамъ,
Заигралъ напевкп святорусскгя,
Заводилъ старинку стародавнюю
Про удалаго Вольгу Всеславьича:

* *
*
6

„Закатилося красное солнышко,


Закатилось за горушки высота,
За моря глубоия, широкая,
Разсаждались часты звезды но св^тлу небу—
Нарождался на матушке святой Гуси
Молодой богатырь Вольга Всеславьевичъ.
Только будетъ Волъге полтора часа,
Говорить Вольга, будто громъ гремить:
„— А и гой еси, сударыня матушка.
Молодая Мареа Всеславьевна!
Ты не пеленай во пелену червчатую,
Не поясай въ поясья шелковые—
Пеленай меня, сударыня матушка.
Въ кр4пк!я латы булатныя,
А на буйну голову клади златъ шеломь. „
Вь праву руку — палицу свинцовую,
Чтобы вёсомъ была палица въ триста нудь.—
„Росъ-подросъ Вольга до пяти годковъ.
Какъ пошёль Вольга но сырой земле—
Мать-сыра земля всколыбалася,
По темнымъ л^самь звёрп разбежалися.
По подоблачью птицы разлеталися,
По синю морю рыбы разметалися.
И пошёль Вольга Всеславьевичъ
Обучаться всякнмъ хитростямъ-мудростямъ:
Обучался первой хитрости-мудрости—
Обертываться яснымъ соколомъ;
Обучался другой хитрости-мудрости—
Обертываться сЬрымъ волкомъ;
Обучался третьей хитрости-мудрости—
Обертываться туромъ — золотые рога.
Да задался отъ семи годовъ,
Обучался до двенадцати.
Сталъ дружину себе набирать Вольга,
Дружинушку добрую, хоробрую.
Набиралъ дружину три года:
Самому Вольге пятнадцать летъ.
И всей его дружине но пятнадцати.
Тридцать молодцевъ набралъ безъ единаго,
Становился самъ тридцатыимъ.
ГИ возговорить Вольга таковы слова:
к— Дружина моя добрая, хоробрая.
Т р и д ц ать молодцевъ безъ единаго!
Слушайте-ка братца большаго,
ДЬлайте-ка дИло новел 1;ное:
Отъ моей отъ славы богатырсгая
ЗвИри ушли во темны лte a ,
Птицы ушли подъ бболока.
Рыбы ушли во синё море,
Во синё море, въ глубоки станы:
Вейте-ка тенёта шелковыя,
Становпте-ка ихъ во темнбмъ лИсу,
1!о темномъ лгк-у. по сырой землИ,
И ловите въ нихъ куницъ и лисицъ,
Веякихъ дикихъ звИрей и черныхъ соболей.—
„Они слушали братца большаго,
ДНлалп дИло повелЬное:
Вили тенета шелковыя,
Становили ихъ во темномъ лИсу,
Во темнбмъ лИсу, по сырой земл'Ь,
Ловили три дня и три ночи—
Не могли добыть ни одного звИрка.
Обернулся Вольга лготымъ звИрёмъ,
Поскачилъ въ темный лИсъ, по сырой землИ,
Загонялъ въ тенета куницъ и лисицъ,
Всяких]) дикихъ зверей и чёрныхъ соболей;
Ни медведю, ни волку спуску нИть;
Да и мелкимъ звИрюшкомъ не брёзгивалъ:
Забиралъ поскакучшхъ заюшекъ,
Бралъ и малыихъ горнастаюшекъ.
И 1Ьоилъ-кормилъ онъ дружинушку,
Обувалъ-од’Ьвалъ добрыхъ молодцевъ,
И носили они шубы соболиныя,
ПеремИнныя шубы-то — барсовыя.
„И возгбворитъ Вольга таковы слова:
„— Дружинушка моя добрая, хоробрая!
Слушайте-ка братца большаго,
ДИлайте-ка дИло повел’Ьное:
ЗвЛ’>ри въ лИсахъ isc/I; повыловлены;
Вейте-ка с4ти шелковыя,
Становите-ка ихъ во темнбмъ лИсу,
Во темнбмъ лИсу, на самый верхъ,
И ловите въ нихъ гусей-лёбедей,
СИрыхъ уточекъ и малыхъ пташечекъ.—
8

„Они слушали братца болыпаго,


Делали д^ло повеленое:
Вили сеточки шелковыя,
Становили ихъ во темномъ лесу,
Во темномъ лесу, на самый верхъ,
Ловили три дня и три ночи—
Не могли добыть ни одной птички.
Обернулся Вольга яснымъ соколомъ,
Полетелъ Вольга по подоблачыо,
Заворачивалъ въ сети гусей-лёбедей
Серыхъ уточекъ и малыхъ пташечекъ.
И поилъ-кормилъ онъ дружинушку.
Все-то яства у него отборныя,
Переменныя яства — сахарныя.
„И возговоритъ Вольга таковы слова:
„— Дружина моя добрая, хорббрая!
Слушайте-ка братца болыпаго,
Д е лайте-ка дело повеленое:
Звери-птицы въ лесахъ все повыловлены;
Вы берите-ка топоры дроворубные,
Стройте-ка судёнышко дубовое,
Ладьте-ка тоневья шелковые,
Поплавочки кладите чиста золота,
Выезжайте на синё море,
И ловите рыбу-сёмжинку, белужинку,
Дорогую рыбу осётринку,
Да и щученьку, малую нлотиченьку.—
„Они слушали братца болыпаго,
Делали дело повеленое:
Брали топоры дроворубные,
Строили судёнышко дубовое,
Ладили тоневья шелковые,
Выезжали на синё море,
Ловили три дня и три ночи —
Не могли добыть ни одной рыбки.
Обернулся Волыа рыбой-щучиной,
Опустился Вольга во синё море,
Изъ глубокихъ становъ рыбъ повыпугалъ,
Заворачивалъ рыбу-сёмжинку, белужинку,
Дорогую рыбку осётринку,
Бралъ и щученьку, малую плотиченьку...
„Какъ прошла тутъ слава великая
ВОЛЬГА ВСЕСЛАВЬЕВИЧЪ. Стрн. 8.

Обернулся Вольга яснымъ соколомъ,


Лолет'Ьлъ Вольга но подоблачыо,
Заворачиваль въ с4тп гусей-лёбедей,
СЪрыхъ уточекъ и малыхъ пташ ечекъ.
9

Ко стольному граду Kieiiy,


Что индейскш царь (7) снаряжается,
Стольный Шевъ градъ взять похваляется,
Божьи церкви разорить, на дымъ пустить.
„И возгбворитъ Вольга таковы слова:
„— Дружина моя добрая, хорббрая!
А и есть ли удалый добрый молодецъ,
Чтб сходилъ бы во царство индейское,
Про царя Салтыка Ставрульевича
Да про думу его тайную пров^дати,
Думаетъ ли ехать на святую Русь?
Таго молодца я буду жаловать
За его за услугу великую.—
„Тутъ всгЬ мблодцы добрые, хоробрые —
Болышй туляется за средняго,
Среднш туляется за мёныпаго,
А отъ меныпаго п ответу нетъ.
Какъ-бы листъ со травой пристилается,
Вся дружина его приклоняется:;
„— Ужь. какого ли удала добра молодца
Н^тъ опричь тебя, Волый Всеславьпча!—
„— Такъ ужь видно жь Волый самому пойти! —
„Обернулся туромъ — золотые рога,
Первый скокъ за цйлу версту скочилъ,
А другой-то скокъ не мголи найти.
Доб4жалъ до царства индейскаго,
Обернулся малой птицей-пташицей,
Садился на царское окошечко,
И слушалъ р^чи тайныя.
„Говоритъ царь Салтыкъ Ставрульевичъ
Со своею царицей Азвяковной:
„— Ай же ты, жена возлюбленная,
Молодая царица Азвяковиа!
Знаешь ли мою царскую выдумку?—
„Говоритъ царица Азвяковна:
„— Ай же, царь Салтыкъ Ставрульевичъ!
Какъ мне знать твою царскую выдумку?—■
„Говоритъ царь Салтыкъ Ставрульевичъ:
„— Я задумалъ ехать на святую Русь,
Завоюю девять городовъ на Руси,
Подарю города девяти сынамъ,
Самому себе возьму славный Шевъ градъ,
10

А теб4, царица Азвяковна,


Подарю дорогую шубоньку.—
„Говорить царица Азвяковна:
„— Ночью спалось— во снИ мнИ виделось:
Съ-подъ восточной съ-подъ сторонушки
Налетала мала птица-пташица,
Л съ-подъ западной съ-подъ сторонушки
Налетала птица чернбй воронъ;
Во чистбмъ пол И онЗ> слеталися,
Межъ собою бились-подиралнс я;
Малая-то птица-пташица
Черна ворона повыклевала,
По перышку его повыщипала,
На вИтеръ всего повьгаустила.
Малая птица-пташица—
Молодой богатырь Волы'а Всеславьевичъ,
Черный воронъ— царь Салтыкъ Ставрулъевичъ.—
„Какъ тИ рИчп царю не слтобилися:
Какъ ударить онъ царицу по бИлу лицу,
Повернется— и въ другой-то разъ,
Кинетъ царицу о кирппчатъ ноль,
Кинетъ ее и въ другой-то разъ:
— А поИду же я на святую Русь,
Завоюю девять городовъ на Руси,
Подарю города девяти сынамъ,
Самому себИ возьму славный Шевъ градъ!—
„Воспрогбворптъ Вольга Всеславьевичъ:
„— Ай ты, царь Салтыкъ Ставрульевпчъ!
Не бывать тебИ на святой Руси,
Не владеть тебИ градомъ Шевомъ!—
„Обернулся Вольга сИрымъ волком].,
Поскочилъ Вольга на кошошенъ дворъ,
Добрыхъ коней всЪхъ попёребралъ.
Глотки у всЬхъ попёрервалъ;
Обернулся малымъ горнастаюшкой,
ПобИжаль по подваламъ, по погребамъ,
У тугйхъ луковъ тетивкп накусывалъ,
У калёныхъ стрНлъ желИзца повьшиыалъ,
Сабли острыя повыщербилъ,
Палицы булатныя дугой согнулъ.
Обернулся тогда яснымъ соколоиъ,
Высоко взвился по подоблачьто.
11

Нолет4лъ далече во чистб поле,


Ко дружииуппсЬ доброей, хорбброей,
Разбудилъ удалыхъ добрыхъ мблодцевъ:
„— Гой, дружина моя добрая, хоробрая!
Не время теперь спать, пора вставать!
Мы пойдемте-ка къ царству индейскому!—
„И пошли они къ царству индейскому,
Подошли къ стЗш'Ь белокаменной;
К р е п к а с т е н а б ел о к ам ен н а,
Вороты въ стене железныя,
Крюкй-засовы все медные,
Стоятъ караулы денны-нощны,
Стоитъ подворотня— дорогъ рыбш зубъ,
Мудрёные вырезы вырезаны,
А и только въ ныр4зъ мурашу пройти.
Закручинились мблодцы, запечалились:
„— Потерять, знать, даромъ буйны головы!
А и какъ намъ будетъ сгЬну пройтп?—
„Молодой Вольга догадливъ былъ:
Самъ себя обернулъ мурашикомъ
И всехъ добрыхъ мблодцевъ мурашками—
Прошли они с Tin у б^локаменну,
На ту сторону, въ царство пндейское.
Обернулъ опять добрыми молодцами
Со всею со сбруею ратною,
Говоритъ имъ самъ, приказъ даетъ:
я— Дружина моя добрая, хоробрая!
Вы ходите-ка по царству индейскому,
Вы рубите-ка и стараго и малаго,
Не оставьте въ царстве на семена;
Оставьте только женскш полъ,
Красныхъ д^вушекь-душечекь по выбору
Немного немало— семь тысячей.—
„А и ходятъ они по царству индейскому,
А и рубятъ и стараго и малаго,
А и только оставляюсь женскш полъ,
Красныхъ дЗ>вушекъ-дутечекъ по выбору
Немного немало— семь тысячей.
„— Дружина моя добрая, хоробрая!
А станемь-ка теперь полону делить.—
„Что было на дележе дорого,
Что было на д^леж'Ь дешево?
12

Добры кони были по семи рублей,


Сабли острыя по пяти рублей,
Тяжки палицы булатныя по три рубля.
А то было дешево— женскш полъ:
Старушечки были по полушечке,
Молодутечки по две полушечки,
Красны девушки-душечки по денежке.
„То старина, то и деянье!
Синему морю на утешенье,
Старымъ людямъ на послушанье,
Молодымъ молодцамъ на перенйманье,
А веселымъ молодцамъ на потешенье,
Сидючй во беседушке смиренноей,
Испиваючи медь, зелено вино;
А и где мы пьемь, тутъ и честь воздаечъ
Государю-свету, красну солнышку,
Нашему хозяину ласковому!"

БЫ Л И Н А ВТОРАЯ-

ДУНАЙ ИЗАНОВНЧЪ СВАТОМЪ КНЯЗЯ В Щ И Ш Р А .

Хорошо Добрынюшка Никитичъ младъ


Во гусёлышки играетъ во яровчаты,
Хорошо поегъ старинку стародавнюю
Про удалаго Вольгу Всеславьича
Со его дружиной доброю, хорйброю.
На пиру все пр1утпхли, npiy молкну ли,
Hpiy молкну ли да призаслушались.
Какъ встаетъ пзь-за стола съ-за задняго
Старый тутъ Бермята (8) сынъ Васильевичъ,
Говорить самъ таковы слова:
„А слыхалъ еще я отъ старыхъ людей,
Что того Салтыка-то Ставрульича,
Ухватя, Вольга ударилъ о кирпичатъ ио.ть,
Во крохи расшибь да самъ царемъ населъ,
13

Взялъ ceo i царицею Азвяковну,


А его дружина добрая, хоробрая
На тИхъ красныхъ дИвушкахъ пережени лася.“
Какъ тутъ солнышко Владизаръ распотешился,
Повскочилъ со мИста княженецкаго,
По столовой гриднИ заиохкживалъ,
Частую бородку запоглаживалъ,
Белыми руками заразваживалъ,
Желтыми кудрями запотряхивалъ,
Пословечно сударь выговарпвалъ:
„Гой же вы, мои князья да ббяре.
Сильные, могуч1е богатыри!
ВсИ-то вы во ШевИ поженены,
ВсИ-то дИвушки-боярушки повыданы,
Только я, Владим1ръ, не женатъ живу,
Не женатъ живу да холостымъ слыву.
Вы не знаете ли, братцы, красной девицы,
Красной дИвицы— мн$, князю, суиротивницы:
Чтобы станикомъ была ровнёшенька,
Ростомъ, какъ и самъ я, высокбшенька,
Очи были бъ ясна сокола,
Брови были бъ черна соболя,
ТИло было бъ сн'Т>гу бИлаго,
Красотой красна и мн-Ь умомъ сверстна;
Было бъ съ кИмъ мнИ думушку лодумати.
Было бъ съ кИмь словечко перемолвити,
Во пиру-бес’Ьдушк'Ь к$мъ похвалитися,
А и было бы кому вамъ поклонитися,
Было бы кому вамъ честь воздать."
Говоритъ Бермята сынъ Васильевичъ:
„Гой еси ты, батюшка Владим1ръ князь!
Бласлови-ка, государь, мнИ слово вымолвить.
Знаю я тебй княгиню— красну д'Ьвпцу,
Красну дИвицу да супротивницу:
Какъ во той землИ, во хороброй ЛитвИ,
У того у короля литовскаго (9)
Есть двИ дочери любимыя на выданъИ;
Большая-то дочь Настасья королевична
Не пойдетъ къ тебИ княгинею-царицею:
"Ьздитъ въ по.тЬ сильной ноленицею;
Мёньшая же дочь Апраксья королевична (10)
Въ терему сидитъ все, во златомъ верху,
14

Что за трйдевятью ли замочками


Да за трйдевятыо сторожочками:
Красно солнышко ее не запечетъ,
Буйны ватрушки ее не бвгЬютъ,
Многи люди не увндятъ, не обз'арятся.
А и ростомъ-то она высокая,
А и станомъ становитая,
Красотою красовитая:
Черны брови— соболя заморскаго,
Ясны очи— сокола пролётнаго,
Личушкомъ б^ла какъ з н аний снегъ,
Да и въ грамота-то поучёная:
Будетъ съ к4мъ тебе свой векъ коротати,
Будетъ намъ кому п честъ воздать."
Какъ то слово князю по душе пришло.
Больно солнышку словечко лолюбилося,
И возговоритъ онъ таковы слова:
„Ай же вы, мои князья да бояре,
Ай же вы, Mory4ie богатыри!
А кого же мне послать посвататься
За меня, за князя за Владтпра,
У того у короля литовскаго
На прекрасной на Апраксье королевичне?“
В сё за столикомь сидятъ, умолкнули,
Т1р1умолкнули да npiy тихну ли,
Ир1утихнули да затулялися:
Болыше туляются за средншхъ,
Оредше туляются за менылшхъ,
А отъ меньшей тулицы-то и ответу петь.
Возстаетъ опять Бермята сынъ Васнльевичъ:;
„Гой есп ты, солнышко Владтпръ князь!
Бласлови еще мне слово молвитн.
Ты пошли-ка сватомъ добра мблодца,
Тихаго Дунаюшку Иванова f11):
Тихш-то Дунай ведь во послахъ бывалъ,
Много множетво чужихъ земель видалъ,
Тихш-то Дунай п говорить гораздъ—
Ужь кому, какъ не ему бы, и посвататься."
Не изъ болынаго тутъ места, не изъ мёньшаго.
Изъ того ли места да изъ средняго,
Изъ-за столья изъ-за бело дубов а
Возстаетъ удалый добрый молодецъ,
15

Тихш тотъ Дунай Ивановичъ,


Нонизёнько князю поклоняется:
„Гой еси ты, государь нашъ батюшка.
Ласковый Владшпръ стольно-йевскш!
Бласлови и мне словечко молвити,
Безъ казнётя, безъ дальней высылки?"
Говоритъ Владим1ръ стольно-мевскш:
„Ай же, тихш ты Дунай да сынъ Ивановичъ!
Хочешь говорить, такъ говори теперь."
„Жилъ я, государь, во хороброй Литве
Девять летъ у короля литовскаго:
Три года у короля я конюхалъ,
Три года у короля ястольничалъ,
Три года у короля яклюшннчалъ.
А и верно слово говорилъ тебе
Старый человекъ Бермята сынъ Васильевичъ:
Есть две дочери у короля литовскаго,
Обе дочери— пригожая, хоропия.
Много езжпвалъ я по инымъ землямъ,
Много видывалъ я королевишенъ,
Много видывалъ и изъ ума пыталъ:
Та красна лицомъ— да не сверстна умомь,
Та сверстна умомъ— да не красна лицомъ.
Не нахаживалъ я эдакой красавицы,
И не видывалъ я эдакой пригожицы,
Какъ та младша дочка королевская,
Молода Апраксья королевична:
Ходитъ— словно белая лебёдушка,
Глазомъ глянетъ— словно светлый день;
А и въ грамоте-то больно горазда.
Было бы тебе съ кемъ жить да быть,
Было бы кого назвать намъ матушкой,
Величать намъ государыней!"
„Ай же ты, Дунаюшка Ивановичъ!
Ты умелъ ее теперичко новыхвастать,
'Гакъ умей-ка ты ее оттоль и вывести.
Ты возьми съ собою силы сорокъ тысячей,
Ты возьми казны да десять тысячей,
Поезжай во ту во хоробру Литву,
О томъ добромъ деле да о сватовстве
На прекрасной на Апраксье королевичне."
Скоро бралъ Владшпръ чарочку хрустальную,
3
Дорогаго хрусталя восточнаго,
Со краями позлачёными,
Наливалъ во чару зелена вина,
Да не малую стопу, а полтора ведра,
Разводилъ медами да стоялыми,
И подносить тихому Дунаюшк$;
Скоро бралъ Дунаюшка Ивановичъ
Чарочку отъ князя во б4ль1 ручки,
Принималъ одною ручкою,
Выпивалъ однимъ душкомъ,
Подавалъ назадъ Владим1ру,
Понизёнько князю поклоняется:
„Гой еси ты, батюшка Владюпръ князь!
А не надобно мн4 силы княженецкгя,
И не надобно мн$ золотой казны:
Да не биться же мн4 тамъ, не ратиться;
Дай-ка только мн4 товарища любимаго,
Молода Добрынюшку Никитича:
Роду онъ, Добрынюшка, хорошаго,
Да умйетъ онъ съ людьми и pf.’iь вести;
Соизволь еще сходить намъ на конюшенъ дворъ,
Выбрать двухъ жеребчиковъ неёзжанныхъ,
Выбрать два сЬдёлышка недёржанныхъ,
Да еще Bf> плёточки нехлыстаиныхъ,
Самъ пиши-ка ярлыки да скорописчаты
О томъ добромъ д4л4 да о сватовства. “
Бралъ опять Владюпръ чару во б$лы ручки,
Наливалъ во чару зелена вина,
Разводилъ медами да стоялыми,
И подноситъ молоду Добрышошк^:
„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
А пожалуй-ка къ Дунаю во товарищи;
Да идите съ нимъ вы на конюшенъ дворъ,
Да берите тамъ всего, что надобно. “
Скоро всталъ Добрыня на рйзвы ножки,
Скоро бралъ отъ князя чару во б4лы ручки,
Принималъ одною ручкою,
Выпивалъ однимъ душкомъ,
Понизёнько князю кланялся;
Скоро шли они съ палаты белокаменной,
Выходили на конюшенъ. дворъ,
Брали двухъ жеребчиковъ не^зжанныхъ,
17

Брали два сИдёлышка недёржанныхъ,


Да еще двИ плёточки нехлыстанныхъ,
Сами обкольчужилпсь, облагались,
Приняли еще отъ князя солнышка
Ярлыки rfe скорописчаты,
С4ди на добрыхъ коней, поИхалп;
А и видИли ихъ на коней-то сядючп,
Да не видели ихъ на коняхъ поИдучи:
Будто ясны соколы воспорхнули,
По пути-дорожкИ только пыль пошла.
Какъ поИхали они тутъ изъ землн въ землю,
Изъ*земли въ землю да изъ орды въ орду,
Прйзжали скоро въ хоробру Литву,
Ко тому ли королю литовскому,
Заезжали на широкш королевскш дворъ,
Становились противъ самыихъ окошечекъ,
Соскочили со добрыхъ коней.
Говоритъ Дунаюшка Ивановичъ:
„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
Ты побудь-ка тутъ, покарауль коней,
Подъ окошечкомъ косящатымъ похаживай,
За собой добрыхъ коней поваживай,
Во палаты королевсия поглядывай,
Поспевай на выруку, какъ позову тебя.“
Самъ проходить во палаты королевсгае;
Знаетъ онъ порядки королевспе:
Что не надо ни креститься, ни молитвиться,—
Бьетъ челомъ лишь королю онъ, поклоняется:
„Здравствуй, батюшка, король ты хороброй Литвы!“•
На Дуная тутъ король оглянется:
„Ай же, тихш ты Дунай да сынъ Ивановичъ!
А и жилъ ты у меня вгЬдь цНлыхъ девять л$тъ:
Три года ли жилъ во конюхахъ,
Три года ли жилъ во стольникахъ,
Три года ли жилъ во клюшникахъ,
Жилъ-служилъ мнИ вИрой-правдою.
За твои услуги молодецкая
Посажу тебя теперь за больпдй столъ,
Посажу за бблыпш столъ, во мИсто большее,
Ьшь-ка до-сыта да пей-ка до-люби."
Посадилъ за болыпш столъ, во мНсто большее-
Тихаго Дунаюшку Иванова,
Самъ Дуная сталь выспрашивать, выведывать:
„А скажи, Дунай, скажи-ка, не утай себя,
За какимъ ты деломъ къ намъ пожаловалъ?
Насъ лп повидать, себя казать,
Аль по старому пожить да мне служить? “
„Гой ты, батюшка, король ты хороброй Литвы!
Я не васъ щйехалъ повидать, себя казать,
Не по старому пожить, тебе служить,
Я прибыль о добромъ деле къ вамъ— о сватовстве
На твоей на дочери Апраксш
За Владимфа за князя солнышка."
Положилъ онъ ярлыки тутъ на дубовый столъ;
А король въ сердцахъ ихъ мёчетъ о кирпичатъ полъ,
Чёрны кудри рветъ себе на гблове,
Говорить самъ таковы слова:
„Глупый князь Владтпръ стольно-иевскш!
Мёньшую-то дочку сватаетъ,
Большую во девкахъ засадилъ!
Коль Анраксью за кого просватаю,
Такъ просватаю во Золоту Орду,
За того собаку царя Калина.
Самого тебя, Дунаюшка Ивановичъ,
Кабы прежде не служилъ мне верой-правдою,
За твои за речи неумнльныя
Посадшгь бы въ погреба глубоые,
Позадвинулъ бы дощечками железными,
Позасыпалъ бы песками рудожёлтыми,
Нропптомствовалъ бы хлебушкомъ-водицею;
Погостилъ бы у меня ты въ хороброй Литве,
Ума-разума въ головку понабрался бы .“
Какъ тутъ тихому Дуная за беду пало,
Новскочилъ Дунаюшка да на резвы ножки,
Поднялъ ручку выше головы,
Кулакомъ ударплъ по столу —
Столъ дубовый порастрескался,
Питья на столе порасплескалися,
Вся посуда на столе разсыпалась.
Какъ забегалъ тутъ король по застолью,
Куньей шубкой укрывается:
„Ахтп, братцы! вотъ такъ на беду попалъ,
Ахти, братцы! на великую.
Какъ съ бедой, не знаю, развязатися?“
__19____

Со двора ли тутъ бйгцы бйгутъ, шнцы гонятъ:


„Ай ты батюшка, король нашъ хороброй Литвы!
Ъшь ты, пьешь да утешаешься,
А невзгоды надъ собой не выдаешь:
На твоем'ь двор!; на королевскоемъ
Добрый молодецъ неведомый уродствуетъ:
Во л^вой pyici два повода шелковыихъ—
Держитъ двухъ коней да богатырскшхъ,
Во правой рук"6 дубинка сорочинская,
Чебурацкаго свинцу налита въ copoitb пудъ.
Яснымъ соколомъ онъ по двору полётываетъ.
Чернымъ ворономъ онъ пб двору попархиваетъ,
Изъ конца въ конецъ онъ но двору поскакиваетъ,
На всЬ стороны дубинкою помахпваетъ,
Крупной силы побплъ сорокъ тысячей,
Мелкой силушки— и смйты н4тъ.
Неужто намъ изъ-за дйвкп вс1;мъ погйнути?“
А король-то б!>гаетъ но застолью,
Куньей-шубкой укрывается:
„Ай же, тихш ты ДунаюшкаИвановичъ!
Ужь нопомни-ка ты стару хл1;бъ да соль,
Поуйми-ка своего товарища,
Видно, дочушка самймъ вамъ Богомъ сужена.
Ужь вы, служки, нянюшки да мамушки!
Вы б4гите-ка во тёремъ ко златымъ верхамъ,
Отомкните тридевять замочиковъ,
Тридевять да сторожочпковъ,
Къ молодой АпраксгЛ; королевичи^,
Поумойте д’Ьвпцу белёхонько,
Сокрутите хорошохонько,
Проводите на широкш дворъ,
Посадите на добра коня,
Отпустите на святую Русь,
Во замужество за князя за Владгопра. “
Выходилъ Дунай тутъ накрутойкрылецъ,
Унималъ любпмаго товарища:
яАй же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
Полно же тебе теперь уродствовать,
А и есть намъ, видно, помочь бож1я.“
Проходилъ самъ ко златымъ верхамъ,
Тридевять замочиковъ, отщёлкивалъ,
Дверцы со крюковъ выставлпвалъ—
Королевсгая палаты зашаталися.
А сидитъ во терем!;, въ златомъ верху
Молода Апраксья королевична,
Во однихъ тонкйхъ чулочикахъ безъ чоботовъ,
Русая коса-то пораспущена.
Какъ увидала Дунаюшку Иванова,
Испужалась 64лая лебёдушка,
Бросилась какъ угорелая.
Воспрогбворилъ Дунай Ивановичъ:
„Ай же ты, Апраксья королевична!
А идешь ли ты за князя за Владимира?"
Говоритъ Апраксья королевична:
„Ай ты, славный богатырь Дунай Ивановичъ!
Три года я Богу в4дь молилася,
Чтобъ попасть замужъ за князя за Владим1ра.“
Какъ пришли тутъ нянюшки да мамушки,
Поумыли-убИлпли красну девицу,
Напушили личико ей б'Ьлое,
Сокрутили хорошохонько,
Проводили на широкш дворъ.
Бралъ ее Дунай да за 64 л ы ручки,
На добра коня садилъ да къ головё хребтомъ,
Самъ Дунаюшка садился къ голов4 лицомъ.
С4ли на добрыхъ коней, поехали
Да по славному раздолью по чисту полю.
Какъ настигла во раздолъ4 во чистбмъ пол4,
Во пути-дороженькИ ихъ ночка темная,
Пораздёрнули палатку полотняную,
Заходили во палатку опочйвъ держать;
Въ ноженки поставили добрыхъ коней,
Въ головы лп копья долгом4рныя,
По правой рук4 ли сабли острыя,
По л4вой рук4 ли палицы тяжелыя.
А и спять они да высыпаются,
Темну ночку сномъ коротаютъ.
Темной ночкой ничего не вид4ли,
Ничего не вид4ли, да много слышали,
Слышали погоню богатырскую,
Услыхали посвистъ по-змИиному,
Услыхали покрикъ по-зв4рпному.
Говоритъ Дунаюшка Ивановичъ:
„Гой же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
21

В'Ьдь за нами есть погоня богатырская.


Поезжай-ка со Апраксьей королевичной
На святую Русь, во стольный Шевъ градъ,
Къ ласковому князю ко Владим1ру,
Отвези ему поклоны, челомъ-бйтьице,
Да подай ему невесту во белы ручки.
Самъ я здесь останусь, во чистбмъ поле,
Со богатыремъ побиться да поратиться. “
И садили красну девицу дана добра коня,
На добра коня да къ голове хребтомъ,
Самъ Добрынюшка садился къ голове лицомъ,
Распростился и поехалъ съ красной девицей
На святую Русь, на стольный Шевъ градъ.
Тихш же Дунаюшка Ивановичъ
Не съ упадкою, а со прихваткою,
Со прихваткой богатырскою
’Ьдетъ ко богатырю на стретушку.
Какъ не две тутъ горушки скатилися—
Съехалпся два могучшхъ богатыря,
Попытать ли богатырскихъ плечъ,
Поиспробовать отваги молодещйя;
Сделали разъездъ въ чистбмъ поле,
Съехалися во одно место,
Пр1ударшш во палицы булатныя,
Словно громъ грянулъ въ поднёбесьи—
Палицы въ рукахъ ихъ приломилися.
Какъ разъехались опять въ чистбмъ поле,
Съехалися во одно место,
Пр1ударили во сабли острыя—
Остры сабли притупилися.
Въ третш разъ разъехались въ чистбмъ поле,
Съехалися во одно место,
Пр1ударили во копья долгомерныя—
Вышибъ тихш тутъ Дунай Ивановичъ
Изъ седла лихаго су противника,,
Со добра коня сронилъ да на сыру землю,
Самъ едва лишь усиделъ въ седлё,
Не казнилъ удала супротивничка,
Только ко сырой земле копьемъ прижалъ,
Въ белу грудь тупымъ концомъ уперъ:
„Ты скажись-ка мне, удалый добрый мблодецъ,
Ты коей земли, коей орды,
22

Коего отца да коей матери?"


Добрый молодецъ ему отв'Ьтъ держитъ:
„Ай же, тихш ты Дунай да сынъ Ивановичъ!
Что же ты меня не опозналъ?
Во одной дороженьке со мною езживалъ,
Во одной беседушке со мною сижнвалъ,
Со одной и чарочки со мною купшвалъ.
Жилъ у насъ в^дь ровно девять летъ:
Три года ли жилъ во конюхахъ,
Три года ли жилъ во стольникахъ,
Три года ли жнлъ во клюшникахъ."
„Ай же ты, Настасья королевична!
А почто ты ездишь но чисту полю,
Поленицею удалою полякуешь?“
„А почто вы, святоруссйе богатыри,
Увезли сестрпцу мне любимую?
А поляковать я езжу во чисто поле—
Поискать себе да су противника:
А н кто меня побьетъ въ чистбмъ поле,
За того мне и замужъ пдти!“
Говорить Дунаюшка Ивановичъ:
„Во семи земляхъ служплъ я, во семи ордахъ,
Не съумелъ себе я выжить красной девицы,
А теперь я во чистбмъ поле
Супротивницу нашелъ себе, обручницу.
Ай ты, молода Настасья королевична!
Собирайся-ка со мною въ путь-дороженьку,
Скидывай-ка златъ шеломъ со буйной головы,
Скидывай-ка латы со кольчугою,
Обряжайся по-девичьему
Во простую епанёчку белую,
Да поедемъ-ка со мной во стольный Шевъ градъ,
Къ ласковому князю ко Владшпру,
Сходимъ вместе въ церковь божш,
Примемъ вместе по злату венцу.“
Обряжалася Настасья по-девичьему,
Сели на добрыхъ коней, поехали,
Прибыли во стольный Шевъ градъ,
Подъезжали къ матушке ко церкви бож1ей;
А Владшпръ князь съ Апраксьей королевичной
Въ церковь божш ужь ко венцу идетъ.
На церковномъ на крыльце сестрицы встретились,
•2 3

В с т р е т и л и с ь се с тр и ц ы , п о здоровкали сь,
Вместе ли крестились и молитвились,
Вместе ли пошли теперь и въ церковь бояаюг
Вместе приняли и по злату венцу,
Положили заповедь великую:
Съ мужевьями жить да быть, да векъ коротати.
Завели тутъ свадебку, почёстенъ пиръ,
Пированьице на весь крещёный людъ,
Не на мало, не на много— на двенадцать дёнъ.

БЫЛИНА ТРЕТЬЯ.

ДУНАЙ ИВАНОВИЧЪ и НАСТАСЬЯ КОРОЛЕВИЧНА (,2)-


Въ стольномъ было городе во Шеве
Ласковый Владтпръ князь венчается
Со прекрасной со Апраксьеп королевичной,
Тихш ли Дунаюшка Ивановичъ
Съ большею сестрицею венчается,
Съ молодой Настасьей королевичной.
Какъ пошли со церкви GovKiefl,
Приходили во палаты белокаменны,—
Заводили тутъ почёстенъ пиръ,
Пированьице на весь крещёный людъ,
Не на мало, не на много— на двенадцать дёнъ.
Все-то за столы посажены,
Всемъ-то яства, питьица налажены;
Всхоже солнышко идетъ ко западу,
Белый день идетъ ко вечеру,
А почёстенъ пиръ идетъ ко вёсел у,
Въ нолъ-сыта все наедаются,
Въ нолъ-ньяна все напиваются,
Все промежъ собою порасхвасталнсь:
Сильный хвастаетъ великой силушкой,.
Голый щапъ— одёжей цветною,
А богатый— золотой казной;
Кто гораздъ бороться рукопашкою,
24

Кто гораздъ стрИляти изъ туга лука,


Кто гораздъ ноёздить на добромъ конИ;
Умный хвалится отцомъ да матерью,
А безумный— молодой женой.
Какъ выходитъ тутъ Дунаюшка Ивановичъ
Изъ-за т4хъ изъ-за столовъ дубовыихъ,
Изъ-за т4хъ скамеечекъ окольныихъ,
Отъ своей семеюшки лгобимыя,
Молодой Настасьи королевичны;
Сталъ Дунай по горенкИ похаживать,
Пословечно выговаривать:
„А и нИту мблодца во ШевИ
Противъ тихаго Дунаюшки Иванова:
Отъ того отъ короля Литовскаго
Вытащилъ двИ бИлыхъ лебеди,
Самъ себя женплъ н друга пбдарилъ.“
Говоритъ ему Настасья королевична:
„Ай же ты, Дунаюшка Ивановичъ!
Не пустымъ ли ты, Дунай, расхвастался?
Хоть не долго здИсь, во ШевИ, я побыла,
Много я во ШевИ повызнала:
НИту силой мблодцевъ, ухваткою
Супротйвъ Самсона да Самойлова,
НИть поездкой мблодцевъ, посадкою
Супротйвъ Михайла Пбтыка Иванова,
Уговоромъ мблодцевъ, смиреньицемъ
Противъ молода Добрынюшки Никитича,
Красотою мблодцевъ, угожествомъ
Противъ князя солнышка Владюира,—
А на выстрИль нИту изъ тугк лука
Супротйвъ Настасьи королевичны:
На твою головку молодецкую
Иокладу свое колечико серебряно,
Понаставлю свой булатный ножъ,
Отойду сама да на пятьсотъ шаговъ,
Трй раза калену стрИлочку повыстрИлю,
Пропущу сквозь то колечико серебряно,
По тому по острно ножевому,
Чтобъ разсИклась стрелочка калёная
На двИ равныхъ половиночки,
O oi вИсомь и на взглядъ равны,
Покатилися бы на двИ стороны,

Не сронили бы колечика съ головушки."


Какъ тутъ тихому Дунаю ко стыду пришло,
Говорить Дунаюшка Ивановичъ:
„Ай же ты, Настасья королевична!
А мы выйдемъ-ка съ тобою во чисто поле,
Востроты другъ у друга отв'Ьдаемъ,
Кто стрелять гораздМ изъ туга лука."
Выходплъ Дунай съ ней во чистб поле,
Полагалъ колечико серебряно
На свою ли на головку молодецкую,
Понаставилъ свой булатный ножъ;
Отошла Настасья королевична
Отъ Дуная на пятьсотъ гааговъ,
Брала въ ручки тугой лукъ разрывчатый,
Налагала стрелочку калёную:
Натянула за ухо тетивочку,
И спущала стрелочку калёную:
Пропустила сквозь колечико серебряно,
По тому по острш ножёвому;
Раскололась стрелочка калёная
На две равныхъ половиночки,
Обе в^сомь и на взглядъ равны,
Покатились на две стороны,
Не сронили съ головы колечика.
Три раза Настасья королевична
Пропустила стрелочку калёную
Во колечико серебряно,
По тому по острш ножёвому,
Да не сшибла съ головы колечика.
Говорить Дунай ей таковы слова:
„Ай же ты, Настасья королевична!
Становись-ка супротйвъ меня."
Полагалъ колечико серебряно
Ей на буйную головушку,
Понаставилъ свой булатный ножъ,
Отошелъ самъ на пятьсотъ шаговъ.
Первый разъ стрелилъ — перёстрелилъ,
Другой разъ стрелилъ — не дострелилъ,
Третш разъ стрелилъ — попасть не могъ.
Каю, у тихаго Дунаюшки Иванова
Разгорелося тутъ ретиво сердцо,
Ретиво сердцо да молодецкое;
26

Сталъ онъ стрелочкой помахивать,


Самъ ли стрелочке да выговаривать:
„Ай же ты, моя стрела любимая!
Ужь пади-ка ты не на воду, не на землю,
Попади-ка ты Настасье да во белу грудь. “
Восполошилась княгинюшка Апраксин,
Стала тихаго Дуная уговаривать:
„А и гой еси ты, мой любимый зятюшка,
Молодой Дунай да сынъ Ивановичъ!
То была лишь шуточка пошучена."
Возмолйлася ему и молода жена,
Кланялася въ землю, убивалася,
Горючьмй слезами уливалася:
„Гой еси ты, мой любезный ладушка,
Молодой Дунаюшка Иванович!.!
Ты прости, прости меня во женской глупости!
Ты оставь-ка шутку до другаго дня;
Ты теперь, Дунаюшка, хмельнёшенекъ,
Ты теперь, Дунаюшка, ньянёшенекъ,
Угодишь п въ-правду въ молоду жену,
Сделаешь головку безповшшую.“ »
Стали все князья да бояре,
Сильные, Mory4ie богатыри
Тихаго Дуная уговаривать.
Озадорился Дунай, не слушаетъ,
Налагаетъ стрелочку калёную;
Спела у туга лука тетивочка,
Угодила стрелочка калёная
Молодой Настасье да во белу грудь,
Пала молода Настасья на сыру землю,
Облилася кровш горючею;
Тутъ Настасье и славу поютъ.
Подошелъ Дунаюшка Ивановичъ,
Запечалился Дунаюшка, расплакался,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Где головкой пала лебедь белая,
Тамъ пади головкой и ясёнъ соколъ!“
Вынималъ изъ ноженъ саблю острую,
Становилъ въ сыру землю тупымъ концомъ,
Падаль самъ на саблю ретивымъ сердцомъ;
Тутъ и тихому Дунаюшке славу поютъ.
Где головкой пала лебедь белая,
27

Тамъ отъ крови отъ ея напрасныя


Протекала быстрая Настасья-рИченька;
А гдИ палъ головкою ясёнъ соколъ,
Тамъ отъ крови отъ Дунаевой
Протекала славная Дунай-рИка;
На двИ струнки рИчкн расходилися,
Во одно мёстб опять сходилися.
Выростало тутъ два древца кипарисныихъ,
Во одно мИстб верхушки совивалися,
ВИточки со вИточками соплеталпся:
Малы дИти идутъ— набалуются,
Молодые идутъ— надивуются,
Стары люди идутъ— понаплачутся.

БЫ Л И Н А Ч ЕТ ВЕРТА Я .

АЛЕША ПОПОВЧИЪ (")•


Какъ изъ славнаго Ростова, красна города,
Не ясёнъ соколъ съ сокбликомь вылётывалъ—
Выезжали два могучшхъ богатыря,
Что по именп Алешенька Попов ичъ младъ, ( 14)
Съ нимъ молоденькш Екимъ Ивановичъ.
'Ьздилп богатыри плечо въ плечо,
Стремя въ стремя богатырское;
'Ьздилп, гуляли по чисту полю,
Не наезживали ничего въ чистбмъ полИ,
Не видали птицы перелётныя,
Не видали звИря порыскучаго;
Только и наИхалн въ чистбмъ полН
Три дороженьки широк1я,
Промежду дороженекъ горючъ камень лежитъ,
А на камнё подписи подписаны.
Говоритъ Алешенька Поповичъ младъ:
„Ай ты, братецъ мой, Екимъ Ивановичъ!
Человекъ ты поучёный въ грамотИ:
Посмотри на камнй подписи.
Чтб на камнИ-то подписано?"
28

Соскочилъ Екимъ тутъ со добра коня,


Посмотр^лъ на камне подписи,
А на камне три дороженьки расписаны:
„Первая дороженька на Муромъ градъ,
А другая на Черниговъ градъ,
Третья ли ко городу ко Шеву,
Къ ласковому князю ко ВладиMipy. “
Говорить Екимъ Ивановичъ:
„Ай ты, братецъ мой, Алешенька Поповичъ младъ!
Ты какой доролскою изволишь путь держать?"
Говорить ему Алешенька Поповичъ младъ:
„Лучше ехать намъ ко городу ко Шеву,
Къ ласковому князю ко Владим1ру.“
Повернули добры молодцы добрыхъ коней,
И поехали ко городу ко Шеву.
Не доехавши до славной до Сафатъ-реки, (15)
Становились на лугахъ зеленыихъ,
Покормить своихъ добрыхъ коней,
Разставляли два белыхъ шатра.
И Алеша поизволилъ опочйвъ держать.
Мало время нозамешкавпш,
Молодой Екимъ добрыхъ коней
Въ зёленъ луп, пустплъ стреноживши,
Самъ въ шатеръ ложился опочйвъ держать.
Какъ прошла та ночь осенняя,
Ото сна Алеша пробуждается,
Возстаетъ ранд ранёшенько,
Утренней зарею умывается,
Белою ширинкой утирается,
Ко востоку Богу молится.
Молодой Екимъ Ивановичъ
По добрыхъ коней сходилъ скорёшенько,
Попоить сводилъ ихъ на Сафатъ-реку.
Приказалъ Алеша тутъ седлать добрыхъ коней.
Оседлавши онъ, Екимъ, добрыхъ коней,
Снаряжалися ко городу ко Шеву.
Приходилъ къ нимъ тутъ калика перехожая: (16)
Лапотки на немъ семи шелковъ,
Подковыренные чистымъ сёребромъ,
Передокъ унизанъ краснымъ золотомъ,
Шуба соболиная да долгополая,
29

Шляпа сорочинская да земли греческой,


Шелепуга подорожная
Чебурацкаго свинцу налита въ тридцать пудъ.
Говоритъ калика перехожая:
„Ой вы гой еси, удалы добры мблодцы!
Вид'Ьлъ я за славной за Сафатъ-рекой
Молода Тугарина Змйёвича: (17)
Въ вышину-то онъ, Тугаринъ, трехъ сажень,
Нромежъ плечъ-то у него коса сажень,
Промежъ глазъ-то калена стрела,
Конь крылатый подъ Тугариномъ какъ лютый зверь,
Изъ хайлйща-то огбнь пышетъ,
Изъ ушей-то дымъ столбомъ валитъ.“
Привязался тутъ Алешенька Поповичъ младъ:
„Ай ты, братецъ мой, калика перехожая!
Дай свое мне платьице каличее,
Самъ возьми мое да богатырское,
Дай мне лапотки семи шелковъ,
Подковыренные чистымъ сёребромъ,
Передокъ унизанъ краснымъ золотомъ,
Шубку соболиную да долгополую,
Шляпу сорочинскую да земли греческой,
Шелепугу подорожную
Чебурацкаго свинцу налйту въ тридцать нудъ.“
Не отказывалъ калшса перехожая,
Далъ ему свое онъ платьице каличее,
Надевалъ самъ платье богатырское.
Наряжается Алешенька каликою,
Взялъ съ собою шелепугу подорожную
Чебурацкаго свинцу налйту въ тридцать пудъ,
Взялъ еще въ запасъ чингалище булатное,
И ношелъ за славную Сафатъ-реку.
Какъ завпделъ тутъ Тугаринъ сынъ Змеевичъ младъ
Отъ дали Алешеньку Поповича,
Заревелъ, собака, зычнымъ голосомъ,
Инь продрогнула дубравушка зелёная,
Младъ Алеша еле жпвъ идетъ.
Говоритъ ему Тугарпнъ сынъ Змеевичъ младъ:
«,Ап ты гои есп, калика перехожая!
Не слыхалъ ли ты да не видалъ ли где
Про млада Алешу про Поповича?
Я бъ Алешу закололъ копьемъ,
30

Закололъ копьемъ, спалилъ огнемъ."


Говорить Алешенька каликою:
„Ай ты гой еси, Тугаринъ сынъ Змёевичь младъ!
Подъезжал ко мнё поближе ты, ко сткрчищу:
Не слыхать мнё отъ далй-то, чтб ты говоришь."
Подьёзжаль къ нему Тугаринъ сынъ Змеевичъ младъ.
Какъ сверстался младъ Алеша со Тугариномъ,
Шелепугою его по головё хлестнулъ,
Буйну голову Тугарину разбилъ-расшибъ,
Повалилъ собаку на сёру землю,
Самъ вскочилъ ему на чёрну грудь.
А и взмолится Тугаринъ сынъ Змеевичъ младъ:
„Гой еси, калика перехожая!
Ты не самъ ли есть Алешенька Поповичъ младъ?
Если ты Алеша— побратаемся."
Въ тё поры Алешенька врагу не вёроваль,
Отрубилъ ему онъ буйну голову,
Поснималъ съ него онъ платье цвётное.
Платье цвётное да на сто тысячей,
Самого во торокй вязаль,
Одёвался въ платье цвётное,
На коня его садился, на люта звёря,
И поёхаль ко своимъ бёлымъ шатрамь.
Какъ увидёли его Екимъ съ каликою,
Испужались, сёли на добрыхъ коней,
Побёжали ко Ростову городу.
Настпгаетъ ихъ Алешенька Поповичъ младъ.
Какъ обернется Екимъ Ивановичъ,
Показался онъ ему Тугариномъ,
И выдёргивалъ онъ боевую палицу,
Палицу булатную во тридцать пудъ,
И бросалъ ее назадъ себя—
Угодилъ Алешё въ груди бёлыя,
Сшибъ Алешу изъ черкасскаго сёдёлышка,
И упалъ онъ на сыру землю.
Соскочилъ Екимъ тутъ со добра коня,
Сёлъ ему на груди бёлыя,
Ладить ихъ пороть ему чингалищемъ—
И увидёлъ золотъ чуденъ крестъ на немъ,
Самъ заплакалъ, говорить каличищу:
„По грёхамъ мнё, видно, учинидося,
Что убилъ я братца своего родима го! “
АЛЕША ПОПОВИЧЪ. С тр в. зо.

„Ай ты гой ecu, Тугарпнъ сыыъ ЗяЪевичъ мтадъ!


ГГодъ'Г>:!жай ко шгЬ поближе ты. ко старчищу:
Не слыхать мп’Ь, отъ далн-то. что ты говорит:».“
31

Стали оба тутъ его трястп, качать,


Подали ему питья заморстаго,
И пришелъ онъ отъ того ко живности.
Пом4шялися они съ каликой платьицемъ:
Надевалъ калика платьице каличее,
Над^вадъ Алеша богатырское,
А Тугарина-то платье цветное
Положили въ торокй къ себе.
Сами сели на добрыхъ коней,
И поехали ко городу ко Шеву,
Къ ласковому князю ко Владшпру.
Какъ пр!ехали они во Шевъ градъ,
Какъ заехали на княженецкш дворъ,
Соскочили со добрыхъ коней,
Привязали ко столбамъ дубовыпмъ
И пошли во гридни светлыя.
А у ласковаго князя у Владшпра
Со его княгиней со AnpaKciefi
Поразставлены столы дубовые,
И идетъ хорошъ почёстенъ- пйръ.
Какъ вошли во гридни светлыя,
Молятся святому Спасу образу,
Бьютъ челомъ на все четыре стороны,
Князю со княгинею въ особпну.
Говоритъ имъ ласковый Владшпръ князь:
„Гой еси вы, добры мблодцы!
А и какъ же васъ зовутъ по имени,
Величаютъ по изотчеству?
Вамъ ио имени бы можно место дату
По изотчеству пожаловать."
Говоритъ Алешенька Поповичъ младъ:
„Я изъ славнаго Ростова, красна города,
Сынъ Леонтья, стараго попа соборнаго,
А зовутъ Алешею Поповичемъ.
Повстречалъ путемъ Тугарина Змеевпча,
Голову срубилъ чудовищу,
Въ торокахъ его привезъ къ тебе."
Какъ возрадуется тутъ Владюпръ князь,
Говоритъ Алеше таковы слова:
„Гой еси, Алешенька Поповичъ младъ!
А садись-ка ты да по отечеству
Во большое место, во большой уголъ,
4
32

Во другое место богатырское—


Во скамью дубову супротйвъ меня,
Въ третье мёсто— куда самъ захошь."
Не садился младъ Алеша во большой уголь,
Не садился во скамью дубовую,
С^лъ онъ со товарищами на палатный брусъ.
Воскричалъ Владтпръ князь тутъ громкимъголосомъ:
„Гой еси вы, слуги верные!
Вы идите-ка да на шпрокш дворъ
За чудовищемъ Тугариномъ Змеевичемъ,
Вы берите-ка со тороковъ его,
Принесите нредъ лицо мое.“
И идутъ двенадцать добрыхъ молодцевъ,
Принесли Тугарина Змеевича
На доске изъ красна золота,
Посадили во большой уголь.
Рядомъ со княгиней со AnpaKciefl. ( 18)
Были же тутъ повара догадливы:
Приносили яствушекъ сахарныихь,
Приносили белую лебёдушку.
Стали есть всё, прохлажатися;
А Тугаринъ сынъ Змеевичъ младъ нечестно есть:
По ковриге целой за щеку мечётъ,
Проглотилъ заразъ всю лебедь белую,
Закусилъ еще ковригой монастырскою.
Говорить Алешенька Поповпчъ младъ:
„Какъ у моего у государя батюшки,
У Леонтья у попа Ростовскаго,
Было пспще старое, седатое,
Еле по подстолш таскалося;
Какъ хватило псище кость великую,
Где хватило, тамъ и подавилося;
Подавиться и Тугарину Змеевичу
Отъ меня Алеши отъ Поповича.“
Почернелъ Тугаринъ какъ осення ночь,
Прояснелъ Алеша, какъ светёлъ месяцъ.
Были повара опять догадливы:
Приносили зелена вина,
Приносили питьицевъ медвяныихъ,
Питьпцевъ медвяныихъ, заморскшхъ.
Стали пить все, прохлажатися;
А Тугаринъ сынъ Змеевичъ младъ нечестно пьетъ:
33

Въ разъ охлёстываегь чары нД;лыя,


Каждая-то чара въ полтора ведра.
Говоритъ Алешенька Поповичъ младъ:
„Какъ у моего родителя у батюшки,
У Леонтья у попа Ростовскаго,
Было старое коровище,
Еле по двору таскалося,
На поварню къ поварамъ забилося.
Браги пресной целый чанъ охлестнуло,
Где охлестнуло— и треснуло:
Треснуть и Тугарину Змёевичу
Отъ меня Алеши отъ Поповича."
Потемнелъ Тугаринъ какъ осення ночь,
Выдернулъ чингалище булатное,
Бросилъ во Алешу во Поповича;
Да Алешенька на то повёртокъ былъ,
И не могъ Тугаринъ угодить въ него.
А стоялъ у печки у муравленой
Молодой Екимъ Иванович']),
Налету чингалище подхватывалъ,
Самъ Алеше приговаривалъ:
„Ай ты, братецъ мой Алешенька, Поповичъ младъ!
Самъ изволишь ли бросать въ него, аль мне велишь?"
Говоритъ Алешенька Поповичъ младъ:
„Самъ не брошу и тебе бросать не дамъ.
Заутро ужо съ нимъ переведаюсь:
Бьюся съ нимъ я о великъ закладъ,
Не о сте рубляхъ и не о тысяче—
Бьюся о своей о буйной голове."
Въ тг1; поры князья и бояре
Повскочили на резвы ноги,
В се поруки держатъ за Тугарина:
Какъ по сту рублей князья кладутъ,
По пятидесяти бояре,
А крестьяне по пяти рублей.
Гости ли торговые случилися:
Подъ Тугарина Змеевпча
Подписали корабли свои,
Что стояли на быстромъ Днепре
Со товарами заморскими.
За Алешу за Поповича подписывалъ
Изо всехъ владыка лишь черниговскШ.
н*
34

Взвился тутъ Тугарпнъ и съ палатъ ушёлъ,


Па добра коня садился, на люта зверя;
Поднялся на крыльяхъ его добрый конь,
Полетйлъ высоко блпзъ подъ облакомъ.
Со товарищами п Алегпа вонъ пошелъ;
На добрыхъ коней садплися,
И поехали ко славной ко Сафатъ-рйк-Ь;
Поразставилп белы шатры,
Отпустили кбней въ зелены луга,
Сами стали опочйвъ держать.
Тутъ Алеша цел у ночь не спалъ—
Ц^лу ночь стоить да на востокъ лицомъ,
Со слезами Богу молится:
„Дай-ка, Господи, мне тучу грозную,
Тучу грозную со градомъ-дождичкомъ,
Подмочило бы коня крылатаго
У Тугарина Змйевпча,
Опустился бы Тугарпнъ на сыру землю,
Было бы мн4 съ нпмъ посъйхаться.“
По тому лп по Алешину моленио,
По Господнему да по вел$шю,
Наставала туча грозная,
Туча грозная со градомъ-дождичкомъ,
Подмочило крылья у коня крылатаго,
Палъ Тугаринъ на сыру землю.
Прибйгаетъ тутъ Екпмъ Ивановичъ
Ко Алешй съ радостною весточкой,
Что Тугарпнъ йдетъ по сырбй земле.
Скоро младъ Алеша снаряжается,
Взялъ съ собою палицу тяжелую,
Взялъ еще въ запасъ чпнгалпще булатное,
И садился на добра коня,
'Ьдетъ ко Тугарину на стргЬтушку.
А Тугаринъ едетъ на добромъ коне,
На добрЬмъ коне да по сырой земле,
Увпдалъ Алешеньку Поповича,
Заревелъ, собака, зычны мъ голосомъ:
„Гой есн, Алешенька Иоповичъ младъ!
Хошь ли, я тебя огнемъ спалю?
Хошь лп, я тебя конемъ стопчу?
Хошь лп, я тебя копьемъ убыо?“'
Замахнулся онъ чпнгалшцемъ' булатныимъ,
35

Чтобы снять съ Алеши буйну голову,


А Алеша былъ востёръ собой:
Завернулся за ту гриву лошадиную;
Промахнулося чингалшце булатное
И ушло въ сыру землю до чёрена.
Говоритъ Алешенька Тугарину
Изъ-за гривы лошадиныя:
„Гоп же ты, Тугаринъ сынъ Змёевичъ младъ!
Бился ты со мною о великъ закладъ:
Бнться-драться одпнъ-на-одпнъ,
А вёдь за тобою силы смёты нётъ
На меня Алешу на Поповича."
Какъ оглянется Тугаринъ тутъ назадъ себя,
Младъ Алеша былъ востёръ собой:
Вывернулся изъ-за грпвы лошадиныя,
Да ударптъ палицей тяжелою
Въ буйну голову Тугарина Змёевича—
Своротилося главйще на праву страну,
Туловище да на лёвую.
Соскочилъ Алеша со добра коня,
Бралъ чингалище булатное,
Прокололъ собакё уши въ гбловё,
Да главйща-то не можетъ на плечо поднять,
Жалкимъ голосомъ крпчптъ товарищамъ:
„Гой еси, моп вы вёрные товарищи!
Подсобите-ка главйще на плечо поднять."
Подъёзжали верные товарищи,
Помогли главйще на плечо поднять.
И несетъ его Алеша ко добру коню,
Ирпвязалъ кудёрушкамп желтыми
Къ стременамъ ко лошадпныпмъ,
И повезъ ко городу ко Шеву.
Какъ пргЬхалп они во Шевъ градъ,
Какъ заёхалп на княженецкш дворъ,
Бросилъ онъ середь двора чудовище.
Увидалъ ихъ ласковый Владим1ръ князь,
Выходилъ къ нпмъ на краснб крыльцо,
Проводилъ пхъ въ гридни свётлыя,
За у браные столы сажалъ,
Самъ Алешё приговаривалъ:
„Гой еси, Алешенька Поповичъ младъ!
^ ж ь ж п вп-ка ты теп ер ь у насъ во K ie B t,
36

Послужи-ка мне, князю Владтйру;


До-люби тебя пожалую."
Такъ про молода Алешу старину поютъ,
Морю синему на тишину,
Добрымъ людямъ на послушанье.

БЫ Л И Н А П Я Т А Я .

ПЕРВЫЙ БОИ ДОБРЫНИ НИКИТИЧА СЪ З М Ш Ъ


ГОРЫНЧИЩЕМЪ-
Середи ли было лгЬта краснаго,
Во жары ли непомерные Петровские,
Захотелося Добры нюшке Ншштичу
Во студёной быстрой реченьке
Окупати тело богатырское.
Приходилъ Добрыня къ родной матушке,
Ко честной вдове Афимье Александровне,
Говорилъ ей таковы слова:
„Ай же ты, моя родитель-матушка!
Ужь ты дай-ка мне прощеньице,
Дай прощеньице-благословеньице
Съездить ко той славной ко Пучай-реке: (19)
М не охота во студёной, быстрой реченьке
Окупати тело богатырское."
Говорить Добрыне родна матушка,
Та честна вдова многоразумная:
Гой еси ты, светъ мой, чадо милое,
Душенька Добрынышка Никитичъ младъ!
Ты не езди-ка купаться во Пучай-реке;
Та П у чай-река свирепая, сердитая:
Изъ-за первой струйки какъ огонь сечётъ,
Изъ-за средней струйки искры сыплются,
Изъ-за третей струйки дымъ столбомъ валить,
37

Дымъ столбомъ валитъ да съ жаромъ-пламенемъ.к


Не послушался Добрыня родной матушки,
Выходилъ онъ изъ столовой горенки
Да во славныя палаты белокаменны,
Одйвалъ одёжццу дорожную,
Накрывался шляпой земли греческой,
Заходилъ въ шпрокъ конюшенъ дворъ
И уздалъ, сйдлалъ добра коня;
Бралъ коиье съ собою долгомерное,
Тугой лукъ да калены стрелы,
Саблю острую да палицу тяжелую—
Не для драки бралъ, для кроволитьица,
Для потехи бралъ для молодецюя.
Какъ садился тутъ Добрыня на добра коня,
Какъ сьезжалъ да съ пшрока двора
Съ молодымъ слугою, съ малымъ паробкомъ,—
Плеткою добра коня понуживалъ,
Палицей булатною понгрывалъ,
Долгомйрнышгь копьемъ да поворачивалъ.
Какъ поехалъ по чисту нолю да ко Пучай-рЯжЬ,
Какъ иройздиль часъ-другой по красну солнышку—
Богатырское-то тйло разгорйлося,
Разгорйлося да распотйлося.
Приправлялъ коня онъ къ быстрой реченьке,
Соскочилъ скоренько со добра коня,
Бросилъ поводъ малу паробку:
„Ай же ты, дйтннка, малый паробокъ!
Подержи-ка мне, покарауль коня.“
Снялъ съ головки шляпу земли греческой,
Разболакивалъ одёжпцу дорожную,
Штаники со спусками да черны чоботы,
Скидывалъ рубашку миткалнную,
Да спустился во студёну, быстру реченьку.
Заходилъ за струечку за первую,
Заходилъ за струечку за среднюю,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Мнй, Добрыне, говорила матушка,
Мне, Никитичу, наказывала родная:
— Не купайся ты, Добрыня, во Пучай-реке;
Та Пучай-река свирепая, сердитая.—
Анъ Пучай-то реченька кротка, смирна,
38

Будто лужица дождевая. “


Не успёлъ Добрыня слово смолвпти,
Вётра н1>тъ, а тучу нанесло,
Тучи нйтъ, а будто дождь дождить,
И дождя-то н^тъ, а громъ гремптъ,
Громъ гремитъ,да свищетъ молшя.
Ни отколь на молода Добрынюшку
Налетало змёпще Горынчище,
Лютая змёя о трехъ о головахъ,
О двенадцати змёя о хоботахъ.
Говоритъ ему змёя проклятая:
„А в4дь стары люди-то пророчили,
Что убиту быть мнё, змёшцу Горынчшцу,
Молодымъ Добрынею Никитичемъ,
А теперь Добрыня самъ въ моихъ рукахъ!
Захочу теперь— Добрыню я огнемъ сожгу,
Захочу теперь— Добрыню съёмъ-сожру,
Захочу теперь— Добрыню въ хобота возьму,
Въ хобота возьму, да во полонъ снесу. “
Отвёчаетъ ей Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Ай же ты, змёя проклятая!
Ты носнёй-ка захватить Добрынюшку,
Въ ту пору Добрынюшкой п хвастайся,
А теперь Добрыня не въ твоихъ рукахъ.“
Плавать онъ, Добрыня-то, гораздъ в4дь былъ:
Какъ у тамошняго бережка ныркомъ нырнулъ,
Такъ у здёшняго повынырнулъ;
Вышелъ по желту песку да на крутой берёгъ.
Въ ту пору-то паробокъ былъ торопокъ:
Вонъ угналъ коня Добрынина,
Взялъ съ собой копье Добрынине,
Тугой лукъ и каленй стрелы,
Саблю острую и палицу тяжелую—
Неч4мъ-то ему съ зм^ею попротивиться.
А она опять летитъ, проклятая,
Сыплетъ искрами горючими,
Жжетъ ему да тёло бёлое.
Пр1ужахнулося сердце богатырское!
Поглядёлъ Добрынюшка по бережку—
Не случилось ничему лежать на бережкй,
Нёчего-то взять ему въ б^лы ручки.
39

Вспомнилась Добрыне родна матушка:


„Не велела мне, Добрыне, рбдная
Во Пучай-реке купатпся;
А теперь приходить мне кончинушка!"
Иогляде.ть въ последнш разъ по бережку—
Увидалъ тутъ шляпонысу на бережке,
Шляионьку свою да земли греческой.
Скоро бралъ онъ шляпоньку въ белы ручки,
Насыналъ въ нее песочку желтаго,
Желтаго песочку целыхъ три пуда,
Да со всей досадушкой великою
Какъ ударить шляпонькой поганую—
Изъ двенадцати ей ноотшпбъ три хобота,
Новалиль змею съ размаху на сыру землю,
На сыру землю да во ковыль-траву,
Повскочплъ на грудп ей коленками,
Отшибить ей хочетъ остальные хоботы.
Какъ возмолптся змея Добрынюшке:
„Ай же ты, молоденькш Добрынюшка!
Не убей меня ты за напраслину,
А спусти летать да но белу свету:
Буду я тебе сестрою меньшею,
Будешь ты мне братцемъ бблышпмъ. (20)
И положпмъ мы съ тобою заповедь,
Заповедь велику, нерушимую:
Не езжать тебе, Добрышошке, въ Чистополе,
Не топтать моихъ детенышей-змеенышей;
Не летать и мне, змее, къ вамъ на святую Русь,
Не носить въ полонъ народу хриспанскаго."
Поддался Добрынюшка на речь лукавую,
Положплъ съ змеею заповедь великую,
И спустплъ пзъ-подъ коленъ проклятую.
Поднялася вверхъ змея подъ облака,
Полетела прямо да на Шевъ градъ;
Пролетая черезъ Шевъ градъ,
Увидала Князеву пл ем ян н и ц у ,
Молоду Забаву дочь Путятичну, (21)
Чтб повышла съ мамками да съ няньками
Погулять во зеленомъ саду,—
Припадала лютая къ сырой земле,
Ухватила Князеву плем янницу
40

Въ хобота свои змеиные,


Унесла съ собой на гору Сорочинскую, (2г)
Во пещерушки свои з м е и н ы й .
Вь ту пору Добрынинъ малый паробокъ
Подбегал], опять къ нему, ко добру молодцу,
Подавалъ одежицу дорожную,
Подводплъ коня да богатырскаго.
Только с^лъ Добрыня на добра коня—
Какъ не т4ни темныя затёмнёлн,
Какъ не тучи черныя попадали—
Какъ летитъ но воздуху зм?.я проклятая,
Вь хоботахъ несетъ да Князеву племянницу.
Тутъ молоденькШ Добрыня закручпнплся,
Закручинился Добрыня, запечалился.
Въ Шевъ градъ Добрыня поворотъ держалъ,
Прйзжаль на свой пшрокш дворъ,
Проходилъ въ палату б4локаменну,
Во столову горенку ко родной матушке,
Да садился на брусову лавочку,
До самой земли повеснлъ буйну голову,
Ни словечкомъ не промолвплся.
Подходила ко Добрыне родна матушка,
Стала старая его выспрашивать,
Стала старая выведывать:
„Ты объ чемъ, Добрынюшка, кручинишься?
Ты объ чемъ, мой светъ, печалишься?
Отвйчаетъ ей молоденькш Добрынюшка:
„Не объ чемъ я не кручпнюся,
Не объ чемъ я не печалюся;
Только дай-ка, матушка, прощенъпце,
Дай прощеньице-благословеньице
Мне сходить ко князю ко Владтйру:
У него, у князя у Владтпра,
•Зачался почёстенъ пиръ да на двенадцать дёнъ,
На многйхъ князей его, на бояровъ,
Да на всехъ могучшхъ богатырей."
Говорить Добрыне родна матушка:
„Ай ты, светъ мой, душенька Добрынюшка!
Не ходи-ка ты ко князю на почёстенъ пиръ,
А живи-ка во своемъ дому, у матушки,
Хлеба-соли ешь-ка до-сыта,
41

Зелена вина пей до-пьяна,


Золотой казны держи по надобью."
Не послушался Добрыня матушки,
Снаряжался, отправлялся на почёстенъ пйръ
Къ ласковому князю ко Владим1ру.
Какъ на этомъ старина кончается,
А другая начинается.

БЫ Л И Н А ШЕСТАЯ-

ВТОРОЙ БОЙ ДОБРЫНИ СЪ ЗМЪЕМЪ.


Какъ идетъ Добрынюшка Никитичъ младъ
На почёстенъ пйръ ко князю ко Владшпру,
Какъ проходить въ гридню княженецкую,
Гдё стоять столы дубовые,
Стланы скатерти шелковыя,
Нонакладаны уёдушки сахарныя,
Поразставлены наппточки медвяные,—
Крестъ кладетъ онъ по писаному,
И ноклонъ веДетъ да по учёном у,
Поклоняется на всё четыре стороны,
Князю со княгинею въ особину.
Проводили гостя во большой уголъ,
Во большой уголъ, во м4сто большее.
Какъ тутъ ласковый Владшпръ князь
По столовой гриднё запохаживалъ,
На своихъ богатырей посматривалъ,
Пословечно, сударь, выговаривалъ:
„Ай вы, сильные, могучие богатыри!
Хоть идетъ у насъ почёстенъ пйръ на-вёселё,
Самому-то мн"Ь, Владюару, не весело:
Унесла зм4я проклятая Горынчище
У меня любимую племянницу,
Молоду Забаву дочь Путятичну.
42

Вы подумайте-ка, братцы, посоветуйтесь:


На кого бы мн4 накинуть служебку,
Служебку не малую, великую,
Сьёздить на ту гору Сорочпнскую,
Ко пещерушкамъ змеинынмъ
Отыскать, добыть любимую племянницу?"
То услышавши, могупе богатыри
Больийе туляются за средншхъ,
Средnie хоронятся за мёнышпхъ,
А отъ меныпшхъ по чину и ответу нетъ.
Какъ выходнтъ тутъ пзъ-за стола съ-за средняго
Молодой Алешенька Леонтьевичъ:
„Гой ты, батюшка Владшпръ стольно-ьчевскш!
Былъ вчерась я во чистомъ поле,
Виделъ у Пучай-рекп Добрынюшку:
Съ змеищемъ Горынчищемъ онъ дрался-ратился,
Покорплася змея ему, винплася,
Называла братцемъ болышимъ,
Нарекалася сама сестрою мёньшею.
Ты пошли-ка на ту служебку Добрынюшку:
Онъ тебе любимую племянницу
Безъ бою, бозъ дракп-кроволитьица
У названой у сестры своей повыпросптъ."
И возговорилъ Владшпръ стольночаевскш:
„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
Ты садись-ка на добра коня,
Поезжай-ка на ту гору Сорочинскую,
Ко нещерушкамъ змепныпмъ,
Добывай-ка мне любимую племянницу,
Молоду Забавушку Путятичну.
Не добудешь мне племянницы—
Прикажу тебе, Добрыне, голову рубить."
Опустиль Добрыня буйну голову,
Утопилъ во столъ дубовый очи ясньщ,
Н и словечка на т е р е ч и не о т в е тс т в о в а л ъ .
Онъ вставалъ пзъ-за столовъ дубовыихъ,
Выходилъ изъ-за скамеечекъ окольныихъ,
Отдавалъ великое почтеше
Князю за весёло ппрованьице,
И пошелъ къ своимъ палатамъ белокаменнымъ.
Какь прпшелъ b i . столовую во горенку
43

Ко своей ко рбдной матушке,


Говоритъ ему тутъ родна матушка,
Та честна вдова Афпмья Александровна:
„Гой еси ты, свётъ мой, чадо милое,
Душенька Добрынюшка Никитичъ младъ!
Ты объ чемъ, про чтб такъ пригорюнился,
Пригорюнился да закручинился?
М^сто ли въ пиру было не по чину,
Чарой ли въ пиру тебя пообнеслп,
Алп пьянпца-дуракъ поосмёялъ въ глаза?"
Отв"Ьчаетъ ей Добрынюшка Никитичъ младъ.
„Мёсто-то въ пиру мий было по чину,
Чарою въ пиру меня не обнесли,
Пьяница-дуракъ не осмёялъ въ глаза;
А накпнулъ на меня Владтйръ князь
Служебку не малую, великую—
Съездить на ту гбру Сорочпнскую,
Ко пещерушкамъ зм'Ьпныпмъ,
Отыскать ему, добыть племянницу,
Молоду Забаву дочь Иутятпчну. “
Говоритъ Добрынё родна матушка:
^Ты ложись-ка спать поранМ съ вечера,
Мудренее утро будетъ вечера:
Встанешь утрушкомъ отъ молодецуа сна,
Заходи въ конюшеньку стоялую,
Выводи бурка съ конюшенькп,
Дедова коня матёраго,
А стоитъ бурка пятнадцать лётъ,
По колЬна ноженьки въ назёмъ зарощены,
Дверь по поясу въ назёмъ ушла.“
И ложился спать Добрыня съ вечера,
Утрушкомъ вставалъ ранёшенько,
Умывался водушкой белёшенько,
Утирался полотёнышкомъ сушохонько,
Подкрутился х(ЦЭотохонъко,
Выходилъ къ конюшеньке стоялоей,
Изъ назема дверь повытащплъ,
Дедову коню матёрому
Изъ назема ноженьки повыдернулъ.
Выводилъ за уздицу тесьмяную
На широкш дворъ добра коня,
Сталъ добра коня заседлывать, улаживать:
44

Полагалъ сперва подпотничекъ,


На подпотничекъ клалъ потничекъ,
Сверху потнпчка еще да войлочекъ,
А на войлочекъ черкасское сЬдёлышко—
Что седёлышко-то изукрашено:
Ценными шелками пообшйвано,
Да червоннымъ золотомъ обвиваю.
Сталъ подтягивать тутъ подпруги шелковоныси,
Втягиваетъ въ нихъ шпеньки .булатные,
Полагаетъ пряжки красна золота:
Шелкъ не порвется, булатъ не потрется,
Красно золото не ржав^етъ,
Добрый мблодецъ въ седле не стареет!..
Вс^хъ подтягивал, двенадцать пбдпруговъ,
Клалъ еще тринадцатый для крепости,
Чтобы добрый конь изъ-подъ седла не выскочиль,
Добра мблодца въ чпстомъ ноле не выронплъ.
Какъ садился тутъ Добрыня на добра коня,
Какъ съезжалъ да съ широка двора,
Провожала его рбдна матушка,
Подавала на поезде плёточку,
Плеточку семи шелковъ да разныихъ,
Говорила, слезы утираючи:
„Гой еси ты, светъ мой, чадо милое,
Ты возьми-ка плеточку семп шелковъ:
Какъ приедешь на ту гору Сорочинскую,
Какъ начнешь змеенышей потаптывать,
Да не станетъ бурушко поскакивать,—
Ты хлыщп бурка промежъ ушей,
Промежъ ногъ хлыщи да промежъ задншхъ:
Станетъ у тебя бурка поскакивать,
Прочь отъ ногь змеенышей отряхивать,
Всехъ притопчетъ до единаго.“
Отломилась веточка съ садовой яблоньки,
Откатилось яблочко отъ яблоньки,
Отъезжаетъ сынъ отъ родной матушки
Въ чужедальнюю сторонушку.
День уходить за день будто дождь дождитъ,
А неделя за неделю какъ река бежитъ.
'Ьдетъ днемъ Добрынюшка по красну солнышку,
'Ьдетъ ночью онъ по светлу месяцу;
Въехалъ на ту гору Сорочинскую,
45

Сталъ топтать поганы ихъ змеенышей.


Подточили тутъ змееныши
У добра коня копытушки,
И не можетъ добрый конь поскакивать,
Сталъ онъ подъ Добрынюшкоп прппадывать.
Вспомнилъ тутъ Добрынюшка наказъ родительскш,
Выдернулъ онъ плетку пзъ-за пояса,
Плеточку семи шелковъ да разныихъ,
Сталъ хлыстать бурка промёжъ ушей,
Промежъ ногъ хлыстать да промежъ задншхъ,
' Сталъ бурку да приговаривать:
„Ай ты, бурушко, скачи-поскакивай,
Прочь отъ ногъ змеенышей отряхивай."
Сталъ тутъ бурушко скакатъ-поскакивать,
По версте да по другой помахивать,
По коленушкп въ сыру землю погрязывать,
Изъ сырой земли копытушки выхватывать,
По сенной копий земелюшки вывертывать,
За три выстрела да камешки откидывать;
Сталъ онъ прочь отъ ногъ змеенышей отряхивать,
Притопталъ всехъ до едпнаго.
И сходплъ Добрыня со добра коня,
Облачался во доспехи крешая,
Бралъ во праву руку саблю острую,
Полагалъ подъ левую подъ пазушку
Палицу тяжелую булатную,
На белы груди копье да долгомерное,
Клалъ подъ поясъ шелепугу подорожную,
Съ ней и плеточку семи шелковъ—
И пошелъ къ пещерушкамъ змеиныимъ.
Какъ не тени темныя затемнели,
Какъ не тучи черныя попадалп—
Какъ летитъ сама змея Горынчпще,
Во когтяхъ несетъ да тело мертвое.
Увидала молода Добрынюшку—
Опустила тело мертвое
На сыру землю, на мураву-траву,
Подлетела къ молоду Добрынюшке:
„Ай же ты, молоденъкш Добрынюшка!
Ты зачемъ нарушплъ нашу заповедь,
Притопталъ моихъ детенышей-змеенышей?к
46

Отвёчаетъ ей молоденькш Добрынюшка:


„Ай же ты, змёя проклятая!
Я-ль нарушилъ нашу заповедь,
Али ты, змёя, ее нарушила?
Ты зачёмъ летёла черезъ Шевъ градъ,
Унесла у насъ Забаву дочь Путятичну?
Ты отдай-ка мнё Забаву дочъ Путятичну
Безъ бою, безъ дракп-кроволнтьица. “
Не хотёла отдавать змёя
Безъ бою, безъ драки-кроволптьица,
Заводила съ нимъ великш, кроволптный бой.
Бились-ратились они тутъ двое суточекъ,
А не можетъ одолёть змёю Добрынюшка,
Начала змёя его покидывать,
Начала его побрасывать.
Вспомнилъ онъ опять про плеточку,
Плеточку семи шелковъ да разныихъ,
Бралъ во праву руку плеточку,
Лёвою поймалъ зм^ю поганую,
Преклонплъ ее къ сыр5п замлё,
Билъ той плеточкой (шелковою,
Укротилъ аки скотинушку.
Отру билъ тогда зм ёё всё хоботы,
Расппналъ ее да по чисту полю,
Разрубилъ на мелки частички.
И пошла съ востока внизъ до запада
Вкругъ Добрыни кровь змёиная;
Простоялъ въ крови Добрыня трое суточекъ—
Не пожрала крови той сыра земля.
Бралъ опять Добрыня плеточку шелковую,
Билъ той плеточкой сыру землю ,,
Самъ землё да приговаривалъ:
„Разступпсь-ка, мать-сыра, земля
На четыре раступись на четверти,
Всю пожри-ка кровь змёпную.“
Раступилась мать-сыра земля
На четыре да на четверти,
Всю пожрала кровь змёиную.
И сошелъ Добрынюшка Нлкитпчъ младъ
Ко пещерушкамъ змёиныимъ.
Какъ затворено тамъ мёдными затворами,
Подперто желёзнымп подпорами—
ВТОРОЙ БОЙ ДОБРЫНИ СЪ ЗМЪЕМЪ. С тЬв. 47.'

„Л а же ты, Забава дочь Иутятдчцл!


Д ля тебя я ’Ъ дплъ-стрлнстноналъ,
Д ля тебя съ зм4(чо бился-ратился.
.Мы поддень-ка теперь но Ш евъ градъ.”
47

Не пройти въ пещерушки змйиныя.


Онъ желйзныя подпоры прочь откидывалъ,
Медные затворы вонъ отдвигивалъ,
Проходилъ въ пещерушки загЬи н ы я .
А сидитъ тамъ полоновъ-то много множество:
Съ сорока земель царей, царевичей,
Съ сорока ли королей да королевичей,
А простой-то силушки и сметы нйтъ.
И спрогбворилъ Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Ай же вы, цари, царевичи,
Короли да королевичи,
Ты, простая силушка несметная!
Выходите-ка на божью волюшку,
Расходитесь по своимъ мйстамъ,
По своимъ мйстамъ да по своимъ домамъ. “
Стали выходить они на божью волюшку,1
И пошелъ у нихъ великш шумъ.
Не видать одной Забавушки Путятичны.
Проходилъ Добрыня вей пещерушки,
Приходилъ къ последней ко двенадцатой—
Только тутъ нашелъ Забавушку Путятичну,
Ко стене руками врозь приковану.
Со стены снималъ онъ красну девушку,
Бралъ ее за белы ручушки,
Выводилъ съ пещерушекъ змеиныихъ,
Говорилъ ей таковы слова:
„Ай же ты, Забава дочь Путятична!
Для тебя я ездилъ-странствовалъ,
Для тебя съ змеею бился-ратился.
Мы поедемъ-ка теперь во Шевъ градъ,
Къ твоему ко дядушке любимому,
Къ ласковому князю ко Владишру.“
И садился тутъ Добрыня на добра коня,
И садилъ съ собою красну девушку,
И повезъ съ собою по чисту полю.
Говоритъ Добрыне красна девушка,
Молода Забава дочь Путятична:
„За твою за выслугу великую
Назвала бы я тебя, Добрыню, батюшкой—
Называть мне такъ Добрыню не можно;
За твою за выслугу великую
Назвала бы братцемъ да родимыимъ—
48

Называть тебя и братцемъ не можно;


За твою за выслугу великую
Назвала бы другомъ да любимыимъ—
Самъ Добрыня не возьметъ замужъ меня!"
Отвёчаетъ ей Добрынюшка Никитичъ младо:
„Ахъ ты, молода Забавушка Путятична!
Ты изъ роду княженецкаго,
Я изъ роду изъ боярскаго—
Не чета тебё, княжнё, боярскш сынъ.“
И иовезъ ее во стольный Шевъ градъ;
А Владюпръ князь ужь на крылъцё стоитъ,
Съ почестью его встрёчаетъ, съ благодарностью.
Какъ сошелъ Добрыня тутъ съ добра коня,
Опущалъ онъ на земь красну девушку,
Подводилъ племянницу къ Владюпру,
Подавалъ ему во бёлы ручушки.
И дарилъ его Владгопръ золотой казной,
И дарилъ его онъ платьемъ цвётныимъ,
Поклонялся до самой земли:
„А спасибо же тебё, Добрынюшка!
Сослужилъ ты службу мне великую,
Отыскалъ ты мнё любимую племянницу.
Никого не могъ найти я въ цёломъ Шевё,
Изо всёхъ могучихъ изъ богатырей
Одного тебя нашелъ, Добрынюшку!"
Прибёгала тутъ и матушка Добрынина;
Во слезахъ брала его въ бёлы ручки,
Цёловала во уста сахарныя.
И пошелъ тутъ пйръ у нихъ да пированьице,
Что для молодца Добрынюшки Никитича,
Для другой— Забавушки Путятичны.
Такъ про молодца Добрынюшку Никитича
Славу славятъ, старину поютъ,
Морю синему ли на утёшенье,
А вамъ, добрымъ людямъ, на послушанье
49

БЫЛИНА. СЕДЬМАЯ

СТАВЕРЪ Щ И Н О В В Ч Ъ л В А С Ш С А Ш Ю Т Ч Н А f >
Въ столы^мъ бцло городй во Щевй
Да у дасковаго князя у Владимира
Было пированьице, поч.ест,енъ пиръ
На многйхъ князей, на бояровъ,
На всйхъ гбртюшекъ столовыихъ,
На всйхъ людушекъ торговьщхъ,
На всйхъ званыхъ-браныхъ, прцходящшхъ.
На пиру вей дай дал лея,
На честнбмъ вей надавалися,
Чймъ-вибудь вей похвалялнея:
Кто хвалился слапныимъ отечест.водъ,
Кто удалымъ мододечествомъ,
Иной хвастался добрымъ конемъ,
А другой ли шелковьиг!) портомъ,
Изо вейхъ гостей,Ставёръ Годиновнчъ, (J‘)
Молодой торговый гость чердиговскш,; (25)
Лишь одинъ сидитъ, ire йстъ, не пьетъ, не кущаетъ,
Бйлой лебеди не рушаетъ,
Да ничймъ-то молодецъ не хвастаеть.
Ходитъ солнышко Владимир ь князь по горе.н^й,
Самъ Ставру да роенроговоритъ:
„Ахъ ты, молодой Ставёръ да, сынъ Годцновичъ!
Что же ты сидишь, не йшь, не пьешь, не кушаешь,
Бйлой лебеди моей не рушаещь,
Да ничймъ-то, молодецъ, не хвастаешь?
А ли нёчйм ъ вам ъ, черниговцам ъ, п о х в а с т а ти ? “
Отв,йчаетъ молодой Ставёръ Года довить:
„Нечймъ мнй, Ставру, нредъ вамиздйсь дохвастати!
Мнй похвастать— не похвастать отцояъ-^атушкой:
Отца-матушки моихъ въ живыхъ ужь нйтъ.
Мнй похвастать— не похвастать золотой казной:
Золота казна торговая не тощится,
Малы денежки торговыя ;не держатся.
Мнй похвастать— не похвастать ццйтнымъ плат^ицемъ:
Цвйтны платьица мои не носятся:
5*
50

У меня есть тридцать молодцевъ,


Трицццать мблодцевъ— портныхъ все мастеровъ,
Шыотъ кафтанцы мне все снова-на-ново;
День держу кафтанчикъ, подержу другой,
Да снесу кафтанчикъ въ лавоньку на рыночекъ,
Вамъ же, князьямъ-боярамъ, повыпродамъ,
А возьму съ васъ цену полную.
Мнй похвастать— не похвастать крепкимъ чбботомъ:
Чбботы мои не держатся:
У меня есть тридцать мблодцевъ,
Тридцать мблодцевъ— сапожныхъ мастеровъ,
Шыотъ мне чбботы все снова-на-ново;
День держу ихъ, проношу другой,
Въ лавоньку снесу опять на рыночекъ,
Вамъ же, князьямъ-боярамъ, повыпродамъ,
А возьму съ васъ цену полную.
Мне похвастать— не похвастать и добрымъ конемъ:
Добры кбни у меня не ездятся:
У меня кобылочки все златошерстныя,
Все даютъ жеребчиковъ хорошенышхь;
Чтб получше-то жеребчики— то езжу самъ,
Чтб похуже— то сгоню на рыночекъ,
Вамъ же, князьямъ-боярамъ, повыпродамъ,
А возьму съ васъ цену полную.
А и нёчемъ мне предъ вами хвастати.
Разве мне похвастать молодой женой,
Василисой дочерью Микуличной? (,6)
Какъ во лбу-то у нея светёлъ месяцъ,
По косйцамъ— звезды частыя,
Брбвушки чернее черна сбболя,
Очушки яснее ясна сокола;
Всехъ васъ, князей-ббяровъ, продастъ да выкупить;
А тебя, Владшпра, съ ума*сведетъ.“
На то слово на пиру все призамолкнули,
А Владтиру то слово не слюбилося,
спрогбворитъ Владинпръ таковы слова:
„Гой вы, слуги мои, слуги верные!
Вы берите-ка Ставра Годинова
За его за ручушки за белыя,
За его за перстни "за злаченые,
Отведите-ка во погреба холодные
За его хвасткй да за велите,
51

За его за речи неучливыя,


Посадите на овесъ да на воду (а7)
Не на много, не на мало— ровно на шесть дЗяъ.
Пусть-ка такъ Ставёръ да объум4ется,
Пусть-ка тамъ да образумится.
Поглядимъ-ка, какъ Ставрова молода жена
Муженька изъ погребовъ повыручитъ,
Всехъ васъ, князей-бояровъ, продастъда выкупить,
А меня, Владшпра, съ ума сведетъ.“
Взялп слуги верные Ставра Годинова
За его за ручушкп за б'Ьлыя,
За его за перстни за злачёные,
Отвели во погреба глуботе,
Позадвинули дощечками железными,
Позащёлкнули замбчками булатными,
Пропитомство клали овсеца съ водой.
Посылалъ Владюйръ князь грознк посла (п )
Ко Ставру Годиновичу во Чирниговь градъ,
Чтобы дворъ его тамъ запечатати,
Молоду жену его во Шевъ взять.
Въ ту пору Ставровой молодой жене,
Василиск дочери Микуличн4,
Перепала весточка нерадостна,
Что ея любимый мужъ Ставёръ Годиновичъ
Солнышкомъ Владюйромъ во Шеве
Посажёнъ въ полбнъ во погреба холодные
Не на много, не на мало— ровно на шесть летъ.
Говорила Василиса дочь Микулична:
„Деньгами мне выкупать Ставра— не выкупить,
Силою мне выручать Ставра— пе выручить.
Я могу ли, нетъ, Ставра повыручить
Да своей догадочкою женскою. “
Шла тутъ Василиса дочь Микулична
По своей палате белокаменной,
Воскричала Василиса во всю голову,
Во всю голову кричала жалкимъ голосомъ:
„Ай же вы, мои служанки верныя!
Вы бегите-ка ко мне скорёшенько,
Вы рубите-ка мне косы русыя,
Вы несите-ка мне платьица посыльныя
Да седлайте-ка коня мне богатырскаго!“
Подбегали верныя служаночки,
52

Подрубили по-мужскй ей русы }'бсыны!л.


Приносили ей одежицы посылъныя,
Засёдлали ей коня1да1 богатырскаго.
Накрутилась Васйкиса' въ пла*гья цвётнйя,
Назвалась иосломъ со Золотой Орды,
Что грозньшъ иосломъ Васил1емъ Мккуличёмъ,
Набрала дружинушкп хорббрыя,
Сорокъ мблодцевъ—-все молодыхъ борцовъ,
Сорокъ мблодцевъ— все молодыхъ стрйлъцовъ,
И поехала иосломъ ко Шег.у,
Къ ласковому князю ко Владшпру.
Половину ли дороженьки проехали,
А на встречу имъ изъ Шева грозёнъ иосолъ;
Съехались послы тутъ, поздоровались;
Какъ велию’е послы послуются,
Ручка объ ручку они целуются.
Сталъ изъ Шева посолъ выспрашивать:
„Ай и гой же вы, удалы добры мблодцы!
Вы куда поехали, куда васъ Богъ несетъ?“
Говорятъ ему. послу, да таковы слова:
„Мы изъ дальней, де, земли, изъ Золотой Орды,
Отъ грозна царя собаки Калина,
А поехали ко городу ко Шеву,
Къ ласковому князю ко Владшпру,
Взять всё дани-выходы-невыплаты
За немного, за немало— за двенадцать лётъ,
Что за всякш годъ да по три тысячи.“
Какъ изъ Шева посолъ-то позадумался,
Позадумался, въ отвётъ прогбворилъ:
„Самъ я, де, изъ Шева грозёнъ посолъ,
Ъду ко Ставру Годйнову въ Черниговъ градъ,
Дворъ его тамъ запечататп,
Молоду жену его во Шевъ взять.“
Говорятъ ему удалы добры мблодцы:
„Прежде былъ у насъ тамъ постоялый дворъ;
Ныне заезжали — никого ъъ дому:
Молода жена Ставрбва убиралася
Въ дальнюю землю, во Золоту Орду.“
Скоро йеевскш посолъ тутъ поворотъ держалъ,
ПргЬзжалъ в Шевъ градъ ко князю солнышку,
Разсказалъ ему, Владюиру, тихохонько,
Что изъ дальней, де земли, изъ'Золотой Орды,
53

'Ьдетъ къ Шеву немилостивъ посланничекъ


Отъ грозна царя собаки Калина.
А и больно тутъ Владтпръ запечалился;
Покидалися все, пометалися;
Улицы метутъ, да ставятъ ельничекъ; (29)
Передъ воротами ждутъ посланничка
Отъ грозна царя собаки Калина.
А грозёнъ посолъ Васильюшка Микуличъ сынъ,
Не до^дучи до города до Шева,
Пораздёрнулъ во чистомъ поле белой шатёръ,
Оставлялъ дружину у бела шатра,
'Ьдетъ самъ во Шевъ градъ ко князю солнышку.
НргЬзжалъ посолъ во княженецкш дворъ,
Поскакалъ посолъ да со добра коня,
Во сыру землу копье тупымъ концомъ,
А шелковый поводъ на злачёный гвоздь,
У дверей не спрашивалъ придверниковъ,
Прямо шелъ въ полаты б4локаменны,
По ступенцамъ ставится тпхошенько,
По сйнямъ идетъ да полегошенько,
Входить въ гридню княженецкую,
Крестить очи по писаному,
И ведетъ поклоны по учёному,
Клонится на все четыре стороны,
Князю солнышку съ княгинею въ особину,
Наипаче же той Князевой племяннице,
Молодой Забавушке Путятичн-Ь.
Говорить грозну послу Владюпръ князь:
„Здравствуешь, посолъ ты съ Золотой Орды!
Ты садись-ка съ нами за дубовый столъ,
Отдохни съ широкой со дороженьки."
Говорить въ ответь ему грозёнъ носолъ:
„Гой еси ты, князь Владшпръ стольно-ыевскш!
Недосугь сидеть послу, разсжкпвать,
Насъ, пословъ, за то не жалуютъ.
Какъ послалъ меня собака Калинъ царь
Взять съ тебя вей дани-выходы-невыплаты
За немного, за немало— за двенадцать л!>тъ,
Что за всякш годъ да по три тысячи;
Какъ я самъ, посолъ Василш да Микуличъ сынъ,
Взять себе хочу въ супружество
Молоду твою любимую племянницу,

1
54

Что по имени Забаву дочь Путятичну."


Говоритъ Владшпръ стольно-ыевскш:
„Ай ты, молодой Василыошка Микуличъ сынъ!
Я пойду съ племянницей, подумаю."
Выводилъ племянницу изъ горенки,
Спрашивалъ племянницу, вывйдывалъ:
„Ай же ты, моя любезная племянница!
Ты пойдешь ли за того грозна посла,
За млада Васшйя Микулпча?"
Говорить ему племянница тихохонько:
„Ай же ты, мой дядюшка возлюбленный!
Что-то у тебя теперь затеяно,
Что-то у тебя задумано?
Не отдай ты дёвицы за женщину,
Не наделай смеху по святой Руси."
Говоритъ Владшпръ етольно-мевскш:
„Ай же ты, любезная племянница!
Какъ же не отдать мне за грозна посла,
За грозна посла собаки царя Калина?"
„А не быть же то грозну послу— быть женщине.
Знаю я приматы веб по-женскому:
Какъ по улочке идетъ— что уточка плыветъ,
А по горенке ступаетъ почастёнечко;
Какъ на лавочке епдитъ— коленца вместе жметь,
Съ поволбкою глаза поваживаегь.
Речь со провизгомь у ней по-женскому,
Бёдра крутеньки у ней но-женскому,
Ручки беленькн у ней по-женскому,
А и пальчики-то тоненьки по-женскому,
Даже дужки отъ колёцъ не вышли все.
Двое на двое намъ будетъ хоть съ тоски пропасть! “
Говоритъ Владшпръ столыю-ыевскш:
„Я пойду, посла да попроведую:
Буде онъ не мблодецъ, а женщина,
Не пойдетъ онъ по-мужски боротися."
Взялъ-повыбралъ князь семь молодцовъ-борцонъ,
Пять братовъ Причтёнковъ, двухъ Хапиловыхъ.(:!,;)
Выводилъ ихъ на широкш дворъ,
Приходплъ къ Василно Мпкуличу,
Говорилъ самъ таковы слова:
„Молодой Василш ты Микуличъ сынъ!
Не угодно ль со борцами да потешиться,
На широкомъ на двор^ да поборотися?"
Отвечаетъ младъ Васильюшка Микуличъ сынъ:
,А и некому же у меня боротися:
Во чистомъ ноле борцы мои оставлены;
Самому мне разве поотведати?
Я ведь съйзмала по улочке побегивалъ,
Шуточки съ ребяткамп пошучпвалъ."
И выходить коборцамъ онъ на широкш дворъ;
Середи двора они становятся,
На борьбу на рукопашку сходятся.
Молодой Васильюшка Микуличъ сынъ
Какъ возьметъ во праву руку трехъ борцовъ,
Какъ возьметъ во леву руку трехъ другихъ борцовъ,
Столконётъ ихъ вместе да раскинетъ врозь,
А седьмаго-то смахнётъ въ серёдочку—
На земй лежать все семь борцовъ, не могутъ встать.
Плюну ль князь Владтпръ, да и прочь пошелъ:
„Глупая Забава, неразумная!
Дологь волосъ у тебя, умъ кбротокъ:
Женщиною назвала богатыря:
Экаго посла здесь п не видано!"
Позаспбрилась Забава съ княземъ-дядюшкой:
„Ай же ты, мой государь-светъ дядюшка!
А не быть же то грозну послу— быть женщине:
Все приметы у него но-женскому."
Говорить Владтпръ столыю-юевскш:
„Я пойду, еще посла проведую:
Буде онъ не мблодецъ, а женщина,
Не попдетъ стрелять онъ изъ туга лука.“
Выводилъ онъ тутъ двенадцать молодцбвъ-стрелъцовъ,
Славныхъ все, могучшхъ богатырей,
Приходилъ къ Василш Микуличу:
„Молодой Василш ты Микуличъ сынъ!
Не угодно ль со стрельцамп да потешиться.
Изъ туга лука стрелять да за цблу версту?"
Отвечаетъ младъ Васильюшка Микуличъ сынъ:
„Во чистбмъ поле стрельцы мои оставлены;
Самому мне разве поотведати?
Я ведь съйзмала по улочке побегивалъ,
Изъ туга лука съ ребятками постреливалъ.“
В ы х о д и л и тутъ двенадцать молодцбвъ-стрельцовъ,
Изъ туга лука сгреляютъ по сыру дубу,
56

Попадаютъ за цйлу версту во сырой дубъ;


Отъ ихъ стрйлочекъ калёныихъ,
Отъ стрельбы ихъ богатырская
Только сырой дубъ шатается,
Будто отъ погоды сильныя.
Говоритъ посолъ Васильюшка Микуличъ сынъ:
„Гой еси, Владшпръ столъно-гаевскШ!
Богатырс1сихъ вашихъ мнй луковъ не надобно.
Прикажи-ка мнй мой малый лукъ подать,
Волокитное лучёнышко, завозное."
Какъ тутъ кинулись удалы добры молодцы:
Подъ одинъ лп рогъ несутъ пять молодцевъ,
Подъ другой друпе пять несутъ,
Тридцать молодцевъ колчанъ калёныхъ стрйлъ тащатъ.
Говоритъ посолъ Васильюшка Владшпру:
„Ужь потйшу-ка тебя я, князя солнышка!"
Какъ беретъ во рученьку во лйвую
Стрйлочку калёную булатную,
Вытягаетъ тугой лукъ да за ухо:
Спйла шёлкова тетйвка у туга лука,
Взвыла да пошла стрйла калёная—
Вей тутъ сильные, могуч1е богатыри
Бросилися будто угорйлые,
Князь Владшпръ окарачь наползался;
Хлёстнетъ стрйлка по сыру дубу,
Изломала дубъ во чёренья ножёвые.
Говоритъ посолъ Василш таковы слова:
'„Какъ ни жаль сыра дуба мнй, кряковйстаго,
Болй жаль мнй стрйлочки калёныя:
Не найти мнй стрйлкп во чистомъ полй."
Плюнулъ князь Владшпръ, да и прочь пошелъ,
Говоритъ себй да таково слово:
„Развй самъ посла я попровйдую."
Приказалъ принесть дощечку шахматну,
Понаставить золоты тавлёпчки,
Говорилъ послу да таковы слова:
„Молодой Васплш ты Микуличъ сынъ!
Не угодно ли со мной самимъ потйшиться,
Поиграть во шахматы заморсте?"
Отвйчаетъ младъ Васильюшка Микуличъ сынъ:
„Игроки мои въ чистбмъ полй оставлены;
Самому мнй развй поотвйдати?
57

Я вйдь еъйзмала тавлейками посту пывалъ,


Всйхъ ребятокъ въ шашки-шахматы обыгрываяъ. “
„Ай же ты, лихой игрокъ Васильюшка!
Ты поставь-ка на дощечку дани-выходы,
Самъ я, князь, поставлю стольный Шевъ градъ.“
Стали тутъ тавлейками заступыватъ,
Стали по доскй ходить-гулять.
Въ первый разъ посолъ ступень ступилъ—
Ко Владшнру не дбступилъ;
Во другой ступилъ— призаступилъ,
Въ третш разъ ступилъ— игру повыигралъ,
Шахъ и матъ, да и тавлейки подъ доску:
„Ай ты, князь Владшпръ стольно-йевскш!
Проигралъ ты мнй свой стольный Шевъ градъ. “
Говоритъ ему Владшпръ князь:
„Ты изволь меня, посолъ, взятъ головой съ женой! “
И проговорить посолъ да таковы слова:
„А не надобно же мнй тебя съ княгинею,
Да не надобно и вашего мнй Шева:
Ты отдай-ка за меня замужъ племянницу
Молоду Забавушку Путятнчну.“
На велпкихъ радостяхъ Владим1ръ князь
Не пошелъ Забаву больше спрашивать,
Сталъ любимую племянницу просватывать
За грозна посла Василш Микулича:
„А и гой же ты, Васильюшка Микуличъ сынъ!
Хотъ сейчасъ честньгаъ пиркомъ да и за свадебку."
Зачали они справляти свадебку,
Заводили столованьице— почёстенъ пйръ.
Пиръ идетъ у нихъ уже по третш день,
А сегодня имъ идти ко церкви бож1ей.
Закручинился посолъ тутъ, запечалился.
Говоритъ ему Владшпръ столъно-юевскш:
„Что же, молодой Васильюшка, не вёселъ ты?
Что же буйную головушку повйсилъ ты?“
Отвйчаетъ молодой Васильюшка:
Что-то мнй на разумй не весело:
Либо померъ дома родный батюшка,
Либо матушка велйла долго жить.
Нйтъ ли у тебя веселыхъ загусёлыциковъ,
Поиграть въ гусёлышки ярбвчаты,
Спйть про новы времена, про нынйшни,
58

Да про стары времена, доселёшни?“


Доставалъ Владшпръ загуселыциковъ—
Все играютъ да не весело,
Не могли развеселить посла.
Говоритъ посолъ Василыошка Микуличъ сыш>:
„Ан ты, князь Владшпръ стольно-гаевсюй!
Нётъ ли у тебя здесь затюрёмщиковъ,
Чтд у м ё л и бы играть въ гусёлышки? “
Выпускалъ Владшпръ затюремщиковъ,
Стали тё играть въ гусёлышки—
Всё играютъ да не весело.
Говоритъ опять посолъ Василыошка:
„А и гдё же здёсь живетъ, во Шевё,
Молодой торговый гость черниговскш,
Что по имени Ставёръ да сынъ Годиновичъ?
Про него идетъ молва великая,
Что куда гораздъ играть въ гусёлышки,
Петь' про новы времена, про нынешни,
Да про стары времена, доселёшни.“
Говоритъ себё Владим1ръ князь:
„Мне какъ выпустить Ставра, такъ не видать Ставра,
А не выпустить Ставра, такъ разгневить посла.*
Да не смелъ Владшпръ разгнёвить посла,
Посылаетъ за Ставромъ Годпновымъ.
Выводили съ погребовъ Ставра Годинова,
Приводили на почёстенъ пйръ.
Иовскочилъ посолъ тутъ на резвы ноги,
Посадилъ Ставра да супротивъ себя,
Супротпвъ себя въ скамью дубовую.
Сталъ Ставёръ гусёлышки налаживать,
’Сталъ ко стрункё струночку натягивать:
Первую наладилъ съ града Шева,
А другу наладилъ изъ Чернигова,
Третш наладилъ изъ Царя-града;
Сыгрышп повелъ велиие,
Величаетъ князя со княгинею,
А нриневкп приневаетъ съ-за синя моря.
В сё князья да бояре сидятъ, дивуются,
В сё богатыри молчатъ, заслушались,
А послу вздремнулось, захотелось спать.
Говоритъ посолъ Ставру да таковы слова:
„Здравствуешь ты, развесёлый молодець,
59

Молодой Ставёръ да сынъ Годиновичъ!


Ты меня никакъ ни 6позналъ?“
Говорить въ ответь Ставёръ Годиновичъ:
гНе откуда жь мне и знать тебя.“
Говорить посолъ да таковы слова:
„Гой еси ты, князь Владтпръ стольно-ыевскш!
Мне твоихъ не надо даней-выходовъ,
Ты пожалуй-ка меня веселымъ мблодцемъ,
Молодымъ Ставромъ Годиновымъ."
Говорить себе Владтпръ князь:
„Какъ отдать Ставра, такъ не видать Ставра,
Не отдать Ставра, такъ разгневпть посла.“
Да не см ел, Владтпръ разгневпть посла,
Отдавалъ Ставра послу съ рукъ на руки.
Говорить посолъ да таковы слова:
„Ай ты, молодой Ставёръ Годиновичъ!
Мы ноедемъ-ка съ тобою во чисто поле,
Посмотреть дружинушку хоробрую. “
Сели на добрыхъ коней, поехали,
Пр1езжали ко дружинушке хороброей.
Шелъ посолъ Василш во белой шатеръ,
Сокрутился Василисой въ платья женскш:
„Здравствуешь, Ставёръ Годиновичъ!
А теп ерь-то ты меня не знаешь ли?“
Отвечаетъ тутъ Ставёръ Годиновичъ:
„Здравствуешь, моя любимая семеюшка,
Молодая Василиса дочь Микулична! “
„А за что же ты, Ставёръ Годиновичъ,
Засажёнъ былъ княземъ въ погреба холодные?"
„Я тобой нохвасталъ, молодой женой,
Что всехъ князей-бояровъ продашь да выкупишь,
Самого Владтпра съ ума сведешь.
А теперь скорей посядемъ на добрыхъ коней,
Въ свою сторону уедемъ, во Черниговъ градъ. “
Говорила Василиса дочь Микулична:
„А не честь же, не хвала намъ молодецкая
Воровски уехати изъ Шева;
Мы поедемъ свадебку доигрывать.
Князья-ббяре-то проданы, выкуплены,
Солнышко Владтпръ князь съ ума сведёнъ.“
Воротилися во стольный Шевъ градъ,
Къ ласковому князю ко Владтйру.
60

Говорила Василиса дочь Микудична:


„Ай ты, солнышко Вдадизйръ князь!
Я, грозенъ посолъ, Стдврова молода жена,
Василиса дочь Микулична,
Воротилась свадебку доигрывать.
Да отдашь ли за меня еще племянницу?*
Говорить Забава дочь Путятична:
„Ай же ты, мой дядюшка Владим1ръ князь!
Чуть в^дь см^ху не над^ладъ ты по всей Руси,
Чуть не отдалъ девицы за женщину! “
Солнышко Владим1ръ стольно-шевскщ
Со стыда пов4силъ буйну голову,
Ясны очи утопплъ въ кирпичатъ полъ,
Самъ проговорплъ да таковы слова:
„Благодарствуешь, Ставёръ да сынъ Годиновичъ,
Зналъ похвастать молодой женой!
ВсЬхъ съум4ла здЗ>сь она продать да выкупить,
А меня, Владгшра, съ ума свести.
За твою за похвальбу великую
Ты торгуй-ка в!>къ во Шеве,
B t o торгуй п пб веку безпошлинно."
Какъ тутъ стадп отъезжать изъ Шева
Въ свою сторону да во Черииговъ градъ
Молодой Ставёръ Годиновичъ
Съ молодою Василисою Микуличной,
Выходили провожать ихъ князь съ княгинею.
Тутъ ли про Ставра н старину поютъ,
Морю синему на тйшину,
Вс"Ьмъ вадъ, добрымъ дюдямъ, на послушанье.

БЫ Л И Н А ВОСЬМАЯ.

СОЛОВЕЙ Б Ш М 1Р0В Ш .
Высота ли— высота поднебесная!
Глубота— глубота океанъ-море!
Широко раздолье— по всей земле!
Глубоки— темны омуты Дн^провте!
* *
*
61

Изъ-подъ дуба было, дуба сыраго,


Изъ-подъ вяза, вяза съ-подъ червлёнаго,
Изъ-подъ кустышка да съ-подъ ракптова,
Съ-подъ березыньки да съ-подъ кудрявыя,
Изъ-подъ камешка да изъ-подъ бёлаго
Выходила, выбегала мать Днёпра-рёка,
Пала устьемъ въ море, море Черное.
Изъ-за моря, моря Чернаго
Съ-за того лукоморья зелёнаго,
Ото славна города отъ Вёденца,
По той матушке да по Днёпр'Ь-р’Ькё
Какъ не чёрны тученыш затучпли,
Какъ ни сини облачки задёргали—
Выбёгали-выгребали тридцать кораблей,
Тридцать кораблей да все червлёныихъ:
А одинъ кораблпкъ наперёдъ бёжитъ,
Наперёдъ бёжитъ да какъ соколъ летитъ.
Хорошо корабли изукрашены,
Хорошо корабли изнаряжены,
А соколъ-корабликъ получше всЬхъ:
Высокошенько головушка приподнята,
Носъ-корма сведены по-туриному,
Широки бока по-звёриному—
Хорошо нашъ кораблпкъ изукрашенъ всёмъ!
Вместо очей было вставлено
По драгому камню по яхонту,
Вместо бровей было врощено
По заморскому черному соболю,
Вместо усовъ было воткнуто
Два булатные острые ножичка,
Вместо ушей было вдёргано
Два горнастаюшка зимше—
Хорошо нашъ корабликъ изукрашенъ всЬмъ!
Вместо гривы было прибивано
Двё лисицы бурнастыя заморслая,
Вместо хвоста повёшано
Два медведя бёлые заморсгае—
Хорошо нашъ корабликъ изукрашенъ всёмъ!
Тонки парусы были дорогой камки,
Дорогой камочки хрущатыя,
Толсты снасти-канаты семи шелковъ,
Остры якори были булатные,
62

А колечики у якорей серебряныя,


Еще лапочки были золоченыя—
Хорошо нашъ корабликъ изукрашенъ всемъ!
Середи того сокола-кораблика
Чердачёкъ стоить зелень муравленый,
Потолокъ подёрнуть рытымъ бархатомъ,
Стг{;ны крыты-обиты чернымъ соболемъ,
Изнавешаны лисицами-куницамп,
Дорогими соболями заморскими.
Въ чердаке— беседочки сид4льныя,
На бесйдочкахъ сидитъ купавъ молодецъ
Молодой Соловей сынъ Будйм1ровичъ, (31)
Со своей государыней со матушкой,
Съ молодой Ульяной Васильевной,
А вокругъ сидитъ его дружинушка,
До трехъ сотъ молодцовъ переборньшхъ;
У вс'Ьхъ платье одето скурлатъ-сукла,
Кушаками подпоясаны шёлковыми,
На головкахъ шляпочкп пуховыя,
А на ножкахъ сапожки-зелёнъ сафьянъ,
На сапожкахъ пряжечки серебряныя,
А подбиты гвоздочками золочеными.
Молодой Соловей сынъ Будйм]'ровичъ
Во гусёлышки играетъ во яровчатыя,
Струнку ко стрункй натягнваетъ,
Наигрышъ по голосу налаживаетъ,
Но звончатымъ струночкамъ похаживаетъ,
Игры-сыгрыши ведетъ отъ Царя-града,
А друпе ведетъ отъ Ерусолима,
И всё малые припевки съ-за синя моря,
Съ-за синя моря Веденецкаго,
Съ-за того лукоморья зелёнаго;
Звеселяетъ родитель-матушку,
Молодую Ульяну Васильевну,
Спотешаетъ дружину хоробрую.
Какъ встаетъ тутъ Соловей со беседу шкп,
По кораблику по сбколу похаживаетъ,
Желтыми кудёрками потряхиваетъ,
Говорить самъ таковы слова:
„Гой еси вы, гости-корабельщики,
И вы все, целовальники любимые!
Вы послудпайте-ка братца бблыиаго,
63

Делайте-ка Д’Ъло повеагЫое;


Подымайте все пар усы хрущ аш е,
Побегайте ко славному ко Клеву,
Къ ласковому князю ко Владивдру."
Они слушала братца болыпаго.
Делали дело повел'бное;
Подымали все нарусы хрущатые.
Побегали ко славному ко Шеву,
Къ ласковому князю ко Владпм1ру.
Говоритъ Соловей сынъ Будймфовичъ:
„Гой вы, братцы, госта-корабедыцики,
И вы все, целовальники любимые!
Вы берите-ка щупалы железныя,
Щуналы железныя, долгомерныя,
Щупайте во славномъ во синёмъ море,
Меряйте лудья падводныя,
Чтобы намъ, молодцамъ, проехати. “
Они делали дело повел Ьное:
Брали щупалы железныя, долгомерныя,
Щупалп во славномъ во синёмъ морй,
Лудья п о д е о д п ы я проехали.
Говоритъ молодой Соловеюшко:
„Гой вы, братцы, гости-корабельщики,
И вы все, целовальники любимые!
Возставайте-ка на реи на верхняя,
Поглядите-ка на славный на Шевъ градъ,
Далеко ли стоитъ славный Шевъ градъ?
Поглядите пристань корабельную,
Чтобы намъ, молодцамъ, попасть туда."
Они делали дело новелёное:
Возставали на реи на верхшя,
Говорятъ сами таковы слова:
„Ай ты, младъ Соловей сыпь Будймаровичъ!
Не далёко стоитъ славный Шевъ градъ, (
И видать ужь пристань корабельную."
Скоро ехади-прое-хали подъ Шевъ градъ,
Забегали во пристань корабельную,
Остры якори металл во Дненру-рйку.
Говоритъ опять Соловеюшюо:
„Гой вы, братцы, гоота-корабедыциеи,
И вы все, целовальники любимые!
Вы мечйтс-ка три сходеньки на крутъ бережокъ;
б
64

Нерву сходеньку мечите золЬченую,


Другу сходеньку мечите серебряную,
Третью сходеньку мечите повблжаную;
Да берите-ка подарочковъ умильныихъ:
Дорогихъ соболей, куницъ да лисицъ,
А и матушки камЬчки замор смя:
Что заморсшя камбчки узорчатыя.“
Они делали дело иовел4ное:
Пометали три сходеньки на крутъ бережокъ,
Брали те подарочки умильные,
Самъ беретъ онъ гусёлышки яровчаты
Да идетъ по сходеньки золбченой,
Его матушка идетъ по серебряной,
А хоробрая Хружина по поволжаной.
И пошелъ онъ на славный княженецкш дворъ;
Входитъ прямо во гридню стйтлую,
Крестъ кладетъ да по писаному,
И поклоны ведетъ по учёному,
На все три на четыре стороны,
Князю солнышку Владтпру въ особину,
Подаётъ ему подарочки умильные:
Дорогихъ соболей, куницъ да лисицъ,
А ту матушку камбчку узорчатую
Молодой княгинюшк'Ь Апраксш,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Принимайте худые подарочки,
А на злате-серебре не погневаться. “ (32)
Князю солнышку дары полюбилися,
А княгинюшк'Ь наипаче того,
Развернула камбчку— дивуется,
На плечахъ головушка качается:
Что камочка-то двуличнева,
Въ красномъ золоте не согнется,
Въ чистомъ серебре не сломится,
Жемчугомъ кругбмъ изнасажена;
Да не дорого столько злато-серебро,
Сколько дороги узоры заморсие:
Все-то хитрости на нихъ Царя-града,
Все-то мудрости Ерусблима,
А все замыслы Соловья Будйм1рова. (33)
Воспроговоритъ княгиня Апракс1я:
„Ай ты, солнышко князь стольно-шевскш!
Г'ГЛ П Г Т Т Т Т А /Г Т Г > /" Ю Т * Т Т Г Т •'

Пометали три сходенькп на крутъ бережокъ,


Брали т'Ъ подарки умильпые,
Самъ беретъ опъ гусёлыш ки яровчаты,
И пошелъ на славный княженецкШ дворъ.
65

Ты умей-ка честить добра мблодца,


Ты умей-ка его и пожаловати.“
Воспроговоритъ князь стольно-шевскш:
„Гой ты, душечка, удалый добрый мблодецъ!
Ты не царь ли какой, не царевичъ ли,
Не король ли какой, королевичъ ли?
За твои за подарочки умильные
Какъ тебя честить, чемъ жаловати?
Города ль тебе надо съ пригородками,
Али сёла тебе надо со присёлками,
Али надо безсчетной золотой казны?*
Отвечаетъ Соловей Будйм1ровичъ:
„Гой еси ты, князь столъно-каевскш!
„Какъ не царь я, не царевичъ я,
Не король, не королевичъ я,
Какъ торговый я гость съ-за синя моря,
Ото славнаго города отъ Вёденца,
Молодой Соловей сынъ Будйм1ровичъ.
И не надо городовъ мне съ пригородками,
И не надо мне сёлъ со присёлками,
И не надо безсчетной золотой казны—
У меня и своей ести. до-люби."
„Гой еси ты, Соловей сынъ Будйш'ровичъ!
Такъ зачемъ же ты побывалъ сюда?
Не торгомъ ли торговать на съездъ ко мне,
Аль пр1ехалъ такъ, на житьё пожить?“
Ответъ держитъ младъ Соловеюшко:
„Не торгомъ торговать на съездъ къ тебе.
Я щйехалъ такъ, на житьё пожить.
За твоей за лаской княженецкою
Бласлови мне, князь, слово вымолвить:
Ты позволь мне местечка малёшечко,
Где построить, наставить бы три тёрема.“
Говоритъ ему князь столыю-тевскш:
„А ты стройся-ка на горке конноей,
Где жонки да бабы пироги пекутъ,
Где малые ребятки калачи продаютъ,
Калачи продаютъ, барышничаютъ. “ (34)
„Какъ ужь горка-то конная мне не люба,
Где жонки да бабы пироги пекутъ,
Где малые ребятки калачи продаютъ,
Калачи продаютъ, барышничаютъ.
о» ■
66

Ужь ты дай-ка местечко мне подле себя,


У своей, государь, племянницы,
Молодой Забавы Путятичны,
Во ея, государь, зеленбмъ саду,
Въ вишенье да въ орёш еньё.“
И возгбворитъ Владим1ръ таково слово:
„За твои за подарки велшае,
За твои за рёчи учливыя,
Ты бери себе место, где прилюбится,
Въ зеленбмъ хоть саду во Забавиномъ,
Въ вишенье да во орёшенье."
„Благодарствуешь, князь стольно-шевскш,
На твоей почестке княженецкоей! “
Скоро тутъ Соловей поворотъ держалъ,
Приходидъ ко дружинушке хорбброей,
Воспрогбворилъ да таковы слова:
„Гой вы, братцы, дружинушка хоробрая!
Вы послушайте-ка братца болыпаго,
Делайте-ка дело повеленое:
Скидывайте кафтанцы скурлатъ-сукна,
Надевайте кожанцы рабоч1е,
Разувайте сапожки-зелёнъ сафьянъ,
Обувайте лапотцы липовые,
Берите топорики булатные,
Подите во Забавинъ во зелёный садъ,
Поставьте мне въ вишенье, въ орешенье
Къ утру-свету три терема златоверхшхъ,
Что верхи бы со верхами совивалися,
Совивалися да соплеталися,
Молодая Забава Путятична
На верхи бы на те огляделася,
Намъ самимъ бы съ утра туда жить пойти. “
Они слушали братца болыпаго,
Делали дело повеленое:
Скидывали кафтанцы скурлатъ-сукна,
Надевали кожанцы рабоч1е,
Разували сапожки-зелёнъ сафьянъ,
Обували лапотцы липовые,
Брали топорики булатные,
Скоро шли во Забавинъ зелёный садъ;
Съ поздня вечера до полуночи
Будто дятлы въ дерево пощелкивали,
67

А къ полуночи поспали три терема,


Что верхй-то со верхами совиваютея,
Совиваются да соплетаготея,
Въ терем'ахъ трое сеничекъ снарядныихъ:
Первы синички— рйшётчатыя,
Други с4нички—-стекольчатая,
Третьи синички— красна золота;
А вокругъ поставленъ булатный тынъ,
По серёдочк4— гостиный дворъ;
Къ утру-св^ту туда и жить пошли.
Зазвонили рано къ say трене,
Ото сна Забава пребуждалася,
Поглядела во окошечко косящатое,
Во хорошш свой, во зелёный садъ,
Въ вишенье да въ ор^шекье—
Счудовалася Забава, сдивовалася:
Во хорошемъ ея, во зеленомь саду
Что стоять три терема златоверх1е,
Во-четвёртыхъ стоить гостиный дворъ.
Говорила Забава дочь Путятична:
„Что за чудо теперь мне счудйлося?
За ночь пиво-вино воспрокурйлося?
Ай вы, пянюшки мои да мамушки,
Ай вы, красныя сенныя девушки!
Вы подите-ка, поглядите-ка:
Какъ вечбръ-то стоялъ мой зелёный садъ,
Какъ стоялъ онъ вечбръ пустымъ-пусто,
А теперечко стоить густымъ-густо:
Три построено въ немь терема златоверхшхъ,
Во-четвёртыхъ построенъ гостиный дворъ.“
Отвечаютъ ей нянюшки, мамушки,
Ея красныя сенныя девушки:
„Ай ты, матушка Забавушка Путятична!
Ты изволь-ка сама сходить, посмотреть:
Твое счастье къ тебе ведь на дворъ пришло.“
Скоро тутъ Забава наряжается:
Обувала бошмачкй на босу ногу,
Надевала накидничекь на одно плечо,
Подвязалася платочкомъ шёлковымъ,
Брала за руку любезную подручницу,
По крылечику спущаласъ полегошенько,
По дорожке бежала поскорёшенько
68

Во хорошш свой, во зелёный садъ,


Въ вишенье да въ орЗнпенье.
Какъ у перваго терема послушала,
У тйхъ сеничекъ у решётчатыхъ—
Въ тоемъ терем^ ли стучитъ-бренчитъ,
Стучитъ-бренчитъ, щелчитъ-молчитъ: (35)
Тутъ лежитъ Соловьёва золота казна,
Золота казна безсчетная.
У другаго терема послушала,
У т$хъ сеничекъ у стехсольчатыхъ—
Въ этомъ тереме шопоткомъ говорятъ:
Тутъ старушечка Богу молятся,
За любимое чадо умаливаетъ,
За младаго Соловья Будйм1рова.
Какъ у третьяго терема послушала,
У техъ сеничекъ у золоченыхъ—
Въ этомъ тереме во гудкй гудятъ,
Во гусёлки играютъ-наигрываютъ,
Пляшутъ, скачутъ, поютъ, прикокупваютъ:
Соловьёва тутъ дружинушка хорббрая,
А и самъ Соловей сынъ Будйм1ровичъ.
Говоритъ Забава дочь Путятична:
„Ай же ты, любезная подручница!
А зайдемъ-ка мы во терёмъ съ тобой. “
Заходили оне въ сени золбченыя,
Отворяли во терёыъ двери на-пяту—
А и больно тутъ Забава испужалася,
Чудо въ тереме ей показалося:
Солнце нй, небе— солнце и въ тереме,
Месяцъ на небе— месяцъ и въ тереме,
Звезды на небе— звезды п въ тереме,
Збри на небе— збрп и въ тереме,
А и вся красота поднебесная.
Во одномъ ли углу говорятъ-гуторягь,
Во другомъ ли поютъ, во гудки гудятъ,
Во гусёлки пграютъ во звончатыя,
На серёдке идутъ смехп, скокъ да плясъ,
А и всяюя утёхи несказаныя.
Испужалася Забава, перепалася,
Подломились ея ноженьки резвыя.
Молодой Соловейко догадлпвъ былъ,
Побросалъ гусёлки звончатыя.
69

Подхватилъ красну дёвицу за бёлы ручки,


Становилъ ее на рёзвы ножки,
Поклонился, девицу поздравствовалъ:
„А и здравствуешь, Забавушка Путятична,
Молодая княженецкая племянница!"
Поклонилася Забава понизёшенько,
Говорила сама да поскорёшенько:
„Ай ты, душечка, заёзжш добрый мЬлодецъ!
Ты ли, молодецъ, холостъ, нежёненъ есть,
Да и я, красна девица, на выданьё." (36)
Говоритъ Соловей сынъ Будтпровичъ:
„Всёмъ ты дёвица, мнё въ любовь пришла,
Тёмъ лишь, дёвица, мнё не прилюбилася,
Что сама себя, дёвица, просватала."
Какъ тутъ дёвица проелезилася,
Со дёвичьяго стыда со велпкаго
Поскорёшенько повороть держитъ,
Поворотъ держитъ, домой бёжитъ.
А самъ душечка Соловей сынъ Будйм1ровичъ
Во сердцахъ-то на то не осердился,
Какъ идетъ онъ поскорёшенько,
Поскорёшенько идетъ, скорымъ-скоро
Къ кнюзю солнышку большймъ сватомъ,
Князю солнышку низко кланяется,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Гой еси ты, князь стольно-ыевскш.
Какъ зашелъ я къ тебё докладъ держать;
Бласлови мнё, князь, слово вымолвить."
Говоритъ ему князь стольно-тевскш:
„Гой еси ты, младъ Соловеюшко!
А какой ты зашелъ мнё докладъ держать?"
„Я такой-то зашелъ докладъ держать—
Что о добромъ дёл ё, о сватовствё.
Есть любимая у тебя племянница,
А нельзя ль за меня ее замужъ отдать?"
Какъ тутъ правили они рукобйтьице,
Какъ просваталъ князь стольно-иевскш
Ту любимую свою племянницу
За млада Соловья да Буднм1рова,
Какъ пошелъ у нихъ почёстенъ пйръ,
А честнымъ пиркомъ и за свадебку.
Прпходплъ тутъ душечка добрый молодецъ
70

Соловеюппсо сынъ Буднзоровиъ,


Бралъ ее, красну д'Ьшцу, за белы ручки,
И пошли они съ девицей въ церковь божно,
Золотыми перстнями обручалися,
Золотыми венцами повенчалися.
Какъ зав§яла-пошла тутъ пбвФтерь
По той славной по Д непре-реке,
Молодой Соловей сынъ Будйм1ровичъ
Скоро съ княземъ солнышкомъ прощается,
На соколь-кораблинъ свой сбирается
Съ молодой Забавущкой Путятичной,
Со своей со рбдной матушкой,
Со своей дружинушкой хороброей;
Самъ по соколу-кораблику похаживаетъ,
Желтыми кудёрками потряхиваетъ,
Говорить да таковы слова:
„Гой еси вы, гости-корабелыцики,
И вы все целовальники любимые!
Вы послушайте-ка братца большаго,
Делайте-ка дело повел'1;ное:
Вы снимайте сходеньки со бережка,
Подымайте якори булатные,
Распускайте парусы хрущатые,
Поезжайте за славно синё море
Ко тому лукоморью зелёному,
Да во славную землю Веденецкую.“
Они делали д^ло повеленое:
Брали сходеньки со бережка,
Поднимали якори булатные,
Распускали парусы хрущатые;
Выбегаютъ-выгребають тридцать кораблей,
Впереди всехъ бежитъ сокблъ-корабль
По той матушке по Днепре-реке
Да ко славному ко синю морю.
* *
*
Глубокй— темны омуты Днепровсгае!
Широко раздолье— по всей земле!
Глубота— глубота океанъ-море!
Высота— высота поднебесная!...
71

БЫ ЛИ Н А Д Е В Я Т А Я .

И С Ш Е Ш Е ИЛЬИ Ш В Д Ц А .
Ой вы, люди мои, люди добрые,
Люди добрые, соседи ближше!
Вы прШдите-ка посидеть ко мне,
Вы скажите-ка мне про старое,
Про старое да про бывалое,
Про того Илью про Муромца.
* *
*

Въ старину было въ стародавнюю,


Когда князь Владтйръ венецъ держалъ,
Во томъ славномъ городе во Муроме,
Во болыпомъ селе во Карачарове, (3?)
Жилъ крестьянинъ Иванъ Тпмоееевичъ;
У того крестьянина пзо всехъ детей
Было детище одно любимое,
Илья Муромецъ да сынъ Ивановпчъ.
Какъ сиделъ онъ сиднемъ ровно тридцать лйтъ,
Тридцать летъ не имелъ ни рукъ, ни ногъ,
На печи ли яму подъ собой протёръ.
День и ночь онъ Богу молится,
Восполошится только, опомнится,
Какъ заслышитъ вести отъ странниковъ
Про того Соловья разбойника,
Чтб дорогу залегъ на Шевъ градъ;
Станетъ спрашивать о немъ, выведывать.
яЧто тебе до разбойника, дитятко?”
Говоритъ государь его батюшка.
Ничего онъ на то не ответствуетъ,
Самому же все и во сне и въявь >
Соловей разбойникъ представляется—
И молиться окаянный не дастъ ему!
Приходило время летнее,
Время страдное, дни сенокосные,
Уходилъ государь его батюшка
72

Со родителемъ его со матушкой, (38)


Да со всёмь семействомъ любимыимъ,
На работу шку на ту крестьянскую,
Очищать отъ дубья-колодья пожню,—
Оставался дома одинъ Илья.
Идуть мимо тутъ старцы незнакомые,
Нища брат 1я, калики перехожае, (зэ)
Становились подъ окошечко косящато,
Говорили Ильё таковы слова:
„Ай же ты, Илья Муромецъ, крестьянскш сынъ!
Возставай-ка на рёзвы ноги,
Отворяй-ка ворота широкая,
Впускай-ка каликъ во храмину;
Нодавай-ка каликамъ напитися.“
Отвётъ держитъ каликамъ Илья Муромецъ:
„Ай же вы, калики перехожае!
Радъ бы васъ впустить во храмину,
Радъ бы вамъ подать напитися,
Да вотъ сиднемъ сижу ужь тридцать лётъ,
Тридцать лётъ не имёю ни рукъ, ни ногъ.“
Говорятъ калики перехож1е:
„Ай же ты, Илья, возставай-ка самъ!“
Илья Муромецъ сидитъ, силу пробуетъ:
Тронетъ правую ногу— поднимается,
Тронетъ лёвую— и та поднимается.
Возставалъ Илья на рёзвы ноги,
Отворялъ ворота широкая
Впусасалъ каликъ во храмину;
Взялъ тогда братину въ полтора ведра,
Опускался въ подвалы глубокие,
Наливалъ братину пивомъ крёпкшмъ,
Подносилъ каликамъ перехожшмъ.
Отпивали калики nepexowie,
Подавали назадъ Ильё Муромцу:
„А испей-ка, Илья, ты послё насъ.“
Принималъ отъ каликъ Илья Муромецъ,
Испивалъ братину за единый духъ—
Только пиво-то и впдёли.
У Ильюши сердце разгорёлося,
'Гёло бёлое да распотёлося.
И возговорятъ калики перехож1е:
„Что теперь ты чуешь въ себё, Илья?“
73

Бьетъ челомъ Илья, каликъ ноздравствовалъ:


„Чуя здрав1е въ себе великое."
Говорятъ калики перехож1е:
„А подай-ка ты намъ еще испить."
Взялъ Илья братйну больше прежняго,
Опускался въ подвалы ниже прежняго,
Наливалъ братйну пивомъ крепче прежняго,
Подносилъ каликамъ перехожшмъ.
Отпивали калики нерехож1е,
Подавали назадъ Иль^ Муромцу:
„А испей-ка еще ты после насъ.“
Испивалъ онъ братйну за единый духъ—
Только пиво-то и виделп.
И возговорятъ калики нерехонае:
„Что теперь ты чуешь въ себе, Илья?"
„Слышу силушку въ себе великую:
Кабы столбъ былъ отъ земли до небушка,
Во столбу утверждено золото кольцо—
За кольцо бы взялъ, перевернулъземлю."
Говорятъ калики промежъ себя:
„Много сидушкп дано Илье!
Не снесетъ его мать-сыра земля.
Надо будетъ поубавить ему силушки.“
Говорятъ калики Илье Муромцу:
„А подай-ка ты намъ еще испить."
Взялъ Илья братйну больше прежняго,
Опускался въ подвалы ниже прежняго,
Наливалъ братйну пивомъ крепче прежняго,
Подносилъ каликамъ перехожшмъ.
Отпивали калики перехож1е,
Подавали назадъ Илье Муромцу:
„А испей-ка еще ты после насъ."
Испивалъ онъ братйну за единый духъ—
Только пиво-то и видели.
И возговорятъ калики нерехояае:
„Много ль чуешь еще въ себе силушки?"
„Да убавилось будто на половинушку. “
„А и будетъ съ тебя этой силушки.
Будешь ты, Илья, великъ богатырь,
На бою тебе смерть не написана;
Ты постой-ка за веру христианскую,
Бейся-ратися съ силой неверною,
Со богатырями сильными, могучими
Да со всею поленйцею удалою;
Не ходи только драться-ратитъся
Со могучимъ Святогоромъ-богатыремь:
Черезъ силу носитъ его земля;
Не бейся и съ родомъ Микулинымь:
Его любитъ матушка-сыра земля;
Не ходи еще на Вольгу Всеславьича:
Онъ не силой возьметъ, такъ хитростью-мудростью.
А теперь доставай-ка себе коня,
Коня добраго, коня богатырскаго:
Выходи во раздолье чисто поле:
Какъ услышишь заржучись жеребчика,—
Что запросить крестьянинъ за жеребчика,
Хоть запросить целыхь пятьсотъ рублей,—
Ты давай за него пятьсотъ рублей,
Станови его въ срубъ на три месяца,
Белояровой пшеной его откармливай,
Ключевой водой его отпаивай,
А пройдетъ тому времени три месяца—
Ты по трй ночи въ саду его поваживай,
Въ трехъ росахъ его во утреннихъ выкатывай, (40)
Подводи ко тыну ко высокому:
Станетъ конь тутъ поигрывать, поплясывать,
Головою повертывать, потряхивать,
Въ лошадиныя ноздри пофыркивать,
Черезъ тынъ взадъ-впередъ перескакивать—
Ты седлай тогда добра коня,
Полагай на него доспехи крепше,
Поезжай на немъ во чисто поле,
Повезетъ онъ тебя по святой Руси,
И богатыремъ сильнымъ, святорусскшмъ
Ты по всей святой Руси прославишься.“
Тутъ калики ушли, потерялися.
И пошелъ Илья ко родителямъ,
За три поприща отъ дому на займище,
На работушку на ту крестьянскую,
Отъ дубья-колодья очистить палъ.
Отъ работы отъ той поумаявшисъ,
Его родные отдыхаютъ-спятъ.
Взялъ Илья топоръ во белы ручки,
Началъ чистить пожню-займище:
Все добьё-колодьё новырубилъ,
Во глубокую рёку повыгрузиль,
Развалилъ все займище великое
И топоръ по корень въ пень воткнулъ—
Не начистили семействомъ всёмъ въ три дня,
Сколько онъ начистилъ въ три часа.
Какъ возстали со сна родители,
Удивлялись они, испужалися:
яЧто за чудо такое поднялось?
Кто сработалъ за насъ роботушку?“
Подходплъ къ нимъ Илья Муромецъ,
Расказалъ про каликъ перехожшхъ,
Какъ поилъ онъ ихъ пивомъ крёпкшмъ,
Какъ давали и они ему испить,
Какъ почуялъ онъ здрав1е великое,
Получилъ великую силушку.
И пошелъ Илья во чисто поле,
Услыхалъ заржучись жеребчика.
Какъ ведетъ мужикъ жеребчика,
Жеребчика косматаго, шелудиваго. (41)
Не рядился Илья, купилъ жеребчика,
Становилъ его въ срубъ на три мёсяца,
Бёлояровой пшеной его откармивалъ,
Ключевой водой его отпаивалъ;
А прошло тому времени три мёсяца—
Сталъ по три ночи въ саду его поваживать,
Въ трехъ росахъ его во утреннихъ выкатывать,
Подводилъ ко тыну ко высокому;
Сталъ жеребчикъ поигрывать, поплясывать,
Головою повертывать, цотряхивать,
Въ лошадиныя ноздри пофыркивать,
Черезъ тынъ взадъ-впередъ перескакивать.
Осёдлалъ, зауздалъ его Илья,
Полагалъ на него доспёхи крёпкае,
Говорилъ самъ таковы слова:
я Ай ты, славный мой, богатырскш конь!
Послужи-ка мнё вёрою-нравдого! “
Обкольчужился Илья, облатился,
Сталъ пытать мечи булатные;
Какъ сожметъ’въ кулакё рукоять меча—
Сокрушится рукоять, разсыплется;
Кинулъ бабамъ мечи онъ лучину драть,
76

Самъ беретъ три полосы булатныя,


Въ каждой пблосй-то по три пуда,
Три стрелы изъ полосъ себе выковалъ,
Закалилъ во утробе мать-сырой земли,
Положилъ ихъ во глубокъ колчанъ,
Положилъ во налучникъ свой тугой лукъ,
Бралъ съ собой копье долгомерное,
Бралъ еще и палицу булатную.
Какъ не сырой дубъ къ земле клонится,
Не листочки по земле разстилаются—
Разстилается сынъ передъ батюшкой,
Себе проситъ благословеньица
Да на веки нерушимое:
„Гой еси ты, родимый, милый батюшка!
Ужь ты дай-ка мне благословеньице:
Я поеду во славный стольный Шевъ градъ,
Заложиться за князя за Владим1ра,
Послужить ему верою-правдою,
Постоять за вёру христианскую."
Говоритъ старый Иванъ Тимоееевичъ:
„Гой ты, светъ мой, чадо порождёное!
Я на добрыя дела благословлю тебя,
На худыя дела благословенья нетъ.
Какъ поедешь ты путемъ-дорогою,
Не помысли зломъ на татарина,
Не убей въ чистбмъ поле хрисп я н и н а/
Поклонился Илья отцу до земли,
Заходилъ еще за Оку-реку
Ко тому Миколе Заручёвскому,
Отслужилъ обедню запрестольную,
Становилъ свечу въ двадцать-пять рублей,
Посулилъ впередъ пятьдесятъ рублей,
Самъ давалъ заветы велшие:
„Въ Шевъ градъ проехать въ полтора часа,
Межь обедней ранней и утренней,
Поспевать ко столу княженецкому,
Ко обеду тому воскресенскому,
Путь держать дорожкой прямоезжею,
Не натягивать туга лука,
Не накладывать каленой стрелы,
Не кровавить копья долгомернаго,
Не кровавить и палицы булатныя,
77

На прощанье еще во ладонку


Взялъ земельки родной малу горсточку,
На прощанье пустилъ по Ок^-р^кй
Оржанаго хлебушка корочку,
Самъ ОкЬ-р4кЬ приговаривалъ:
„А спасибо жь тебе, матушка Ока-рйка,
Что поила, кормила Илью Муромца. “
Еще видели— с^лъ на коня Илья,
А не видели— куда поездку далъ.

БЫ Л И Н А Д Е С Я ТА Я .

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ, ЧЕРНИГОВЦЫI СОЛОВЕЙ РАЗВОШ КЪ .


Охъ вы, рощи, рощи зеленыя! лйпушки цв4тныя!
Вы, кусточки молодые! вы, орешники густые!
Разрослись вы, расплодились по крутымъ берегамъ,
По крутымъ берегамъ, все по быстрымъ р4камъ,
‘коло Волги, коло Камы, ‘коло Дона-рйки!
Обтекаютъ эти ргЬки славны русски города,
Протекаетъ рйка Волга ‘коло Муромскихъ л4совъ,
Какъ плывутъ-то, восплываютъ красны лодочки на ней:
Красны лодочки краснйютъ, черны шляпоныси черн§ютъ,
Черны шляпоньки чернЗиотъ на гребцахъ-молодцахъ,
На самомъ-то на старшомъ-то черна соболя колпакъ.
Они ГЬдутъ-восп?;ваютъ все про Муромски л'Ьса,
Оии хвалятъ-величаютъ все удала молодца,
Все удала молодца Илыо Муромца!
* *
*

Какъ изъ славна города изъ Мурома,


Изъ того села изъ Карачарова
Начиналася поездка богатырская:
Вы'Ьзжалъ удалый добрый мблодецъ
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ.
78

Онъ стоялъ заутреню во M ypoiii,


Положилъ завёты кр&шае;
Въ Шевъ градъ проехать въ полтора часа
Межь обидней раннею н утренней)
Поспевать къ обеду княженецкому,
Путь держать дорожкой прямоезжею,
Рукъ дорожкой не кровавитж
Какъ первбй ускокъ свой богатырскш конъ
Далъ во полпути отъ Мурома—
Съ-подъ копытъ его удардлъ ключъ живой;
У ключа Ильюша сырой дубъ срубиль,
Надъ ключомъ часовню устанавливал^
На часовне имечко свое подппсывалъ:
„гЪхалъ святорусскш богатырь, крестьянскш сынъ,
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ."
О сю нору льется родничокъ живой,
О сю пору же стоитъ надъ нимъ часовенька; (4S)
А въ ночи къ ключу студёному
Ходить звйрь-иедв’Ьдь воды испить,
Понабраться сылы богатырскгя.
Какъ другимъ ускокомъ богатырскш конь
Перенесъ Ильюшу черезъ Мурома, градъ;
А за третшмъ ускокомъ Илья Муромецъ
Подъ'Ьзжалъ ко городу Чернигову. (43)
У того ли города Чернигова
Силы-ратища стоитъ черньшъ черно,
Нагнано чтб чёрна ворона.
Подступили подъ Черниговъ три царевича,
Съ каждымъ силы сорокъ тысячей.
Боттьтрско сердце неуёмчиво, разгбрчиво:
Чтб веселый огоиёчикъ разыграется,
Чтб морозъ палящш разгорается.
Говорить себ£ Ильюша таковб слово:
„Не хотелось бы отцу быть суиротивникомъ,
Не хотелось бы и заповедь переступить;
Да хоть всякш заповеди кладывалъ,
А не всякш заповеди сдерживалъ. “
Подъ^зжаетъ онъ къ силушки великоей,
Да не хочетъ натянуть свой тугой лукъ,
Палпцу, копье свое кровавпти—
Сырой дубъ беретъ онъ въ три оббймеин,
Изъ земли повывернулъ, повйдернулъ
79

Со камёньями да со кореньями,
Сталъ сырымъ дубомъ по силушке погуливать,
Силушку добрымъ конемъ потаптывать;
Где махнетъ— тамъ силы улицы,
Отмахнется— часты площади;
Добивается до трехъ царевичей,
Говоритъ имъ таковы слова:
„Охъ, вы гой еси, мои царевичи!
Во полбнъ лп мне васъ, братцы, взять,
Али буйны головы съ васъ снять?
Какъ въ полонъ васъ взять — девать васъ нёкуда:
У меня дороженьки заезяйя,
У меня хлеба завозные;
А какъ головы снять— царски семена сгубить.
Разъезжайтесь-ка вы по своимъ ордамъ,
По своимъ ордамъ да по по своимъ местамъ;
Да чинйте, разносйте такову славу,
Что святая Русь да не пуста стоить,
Есть еще на матушке святой Руси
Сильные, могуч1е богатыри."
Заезжалъ онъ тутъ во славный во Черниговъ градъ,
Подъезжалъ ко церкви божьей,
Ко тому Ивану ко Великому:
А во церкви божьей люди Богу молятся,
Каются да пршбщаются,
Съ белымъ светушкомъ прощаются.
Заходилъ Илья во славный божш храмъ,
Крестъ кладетъ да по писаному,
И поклонъ ведетъ да по учёному:
Поклоняется святому Спасу образу,
Во-другихъ святыя Божьей матери,
Въ-третьихъ всему M i p y хриспянскому:
„Ужь вы здравствуйте-ка, мужички черниговцы!
Вы объ чемъ тутъ каетесь да прюбщаетесь,
Съ белымъ светушкомъ прощаетесь?"
Отвечаютъ мужички черниговцы:
„Мы объ томъ тутъ каемся да прюбщаемся,
Съ белымъ светушкомъ прощаемся,—
Обступили нашъ Черниговъ три царевича,
Наступаютъ силой трижды сорокъ тысячей."
Говоритъ имъ Илья Муромецъ:
„Вы идите-ка на стену городовую,
80

Посмотрите во чисто поле


На ту силу трижды сорокъ тысячей. “
Шли черниговцы на ст'Ьну городбвую,
Со стены смотрели во чисто поле
На ту силу трижды сорокъ тысячей:
Где стояла сила во чистбмъ поле,
Тамъ стоятъ одни знамёна, да не руссмя,
Много множество знамёнъ, какъ во темнймъ лесу,
Во темномъ л^су сухаго дерева;
А народу тамъ прибито да привалено,
Будто градомъ нива выбита, присучена.
Бьютъ челомъ Илье черниговцы низкбмъ-низко:
„Гой же ты, удалый добрый мблодецъ!
Ты коей земли, коёй орды,
Коего отца да кбей матушки,
Какъ тебя, удалый именёмъ зовутъ?
Ты иди-ка къ намъ въ Черниговъ воеводою,
Ты суди суды надъ нами правильно,
Будемъ все тебя мы слушатп. “
Говорить въ ответь пмъ Илья Муромецъ:
„Не дай Господи съ холопа делать барина,
Съ барина холопа, съ палача попа,
Воеводу делати съ богатыря!
Я изъ той земли, изъ той орды,
Изъ того изъ города изъ Мурома,
Изъ того села изъ Карачарова,
Святорусскш богатырь, крестьянскш сынъ,
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ:
Не хочу идти къ вамъ воеводою!
Укажите мне дорожку прямоезжую,
Прямоезжую во стольный Шевъ градъ. “ 1
Не хотятъ пускать его черниговцы,'
Насыпаютъ чашу красна золота,
Насыпаютъ чашу чиста серебра,
Насыпаютъ третью скатна жемчугу,
Все ему подносятъ во подарочекъ.
Не беретъ Илья ихъ злата-сёребра,
Не беретъ ихъ скатна жемчугу,
Просить указать дорожку прямоезжую.
Говорятъ ему черниговцы:
„Ай же ты, удалый добрый мблодецъ:
Прямоезжая дорожка заколодела,
81

Заколод^да дорожка, замуравила;


Какъ по той пути-дороженьке
Тридцать летъ никто пехотою не хаживаль,
На добромъ коне никто не езживалъ.
А стоять тамъ три заставушки ведшая:
Первая застава (44)— во лесахъ во Брынскшхъ
Грязь топучая, корба зыбучая;
А другая— у березы у покляпыя,
У той славной речки у Смородиной, (45)
У того креста у Леванидова,
Воръ сидитъ на трехъ дубахъ да. на семй сукахъ,
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ; (46)
Какъ засвпщетъ онъ но-соловьпному,
Зашипитъ, разбойникъ, по-змейному,
Закрнчитъ, собака, по-звериному—
Отъ того отъ посвисту солбвьяго,
Отъ того отъ пошипу змепнаго,
Отъ того отъ покрику зверинаго
Г,се-то травушки-муравы уплетаются,
В се лазуревы цветочки отсыпаются,
Темны лесу тки къ земле вс-1. приклоняются,
А что есть людей— то все мертвы лежать.
Третья ли заставушка великая—
Домъ стоить у Соловья разбойника
На семи дубахъ да на семи верстахъ;
Какъ живетъ тамъ молода жена Соловьева
Со тремя со дочерьми родимыми—
Мимо не пройти ни конному, ни пешему.
Прямоезжей-то дорожкой будетъ триста верстъ,
А окольною дорожкой цела тысяча."
Пораздумался удалый Илья Муромецъ;
„А не честь же, не хвала мне молодецкая
’Ъхати дорожкою окольною;
Ужь поеду-ка дорогой прямоезжею."
Какъ не буйны ветрушкп завеяли— ■
Какъ поехалъ тутъ удалый добрый молодецъ
Неокольною дорожкой, прямоезжею;
Брадъ во ручку плёточку шелковеньку,
Билъ коня да по тучишгь бедрамъ,
Вынуждалъ скакать всей силушкой великою;
Осержался добрый богатырскш конь,
Со горы на гору перескакпвалъ,
7*
82

Со холма да на холмъ перемахивалъ,


Мелки реченьки, озерки промежъ ногь спускаль.
И привезъ его онъ во леса во Брынсше,
Ко той первой ко заставушке—
Ко грязи топучееп, корбе зыбучеей;
Развалились мостики калиновы,
А и ехати имъ больше некуда.
Соскочилъ удалый со добра коня,
Левого рукой ведетъ коня на поводе,
Правою рукой дубьё-колодье рветъ,
Про себя мостить мосточики дубовые.
Сель опять удалый на добра коня,
Проезжаетъ ровно тридцать верстъ,
Подъезжаетъ ко другой заставушке—
Ко березе ко покляпоей,
Ко той славной речке ко Смородиной,
Ко тому кресту ко Леванидову,—
Услыхалъ тутъ Соливышо гнездышко.
Скоро онъ срываетъ маковъ листъ,
Затыкаетъ уши въ голове,
■Ьдетъ прямо къ Соловьину гнездышку.
Не доехалъ до гнезда онъ за три поприща,
Отъ дали услышалъ добра мблодца
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановпчъ:
„А какой невежа проезжаетъ тутъ
Мимо моего гнезда да Соловышаго?“
Каш. засвищетъ онъ по-соловьиному,
Зашипитъ да по-змеиному,
Закричить да по-звериному—
Мать-сыра земля продрбгнула,
Все-то травушки-муравы уплеталися,
В се лазуревы цветочки отсыпалися,
Темны лесушки къ земле все приклонилися,
Добрый конь Ильюшинъ на колена палъ;
На коне сидитъ Илыоша, не сворбхнется,
На головушке кудёрышки не стряхнутся.
Бралъ опять онъ плеточку шелкбвеньку,
Биль коня да по тучнымъ бедрамъ,
Говорить самъ таковы слова:
„Ахъ ты, волчья сыть, медвежья выть!
Не ходилъ ты разве, конь мой, я б лесу,
Не слыхалъ ты посвисту соловьяго,
83

Не слыхалъ ты пошипу змйннаго,


Не слыхалъ ты покрику зв^ринаго,
Не видалъ ударовъ богатырскшхъ?
Ты вставай-ка на резвы ноги,
Подвози-ка подъ гн4здо подъ Соловьиное,
Подъ того подъ Соловья разбойника!"
Пуще прежняго пустился добрый конь
Подъ гнездо подъ Соловьиное.
Удивляется разбойникъ, буйну голову
Изъ гнезда изъ своего повысунулъ.
Какъ нарушилъ тутъ Илья заветы кр'бтпе:
Вынулъ изъ налучнпка свой тугой лукъ,
Натянулъ тетивочку шелковеньку,
Наложилъ стрелу калёную,
Самъ стр4л4 да приговаривалъ:
„Ты лети-ка, стрелка, да не въ темный лйсъ,
Ты лети-ка, стрелка, не въ чисто поле,
Ты пади-ка Соловью во правый глазъ,
Вылетай-ка во л'Ьво ухо!“
Полетала стрелочка калёная,
Нала Соловью разбойнику во правый глазъ,
Вылетала во л4во ухо;
Не убила дб смерти разбойника,
Поразила только, повалила съ ногъ,
Покатился со гнёзда онъ, чтб овсяный снопъ;
Нодхватилъ его Ильюша на белы руки,
Налагалъ съ тетивочки шелковенькой
Петельку ему на буйну голову,
Иристягнулъ той петелькой ко стремени,
И повезъ съ собою по чисту полю.
Сталь тутъ добрый конь его поскакивать,
Соловеюшко у стремени поплясывать.
И подъ^халъ онъ ко третьей ко застав^шк’Ь —
Ко тому ко дому Соловьиному;
А стоитъ онъ на семи дубахъ,
На семи дубахъ да на семи верстахъ,
Около двора идетъ железный тынъ,
А на всякой тычинке по маковке,
Но головушке по богатырскоей.
Какъ живетъ тамъ молода жена Соловьева
Акулпна дочь Дудентьевна,
Какъ живутъ съ ней детушки родимыя:
84

Старшая— Невея Соловьевична,


Средняя— Ненила Соловьевична
И меньшая— Пелька Соловьевична. :
Какъ глядятъ те детушки Соловьевы
Во окошечко косящато,
Сами говорятъ да таковы слова:
„Ай ты, наша матушка-родителекь,
Акулина дочь Дудентьевна!
гЬдетъ государь нашъ батюшка
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ.
На добромъ кон* сидитъ, на богатырскоемъ,
А везетъ онъ мужичищу-деревенщину
У булатнаго у стремени прикавана,
Кверху ноженьки, а внизъ головушка."
Прибегала Акулина дочь Дудентьевна,
По ноясъ въ окошечко бросалася,
Закричала жалкимъ голосомъ:
„Ай же, глупыя вы детушки,
Неразумный вы детушки!
Ъдетъ мужичище-деревенщина,
На добромъ коне сидптъ, на богатырскоемъ,
А везетъ-то государя-батюшку
У булатнаго у стремени прикована,
Кверху ноженьки, а внизъ головушка.
Вы бегите-ка скорее на шпрокш дворъ,
Поднимите подворотеньку чугунную,
Да убейте на проезде въ воротахъ его,
Выручите батюшку желаннаго!"
Побежали эти дочушки Соловьевы,
Впереди всЬхъ Пелька Соловьевична;
Поднимала Пелька подворотеньку,
Подворотеньку во девяносто пудъ,
Ладила ударить Илью въ буйну голову.
Да была его ухватка богатырская,
Осадилъ Илья назадъ добра коня,
Пролетала мимо нодворотенька.
Пнулъ еще ногою девку подъ спину—
Улетала девка за широкш дворъ,
Нажила себе увечье вековечное. (*'_)
Закрпчалъ тутъ деткамъ во всю голову
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ:
„Ай же глупыя вы детушки,
ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ И СОЛОВЕЙ РАЗБОЙНИКЪ. Стрн. 84.

„Ай же. гдупы я вы дЬтушки,


Неразумный вы дЬтушки!
"Вдеть мужичище-деревенщина,
А везетъ-то государя-батюшку.1*
85

Неразумная вы д'Ьтушки!
Подворотней ли убить вамъ молодца,
Коли самъ я свистомъ не сразилъ его?
Бы зовите молодца въ гостёбище,
Вы дарите молодца подарками,
Выкупайте батюшку желаннаго."
Стали звать онгЬ Илью въ гостёбище,
Выносили ценные подарочки,
Золотой казны даютъ ему три тысячи—
Не беретъ Илыошенъка трехъ тысячей;
Об'Ьщаютъ тридцать тысячей—
Не беретъ и тридцати онъ тысячей:
„МлА подарочковъ неправедныхъ не надобно,
И не выдамъ вамъ я батюшки-разбойника;
Я свезу его во Шевъ градъ,_
На вино пропью да на калачъ нротЬмъ. “
„Ай же, ты, удалый добрый молодецъ!
Ты бери съ насъ злата-серебра,
Ты бери съ насъ скатна жемчугу,
Сколько сможетъ увезти твой добрый конь,
Сколько самъ снесешь на плёчахь богатырскшхъ;
Только намъ оставь кормильца-батюшку,
Хоть не ради прокормленьица,
Хоть бы ради ноглядЪньица."
Говоритъ Илья имъ таковы слова:
„Ай вы, малы д'Ьтушки Соловьевы!
Не оставлю и на поглядйньице.
По'Ьзжайте-ка за мною на прощеньице:
Покладите все имгЬте-богачество,
Всю несчётну золоту казну
На тел'Ъгн на ордынская,
Да катите къ славну стольну Шеву,
Къ ласковому князю ко Владшпру:
Можетъ, тамъ вамъ и отдамъ кормильца-батюшку."
Самъ паЬхалъ кь славну стольну Шеву,
Иосп'Ьвал ь къ об'Ьденькй ко позднеей.
Входитъ онъ во славный божш храмъ,
Крестъ кладетъ да по писаному,
И поклонъ ведетъ да по учёному,
ВеЪмъ святымъ иконамъ поклоняется:
„Не исполнилъ я завета божьяго,
Окровавилъ руки въ ч’Ьлов'Ьчью кровь:
86

Надо бы служить во храме Богу мЬлебенъ."


Отстоявши позднюю обе деньку,
Ьдетъ ко палатамъ княженецкшмъ,
Прйзжалъ на княженецкш дворъ,
Привязалъ коня ко столбику точёному,
Ко тому колечку золочёному,
Дверь въ палаты на-пяту размахпвалъ,
Заходилъ во гридню княженецкую,
Кладъ тутъ крестъ да по писаному,
Велъ поклоны по учёному,
На четыре на сторонки низко кланялся,
Князю солнышку съ княгинею въ особину,
Вс4мъ еще князьямъ его да подколенныимъ.
Говоритъ ему Владшпръ стольно-мевскш:
„Здраствуешь, удалый добрый молодецъ!
Ты коей земли, коей орды?
Кдкъ тебя, скажись, зовутъ по имени,
Нарекаютъ по отечеству?"
Отвйчаетъ добрый мблодецъ:
„Гой еси ты, батюшка Владшпръ князь!
Я изъ славна города изъ Мурома,
Изъ того села изъ Карачарова,
Святорусскш богатырь, крестьянскш сынъ,
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ."
Говоритъ Владшпръ стольно-юевскш:
„Ай ты Илья Муромецъ Ивановичъ!
А давно ль ты вы^хадъ изъ Мурома,
А какой дорожкой ехалъ ты во Шевъ градъ?”
ОтвЗкаетъ Илья Муромецъ:
„Я стоялъ заутреню во Муроме,
Положилъ заветы крепше
Въ Шевъ градъ проехать въ полтора часа
Межь обедней раннею п утренней,
Поспевать къ обеду княженецкому.
Да дорожкой дело прпзамешкалось:
Ъхалъ я дорожкой прямоезжею,
Мимо сдавна города Чернигова,
Ъхалъ ли еще лесамн Брынскими,
Мимо той березыньки покляпыя,
Мимо славной реченьки Смородиной,
Мимо славнаго креста да Леванидова;
Лишь поспелъ къ обеденьке ко позднеей. “
87

Какь сид^л'ь Алеша тутъ Иоповскш сынъ,


Говорить Алешенька В ладтйру:
„Гой ты, ласковое солнышко Владтпръ князь!
Во глазахъ детина завирается,
Во глазахъ надъ нами насмехается!
Ужь ему ли, деревенщине, ироехати
Прямохожею дорожкой, прямоезжею?
У того у города Чернигова
Силы нагнано чернымъ черно:
Серу заюшке въ три года вкругъ не обскакать,
Ясну соколу въ три года да не бблететь.
Во лесахъ во Брынскихъ грязь топу чая,
Грязь топучая, корба зыбучая;
А у той березы у покляпыя,
У той славной рёчкп у Смородиной,
У того креста у Леванидова,
Воръ сидитъ на трехъ дубахъ да на семи сукахъ,
Соловей разбойннкъ сынъ Рахмановичъ;
Какъ засвищетъ онъ по-соловьиному,
Зашипитъ, разбойннкъ, по-змепному,
Закричитъ, собака, по-звериному—
Все-то травушкн-муравы уплетаются,
В се лазуревы цветочки отсыпаются,
Темны лесушки къ земле все приклоняются,
А что есть людей— то все мертвы лежать. “
Говорить удалый Илья Муромецъ:
„Гой ты, солнышко Владтпръ стольно-юевскш!
Соловей разбойннкъ на твоемъ дворе:
Выбилъ я ему, злодею, правый глазъ,
Приковалъ его ко стремечку булатному.“
Какъ тутъ солнышко Владтпръ столъно-Мевскш
Возставалъ скорёнысо на резвы ножки,
Кунью шубоньку накинулъ на одно плечко,
Соболйну шапочку да на одно ушко,
Выходилъ съ княгиней на широкой дворъ
Посмотреть на Соловья разбойника;
Какъ тутъ пометались все князья да бояре,
Покидались все Mory4ie богатыри:
Богатырь Самсонъ Самойловичъ,
Богатырь Суханъ Домантьевичъ,
Богатырь Добрынюшка Никитпчъ младъ,
Богатырь Алешенька Иоповскш сынъ,
88

Съ ними семъ братовъ Сбродовичей,


Два еще брата Хапилова;
Да еще ли мужики Зал^шане—
Выбегали всё за княземъ на пшрокш дворъ,
Подбегали къ Соловью разбойнику.
А разбойничекъ виситъ у стремени,
Травянымъ м!ш1КО.мъ виситъ, согнуть корчагою,
Левымъ глазомъ-то глядитъ на Шевъ градъ,
Правымъ глазомъ, что подстр!;ленъ, на Черниговъ градъ.
Говоритъ ему Владтйръ-стольно-гаевскш:
„Ай ты, Соловей разбойникъ сынъ Рохмановичъ!
Засвищи-ка ты по-соловьиному,
Зашини-ка по змеиному,
Закричи-ка по-зв!;рином \ .
Пусть потешатся мои князья да бояре,
Пусть услышать вс^ могуч1е богатыри."
Отв^чаетъ Соловей Рахмановичъ:
„Не у васъ сегодня хлеба кушаю,
Такъ не васъ сегодня и послушаю!
Я сегодня кушалъ у Ильи у Муромца,
Одного Илыошу и послушаю."
Говорить Владюпръ столъно-шевскш:
„Ай ты, Илья Муромецъ Ивановичъ!
Прикажн-ка ты разбойнику
Засвистать по-соловьиному,
Зашипеть да по-змеиному,
Закричать да позверпному
Говорить удалый Илья Муромецъ:
„Ужь ты гой еси, нашъ батюшка Владиниръкнязь!
Не во гневъ бы вамъ съ княгиней показалося:
Я тебя ли, батюшку, возьму подъ пазушку
Подъ другой прикрою матушку княгингошку.
Ай ты, Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ!
Ужь потешь-ка князя батюшку,
Засвищи-ка да полу-свпстомъ,
Зашипн-ка да полу-шипомъ,
Закричи-ка да полу-крикомъ."
Отвечаетъ Соловей Рахмановичъ:
„Ай ты, славный Илья Муромецъ!
Какъ не ходятъ у меня уста сахарныя,
Запеклись горючей кровью, запечатаны:
Ты стрелилъ меня во правый глазъ,
89

Выходила стрелка во л'Ьво ухо.


Ирикажи-ка князю солнышку
Чару мн$ налить да зелена вина;
Какъ повыпью зелена вина,
Тутъ мои кровавы раны поразойдутся,
Тутъ мои уста сахЬрны порасходятся,
Засвищу я вамъ тогда по-соловьиному,
Зашиплю вамъ по-зм4иному,
Закричу вамъ по-зв^р иному."
Говоритъ Илья князю Владшпру:
„Гой ты, солнышко Владшпръ стольно-йевскш!
Ты поди-ка въ горенку столовую,
Наливай-ка чару зелена вина,'
Да не малую стопу— во полтора ведра,
Разводи ее медами да стоялами,
Подноси да Соловью разбойнику."
Скоро князь Владшпръ стольно-1аевскш
Шелъ во горенку столовою,
Налнлъ чару зелена вина,
Да не малую стону— во полтора ведра,
Разводплъ ее медами да стоялыми,
Подносплъ собакгЬ Соловью разбойнику.
Принялъ чару Соловей одной рукой,
Выпилъ чару за единый вздохъ,
Да отъ той отъ чары ли собаку хм’Ьль зашибъ,—
Не послушался наказа онъ Ильюшина:
Засвисталъ во весь во соловьиный свистъ,
ЗашшгЬлъ во весь змЗншый шииъ,
Закричалъ во весь звериный крикъ.
Отъ того отъ посвисту соловьяго,
Отъ того отъ ношину змЗшнаго,
Отъ того отъ пбкрнку зв'Ьрлнаго—
Маковки на теремахъ покривились,
Стеклышки въ оконницахъ полопались,
Со двора вей кбни разб’Ьжалися,
Bcii князья со боярами пали замертво,
B c i могуч1е богатыри припадали,
Окаракой но двору расползались,
Самъ Владшпръ князь съ княгинею
Еле живъ стоитъ, шатается,
Ъ Ильи подъ пазушкою укрывается:
„Гой еси ты, Илья Муромецъ Ивановичъ!
90

Ты уйми-ка Соловья разбойника,


Чтобы не свисталъ по-сол овышому,
Князей-ббяровъ оставилъ мне на сёмена! “
Какъ катятъ тутъ детушки СолЬвьевы
На широкш княженецкш дворъ
Много множество телйгъ ордынскшхъ.
На имеше-богачество СолЬвьево
Солнышко Владтпръ князь обзарился.
Говорить удалый Илья Муромецъ:
„Ай ты, солнышко Владтпръ князь!
Не тобой они приказаны,
Не тобой же и назадъ отпустятся!—
Гой вы, малы детушки Солбвьевы!
Вы катите-ка опять назадъ къ себе
Все свое пмете-богачество,
Всю несчётну золоту казну:
Не видать ужь вамъ кормильца-батюшки;
Вамъ не надо n b M ip y скитатися,
Будетъ ч^мъ до смерти пропитатпся,
Обойдётеся и безъ кормпльца-батюшкя.“
Покатили детушки СолЬвьевы
Все имен1е богачество— заплакали.
Говорить Илья разбойнику:
„Ай ты Соловей разбойннкъ сынъ Рахмановичъ!
Я велелъ тебе свистать полу-свистомъ:
Ты почто свисталъ во весь во соловьиный свистъ?“
Какъ отдернетъ онъ разбойника отъ стремени,
Выводилъ за ручки во чисто поле,
Ко сыру дубу привязывалъ,
Тугой лукъ разрывчатый натягивалъ,
Стрелочку калёную накладывалъ
И стрелилъ ему во белу грудь,
Раздробилъ злодею бЬлу грудь,
Говорилъ самъ таковы слова:
„Полно же тебе свистать по-соловъиному,
Полно же тебе шипеть да по-змеиному,
Полно же тебе кричать да по-звериному,
Полно же тебе слезить отцовъ и матерей, /
Полно же тебе вдовить молодушекъ,
Полно же тебе сиротатт. малыхъ детушекъ! “
И спроговорилъ В ладим1рь стольно-KieBCKifi:
„Б л аго д ар ств у еш ь, удалы й И л ь я М уром ецъ,
91

Что избавшгь насъ отъ смерти отъ напрасныя!


Нареку тебе я имечко по новому:
Будь ты первый богатырь во Шеве,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ,
Да живи у насъ во стольномъ Шеве,
Векъ живи отныне п веку!“
И пошли они къ обеду княженецкому.
Говоритъ Владшпръ стольшыаевскш:
„Гой еси ты, первый богатырь нашъ мевскш,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ!
Жалую тебя тремя местами я:
Перво место— въ рядъ со мной садись,
Друго место— въ рядъ съ княгинею,
Третье место— куда самъ захошь."
Заходилъ Илья со коннпчка,
Пожалъ всехъ князей да бояровъ,
Сильныихъ, могучшхъ богатырей:
Очутился противъ самаго Владшпра.
Смелому Алеше за беду пало,
Взялъ Алеша со стола булатный ножъ,
Кинулъ во Илью во Муромца;
На лету поймалъ Илья булатный ножъ,
Да воткнулъ его въ дубовый столь.
Говорить Илье Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Гой ты, первый богатырь нашъ юевскШ,
Старый Илья Муромецъ Ивановичъ!
Держпмъ все мы на тебя надёжу крепкую;
Ужь прими-ка ты меня, Добрынюшку,
А со мной и моего лп братца мёныпаго,
Смелаго Алешеньку Поповича,
Во свои во братья во крестовые;
Будешь ты, Илья, намъ братцемъ бблыпшмъ,
Я, Добрыня, буду братцемъ средшимъ,
А А л еш а— братцем ъ м ен ы ш и м ъ ."
Говоритъ ему Алешенька Поповичъ младъ:
„Во своемъ ли ты уме, Добрынюшка,
Во своемъ ли, братецъ мой, во разуме?
Самъ изъ роду ты, Добрыня, изъ боярскаго,
Я, Алешенька, изъ стараго поповскаго,
А ему никто не знаетъ роду-племени,
Принесло его не весть откудова,
Назвался крестьянскимъ сыномъ изъ-подъ Мурома,
Да чудить у насъ во Шеве, уродствуетъ.“
Быль тутъ славный богатырь Самсонъ Самойловичъ,
Говорить Иль4 Самсонъ Самойловичъ:
„Гой ты, мой возлюбленный племянничекъ,
Первый богатырь нашъ Илья Муромецъ!
На Алешку больно ты не гневайся:
Роду онъ поповскаго, захлыщева,
И каковъ онъ трезвъ, таковъ и пьянъ,
Лучше всехъ бранится, лучше ссорится!*
Говорить Алешенька Поповичъ младъ:
„Ай ты, дядюшка Самсонъ Самойловичъ!
Не во гневъ же и тебе будь сказано:
Самъ доселе слылъ ты старшшмъ богатыремъ,
А теперь кого въ племянники пожаловалъ,
Надъ собою наболыппмъ кого призналъ?
Деревенщину, засельщину! “
Говорить Самсонъ Самойловичъ:
„Ай же ты, Добрынюшка Никптичъ младъ!
Ты гораздъ играть во гусельцы звончатыя,
Петь про времена про стародавняя.
Выпимай-ка гусельцы звончатыя,
Поналадь-ка струнки золочёныя,
Выбирай-ка сыгрышп хорбшенькп,
Спой Алеше на послушанье старинушку
Про того про деревенскаго богатыря,
Про Микулу Селяншюва." (48)
ВынимаЛъ Добрыня гусельцы звончатыя.
Сталъ шелкбвыя тетивочкп потягивать,
Золочёны струночки подлаживать,
Учаль по темь струночкамъ похаживать,
Учалъ-почалъ голосомъ поваживать;
Выигрыпгь беретъ со матушки с в я т о й Руси—
Про того Микулу Селянинова,
А напевки все свои, Добрынины.
БЫЛИНА ОДИН НАДЦАТАЯ.

М И Ш А СЕЛЯНИНСВЙЧЪ,
„Ой вы, люди мои, люди добрые!
Я скажу вамъ старину стародавнюю:
„Въ стольномъ город!; было во Шев!>
Народился младъ Вольга Всеславьевичъ.
Сталъ Вольга ростйть-матерйть,
Обучался Вольга многимъ мудростямъ:
Щукой-рыбою ходить во сйншхъ моряхъ,
Птицей-сбколомъ летать подъ бболока,
Сйрымъ волкомъ рыскать во чйстыихъ поляхъ.
Уходили вей рыбушки въ глyooicie станы,
Улетали вей птпчушкп за бболока,
Убйгали вей звйрюшки во тёмныя лйса.
Сталъ онъ, Вольга, ростйтъ-матерйть,
Подбиралъ себй дружпнушку хоробрую,
Свёрстныхъ себй волосомъ да голосомъ,
Рйчью, пословицей, походкою,
Всей посту почкою молодецкою,
Тридцать мблодцевъ да безъ единаго,
Самъ-то Вольга былъ во тридцатыихъ.
„Какъ не стали мужики тутъ со двухъ городовъ
Съ славна Гурчевца да со Орйховца,
Даней-пошлинъ платить во Шевъ градъ,—
Молодой Вольга Всеславьевичъ
Со дружинушкой хорбброю справляется,
За получкой кь городамъ тймъ снаряжается;
Все берутъ они жеребчиковъ молоденышхъ,
Все молоденькихъ берутъ да темнокаршхъ.
„Вотъ поейли на добрыхъ коней, нойхалп,
Выйзжали во раздольице чисто поле,
Услыхали во чистомъ полй оратая:
Оретъ въ пЬлй оратай, посвистываетъ,
У оратая сошка поскрипываешь,
А омйшики по камешкамъ почйркиваютъ.
Ъдутъ мЬлодцы впередъ до оратая,
Ьдутъ день они съ утра до вечера,
А не могутъ до оратая дойхати.
Оретъ въ полй оратай, носвпстываетъ,
У оратая сошка поскрппываетъ,
А омйшики по камешкамъ почир<сиваютъ.
Другой день они йдутъ да оратая,
Другой день съ утра до вечера,
А не могутъ до оратая дойхати.
Оретъ въ полй оратай, посвистываетъ,
У оратая сошка поскрипывает!»
А омйшики по камешкамъ почиркиваютъ.
Третш день они йдутъ до оратая,
Третш день идетъ ко полудню—
Только тутъ оратая найхали.
Оретъ въ полй оратай, понукиваетъ,
На кобылушку свою погукиваетъ,
Съ края въ край бороздочки помётываетъ,
Въ край уйдетъ— и другаго не видать,
Изъ земли дубья-колодья вывёртываетъ,
А великге каменья вей въ бброзду валить;
Только кудри у оратая качаются,
Скатнымъ жемчугомъ по плёчамъ разсыпаются.
У оратая кобылка-то соловая,
На кобылкй гужпкп шелковые,
Хвостъ-отъ до земли растилается,
Грива колесомъ завивается.
Сошка у оратая дубовая,
А омйпшкп на сошкй чиста серебра,
На омйпшкахъ присошекъ красна золота.
„Говорить Вольга таковы слова:
„— Богъ тебй номочь, оратаюшко?
Что орать ли, пахать да крестъянствовати,
Съ края въ край бороздки помётывати!—
„Говоритъ оратай таковы слова:
я— Да поди-ка ты, Вольга Всеславьевичъ!
Надо божью пбмочь намъ крестъянствовати,
Съ края въ край бороздки помётывати.
Самъ далече ль йдешь, куда путь держишь
Со своею со дружинушкой хороброю?—
„Говоритъ Вольга таковы слова:
я— 'Ъду съ града Шева ко двумъ городамъ:
Къ славну Гурчевцу да ко Орйховцу:
95

Не хотятъ мужики даней-пошлинъ платить.—


„— Ай ты, младъ Еольга Всеславьевичъ!
Во томъ Гурчевце да во Ореховце
Мужики-то живутъ все разбойники:
Я недавно былъ тамъ— третьего дни,
Закупилъ себе соли ц'Ьлыхъ три меха,
А и въ каждомъ меху было по сту пудъ,
Иоложилъ на кобылку на соловую,
На кобылку на солову Обнеси-Голова,
Самъ я, мблодецъ, садился— ровно сорокъ пудъ,
И иоехалъ по Гурчевцу-ОрйЯовцу.
Какъ тутъ стали мужики меня захватывать,
Т е разбойники гурчевцы-орйховцы,
Стали грбшей подорожныхъ съ меня просить.
Сталъ я грбшей подорожныхъ мужикамъ делить;
Да ч^мъ меньше грошей стало ставиться,
Т*мъ просителей все больше стало ставиться.
А я быль съ шалыгой подорожною,
Сталъ делить имъ грбшей подорожныихъ:
Да кой стоя стоялъ| тотъ и сидя сидитъ,
А кой сидя сиделъ, тотъ п лёжа лежитъ—
Ноложилъ ихъ, разбойниковъ, до тысячи.—
„— Ай же ты, оратай-оратаюшко!
Поезжай-ка ты со мною во товарищахъ.—
„Собрался съ нпмъ оратай во товарищахъ,
Съ сошки гужпкп шелковеньки повыстегнулъ,
Да кобылку солбвенъку повывернулъ,
Самъ садился на кобылку солбвенъку;
В се посели на добрыхъ коней, поехали.
Говорить оратай таковы слова:
„— Ай же ты, Вольга Всеславьевичъ!
А оставилъ я ведь сошку во бороздочке;
Да не для-ради прохожаго-проезжаго:>
Маломожный наедетъ— не управится,
А богатый наедетъ— не позарится;
Не наехалъ бы на сошку свой братъ мужикъ:
Онъ какъ сошку съ земельки, то повйдернетъ,
Изъ омешпковъ земельку повытряхнетъ,
Да изъ сошки омешпки повыколнетъ—
Нечемъ будетъ самому мне крестьянствовати.
Ужь пошли-ка ты дружинушку хоробрую,
Чтоб^г сошку съ земельки повйдернули,
8
96

Изъ ом$шиковъ земельку повйтряхнули,


Бросили бы сошку за ракйтовъ кустъ.—
яПосылает7> Вольга Всеславьевичъ
Со своей со дружинушки хорббрыя
Трехъ самолучшихъ добрыхъ молодцевъ,
Чтобы сошку съ земельки повыдернули,
Изъ ом’йшиковъ земельку повйтряхнули,
Бросили бы сошку за ракйтовъ кустъ.
'Ьдутъ къ сошк’Ь три могучихъ мблодца,
За рогачъ они сошку вокругъ вертятъ,
А не могутъ сошки съ земли поднять.
Посылаетъ Вольга десять молодцевъ—
'Ьдутъ къ согакЬ ц4лымъ десяточкомъ,
За рогачъ они сошку вокругъ вертятъ,
Сошки отъ земли поднять нельзя.
Посылаетъ всю дружинушку хоробрую,
Тридцать молодцевъ безъ единаго—
'Ьдутъ къ сошкй вей тридцать безъ единаго,
За рогачъ берутъ сошку, вокругъ вертятъ,
Отъ земельки сошки все поднять нельзя.
Говоритъ оратай таковы слова:
„— Ай ты, младъ Вольга, княженецкш сынъ!
Не дружинушка у тебя хоробрая,
А немудрая у тебя одна хлёбоясть.—
„Самъ подъйхалъ къ conrai оратаюшко,
За рогачъ бралъ сошку одной рукой,
Сошку съ земельки повыдернулъ,
Изъ омйшиковъ земельку повытряхнулъ,
Подхватилъ да махнулъ въ ракйтовъ кустъ—
Улетала сошка подъ бболока,
Пала сошка на земь за ракйтовъ кустъ,
Во сыру землю до рогача ушла. (49)
С4ли на коней опять, поехали.
„Говоритъ Вольга Всеславьевичъ:
„— Ай же ты, оратай-оратаюшко!
Мы по'Ьдемъ-ка съ тобою въ запуски.—
„У оратая кобылка ступкбмъ идетъ,
У Вольгй-то конь поб^гиваетъ;
У оратая кобылка рысью идетъ,
У Вольгй-то конь поскакиваетъ;
У оратая кобылка грудью пошла,
А Вольгйнъ-то конь и гнаться не могъ.1
МИКУЛА СЕЛЯНИНОВИЧЪ.

Самъ нодъ1>халъ къ сошк’1; оратаюшко,


Подхватилъ да махпулъ г.ъ ракитовъ к у стъ —
Улет1;ла сошка подъ обол ока.
97

Сталъ Вольг'а оратаю покрикпвати,


Сталъ Вольга колпакомъ помахивати:
„— Стой-ка ты, постой, оратаюшко!
Кабы эта кобылка конёмъ была,
За коня бы я далъ пятьсотъ рублей.—
„Говорить въ ответь оратаюшко:
_— Глупый ты, Вольга, неразумный, Вольга!
Я кобылку взялъ жеребёночкомъ,
Однолйткбмъ-жеребёночкомъ съ-подъ матушки,
Далъ за жеребёночка пятьсотъ рублей,
А теперь ц4на кобылкй ц^ла тысяча.
Кабы эта кобылка да конёмъ была,
Экому коню бы смйты не было.—
„Говорить Вольга Всеславьевичъ:
„— Ай же ты, оратай-оратаюшко!
Какъ тебя, скажись-ка, иыенёмъ зовутъ,
Какъ величаютъ по отечеству?—
„— Ай ты, младъ Вольга Всеславьевичъ!
Я какъ ржи напашу да въ скирды сложу,
Въ скирды сложу, съ поля выволочу,
Съ поля выволочу, дома вымолочу,
Драни надеру да нива накурю,
Пива накурю- да гостей заберу,—
Станутъ гости пить, станутъ кушати,
Станутъ здравствовать меня да похваливати:
„Ай ты здравствуешь, Микула С.елянйновичъ!“—
„Ъхали впередъ добры молодцы,
Подъезжали подъ Гурчевецъ-Ор'Ьховецъ,
Да наехали на драку, на великш бой. (60)
Мужикн-то эти гурчевцы-ор^ховцы
Отъ дали узнали добрыхъ молодцевъ,
А и были же злодеи тутъ догадливы:
На той реченьке ли да на быстроей
Понаделали мосточиковъ подд'Ьльныихъ.
Молодой Вольг'а самъ догадливъ былъ:
Посылалъ на мосточики впередъ себя
Эту силушку— дружинушку хорббрую.
Какъ зашла эта силушка великая
Да на тгЬ на мосточпкп поддельные,
Подломилпся мосточики поддельные,
Стала сила въ реченьке тонуть да гинуть.
Какъ тутъ младъ Вольга со Микулушкой
8*
98

Поразсёрдилися да поразигйвалися,
Приправляли за реченьку добрыхъ коней,
Однимъ скокомъ скочили на тотъ бережокъ,
Стали-почали злод'Ьевъ чествовати,
Чествовати да жаловати,
Оплетъми ихъ дб-люби нахлыстывати:
, — А и вотъ же вамъ, ребята, за дурачество!—
„Какъ клянутся тутъ ребята, заклинаются:
„— Трое проклятъ будетъ на в4ку изъ насъ,
Кто еще съ такими молодцами свяжется,
Заведетъ съ вами драку, великш бой!—
„Стали вкругъ ихъ ходить, оглядывати,
Промежду собой да приговарпвати:
„— А в'Ъдь этотъ-то, ребята, и третьего дни былъ,
И третьего дни былъ, насъ, мужиковъ, побилъ!—
„Собиралися ребята, извинялися,
Понизёнько молодцамъ поклонялися:
„— Ужь вы гой еси, удалы молодцы:
Получайте-ка вс!; дани съ насъ, невыплаты.—
„Бралъ Вольга съ нихъ дани-невынлаты,
Со Микулой скоро поворотъ держалъ,
Поворотъ держалъ во стольный Шевъ градъ.
ТЬмъ поездка эта и рйшилася.
„А и то старина, то и д4янье!“

Какъ замолкнулъ молодой Добрынюшка,


Положилъ на лавку гусельцы звончатыя,
ВоспрогЬворилъ Владшпръ стольно-гаевскш:
„Ай ты, славный загусельщикъ нашъ Добрынюш ка!
Пилъ допрёжь ты чарочку заздравную,
А теперь повыпей-ка забавную,
Во-первыхъ за то, что распот'Ьшилъ насъ,
Во-другихъ за то, что ко стыду привелъ
См’Ьлаго Алешеньку Поповича:
Во скамьй сидитъ Алешка, не сворбхнется,
Утопилъ глаза завидливы въ дубовый столъ.“
Наливалъ Добрыня чару зелена вина,
Да не малую стопу— во полтора ведра,
Разводилъ ее медкомъ стоялыимъ,
Возымаетъ чару единбй рукой,
99

В ы п и ваетъ ч ар у за едины й вздохъ.


Говоритъ Бермята сынъ Васильевичъ:
„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
А не тЗ>мъ лишь та поездка кончилась:
Какъ Вольга во Шевъ градъ ворбчался,
Тутъ Микула, слышно, зазывалъ Вольгу
Въ домъ свой во гостёбигце почёстное.
Какъ пргЬхали къ посельицу Микулину,
В ы ходили въ с т р а т у имъ тр и д'Ьвицы,
Славныя три дочери Микулины,
Поленицы молодыя все, удалыя,
Всё въ родителя и силою, и мудростью:
Старша— Василиса дочь Микулична,
Средня— Марья дочь Микулична
И меныпа— Настасья дочь Микулична,
Принимали гостя съ честыо-почестью...“
Говоритъ Алешенька Поповичъ младъ:
„ А й т ы , сл авн ы й загу селы ц и къ наш ъ Добрыню ш ка!
П олениц ъ у д ал ы х ъ и забы лъ как ъ разъ!
Ты поди-ка, сослужи-ка Богу молебенъ,
Что Микула твой уже преставился:
За твою за память молодецкую
Наградилъ бы онъ тебя изъ рукъ своихъ
Тйми-же грошами подорожными—
Шелепу гой подорожною.
Хоть и живы дочери Микулины,
Да вотъ та, что поумнйе, старшая
Василиса дочь Микулична
За С тавра Годинова замужъ пошла,
Во Чернигов!} за муженысомъ живетъ,
На печи лежитъ да калачи жуетъ;
Вс4хъ съум'Ьла зд!;ст> продать да выкупить,
А Владгопра-то князя и съ ума свела:
й тебя не обошла бы благодарностью.
Но вотъ сёстры у нея еще на выданьй,
0 6 t поленицы же удалыя,
Во раздольпц’Ь чистбмъ пол!з полякуютъ;
Вы с!>длайте-ка скорей добрыхъ коней,
Ты, Добрыня, со своимъ со братцемъ ббльшшмъ.
Съ первымъ ли богатыремъ Ильею Муромцемъ,
Выезжайте во раздольице чисто поле,
Во чистбмъ пол!; порыскайте, поклйкайте—


100

Можетъ, выкличите поленицъ удалыихъ:


Тутъ побить ихъ во бою вамъ, добрымъ молодцамъ.
Уже д$ло не великое— последнее;
А кто поленицу во бою побьетъ,
За того она ведь и замужъ идетъ,
Прямо въ церковь божью ко злату венцу,
Отъ вгЬнца честнымъ пиркомъ ли и за свадебку!
Только буде, какъ Ставра Годинова,
Приберутъ васъ ко белымъ рукамъ—
Не взыщите, братцы, не прогневайтесь!"
Отвечаем, старый Илья Муромецъ:
„Старому жениться— не ко младости,
Векъ со бабой бабиться— не къ радости.
Да не биться мне и съ родомъ со Микулинымъ:
Любить мать-сыра земля его.
А случить нелегкая носъехаться
Съ поленицею удалой во чистбмъ поле—
Изъ седла собью девчину на сыру землю,
Коли взмолится— спущу во живности,
Заупрямится— иредамъ и смерти скороей.
Да не дай мне Боже биться съ бабою,
Дай мне поединщиковъ-богатырей,
Супротивъ меня могучихъ супротивниковъ!
Тутъ какъ самъ Господь положить на душу :
Либо силушки другъ у друга отведаемъ,
Либо же крестами побратаемся."
А Алеша все не унимается,
Говорить Илье, самъ усмехается:
„Коль наедетъ мужика Микулушка,
Своего же брата гурчевца-ореховца—
Силушку надъ мужикомъ изведаетъ,
Нахлыстаетъ шелепугой до-люби;
А наедетъ силънаго богатыря,
Такъ вернее побрататься съ нимъ."
Говорить Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Ай же, смелый ты Алешенька Поповичъ младъ!
Любо всяком у могучему богатырю
По чисту полю порыскать, пополяковать.
Силой съ супротивникомъ ном'!>ряться,
А съ невернымъ за святую Гусь
Прозакладывать и буйну голову,
Простоять хоть векъ свой на заставу шке.
101

За сиротъ, за вдовъ да за б'Ьдныхъ людей.


Да не честь же, не хвала богатырю,
Для-ради уг£хи молодецкая,
Проливать безвинну человечью кровь,
Обездоливать семейку богатырскую,
Молоду жену да малыхъ дйтушекъ.
А мужикъ Микула Селяниновичъ
И не тянется за славой богатырскоей:
Онъ проходить въ поле в'Ькъ за сошкою,
Съ края въ край распахиваетъ землю-матушку,
Напасаетъ хлебушка на всю святую Русь—
И на насъ съ тобой, могучшхъ богатырей;
Всю земную тягу, во ноту лицу,
Носитъ онъ, кормилецъ, на нлечахъ мужицкшхъ,
А земную тягу на нлечахъ носить
Не подъ силу и сильнейшему богатырю.
Ты чего, насм^шникъ, усмехаешься?
Знать, забылъ про сумочку Микулину?
Не длинна старинка, да тяжка, веска,
Какъ та мала сумочка Микулина.
Ужь сыграю-ка еще старинку чудную
Всймъ вамъ, добрымъ людямъ, на потёшенье,
А тебе, Алеше, нь, утешенье."
Бралъ опять онъ гусельцы звончатыя,
Заводилъ старинку чудную
Про ту малу сумочку Микулину.

БЫЛИНА Д В Е Н А Д Ц А Т А Я .

СВЯТОГОРЪ.
„На крутыхъ горахъ, на Святыхъ Горахъ,
Великанъ-богатырь Святогоръ ( 51) сиделъ,
Да не ездилъ онъ на святую Русь:
Не носила его мать-сыра земля.
Захотелося разъ богатырю
Погулять во раздольице чистомъ ноле—
102

ЗасЬдлалъ онъ коня богатырскаго,


Вьйзжаетъ на путь-дороженьку.
Встрепенулося сердце молодецкое,
Заиграла силушка по жилочкамъ,
Такъ вотъ живчикомъ и переливается;
А и грузно ему отъ этой силушки,
Грузно, будто отъ тяжкаго бремени:
Не съ к^мъ силой-то богатырю пом4ряться.
И выкидываетъ онъ палицу булатную
Выше облака ходячаго изъ виду вонь,
На б^лы руки опять подхватываетъ:
„— Кабы мне да земную тягу найти,
Утвердилъ бы въ небесй кольцо,
Привязалъ бы къ кольцу цепь железную,
Притянулъ бы небо къ земле-матушке,
Поверну ль бы землю краемъ вверхъ,
И смешалъ бы земныхъ со небесными!—
„У смотре лъ онъ тутъ во чистомъ поле
Добра мблодца пехотою йдучи;
За плечами у добра мблодца
Была малая сумочка перемётная.
Какъ припустить скакать онъ добра коня
Во всю силу во лошадиную—
Добрый молодецъ идетъ пехотою,
Не нагнать его коню богатырскому.
Какъ поедетъ тихою вольгбтою—
Добрый мблодецъ впередъ не наступываетъ.
„И окликнулъ Святогоръ добра мблодца:
„— Гой еси ты, нрохожш добрый мблодецъ!
Ты постой-ка, постой немножечко.
Какъ скакать припущу добра коня
Во всю силу во лошадиную—
Ты идешь впередъ пехотою,
Не нагнать тебя кошо богатырскому;
Какъ поеду тихою вольготою—
Ты идешь, впередъ не настунываешь.—
„Обождалъ его нрохожш добрый молодецъ,
Полагалъ со плечъ со могучшхъ
На земь малую сумочку переметную.
Говорить Святогоръ добру молодцу:
— А скажи-ка мне, добрый мблодецъ,
У тебя чтб за ноша въ этой сумочке?—
103

„Отвйчаетъ ему добрый мЬлодецъ:


я— Ай же, славный ты великанъ-богатырь!
Попытайся-ка взять мою ношицу
На свои на плечи на могу'пя,
Побежать съ ней по раздолъицу чисту полю.—
„Онущался славный великанъ-богатырь
Со добра коня къ малой сумочкй,
Принимался за малую сумочку;
Принимался сперва однимъ перстомъ—
Эта малая сумочка переметная
На сырой землй не сворохнется.
Принимался тогда одной рукой—
Эта сумочка все не сворохнется.
Ухватилъ обйими ручками—
Все-то съ мйста она не сворохнется.
Принимался всею силой великою,
Припадалъ бйлой грудью богатырскою
Къ этой малой сумочкй переметноей,
Захватилъ всею силой великою—
Во сыру землю у грязнуль по колЬ ночки,
По бйлу лицу не слёзы— кровь течетъ.
Уходилось сердце молодецкое,
Только малый духъ подпустить успйлъ
Подъ ту малую сумочку переметную,
Говоритъ самъ таковы слова:
„— Не вздымалъ такой ноши я отъ роду!
Много силы во мнй, а не подъ силу.
Что во сумочкй твоей понакладано?
Кто ты самъ есть, удалый добрый молодецъ,
Какъ зовутъ тебя именемъ, отечествомъ?—
„Отвйчаетъ удалый добрый молодецъ:
„— Въ моей малой сумочкй переметноей
Вся земная тяга понагружена,
А я самъ— Микула Селяшшовичъ.— *

* *

На скамью кладетъ Добрынюшка гусёлышки,


Говоритъ самъ таковы слова:
„Гдй угрязнулъ Святогоръ въ сыру землю,
Тутъ, какъ баютъ, онъ и встать не могъ,
Тутъ было ему и преставлеше:
104

Наказалъ Господь за похвальбу великую!*


Говорить Бермята сынъ Васильевича
„А неправильно же баютъ такъ.
Ко Святымъ Горамъ онъ поворотъ держалъ,
И поныне на Святыхъ Горахъ живетъ,
Да не смеетъ долу опущатпся,
Разъезжаетъ .шшь по щёлеикамъ по каменнымъ.*
Говорить Алешенька Поповнчъ младъ:
„Гой ты, князь Владтпръ стольно-йевскш!
Кто же правъ изъ нихъ, кто облыгаетъ насъ:
Старый ли Бермята сынъ Васпльевичъ
Или молодой Добрынюшка?
Не пошлешь ли ты кого къ Святымъ Горамъ
Правду-истину изведати,
Святогора попров^дати?
Ужь пошлп-ка перваго богатыря,
Стараго удала Илью Муромца:
Тутъ они, какъ Богъ положить надушу,
Либо силушкп другъ у друга отв^дають,
Либо же крестами побратаются.“
Какъ вскочилъ тутъ старый на резвы ноги,
Выходилъ изъ-за скамеечекъ окольныихъ,
Воспроговорплъ да таковы слова:
„Гой еси ты, батюшка Владтпръ князь!
Верно слово молвилъ младъ Алешенька:
Соизволь мне съездить ко Святымъ Горамъ;
Не довлеетъ сильному богатырю
На покое дома жить, животъ кормить."
Отвечаетъ батюшка Владтцръ князь:
„Ай ты, старый Илья Муромецъ Ивановичъ! .
Поезжай же ко Святымъ Горамъ,
Да бери себе въ товарищи любимые
Изо всехъ богатырей здесь самолучшаго."
Говорить тутъ старый Илья Муромецъ:
„Ай же ты, Добрынюшка Нпкитичъ младъ!
Возставай-ка на резвы ноги,
Снаряжайся-ка во путь-дороженьку,
Поезжай со мною во товарищахъ:
На лугахъ на техъ на Леванпдовыхъ,
Ъ креста того у Леванидова,
Мы съ тобою побратаемся,
Золочёными крестами поменяемся,
105

Да отъ розстани, два братьица назв'аныихь,


Учинимъ поездку богатырскую."
Говоритъ Алешенька Поновичъ младъ:
„По нути-то только, братцы, не забыть бы вамъ
Понаведаться къ иопамъ соборныпмъ,
Заказать впередъ две службы свадебны,
Чтобы после дело не замешкалось,
Какъ съ чиста поля вернётесь съ поленицами,
Со Микуличнами ко злату венцу.“
Ничего на речь ту старый не ответствовалъ,
Выходилъ съ Добрынею изъ гридни вонъ.
Съ пиру все домой тутъ убираются.
Темъ и пиръ и старина кончаются.

БЫЛИНА ТРИ НАДЦ АТАЯ.

ДОБРЫНЯ НИКИТИЧЪ И НАСТАСЬЯ МИКУЛИЧНА.


Какъ не солнышко надъ градомъ Шевомъ
Восходило выше облака ходячагб,
Не Днепра-река изъ береговъ крутыхъ
Выступала, разливалася—
Выходпли-выступали старъ и младъ
Посмотреть на ту поездку богатырскую:
Снаряжались въ поле, собпралися
Два могучихъ русскшхъ богатыря:
Молодой Добрынюшка Никитичъ младъ
Да матёрый, старый Илья Муромецъ.
Что ясёнъ соколъ удалъ Добрынюшка:
Погубилъ-побилъ онъ змеище Горынчпще;
Илья Муромецъ того удалее:
Погубплъ-побнлъ онъ Соловья разбойника;
Л и нетъ обоимъ равныхь на суше,
нетъ обоимъ супротивниковъ и на море.
Какъ подъехали къ лугамъ ко Лсванидовымъ,
Ко тому кресту ко Леванидову,
На коняхъ тутъ три раза обнялися,
106

Три раза поцеловалися,


Золочёными крестами побраталися,
Стали звать другъ дружку братьямп крестовыми.
И поехали Moryuie богатыри,
Два крестовыхъ братца да названыихъ,
Но чисту полю дорожкою пробойною;
'Ьздятъ вместе по чисту полю,
'Ьздятъ аерезъ горушки высокая,
'Ьздятъ черезъ речушки глубокая,
'Ь з д я т ъ по лйсамъ ненроходпмыимъ;
День проездили, другой и третш день,
А и нйтъ имъ супротпвнпка въ чистбмъ ноле,
Н4тъ поборника по берегамъ крутымъ,
Н^тъ повольника да во темныхъ лесахъ. •
На^зжають тутъ они бродучш сл^дъ,
Ископыть да лошадиную:
Вся земля пзрыта, проворочена,
Полны рытвины-колодцы ключевой воды.
Говорить Добрыне старый Илья Муромецъ:
„Молодой ты братецъ мой Добрынюшка!
Видно, ископыть-то богатырская.
Да охота хоть съ богатыремъ носъехаться,
Не охота въ сторону сворачивать:
Путь мой все впередъ лежнтъ, къ Святымъ Горамъ.
Поезжай-ка ты одинъ во сл^дъ богатырю,
А во Шеве ужб съ тобою свидимся.“
Распростплпся богатыри, разъехались:
Старый едетъ дале ко Святымъ Горамъ,
Младъ Добрыня— ископытью лошадиною.
Ъдетъ день Добрынюшка, другой и третШ день,
Нагоняетъ во чистбмъ поле богатыря.
А сидитъ богатырь на добромъ коне,
А сидитъ еще да въ нлатьяхъ женскшхъ.
Говоритъ себе Добрынюшка Нпкнтпчъ младъ:
„То ведь не богатырь на коне спдитъ,
А сидитъ девица, либо женщина,—
Поленица, знать, удалая!*
Разъезжается Добрыня на богатыря;
Какъ ударилъ палицей булатною
Поленицу въ буйну голову—
Усидела поленица, не сворохнется,
И назадъ-то на Добрышо не оглянется.
107

На коне своемъ Добрыня пр1ужахнется,


Отъезжаетъ прочь Добрыня отъ богатыря.
А стоить въ чистбмъ поле могучш сырой дубъ,
Сырой дубъ въ объемъ во человеческш.
Наезжаль Добрынюшка на сырой дубъ,
Испытатп силу богатырскую;
Какъ ударилъ палицей во сырой дубъ—
Расщепилъ весь сырой дубъ по ластпньямъ,
Самъ прогбворилъ да таковы слова:
„Видно, сила у Добрынюшки по-прежнему,
Видно, смелость у Добрыни не по-прежнему."
Возвращается Добрынюшка Никитичъ младъ,
Нагоняет!, поленицу онъ удалую;
Каю. ударилъ ноленицу въ буйну голову—
Усидела поленица, не сворбхнется,
И назадъ-то на Добрыню не оглянется.
На коне своемъ Добрыня npiyжахнется,
Отъезжаетъ прочь отъ поленицы отъ удалыя:
„Смелость у Добрынюшки по-прежнему;
Видно, сила у Добрыни не по-прежнему!"
А стоптъ въ чистбмъ поле могуч1н сырой дубъ,
Сырой дубъ да въ два объема человеческихъ.
Наезжалъ опять Добрынюшка на сырой дубъ,
Какъ ударилъ палицей во сырой дубъ—
Расщепилъ весь сырой дубъ по ластиньямъ:
„Впдно, сила у Добрынюшки по-прежнему,
Видно, смелость у Добрыни не по-прежнему."
Разгонялъ Добрынюшка добра коня,
Наезжало, на поленицу въ третш разъ,
Да ударилъ поленицу въ буйну голову.
На коне тутъ поленица сворохнулася,
На Добрыню поленица оглянулася,
Говоритъ сама да таковы слова:
„Я-то думала, комарики покусываютъ,
Анъ то pyccide богатыри пощёлкиваютъ!"
И хватила за желты кудри Добрынюшку,
Сдёрнула Добрынюшку съ коня долой,
И спустила во глубокъ мешокъ во кожаный.
Какъ повезъ ихъ было ея добрый конь
По раздольицу да по чисту полю,
Говоритъ ей добрый конь, пров1шщлся:
„Ай же ты, хозяюшка любимая,
108

Молода Настасья дочь Микулична!


Не могу везти я двухъ богатырей:
Силой-то богатырь супротйвъ тебя,
Смелостью богатырь да вдвоёмъ тебя."
Вынимала тутъ Настасья дочь Микулична
Изъ мешка изъ кожанца богатыря,
Говорить сама да таковы слова:
„Если старъ богатырь— голову срублю,
Если младъ богатырь— во полбнъ возьму.
Если мне въ любовь придетъ— замужъ пойду,
Не прелюбится— въ ладонь складу, другой прижму,
Сделаю богатыря въ овсяный. блинъ."
Какъ взглянула на млада Добрынюшка,
Прилюбился ей Добрынюшка, понравился:
„Здравствуй, душенька, молоденькш Добрынюшка!"
Говорилъ на то Добрыня, спрашивалъ:
„Ай же, поленица ты удалая!
Ты почемъ узнала молода Добрынюшку?
Самъ тебя не знаю, не впдалъ досель. “
„А бывала я во стольномъ Шеве,
Тамъ видала молода Добрынюшку,
А Добрыне негде увидать меня.
Дочка я Микулы Селянпнова,
Молода Настасья дочь Микулична,
А поехала въ чисто поле поляковать,
Поискать себе да супротивничка.
Какъ возьмешь меня, Добрыня, во замужество,
Сделаешь со мною заповедь велнкую—
Отпущу тебя, Добрыня,. я во живности;
Не возьмешь меня— въ ладонь складу, другой прижму,
Сделаю тебя въ овсяный блинъ!"
„Ахъ ты, молода Настасья дочь Микулична!
Ты спусти меня, Добрыню да во живности,
Сделаю съ тобой я заповедь великую,
И приму съ тобой да по злату венцу."
Сделали тутъ заповедь великую,
И поехали ко стольну граду Шеву.
Какъ пр1ехали во стольный Шевъ градъ,
Билъ челомъ Добрыня родной матушке,
Той честнбй вдове Афимъе Александровне.
Выпросилъ прощеньпце-благословенъице,
Заводилъ почёстенъ ппръ на всехъ богатырей,
109

На своихъ на братьицевъ названыихъ,


Не позвалъ на пйръ лишь братца мёныпаго,
Пересмешника Алешеньку Поповича,
Принималъ съ Настасьей по злату венцу,
Сталъ съ Настасьей векъ коротати.
Тутъ ли имъ и счастье и венецъ,
И старинушке моей конецъ.

БЫЛИНА ЧЕТЫ РНАДЦАТАЯ.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ И СВЯТОГОРЪ (” )•


Ой ты гой еси, лихой охотничекъ,
Старый богатырь Ильюша Муромецъ!
Полевалъ онъ, старый, во чистбмъ поле,
Люта зверя на копье ловилъ,
Соболёй-куницъ да на низбкъ низалъ.
Подъезжаетъ старый ко Святымъ Горамъ,
Въехалъ старый на Святы Горы,
Услыхалъ тутъ превеликш шумъ:
Всколыбалась мать-сыра земля,
Зашатались темны лесушки,
Замутились быстры реченьки,
Выливалися изъ береговъ крутыхъ.
Видитъ старый: на добромъ коне
'Ьдетъ шагомъ богатырь-гора,
Ростомъ выше дерева стоячаго,
Головою въ небо упирается,
■Ьдетъ, самъ подремливаетъ сйдючи.
„Что за чудо?“ говоритъ Илья-
„Богатырь да на коне заснулъ?
Могъ бы выспаться и во бёлбмъ шатре.
Знать, не русскш богатырь то, а неверный есть.“
Разгорелось у Ильюшп ретиво сердцо,
И наганивалъ коня онъ со чиста поля,
Со чиста поля да во первой наконъ,
Палицей ударплъ крепко-на-крепко
110

По плечамъ могучшмъ богатыря,


Думалъ, что богатыря съ конемъ убилъ.
Богатырь впередъ все едетъ, не оглянется,
Ъдетъ, самъ подремливаетъ сйдючи.
„Что за чудо?“ говоритъ Илья:
„Какъ досел^ отъ руки Ильюшиной
На коне никто да усидеть не могъ.
Дай-ка, поразъедусь во второй наконъ."
И наганивалъ коня онъ со чиста поля,
Со чиста поля да во второй наконъ,
Палицей ударилъ крепко-на-крепко
По плечамъ могучшмъ богатыря,
Думалъ, что богатыря съ конемъ убилъ.
Богатырь впередъ все едетъ, не оглянется,
Ъдетъ, самъ подремливаетъ сйдючи.
„Видно, худо все еще его ударилъ я!
Дай-ка, поразъедусь во третш наконъ. “
И наганивалъ коня онъ во третш наконъ,
Палицей ударилъ крепко-на-крепко,
Крепко-на-крепко да плотно-н'а-плотно
По плечамъ могучшмъ богатыря.
Пробудился тутъ богатырь ото крепка сна,
Самъ проговорплъ да таковы слова:
„До-больна кусаютъ мухи русская.“
Взялъ, расправилъ руку богатырскую,
Захватилъ удала русскаго богатыря,
Положплъ съ конемъ въ глубокъ карманъ,
И поехалъ самъ путемъ-дороженькой.
Двое суточекъ пхъ возитъ добрый конь,
А на третьи у коня у богатырскаго
Стали резвы ножки подгибатпся,
Сталъ могучш конь да спотыкатися,
По колена во сыру землю угрязывать.
Бралъ богатырь плеточку шелковую,
Билъ коня да по тучнымъ бедрамъ,
Самъ коню да приговарпвалъ:
„Ай ты, волчья сыть да травяной мешокъ!
Ты чего идешь да спотыкаешься?
Аль невзгоду надо мною ведаешь?"
Отвечаетъ добрый, богатырскш конь,
Человечьимъ голосомъ провещился:
„Какъ же мне не спотыкатися?
___ 111___

Все возилъ я одного богктыря,


А теперь вожу ужь третьи суточки
Двухъ могучихъ спльныихъ богатырей,
Третьяго— коня да богатырскаго. “
Вынималь Илью богатырь изъ кармана вонъ
Со конемъ со богатырскшмъ,
Сталъ Илью выспрашивать, выведывать:
„Кто ты есть такой, удалый добрый мблодецъ?"
Говорить ему удалый добрый мблодецъ:
вЯ — богатырь святорусскш съ стольна Шева,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ,
А по^халь посмотреть, узнать
Святогора славнаго богатыря.
Не съезжаетъ онъ на матушку-сыру землю,
Не является къ намъ, руссюшгь богатырямъ."
„Ай же ты, удалый, старый Илья Муромецъ!
Самъ ведь Святогоръ-богатырь предъ тобою есть.
Я съезжалъ бы къ вамъ на матушку-сыру землю,
Да не носить мать-сыра земля меня,
Не дано мне ездить на святую Русь,
'Ьздить можно мне лишь по горамъ высокшмъ
Да по щёлейкамъ по толстыимъ.
Мы съ тобой поездимъ-ка по щёлейкамъ,
Мы поездимъ-ка да по Святымъ Горамъ.
По крестовому по братовству я бблыпш братъ,
Будешь ты, Илья, мне меньшш братъ.“
Тутъ они крестами поменялися,
Братьями крестовыми назвалися,
Стали вместе разъезжать по щёлейкамъ,
Разъезжать-гулять да по Святымъ Горамъ.
И наехали они на чудо чудное,
Чудо чудное да дпво дивное:
Осередь пути великш гробъ стоить,
Краснымъ золотомъ обложенъ весь, повыложенъ,
А на крышке подпись да подписана:
„На кого состроенъ сей великш гробъ,
На того онъ и поладится.“
Говорить богатырь Святогоръ Илье:
„Ты послушай-ка, мой меньшш братъ,
Ты ложись-ка первый во велпкш гробъ:
Не поладится ли на тебя, Илью?“
Опускался старый со добра коня
9
112

И ложился во великш гробъ:


Не по немъ широкъ и дологъ былъ великш гробъ.
Говоритъ богатырь Святогоръ Илье:
„Ты послушай-ка, мой меныпш брать,
Не твое тутъ место, не тебе и спать.
Дай-ка, я прилягу: не по мне ли онъ?“
Опускался самъ богатырь со добра коня,
И ложился во великш гробъ:
Какъ по немъ состроенъ былъ великш гробъ.
Говоритъ богатырь таковы слова:
„На меня состроенъ сей великш гро.бъ;
Хорошо здесь во гробу-то жпть!
Ты послушай-ка, мой меньшш братъ,
Ты возьми-ка да закрой меня
Тою крышкою дубовою гробовою."
Отвечаетъ братцу Илья Муромецъ:
„Не закрою я тебя, мой болышй брать,
Тою крышкою дубовою гробовою.
Шутку шутпшь ты не малую:
Зо живыхъ собрался хоронить себя."
Какъ беретъ тутъ самъ богатырь, накрывается
Тою крышкою дубовою гробовою—
А та крышечка изволомъ божшмъ
Сораслась со гробомъ во одно место.
И воззвалъ изъ гроба Святогоръ къ Илье:
„Ты послушай-ка, мой меньшш братъ,
Какъ ни бьюся, какъ ни силюся,
Не могу я крышки надъ собой поднять!
Ты берись-ка за те доски за дубовыя,
Открывай-ка по одной доске."
Брался старый за те доски за дубовыя,
Оторвать не можетъ никакой доски:
„Ты послушай-ка, мой болышй братъ,
Не могу открыть я никакой доски."
„Такъ бери-ка ты мой славный, богатырскш мечъ,
Разруби-ка крышку острыймъ мечомъ."
Брался старый за тотъ славный Святогоровъ мечъ,
Со сырой земли не могъ меча поднять
„Ты послушай-ка, мой болышй братъ,
Не могу меча я и съ земли поднять."
„Ты послушай-ка, мой ^меньшш братъ,
Наклонись ко крышке ко гробовоей,
ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ II СВЯТОГОРЪ. Стрн. 113

Сталъ рубить по крышкЪ по гробовоей:


Отъ ударовъ отъ великпхъ искры сыплются.
А куда ударцтъ богатырскШ мечъ—
Тамъ железный обручъ ставится.
из
Припади ко малой щёлочке:
Дуну на тебя я духомъ богатырскшмъ."
Наклонился онъ ко крышке ко гробовоей,
Припадалъ ко малой щёлочке:
Дунулъ Святогоръ на стараго
Тёмъ могучимъ духомъ богатырскшмъ
И почуялъ старый, какъ въ немъ силушки
Втрое противъ прежняго прибавилось;
Приподнялъ съ земли онъ богатырскш мечъ,
Сталъ рубить по крышке по гробовоей,
Отъ ударовъ отъ великихъ искры сыплются,
А куда ударить богатырскш мечъ—
Тамъ железный обручъ ставится.
Воззывалъ богатырь Святогоръ опять:
„Душно, душно M irfi, мой меныпш братъ!
Ты руби-ка вдоль по крышке по гробовоей.®
Рубить старый вдоль' по крышке по гроббвоей,
Отъ ударовъ искры сыплются/
А куда уд'аритъ богатырскш мечъ—
Тамъ железный обручъ ставится.
„Задыхаюсь я, мой меньшш братъ!
Наклонись ко крышке ко гроббвоей,
Припади ко малой щёлочке:
Дуну на тебя всемъ духомъ богатырскшмъ,
Передамъ тебе всю силу богатырскую."
Отвечаетъ братцу Илья Муромецъ:
„Будетъ силушки съ меня, мой болышй братъ.
Передашь ты мне всю силу богатырскую—
И меня носить не станетъ мать сыра-земля.“
Говорить богатырь Святогоръ Илье:
„Хорошо ты сделалъ, меньшш братъ
Что иоследняго наказа не послушался:
Мертвымъ духомъ бы я на тебя дохнулъ,
Мертвымъ самъ бы ты у гроба легъ.
А теперь прощай, мой меньшш братъ!
Видно, тутъ мне Богъ и смерть судилъ.
Богатырскш мечъ возьми себе,
А добра коня оставь хозяину,
Привяжи ко гробу богатырскому:
Никому не сладить съ нимъ, опричь меня.“
И прошли изъ ясныхъ очушекъ
Слёзы у него горкшя,
9*
11 4

И сложилъ онъ руки богатырски


На б^лы груди на богатырскш,
И принялъ себе онъ смерть великую,
И пошелъ изъ гроба мертвый духъ.
Тутъ простился старый со богатыремъ,
Святогорова добра коня
Прпвязалъ ко ipo6y богатырскому,
Опоясалъ славный Святогоровъ мечъ, (53)
И поехалъ во раздольице чисто поле.
Тутъ ли Святогору и славу поютъ.

БЫ Л И Н А ПЯТНАДЦАТАЯ.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ И ИДОЛИЩЕ.


Не тычину шка въ чистбмъ поле шатается—
На добрбмъ коне несется-подвигается
Матерой, удалый добрый молодецъ,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ,
Ищетъ— не отыщетъ сунротивничка;
А идетъ на встречу добру молодцу
Старая калика перехожая;
Не идетъ каличище— шатается,
Костылемъ-клюкою подпирается,
Подъ калпкой мать-земля да подгибается.
Волосомъ бела калика, бородой седа,
Гуня на каличище во тридцать пудъ,
Шляпа на каличище во девять нудъ,
А клюка горбатая въ косу сажень,
В есо м ъ -то сам а во сорокъ п у д ъ .
Увидалъ Илья великое каличище,
Разгорелось сердце богатырское,
Н а п у щ а л с я н а калику онъ съ ч и ста п ол я
П о о тв ед ать силы б о г а т ы р с м я .
Говоритъ ему калика перехожая:
„А не честь же, не хвала богатырю
Напущаться на калику перехожую.
Светъ ты, государъ мой Илья Муромецъ!
115

Не узнал ъ ты, видно, старое каличище?


Я вёдь сильное, могучее Иванище:
Въ Муроме учились вместе грамоте.“
Говоритъ калике Илья Муромецъ:
„Ай ты, сильное, могучее Иванище!
Ты отколь идешь, куда бредешь,
Свой каличщ путь куда держишь?*
„Я иду отъ стольнаго отъ Шева,
А бреду на Ерусблимъ градъ,
Господу ли Богу помолитися,
Во Ер дани ли во реченьке купатися,
Въ кипарисномъ деревце сушитися,
Ко Господнему ко гробу приложнтися.*
„Ты скажи-ка мне, могучее Иванище,
Все ль у насъ во Шеве по-старому,
Бее ль у насъ во стольноемъ по-прежнему?*
„Светъ ты, государь мой Илья Муромецъ!
Ка к ъ во Шеве-то не по-старому,
Какъ во стольноемъ-то не но-прежнему:
Какъ наехало Идолище великое
Со своею силушкой поганою, (54)
Шевъ градъ на много верстъ обставило,
А у князя солнышка Владюпра
Не случилось дома сильныихъ богатырей:
Во чисто поле разъехались поляковать;
Были двое лишь: Алеша сынъ Леонтьевичъ
Да еще молоденькш Добрынюшка —
Хоть и смелъ Алешка, не удалъ ведь онъ:
Не посмелъ Алешка ехать во чистб поле
Супротивъ той силушки поганыя,
Супротивъ Идолища великаго; (55)
А Добрыня— какъ вернулся со чиста поля
Съ поленицею Настасьею Микуличной,
Да какъ принялъ съ нею по злату венцу—
Ничего онъ на беломъ свете не ведаетъ,
Съ молодой женою векъ коратаетъ.
Какъ же тутъ не убояться князю солнышку?
Выходилъ онъ ко Идблищу великому,
Выходилъ со низкими поклонами,
Со подарочками драгоценными,
Звалъ къ себе въ палаты белокаменны,
Хлебца-соли у себя покушати
116

Да калачиковъ крупитчатыхъ порушати.


И зашло Идолище великое
Въ княженещйя палаты б'Ьлокаменньг,
И садилось за столы дубовые,
Ко княгине ко Апраксш лицомъ сидитъ,
Къ самому ко князю солнышку хребтомъ сидитъ,
По быку по целому да выти есть,
По котлу по целому да пива пьетъ.
Самъ сидитъ, надъ княземъ похваляется:
— Какъ святые образа-то все поколоты,
Во черной грязи да все потоптаны,
Во церквахъ во божьихъ кони кормятся...—
„Что же ты, могучее Иванище,
Не очистилъ града Шева,
Не убилъ поганаго Идолища?"
„Ахъ ты, света мой, государь да Илья Муромецъ!
Векъ такого вора я не видывалъ,
Слыхомъ про такого вора да не слыхивалъ:
Въ долину две сажени печатныихъ,
Въ ширину сажёнь печатная;
Межь глазами пяда мерная,
Межь ноздрями калена стрела,
Головище что лоханище,
А глазища что пивныя чашища.
Устрашился я Идолища великаго,
Не посмелъ идти я на поганое."
„Ай ты, сильное, могучее Иванище!
Силы у тебя есть въ два меня,
Смелости-удачи нетъ и въ полъ меня.
Разболакивай-ка гуню стариковскую,
Разувай-ка лапотки-обтбпточки,
11одавай-ка шляноньку пуховую,
Клюшку-вблжанку горбатую во сорокъ пудъ;
Сокручусь каликой перехожею:
Не узнало бы Идолище поганое
Добра мблодца да Илью Муромца."
Пораздумалось могучее Иванище,
Пораздумалось да порасплакалось:
„Ахъ ты, светъ мой, государь да Илья Муромецъ!-
Какъ не ты просилъ бы платьицевъ каличшхъ,
Да не отдалъ бы я платьицевъ каличшхъ:
Вплетено въ мои во лапотки-обтопточки
117

По драгому камню самоцветному,


Да не для-ради красы-басы угожества,
Ради темныхъ ноченекъ осенншхъ.
Съ чести не отдать тебе— ты не съ чести возьмешь,
Не съ чести возьмешь, еще и бокъ набьешь."
Разболакивалъ онъ гуню стариковскую,
Разувалъ онъ лапоткп-обтопточки,
Скттдывалъ онъ шляпоньку пуховую,
Клюшку-волжанку горбатую въ землю воткнулъ—
И ушла клюка до самой до коковочки.
Сокрутился Илья Муромецъ каликою,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Надевай-ка на себя, Иванище,
Платьице мое ты богатырское,
Обувай-ка башмачки мои сафьянные,
Да садись-ка на коня на богатырскаго.
На уловномъ на местечке обождешь меня.
Какъ разделаюсь съ поганымъ— отыщу тебя."
И сажалъ его онъ на добра коня,
Во двенадцать во седёлышекъ заседлывалъ,
Во двенадцать во подпружковъ да подтягивалъ.
Какъ поехалъ по чисту полю Иванище,
Безъ ума несется на коне, безъ памяти,
Радъ бы выпасть изъ седла— да не можно.
А Илья со матушки-сырой земли
Клюшку-волжанку горбатую повыдернулъ,
Сталъ съ горы да на гору поскакивать,
Сталъ съ холма да на холмъ перепрядывать.
Скоро скажется, да тихо сдеется...
Ириходилъ Илья во стольный Шевъ градъ,
Подходилъ къ палатамъ княженецкшмъ,
Становился подъ окошечко косящато,
Закричалъ да зычнымъ голосомъ:
„Ужь ты гой еси, Владшпръ стольно-к-езскщ!
Сотвори-ка ты калике перехожеей
Милостыню золоту гривну
Для-радй Христа Царя небеснаго,
Ради пресвятыя Богородицы!"
Отъ того-ли да отъ крику богатырская
Белокаменны палаты зашаталися,
Изъ оконницъ стеклышки посыпались.
На столахъ напитки расплескалися,
118

За столомъ князья да бояре припадали,


У Идблища сердечко щлужахнулось;
Бросилось поганое по плёчъ въ окно,
Говоритъ само князю Владшпру:
„Голосастые калики на Руси у васъ!
Позови-ка ты калику во высбкъ терёмъ."
Выходилъ Владюйръ на крыльцо переднее,
Говорплъ калике перехожеей:
„Ай же ты, калика перехожая,
Перехожая сума ты перемётная!
Ты поди-ка во высбкъ терёмъ.“
Проходилъ калика во высбкъ терёмъ,
На крыльцо зашелъ— крыльцо заскрйпнуло,
По мостамъ идетъ— мосты погнулися,
Заходилъ во гридню во столовую,
Клалъ тутъ крестъ да по писаному,
Велъ поклоны по учёному,
Князя со княгинею поздравствовадъ,
Одному Идолищу челомъ не билъ.
Говоритъ Идолище поганое:
„Ай же ты, калика перехожая,
Порехожая сума ты перемётная!
Ты по платьицамъ идешь хоть старчищемъ,
По походочкй ты добрый молодецъ:
По шагамъ твоимъ весь тёремъ ходунбмъ ходить.
Ты коёй земли, старикъ, коей орды?“
„Я, старикъ, изъ славнаго изъ Мурома,
А хожу каликой по святой Р уси .“
„Если ты изъ славнаго изъ Мурома,
Если ходишь по святой Руси,
То видалъ и Илью Муромца богатыря.
Ну, каковъ собой, великъ ли росгомъ онъ?“
Говоритъ калика перехожая:
„Не огромный богатырь нашъ Илья Муромецъ;
Хошь узнать его, такъ на меня гляди:
Ладятся у насъ съ нимъ платья цветныя,
Возрастомъ да волосомъ онъ ровня мне.*
„А помногу ль естъ вашъ Илья Муромецъ,
А помногу ль пьетъ онъ зелена вина?“
„Ъстъ и пьетъ Илья во славу божш,
Съестъ калачикъ— по другомъ душа горитъ,
Скушаетъ другой— и сытъ съ того.
Выпьетъ чарку— по другой душа горитъ,
Скушаетъ другую— и доволенъ съ той."
„Что же онъ за богатырь какой!
Былъ бы здесь вашъ Илья Муромецъ,
На ладонь бы посадилъ его, другой прижайъ,
Межь ладонями мокро бы лишь повыжалось,
Взялъ бы да и дунулъ во чисто поле!
Я какъ стану хлёба-выти есть—
Съ^мъ по трп печй печеныихъ,
Да во щахъ схлебаю по быку по русскому,
Закушу лебёдушкою белою;
Пить какъ стану зелена вина—
Выпью духомъ три ведра да мйрныихъ.*
Говорить калика перехожая:
„И у князя нашего Владимира
Было старое кобёлище-объ'1;дище,
Много *ло— только треснуло,
Было старое коровпще-обжорище,
Много пило— только лопнуло.
Тоже будетъ и тебе, поганому."
Таково слово ему за гневъ пало,
Со стола схватило ножище-кинжалище
Да бросаетъ во калику перехожую,
Во матёраго Илью во Муромца.
Былъ же тутъ Илья на ножки повертокь.
Скоро онъ отъ ножика огскакиваль,
Клюшкой ножикъ отъ себя отваживалъ,
Пролетело мимо ножище-кинжалпще,
Угодило въ дверь дубовую;
Выскочила дверь да съ ободвериной,
Улетела во чистб поле,
Тамъ двенадцать ли татаровей поганыихъ
За мертво убила, остальныхъ поранила.
Проклинаютъ тутъ татаровья Идолище:
„Будь ты трое проклято, поганое!"
А Илья стоить да усмехается:
„Мне родитель-батюшка наказывалъ,
Ты скорей долги свои уплачивай,
Лучше во другой тебе поверять, дитятко."
Какъ захватить шляпу стариковскую,
Да махнетъ въ Идблище великое—
Попадклъ ему во буйну голову,
120

Новалилося поганое, захамкало.


Говоритъ Илыоша таковы слова:
„А не честь же, не хвала мнй молодецкая
Окровавити палаты княженещая,
Выведу его я на крылёчико. “
Бралъ Идолище онъ за желты кудри,
За желты кудри да за бгЬлы руки,
Выводилъ съ палатъ да на крылёчико,
Говорилъ самъ таковы слова:
„А не честь же, не хвала мне молодецкая
Окровавити крылечко княженецкое,
Выведу его я на широкш дворъ."
Выводилъ его онъ на широкш дворъ:
,А не честь же, не хвала мне молодецкая
Окровавити да княженецкш дворъ,
Выведу его я во чистб поле."
Выводилъ его онъ во чисто цоле,
Захватилъ поганаго тутъ за ноги,
Началъ имъ по силушке помахивать,
Самъ, помахивая, приговаривать:
„Сторонитесь, люди православные!
Не попасть бы вамъ подъ махи подъ татарсйе,
Какъ оружье-то мне, братцы, но плечу пришло."
Бьетъ поганыхъ онъ, охаживаетъ три часа,
Не оставилъ окаянныхъ и на семена.
Вынималъ тутъ славный Святогоровъ мечъ,
По плечъ голову срубилъ ИдЬлищу. (56)
Подходплъ Владшйръ, низко кланялся:
„Гой ты, батюшка нашъ, старый Илья Муромецъ!
Чемъ тебя пожаловать, у чествовать,
Что очистилъ отъ невёрныхъ Шевъ градъ,
Что избавилъ насъ отъ полона великаго?"
Отвечаетъ старый Илья Муромецъ:
„Что мне надобно, калике перехожеей?
На приходе гостя не у чествовать,
На походе гостя не учествуешь."
Подходплъ тутъ и Алешенька Поповичъ младъ,
Говорилъ Илье да таковы слова:
„Ай ты, старый Илья Муромецъ Ивановичъ!
У кого ты отнялъ богатырскш мечъ?
Где набрался силы, чтобъ съ земли поднять?"
Разсказалъ Илья, какъ Святогоръ, кончаючись,
__121

Завещал'], ему свой богатырскш мечъ,


Какъ могучимъ духомъ на него дохнулъ,
Какъ съ того въ немъ силы втрое прибыло,
И приподнялъ онъ съ земли великш мечъ.
Поклонился и Алешенька тутъ старому.
„Исполать теб4, могучему богатырю!
Ты прости-ка M ir b , забудь т$ р!;чи глупыя!
Ты прими-ка и меня теперь, Алешеньку,
Во свои во братья во крестовые!"
Принялъ старый смйлаго Алешеньку
Во свои во братья во крестовые,
Самъ назадъ въ чисто поле ворочался
Къ сильному, могучему Иванищу.
На Иванищ'Ь-то платье попритаскано,
Попритаскано да попритёрзано
Отъ добр it коня отъ богатырскаго.
Снялъ Илья Иванище съ добрй, коня,
Разболакиваетъ гуню стариковскую,
Разуваетъ лапотки-обтопточки,
Над^ваетъ платье богатырское,
Самъ садится на добра коня,
Со каличшцемъ Иванпщемъ прощается:
„А теперь прощай, могучее Иванище!
Впредь, смотри, ты больше такъ не д’Ьлаи-ка,
Выручай крещёныхъ отъ поганыихъ.“
Только и живо было Идолище,
Только и брало-то Шевъ градъ,
А вся честь и слава Ильё Муромцу.

БЫЛИНА Ш ЕСТНАДЦАТАЯ.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ ВЪ CCOFt СЪ КНЯЗЕМЪ ВЛАДИМ1Р0МЪ. П


Ъздитъ старый во чистбмъ пол1»,
Ъздитъ старый много времени.
Дв’Ьтно платье у него поистаскалося,
Золота казна поиздержалася.
122

Говорить ce6 i Илейко таково слово:


„Побывалъ-то я теперь во всехъ литвахъ,
Побывалъ теперь во всехъ ордахъ,
Не бывалъ давно въ одномъ во Шеве;
Я поеду-ка во Шевъ, попроведаю,
Чтб такое деется во Шеве?"
Пр1езжалъ Илейко въ стольный Шевъ градъ;
У Владимира у князя пиръ на-вёселе,
За столомъ сидитъ до тридцати боярченковъ,
Сильныихъ, могучшхъ богатырей.
Входить старый въ гридню княженецкую,
Ставится у ободверины,
Крестъ кладетъ да по пис&ному,
И поклонъ ведетъ да по учёному,
Князю солнышку съ княгинею въ особину:
„Здравствуешь, Владшйръ стольно-гаевскш!
Пбишь, кормишь ли заезжихь добрыхъ молодцевъ?
Я къ тебе служить заехалъ верой-правдою.
Не боюсь татаръ я въ поле тысячи,
Не боюсь и другой тысячи,
Не пойду въ побега отъ третьей тысячи;
Да не надобно во помощь мне
Тридцати воронъ со воронятами."
Не узналъ его Владтпръ стольно-гаевскш:
„Ты отколь, удалый, родомъ-племенемъ?
Именёмъ какъ валичать тебя,
Отцомъ-батюшкою чествовать?"
„Я— Никита Заолешанинъ!"
„Ай же ты, Никита Заолешанинъ!
Ты садись-ка съ нами хлеба кушати;
Есть еще местечко тамъ, на нижнемъ кбнечке,
Ты садись-ка тамъ по край стола, по край скамьи:
B c i другй местечки у меня позаняты."
Повели Илейку слуги пбдъ руки,
Повели ко нижню кбнечку,
Усадили тамъ по край стола, по край скамьи.
Говорить Илейко таковб слово:
„Ужь ты гой еси, Владим1ръ стольно-гаевскш!
Не по чину место, не по силе честь:
Саиъ ты, князь, сидишь съ воронами,
А меня ты садишь съ воронятами!"
Какъ хотелъ онъ тутъ поладиться, поправиться—
123

Поломалъ кругомъ скамьи дубовыя,


Пбгнулъ сваи вей желйзныя,
Поприжалъ гостей всйхъ во болыпбй уголъ.
А Владшйру то дйло не слюбилося:
Возставалъ онъ на рйзвы ноги,
Потемнйлъ самъ, что осення ночь,
Да вскричалъ, взревйлъ, что лютый звйрь:
„Что же ты, Никита Заолйшанинъ,
Помйшалъ мнй вей мйста учёныя,
Пбгнулъ сваи вей желйзныя:
У меня вйдь промежъ каждаго богатыря
Сваи были кладены желйзныя,
Чтобъ они въ пиру да напивалися,
Напивалися да не столкалися.
Ай вы, pyccKie могу4ie богатыри!
Слыхано ли, чтобы васъ, богатырей,
Кто назвалъ воронами да воронятами?
Выходите-ка вы, трое самолучппе,
Вы берите-ка Никиту подъ руки,
Выкиньте изъ гридни вонъ на улицу!"
Выходили самолучшихъ три богатыря,
Начали Никитушку подёргивать,
Почали Никиту шку поталкивать;
А Никиту шка стоитъ— не шатнется,
На голову шкй колпакъ не тряхнется:
„Коли хочешь, князь Владюйръ, позабавиться,
Подавай еще мнй трехъ богатырей! “
Выходили три другихъ богатыря,
Начали Никитушку подёргивать,
Почали Никитушку поталкивать;
А Никитушка стоитъ— не шатнется,
На головушкй колпакъ не тряхнется:
„Коли хочешь, князь, потйпшться,
Посылай еще хоть трехъ богатырей!*
Выходили третьи три богатыря—
Ничего съ Никитой не подйлали.
Говоритъ Никита таковб слово:
„Ай ты, князь Владшйръ сто.тьно-шевскш!
Знать, тебй охота попотйшиться?
Ты теперь изволь-ка на меня глядйть:
Глядючи, пройдетъ охота тй шиться. “
Сталъ тутъ самъ Никита тйшиться,
12 4

Сталъ богктырей поталкивать,


Учалъ сильныихъ, могучшхъпопинывать:
Bc'k богатыри по гридн4порасползались,
Ни одинъ на ноженьки не можетъ встать.
Выходилъ изъ гридни вонъ Никитушка,
Дверьми хлопнулъ— вышибъ ободверины,
Воротами хлопнулъ— вонъ верёюшки,
А точёныя перильца прюсйпались.
Князь Владширъ за печь позадвинулся,
Соболиной шубкой призакинулся:
„Ой, тихонько, братцы, не ворохнетесь: .
Не услышалъ бы Никита Заол'Ъшанинъ!
Какъ услышитъ онъ— воротится, убьетъ насъ всЬхъ,
Не оставить стараго, ни малаго,
Не оставитъ мн4, Владим1ру, на сёмена..."
А Илейко, какъ повышелъ на широкш дворъ,
Тугой лукъ разрывчатый натягивалъ,
Каленую стрелочку накладывалъ,
Самъ стр'йл!} да приговаривалъ:
„Ты лети-ка, стрелка, къкровлямъ златоверхшмъ,
Поснимай-ка золочёны маковки!“
Пали на земь золочёны маковки,
Закричалъ Илья да во всю голову:
„Гой вы, голи, гол юшки кабащие,
Доброхоты княженецюе!
Собирайтесь-ка на княженецкш дворъ,
Обирайте золочёны маковки,
Да несите во царёвъ кабакъ,
Пейте зелена вина тамъ до-сыта. “
Прибегали гблюшки кабацгае,
Доброхоты эти княженецюе,
Обирали золочёны маковки:
„Ай же ты, нашъ батюшка, отецъ родной! “
Шли съ Илейкой во царёвъ кабакъ,
Пропивали золочёны маковки,
Пропивали съ нимъ да заоднёшенько.
А и стали тутъ сумлятися:
„Что-то будетъ намъ отъ князя солнышка,
Что-то отъ Владим1ра достанется:
Пропиваемъ мы его вс$ маковки! “
Говоритъ Илья имъ таковы слова:
„Пейте, голи вы мои, да не сумляйтеся:
125

Я заутра буду въ Шеве князёмъ княжить,


А вы, голи, будете надъ всеми наболыгш! “
Стали нить, не стали болгК;е сумлятися,
Стали Господа молить за добра мблодца.
А на томъ пиру на княженецкоемъ
Доносили солнышку Владтйру:
„Ай ты, князь Владтпръ стольно-шевсвш!
Какъ Никитушка-то Заолешанинъ
Со твоихъ со кровель златоверхшхъ
Золочёны маковки повыстрелялъ,
Созвалъ в сг1)Хъ голей кабацкшхь,
Пропилъ съ ними золочёны маковки."
Какъ сидйлъ при томъ пиру-бес^дуупк'Ё
Молодой Добрынюшка Никитичъ младъ,
Говорить Добрынюшка Владшпру:
„Князь ты нашъ Владим1ръ, красно солнышко!
То в'Ьдь не Никита Заолешанинъ,
То мой братъ крестовый Илья Муромецъ."
Сталъ тутъ князь Владтпръ думу думати
Со боярченками именитыми,
Со богатырями сильными, могучими,
Какъ ему съ Ильей да помиритися:
„Думайте-ка, братцы, думу-думушку,
Думайте-ка, братцы, думу крепкую,
Думайте-ка думу, не продумайте:
Ужь кого бы намъ да за Ильей послать,
Во почестенъ пиръ Илью позвать?
Самому-то мн-Ь пойти не хочется,
А Апраксио послать— къ лицу нейдётъ."
Стали вс£ тутъ думу думати:
„Ужь кого бы намъ послать Илью позвать?
А пошлёмъ-ка мы Добрынюшку Никитича:
Ведь они съ Илейкой братьица крестовые,
Братьица крестовые, названые,
И его Илья, бывало, слушаетъ."
Шелъ Владтпръ по столовой горенке,
Становился супротйвъ Добрынюшки,
Говорить Добрыне таковы слова:
„Ты, молоденькш Добрыня! ужь сходи-ка ты
Къ старому Илье ко Муромцу,
Бей челомъ И лейке, низко кланяйся,
Поклонися до половъ кирпичныихъ,
126

Что до самой матушки сырйй земли,


Говори Илейкй таковы слова:
— Какъ послалъ меня къ тебй Владюпръ князь
Со княгиней стольной со Anpaicciefi,
Какъ послалъ просить тебя да во почёстенъ пйръ;
Не узналъ тебя онъ, добра молодца,
Потому садилъ за столь на нижнемь кбнечкй;
А теперь онъ проситъ со усерддемъ,
Со усерд1емъ, со радостью великою,
Не велйлъ на старо гневаться.— “
И пошелъ молоденькш Добрынюшка,
Улицей идетъ, а самъ-то думаетъ:
„Не по смерть ли яиду по скорую?
Да коли мнй не послушать князя солнышка,
Мнй отъ князя солнышка не сдобровать!"
И идетъ онъ во царёвъ кабакъ,
И приходить во царёвъ кабакъ;
А сидитъ тутъ старый Илья Муромецъ,
Съ гблями сидитъ, пъетъ-прохлаясается.
И не знаетъ онъ, отколь къ Ильй зайти:
„Спереди зайти, такъ хорошо ль прилюбится?
Такъ ужь лучше же сзади зайду."
Какъ зашелъ сзади Добрыня, захватилъ Илью,
Захватплъ за плечи за могучш,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Ай же ты, крестовый братецъ мой,
Мой названый братецъ, старый Илья Муромецъ!
Ты сдержи-ка руки былыя,
Ты скрйпи-ка ретивб сердцо;
Вйдь пословъ-то ни куютъ, ни вйпшотъ.
А и кладена у насъ съ тобою заповйдь,
Запозйдь не малая, великая:
Мёнынему-то брату слушать бЬлыпаго,
Б6.)Ьш ему-то б р ату м ёны паго,
Да стоять обоимъ дружка-зк-дружку.
Какъ послалъ меня къ теЗй Владим1ръ князь
Со княгиней стольной со A npaK ciefl:
Не узналъ тебя онъ, добра молодца,
Потому садилъ за столь на нижнемь кбнечкй,
А теперь тебя онъ проситъ во почёстенъ пйръ
Со усерд1емъ, со радостью великою,
Не велйлъ тебй на старо гнйваться."
127

Обернётся тутъ Илейко, самъ проговорить.


„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
Ты счастлйвъ т4мъ, что сзадй зашелъ:
Кабы ты, Добрыня, спередй зашелъ,
Только бы съ тебя, Добрыня, пепелъ сталъ!
А теперь тебя не трону, братецъ мой:
В'йдь закона-то нельзя переступить.
Ты пойди, скажи-ка князю солнышку:
Пусть-ка для меня, для мблодца,
Газошлетъ указы стропе
По всему по городу по Шеву
Да еще по городу Чернигову,
Чтобы были на трое на суточекъ
Вс$ царёвы кабаки отворены,
Чтобы весь народъ пилъ зелено вино;
Кто не хочетъ зелена вина,
Тотъ бы пилъ все пива пьянаго;
Кто не хочетъ пива пьянаго,
Тотъ бы пилъ сладкйхъ медовъ:
Чтобы знали, что на^халъ къ Шеву
Старый Илья Муромецъ Ивановичъ;
А и пусть-ка для меня, для мблодца,
Заведетъ онъ столованьице— почёстенъ пиръ.
А колй не сд’Ьлаетъ по моему,
То ему, Владшпру, княжить до утр1я.“
Какъ бйжалъ Добрыня скоро-на-скоро
Къ ласковому князю ко Владшпру,
Передалъ ему Ильинъ наказъ;
Какъ тутъ князь Владшпръ скоро-на-скоро
Разослалъ указы стропе
По всему по городу по Шеву
Да еще по городу Чернигову,
Чтобы были на трое на суточекъ
Вс4 царёвы кабаки отворены,
Чтобы весь народъ пилъ зелено вино,
Пилъ безданно да безпошлинно,
B c i бы знали, что найхалъ къ Шеву
Старый Илья Муромецъ Ивановичъ.
Самъ заводитъ столованьице— почёстенъ пиръ,
Забираетъ всЬхъ князей да бояровъ,
Вс$хъ могучихъ русскшхъ богатырей,
А и поленицъ удалыихъ.
10
128

А во кабакахъ никто не пьетъ, не кушаетъ,


B c i идутъ ко князю ко Владтйру,—
Не для хлеба-соли, не для золотой казны:
Посмотреть идутъ на добра мблодца,
На того на стара Илью Муромца;
B c i на княженецкш дворъ сбираются,
ВИ> тихонько въ гридню пробираются.
Какъ приходить тутъ и старый Илья Муромецъ,
Съ голями приходить со кабацкими,
Какъ идетъ во гридню светлую,
Крестить очи по нисаному,
И ведетъ поклоны по учёному,
Бьетъ челомъ на все четыре стороны,
Князю со княгинею въ особину.
Скоро встадъ Владтпръ на резвы ноги,
Скоро бралъ Илыо да за белы руки,
Целовадъ да во уста сахарныя,
Говорилъ самъ таковы слова:
„Гой еси ты, старый Илья Муромецъ!
Хоть твое местечко было да пониже всехъ,
Такъ теперь твое местечко да повыше всехъ!
Гой вы, слуги мои, слуги верные!
Проводити стараго на место большее!"
Не садился онъ на место большее—
Селъ на место на середнее,
Рядомъ посадилъ голей кабацкшхь,
Говорилъ самъ таковы слова:
„Ай же ты, Владим1ръ стольно-гаевскш!
Зналъ, кого послать меня позвать!
Кабы не Добрынюшка, названый братецъ мой,
Никого бы не послу шаль здесь.
А было намеренье наряжено:
Тугой лукъ разрывчатый натягивать,
Да стрелять сюда, во гридню светлую,
Да убить тебя, князя Владтпра,
Со княгиней стольной со Anpaicciefi.
Да на сей разъ Богъ тебя простить
За твою вину да за великую!"
Понесли гостямъ тутъ яствушекъ сахарныихъ,
Понесли напиточковъ медвяныихъ,
Подносили каждому но чарочке;
Говорить Илья В ладтйру:
129

„Ай ты, князь Владиицръ стольночиевскШ


Тймъ ли ты моихъ гостей уподчуешь,
Тймъ ли ты моихъ гостей учествуешь—
Чарочками да голёй кабацкшхъ?"
А Владшнру то слово не слюбилося,
Говоритъ Ильй да таковы слова:
„У меня во погребахъ глубокшхъ
Есть про всйхъ васъ зелено вино,
Есть про каждаго по бочкй-сороковочкй.
Коли здйсь не хватить на гостей твоихъ,
Сами спустятся во погреба глубокое. “
„Ай ты, князь Владюпръ стольно-юевскш!
Такъ ли у тебя гостей да подчуютъ,
Такъ ли добрыхъ мблодцевъ да чествуютъ,
Чтобы сами шли за яствами, за питьями?
Знать, мнй быть сегодня за хозяина!"
Какъ повскочитъ старый на рйзвы нога,
Погребовъ у слугъ не спрашивалъ,
Къ погребамъ ключей не требовалъ,
Прямо шелъ ко погребамъ глубокшмъ,
Двери и колоды вонъ выпинывалъ,
Безъ ключей замочики отщёлкивалъ,
Входитъ самъ во погреба глубоюе.
Какъ беретъ тутъ бочку да подъ пазуху,
Какъ беретъ другую подъ другую пазуху,
Третью сороковую ногой катить,
Выкатилъ на княженецкш дворъ,
Закричалъ самъ во всю голову:
„Гой вы, голи, гблюшки кабащае!
Выходите-ка на княженецкш дворъ,
Напою я всйхъ васъ зеленымъ виномъ."
Сходить самъ опять во погреба глубогае.
Не стерпйлъ Владюпръ, больно поразгнйвался,
Закричалъ да зычнымъ голосомъ:
„Гой вы, слуги, слуги вйрные!
Вы бйгите-ка скорымъ-скоро,
Скоро-на-скоро да поскорёшенько,
Заложите въ погребахъ мнй молодца,
Позадёрните чугунною рйшёточкой,
Завалите дубьемъ-колодьемъ со всйхъ сторонъ,
Призасыпьте желтыми песочками,
Поморите смертш голодною!"
10*
130

Побежали т£> скорымъ-скоро,


Скоро-на-скоро да поскорёшенько,
Заложили въ погребахъ Илью,
Позадёрнули чугунною решёточкой,
Навалили дубья-колодья со всйхъ сторонъ,
Да засыпали песками желтыми.
Какъ другимъ богатырямъ то за б^ду пало,
Возставали съ пира не докушавши,
Выходили на шпрокш дворъ,
Вей садились на добрыхъ коней,
Вей разъ’Ьхалися во чистб поле,
Во раздольице широкое:
„А не будемъ же мы больше жить во Шевй,
А не будемъ же служить князю Владшпру!“
Такъ-то въ ту пору у князя у Владшпра
Не осталося во K ieei богатырей.

БЫ Л И Н А С ЕМ Н А ДЦ А ТА Я -

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ И КАЛИНЪ ЦАРЬ О -


Ой ты, мать-сыра земля, поразступися-ка!
Небеса вы сишя, раздайтеся!
Темны тучи, во едино не скопляйтеся!
Богатырской силушкй тошнёхонько,'
Горе лютое со старымъ приключилося:
Поразгнйвался на стараго Владшпръ князь,
Приказалъ его своимъ в’Ьрнймъ слугамъ
Заложить во погребахъ глубокшхъ,
Позадёрнути чугунною решёточкой,
Завалити дубьемъ-кблодьемъ со вейхъ сторонъ,
Прпзасыпати песками желтыми,
Поморпти смертно голодною.
Да была у князя дочка молодёшенька,
Дочка молодёшенька была, малёшенька,
Видитъ: посадилъ Владшпръ князь
Стараго во погреба на смерть голодную*,
131

А онъ могъ бы постоять одинъ за Шевъ градъ,


Могъ бы постоять одинъ за церкви бодая,
Могъ бы поберечь ей князя-батюшку,
Могъ бы поберечь ей п княгпню-матушку.
И брала ко погребамъ глубокшмъ
Во потай она ключи у матушки,
Подкопать велела копп тайныя,
Носить старому у еду шки сахарныя,
Ставить старому наппточки медбвые.
А Владтпръ князь про то не в1;даетъ.
Подсылалъ тутъ Калинъ царь Калнновичъ
На святую Русь татаровей поганыихъ:
„Ай же вы, мои татаровья поганые!
Поезжайте-ка вы на святую Русь,
Ко тому ко славному ко Шеву,
Посмотрите, попроведайте,
Что-то дается на матушк^ святой Руси."
И поехали татаровья поганые
На святую Русь, ко славну Шеву,
И прйхали во стольный KieBb градъ.
Посмотрели отъ дали поганые
На Владтпра на князя солнышко,
И поехали назадъ къ царю-татарину.
Сталъ ихъ Калинъ царь выспрашивать:
„Где же вы, ребята, были-побыли,
Что же вы, ребята, видели?11
Говорятъ ему татаровья поганые:
„Были-пббыли мы на святой Русп,
Пббылн во славномъ Шеве,
Видели во Шеве чудньшъ чудно,
Видели во Шеве дивньшъ дпвно:
Какъ со матушки со церкви бож1ей
Шла душа-девица красная,
Книгу на рукахъ несла, евангелье,
Сколько ни читала, вдвое слезно плакала."
Говорить пмъ Калинъ царь Калиновичъ:
„Ай вы, глупые мои татаровья!
Шла то не душа-девица красная,
Шла то мать да пресвятая Богородица,
Книгу на рукахъ несла, евангелье:
Видела надъ Шевомъ невзгодушку,
Оттого и слезно плакала."
132

Не волна на морй расходилася,


Не синё море да всколыбалося—
Взволновался Калинъ царь Калиновичъ,
Воспылалъ собака да на Шевъ градъ.
Ай, собака ты, злодМ да Еалинъ царь!
Думаетъ онъ думушку недобрую,
И совйтуетъ совёты нехороппе:
Хочетъ разорить онъ стольный Шевъ градъ,
Хочетъ чернедь-мужичковъ повырубить,
Церкви болая на дымъ пустить,
Князю солнышку да голову срубить,
Со княгиней стольной со Апракс1ей.
Собираетъ силы съ сорока земель,
Съ сорока земель да съ сорока царей,
Съ каждымъ силы по сту тысячей,
А съ самимъ собакой силушка несчетная.
Собирается собака ровно три года,
На четвертый во походъ пошелъ:
Не дошелъ до Шева пятнадцать верстъ,
Становплся съ силой у быстра Днепра,
Приказалъ всей силушк!; великоей
Во одно мгЬсто снести по камешку—
Выросла гора превелпчающа.
Что подъ силой мать-сыра земля не пбгнется,
Подъ поганой не разступится?
Отъ того отъ пару отъ конинаго
Инъ померкло красно солнышко,
Ни луча не взвидеть свйту ойлаго;
Отъ того отъ духа отъ татарскаго
Не можно крещёнымъ живымъ быть.
Какъ разставилъ силу по чисту полю,
Самъ сходилъ собака со добра коня,
Скоро с1;лъ на свой ременчатъ стулъ,
Ярлыки писалъ да скорописчаты,
Не чернилами писалъ, а краснымъ золотомъ,
Ярлыки да запечатывалъ;
Выбиралъ татарина получше всйхъ:
Miporo татаринъ трехъ сажень,
Голова на немъ съ пивной котелъ,
Промежь плечъ татаринъ во косу сажень.
Подавалъ ему онъ грамоту посыльную,
Посылалъ его во Шевъ градъ, наказывалъ:
133

„Ай же ты, любезный мой посланничекъ!


Знаешь говорить ты да по-русскому.
Про себя мычать да по-татарскому?
Ты берн-ка грамоту посыльную,
Ты садись-ка на добра коня,
Пойзжай-ка да во славный Шевъ градъ,
Ко тому ко князю солнышку на шйрокъ .дворъ,
Станови добра коня середь двора,
Не привязывай коня и не приказывай,
Проходи прямёхонько да не съ упадкою
Въ гридни свйтлыя, въ палаты княженецгая,
Отворяй въ палаты двери на-пяту,
Не снимай и шапки со головушки,
Богу русскому не кланяйся,
Князю солнышку челомъ не бей,
Полагай лишь ярлыки на золотъ столъ,
Пословечно выговаривай:
— Ай ты, солнышко князь стольно мевскш!
Ты бери-ка ярлыки да во бйлы руки,
Распечатывай-ка ярлыки, развертывай,
Каждое словечко въ нихъ высматривай.—
Безъ поклона повернись тутъ да поди съ палатъ,
На коня садись да поезжай назадъ,
Во свою во силушку великую."
И пойхалъ тотъ посланничекъ во Шевъ градъ,
Дйлалъ дйло повелёное:
Зайзжадъ на шйрокъ княженецкш дворъ,
Становилъ добра коня середь двора,
Не привязывалъ коня и не приказывалъ,
Проходилъ прямёхонько да не съ упадкою
Въ гридни свйтлыя, въ палаты княженещая,
Отворялъ въ палаты двери на пяту,
Не снималъ и шапки со головушки,
Не молился Спасу образу,
Князю солнышку челомъ не билъ,
Бросилъ только ярлыки на зблотъ столъ,
Пословечно выговаривалъ:
„Ай ты, солнышко князь стольно-гаевскш!
Ты бери-ка ярлыки да во бйлы руки,
Распечатывай-ка ярлыки, развертывай,
Каждое словечко да высматривай."
Безъ поклона повернулся да съ палатъ пошелъ,
134

На коня садился да поехалъ вонъ,


Во свою во силушку великую.
Какъ вставалъ тутъ солнышко Владтпръ князь
Со болыиаго места княженецкаго,
Бралъ т4 ярлыки да скороппсчаты,
Расиечатывалъ ихъ скоро да развертывалъ,
Каждое словечко да высматривалъ.
А во т^хъ во ярлыкахъ написано,
Чтобы по всему по славиу Шеву
Онъ съ божьйхъ церквей чудны кресты повыснималъ,
Во церквахъ бы сделалъ стойла лошадиныя,—
Было бъ где стоять добрымъ конямъ татарскшмъ;
По всему бы да но славну Шеву
Улицы широкая повыпахалъ,
Богатырск1е дворы повычистилъ,
Поумылъ полаты белокаменны,— ■
Было бъ где стоять великой рати-силушке;
По всему бы да по славну Шеву,
По всемъ улицамъ широкшмъ,
По всемъ малымъ переулочкамъ,
Понаставилъ бочку къ бочке близко-по-блпзку,
Сладкихъ все, хмёльныхъ наппточковъ,—
Было бъ у чего стоять собаке Калину
Со его великой ратью-силушкой.
Видитъ тутъ Владтпръ стольно-юевскш:
Дело-то великое, не малое;
Посмотрелъ въ окошечко косящато:
Какъ стоить у батюшки быстра Днепра
Калинъ царь со всею силушкой неверною,
А той силы на чистбмъ поле
Будто лесу мелкаго шумящаго,
Н е видать ни краюшка, ни бережка;
А знаменьевъ на чистбмъ пол !
Будто лесу крупнаго жарбваго.
Устрашился солнышко Владтпръ князь,
Закручинился да запечалился,
Ниже плечъ повесилъ буйну голову,
Съ ясныхъ очушекъ роняетъ слезы горьшя,
Шёлковымъ платочкомъ утирается,
Говорить самъ таковй слова:
„Ахъ ты гой еси, моя жена любезная.
Ты княгинюшка моя Апраксгя!
135

Накатилась силушка неверная,


Обступила стольный Шевъ градъ.
Но грйхамъ намъ вйрно учинплося,
Что богатыри изъ Шева разъехались:
Хлйба кушати-то есть у насъ кому,
Постоять за Шевъ градъ ужь некому.
Разсердилъ я всЬхъ могучшхъ богатырей,
А удала стара Илью Муромца
Засадилъ во погреба глубоые,
Заморилъ да смертно голодною:
Постоялъ б!ы онъ одинъ за Шевъ градъ,
Постоялъ бы онъ за церкви божгя,
Поберегъ бы онъ меня, Владшпра,
Поберегт/ бы и тебя, Апраксно.
А теперь намъ, видно, делать нечего,
На убйгъ бежать изъ Шева приходится. “
Какъ была тутъ дочка у Владимира,
Дочка молодёшенька, малёшенька,
Говоритъ ему да таковы слова:
„Гой еси, родитель ты мой батюшка!
Слышала я въ церкви, во ппсанш,
Что удалу стару Иль'Ь Муромцу
Смерть ни съ голоду, ни на бою не писана.
Закричи-ка ты своимъ вйрнымъ слугамъ,
Чтобъ с х о д и л и къ ногребамъ глубокшмъ,
Поразсьшали песочки желтые,
Развалили дубье-кЬлодье,
Да раздёрнулп pirne точку чугунную.
Самъ бери-ка золоты ключи,
Отворяй-ка погреба глубоше,
Опущайся-ка ко стару Ильй Муромцу,
Посмотри-ка, живъ ли онъ аль нйтъ?*
Говоритъ ей батюшка Владшпръ князь:
„Ай же, дитятко мое ты неразумное!
Ты сними-ка буйну голову,
Приростетъ ли ко плечамъ она?
Быть ли живу черезъ трн года
Старому да Иль^ Муромцу?“
Отвечает!) дочка молодёшенька,
Дочка молодёшенька, малёшенька:
„Посылай-ка только, онъ тамъ живъ сидитъ.1*
Выходилъ Владшпръ князь тутъ на красно крыльцо,
136

Закричалъ в^рньшь слугамъ да громкимъ голосомъ:


„Гой еси, мои вы слуги верные!
Вы сходите-ка ко погребамъ глубокшмъ,
Поразсыпьте-ка песочки желтые,
Развалите дубье-кблодье,
Да раздёрните решёточку чугунную,
Посмотрите, живъ ли Илья Муромецъ?"
И пошли они ко погребамъ глубокшмъ,
Поразсьшали песочки желтые,
Развалили дубье-кблодье,
Да раздёрнули р'Ъшёточку чугунную,
Закричали громкимъ голосомъ:
„Гоп еси, удалый добрый мблодець,
Живъ ли ты аль н'Ьтъ, откллкнися?"
Подалъ голосъ имъ Ильюшенька.
Скоро бралъ Владим1ръ князь тутъ золоты ключи,
Отмыкаетъ погреба глубогае—
А во погребахъ Илья живой сидитъ,
У Ильюши воскова св4ча горитъ,
Самъ читаетъ книгу онъ, евангелье.
Бидъ челомъ Владюпръ до сырой земли:
„Ужь ты здравствуешь, удалый Илья Муромецъ!
Ты сидишь во погребахъ глубокшхъ,
А не выдаешь невзгоду шки велигая:
В^дь напгь Шевъ градъ во полону стоитъ,
Обошелъ в4дь насъ собака Калинъ царь
Со своею силушкой великою.
Разсердилъ я всёхъ богатырей,
Поразъехались они изъ KieBa,
Хлёба кушати-то есть у насъ кому,
Постоять за Шевъ градъ ужь нёкому.
Ужь постой-ка ты одинъ за Шевъ градъ,
Постарайся-ка за в!;ру христианскую,
Хоть не для меня, князя Владтпра,
Хоть не для княгини для Анраксш,
А для бйдныхъ вдовъ и малыхъ дйтушекъ."
Отв^чаетъ старый Илья Муромецъ:
„Я ужь три года не вид$лъ св^ту бёлаго—
Какъ простить M irfc ту обиду кровную?"
„Да не для-ради меня, Владтйра,
И не для-ради моей Апраксш,
А для бёдныхъ вдовъ и малыхъ дётушекъ!"
137

Какъ вскочилъ тутъ старый на резвы ноги,


Воскричалъ да громкимъ голосомъ:
„Ай ты, бурушка, мой богатырскш конъ!“
Выходилъ на белый божш св^тъ,
Шелъ въ конюшенъку стоялую,
Выводилъ добра коня на шйрокъ дворъ,
Сталъ добра коня уздать, заседлывать:
Полагалъ на потничкп да потнички,
Полагалъ на войлочки да войлочки,
На верёхъ черкасское седёлытко;
Подпруги подтягивалъ шелковенъки,
Втягивалъ шпилёчики булатные,
Полагалъ стремяночкп булатныя,
Пряжечки да красна золота—
Да не для красы-басы, не для угожества,
Для-р^дй укропы богатырская;
Шёлкъ-то тянется, да не рвется,
А булатъ-желйзо гнется, не ломается,
Красно золото и мокнетъ, да не ржав^етъ.
Одевалъ тогда доси^хио icptnide,
Бралъ съ собою палицу булатную,
Во-другихъ копье да долгомерное,
Въ-третьихъ тугой лукъ да калены стрелы,
Бралъ еще шалыгу подорожную,
И садился на добра коня,
Говорить самъ князю таковы слова:
г3апирай-ка, князь, ворота крепко-н'а-крепко,
Засыпай желтымъ пескомъ ихъ, серымъ камешкомъ;
Я, Илья, поеду во чистб поле
Созывать могучшхъ богатырей."
Только видели Ильюшу сядучи,
А не видели его поедучи;
Отъ его копытъ отъ лошадиныихъ
Во чистбмъ поле да курево стоить,
Куревб стоить, да пыль столбомъ валить.
Выехалъ онъ во чистб поле,
Посмотрелъ на силушку погаиую:
Нагнано-то силы видимо-невидимо,
Инъ не можетъ пропекать и красно солнышко
Между паромъ лошадиныпмъ и человеческимъ;
Долгшмъ весенншмъ денёчикомъ
Серу зверю силы не обрьтскати,
13 8

Долгшмъ межённыимъ денёчикомъ


Черну вброну да не обграити,
Долгшмъ осенншмъ денёчикомъ
Серой птиц!; да вокругъ не облетать.
Какъ отъ покрику отъ человйчьяго,
Какъ отъ ржанья лошадинаго
Унываетъ сердце челов^ческо. (5Э)
И поехалъ старый Илья Муромецъ
По раздольицу чпсту полю вкругъ силушки—
Конца-краю сил уmid; не могъ найхати.
И не слгЬетъ старый напустить на силушку,
Поднимается на гору на высокую,
Посмотрйлъ на силушку поганую,
ПосмотрФлъ на вей н& три-четыре стороны—
Конца-краю силе насмотреть не могъ.
Со первой горы Илья спущается,
На высокую другую поднимается,
Посмотр^лъ на вей на три-четыре стороны—
Конца-краю силе насмотреть не могъ.
Со другой горы Илья спущается,
На высокую на третью поднимается,
Посмотрелъ на все на три-четыре стороны—
Усмотрелъ подъ стороной восточноей
Во чистбмъ поле белбй шатеръ,
На белбмъ шатре злачёна маковка,
У белй, шатра да кбни богатырские.
Со горы высокой онъ спущается
И пбехалъ по чисту полю,
Нр1езжаетъ ко белу шатру,
Тамъ стоитъ двенадцать коней богатырскшхъ,
Зоблятъ все пшену да белоярову,
Все-то добры кони руссие,
Все его крестовыхъ братьпцевъ,
Братьицевъ крестовыхъ да названыихъ.
Онъ вязялъ коня къ столбу точёному,
Припущалъ его къ пшене ко белояровой,
Самъ заходить во белбй шатеръ.
Во беломъ шатре двенадцать лп богатырей,
Все богатырей-то святорусскшхъ,
Сели хлеба-соли кушатп,
Поиграть во шашки-шахматы.
Онъ глаза крестить да по писаному,
139

Онъ поклонъ ведетъ да по.учёному,


Поклоняется на все четыре стороны,
Дядюшке любимому въ особину:
„Хлйбъ да соль, богатыри вы святорусские,
Брапя моя крестовая, названая!
Здравствуешь и ты, любимый дядюшка,
Ты Самсонъ да сынъ Самойловичъ!"
Какъ увидели Илью богатыри,
Повскочили скоро на резвы ноги,
Со Ильюшенькой здоровкалпсь:
„Ай же ты, удалый старый Илья Муромецъ!
Говорили, ты у князя у Владгоара
Посажёнъ во погреба глубоше,
Поморёнъ да смертно голодною,
Анъ ты живъ поезживаешь во чистбмъ поле?“
Говорить ему Самсонъ Самойловичъ:
„Ужь поди-ка ты, любимый мой племянничекъ,
Съ нами хлеба-соли да покушати."
Говорить Илья имъ таковы слова:
„Гой же вы, могуч1е богатыри,
Гой ты, мой любезный дядюшка!
Вы едите, пьете, утешаетесь,
Вы во всяки игры забавляетесь,
А нашъ Шевъ градъ во полону стоить,
Обступилъ нашъ Шевъ градъ собака Калинъ царь
Со своею силушкой великою,
Хочетъ разорить собака стольный Шевъ градъ,
Хочетъ чернедь-мужичковъ повырубить,
Церкви божгя на дымъ пустить,
Князю солнышку да голову срубить
Со княгиней стольной со Аиракечей.
Вы седлайте-ка добрыхъ коней,
Да садитесь на добрыхъ коней;
Ужь поедемъ, братцы, Шевъ градъ отстаивать,
Не для князя для Владтпрг,
Не для Князевой княгиню ш ки Апраксш,
А для бедныхъ вдовъ и малыхъ детушекъ! “
Говорить ему Самсонъ Самойловичъ:
„Ай же ты, любимый мой племянничекъ,
Старый ты да Илья Муромецъ!
Самъ я не поеду во чистб поле
Стольный Шевъ градъ отстаивать,
140

И тебё не дамъ благословешя:


Много у Владпм1ра князей да бояровъ,
Кормитъ онъ ихъ, поить да и жалуетъ;
Намъ же отъ него ждать нечего,
Не могймъ мы на него смотреть,
На его жену Апраксш,
Дали въ томъ закля'йе великое."
„Да не для-ради князя Владимира
И не для-ради жены его Апраксш,
А для бёдныхъ вдовъ и малыхъ дётушекъ! “
Не пойхалъ съ нимъ любимый дядюшка,
Не поехали могу'lie богатыри.
Видитъ онъ, что д4ло имъ не по-люби,
Выходилъ одинъ да со бёл'а шатра,
Бралъ добра коня за повода шелковые,
Отводилъ отъ той пшены отъ белояровой,
Самъ садился на добра коня,
И пойхалъ по раздольицу чисту полю
Ко татарской силуппсЬ поганоей.
А раскинулася сила по чисту полю,
Колыбается аки спнё море,
Инъ сыра земля подъ силой подгибается.
Не ясёнъ соколъ съ-подъ облакъ напущается
На гусей, на лебедей, на малыхъ уточекъ—
Святорусскш богатырь да Илья Муромецъ
Напущается на силу на татарскую:
Заёзжаегь нрямо во серёдочку,
Сталь татаровей конемъ топтать,
Сталъ поганыихъ копьемъ колоть,
Подорожною шалыгою помахивать,
Будто зелену траву косить:
Тдё махнетъ— тамъ силы улица,
Бдё перемахнетъ— тамъ нереулочекъ.
Трое сутокъ бьетъ онъ силу не ■Ьдаючи,
Не 4даючи да не пиваючи,
Со добра коня да не сл^заючи,
Побилъ силушки ужь безъ счету,
А все будто силушки не убыло,
Самъ Илья изъ силы выбился.
Какъ вскричалъ тутъКалинъ царь да громкимъ голосом^
„Гой еси, удалый добрый молодецъ!
Ты отсрочь-ка времени намъ трое суточекъ."
141

Отвйчалъ ему удалый добрый мблодецъ;


„Не отсрочу вамъ я нисколёшенько.“
„Ты отсрочь намъ хоть на суточки. “
И отсрочилъ имъ Илья на суточки,
Самъ пойхалъ во чисто поле,
Разставлялъ себй бйлой шатеръ,
И ложился опочивъ держать,
Услыхалъ тутъ добрый конь невзгоду шку.
Разбудилъ Илью онъ рано по утру,
Проязычился языкомъ челов'Ьческимъ:
„Ай же ты, любезный мой хозяюшко!
Ночью мнй, добру коню, да мало сналося,
Мало сналося да много виделось:
Далъ собак!» Калину ты сутки времечка,
А его татаровья поганые
Подкопали три подкона да глубокшхъ,
Онущалп въ нихъ телйги да ордынсшя,
Становили копья мурзамеция,
Зарывали желтыми песочками.
Станешь йздить ты да по чисту полю,
Станешь бить да силушку великую,
Упаду я во первой подкопъ—
Изъ подкопа самъ повыскочу,
И тебя, Ильюшеньку, повынесу;
Упаду я во другой подкопъ—
Изъ подкопа самъ повыскочу,
И тебя, Ильюшеньку, повынесу;
Упаду я во третш подкопъ—
Изъ подкопа самъ повыскочу,
А тебя, Ильюшу, ужь не вынесу."
Какъ Ильй то дйло не слюбилося,
Какъ беретъ онъ плетку во 64 л ы руки,
Бьетъ коня да по крутымъ ребрамъ,
Говоритъ коню да таковы слова:
„Ай же ты, собачище изм^нное!
Я холю, кормлю-пою тебя,
А ты хочешь покидать меня
Во подкопахъ во глубок!ихъ! “
И направилъ онъ коня да во первой подкопъ—
Добрый конь его оттоль повыскочилъ,
И Ильюшеньку съ собой повытащилъ.
И упалъ онъ во другой подкопъ—
142

Добрый конь его оттоль повыскочилъ,


И Илыошенъку съ собой повытащилъ.
И упалъ онъ во третш подкопъ—
Добрый конь съ подкопа хоть повыскочилъ,
Самого Илыошу ужь не вытащилъ:
Соскользнулъ Илыоша со добра коня
И остался во подкопе во глубокоемъ.
Приходили тутъ татаровья поганые,
Захватить хотятъ добра коня;
Не сдается конь пмъ во белы руки,
УбФжалъ далёко во чисто поле.
Приходили тутъ татаровья поганые,
Подняли съ подкопа Илью Муромца,
И сковали Иль-й ножки р^звыя,
И связали Илье ручки бйлыя.
Говорятъ одни татаровья:
„Поведемъ-ка мы его на смертну казнь,
Отрубить ему да буйну голову."
Говорятъ ины татаровья:
„Не отрубимъ-ка ему мы буйной головы,
А сведемъ къ собак?; царю Калину:
Что захочетъ, тб надъ нимъ и сд!;лаетъ. “
Повели Йльюшу по чпсту полю,
Приводили ко полатгсЬ полотняноей.
Привели къ собаке царю Калину,
Становили супротивъ его,
Говорили сами таковы слова:
„Гой еси, собака ты, нашъ Калинъ царь!
Захватили мы удала добра мблодца
Во подкопахъ во глубокшхъ,
Привели къ тебе, собаке царю Калину:
Что захочешь, то надъ нимъ и сделаешь."
Говорить Илье собака Калинъ царь:
„Ай же ты, удалый добрый мблодецъ!
Напустилъ щенокъ да на болыпихъ собакъ!
Где тебе съ татаровъями справиться?
Сядь-ка ты со мной да за единый столъ,
Ъшь-ка яствушекъ моихъ сахарныихъ,
Пей-ка питьицевъ моихъ медвяныпхъ,
Одевай мою одежу драгоценную,
Золоту казну держи по надобью;
Не служи-ка ты князю Владюпру,
143

А служи-ка мнё, собакё дарю Калину."


Говоритъ ему на то въ ответь Илья:
„Мн4 не сёсть съ тобой да за единый столъ,
M u i не ёсть твоихъ да яствушекъ сахарныихъ,
Мнё не нить твоихъ да питьицевъ медвяныихъ,
Не носить твоей одежи драгоценный,
Не издерживать твоей да золотой казны,
Не служить тебё, собакй царю Калину,
Постою еще за стольный Шевъ градъ,
Постою за церкви за Господшя,
Постою за вдовъ, сиротъ да бйдныхъ людушекъ!"
Говоритъ ему собака Калинъ царь:
„Ай же ты, удалый добрый мблодецъ!
У меня, собаки, есть двё дочери,
Ты посватайся-ка на люббй изъ нихъ,
it любую за тебя замужъ отдамъ.“
Говоритъ Илья да не съ упадкою:
„Ай же ты, собака Калинъ царь!
Не случилося со мною сабли острыя,
На твоей бы шеё я посватался."
Какъ на то собака поразсёрдился,
Приказало, вести Ильюшу во чистб поле,
Отрубить ему да буйну голову.
Повели Ильюшу во чистб поле,
Вывели Ильюшу во раздольице,
Засвисталъ Ильюша богатырскимъ посвистомъ.
Не тропой б^жигь тутъ, не дорожкою,
Выбйгаетъ съ поля его добрый конь,
На боку несетъ черкасское сёдёлышко,
По копытамъ бьетъ булатно стремечко.
Замахаль Илья коня, кричитъ коню:
„Стой-постойчса ты, мой добрый богатырскш конь!
Ты унесъ меня отъ двухъ смертей,
Унеси теперь отъ трет1ей!“
Подб^жалъ къ ИлыоигЬ его добрый конь,
Захватилъ зубами нутыни шелковыя,
Оборвалъ вей путыни шелковыя,
Ручки б4.тыя освободилъ Ильё;
Захватилъ зубами кандалы желёзныя,
Оборвалъ вей кандалы желёзныя,
Ножки р^звыя освободилъ Ильё.
Какъ вскочилъ Илья тутъ на добра коня,
11
144

Вы'Ьзжалъ да во чисто ноле.


Тугой лукъ разрывчатый натягивалъ,
Стрелочку калёную накладывалъ,
Самъ стреле да приговаривалъ:
яТы пади, стрела, не на воду, не на землю,
Ты пади не въ темный дйсъ, не во чистб поле,
Ты лети, стрела, да во белой шатеръ,
Проломи да крышу на беломъ шатре,
Попади, стрела, да на белы груди
Къ моему ко дядюшке любимому,
Проскользни ему да по белой груди,
Сделай только маленькую сцапину,
Маленькую сцанинку да невеликую.
Спить онъ во беломъ шатре да прохлажается,
Надъ племянничкомъ невзгодушки не в^даеть. “
И спустилъ онъ стрелочку калёную;
Какъ просвиснетъ стрелочка калёная—
Полетала прямо во белой шатеръ,
Сняла крышу со беда шатра,
Пала дядюшке на белу грудь,
На белбй груди да во злачёный крестъ,
Проскользнула по белой груди,
Сцапинку дала да по белой груди,
Маленькую сцапинку да невеликую.
Какъ тутъ славный богатырь Самсонъ Самойловичъ
Воспрянулъ отъ сна отъ безпробуднаго,
Пораскинулъ очи ясныя:
Снята крыша со бела шатра,
Проскользнула стрелка по белой груди,
Сцапинку дала да невеликую.
Скоро всталъ онъ на резвы ноги,
Говорить да таковы слова:
„Гой вы, славные, могу'tie богатыри!
Пробуждайтесь-ка отъ сна отъ крепкаго,
Снаряжайте-ка своихъ добрыхъ коней,
Да садитесь на добрыхъ коней!
Мы тутъ спимъ да прохлажаемся,
А не ведаемъ невзгоды надъ Идыошенькой,
Надъ моимъ племянничкомъ любимыимъ:
Прилетелъ мне отъ него подарочекъ
Нелюбимый да непрошенный:
Долетела стрелочка калёная,
ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ И КАЛЙНЪ ЦАРЬ. Стри. 145-14(5.

„А п кр±покъ Л.Ч- татаринъ—не излошггся.


А п ж ш ю ватъ собака—П(‘ изорвется!'1
Только то словечко вымолвилъ—
Оторвалась голова татарская...
145

Сняла крышу со бела шатра,


Сцапинку дала мне по белой груди,
Маленькую сцапинку да невеликую:
Погодил-ся мне, Самсону, крестъ на вороте,
Крестъ на вороте шести пудовъ;
Не было бъ креста на вороте,
О.орвала бы мне буйну голову."
Возставали на резвы ноги богатыри,
Выходили со шатра долой,
Начали седлать добрыхъ коней,
Сели на добрыхъ коней, поехали:
Стала мать-сыра земля продрагивать.
Смотритъ тутъ удалый Илья- Муромецъ
Со горы высокой въ широко.цоле:
Не тумань во поле поднимается—
"Бдеть тамъ одиннадцать богатырей,
Впереди двенадцатый— Самсонъ Самойловичъ.
И окликнулъ Илья Муромецъ богатырей:
„Гой вы. брат!я моя названая,
Дядюшка любимый мой Самсонъ Самойловичъ!
Поезжайте-ка правой рукой,
Самъ поеду я левой рукой,
Не упустимъ силы мы съ чиста поля,
Съ двухъ сторонушекъ порубимъ до единаго. “
Заезжали тутъ богатыри правой рукой,
Заезжалъ онъ самъ левой рукой,
Разгорелися сердца ихъ богатырсшя,
Расходились жилы богатырсшя,
Стали бить-рубить они татаровей,
Стали прижимать ихъ съ двухъ сторонушекъ.
О тела поганыя татарская
Иступились сабли острыя,
Расщепились копья долгомерныя,
Изломались палицы тяжелыя.
Захватилъ Илья тутъ за ноги татарина,
Сталъ кругомъ татариномъ помахивать:
Где махнетъ— тамъ улицы татаровей,
Отмахнется— съ переулками,
Самъ татарину да приговаривалъ:
„А и крепокъ же татаринъ— не изломится,
А и жиловатъ собака— не изорвется!"
Только то словечко вымолвилъ—
11*
146

Оторвалась голова татарская,


Угодила голова ио силе вдоль,
Бьетъ и ломитъ ихъ, въ конёцъ губитъ:
Достальные на побегъ пошли,
Сами говорятъ да заклинаются:
„А не дай намъ Богъ видать русскйхъ людей!
Неужто все таковы во Шеве,
Что одинъ да пббилъ всехъ татар овей?11
А собака сударь Калинъ царь
Спитъ въ своей палатке полотняноей,
На кроватке дброгъ рыбш зубъ,
Да подъ одйяльцемъ соболиныимъ,
Спитъ, собака, прохлажается,
Надъ собой невзгодушки не вёдаетъ.
Какъ наехалъ тутъ къ палатке Илья Муромецъ,
Ухватилъ собаку за желты кудри,
Выдернулъ съ кроватки рыбш зубъ,
Выдернулъ съ кармана плеть шелковую,
Началъ бить его, собаку, чествовать,
Самъ ему да приговаривать:
„Вотъ тебе, безбожный Калинъ царь,
Со божъихъ церквей чудны кресты,
Во церквахъ да стойла лошадиныя!
Вотъ тебе распаханныя улицы,
Вычищенные дворы да богатырсюе,
Поумытыя палаты белокаменны!
Вотъ тебе хмельные, сладгае напиточки
Со твоею силушкой великою!
А теперь поедемъ-ка во стольный Шевъ градъ
Къ ласковому князю ко Владюцру."
И повезъ Илья собаку царя Калина
Въ Шевъ градъ ко князю ко Вдадтпру,
И привелъ его въ палату белокаменну
Передъ ласковаго князя солнышка.
А Владишръ князь встречалъ богатырей,
Принималь со честью-почестыо,
Билъ челомъ съ усердьемъ всемъ богатырямъ,
Илье Муромцу изъ всехъ въ особину:
„Благодарствуйте, могуч1е богатыри,
Благодарствуешь ты, старый Илья Муромецъ,
Что избавили насъ отъ беды великш,
Отъ напасти отъ нанрасныя!
147

Будьте вы впередъ за Шевъ обстоятели,


Ото всЬхъ сторонъ сберегатели.
Какъ за то я васъ пожалую,
Какъ пожалую васъ златомъ-сёребромъ,
Какъ пожалую васъ платьемъ цв-Ьтныимъ;
Или надо города вамъ съ пригородами,
Или надо сёла вамъ съ присёлками,
Или надо вамъ деревни со крестьянами?"
Отвечаете старый Илья Муромецъ:
„Ничего мне, старому, не надобно."
Какъ тутъ вс^хъ другихъ богатырей
Солнышко Владизйръ жалуетъ:
Какъ даетъ имъ города да съ пригородками,
Какъ даетъ имъ сёла да съ присёлками,
Какъ даетъ имъ золоту казну безсчетную,
Какъ даетъ пмъ платья цвйтныя,
Обещаетъ при себе ихъ во чести держать.
И велитъ онъ все царёвы кабаки раскрыть,
Чтобы весь народъ пилъ зелено вино;
Кто не хочетъ зелена вина,
Тотъ бы пилъ все пива пьянаго;
Кто не хочетъ пива пьянаго
Тотъ бы пилъ медовъ стоялыихъ— (60)
Чтобы все да веселилися.
И заводить онъ великъ почестенъ пиръ
На своихъ князей, на бояровъ
Да на всехъ могучшхъ богатырей;
И беретъ онъ за белы руки
Ту собаку царя Калина,
Садить также за столы дубовые,
Кормить яствушкой сахарною,
Поить питъицемъ медвяныймъ;
А собака бьетъ челомъ ему:
Ай же ты, Владтпръ князь да стоЛьно-тевсгай!
Не сруби-ка ты мне буйной головы!
Напишу съ тобой я записи велишя,
Буду я платить отъ веку до веку
Дади-выходы тебе, князю Владим1ру.“
Скоро тутъ домой онъ убирается,
Убирается, собака, не съ прибытками,
Не съ прибытками, а со убытками,
148

Со убытками, со страмотою вечною.


Тутъ ему, собак!., и славу поютъ.

* *
*

Что ни лучппе богатыри— во Шевй,


Золота казна— во Чернигов!*,
Колокольный звонъ— во Нов!>-город!>,
Темны лйсушки— Смоленсюе,
Горы-долы— Сорочинск1е,
А чисты поля— ко Ерусолиму.
Зду нинай-най-най!
Бол4 пйть впередъ не знай.

■БЫЛИНА ВО С ЕМ Н А ДЦ А ТА Я .

ЧУРИЛА ПЛЕНКСВИЧЪ.
Бласлови-ка, хозяинъ, бласлови, государь,
Старину намъ сказать стародавнюю,
Хорошо сказать, да лучше слушати,
Про младаго Чу рилу сына Плёнковича! (61)

* ❖
*

Въ стольномъ город!} было во К1ев!;


Да у ласкова князя у Владим1ра
Заводился хорошъ да почёстенъ пиръ
На многйхъ князей да на ббяровъ,
На всЬхъ русскшхъ могучшхъ богатырей
Да на всйхъ на поленицъ удалыихъ.
Дологъ день идетъ ко вечеру,
А почёстенъ пиръ идетъ ко веселу.
Вс§ на пиру пьяны-веселы,
Самъ государь распотешился,
Выходидъ на крылечко на нерёное,
Зр4лъ-смотр!}лъ въ поле чистое.
149

Какъ изъ далеча-далёча поля чистаго


Тутъ толпа мужичковъ появилася,
Все-то мужички-рыболовщички,
А и всё-то избиты-изранеиы,
Булавами головы пробйваны,
Кушаками буйныя завязаны;
Кланяются князю, поклоняются,
Бьютъ челомъ, жалобу творятъ:
„Здравствуешь, солнышко Владюаръ князь!
Дай, государь, намъ праведный судъ,
Дай на Чурилу сына Плёнковича.
'Ездили ыы по рёкамъ-озерамъ,
На твое на счастье княженецкое
Ни единой рыбки изловить не могли.
Появилися люди невёдомые,
Шёлковы неводы замётывали,
Камешки у сётокъ-то серебряные,
Поплавочки на сёткахъ позолЬченые:
Бёлую рыбицу повыпугали,
Щукъ, карасей повыловили,
Мелкую рыбицу повыдавили.
Намъ, государь-светъ, улову нётъ,
Вамъ со гнягиней свёжа куса нётъ,
Намъ отъ васъ нёту жалованья.
Жены, дёти наши осиротёли,
По Mipy пошли скитатися,
Насъ самихъ избили-язранили.
Скажутся-называются
Все они дружиною Чуриловою."
Та толпа со двора не сошла,
Новая съ поля появилася,
Все мужички-птицеловщички,
А и всё-то избиты-изранены,
Булавами головы пробйваны,
Кушаками буйныя завязаны;
Кланяются князю, поклоняются,
Бьютъ челомъ, жалобу творятъ:
„Здравствуешь, солнышко Владим1ръ князь!
Дай, государь, намъ праведный судъ,
Дай на Чурилу сына Плёнковича.
'Ездили мы по тихимъ заводямъ,
На твое на счастье княженецкое
150

Ни единой птички не высмотрели.


Появилися люди неведомые,
Всехъ ясныхъ соколовъ повыхватали,
Всехъ гусей-лебедей повыловили,
Всехъ серыхъ утушекъ повыстреляли.
Намъ, государь-светъ, улову нетъ,
Вамъ со княгиней свежа куса нетъ,
Намъ отъ васъ нету жалованья.
Жены, дети наши осиротели,
По Mipy пошли скитатися,
Насъ самихъ избили-израпили.
Скажутся-называются
Все они дружиною Чуриловою. “
Та толпа со двора не сошла,
Новая съ поля появилася,
Все мужички-звероловщички,
А и все-то пзбпты-изранены,
Булавами головы пробнваны,
Кушаками буйныя завязаны;
Кланяются князю, поклоняются,
Бьютъ челомъ, жалобу творятъ:
„Здравствуешь, солнышко *Владим1ръ 'князь!
Дай, государь, намъ праведный судъ,
Дай на Чу рилу сына Плёнковича.
■Ёздили мы по темнымъ лесамъ,
На твоемъ государевомъ на займище
На твое на счастье княженецкое
Никакого зверя не наезживали.
Появилися люди неведомые,
Шёлковы тенета протягивали,
Кунку да лиску повыловили,
Чёрнаго соболя повыдавили,
Туровъ, оленей повыстреляли.
Намъ, государь-светъ, улову нетъ,
Вамъ со княгиней свежа куса нетъ,
Намъ отъ васъ нету жалованья.
Жены, дети наши осиротели,
П6 Mipy пошли скитатися,
Насъ самихъ избили-изранили.
Скажутся-называются
Все они дружиною Чуриловою.“
Воспрогбворитъ ласковый Влади»йръ князь:
151 __

„Гой вы, князья мои да ббяре,


Сильные, могуч1е богатыри!
Кто это Чурила есть таковъ?
Какъ не знаю я Чурпловой посёлицы,
Какъ не знаю, гд’Ь Чурила и дворомъ стоить."
Выстуиалъ изъ-за столовъ окольныихъ
Старый Бермята сынъ Басильевичъ:
„Я, государь-св’Ьтъ, Владим1ръ князь,
Знаю Чурилову посёлицу,
Знаю, гд$ Чурила и дворомъ стоитъ.
Какъ не здйсь живетъ Чурила, не во K ie si,
Какъ живетъ онъ да пониже Мала KioBir.a.
Дворъ у Чурилы на семи верстахъ,
Около двора булатный тынъ,
Верхи на тычинкахъ точёное,
Каждая со маковкой-жемчужинкой-,
Подворотня— дорогь рыбш зубъ,
Надъ воротами иконъ до семидесяти;
Середи двора терема стоятъ,
Терема все златоверховатые;
Первыя ворота— вальящетыя,
Средшя ворота— стекольчатый.
Третьи ворота— р'Ьтетчатыя."
Скоро тутъ Владгоарь князь съ княгинею
Въ путь поднимается, поездку чинйтъ:
Хочетъ на Чуриловъ на дворъ поглядеть.
Взялъ съ собой, чтобы путь показать,
Стараго Бермяту Васильевича,
Взялъ вс'Ьхъ князей своихъ да бояровъ,
Взялъ еще любимаго подручника
Стараго удала Илью Муромца,
Съ нимъ млада Добрынюшка Никитича;
Вс/Ьхъ собралось ихъ пятьсотъ челов1;къ,
С'Ьли на добрыхъ коней, потЬхали
Ко Чурилову двору за Малый Шевецъ.
Подъйзжаетъ князь ко Чурилову двору,
Говорить, головой покачиваетъ:
„А и право же такъ, не пролгали мн1>.“
Какъ изъ т'Ьхъ изъ теремовъ высокшхъ
Выходилъ тутъ старъ матёръ человЗясь;
Шуба-то на старомъ соболиная,
Подъ дорогимъ зелёнымъ стаметомь,
152

Петельки на шубе семи шелковъ,


Пуговки все вальящетыя,
Литый вальякъ-то красна золота.
Отворяетъ князю со княгинею
Первыя ворота вальящетыя,
Князьямъ-ббярамъ— средшя стекольчатыя,
Малымъ людямъ— третьи рЗипетчатыя,
Самъ говоритъ таковы слова:
„Здравствуешь, князь со княгинею!
А пожалуй-ка ты къ намъ во высбкъ терёмъ
Хлеба да соли покушати,
Белаго лебедя порушати.“
Говоритъ ему ласковый Владим1ръ князь:
„Ай же ты, старъ матёръ человекъ!
Какъ не знаю тебе, старому, я имени,
Какъ не знаю тебе, старому, отечества."
Говоритъ ему старъ матёръ человекъ:
„А я Плёнко, гость Сурожанинъ, (62)
А и есть ведь я Чуриловъ батюшка."
И пошелъ Владширъ во высокъ терёмъ,
Ходитъ по терему— дивуется,
Хорошо тамъ все изукрашено:
Полъ-середа одного серебра,
Печки-то все муравленыя,
Иодикп у печекъ серебряные,
На стены сукна навйваны,
На сукна стёкла набйваны,
А потолокъ красна золота,
Вся луна небесная повыведена:
Солнце на небе— солнце и въ тереме,
Месяцъ на небе— месяцъ и въ тереме,
Звезды на небе— звезды и въ тереме.
116 небу звездочка покатится—
Въ тереме звездочки посыплются;
Все понебесному въ тереме,
А и всякая краса несказаная.
Сели за столы за убраные,
Пыотъ все, едятъ, потешаются,
Столъ у нихъ идетъ о полу-столе,
Пиръ у нихъ идетъ о полу-пиру;
День на дворе вечеряется,
Красное солнце закаткется;
153

Bcfi-то ужь они безъ памяти сидятъ,


Солнышко князь св’Ьтелъ-радошенъ,
Вскрылъ немножечко окошечко,
Зрйлъ-смотр'блъ въ поле чистое.
Какъ изъ далеча-далёча поля чистаго
Тутъ толпа молодцовъ появилася,
Молодцовъ-то более тысячи:
КОни цодъ ними одношерстные,
Узды на коняхъ одномедныя,
С^дла на всехъ шиты золотомъ;
Сами молодцы-то одноличные,
Платье-то на всехъ скурлатъ-сукна,
Все подпоясаны источенками,
Шапки на всехъ черны мурманки,
Черны мурманки-золоты вершки;
А на ножкахъ сапожки-зелёнъ сафьянъ,
Носы-то шиломъ, пяты востры,
Кругъ носовъ-носовъ хоть яйцомъ прокати,
Подъ пяту-пяту воробей пролети,
Воробей пролети, перепархивай.
Молодцы на коняхъ какъ свечи горятъ,
КЬни подъ ними какъ соколы летятъ.
Середи всехъ едетъ купавъ молодецъ,
Купавъ молодецъ да краше всехъ:
Кудри у молодца дугой золотой,
Шея у молодца какъ белый снегъ,
Личико у молодца какъ маковъ цветъ,
Очи какъ у ясна сокола,
Брови какъ у черна соболя;
Впередъ его скороходы бегутъ,
Передъ нимъ отъ солнца подсолничекъ несутъ,
Чтобы не запекло ему бела лица;
Самъ онъ едетъ на трехъ лошадяхъ,
Съ лошади на лошадь иерескакиваетъ,
Изъ седла въ седло перемахиваетъ,
Шапочки у мблодцевъ подхватываетъ,
На головушки молодцамъ покладываетъ.
Какъ Владюиръ князь тутъ псполбшался,
Говоритъ старику да таковы слова:
„Ай же ты, Плёнчище Сурожанинъ!
Чья эта сила появилася?
То не царь ли какой со своей ордой
15 4

На меня, Владтира, идетъ в о й н о й ,


Во полонъ меня взять собирается?"
Усмехается Плёнчище Сурожанинъ:
„Не пужайся, государь, не полЬшайся!
То не царь со ордой идетъ войной,
То съ дружиной 1;детъ сынишко мой,
Молодой Чурилушка Плёнковичъ."
Выходилъ тутъ Плёнчище СурЬжанинъ
На то заднее крылечко на перёное,
Говоритъ Чу риле маковы слова:
„Ай же ты, сынокъ мой Чурйлченко!
Есть у тебя любимый гость,
Солнышко Владилиръ стольно-ыевскш:
Чемъ будешь гостя ты подчивати,
Чемъ будешь гостя ты жаловати?"
Бралъ тутъ Чурила золоты ключи,
Заходилъ Чурила во глубокъ погребъ,
Отмыкалъ Чурила кованы ларцы,
Бралъ оттуда шубу соболиную,
Дорогаго соболя заморскаго,
Подъ дорогимъ заморскимъ стаметомъ—
Подарить имъ солнышко Владтира;
Бралъ еще камочку хрущатую—
Подарить княгиню Апраксш;
Бралъ куницъ, лисицъ, белыхъ зйяцевъ—
Подарить князей да бояровъ;
Бралъ несметно золотой казны—
Подарить дружину княженецкую.
Принималъ Владюпръ князь подарочекъ,
Самъ говоритъ таковы слова:
„Ай же ты, Чурилушка сынъ Илёнковичъ!
Много на тебя было просителей,
Более того да челомъ-бйтчиковъ,
А теперь того больше благодателей,
И не дамъ я теперь суда на тебя.
Не довлеетъ тебе жить за Кдевцемъ,
А довлеетъ тебе жить во Шеве.
Ужь пойди-ка ко мне ты въ стольники,
Въ стольники ко мне да въ чапшикп?"
Кто отъ беды откупается—
А Чурила на беду нарывается:
Онъ идетъ ко князю въ стольники,
155

Въ стольники идетъ да въ чашники.


Какъ прйхали ужб во Шевъ градъ
Св^тъ-государь Владим1ръ князь
На хорошаго новаго стольника
Заводилъ хорошъ да ночёстенъ ииръ.
Молодой Чурила сынъ Плёнковичъ
Ходитъ да ставитъ дуббвы столы,
Жёлтыми кудрями потряхиваетъ—
Жёлтые кудри разсынаются,
Что скачёнъ жемчугъ раскатается.
Рушала княгиня Анраксш
Бёлое мясо лебединое—
Загляделась на Чурилу сына Плёнковича,
Белу ручушку себе порезала,
Со стыда подъ столъ руку свесила,
Говоритъ сама таковы слова:
„Светъ-государъ мой, Владюпръ князь!
А не быть бы Чурилушке въ стольникахъ,
А не быть бы Чурилушке въ чашникахъ:
На красу на Чурилову глядючи,
На его на кудёрышки жёлтые,
На его на перстни золочёные,
Белу руку я себе порезала,
Помешался разумъ во буйной голове,
Помутился светъ въ ясныхъ очушкахъ.“
Говоритъ княгине Владтпръ князь:
„Богъ тебя суди, что въ любовь мне пришла!'
Кабы ты, княгиня, не въ любовь мне пришла,
По плечъ бы тебе голову срубилъ.
Ай же ты, Чурила сынъ Плёнковичъ!
А не быть же тебе у насъ въ .стольникахъ,
А не быть же тебе у насъ въ чашникахъ:
Быть тебе во ласковыхъ зазывателяхъ,
Зазывать мне гостей во почёстенъ пиръ.“
Того дела Чурила не пятится,
Отдалъ поклонъ да и вонъ пошелъ.
А поутру встаетъ ранёхонько,
Умывается водушкой белёхонько,
Одевается самъ хорошохонько.
Какь не белый тутъ загошка проскакиваетъ,
Не мелгае следочки промётываетъ—
Чурила изъ сапожковъ-зелёнъ сафьянъ
156

Серебряны гвоздочки выраниваетъ;


Ребятки но сл’Ьдочкамъ прохаживаютъ,
Серебряны гвоздочки нахаживаютъ.
Ходитъ Чурилушка по Шеву,
Улицами ходитъ, переулками,
Князей зазываетъ со княгинями,
Бояровъ скликаетъ со боярынями,
Жёлтыми кудрями самъ потряхиваетъ—
Жёлтые кудри разсыпаются.
Что скачёнъ жемчугъ разкатается.
8агляд1’,лися вс!; люди на Чурилушку:
Гд4 девушки глядятъ— заборы трещатъ,
Гдй молодушки глядятъ — оконницы звенятъ,
А старыя старухи костыли грызутъ,
Все глядючи на молода Чурилушку.
Съ той поры Чу рилу въ старинахъ поемъ,
ВЬкъ будемъ пЬть его и до вйку.

БЫЛИНА ДЕВЯТН АДЦ А ТА Я.

ДЮКЪ СТЕПАНОВИЧ!. (63)


Какь во той во Индш богатоей
Да во той во Галичи проклятоей
Не ковыль-трава по вгЬтру колыхается,
Да не бЬлая березка погибается—
Сынъ со родной матушкой прощается,
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Со честной вдовой Мамельфой Тимоееевной,
Ионизёшенько ей поклоняется,
Жёлтыми кудрями до сырой земли:
„Св'Ьтъ мой, государыня родитель-матушка,
Ты честна вдова, Мамельфа Тимоееевна!
Дай-ка мнй прощеньице-благословеньице
Съездить въ славный стольный Шевъ градъ.
У меня во всйхъ градахъ побывано,
Вс$хъ князей да перевидано,
Гд4 дЬвушки глядятъ—заборы трещ атъ,
Гд^ молодушки гл ядятъ —оконницы звенятъ,
А старыя старушки костыли грызутъ,
Все глядючи на молода Чурилуш ку.
157

Вейль княгинямъ да дослужено —


Во одномъ во граде ШевгЬ не бывано,
Одного князя Владим1ра не видано,
Да одной его княгинюшке не служено;
А в^дь скажутъ: Шевъ градъ въ чести, въ добре."
Отвечаетъ Дюку родна матушка,
Родна матушка Мамельфа Тимоееевна:
„Светъ мой, чадочко мое любимое,
Молодой бояринъ Дюкушка Степановичъ!
Н етъ тебе прощеньица-благословеньица
Съездить въ славный стольный К1евъ градъ.
Не бывать тебе во граде Шеве,
Не видать тебе князя Владимира,
Не служить тебе его княгинюшке:
Ведь до славнаго до града Шева
Три стоитъ заставушки великшхъ:
Первая застава— горушки толкучгя,
А друга застава— птицы поклевучгя,
Трепя застава— змеи жгЬдучгя.
Тутъ тебе ли, Дюку, не проехати,
Молодому живу не бывать."
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай же ты, моя родитель-матушка!
Ты меня темъ не уграживай.
Дашь прощеньице— поеду я,
А не дашь прощенья— все поеду я .“
„Ай же, дитятко мое ты милое,
Молодой ты Дюкушка Степановичъ!
Богъ тебя простить, Господь помилуетъ.
Уродилося ты, дитятко, занбеливо,
Уродилося заносливо, захвастливо:
Ты расхвастаешься животишками,
Животишками сиротскими, вдовиными;
А во Клеве-то люди все лукавые,
Изведу тъ тебя ведь не за денежку."
Какъ пошелъ тутъ Дюкъ Степановичъ
На свою конюшню на стоялую,
Изо ста добрыхъ коней, изъ тысячи
Выбиралъ жеребчика неезжена,
Мала бурушку-кавурушку косматаго.
Шорсточка у бурушки-то трёхъ пядей,
Грива у кавурушки-то трехъ локтей,
158

Краснымъ золотомъ повита, изукрашена,


Хвостъ до самой до сырбй земли,
Застилаетъ, заметаетъ сл'Ьды кониае.
Выводилъ бурка бояринъ на широкш дворъ,
Да каталъ-валялъ его въ pod; вечерпеей, (64)
Расчесалъ гребенкой-дорогъ рыбш зубъ,
Наложнлъ попону нестрядиную,
Въ три ли строки строчену да точену:
Первая строка-то чиста серебра,
Средняя строка-то красна золота,
Трегп я строка-то скатна жемчугу.
Да не тЗшъ попона дорога была,
Что въ три стрЬки строчена да тбчена,
Темъ попона дорога была,
Что ладами всякими выплётана,
Да и т гЬ м ъ еще ли дорога была—
Вплётано въ нее по камню яхонту,
По драгому камню самоцветному:
Отъ камней лучн пекутъ да солнопёчные,
Чтобы днемъ и ночью видно было ехати.
Полагалъ еще бояринъ подседельники,
Клалъ снарядное седёлышко черкасское,
Уздицу и повода съ лащгЬтами;
Подпрягалъ двенадцать подпруговъ семи шелковъг
Подтянулъ еще тринадцату продольную—
Да не для-радй красы-басы угожества,
Для-радй укрепы богатырская;
Втягивалъ въ нихъ пряжечки серебряны,
Вдергивалъ въ нихъ иглы золочёныя,
Торбкй великге подвязывалъ,
Нагружалъ въ нихъ золотой казны,
Золотой казны да платья цв’Ьтнаго;
Подводилъ коня къ крыльцу перёному,
Что къ крыльцу перёному, къ столбу точёному,
Что къ столбу точёному, къ колечку золочёному,
Отошелъ самъ отъ коня— дивуется:
„Али добрый конь ты, али лютый зверь—
Изъ-подъ славнаго наряда не увидети.“
Видели еще, какъ на коня вскочилъ,
А не видели поездки молодещая,
Только въ поле кудельба стоить—
Конь стрелой подъ Дюкомъ въ перелётъ летитъ.
159

Ко первой заставушке прискакивалъ,


Ко т4мъ горушкамъ толкучшмъ:
Горы вм*ст* столкнулись-растолкнулись,
Не о1осп4ли снова столкнуться—
Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькой косматенькш провёртывалъ.
Ко другой заставушке прискакивалъ,
Ко гЬмъ птицамъ иоклевучшмъ:
Не поспали птицы крыльицевъ расправити—
Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькш косматенькш провёртывалъ.
Къ третьей ко заставу шкй прискакивалъ,
Ко l i ’.M'b зм'Ьяыъ пойду чшмъ:
Не поспали змйи хоботовъ расправити—
Бу р у шка-каву ру шка проскакивалъ,
Маленькш косматенькш провёртывалъ.
Съ холма на холмъ, съ о’оры на гору,
Рйки да озёра перескакивалъ,
Широки раздолья промежъ ногъ спускалъ,
Въ славный Шевъ градъ прискакивалъ.
Нройзжаетъ Дюкъ тутъ на широкш дворъ
Къ ласковому солнышку Владимиру,
Привязалъ коня къ столбу точёному,
lto колечку золочёному,
Заходилъ въ палаты бйлокаменны,
Приходилъ во гридню во столовую,
А сидитъ тутъ молода Апраксля,
Стольная княо’иня княженецкая,
Говоритъ бояриш. Дюкъ Степановичъ:
„Здравствуешь ты, нортомойница!u
Какъ то слово ей не показалося;
Говоритъ княгиня стольная Апракия:
„Что ты, деревенщина-засельщина,
Речи говоришь мне неумилъныя,
Стольную княгиню княженецкую
Называешь портомойницей!"
Молодой бояринъ Дюкъ Стбпановичъ
Головой качаетъ, самъ ответь держитъ:
„Гой еси ты, молода княгишошка!
За то слово на меня ты не прогневайся:
Какъ у насъ во Индш богатоей
Да во той во Галичи проклятоей,
12
160

У моей у рддной матушки,


Въ экомъ платье ходятъ портомойницы.
А и где же самъ Владтпръ стольно-йевскш,
Бить челомъ бы солнышку да поклонитися?"
„Онъ ушелъ во церковь во соборную,
Господу ли Богу помолитися,
Ко Господнему кресту ли приложитися. u
Молодой бояринъ Дюкь Степановичъ
Выходилъ на улицу широкую,
Прямо шелъ во церковь во соборную;
Крестъ кладетъ тутъ по писаному,
И поклонъ ведетъ да по учёному,
Желтыми кудрями до сырой земли,
Да не столько Господу молился онъ,
Да не столько образамъ клонился онъ,
Сколько съ ноженьки на ноженьку поступливалъ,
Съ плечика на плечико поглядывалъ,
Самъ губами-то почамкивалъ;
На Владюпра ли взглянетъ князя солнышка—
Покачаетъ лишь головушкой,
На князей, на ббяровъ оглянется—
Поведетъ плечомъ лишь да рукой махнетъ.
А стояли около Владгопра:
По праву руку Добрынюшка Нпкитичъ младъ,
По леву руку Чурилушка сынъ Илёнковичъ.
Отошла обедня воскресенская,
Сталъ Владтпръ князь боярина выспрашивать:
„Ты отколь, скажи, удалый добрый молодецъ?
Ты коей земли, коёй орды?
Какъ тебя, скажи, назвать по имени,
Величати по отечеству?"
Говорить бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай же ты, Владтпръ стольно-тевскШ!
Я изъ той изъ Индш богатыя
Да изъ той изъ Галичи проклятыя,
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ."
„А давно ли ты, бояринъ, къ намъ повыехалъ?"
„Дома я стоялъ заутреньку,
А во Шевъ градъ поспелъ къ обеденьке.“
Говорить Чурилушка сынъ Нлёнковичъ:
„Гой еси ты, нашъ Владтпръ князь!
Во глазахъ мужикъ ведь подлыгается,
161

Во глазахъ, собака, насмехается!


Повороты у него не Дюковы,
Договорупн«« не Дюкова,
А должонъ онъ быть холоннна боярская,
Князя, знать, убилъ, либо боярина,
Платья цвйтныя содралъ съ него:
У обедни Богу не молился онъ,
Все вокругъ посматривалъ, ноглядывалъ,
Все свою одёженьку оглядывалъ:
Видно, цветныхъ платьевъ векъ не нашивалъ.“
Говорить бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„На меня ты, князь, въ томъ не прогневайся:
Сказывали, Шевъ градъ въ чести, въ добре,
А у васъ во Шеве все не но нашему:
Въ вашей церкви во соборноей
Просто-за-просто да пусто-з^-пусто,
Иротивъ нашей и десятой доли пЬть;
Платья у тебя, у князя солнышка,
У гвоихъ князей да бояровъ,
Какъ у насъ у самыхъ бедныихъ.“
Зазывалъ тутъ молода боярина
Князь Владтпръ во почестенъ пиръ,
Выходили вместе съ церкви бояией
Да пошли по городу по Шеву.
Какъ тутъ пали дождички велите,
Сделалися улички да грязныя.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Шелъ да на сапожки все поглядывалъ.
Говорить Чурилушка сынъ Плёнковичъ:
„И доподлинно холопина боярская,
Деревенщина да пустохвастина:
На своп сапожки не насмотрится,
Векъ такихъ саножекъ, знать, не держивалъ.“
Говорить бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„На меня ты, князь, въ томъ не прогневайся:
Сказывали, Шевъ градъ въ чести, въ добре,
А у васъ во Шеве все не но нашему:
Настланы мосточики кирпичные,
Сыпаны песочки рудожелтые,
Да положены порученьки калйновы;
Какъ тутъ пали дождички велите,
Измочилися песочки рудожелтые—
12*
162

Призабрызгалъ я сапожки-то зелёнъ сафьянъ.


У моей у рбдной матушки
Стланы все мосточики дубовые,
Ибверху— суконца одинцовыя,
Да положены порученьки серебряны—
Какъ пойдешь по тЗшъ мосточикамъ дубовыимъ
Да о т4 порученьки серебряны,
Тутъ сапожки, идя, только чистятся,
Рудожелтой грязью не забрызжатся.“
Прйзжадп ко воротамъ княженецкшмъ;
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Головой качалъ, самъ проговаривалъ:
„Сказывали, Шевъ градъ въ чести въ добре,
А у васъ во Шеве все не по нашему:
У моей у рбдной матушки
Надъ воротами иконъ-то будетъ семьдесятъ,
Да и все иконы въ золоте,
А у васъ здесь и десятка н^тъ!“
Заезжали на широкш княженецкш дворъ;
Ко столбу стоитъ привязанъ Дюковъ добрый конь.
Головой качаетъ Дюкъ Степановичъ:
„Сказывали, Шевъ градъ въ чести, въ добре.
А у васъ во Шеве все не по нашему:
У моей у рбдной матушки
На двор!; стоятъ столбы серебряны,
Въ нихъ продёрнуты колечки чиста золота,
Поразставлена сыта медвяная,
Понасыпана пшепа да белоярова—
Есть добрымъ конямъ что пить да кушати.
А у васъ зд^сь брошено овсишка зяблаго.
Ай же ты, мой бурушка-кавурушка!
Ты помрешь здесь, бедный конь мой, съ голоду:
Во своемъ во городе во Галиче
Ты не кушалъ и пшены-то белояровой! “
Заходили во палаты белокаменны,
Проводили гостя въ гридню светлую,
Становили столики дубовые,
Накрывали скатерти шелковыя,
Становшш яствица сахарныя,
Разводили питьица медовыя,
Да садили гостя во большб место,
Во большЬ место да во болыпомъ углу,
163

Почитали гостя за гостя.


За столомъ сидятъ все, пьютъ да кушаютъ,
Льютъ да кушаютъ, а сами слугааютъ.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
За столомъ сидитъ, въ окно глядитъ,
Все качаетъ лишь головушкой;
Со стола крупитчатый калачъ возьметъ
Верхню корочку повыр^жетъ, на столъ’ кладетъ,
Мякишекь-серёдку скушаетъ,
Нижню корочку подъ столъ мечётъ.
Увидалъ то солнышко Владшпръ князь:
„Что же ты, бояринъ, чванишься?
Верхню корочку на столъ кладёшь,
Нижню корочку подъ столъ мечёшь?“
Отвечаетъ Дюкъ Степановичъ:
„На .меня ты, князь, въ томъ не прогневайся:
Сказывали, Шевъ градъ въ чести, въ добре,
А у васъ во Шеве все не но нашему:
Какъ у васъ все бочки-то дубовыя,
Понабйваны обручики еловые,
Деланы мешалочки сосновыя—
Тутъ у васъ калачи месятъ;
Какъ у вась все печки-то кирпичныя,
Топятся дровцами да еловыми,
Деланы помялушки сосновыя—
Тутъ у васъ и калачи пекутъ:
Оттого у васъ и калачи крупитчаты
Пахнуть на ту глинушку дожжбвую
Да на то помялушко сосновое.
У моей родитель-матушки
Деланы все бочечки серебряны,
Понабйваны обручики злачёные,
Да положены все мёды сладгае;
Деланы мешалочки дубовыя—
Тутъ у ней и калачи месятъ!
Пёчечки-то все у ней муравлены,
Топятся дровцами да дубовыми,
Деланы помялушки шелковыя;
Какъ помочатъ во росу медбвую,
Пометаютъ печечки муравлены,
Подстилаютъ белою бумагою—
Тутъ у ней и калачи пекутъ:
164

Какъ калачикъ съешь— другаго хочется,


Другой съ'Ьшь— по третьему душа горитъ,
'Гретш сьйшь— четвертый вонь съ ума нейдетъ.“
Наливали тутъ хм’Ьльныхъ напиточковъ,
Подносили гостю чару зелена вина-,
Бралъ онъ чару во белы руки,
Подносилъ къ устамъ сахарныимъ—
Не понравился боярину натгиточекъ,
Половину вылилъ за окошечко,
Половину за спину повыплескалъ
Черезъ золотъ стулъ по славной горенке,
Говоритъ самъ князю таковы слова:
„На меня ты, князь, въ томъ не прогневайся;
Какъ у васъ во Шевй да не по нашему:
Деланы все бочки-то дубовыя,
Понабйваны обручики еловые,
Зелено вино туда положено,
Въ погреба да на землю опущено,
Тамъ винцо у васъ и призадохнется:
Горько ваше зелено вино,
Пахнетъ затхолыо великою,
А и въ ротъ его не можно взять.
У моей сударыни у матушки
Дйланы все бочечки серебряны,
Понабйваны обручики злачёные,
Пиво сладкое, стоялое положено,
Въ погребахъ глубокшхъ повешано
На цепочкахъ на серебряныхъ,
Да по трубамъ подземелышимъ
Буйны ветры понаведены:
Какъ повеютъ ветры со чиста ноля—
Воздухи пойду тъ по погребамъ,
На цепочкахъ бочки закачаются,
Загогочутъ будто лебеди,
Будто лебеди на тихихъ заводях ь,
Въ бочкахъ пиво всколыбается,
А и векъ не затыхается.
Чару выпьешь— губонъки слипаются,
Другу выпьешь— третьей хочется,
Третью выпьешь— по четвертой ли душа горитъ."
Какъ тутъ младъ Чурилушка сынъ Плёнковичъ
По столовой гридне запохаживалъ,
165

Таковы слова да проговаривалъ:


„Что же ты, холопина боярская,
Порасхвастался им’Ьшемъ-богачествомъ,
Порасхвастался уфдами да питьяыи?
Мы ударимъ-ка съ тобою о великъ закладъ,
О великъ закладъ— о тридцати о тысячахъ-
На три года времени пройхати
На своихъ на коняхъ богатырскшхъ—
Каждый день бы кбни были сменные,
Разношерстные все кони, переменные,
Чтобы въ три года такой и масти не было;
На три года времени выщапливать—
Каждый день бы платья были сагЬиныл,
Цвйтныя все платья, перем4нныя,
Снова-на-ново на всё на три года,
Чтобы въ три года такого цв4ту не было.к
Говоритъ Чуршгй Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, молодой Чурилушка сынъ Плёнковичг!
Какъ живешь ты во своемъ во K ieB f.,
Просто бить теб^ со мною о великъ закладъ:
Кладовыя у тебя полнымъ-нолно
Всякою одежицей покладены,
У меня же все одежица дорожная,
У меня все платьица завозныя.“
И ударили они тутъ о великъ закладъ,
О великъ закладъ— о тридцати о тысячахъ;
По Чу рил!; сыне Плёнков!;
Ц'Ьлымъ градомъ Шевомъ ручаются,
Поручился самъ Владтйръ князь съ княгинею;
А по Дюк!; н!;тъ порукушки,
Набиралась только голь кабацкая,
Голь кабацкая до тысячи,
Больше все по ДюкушгЬ ручаются.
Закручинился бояринъ, запечалился,
Запечалился, повисилъ буйну голову,
Ясны очи утопилъ въ кирпичатъ полъ,
Поскорёшенъко садится на червлёный стулъ,
Пишетъ письма скоротшсчаты
Ко своей ко рбдной матушк!;:
„Ай же, св^тъ, моя ты родна матушка!
Ты повыручь-ка меня съ неволюшки,
Съ-подъ того заклада съ-подъ тяжелаго:
166

Ты пошли-ка мне одежицы снарядныя,


Чтобъ хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были смйнныя,
Цвйтныя все платья, переменный,
Снова-на-ново на вей на три года.
Чтобы въ три года такого цвету не было."
Выходилъ бояринъ на широкш дворъ,
Приходилъ къ добру коню ко богатырскому,
Полагаетъ письма подъ ейдёлышко,
Отпущаетъ мала бурушку-кавурушку:
„Побегай-ка ты, мой добрый богатырски: конь,
Да во славную во Индио богатую,
Да во славный нашъ во Галичъ градъ.
Забегай-ка тамъ на мой широкш дворъ,
Ко своимъ ко кошохамъ любимыимъ.“
Побежалъ тутъ Дюковъ добрый богатырски конь,
Да по славному раздолъицу чисту полю,
Побежалъ во Индш богатую.
Прибегалъ во славный Галпчъ градъ
Да на Дюковъ на широкш дворъ,
Заржалъ громкимь лошадиньтмъ ясакомъ.
Услыхали конюхи любимые,
Усмотрели мала бурушку-кавурушку,
Приходили къ Дтоковой ко матушке,
Ко честной вдове Мамельфе Тимооеевне,
Приходили, сами низко поклонялися:
„Ты честна Мамельфа Тимоееевна!
Прибёжалъ-то Дюковъ конь да на широкш дворъ".
Поглядела во косящато окошечко,
Увидала бурушку-кавурушку,
Залилася горючьмй слезьмй старушенька:
„Видно, чадочко мое рожёное
Положило буйную головушку
Да на матушке на славной на святой Руси! “
Выходила на широкш дворъ,
Брала бурушку за повода шелковые,
Приказала бурушку разеедлыватъ;
Да какъ стали бурушку разеедлывать,
Увидала письма подъ седёлышкомъ,
Скоро письма распечатала,
Посмотрела, чтб въ нихъ принаписано,
Взрадовалась старая, что живъ любимый сынъ,
167

Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ,


Говорить сама да таковы слова:
„Знать, заносливо рожёное, захвастливо,
Оттого оно тамъ и захвачено!
Ай вы, конюхи мои любимые!
Вы кормите-ка коня мне скоро-на-скоро,
Скоро-на-скоро да сыто-на-сыто. “
Отвели коня въ конюшеиьку стоялую,
Понасыпали пшены да белояровой,
Поразставили сыты медвяныя.
А честна вдова Мамельфа Тимоееевна
Скоро шла въ палаты б'Лзлокаменны.
Скоро брала золоты ключи,
Созывала вс!;хъ служанокъ верныихъ,
Брала переценгциковъ, расценщиковъ,
Оц^няли тутъ одежду драгоценную,
Чтобъ хватило на три года времени,
Каждый день бы нлатья были сменныя,
Снора-на-ново да что ни ести дучгшя,
Укладали въ сумы перемётныя,
Отпускали бурушку во стольный Шевъ градъ.
Какъ пошелъ буркй тутъ по чисту полю,
Прибегаетъ въ Шевъ градъ, на княженецкш дворъ,
Заржал'ь громкимъ лошадинымь ясакомъ.
Услыхалъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Знать, пришелъ мой бурушка кос мате ныпй! “
Выходилъ ко бурушке-кавурушке,
Распечаталъ сумы перемётныя,
Вынималъ одежи драгоценный.
Сталъ одежицы съ Чурилой тутъ нонашивать,
На добромъ коне съ Чурилой да поезживать.
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Целымъ стадомъ въ поле лошадей погналъ,
А бояринъ Дюкъ Степановичъ
Поутру пораньше самъ повыстанетъ,
Въ поле бурушку косматаго новыведетъ,
Перекатываетъ во росе во утренней,
На бурк'!>то шерсть и переменится.
Ъздятъ, щапятъ годъ они, другой ли годъ,
Вотъ проездили, прощапили все трй года,
Да приходить^ братцы, имъ последнш день,
А и надо имъ идти во церковь божш,
168

Ко заутреньгсЬ ко воскресенскоей.
Божш колоколь ранёшенько гудймъ гудитъ,
Въ церковь божш народъ валбмъ валптъ.
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Вс'Ьхъ внередъ проходить надуваючпсь,
Длинными поламп раздуваючись,
Да прихлопывая шапкой-.мурманкой;
Ставится на правомъ крылос!;.
За Чурилой входить Дюкъ Степановичъ,
Входить потихохонько, смирнёхонько,
Ставится на лйвомъ крылосФ,
Всю заутреньку стоить прямёхонько,
Да поклоны лишь кладетъ частёхонько.
Солнышко Владшпръ стольно-ыевскш
Поглянулъ на праву руку, на Чурилушку:
На ЧурилупжЬ одежпца снарядная:
На головк'Ь шапка-мурманка-златой вершокъ,
На ногахъ сапоженьки-зелёнъ сафьянъ,
Пряжечки серебряны, шпеньки злачёные;
На плечахъ могучпхъ кунья шубонька,
Что одна-ли строчка чиста сёребра,
А другая строчка красна золота,
Петельки прошйваны шелковыя,
Пуговки положены злачёныя;
Да во Tix'b во петелькахъ шелкбвыихъ
Вплётано но красноей по девушке,
А во l i x b во пуговкахъ злачёныихь
Влйвано по доброму по молодцу:
Какъ застёгнутся, такъ и обоймутся,
Паразстёгнутся— и поцелуются.
Говоритъ Владшпръ столъно-шевскш:
„Молодой боярпнъ Дюкъ Степановичъ
Прозакладалъ все имйше-богачество
Молоду Чуриле сыну Плёнкову!“
Говоритъ Бермята сынъ Васильевичъ:
„Ай ты, солнышко Владтиръ стольно-иевскш!
Ты на леву руку посмотри теперь:
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Ирозакладался боярину.*
Солнышко Влади Mipb стольно-иевсвш
Носмотр^лъ на леву руку, на боярина:
На головке шапочка со рбжками,
169

На рожкахъ по камешку по самоцветному,


Спереди введенъ светёлъ мйсяцъ,
По косицамъ— звезды частыя,
А шедомъ на шапочке какъ жаръ горитъ;
Ноженьки во лапотцахъ семи шелковъ,
Въ пяты вставлено по золотому гвоздичку,
Въ носы вплётано по дорогому яхонту:
Днемъ идти въ нихъ— что по красну солнышку,
Темной ночью— чтб по светлу месяцу;
На плечахъ могучихъ шуба черныхъ сбболей,
Черныхъ соболей заморскшхъ,
Подъ зелёнымъ рытымъ бархатомъ,
А во петелькахъ шелковыхъ вплётаны
Все-то божьп птичушкп певуч!я,
А во пуговкахъ злачёныхъ влйваны
Все-то люты змеи, зверюшки рыку4ie:
Сталъ онъ плёточкой по петелькамъ поваживать-
Вдругь запели птичушки певуч1я,
Затянули песеньки небесныя,
Удивленье весь честной нарбдъ взяло;
Сталь онъ плёточкой по пуговкамъ похаживать,
Сталъ онъ пуговку о пуговку позванивать—
Закричали зверюшки рыкуч1е,
Люты змеи съ пуговки плыву тъ ко пуговке,
Зашипели во всю голову,—
В се уж;\хнулися, во повалъ попадали,
А пны— какъ пали о зёмь, такъ и обмерли.
Говоритъ Владтйръ стольно-к1евск1й:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Поуйми-ка ты зверей рыкучшхъ,
Призакличь-ка змеевъ лютыихъ,
Ты оставь людей мне хоть на семена.
Ай ты, молодой Чурила Плёнковичъ!
Мы пробили денегь сорокъ тысячей:
Перещапилъ ведь тебя бояринъ-то,
Нету у тебя такихъ великихъ хитростей!"
А бояринъ Дюкъ Степановичъ
Только принялъ отъ Чурилы тридцать тысячей,
Тутъ-же роздалъ все на зелено вино
Поручателямъ своимъ— голямъ кабацтли.мь.
Ополохался Чурплушка до смёртушки,
Шапку-мурманку свою во клочья рветъ,
170

•Осерчавшись, говорить боярину:


„Гой ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Эта похвальба не похвальба у насъ.
Мы ударимъ-ка съ тобою объ иной закладъ—
Не о сотняхъ, не о тысячахъ—
Мы ударимъ о своихъ о буйныхъ головахъ:
Переехать чрезъ Пу чай-реку,
А Нучай-р^ка-то на два поприща;
Кто тутъ изъ двоихъ добрее выступить,
Тотъ другому пусть и голову рубить.“
Говорить бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Молодой Чурилушка ты Плёнковичъ!
Какъ живешь ты во своемъ во Шеве,
Просто бить тебе со мною о великъ закладъ:
Векъ стоить твой богатырский конь
У своихъ у кошоховъ любимыихъ;
У меня же жеребятушко дорожное,
У меня лошадка нризаехана. “
И ударили они туt i. о великъ закладъ,
О великъ закладъ— о буйныхъ головахъ,
А на завтрашшй имъ день съезжатися.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Скоро шелъ въ конюшеньку стоялую
Къ своему коню ко богатырскому,
Палъ коню въ копытце, самъ расплакался:
„Ай же ты, мой бурушка косматенькш!
Ты не знаешь про мою невзгодушку,
Бьемся мы съ Чурилой о великъ закладъ—
О своихъ о буйныхъ гбловахъ:
Если ты не перескочишь чрезъ Пу чай-реку,
Онъ мне рубить буйну голову,
А Пучай-р^ка-то на два поприща."
И спровкцилъ добрый богатырскш конь
ВоспрогЬворилъ языкомъ человеческимъ:
„Ты не плачь, любезный мой хозяюшко,
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Бейся о великъ закладъ— о буйной голове.
У Чурилушки-то конь— мой меньшШ братъ,
У Ильи у Муромца ли конь— мой болыпш братъ:
У него есть трое крылышковъ нодкожныихъ,
У меня есть двое крылышковъ подкожныихъ,
У Чурилова коня у богатырскаго
171

Есть одни лишь крылышки подкожныя.


Иодойдетъ пора мне времечко,
Тавь не уступлю и брату большему,
А меньшому брату нёча взять съ меня.“
Какъ садился поутру онъ на добра коня,
Нрг&зжалъ ко славной ко Пу чай-реке,
Много тутъ богатырей съезжалося,
Много люду собиралося
Посмотреть замашки богатырсмя.
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Выводилъ съ конюшенъ тридцать жёребцовъ,
Выбиралъ изъ тридцати да самолучшаго,
Прйзжалъ ко славной ко Пучай-реке,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Поезжай-ка напередъ ты, Дюкъ Степановичъ:
Мне не долго будетъ за тобой поспеть. “
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Поезжай ты напередъ, Чурила Плёнковичъ-
Похвальба твоя сегодня напередъ зашла. “
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Отъйзжалъ скорёнько во чистй поле,
Да изъ далеча-дадёча изъ чиста поля
Поразганивалъ да поразъезживалъ,
Проскочить хотелъ чрезъ славную Пучай-реку—
Со добрымъ конемъ со богатырскшмъ
На полу-реки да нрш ’рюшился,
На полу-реки съ конемъ и плаваетъ.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Не разганивалъ и не разъезживалъ,
Со крутого бережка коня приправливалъ,
Проскочилъ скорёнько чрезъ II у чай-реку,
Да того скорее поворотъ держалъ,
О полу-реки къ водё припадывалъ,
За кудёрышки Чурилушку захватывалъ,
Изъ воды съ конемъ Чурилушку вытаскивалъ,
Приволокъ ко ножкамъ княженецгаимъ,
Говорилъ самъ князю таковй слова:
„Ай ты, князь Владим1ръ стольно-юевскш!
Кто изь насъ добрее-то повыступилъ?
Намъ которому съ Чурилой голову рубить?* .
Говоритъ Владим1ръ стольно-иевскш:
„Ахъ ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
172

Не руби-ка ты Чуриле буйной головы


За его за ложное за хвастанье,
Ты оставь-ка намъ Чурилку хоть для памяти/
Стали со слезами тутъ боярина
О Чурилушке умаливать-упрашивать
Шевсшя красны девушки,
Молодыя молодушечки,
Съ ними старыя старушечки.
Подъйзжалъ и старый Илья Муромецъ:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Не руби-ка ты Чурилке буйной головы,
Не хвала, не честь въ томъ молодецкая:
Съ нимъ не знаются могуч1е богатыри,
Знаются съ нимъ только бабы въ IiieBi.*
Говоритъ Чуриле Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, пустохвастишка боярская!
Княземъ стольно-шевскимъ упрошенный,
К1евскими бабами уплаканный!
Ты не езди-ка ужь съ нами во чисто поле,
Ты живи-ка между бабами во Шеве,
А и векъ живи тамъ съ ними по вёку!“
Былъ же тутъ Алешенька Поповскш сынъ,
Говоритъ Алешенька Владюпру:
„Гой еси ты, князь Владшпръ стольно-юевскш!
Выбирай-ка писчиковъ-обценщиковъ,
Посылай во Индш богатую,
Да во ту во Галичь во проклятую,
Описать все Дюково богачество,
Обценить безсчётну золоту казну:
Такъ ли онъ своимъ посельемъ хвастаетъ,
Такъ ли у него во доме деется? “
Говоритъ Владшпръ стольно-юевскш:
„А кого же ппсчикомъ-обценщикомъ
Я пошлю во Дюково посельице?"
Говоритъ Алешенька Поповскш сынъ:
„Ты пошли-ка, князь, меня, Алешеньку.“
Говорптъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, князь Владшпръ стольно-юевскш!
Ты не посылай Алешеньки Поповича:
Роду онъ, Алешенька, поповскаго,
А поповски очи завидупця,
А поповски руки загребупця— 1
173

Какъ увидитъ много злата-серебра,


Злату-серебру Алеша позавпдуетъ,
Не вернётся больше въ стольный Шевъ градъ,
Тамъ и сложить буйную головушку.
Ты пошли-ка стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича, ,
Въ-третшхъ Михаила Потыка Иванова,
Трехъ могучихъ русскшхъ богатырей;
Дай съ собой бумаги да чернилъ на трй года—
Да не в4къ же имъ тамъ животы обцйнивать:
Не каше наши животы— спротсюе. “
И послали стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича
Да Михайла Потыка Иванова,
Трехъ могучихъ русскшхъ богатырей,
Во ту Индио богатую,
Во ту Галичь во проклятую,
Дюковыихъ животовъ обленивать.
Отправлялись три M ory4ie богатыря,
Во пути коротали три месяца,
'Ехали раздольицемъ чистымъ нолемъ,
Да подъехали подъ Индно богатую,
Поднялись на горушку высокую,
Увидали славный Галичъ градъ,
Сами говорятъ промежь собой:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Весточку послалъ, знать, къ родной матушке,
Чтобъ зажгла свой славный Галичъ градъ,
Да нельзя бы намъ было обценивать
Животйшенекъ сиротскшхъ:
Галичъ градъ-то ведь огнемъ горитъ.“
Какъ поближе къ Галичу подъехали:
Кровельки на всехъ домахъ да золочёныя,
Маковки на всехъ церквахъ да самоцветныя,
Отъ далй-то будто жаръ горятъ.
Заезжали въ славный Галичъ градъ,
Подъезжали ко высоку тёрему:
Не видали терембвъ такихъ на сёмъ свете.
Заходили во высбкъ терёмъ:
В се ступеньки-то серебряны,
В се грядочки-то орлёныя,
Все орлёныя да золочёныя;
174

Въ стены вкладены каменья драгоценные:


Видно молодца лицомъ въ нихъ, станомъ, возрастомъ,
Половицы все стекляныя,
Подъ поломъ течетъ вода студёная,
А въ водй играютъ рыбки разно две тныя;
Какъ которая плеснётъ хвостомъ,
Половица звякнетъ, будто надтреснетъ,
Инъ ступать по половице боязно.
Какъ прошли въ палаты, во первбй покой,
Увидали стару-матеру жену,
Мало тёлку, вся во чистомъ серебре.
Господу ли Богу помолилися,
На всё стороны низенько поклонилися:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!
Сынъ тебе шлетъ челомъ-бйтыще,
Понизку велелъ поклонъ поставити.*
Отвечаетъ стара-матера жена:
„Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!
Я не Дюкова есть матушка, i
Я здесь Дюкова есть рукомойница,
Полагаю Дюку воду въ рукомойничекъ.“
Проходили мблодцы въ другой покой,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во красномъ золоте. '
Господу ли Богу помолилися,
На четыре на сторонки поклонилися:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка. “
„Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть судомойница. “
Проходили далей добры мблодцы,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во скатномъ жемчуге.
Быотъ челомъ ей, поклоняются:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка! “
„Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова калачница.“
Проходили во покой четвертый мблодцы,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся въ камёньяхъ самоцветныихъ.
До земли челомъ бьютъ, поклоняются:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка! “
„Я не Дюкова есть мат уmica,
175

Я здесь Дюкова есть стольница.


Вы спины-то даромъ не ломайте-ка,
Понапрасну шеи не сгибайте-ка,
Жянъ, какъ я, не мало въ нашемъ городе,
ВеЬмъ, небось, вамъ не накланяться.
Дюкова-то матушка ушла къ об'Ьденьк'Ь;
Вы ступайте-ка во церковь во соборную,
Да смотрите, всякому не кланяйтесь.
Какъ пройдутъ впередъ лопатники,
За лопатниками всл^дъ метельники,
За метельниками всл4дъ постельники,
Тутъ пойдетъ со церкви бояйей
И честнк вдова Мамельфа Тимоееевна. “
Скоро шли они ко церкви ко соборноей,
Становились у дверей церковныихъ.
Вотъ пошелъ народъ съ обеденьки,
Кто въ шелку идетъ, кто въ сёребре, кто въ золоте,
Кто идетъ въ каменьяхъ самоцветныихъ.
Выходили тутъ лопатники,
Разгребали путь-дороженьку;
Выходили всл^дъ метельники,
Засыпали путь песоякомъ жёлтыимъ;
За метельниками шли постельники,
Стлали по пути мосточики дубовые,
Пбверху— сукбнца одинцбвыя,
Полагали вдоль порученьки серебряны.
Какъ ведутъ тутъ стару-матеру старушеньку
Тридцать д'Ьвицъ со девицей пфдъ руки,
Надъ старушенькой несутъ подсолнечникъ,
Чтобъ ее не запекало красно солнышко.
На нее не капали-бы рбсы утренни;
Платье на старушеньке надето цветное,
Вся подвёдена на немъ луна небесная:
Какъ отъ красна солнца, светла месяца,
По всему по Галичу лучи пекутъ,
Часты мелки звезды разсыпаются.
Подходили къ ней, низёнько поклонялися:
„Здравствуешь же, Дюкова ты матушка!
Сынъ тебе шлетъ челомъ-бйтьице,
Понизку велелъ поклонъ поставите.“
„Здравствуйте и вы, удалы добры мблодцы!
Вы пойдите-ка со мною во высЬкъ терёкъ,
1?
Хлеба-соли у меня покушати,
БЪлыя лебёдушки порушати.“
„Государыня Мамельфа Тимоееевна!
Мы прйхали в'Ьдь не тебя смотреть,
А твое житье-богачество описывать:
Призахвастался твой сынъ богачествомъ. “
„Ай же, славные вы писчикп-обцЬнщики!
Не кагае животы у насъ— сиротсюе,
Животы вдовиные, бобыльсгае,
А не долго же вамъ животы описывать.*
Шли богатыри за нею во высбкъ терёмъ;
Поить, кормить ихъ да много чествуетъ.
Какъ калачъ съедятъ— другаго хочется,
Какъ другой съедятъ— по третьему душа горитъ,
Третш ли съедятъ— четвертый вонъ съума нейдетъ.
Чару выпьютъ— губоньки слипаются,
Другу выпьютъ— третьей хочется,
Третью выпьютъ— по четвертой ли душа горитъ.
Наедались до полу-сыта,
Напивались до полу-пьяна.
Тутъ честна вдова Мамельфа Тимоееевна
Повела ихъ посмотреть свое посёльице,
Самоё-то пбдъ руки ведутъ служаночки;
Привела въ конюшеньки стоялыя:
Не могли жеребчиковъ пересчитать,
Не могли глазами пхь перёглядеть
Да не знали и цены имъ дать:
Въ чёлке, въ гриве, во хвосте у каждаго
Вплётано по камню самоцветному.
Привела во клетку во седельную:
Не могли седёлышекъ пересчитать,
Не могли глазами ихъ перёглядеть,
А и каждое седло-то во пятьсотъ рублей.
Привела ко клетку во платёную:
Не могли тутъ платьицевъ перёсчитать,
Не могли глазами ихъ перёглядеть,
Все-то деланы изъ шёлку да изъ бархату,
Поусажены камнями драгоценными.
Завела во погребъ сорока сажонъ:
Не могли туть бочечекъ перёсчитать,
Не могли глазами ихъ переглядеть,
Да полны все злата-сёребра,
177

Злата-серебра да все недёржана.


Вывела ихъ на широкш дворъ,
А течетъ тутъ речка золочёная—
Не могли той р^чк^-то и сметы дать.
Пораздумались богатыри, спроговорятъ:
„Ваяли мы бумаги да чернилъ на три года,
Да какъ здесь намъ животы описывать,
Зд^сь же в4къ свой намъ скоротати.“
Говоритъ имъ старая старушенька,
Та честна вдова Мамельфа Тимоееевна:
„Ай же, славные вы тшсчики-обценщики!
Вы скажите солнышку Владюйру:
На бумагу пусть продастъ весь Шевъ градъ,
На чернила пусть продастъ Черниговъ градъ,
Да тогда прйдетъ животовъ описывать."
Отправлялися они назадъ во Шевъ градъ,
Во пути коротали три месяца,
Прйзжали въ стольный Шевъ градъ,
Приходили къ солнышку Владмпру.
Спрашиваетъ ихъ Владшпръ князь:
„Гой еси вы, нисчики-обденщики!
А и верно ли похвасталъ Дюкъ Степановичъ,
Велики-ль у Дюка животы сиротсюе?“
Отвечаютъ князю писчики-обценщики,
PyccKie могуч1е богатыри:
„Ой ты, солнышко Владшпръ стольно-гаевскш!
Велики у Дюка животы спротсие:
Кабы стали ихъ обценивать, описывать,
Тамъ бы и свой векъ скоротали.
Да наказывала Дюкова намъ матушка,
На бумагу-то продать весь Шевъ градъ,
На чернила-то продать Черниговъ градъ,
Да тогда npiexaTb животовъ описывать. “
Говорилъ Владюпръ стольно-йевскШ:
„Ай ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
За твою за похвальбу великую
Ты торгуй-ка въ нашемъ граде Шеве,
Векъ торгуй у насъ безпошлинно.“
Съ тёхъ-то поръ про Дюка старину скажутъ,
Синему-то морю да на тишину,
А вамъ, добрымъ людямъ, на послушанье.

13*
178

БЫ ЛИ Н А Д В А Д Ц А Т А Я .

ДОБРЫНЯ НИКНТЙЧЪ В Ъ О Ш З Д Ъ
Какъ стоять во стольномъ городе во Шеве
Княженецыя палаты бЗ>локаменны.
Не отъ вйтричка палаты зашаталися,
Не отъ вихоря палаты отворялися—
Заходилъ туда Добрынюшка Никитичъ младъ,
Съ нимъ товарищи— князья да бояре,
Руссйе могуч1е богатыри.
Въ пблъ-сыта ли вей тутъ найдалися,
Въ пблъ-пьяна ли вей тутъ напивалися,
Во хм^лю все порасхвастались:
Умный х в астаетъ отцомъ да м атерью ,
Неразумный— золотой казной,
А Добрыня— молодой женой.
Какъ надъ темъ все усмехнулися,
Другъ на друга оглянулися,
Межь собою разговоръ вели:
„Чемъ-то молодой Добрыня хвастаетъ! “
Не ясёнъ соколъ съ тепла гнезда солётывалъ,
Не белой кречётъ съ тепла гнезда сопорхивалъ—
Возстаетъ самъ батюшка Владим1ръ князь
Съ своего большаго места княженецкаго:
„Ай же вы, мои князья да бояре,
PyccK ie могуч1е богаты ри!
Вей вы, добры мблодцы, расхвастались;
Мне-то, князю вашему, чемъ будетъ хвастати?
Какъ ужь далече-далече во чистбмъ поле,
Какъ летаетъ тамъ Невежа чернымъ ворономъ, (65)
Пишетъ мне Невежа со угрозою,
Кличетъ-выкликаетъ поединщпка,
С у п р о ти в ъ себя да су п р о ти вн и ка.
Ужь кого бы мне послать съ Невежей ратиться,
Очищать дороги прямоезж1я,
Постоять на крепкихъ на заставу шкахъ
За меня, за князя за Рдадим1ра,
179

За мою княгиню за Апракспо,


За сиротъ, за вдовъ да за безсчастныхъ женъ?“
B c i богатыри за столикомъ у тихну ли,
llp iy тихну ли да пр1умолкнули,
Другь за друга затулялися:
Болыше туляются за среди ихъ,
Средше хоронятся за мёныпшхъ,
А отъ мёныпшхъ-то и ответу нётъ.
Какъ встаетъ изъ-за стола съ-за задняго
Первый богатырь да стольно-гаевскш,
Старый Илья Муромецъ Ивановичъ,
Говорить да таковы слова:
„Гой еси ты, солнышко Владтпръ князь!
Самъ-то я недавно изъ дороженьки,
На заставЬ простоялъ двенадцать летъ,
Никогда Невежа не казалъ мне глазъ.
Не видалъ я и собачки во чистбмъ поле,
Увидалъ бы— подстрелилъ бы изъ туга лука.
А теперь пошли-ка ты съ Невежей ратиться,
Очищать дороги прямоезжая,
Постоять на крепкпхъ на заставушкахъ
Молода Добрынюшку Никитича:
Будетъ онъ защитой славну Шеву,
Обороной будетъ нашей крепости. “
И накинули ту служебку-работушку
На того Добрынюшку Никитича.
Выпивалъ Добрыня чару зелена вина,
Скороталъ почёстенъ пиръ, пошелъ съ пиру домой,
Нёвеселъ пришелъ домой, нерадошенъ.
Какъ не белая березка къ земле клонится,
Не зелёные листочкп разстилаются—
Сынъ ко матушке ко рйдной приклоняется:
„Государыня моя ты, рбдна матушка,
Иречестна вдова Афимья Александровна!
Ты на что меня несчастнаго спородила,
Безталаннаго на что меня отродила?
Спородила бы меня,, родитель-матушка,
Малыимъ, катучимъ белымъ камешкомъ,
Обвертела бы во тЬнко белое полбтнище,
Отнесла бы ко глубокому спню морю,
Опустила бы въ синё море на само дно—
И лежалъ бы тамъ я съ веку до веку,
Буйны вйтрушки бы на меня не вйялн,
Добры людушки бы про меня не баяли.
Я не ■Ьздилъ бы, Добрыня, по святой Руси,
Я не билъ бы безповинныхъ душъ,
Не слезилъ бы я отцовъ да матерей,
Не вдовилъ бы молодыхъ я женъ,
Не сироталъ бы я малыхъ дйтушекъ!
А теперь мнй ехать во чистЬ ноле,
Съ чернымъ ворономъ-Невежей ратиться,
Очищать дороги прямоезж1я,
Постоять на крепкихъ на заставу шкахъ.“
„Ахъ ты, св^тъ мой,чадочко любимое,
Душенька Добрынюшка Никитичъ младъ!
Кабы знала я да надъ тобой невзгодушку,
Кабы выдала безвременье великое,
То не такъ бы я тебя спородила:
Я тебя спородила бы, чадочко,
Силушкой во Святогора во богатыря,
У частью-таланомъ въ Илью Муромца, (ьь)
Смелостью въ Алешу во Поповича,
Молодецкою посадкою, поездкою
Во Михайла Потыка Иванова,
Выступкой, походочкой щеплйвою
Во млада Чурилу сына Плёнкова,
Всймъ жптьёмъ-бытьемъ, им’Ьтемъ-богачествомъ
Во боярина во Дюка во Степанова,
Красотой во солнышко Владшпра;
Да ужь, видно, зародилось чадочко
Во безсчастную звезду, во безталанную;
Изо всйхъ статей тебя, Добрынюшку,
Только вйжествомъ Господь пожаловалъ.“
„Ахъ ты, свйтъ моя да родна матушка!
Дай-ка мий прощеньице-благословеньице
Да на веки нерушимое."
Одевается Добрыня, снаряжается,
Въ торокй кладетъ онъ калены стрелы,
Золоту казну да платье цветное,
Обряжаетъ своего добра коня, (67)
Самъ садится на добра коня;
А честна вдова Афимья Александровна
Провожаете сына, кличемъ кликаетъ:
яАй же ты, любимая невестушка,
181

Молода Настасьюшка Микулична!


Ты чего сидишь во тереме въ златомъ верху?
Али надъ собой невзгодушки не выдаешь?
Закатается в4дь красно солнышко
За высбки горушки, за темны л4сушки,
Отъ4зжаетъ ведь Добрыня съ широка двора.
Ты сойди-ка на широкой дворъ скорёшенько,
Разспроси его да хорошенечко:
Онъ далече ль едетъ, куда путь держитъ?
Скоро ль ждать себя да поджидать велитъ?
Скоро ли велитъ въ окошечко посматривать? “
Какъ сошла тутъ на широкш дворъ скорёшенько
Молода Настасья дочь Микулична,
Да въ одной тонкой рубашечке безъ пояса,
Да въ однихъ тонкйхъ чулочикахъ безъ чоботовъ,
Какъ зашла Добрыне со 64 л а лица,
Припадала къ стремечку булатному,
Стала спрашивать его, выведывать:
„Ай же, св4тъ ты мой, любимая державу шка,
Миленькш Добрынюшка Никитичъ младъ!
Ты далече ль едешь, куда путь держишь?
Скоро ль ждать себя да поджидать велишь?
Скоро ли велишь въ окошечко посматривать?"
Говоритъ въ ответъ Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Ай же ты, моя любимая семеюшка,
Молода Настасьюшка Микулична!
Ужь какъ стала у меня ты спрашивать,
Стану я теперь тебе и сказывать:
Ожидай Добрыню съ поля три года,
Трй года прождешь— друпе три пожди.
Какъ исполнятся тому все шесть годовъ,
И Добрыня твой не возворотится—
Поминай тогда Добрынюшку убитаго,
А тебе, Настасье, воля вольная:
Хоть вдовой живи тутъ, хоть замужъ поди,
Хоть поди за князя, за боярина,
За богатыря, за гостя за торговаго
Или за простаго за крестьянина,—
Не ходи ты только за единаго—
За того за бабьяго насмешника,
За судейскаго за перелестника,
За Алешеньку Поповича:
182

Онъ, собака, мне названый брать,


А названый братъ в'Ьдь паче роднаго.“
Только видели Добрыню сядючи,
А пе видели Добрынюшки по'Ьдучи.
Не дорожкой онъ поехалъ, не воротами,
Черезъ стЬну онъ махнулъ да городЬвую,
Мимо башеньки да наугольныя;
Съ горушки на горушку поскакивалъ,
Съ холмика на холмикъ перепрядывалъ,
РЬки да озёра перескакивалъ,
Широкй раздолья промежь ногъ спускалъ.
А где падали копытца лошадиныя,
Тамъ колодцы становились да глубоие,
Что глубокие колодцы да кипяч1е. (68)
Какъ не сЬрыя двгЬ уточки сплывалися,
Не две бЬлыя лебедушки слеталися—
Какъ садилися въ одно место свекровушка
Со своей со молодой невестушкой,
Плакали, слезами обливалися,
Молода Добрыни дожидалися.
А денёчикь за денёчкомъ будто дождь дождитъ,
А неделька за неделькой какъ трава растетъ,
А годбчикъ за годбчкомъ какъ соколъ л ети тъ.
И проходить тому времени ужь три года—
Не бывалъ Добрыня со чиста поля.
А денёчикь за денёчкомь будто дождь дождитъ,
А неделька за неделькой какъ трава растетъ,
А годбчикъ за годочкомъ какъ соколъ летитъ.
И проходить тому времени все шесть годовъ—
Отъ Добрынюшки ни вести нетъ, ни повести.
Какъ привозить тутъ Алешенька Леонтъевичъ
Невеселую имъ весточку, нерадостну:
Что побить лежитъ Добрыня во чистомъ поле,
Головой лежитъ во часть ракитовъ кустъ,
Резвыми ногами во ковыль-траву,
Ручки, ножки у Добрыни пораскиданы,
Буйная головка поразломана,
Очи ясныя повыклевали вороны,
А сквозь желтые кудёрышки
Проростаетъ травушка шелковая,
Разцветаютъ цветики лазуревы.
Какъ надъ темъ Добрынюшкина матушка
183

Жалобнёхонько да порасплакалась;
А къ Добрынюшкиной молодой жене
Стали запохаживать, засватывать
Сватомъ самъ Владим1ръ солнышко,
Свахою сама княгинюшка Апракс1я,
Добрыми словами уговаривать:
„Ай же ты, Настасья дочь Микулична!
Ужь тебе ли жить да молодой вдовой,
Молодой свой вйкъ одной корбтати?
Ты поди замужъ хоть за богатыря,
Хоть за см'Ьлаго Алешеньку Поповича!"
Не дается на слова Настасьюшка,
Свата даритъ новенькой ширйночкой,
Свахоньку другой шириночкой,
Смйлаго Алешу каленой стрелой,
Имъ сама такой ответь держитъ:
„Выполнила мужнюю я заповедь:
Прождала Добрыню цйлыхъ шесть годовъ.
Выполню и женскую я заповедь:
Буду ждать друпе шесть годовъ.
Какъ исполнятся тому двенадцать лгЬтъ,
Да не будетъ мужа со чиста поля,
Все еще поспею я замужъ пойти. “
И прошли тому друпе шесть годовъ—
Не бывалъ Добрыня со чиста поля.
Пр^езжалъ опять Алешенька Леонтьевичъ
Съ невеселой весточкой, нерадостной:
Что побить лежитъ Добрыня во чистомъ поле,
А и косточки-то порастасканы.
Сталъ опять Вдадтйръ князь съ княгинею
Къ молодой Настасьюшке похаживать,
Подговаривать Настасью да посватывать.
Пораздумалась Настасья, поразмыслилась:
„Выполнила мужнюю я заповедь,
Выполнила и свою-то заповедь,
Не видать ужь мне моей державушки,
Нетъ въ живыхъ Добрынюшки Никитича."
И пошла Настасья дочь Микулична
За того Алешку за Поповича.
Вотъ какъ пйръ идетъ у нихъ по третш день,
А сегодня имъ идти ко церкви бож1ей,
Принимать съ Алешей по злату венцу.
184

Бъ ту uopy въ своихъ палатахъ белокаменных ь


Пречестна вдова Афимъя Александровна
Подъ окошечко садилась подъ косящато,
Плакала старушенька да съ прйчетыо:
„Ахъ, тому ли ужь двенадцать летъ назад ь
Закатилось наше красно солнышко;
Закатается теперь и младъ светёлъ месяцг!“
Какъ изъ далеча-далёча изъ чиста поля
Не порбша белаго снежку повыпала,
По тому белу снежку-порошеньке
Что не белый заюшка проскакивал!)—
Наезжаетъ съ поля, въ перегонъ гонитъ
Добрый молодецъ, детинушка залешанинъ;
Платьица на немъ не цветныя— звериныя,
Конь подъ нимъ косматый, будто лютый зверь.
Ъдетъ не дорожкой, не воротами.
'Ьдетъ черезъ стену городовую,
Мимо башни наугольныя,
Прямо ко придворью ко вдовиному;
Пнулъ столбы лохматымъ чоботомъ—
Столбики задрогли, пошатнулися,
Ворота широко распахнулися.
Онъ коня пускаетъ непривязана,
Самъ идетъ въ палаты бездокладочно,
Крестъ кладетъ да по писаному,
И поклонъ ведетъ да по учёному,
Поклоняется на все четыре стороны,
Пречестной вдове старушеньке въ особину:
„Ай, честнй вдова Афимья Александровна,
Государыня, Добрынюшкина матушка!
Твоему Добрыне я названый братъ,
Отъ Добрыни я тебе поклонъ привезъ.
Во чистомъ поле вчера съ нимъ поразъехались:
Онъ поехалъ ко Царю-граду,
На прощанье мне велелъ, наказывалъ:
Какъ случитъ мне Богъ побыть во Шеве,
Разспросилъ бы про его про родну матушку
Да про молоду Настасью дочь Микуличну,
Про его любимую семеюшку. “
Говоритъ въ ответь Добрынюшкина матушка
„Ай же ты, детинушка залешанинъ!
Не тебе бы надо мною надсмехатися.
1 8 5 _

Какъ привезъ Добрынюшкинъ названый брагь,


Молодой Алешенька Леонтьевичъ
Невеселую намъ весточку, нерадостну:
Что побить лежитъ Добрыня во чистбмъ поле,
Какъ слезила я тутъ очи ясныя,
Какъ скорбила тутъ лицо да белое.
Тяжелёшенько по сыне плакала.
А Добрынюшкина молода жена,
Молода Настасья дочь Микулична
За того за братца мужнина
За Алешку за Поповича замужъ пошла.
Сватомъ-то былъ самъ Владтпръ князь,
Свахою сама княгиня да Апраксгя.
Какъ идетъ у нихъ ужь пиръ по третш день,
А сегодня принимать имъ по злату венцу. “
Говорить детинушка залЗшанинъ:
„Да еще ли мне велеть, наказывалъ
Мой названый братъ Добрышошка Никитичъ младъ;
Какъ его Настасьюшка замужъ пойдетъ,
М не сходить на ту на свадебку веселую,
А тебе сходить во погреба глубокие,
Принести гусёлушки яровчаты,
На койхъ онъ самъ, Добрынюшка, поигрывалъ;
Принести еще одёжку скоморошную:
Что на ноженьки сапоженьки-зелёнъ сафьянъ,
Что на плечи шубоньку да соболиную,
На головку шапочку пушистую,
Что пушистую, ушистую, зав$систу;
Въ рученьку дубинку сорока нудовъ,
Чтобъ на свадебке насъ не обидели."
„Ой, ты, деревенщина-заселыцина!
Было бъ живо мое красно солнышко,
Не дало бъ тебе, невеже, надсмехатися;
А теперь не стало красна солнышка—
Не къ чему мне гусли скоморошныя,
Не къ чему мне платья скоморошныя,
Не къ чему дубинка скоморошная.“
И брала она скоренько золоты ключи,
Отмыкала погреба глубоме,
Приносила гусли скоморошныя,
Приносила платья скоморошныя,
Подавала деревеныцине-заселыцине;
186

Самъ онъ бралъ дубинку сорока пудовъ,


Накрутился скорой, смйлой скоморошиной
И пошелъ на тотъ почёстенъ пйръ, на свадебку.
Какъ стоятъ тутъ приворотники, придверники,
Не хотятъ впускать удала скоморошину.
Отъ воротъ онъ приворотниковъ отпихивалъ,
Отъ дверей придверниковъ отталкивалъ,
Смйло проходилъ въ палаты княженецгая.
Вслйдъ ндутъ тй приворотники, придверники,
Князю солнышку велику жалобу творятъ:
„Гой ты, солнышко Владюпръ стольно-юевскш!
Какъ пришелъ удала скоморошина,
У воротъ не спрашивалъ онъ приворотниковъ,
У дверей не спрашивалъ придверниковъ,
Вейхъ разбилъ насъ, въ-зашей прочь отталкивалъ,
Смйло проходилъ въ палаты княженецгая. “
„Ай же ты, удала скоморошина!
Ты зачймъ не спрашивалъ да приворотниковъ,
Ты зачймъ не спрашивалъ придверниковъ,
А разбилъ ихъ, въ-зашей прочь отталкивалъ,
Смйло проходилъ въ палаты княженецкая?"
Скоморошина къ рйчамъ не принимается,
Скоморошина рйчей не слушаетъ:
„Здравствуй, солнышко Владюпръ князь,
Со своимъ со княземъ новобрачныимъ,
Со своей княгиней новобрачною!
А скажи-ка, сударь, укажи-ка намъ,
Гдй-то наше мйсто скоморошное?"
Отвйчаетъсъ сердцемъ солнышко Владюпръ князь:
„Ваше мйстоъм скоморошное
Что на печкй на муравленой, на запечкй!“
Скоморошина тймъ мйстомъ не побрёзгивалъ,
116 край печеныси садился да муравленой,
Положилъ гусёлушки яровчаты
На свои колйна молодецкая,
Учалъ-почалъ струночки налаживать,
Учалъ да по струночкамъ похаживать,
Самъ подъ струнки голоскомъ поваживать:
Сыгрыши выигрывалъ хорошеньки
Что отъ Шева да до Царя-града,
Наигрышъ все бралъ изъ Шева,
Всйхъ поименно отъ стараго до малаго.
187

На пиру кругбмъ все пр1унолкнули,


За столомъ кругбмъ все позаслушались,
Сами говорятъ промежъ себя:
„А не быть же то удалой скоморошине,
Быть какому ни есть добру мЬлодцу,
Святорусскому могучему богатырю!"
Говоритъ княгиня новобрачная,
Молода Настасья дочь Микулична:
„Какъ игралъ такой игрой мой прежшй к ужь,
Прежнш мужъ мой, молодой Добрынюшка."
Говоритъ Владим1ръ стольно-йевскш:
„Ай же ты, удала скоморошина!
За твою игру да за веселую
Опущайся-ка теперь ты съ печки-запечка,
Да саднсь-ка съ нами за дубовый столъ.
Дамъ тебе три места я по выбору:
Перво место— хоть подле меня,
Друго место— супротйвъ меня,
Третье место— куда самъ захошь,
Куда самъ захошь, пожалуешь."
Не садился скоморошина подле князя,
Не садился онъ и супротйвъ князя,
селъ онъ супротйвъ княгини новобрачныя,
Супротйвъ Настасыошки Микуличны.
Говоритъ удала скоморошина:
„Ай ты, солнышко Владим1ръ стольно-юевскш!
А благослови-ка ты меня теперь
Чару зелена вина налить,
Поднести, кому я самъ задумаю,
Кому самъ задумаю, кого пожалую."
Говоритъ Владшпръ стольно-гаевскш:
„Ай же ты, удала скоморошина!
Какь дана тебе у насъ поволъка вольная,
Что задумаешь, то и твори теперь."
Наливалъ удала скоморошина
Полну чару зеленк вина,
Опущалъ во чару свой злачёнъперстень,
Подносилъ княгине новобрачноей:
„Ай же ты, молоденька княгинюшка!
А испей-ка ты отъ насъ да зелена вина."
Молода Настасья дочь Микулична
Брала чару во белы ручки,
188

Подносила ко устамъ сахарныимъ.


Говорить удала скоморошина:
„Хоть видать добра— такъ допивай до дна,
Не допьешь до дна— такъ не видать добра. “
Молода Настасья дочь Микулична
Выпивала чарочку до донышка:
Ко устамъ ея сахарныимъ
Прикатился тотъ злачёнъ перстень,
И узнала въ немъ она перстень, коимъ
Въ церкви болаей съ Добрыней обручалася;
Поклонилась князю, говорить сама:
„Ахъты, солнышко Владгоиръ стольно-гаевскш!
Анъ не тотъ мой мужъ в'Ьдь, чтб возл'Ь меня,
Тотъ мой мужъ, чтб супротйвъ меня. “
Выходила вонъ изъ-за столовъ дубовыихъ,
Пала мужу ко рЬзвьшъ ногамъ:
„Ты прости, прости меня, моя державушка,
Во вине моей прости, во женской глупости,
Что наказа твоего я не послушалась,
За Алешку за Поповича замужъ пошла.
Не охотою берутъ меня, не честш,
Силою берутъ меня, неволею."
Говорить Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Не дивуюсь разуму я женскому:
Волосъ бабш дологъ, умъ-то коротокъ;
Я дивуюсь братцу своему названому:
Отъ жива мужа жену беретъ;
Я въ-другихъ дивуюсь князю солнышку
Со княгинею его Анракаей:
Я за нихъ съ Невежей въ поле ратился,
В се очистилъ имъ дороги прямоезж!я,
На заставе простоялъ двенадцать летъ,
А они мою жену законную
Отъ жива мужа другому сватаютъ.“
Князу со княгиней ко стыду пришло:
Утопили очи во кирпичатъ полъ.
А Алешенька Леонтьевичъ
Палъ Добрыне ко резвымъ ногамъ:
„Ты прости, прости меня, названый братецъ мой,
Что садился я къ твоей ко молодой жене,
Ко Настасье дочери Микуличне! “
„Ай же ты, названый братецъ мой,
Д Ш 5! ® ^ Н Й И т М ъ 'В ’Ь ОТЪЪЗД®. Стрп. 183.

..Ты прости, прости меня, моя держанушка,


Бо 1шя'Ь моей прости, но женской глупости,
Что наказа твоего я не послушалась,
За Алешку за Поповича зам уж ъ пошла.“
189

Молодой Алешенька Леонтьевичъ!


Какъ во той вин* тебя Господь проститъ,
Во другой в и н 4 я не прощу тебя:
Ты зач4мъ привезъ имъ со чиста поля
Невесел у весточку, нерадостну:
Что побитъ лежитъ Добрыня во чистомъ пол'Ь?
Ты слезилъ мою родитель-матушку,
Ты скорбилъ лицо ей б’Ьлое,
Тяжелёшенько она по сьигЬ плакала.
Этой-то вины мн$ не простить теб4!“
Ухватилъ онъ тутъ Алешку за желты кудри,
Держитъ за желты кудри одной рукой,
Во другой ругс& гусёлышки яровчаты:
Сталъ по гридн'Ь по столовой съ нимъ похаживать,
За желтй кудри его поваживать,
Звонкими гусёлышками .деГ охаживать.
Сталъ Алешенька Лернтьевичъ поохивать,
Да отъ баханья не слышно было оханья.
Былъ ,£’Й*''пйру-бес,Ъд,Ъ старый Илья Муромецъ,
Бралъ Добрыню онъ за плечи за могу'пя,
Говоритъ да таковы слова:
„Не убей-ка за папраслину богатыря;
Хотъ онъ силою не сйленъ, да напускомъ смйлъ.“
Отпустилъ Добрыня братца тутъ со бёлыхъ рукъ,
Бралъ за праву ручку молоду жену,
Ц’Ьловалъ въ уста сахарныя,
Да повелъ въ свои палаты б’Ьлокаменны.
Смотритъ та честна вдова старушенька:
Какъ не зоренька румяная порбзсв’Ьла,
Какъ не звезды частыя разсыпались—
Какъ свйтёлъ месяцъ во горенкй порозсв’Ьтилъ,
Красно солнышко во горенкЬ пороспекло.
А Алешенька у князя на честномъ пиру
П5 край лавочки садился, самъ поохпвалъ,
Самъ поохивалъ да приговаривалъ:
„Всякш-то на CB'firf; женится,
Да не всякому женитьба удается-то:
Удалась женитьба лишь Добрынюшк'Ь
Да еще тому С тавру Годинову.“
Только-то Алеша и женатъ бывалъ,
Только-то Алеша и съ женой живалъ!
БЫ Л И Н А Д В А Д Ц А Т Ь П ЕРВАЯ-

МИХАЙЛО ПОТЫКЪ.
Какъ не ясны соколы съ чиста ноля
Во одно место слеталися—
Кякъ веб руссие могуч1е богатыри
Во одно мёстб съ^зжалися,
Къ князю солнышку да на почестенъ пи{,ъ.
На пиру все ели, наедалися,
На честнбмъ все пили, напивалися,
А и все другъ передъ другомъ порасхвастались.
Порасхвастался и солнышко Владшпръ князь:
„У меня, у князя у Владим1ра,
Есть три славныихъ могучшхъ богатыря:
Есть матёрый, старый Илья Муромецъ,
Есть Добрынюшка Никитичъ младъ,
Есть Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ. (6Э)
Ъздили все трое за синё море,
Покорили языки неверные,
Прибавляли мне земельки святоруссюя;
А Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ
Настрелялъ еще дорбгой къ моему столу
Гусей-лебедей да малыхъ уточекъ.
Гой еси, Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ!
Сослужи-ка во другой мне эту служебку,
Съезди-ка опять ко морю синему
Да ко тёплымъ, тихимъ заводямъ,
Настреляй-ка белыхъ гусей-лебедей,
Перелётныхъ, серыхъ, малыхъ уточекъ
Къ моему обёду княженецкому:
До-люби я молодца пожалую."
Тутъ Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ,
Не допивши пива, зелена вина,
Богу молится да съ гридни вонь идетъ.
Скоро мблодецъ садился на добра коня;
Только видели, какъ за ворЬта выехалъ—
Во чистбмъ поле лишь пыль столбомъ.
191

А и будетъ онъ у моря синяго,


На его на счастье на великое
Привалила птица ко крутому бережку:
Настр'Ьлялъ онъ белыхъ гусей-лебедей,
Перелётныхъ, с^рыхъ, малыхъ уточекъ.
Хочетъ ехать ужь отъ моря синяго,
Посмотреть еще на тих1я на заводи—
Увидалъ: плыветъ колода б’Ьлодуоова,
На колоде— б^лая лебёдушка.
Черезъ пёрышко лебёдушка вся золота,
А головка краснымъ золотомъ увйвана,
Скатнымъ жемчугомъ поизнасажена.
Вынимаетъ Потыкъ изъ налушна тугой лукъ,
Вынимаетъ изъ колчана калену стрелу,
Тугой лукъ беретъ во ручку левую,
Калену стрелу беретъ во правую,
Налагаете на тетйвочку шелковую,
Тугой лукъ потягиваетъ за ухо,
Калену стрелу до семи четвертей;
Заскрипели полосы булатныя
И завыли роги у туга лука,
Чуть было— и спустить калену стрелу...
Какъ провещится тутъ лебедь бёлая
Проязычится языкомъ человеческимъ:
„Душечка Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ!
Не стръляй меня ты, белой лебеди,
Я не есть ведь лебедь белая,
А я есть ведь красна девица,
Лебедь белая Авдотья Лиходёевна, (70)
Королевична Подолянка.
Не убей-ка ты меня, Подолянки,
А возьми-ка ты меня въ замужество^
Поднималась тутъ отъ моря синяго
На своихъ на крыльяхъ лебедпныихъ,
Вылетала на крутой берёгъ лебёдушкой
Обернулася душою красной девицей.
Молодой Михайло Пбтыкъ сынъ Иванович!.
Какъ воткнетъ копье in. сыру землю,
Привязалъ коня да за остро копье,
Подошелъ ко красной девице,
Бралъ ее за ручки белыя,
За те перстнп золочёные,
1 1
192

Целовать хот’Ьлъ въ уста сахарныя.


Говоритъ Михаил^ красна дёвица,
Лебедь белая Авдотья Лиход'Ьевна:
„Ай, Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ!
Не цёлуй-ка ты меня да красной девицы:
У меня уста поганыя,
Я в4дь роду есть нев^рнаго,
Я нев^рнаго есть роду, некрещёная.
Какъ свезешь меня во стольный Шевъ градъ,
Приведешь во в4рушку крещёную,
Въ церкви божьей мы сь тобою повенчаемся,
Да тогда съ тобой и нацелуемся.*
Молодой Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ
Бралъ ее за ручушки за белыя,
За т4 перстни золочёные,
Посадилъ къ себе да на добра коня,
Да повезъ во стольный Шевъ градъ.
А и будетъ онъ во стольномъ Шеве,
Прйзжалъ на княженецкш дворъ,
Подъйзжалъ къ крылечку красному,
Соскочилъ скоренько со добра коня,
Проходил* во гридню светлую,
Помолился Спасу образу,
Поклонился князю со княгинею
И на все на три-четыре стороны:
„Здравствуешь ты, ласковый Владим1ръ князь!
Сослужилъ тебё я служебку,
Настр4лялъ тебе я гусей-лёбедей,
Перелётныхъ, мал'ыхъ уточекъ;
Самъ себе добылъ обручницу,
Лебедь белую Авдотью Лиходеевну.“
„Ай, Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ!
Чемъ тебя мне на-скоро пожаловать?
Городами ли со прпгорбдками,
Али селами да со присёлками?"
„Мне не надо городовъ со пригородками,
Мне и селъ не надо со присёлками,
Дай-ка только мне повблечку великую
По царёвымъ кабакамъ ходить,
Пить вино по кабакамъ безденежно,
Где пить кружкою, где полукружкою,
Где полуведромъ, где и цельгаъ ведромъ." (71)
193

Ласковый Владиваръ стольно-йевсшй


Далъ ему поволечку великую
По царёвымъ кабакамъ ходить,
Пить вино по кабакамъ безденежно,
Где пить кружкою, где полукружною,
Где подуведромъ, где и ц^лымъ ведромъ.
А и только лишь во церкви во соборноей
Ко вечерне въ колоколъ ударили,
Молодой Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ
Съ белой лебедью Авдотьей Лиходеевной
Заходили въ матушку во церковь божш,
Служебку вечернюю отслушали.
Тутъ Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ
Низко клбнится попамъ соборныимъ,
Чтобы дали обрученье съ красной девицей;
А попы-то тому делу радошны,
Скоро девицу крестили да молитвили,
Имя дали Марья Лебедь Белая,
Обрученье дали ей съ Михайлушкой,
А и тутъ-же повенчали ихъ.
Молодые Богу помолилися,
Ко святымъ иконамъ приложилися,
Клали вместе заповедь великую:
Кто изъ нихъ да напередъ помретъ,
То другому съ нимъ во гробъ живому лечь,
Во сыру землю идти да на три месяца. ( 72)
Выходили съ матушки со церкви бож!ей,
Шли по славну городу по Шеву,
Шли въ свои палаты белокаменны,
Стали жить да быть, семью сводить.
Да не много же у нихъ житья было,
У Михайла Пбтыка Иванова
Съ молодой женою Марьей Лиходеевной,
Всего-нк-всего да полтора года.
Сталъ Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ
По царёвымъ кабакамъ ходить,
Пить вино по кабакамъ безденежно,
Где пить кружкою, где полукружкою,
Где пол уведромъ, где п целымъ ведромъ.
Захотела Марья Лебедь Белая
Поискать надъ мужемъ мудрости:
Съ вечера ли расхворалася,
14*
194

Ко полуночи ли раабол'Ьлася,
А ко утру и преставилась.
Прибегаете ко Ми хайле во царёвъ кабакъ (73)
Братъ названый, молодой Добрынюшка,
Говорить ему да таковы слова:
„Ай, Михайло Пбтыкъ, братъ названый мой!
Ты здесь пьешь да прохлажаешъся,
А твоя в’Ьдь молода жена
Марья Лебедь Белая преставилась.“
Какъ вскочилъ Михайло на р'Ьзтш ноги,
Закричалъ Михайло во всю голову:
„Гой еси вы, братьица мои названые,
Старый Илья Муромедъ Ивановичъ,
А и ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
Вы пойдите-ка ко брату ко названому
Пораздумать думу крепкую.
Надо мне исполнить заповедь великую,
Надо въ гробь живому лечь съ покойницей,
Во сыру землю идти да на три месяца.
Стр5йте-ка домбвище великое,
Чтобы можно было стоя стать,
Можно было бы и сидя сесть,
А при времечке и лёжа лечь.
Да кладите хлеба-соли со водицею,
Чтобъ запасу было на три месяца. “
Скоро эти братьица названые
Строили домбвище великое,
Чтобы можно было стоя стать,
Можно было бы и сидя сесть,
А при времечке и лёжа лечь.
Самъ Михайло Пбтыкъ сынгь Ивановичъ
Шелъ скорымъ-скорб ко кузницамъ,
Приказалъ ковать клещи железныя,
Трое прутьевъ да железныихъ,
Трое прутьевъ оловянныихъ
Да еще ли трое медныихъ.
Шелъ тогда къ попамъ соборныимъ,
Весть подать, что молода жена представилась.
Приказали тутъ попы соборные
Тело мертвое ко церкви на саняхъ привезть, (71)
На церковной паперти поставити.
Стали-зачали копать могилушку,
195

Выкопали пребольшую, преглубокую,


Глубиной да шириной по двадцати сажень.
Собиралися попы да дьяконы
Со всймъ причетомъ церковныимъ,
Погребали тйло Марьино,
Опускали со домбвпщемъ велигаимь
Въ ту могилу преглубокую.
Опускался во сыру землю за тйломъ мертвыимь
И Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ,
Бралъ съ собой клещи желйзныя,
Трое прутьевъ да жел'Ьзныихъ,
Трое прутьевъ оловянныихъ,
Да еще ли трое мйдныихъ.
А т$ братьнца названые
Клали хл'Ьба-солп со водицею,
Чтобъ запасу было на трп месяца,
Клали свйчи воску яраго да ладану;
Набивали обручи железные
На домбвище великое,
Желтыми песками позасыпали,
Надъ могилой деревянный крестъ поставили,
Только м'Ьсто для верёвочки оставили,
А была верёвочка привязана
Ко тому ко колоколу ко соборному.
И сидитъ Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ,
Съ полудня сидитъ въ могил!; до полуночи;
Ради страху ли добывъ огня,
Зажигаетъ св!;чи воску яраго.
Какъ приходить время полуночное,
Подплыла зм!;я да подземельная:
Разъ лизнётъ домбвище— надлйзнула,
Обручи железные полопались;
Во другой лизнётъ— пролйзнула,
Рядъ дуббва тёсу сдёрнула;
Въ третш разъ лизнётъ— во гробъ плыветъ.
Увидала тутъ Михайла съ молодой женой,
Взвеселилась, взрадовалася:
„А и буду же я ныньче сытая,
Сытая я буду, неголодная:
Есть одно ли т$ло мертвое,
А другое ли живое челов'Ьческо. “
Да Михайлушко на то не робокъ былъ:
196

Вынималъ клещи жел^зныл,


Захватилъ въ клещи змею проклятую,
Зачалъ с4чь злодейку прутьями железными,
Расхлысталъ все прутья да железные;
Принимается за прутья оловянные,
Расхлысталъ и прутья оловянные;
Принимается за прлтья медные...
Поклонилася ему змея, взмолйлася:
„Айже ты, Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ!
Не сёки меня, змею, ты на умертв1е,
А спусти меня, змею, ко морю синему,
Дамъ тебе я заповедь великую:
Принести теб^ живой воды,
Оживить тебе жену-красавицу,
Молодую Марью Лебедь Белую.*
Говорить Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ:
„Ай же ты, змея лукавая!
Ты отдай-ка мне въ залогъ змеёнышей.*
Отдалк ему змея въ залогъ змеёнышей,
Поплыла сама подзёмельемъ ко морю синему,
Принесла ему живой воды.
Какъ возьмётъ за шейку онъ змеёныша,
Ступить ножкою на хвостъ змеёнышу—
Пораздёрнулъ на-двое змеёныша;
Какъ приложить во одно местб по старому,
Разъ брызнётъ— и сросся онъ по старому,
Во другой брызнётъ— зашевелился онъ,
Въ третш разъ брызнётъ— поплылъ изъ гроба вонъ.
Молодую Марью Лебедь Белую
Разъ брызнётъ— въ ней кровь заиграла,
Во другой брызнётъ— зашевелнлася,
Въ третш разъ брызнётъ— повыстала,
Проглаголила да таковы слова:
„Фу-фу-фу, а долго же проспала я !“
Говорить Михайло Пбтыкъ сынъ Ивановичъ.
„Безъ меня бы ты и векъ спала. “
За верёвочку ударилъ въ колоколъ—
Услыхалъ соборный тр'апезникъ,
Побежалъ къ могиле Марьиной—
Анъ ко колоколу ко соборному
Изъ земли верёвочка торгается.
Какъ вскричалъ Михайло во всю голову—
197

Мать-сыра земля заколыбалася,


Теремки задрогли, зашаталися,
Весь народъ во Шевй ужахнулся,
Собирается къ могилй да дивуется:
,Ч то за диво подъ землею дйется?
Закричали разомъ вей покойнички!"
Говоритъ тутъ старый Илья Муромецъ
Молоду Добрынюшкй Никитичу:
„Видно же, то братецъ нашъ названый есть;
Во сырбй землй не долго пбжилось:
Душно, знать, въ могилй съ тйломъ мертвыимъ,
И кричитъ онъ богатырскимъ голосомъ."
Стали разрывать могилу скоро-на-скоро,
Опускали лйстницы великая;
Возстаетъ на бйлый евйтъ Михайлушко,
Молоду жену самъ за рукавъ ведетъ,
Съ братцами назваными цйлуется.
Объявили тутъ попамъ соборныимъ;
Поновили молодыхъ святой водой, (75)
Приказали жить имъ да по старому;
Стали жить они да долго здравствовать,
Межь собою времечко корбтати. (76)
А когда Михайло живучи состарйлся,
Живучи состарйлся да и преставился,
Вспомнили тогда попы соборные
Прежнюю ихъ заповйдь великую,
Стали хоронить Михайла ГО тыка,
Да зарыли съ нимъ живую во сыру землю
И жену его— ту Лебедь Вйлую,
Молодую Марью Лиходйевну.
Съ этихъ поръ имъ стала память вйчная.
198

БЫЛИНА ДВАДЦ А ТЬ ВТОРАЯ.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ 0 СОКОЛ ЬЖ Ъ .


Кто бы наыъ сказалъ еще про старое.
Что про старое да про бывалое,
Про того Илью про Муромца?

Какъ стояла во чистомъ поле подъ Шевомъ.


За пятнадцать м^рныхъ верстъ отъ городе.,
Крепкая застава богатырская,
Святорусскшхъ двенадцать ли богатырей:
Во-первыхъ— удалый старый Илья Муромецъ.
Во-другихъ— Добрынюшка Никитичъ младъ,
Во-третьйхъ— Алешенька Поповскш сынъ,
Во-четвёртыхъ— Гришенька Боярскш сынъ,
Въ-пятыхъ— Васька Долгополистый, (77)
Во-шестыхъ— семь молодыхъ братовъ Сбродовичен.
Да еще ли мужики Зал'Ьшане.
Простояли во чистомъ пол* по три года,
Ничего въ чистомъ ноле не видели:
Мимо ихъ никто пехотой не прохаживалъ,
На добромъ коне никто да не проезживалъ,
Птица черный воронь не пролётывалъ,
С4рый зв^рь да не ирорыскивалъ.
Третш годъ ли на проходе сталъ.
А четвертый ходитъ по науличыо.
Пораздёрнули богатыри белой шатеръ,
Стали во шатре да опочйвъ держать,
Спали дологъ день до вечера,
Ночку тёмную да до бела света.
На заре на ранней зорюшке.
На разсвете свету белаго,
На восходе солнца яснаго,
Налетала на шатеръ тутъ птица вещая.
Птица вещая да черный вранъ,
Жалобнёшенько прокаркала.
199

Пробудился старый Илья Муромецъ,


Будитъ молода Добрынюшка Никитича:
„Ай ты, братецъ мой, Добрынюшка Никитичъ младъ
Возставай-ка на р^звы ноги.
Что надъ нашимъ надъ шатромъ поделалось?
Налетала на шатеръ н'Ьдъ птица вйщая,
Птица вЗлцая да черный вранъ,
Жалобнёшенько прокаркала;
В идно , сказы в ал а в е с то ч к у н ерад остн у.
Выходи-ка со б'Ьла шатра,
Погляди-ка по дорог!; прямо^зжеей:
Не проехала ли поленица тутъ,
Не подходитъ ли подъ коней лютый зв!;ръ?"
Повскочилъ Добрыня на р4звы ноги,
Выб^гаетъ скоро со б4ла шатра;
Смотритъ по дорог!; прямойзжеей—
Увидалъ середь дороги ископыть,
Ископыть великую— во полъ-печи.
Сталъ онъ ископыть досматривать:
И скопы ть— могу ча богатыр ская.
Приб!;галъ назадъ онъ во б!;лой шатеръ,
Говоритъ да таковы слова:
„Гой еси вы, братьица мои. товарищи!
Пробуждайтесь-ка отъ крепка сна!
Что мы на заставушк!; устояли?
Что мы на застав ушк!; углядели?
Богатырь могучш в^дь нройхалъ мимо насъ!“
Возставалп тутъ товарищи отъ крепка сна,
Собирались во победный кругъ,
Стали думать думу крепкую:
Ужь кому-то !;хать за богатыремъ,
Разспроситъ объ имени, объ отчин!;,
Силы у богатыря отв!;датн?
Выходилъ удалый старый Илья Муромецъ,
Говорилъ да таковы слова:
„Не послать ли мужиковъ Залёшаньевъ?
Мужики Зал'Ьшане— бгЬда дремать,
Анъ продремлютъ во чистомъ пол!; богатыря.
Не послать ли семь братовъ Сбродовичей?
Все ребята-то молоденьки— б!;да зт&вать,
Проз^ваготъ во чистомъ полй богатыря.
Не послать ли Ваську Долгополаго?
200

Полы-то у Васьки длинныя:


На ходу въ полахъ онъ заплетается,
На бою въ полахъ онъ замешается—
Потеряетъ даромъ буйну голову.
Не послать ли Гришеньку Боярскаго?
Рода онъ боярскаго, хвастливаго:
На бою на драке призахвастнется—
Даромъ же положить буйну голову.
Не послать ли хоть Алешеньку Поповича?
Нраву онъ захлыщева, зарывчата:
Изорветъ онъ силу до богатыря—
Погинётъ Алеша по напрасному.
Ужь ношлемъ-ка мы Добрынюшку Никитича:
Внаетъ со богатыремъ онъ съехаться,
Знаетъ онъ богатырю и честь отдать.“
Посылали тутъ Добрынюшку Никитича.
Скоро онъ, Добрынюшка, коня седлалъ,
Скоро онъ садился на добра коня,
Скоро выезжалъ да во чистб поле.
Посмотрелъ изъ кулака изъ молодецкаго: (78)
Видитъ на поле чернизину;
Ъдетъ прямо на чернизину,
Догоняетъ въ поле добра мблодца.
Хороша управа молодецкая,
Хороши доспехи богатырсюе:
Конь подъ мблодцемъ какъ лютый зверь,
Скоки скачетъ по целой версте,
Следъ вымётываетъ да во полъ-печи,
Изо рта-то у коня огонь пышетъ,
Изъ ноздрей-то искры сыплются,
Изъ ушей-то дымъ кудрявъ встаетъ.
А шеломъ на молодце какъ жаръ горитъ,
На коне уздечка какъ лучи пекутъ,
Отъ с^ремянъ какъ звезды сыплются,
Отъ седла какъ ясная заря встаетъ,
Ясная заря да утрення.
Съ лева стремени борзой выжлёцъ бежитъ,
На правомъ плече ясёнъ сокблъ сидитъ,
По одной руке ли соловей летитъ,
По другой ли жавролёночекъ,
Нерелётываютъ съ руки на руку,
Перенашиваютъ свисты съ уха на ухо,
201

Улещаютъ, спотЗяпаютъ добра мблодца.


Самъ сидитъ онъ на добрЬмъ коне да тешится,
Шуточки пошучиваетъ молодещая:
Боевую палицу беретъ одной рукой,
Какъ перомъ нграетъ лебединыимъ,
Вверхъ кидаетъ палицу подъ облако,
На лету подхватываетъ на белы руки,
Не допускиваетъ до сырой земли.
Увидалъ Добрыня добра мблодца,
Добра мблодца окликнулъ звонкимъ голосомъ:
„Ай же ты, проёзжш добрый молодецъ!
А зач^мъ ты на заставу не заёзживалъ,
А зач^мъ ты у богатырей не спрашивалъ,
Набольшему Илье Муромцу челомъ не билъ,
Грошей подорожныихъ въ казну не клалъ
На всю младшую на братш наборную?"
Какъ услышалъ добрый мблодецъ богатыря.
Поворачивалъ къ богатырю добра коня,
Напущался на млада Добрынюшку,
Зарев^лъ самъ, будто лютый зверь:
Отъ того отъ реву молодецкаго
Всколыбалася сыра земля,
Выливалася изъ р4къ вода,
Добрый конь Добрынинъ ошарашился,
Самъ Добрыня на коне устрашился,
Богу Господу возмЬлился,
Мати пресвятыя Богородице:
„Унеси меня отъ скорой смерти, Господи!"
Подъ Добрыней конь посправился.
Скоро ко застав^ поворотъ держалъ.
Пргбзжалъ Добрыня ко товарищакъ,
Говорилъ товарищамъ, разсказывалъ:
„Какъ нагналъ я въ поле добра молодца,
Сталъ его выведывать, выспрашивать,
Тутъ коня ко мне онъ поворачивалъ,
Напущался на меня, Добрынюшку,
Заревелъ самъ, будто лютый зверь:
Всколыбалася сыра земля,
Выливалася изъ рекъ вода,
Добрый конь мой ошарашил ся,
Самъ я на коне устрашился,
Богу Господу возмЬлился:
202

— „Унеси меня отъ скорой смерти, Господи!—


Подо мною конь посправился,
Скоро ко застав^ поворотъ держалъ. “
Говоритъ Добрынй старый Илья Муромец ь:
„Коли ты уйхалъ отъ богатыря,
Намъ тебя въ товарищи не надобно!
Пойзжай-ка ты назадъ во Шевъ градъ,
Къ молодой женй, ко старой матери.
Ай вы, братьпца мои крестовые!
Кто изъ васъ изъ всйхъ удалйе,
У кого конь тюрыскучйе,
За невйдомымъ богатыремъ пойхати.
Разспросить его объ имени, объ отчинй,
Если русскш богатырь— то побрататься съ нимъ,
А неверный— поразвйдаться?"
Говоритъ Алешенька Поповичъ младъ:
„Я, Алеша, братцы, поудалйй всйхъ,
У меня конь норыскучйе.“
Скоро сйлъ Алеша на добра коня,
Скоро йдетъ во чисто поле,
Догоняетъ въ полй добра молодца/
Окликаетъ молодца да во всю голову:
„Ты постой, постой, проезжая дйтинушка!
Богатырь ли святорусскш ты,
Али деревенщина заселыцина?
Можетъ, ты коня укралъ аль мужика убилъ,
А сюда зайхалъ— хвастаешь,
Чужимъ именемъ, нахвалыцикъ, называешься?11
Какъ нахвальщику тутъ за бйду стало,
За великую досаду ноказалося.
Поворачивалъ' коня онъ, какъ л к т \ звйря,
На Алешу на Поповича,
Бралъ Алешу за б'Ьлы руки,
Снялъ Алешу со добра коня,
Вынулъ шелепугу подорожную,
Шелепугою стегалъ его,
На добра коня садилъ опять,
Самъ Алешй приговаривалъ:
„Ай же ты, шишира деревенская!
Ужь тебй ли йздить во чистомъ пол!;,
Во чистомъ полй да на добрбмъ конй?
Жилъ бы ты въ дереBirJ,, деревенщина,
„К акъ легко вертеть мнЗ; острыймъ копьемъ,
Т акж е будетъ мнй вертеть Ильею Муро'мцемъ!“
203

Пасъ бы ты въ деревне гусей-лёбедей,


Серыихъ, пернатыхъ утушекъ."
Ъдетъ пьянъ Алешенька, шатается,
Ко луке седельной приклоняется.
Увидалъ Алешу Илья Муромецъ:
„Говорилъ тебе, Алеша, я, наказывалъ:
Ты не пей, Алеша, зелена вина,
Ты не кушай сладкихъ кушанъевъ. “
Отвечаетъ младъ Алеша Илье Муромцу:
„Радъ бы я не питп зелена вина,
Радъ бы я не кушать сладкихъ кушаньевъ:
Напоилъ меня нахвалыцикъ дб-пьяна,
Накормилъ меня онъ до-сыта
Тою шелепу гой подорожною."
Говорить тутъ старый Идья Муромецъ:
„Ужь ты старость, старость богатырская!
Малое-то бблыпимъ заменяется,
Болыпему-то нёкемъ заменнтися.
Видно, кроме старика, ужь ехать некому!
Ай вы, братьица мои крестовые!
Поезжайте-ка раздольицемъ чистымь полемъ,
Заезжайте-ка на гору на высокую,
Посмотрите-ка на драку богатырскую:
Будетъ надо мною безвремёнъице—
Поспевайте, братьица, на выруку."
И выходить старый со бела шатра,
Обряжаетъ бурушку добра коня,
Обряжаетъ скоро-на-скоро,
Скоро-на-скоро да крепко- иа-крен ко;
И садится на добра коня,
Выезжаетъ во чисто поле,
Нагоняетъ добра мблодца нахвалыцика.
А нахвалыцикъ едетъ на добромъ коне,
Потешается утехой молодецкою:
Мечетъ острое копье въ поднёбесье,
Говорить самъ, похваляется:
„Какъ легко вертеть мне острыймъ коньемь,
Такъ-же будетъ мне вертеть Ильею Муромцемъ!“
Подъёзжалъ къ нему Ильюша со бела лица,
Становилъ его да супротйвъ себя,
Говорить ему да таковы слова:
„Гой еси ты, добрый молодецъ!
204

Что ты рано похваляешься?


Не уловя птицы, теребишь ее,
На сваривши птицы, Богу молишься? (7Э)
Поразъйдемся-ка со чиста поля
На своихъ на коняхъ богатырскшхъ,
Пр 1 ударимъ-ка во палицы булатныя,
Силушки другъ у друга отв'Ьдаемъ. “
Какъ борзаго выжлеца тутъ добрый мблодецъ
Ото стремени отвязывалъ,
Самъ ли выжлецу наказывалъ:
„Ужь ты бёгай-ка, выжлёцъ,дапо темнымъ лйсамъ,
Самъ корми-ка свою буйну голову:
Какъ ужь мнй не до тебя пришло."
Ясна сокола съ плеча сопускивалъ,
Самъ ли соколу наказывалъ:
„Ты лети-ка, соколъ, на синё море,
Самъ корми-ка свою буйну голову:
Какъ ужь мнй не до тебя пришло."
Не двй грозны тучушки затучились,
Не двй горы вмйстй содвигалися—
Два могучшхъ богатыря съйзжалися
На своихъ на кбняхъ богатырскшхъ.
Въ первый разъ они сразилися,
Пр1ударили во палицы булатныя,
Били другъ друга да по бйлымъ грудямъ,
Били другъ друга да не жалйючи,
А со всею силой богатырскою—
Палицы во кольцахъ попригнулпся,
Отломилися по маковкамъ.
У богатырей доспехи были крйпгае,
Другъ друга они не сшибли со добрыхъ коней,
Другъ друга не побили, не ранили,
Ни котораго мйстечка не кровавили.
Становили кбней богатырскшхъ,
Говорили сами промежду собой:
„Какъ намъ силушки другъ у друга отвйдати?
Поразъ^демся-ка со чиста поля
На своихъ на кбняхъ богатырскшхъ,
Пр1ударимъ-ка во копья мурзамецгая,
Тутъ другъ у друга мы силушки отвйдаемъ."
Поразъёхалися на добрыхъ коняхъ,
Во другой съйзжалися, сразилися,
205

Пр!ударшш во копья мурзамецгая,


Били другь друга да не жалйючи,
Не жалйючи да по бйдымъ грудямъ—
Копья въ чивьяхъ поломалися,
Другъ друга они не ранили,
Только оба изъ сйдёлъ попадали. (80)
Становились скоро на рйзвй ноги,
Говорили сами промежду собой:
„Какъ еще намъ силушки отв'Ьдати?
Будемъ биться плотнымъ боемъ-рукопашкою.
Тутъ другъ у друга мы силушки отвйдаемъ.*
Разошлися, разбйжалися,
Захватились плотнымъ боемъ-рукопашкою,
Другъ съ другомъ ломалися, водилися,
Съ вечера водились до полуночи,
Со полуночи водились до бйла свйта,
По колёна въ землю прюбмялися.
У Ильи-то права ножка окатйлася,
Л$ва ножка подломилася;
Подхватплъ его нахвалыцикъ со коса бедра,
Опустилъ на матушку-сыру землю,
И ступилъ ему на бйлу грудь;
Бралъ тогда рогатину звериную,
Заносилъ да руку правую,
Заносилъ да выше головы,
Опустить хотйлъ да ниже поясу...
На бою-то смерть Ильй не писана,
Застоялась во плечй рука у молодца,
Помутился свйтъ во ясныхъ очушкахъ,
Сталъ нахвальщнкъ надъ Ильею издйватися:
„Ай ты, старая базыга, ты сйдатый пёсъ!
Ужь тебй ли йздпть во чистомъ полй,
Во чистомъ полй Да на добромъ конй!
Развй не кймъ старичин!; замйнитися?
Ты поставилъ бы келейку по дороженькй,
Собиралъ бы во келейкй по полу шечкй:
Тймъ бы старичина и животъ питалъ,
Тутъ бы старичина и животъ кончалъ.“
Какъ лежитъ Ильюша подъ богатыремъ,
Говоритъ самъ таковы слова:
,А не ладно же былб написано:
— Не бывать Ильй въ чистбмъ полй убитому,—
20G

А теперь лежитъ Илыоша подъ богатыремъ.“


Разгоралось сердце богатырское,
Раскипалась кровь да молодецкая,
Лёжа силы у Ильюши втрое прибыло;
Что не сЬрая утица востопбрщится—
На земле Илыоша поворотится,
Замахнется правой ручушкой,
Да ударить во черны груди (81) нахвалыцика—
Мечеть молодца подъ вышину небесную,
Выше дерева стоячаго,
Ниже облака ходячаго.
Св^ту белаго не взвиделъ молодецъ,
И летитъ назадъ онъ ко сырой земле.
На лету его Илья подхватывалъ
На свои на руки богатырсшя,
Клалъ на мат ушку-сыру землю,
Самъ ему садился на черны груди,
Бралъ въ белы руки булатный ножъ,
Заносилъ да ручку правую,
Заносилъ да выше головы,
Опустить хотелъ да ниже поясу...
Какъ, по божьему тутъ по велешю,
Застоялась во плече рука Ильюшина,
Помутился светъ во ясныхъ очушкахъ,
Сталъ онъ мблодца допрашивать,
Сталъ онъ мблодца выведывать:
„Ай же ты, удалый добрый молодецъ!
Ты скажись, скажись-ка, не утаи себя,
Ты Kfoeft земли, коей орды,
Коего отца, да коей матушки?
Какъ тебя да нменемъ зовутъ,
Величаготъ по отечеству?“
А нахвалыцикъ подъ Ильей лежитъ,—
Хоть мозги въ головке потрясаются,
Видъ со ясныхъ очушекъ теряется,
И речистъ языкъ мешается,—
Самъ Илье такой ответь держитъ:
„Ай ты, старая базыга, ты седатый пёсь!
Какъ сиделъ бы у тебя я на белой груди,
Какъ держалъ бы во руке булатный ножъ,
Не спросилъ бы у тебя я роду-племени,
Не спросилъ бы у тебя отца и матери,
2 0 7 ___

А пласталъ бы только oiuiy грудь тебе,


Доставалъ бы сердце да со печенью."
Во другой ли разъ его Илья допрашивалъ,
Въ третш разъ его Илья выведывалъ,
Не дождался отъ нахвалыцика ответа онъ,
Заносилъ опять булатный ножъ f
Заносилъ да выше головы,
Опустить хотелъ да ниже поясу.
Видитъ молодецъ— конецъ пришелъ ему,
Не утаился, сказался Илье Муромцу:
„Ай же ты, удалый добрый молодецъ,
Святорусскш богатырь да Илья Муромецъ!
Я такой земли, такой орды:
Отъ того отъ славнаго Латырь-моря,
Отъ того отъ камня да отъ латыря,
Отъ той бабы отъ великой отъ Латыгорки, (82)
А по имени зовутъ Сокольничкомъ.“ (83)
Какъ тутъ старый Илья Муромецъ
Скоро сходить со груди его,
Какъ беретъ его за ручки бёлыя,
Какъ беретъ за перстни золочёные,
Какъ взымаетъ со сырой земли,
Какъ становптъ на резвы ножки,
На резвы ножки да супротивъ себя,
Какъ целуетъ во уста сахар ныл,
Называетъ крестничкомъ (84) любимыимъ,
Самъ-то плачетъ, старый, глядючи на крестничка:
„Здравствуешь ты, мой любимый крестничекъ!
Ъздилъ я чистымъ полемъ поляковать,
Повстречался съ поленицею удалою,
Съ тою бабою великою Латыгоркой,
Да какъ съехались на поединочке,
Я побилъ ее на поединочке.
Повинилась мне Латыгорка, возмолилась,
Стала звать во кумовья къ себе,
И крестилъ я ей тебя, Сокольничка.
Какъ поедешь ты ко матушке родимоей,
Ко моей куме любимоей,
Отвези ей отъ Ильи поклоны низтае.
А теперь намъ полно биться-ратиться,
После бою-драки богатыраая
Будемъ отдыхъ-опочивъ держать."
15
208

И прилегъ Ильюша во чистЬмъ полй,


На бугрй высокоемъ, раскатистомъ,
Послй бою-драки опочивъ держать.
И заснулъ Ильюша богатырскимъ сномъ,
Богатырскимъ сномъ да на двенадцать дёнъ.
А нахвалыцикъ, младъ Сокольникъ пораздумался:
„Какъ пойхалъ я отъ родной матушки,
Отъ той бабы отъ великой отъ Латыгорки,
Говорила мнй, наказывала родная:
— Ты попомни, чадо милое:
Какъ пойдешь во чисто поле поляковать,
Бейся во чистбмъ полй со всякими,
Да не бейся ты со старыми,
Да не бейся со угрюмыми,
Да не бейся съ невесёлыми:
Примешь скорую ты смерть отъ стараго.—
Ай ты, свйтъ моя да рОдна матушка!
Какъ побилъ тебя старикъ на поединочкй,
Самого за то предамъ я смерти скороей."
Бралъ Сокольничекъ рогатину звйриную,
Билъ Илью рогатиною по бйлой груди;
Спитъ Илья, не пробуждается
Отъ того удара богатырскаго.
Надъ Ильюшей добрый конь стоитъ,
Ржетъ надъ нимъ да во всю голову,
Бьетъ копытомъ во сыру землю—
Спитъ Илья, не пробуждается
Отъ того отъ ржанья-топота.
Былъ же у Ильюши крестъ на воротй,
Чуденъ крестъ во полтора пуда:
Погодился чуденъ крестъ Ильй,
Пробудился онъ отъ звона отъ крестоваго,
Вскинулъ вкругъ себя да ясны «чушки—
А надъ нимъ стоить Сокольничекъ,
Бьетъ его рогатиною по бйлой груди.
Разгорйлось сердце богатырское,
Раскипйлась кровь да молодецкая:
Воспрянулъ Ильюша на рйзвы ноги,
За желты кудри схватплъ Сокольничка,
Опустилъ на мать-сыру землю,
Наступилъ ему на ножку правую,
Дернулъ мблодца за ножку лйвую—
209

На двое ли мблодца порбзорвалъ,


Раскидалъ кусочки по чисту полю—
Что одну ли половинку да с$рымъ волкамъ,
А другую половинку чернымъ воронамъ,
Самъ проговорилъ да таковы слова:
„Было чадочко едйно— крестное,
Да самимъ же чадо смерти предано! “
Только-то Сокольничку славы поютъ,
А ИльюпгЬ слава не минуется,
Вйкъ поютъ да по в!;ку Ильюшеньку.

БЫЛИНА Д В А Д Ц А Т Ь ТРЕТЬЯ.

ТРИ Ш З Д О Ч К И ИЛЬИ МУРОМЦА.


Намъ не дорого пиво пьяное,
Намъ не дорого зелено вино,
Дорога намъ бес!душка смиренная.
Во бесйдй сидятъ люди добрые,
Говорятъ они рйчи хорошая
Про старое да про бывалое,
Про стараго Илью про Муромца.

* *
*

Ъздилъ старый по чисту полю,


Ото младости йздилъ до старости,
Ото старости до гробовой доски.
Да хорошъ былъ у стараго добрый конь,
Его маленькш бурушка косматенькш:
Хвостъ у батюшки-бурушки былъ трёхъ сажень,
Грива трёхъ локтей, а шерсть трёхъ пядей.
Онъ у рйкъ перевозу пе спрашивалъ,
Однимъ скокомъ онъ ихъ перескакивалъ,'
Широкй раздолья перерыскивалъ,
Да отъ смерти стараго унашивалъ.
Какъ не пыль дорогой запылилася,
15*
210

Не туманъ да съ моря подымается,


Не бйлы снйжки въ пблй забйлйлися—
К а к ъ погуливаетъ с т ар ы й во чистбыъ п о л й ,
З а б й л й л а с ь его б у й н ая головуш ка
Со ч астб й , сйдой, мелкой бородуш кой,
З а т у м а н и л с я подъ нимъ его добры й кон ь,
З а п ы л и л а с ь за нимъ с и л а д о бр ая.
П о д ъй зж аетъ с т ар ы й къ трем ъ дорож енькам ъ,
Къ тремъ дороженькамъ да перекрёсточкамъ,
И лежитъ на перекрёсточкахъ горючъ камень,
А на камешкй подпись подписана:
„Во дорожку ту йхать— богату быть,
Во другою йхать— женату быть,
А во третью йхать— убиту быть."
Д и в о в ал ся с т а р ы й , головой к а ч а л ъ ,
Головой к а ч а л ъ , п р о го в ар и в ал ъ :
„Да я сколько по святой Руси ни йзживалъ,
А такого чуда вйкъ не видывалъ!
■Ьхать развй во дорожку, гдй богату быть?
Да на чтб мнй, старому, богачество?
Нйтъ у стараго семьи любимыя,
Молодой жены, малыхъ дйтушекъ,
А и нёкому держать золотой казны,
А и нёкому держать платья цвйтнаго.
Ъхать развй во дорожку, гдй женату быть?
Да на чтб мнй старому, женитися?
Мнй женитися— не нажитися,
М олодую в з я т ь — ч у ж а к о р ы сть ,
А с т а р у х у в зя т ь — н а п еч и л е ж а т ь ,
На печи лежать, киселёмъ кормить.
Ужь пойду-ка въ дорожку, гдй убиту быть,
Гдй убиту быть да замучену,
Со душою тйлу быть разлучену,
П о ж и л ъ добры й молодецъ н а сбмъ с в й т й ,
П о х о д и л ъ , п о гу л я л ъ во чистбм ъ п о л й ,
И застала его старость глубокая,
Во чистбмъ полй застала чернымъ вброномъ,
Сйла молодцу на буйну голову,
А и при смерти головушка шатается.
Только смерть мнй на бою-то не написана!"
И пойхалъ онъ въ дорожку, гдй убиту быть.
Какъ отъйхалъ старый за три поприща,
211

Какъ за$халъ старый во темны леса,


Найзжаетъ на станицу станичнпковъ,
А по-русски назвать такъ разбойниковъ,
Не много, не мало— сорокъ тысячей.
Увидали стараго разбойники,
Кругомъ его, стараго, облавили,
Хотятъ его, стараго, ограбптп,
Хотятъ его, стараго, съ коня стащить,
Хотятъ добра мблодца убить-погубить,
Т^ло бЬлое со душой разлучить.
А старикъ на кон* головой качалъ,
Головой качалъ, проговаривалъ:
„Ой вы гой еси, братцы станичники,
Гой еси, подорожники-разбойники!
Вамъ убить меня, стараго, не за что,
Да пограбить у стараго нечего:
Не случилось у меня съ собой казны;
Есть наличныхъ только три тысячи,
Еще крестъ на груди въ ц*лу тысячу,
Кунья шубонька во пятьсотъ рублей,
Соболиная шапочка во три сотеньки,
Да еще рукавички въ одну сотеньку.
Коню доброму ц-Ьны я не ведаю:
На базаръ я его не вываживалъ,
И никто ему цйнъ не окладывалъ;
Только вотъ узда во пятьсотъ рублей,
Да черкасское седельце во дв* тысячи;
Потому седельце дорого,
Что орлёно перьемъ орлиныимъ—
Не того орла, чтб по морямъ леталъ,
А того орла, чтб по горамъ леталъ!
Какъ ударился орелъ о горючъ камень,
Обломалъ ce6i перья орлиныя;
Проезжали купцы изъ-за синя моря,
Обирали перья орлиныя,
Привозили старому во подарочекъ.
А попона на кон* семи шелковъ,
Въ три строки ли строчена-тбчена:
Какъ одна-то строчка злата-сёребра,
А другая строчка чиста золота,
Еще третья строчка желтбй меди.
А во гривушку вплётанъ скачёнъ жемчугь,
212

Межь ушами камёнъе понасажено,


Драгоценное камёнье самоцветное,
Да не для-ради красы молодещйя,
Для-ради осеннихъ темныхъ ноченекъ:
Ходитъ батюшка-бурушка во чистбмъ поле,
А отъ батюшки-бурушки лучи пекутъ
За три вёрсты, какъ отъ светла месяца."
Закричалъ тутъ атаманъ разбойничш,
Кликнулъ кличъ громкимъ, зычнымъ голосомъ:
„Какъ ужь, старый ты чортъ, сЬдатый волкъ,
Еще много сталъ съ нами разговаривать!
Гой, ребятушки, тати-станичники,
Гой вы, братцы мои, плуты-разбойники!
Принимайтесь-ка за дело ратное,
Да срубите-ка вы старому буйну голову!"
Говорить имъ старый Илья Муромецъ:
„А вы дайте-ка м не, старому, управиться,
После сами мне будете кланяться."
Вынималъ изъ налушна онъ тугой лукъ,
Вынималъ изъ колчана калену стрелу,
На тугомъ луке тетивку натягивалъ,
Каленую стрелку накладывалъ:
„Ой вы гой еси, добры молодцы!
Въ васъ стрелять ли, аль во сырой дубъ?"
Онъ стреляетъ не по станичникамъ,
Онъ стреляетъ во сыръ кряковйстый дубъ;
А и спела тетивка у туга лука,
Угодила стрелка въ кряковйстый дубъ,
Изломала его въ черенья ножевые.
Отъ того ли отъ грому богатырскаго
В се станичники съ коней попадали,
Испужалися, врозь разбежалися,
На ножи-было сами наметалися:
„Гой еси ты, старъ матёръ человекъ!
Ты оставь-ка насъ хоть на семена!
Ты бери съ насъвсего,сколько надобно,
Ты бери съ насъзолоту казну,
Ты бери съ насъплатье цветное,
Ты бери и нашихъ добрыхъ коней!"
Усмехается старъ матёръ человекъ:
„Кабы брать вашу золоту казну,
За мной рыли бы ямы глубоюш;
ТРИ ПО'ЬЗДОЧКИ ИЛЬИ МУРОМЦА. Стрн. 213.

„Ты. удаленыйй, дородный добрый молодецъ!


Ты пожалуй ка ко шгЬ но нысокъ терёмъ,
Лапою-накормлю хлЬбонъсолш .1*
213

Кабы брать мне ваше платье цветное,


За мной были бы горы высокая;
Кабы брать мне вашихъ добрыхъ коней,
За мной гнали бы табуны велигае. “
Говорятъ ему станичники-разбойники:
„Одно красное солнце на беломъ свете,
Одинъ сильный богатырь Илья Муромецъ!
Ужь поди-ка ты къ намъ во товарищи,
Будешь намъ ты болыпимъ атаману шкой.“
„Ой вы, братцы, станичники-разбойники!
Не пойду я къ вамъ во товарищи,
Не охота мне съ вами овецъ пасти.
Расходитесь-ка вы по своимъ мйстамъ,
По своимъ мйстамъ да по своимъ домамъ,
Къ отцамъ-матерямъ, къ молодымъ женамъ,
Къ молодымъ женамъ, ко глупымъ дйтушкамъ,
Будетъ вамъ стоять при дороженьке,
Проливати кровь хриспянскуго. “
Скоро старый назадъ тутъ ворочался,
ПргЁзжахъ ко горючему камешку,
Подпись старую на немъ зах^ривалъ,
Подпись новую чга немъ подписывалъ:
„А и ложно была-подвись*подписана:
Во дороженьку "Ьзднлъ— убитъ не бывалъ.“
Пораздумался старый, проговоршгь:
„А пойду-ка теперь, где женату быть.“
Какъ отъ’Ьхалъ старый за три поприща,
На$зжалъ терема златоверх1е.
Выбегали двенадцать красныхъ дгЬвушекъ,
Посреди ихъ королевна-душечка;
На ней платье-то драгоценное,
Драгоценное платье самоцветное—
На полушечку места рублемъ не купить.
Говорить королевна-душечка:
„Ты, удаленькш, дородный добрый молодецъ!
Ты пожалуй-ка ко мне во высокъ терёмъ,
Напою-накормлю хлебомъ-солпо. “
Какъ сходилъ тутъ старый со добра коня,
Оставлялъ коня неприкована,
Неприкована да непривязана;
А прекрасная королевна-душечка
Брала стараго за ручки белыя,
214

Целовала во уста сахарныя,


Проводила во высбкъ терёмъ,
Садила за' дубовый столъ,
Стлала скатерти браныя, шелковыя,
Приносила яствушки сахарныя,
Приносила напиточки медовые,
И поила-кормила добра мЬлодца,
Добру молодцу низко кланялася.
Фстъ и пьетъ старикъ, прохлажается,
Весь ли дологъ день и до вечера.
Вышелъ тутъ изъ-за стола дубоваго,
Говорить самъ таковы слова:
„Ай ты, душечка красная девушка!
А и гд4 у васъ ложни теплыя,
Гд$ у васъ кровати тесбвыя,
Гд4 перины мягюя пуховыя?
Мий на старость старику бы опочинуться.“
Привела его въ ложни теплыя,
Ко кровати ко тесовоей.
У кровати старый головой качалъ,
Головой качалъ, проговаривалъ:
„Да я сколько по святой Русп ни йзживалъ,
А такого чуда в4къ не видывалъ!
Знать, кроватка-то подложная."
Какъ возьметъ королевну за б$лы ручки,
Шибанетъ ко стйшсЬ кирпичноей,
Отвернулась кроватка подложная,
У валилась королевна во глуббкъ погрёбъ.
Говорить старикъ таковы слова:
„Гой еси вы, слуги безъименные!
Покажите-ка мн$ ходъ во глуббкъ погрёбъ.“
Показали ему ходъ во глуббкъ погрёбъ,
Старику ключей не надобно:
Онъ перстами замки отдёргивалъ,
Онъ ногами двери вонъ вышйбывалъ,
Выпущалъ сорокъ царей-царевичей,
Съ ними сорокъ королей-королевичей,
Сорокъ сильныхь могучихъ богатырей,
Говоритъ самъ таковы слова: J
„Ай, глупы же вы, цари-царевичи,
Ай, глупы вы, короли-королевичи,
Ай, глупы вы, могуч1е богатыри!
215

Вы сдаетесь на прелесть на женскую.


По'Ьзжайте-ка всЬ по своймъ землямъ,
По своимъ землямъ да по своимъ ордамъ,
Ко своимъ женамъ, ко малымъ дЗ>тушкамъ. “
Какъ тутъ веб они съединшшся,
Старику до земли поклонилися:
„А спасибо жь теб^, старъ ыатёръ челов4къ,
Что насъ выпустилъ съ неволи ведшая. “
Вышла тутъ и королевна-душечка,
До земли тоже била челомъ ему:
„Ахъ ты, кумъ мой любезный, ИльяМуромецъ!
Не узналъ ты меня, видно, Латыгорки?“
Говорить въ отв4тъ Илья Муромедъ:
„Ай ты, лютая баба-Латыгорка!
А почто же ты кума любезнаго
Безъ вины хот4ла схоронить живьёмъ?“
„А почто же ты самъ, мой любезный кумъ,
Смерти предалъ младаго Сокольничка,
Мое чадочко милое единое? “
„А почто же онъ, младъ Сокольничекъ,
Нападалъ на крестнаго батюшку,
Нападалъ на соннаго, безоружнаго?
Знать, отъ вашего роду отъ проклятаго ,
Не видать покою людямъ, доколь
Не останется одинъ лишь пепелъ съ васъ!“
Бралъ тутъ старый ее за б4лы ручки,
Выводилъ ее старый на широкш дворъ,
Привязалъ къ тремъ жеребчикамъ нейзжанымъ—
Куда руки, куда ноги раздёрнули,
Растащили ее по чисту полю.
Роздалъ тутъ все им'Ьнъе-богачество
Добрымъ мблодцамъ, могучимъ богатырямъ,
Терема златоверх1е огню предалъ,
Самъ ко камешку поворотъ держалъ,
Подпись старую на немь зах"6ривалъ,
Подпись новую на немъ подписывалъ:
„А и ложно была подпись подписана:
Во дороженьку 4здилъ— убитъ не бывалъ,
Во другую ■Ьздплъ— женатъ не бывалъ."
Пораздумался старый, прогбворилъ:
„Ужь пойду-ка теперь, гд4 богату быть.“
Какъ отъ^хадъ старый за три поприща,
216

На^зжаетъ на превелйкъ камень,


Превелйкъ камень въ трпдевяносто пудъ,
А на камне подпись подписана:
„Кому камень пбдъ силу вывалить,
Да подъ камнемъ плиту чугунную,
Тотъ найдетъ подъ плитой глубокъ погрёбъ,
А во погребе— богачество несметное. “
Какъ у камня старый головой качалъ,
Головой качалъ, проговарпвалъ:
„Да я сколько но святой Руси ни езживалъ,
А такого чуда векъ не впдывалъ! “
Опускался старый со добра коня,
Поднадалъ подъ камень могучймъ плечомъ,
За три поприща камень выкатывалъ,
Да плиту чугунную выпйнывалъ—
Отворился ему глубокъ погрёбъ,
А насыпанъ погребъ злата-серебра,
А насыпанъ весь до скатна жемчугу.
Бралъ тутъ старый мису чиста серебра,
Бралъ другую красна золота,
Бралъ и третью скатна жемчугу,
На коня садился, поворотъ держалъ,
Пр1езжалъ во славный во Шевъ градъ
И воздвигнулъ три церкви соборныя:
Перву церковь— Спасу Пречистому,
Другу церковь— Николе Можайскому,
Третью церковь— Теорию Храброму,
Заводилъ тутъ пенье церковное,
Устанавливалъ звоны колокольные:
„Чье именье, за того, пускай, идетъ!“
Остальное злато-серебро, скачёнъ жемчугъ
Раздавалъ по нищей по братш,
Раздавалъ по сйротамъ безпрнотныимъ;
Самъ къ горючему камешку ворочался,
Подпись старую на немъ захеривалъ,
Подпись новую на немъ подписывалъ:
„ А п ложно была подпись подписана:
Во дороженьку ездилъ— убитъ не бывалъ,
Во другую ездилъ— женатъ не бывалъ,
И во третью ездилъ— богатъ не бывалъ.“ (8Ь)
Тутъ-то старому во векъ слава-честь пошла,
А и наша старина-то до конца дошла.
217

БЫ ЛИ Н А Д В А Д Ц А Т Ь Ч ЕТВЕРТА Я .

КАКЪ ПЕРЕВЕЛИСЬ БОГАТЫРИ НА СВЯТОЙ РУСИ. (86)


Какъ на славной было, братцы, на С&фатъ-р'Ьк’Ь, (87)
Не здорбво, братцы, учинилося,
Помутилась славная Сафатъ-р*ка,
Помешался славный богатырскш кругъ:
Что не стало бблыпаго богатыря,
Стараго удала Ильи Муромца!
Ужь вы, братцы, вы, товарищи!
Убирайте-ка вы легки струженьки
Дорогимъ суконцемъ багрецбвыимъ,
Увивайте-ка весёльчики
Аравитскимъ краснымъ золотомъ,
Увивайте-ка укрюченькп
Цареградскимъ крупнымъ жемчугомъ:
Чтобы но ночамъ он* не буркали,
Чтобъ не подавали ясака
Ко т*мъ злымъ людямъ— татаровьямъ.

* *
*

На закат* было красна солнышка,


Выезжали на Сафатъ-р*ку
Семь удалыхъ русскшхъ богатырей,
Семь могучихъ братыщевъ названыихъ:
Вы’Ьзжалъ Горденко Блудовичъ,
Вы'Ьзжалъ Василш Казюпровичъ,
Вы’Ьзжалъ Иванъ Гостиный сынъ, (88)
Вы'Ьзжалъ Самсонъ Самойловичъ, (89)
Вы'Ьзжалъ Алешенька Поповичъ младъ,
Вы'Ьзжалъ Добрынюшка Никитичъ младъ,
Вы'Ьзжалъ и матербй Илья,
Старый Илья Муромецъ Ивановичъ.
Пораскинулось предъ ними поле чистое,
А на томъ на пол* старый дубъ стоптъ,
Старый дубъ стоить, кряковистый,
218

У того ли дуба три дороги сходятся:


Ужь какъ первая дорога къ Нову-гброду,
А вторая-то дорога къ стольну Шеву,
А что трет1я дорога ко синю морю, '
Ко синю морю далёкому;
Та ли трепя дорога прямоезжая,
Прямоезжая дорога, прямопутная—
Залегла дорога ровно тридцать л4тъ,
Ровно тридцать л4тъ и три года.
Становились на распутш богатыри,
Разбивали свой бйлбй шатеръ,
Отпускали к&ней погулять въ чистомъ поле;
Ходятъ кони по шелкбвой муравЬ-траве,
Да пощипываютъ зелену траву,
Да побрякиваютъ золотой уздой;
А въ белЬмъ шатре богатыри
Долгу ночку сномъ корбтаютъ.
На восходе было красна солнышка,
Возставалъ вс4хъ раньше Илья Муромецъ,
Выходилъ да на Сафатъ-реку,
Умывался студенбй водой,
Утирался тонкимъ пблотномъ,
Помолился чудну образу;
Видитъ тутъ: черезъ Сафатъ-реку
Переходить силушка неверная:
Добру мблодцу той силы не объ^хати,
С4ру волку не обрыскати,
Черну вброну не бблететь.
И кричитъ Илыоша зычнымъ голосомъ:
„Ой, ужь где же вы, могуч1е богатыри,
Вы, удалы братьица названые!"
Какъ сбегалися на зовъ его богатыри,
Какъ садились на добрыхъ коней,
Какъ бросалися на силушку неверную,
Стали силушку колоть-рубить,
Да не столько рубятъ ихъ богатыри,
Сколько топчутъ кони добрые:
Бились съ силой ровнб три часа,
Изрубили силу до единаго.
Стали мблодцы тутъ похвалятися:
„Какъ у насъ, могучшхъ богатырей,
Плечи молодеция не намахалися,
219

Кони добрые не у ходилися,


И мечи булатные не притупилися!“
И возгбворптъ Алешенька Поповичъ младъ: (9°)
„Подавай намъ силу хоть небесную:
Мы и съ тою силой, братцы, справимся!"
Только молвплъ слово неразумное,
Появились двое супротивниковъ,
Крикнули имъ громкимъ голосомъ:
„А давайте-ка вы съ нами бой держать!
Не глядите, что насъ двое, а васъ семеро."
Не узнали супротивниковъ богатыри,
Разгорался на слова ихъ младъ Алешенька,
Разгонялъ коня ретиваго,
Налегблъ на супротивниковъ,
Разрубаетъ по-поламъ ихъ со всего плеча:
Стало четверо— и живы веб.
НалетЗигь на нпхъ Добрынюшка Никитичъ младъ;
Разрубаетъ по-поламъ ихъ со всего плеча:
Стало восьмеро— и живы всг4 .
Налетаетъ старый Илья Муромецъ,
Разрубаетъ по-поламъ ихъ со всего плеча:
Стало вдвое болг£е— и живы веб.
Бросились на силу всЬ богатыри,
Стали силушку колоть-рубить—
А та сила все растетъ-растетъ,
На богатырей боёмъ идетъ.
Да не столько рубятъ ихъ богатыри,
Сколько топчутъ кбни добрые—
А та сила все растетъ-растетъ,
На богатырей боёмъ идетъ.
Билися три дня и три часа,
Намахалися ихъ плечи молодещпя,
Уходилися ихъ кони добрые,
Притупились ихъ мечи булатные—
А та сила все растетъ-растетъ,
На богатырей боёмъ идетъ.
Испугалися могуч1е богатыри,
Побежали къ каменнымъ горамъ,
Ко нещерушкамъ ко тёмныимъ;
Первый только подбежалъ къ ropii,
Какь на M id i и окаменбль;
Другой только подбежалъ къ rop i,
220

Какъ на м'Ьст’Ь и окаменйлъ;


Третш только подб'Ьжалъ къ ropi,
Какъ на м4ст4 и окаменйлъ.
Съ тйхъ-то поръ могуч!е ботатыри
И перевелися на святой Руси!
БЫЛИНЫ НОВГОРОДСКИ.
БЫ Л И Н А П ЕРВ А Я .

МОЛОДОСТЬ ВАСЙЛ1Я БУСЛАЕВА. С1)


Какъ во славномъ, во Великомъ Нов’Ь-гброд'Ь
Жилъ Буслай да девяносто л'Ьтъ,
Девяносто л’Ьтъ да зуба во рту н$тъ.
Со Опсковомъ онъ не вздоривалъ,
Съ Новымъ-городомъ не спаривалъ,
Съ мужиками со новогородскими ( 92)
Понерегъ словечка не говаривалъ. (93)
Живучи Буслай состарился,
А состарившись преставился.
Послй вйку его долгаго
Оставалося его житьё-бытьё,
Все им'Ьше-богачество,
Оставалась матера вдова,
Матера Мамельфа Тимоееевна,
Оставалось чадо милое,
Чадо милое, дитя любимое,
Молодой Василш сынъ Буслаевичъ.
Будетъ Васинька семи годовъ,
Отдавала матушка родимая,
Матера вдова Мамельфа Тимоееевна,
Обучать его во грамот^—
Грамота ему въ наукъ пошла;
Присадила Васиньку перомъ писать—
И письмо ему въ наукъ пошло;
Отдавала irfckira учить церковному—
I lt a ie ему въ наукъ пошло.
А и н'Ьтъ такихъ п'Ьвцовъ у насъ
Въ цйломъ славномъ Нов^-город!;.
224

Сунротивъ Васшйя Буслаева!


Какъ пошелъ тутъ Васпнъка по городу,
Сталъ по улочкамъ съ ребятами побалывать,
Шуточки нелепая пошучивать:
За руку ли дёрнетъ— ручку выдернетъ,
За ногу ли хватитъ— ножку вылоыитъ,
Въ голову ударить— голова съ плеча.
Приходили мужики новогородсюе
Къ матербй вдове Мамельфе Тпмоееевне,
Приносили жалобу великую
На того Василья на Буслаева:
„ Ай, честна вдова Мамельфа Тимоееевна!
Ты уйми-ка свое чадо милое,
Чадо милое, дитя любимое,
Молода Васильюшку Буслаева:
Съ нашими со малыми ребятками
Шуточки онъ шутитъ нехорошш,
Побпваетъ смертно напрасною:
Не наполнить будетъ намъ ребятушекъ.
Не уймешь Васильюшки Буслаева—
Будемъ унимать всймъ Новымъ-городомъ,
Сгонимъ Ваську вннзъ подъ Волхово,
Сбросимъ Ваську прямо въ Волхово."
Дождалася чада милаго
Матера вдова Мамельфа Тимоееевна,
Стала мблодца журить-бранить,
Не журить-бранить— на умъ учить:
„Чадо ты мое, дитя любимое,
Молодой Василыошка Буслаевпчъ!
А и что же ты по городу уродствуешь?
Жилъ Буслай да девяносто л4тъ,
А ни съ кЬмъ до смерти не перечился,
Въ твои годы не им1;лъ и ста рублей,
А им^лъ дружину, добрую, хорббрую;
У тебя же нйтъ нн братШ, ни дружинушки:
Долго ли обидеть добра мблодца?
Прйбралъ бы ceo i дружпнушку—
Было бы съ к4мъ попротивиться."
За те речи Васька принимается:
„Я тебя-де, матушка, послушаю."
Самъ садился па ременчатъ стулъ,
Ярлыки писалъ да скорописчаты:
„Кому хочется до-сыта йсть п пить,
Тотъ ступай къ Васплью на широкш дворъ,
На широкой дворъ да на почёстенъ пиръ.“
Ярлыки привязывалъ ко стр’Ьлочкамъ,
Стрелочки стрёлялъ по Нову-гброду;
Самъ наваривалъ да пива пьянаго,
Самъ накуривалъ да зелена вина.
Разставлялъ чаны середь двора,
Опускалъ въ нихъ чару— полтора ведра,
Чарочк'б да приговаривалъ:
„Кто поднимет!, чару единбй рукой,
Выпьетъ чару на единый духъ,
Будетъ тотъ Василыо милый другъ,
Будетъ милый другъ, названый брать."
Какъ пошли тутъ люди грамотны
Со той церкви со соборныя,
Стали стрелочки нахаживать,
Ярлыки на стр’Ьлочкахъ прочитывать:
„Жалуетъ-зоветъ Василш на почёстенъ пйръ
Собпралися уваламп,
Что увалами да перевалами,
B c i идутъ и старые и малые,
ВсЬ валятъ къ Василыо на широкш дворъ.
Увидалъ Василш изъ окна ребятъ,
Говорить себ1; да таковы слова:
„Не наполнить будетъ пива пьянаго,
Не насытить будетъ зелена вина."
Бралъ червлёный вязь въ двенадцать пудъ,
Соходилъ къ ребятамъ со красна крыльца,
Говорилъ ребятамъ таковы слова:
„Кто подниметъ чару единбй рукой,
Выпьетъ чару на единый духъ,
Да истерпитъ мой червлёный вязъ,
Мой червлёный вязъ во буйку голову,—
Тотъ ноклонъ поставить да и въ домъ взойдетъ,
Будетъ милый другъ мн$> и названый брать."
Какъ тутъ бблышй тулится за средняго,
Среднш тулится за мёньшаго,
А отъ мёныпаго-то и ответа н4тъ;
Вонъ идутъ и старые и малые,
Сами говорятъ промежь себя:
„Не упито будетъ, не уедено,
226

А на в$къ увечье нажито. “


Какъ б'Ьжитъ на встречу Костя Новоторжанинъ
Опрошаетъ на бйгу ребятъ:
„Были ли у Васьки на честномъ пиру?
Каково у Васыш упили,
Каково у Васьки уйли? “
„Мы не упили, не Н л и ,
Мы на в'Ькъ увечье нажили.
Самъ куда бежишь, куда спешишь?*
Не даетъ ответа Костя Новоторжанинъ,
Онъ одно б4житъ, одно снЗтштъ:
Прибегаете къ Васьк^ на широкш дворъ,
Размахнулъ на чан’Ь зелено вино,
Зачерпнулъ во чару полтора ведра,
Воздымаетъ чару единой рукой,
Выпиваетъ чару на единый духъ;
Поскорёхонько и во второй-то разъ,
Воздымаетъ чару единой рукой,
Выпиваетъ чару на единый духъ;
Поскорёхонько и въ третш разъ...
Только поднялъ чару зелена вина—
Подскочилъ къ нему Василш, сталъ опрббовать,
Билъ червлёнымъ вязомъ въ буйну голову:
Устоялъ д’Ьтина— не ворбхнется,
Синь кафтанъ на плёчахъ не колыхнется,
Жёлты кудри на головушк4 не тряхнутся,
Полна чарочка въ рукахъ не всплёщется:
„Окатилъ меня ты, Васинька Буслаевичъ,
Окатилъ mh$ ретиво сердцо,
Взвеселилъ мн$ буйну голову—
Ужь ты дашь ли мн$ опохм’Ьлитися?*
Бралъ его Василш за б$лы руки,
Ц’Ьловалъ въ уста сахарныя,
Проводилъ во горницу столовую:
„Будь же ты мн^, Костя, милый другъ,
Будь мн$ милый другъ, названый братъ! “
И садилъ его онъ за дубовый столъ,
За дубовый столъ да во большой уголъ,
И корыилъ-поилъ его онъ до-сыта.
Въ т'Ь поры было, въ то времячко,
Увидалп мужики новогородскю,
Что б’Ьжитъ на встречу имъ Потаня Хроменькш,
227

Говорятъ Потанй таковы слова:


„Не ходи, Потаня, на почёсгенъ пиръ!“
Не даетъ ответа имъ Потанюшка,
Онъ одно бежитъ, одно спешить:
Правой ножкой-то прппадываётъ,
Левой ножкой-то прихрамываётъ,
Изъ-подъ рученьки присматриваётъ,
Прибегаетъ къ Ваське на широкой дворъ,
Размахнулъ на чане зелено вино,
Зачерпнулъ во чару полтора ведра,
Воздымаетъ чару единой рукой,
Выпиваетъ чару на единый духъ-,
Поскорёхонъко и во второй-то разъ,
Воздымаетъ чару единбй рукой,
Выпиваетъ чару на единый духъ;
Поскорёхонъко и въ третш разъ...
Подскочилъ къ нему Василш, сталъ опрббовать,
Билъ червлёнымъ вязомъ по хромымъ ногамъ:
Устоялъ детина— не ворбхнется,
Синь кафтанъ на плёчахъ не колыхнется,
Жёлты кудри на головушке не тряхнутся,
Полна чарочка въ рукахъ не всплёщется,
Говорить детина Васиньке Буслаеву:
„Окатилъ меня ты, Васинька Буслаевичъ,
Взвесе.хилъ мне буйну голову—
Дай-ка ты мне хоть опохмелитися! “
Бралъ его Василш за праву руку,
Целовалъ въ уста сахарныя,
Проводилъ во горницу столовую:
„Будь же ты, Потанюшка, мне милый другъ,
Будь мне милый другъ, названый братъ!“
Посадилъ его онъ за дубовый столъ,
Учалъ его подчивать да чествовать.
Мало время позамешкавши,
Прибегалъ на дворъ вома Горбатенькш, (94)
Размахнулъ на чане зелено вино,
Зачерпну лъ во чару полтора ведра,
Воздымаетъ чару единой рукой,
Выпимаетъ чару на единый духъ.
Не сошелъ ужь Васька со красна крыльца,
Бить не сталъ червлёнымъ вязомъ вомушку,
Прямо звалъ во горенку столовую:
228

„Будь ты, вомушка, Mirfc милый другъ,


Будь мн^ милый д р у г ъ , названый брать!“
И прибралъ ce6 i онъ тридцать мблодцевъ,
Тридцать молодцевъ да безъ единаго,
Надо всЬми самъ тридцатымъ сталъ,
Заводилъ на всбхъ почёстенъ пйръ,
Говорилъ пмъ таковы слова:
„Гой, моя дружина добрая, хоробрая!
Въ Нов'Ь-город’Ь бояться намъ ужь нёкого!“
И пошелъ тутъ слухъ по Нову-городу,
Что прибралъ себ£ Василш тридцать братьицевъ,
Тридцать мблодцевъ да безъ единаго,
Что живутъ они съ нимъ всЬ безъ выходу,
Пыотъ-'Ьдятъ съ нимъ съ одного стола,
Цв4тно платье носятъ съ одного плеча.
Взволновались мужики новогородсше,
Собирались въ терема тайнпцие,
Соходились во большой совгЬтъ,
Стали думать думу крепкую.
Какъ возстанетъ съ мёста чуденъ старецъ тутъ,
Какъ выходить на средину горницы,
Поклоняется на всЬ четыре стороны,
Самъ поглаживаетъ с$ду бороду,
Ударяетъ трижды объ подъ посохомъ,
Начинаетъ слово мудрое:
„Гой еси вы, мужики новогородсше!
Ведомо вамъ неудало детище,
Молодой Василш сынъ Буслаевичъ:
Отъ его нелегкихъ шуточекъ
Нашъ Великш-Новгородъ уже пореже сталъ.
А теперь прибралъ себЪ онъ тридцать братьицевъ,
Тридцать мблодцевъ да безъ единаго;
Не задумалъ бы онъ зло на нашу голову
Не замыслилъ бы прибрать подъ руки кр'Ънюя?
Гой вы, мужики новогородсше!
Созовите, братцы, пйръ на цёлый шръ;
Хоть не станемъ звать Васшпя—
Не утерпитъ, самъ на пйръ придетъ.
Поднесемъ ему тогда братйну зелена вина:
Коль не будетъ пить— инъ мыслить зло на насъ;
Будетъ пить— такъ во хмйлю промолвится.“
Поднимались веб тутъ съ м'£стъ своихъ,
229

Поклонялись старцу всгЬ до поясу,


Говорили во едину ргЬчь:
„Какъ придумалъ чуденъ старецъ, такъ и быть тому. “
На зар4 было на утренней,
На восходе красна солнышка,
Подымались мужики новогородсгае,
Насбирали хлёба до двенадцать меръ,
Накурили зелена вина,
Наварили пива пьянаго;
Становпли тутъ столы дубовые,
Разстилалп скатерти да браныя,
Разставляли яства да сахарныя,
Приносили вёдра зелена вина,
Зелена вина да пива пьянаго,
Созывали на почёстенъ пиръ весь Новгородъ,
Одного Василгя не позвали.
Какъ прослышалъ тутъ Васнлыошка
Про канунъ варёнъ, про пива ячныя
У техъ мужиковъ новогородскшхъ,—
Самъ пошелъ на пиръ съ дружиною,
Проходилъ во место большее,
Пораздвинулъ мужиковъ новогородскшхъ,
И садился во большой уголъ
Со своей дружиною хороброю.
Говорятъ тутъ мужики новогородсюе:
„Званому-то гостю хлебъ да соль,
А незваному и места н етъ .“
Говорить Василш сынъ Буслаевичъ
„Званому-то много места надобно,
Много места и большая честь,
А незваному— какъ Богъ пришлетъ.“
И пустились мужики на хитрости:
Наливаютъ во братины зелена вина,
Приговариваютъ сами, усмехаючись:
„Кто дружить Велику Нову-городу—
Пей свою братину до-су ха. “
Возстаетъ Василш, поклоняется,
Принпмаетъ онъ братину во белы ручки,
Выпиваетъ единьшъ духомъ,
Единымъ духомъ да дб-суха.
Заиграла въ немъ хмелинушка,
Закипела кровь да молодецкая,
230

И возгдворилъ Василш таковы р'Ьчи:


„Глупые вы, неразумные,
Мужики новогородсые!
Быть за мной в4дь, за Васильемъ, Нову-городу,
Брать MHii даточныя пошлины со всей земли,
Съ лову заячья и гоголинаго,
Брать съ гостей зайзжихъ мытныя,
А ваыъ, мужикамъ, лежать у ногъ моихъ! “
Нёлюбы татая ргЬчи показалися
Мужикамъ новогородскшмъ,
Закричали въ единб слово:
„Младъ еще ты, неудало детище!
Не бывать же за тобою Нову-городу,
Да не честь тебй теперь и жить у насъ,
А и нтЬтъ зд4сь про тебя земли.
На утро иди изъ Нова-города;
Не пойдешь— инъ выгонимъ не съ честно,
Потеряешь буйну голову!“
Отъ такого слова пуще прежняго
Разгоралось .сердце молодецкое,
Распалялась буйная головушка:
„Гой еси вы, мужики новогородскле!
Бьюсь я съ вами о великъ закладъ:
Напущаюсь биться-драться на весь Новгородъ
Со своей дружиною хороброю:
Коль меня съ дружиною побьете Новымъ-городомъ—
Я плачу вамъ дани-выходы по смерть свою,
Буде же я васъ побью и вы мн$ покоритеся—
Вамъ платить мнй дани дЬ-вгЬку. “
Сделали они тутъ рукобитьице,
Рукобитьице великое,
Написали записи поручныя:
За утро идти на Волховъ мостъ,
Соходиться на побоище на смертное.
Приходилъ Василш къ родной матушк4,
Къ матерой вдовЬ Мамельф'Ь Тимоееевн$,
Сталъ разсказывать ей, похвалятися:
„Какъ ударился я не о малъ закладъ,
Не о ст$ рубляхъ и не о тысяча,
О своей ударился о буйной гйлов'Ъ:
За утрб мнгЬ биться со вс$мъ Новымъ-городомъ. “
Матера вдова Мамельфа Тимоееевна
231

Какъ услышала— заплакала,


У хватила сына за бЗ>лы руки,
Отводила въ погреба глубоюе,
Чтобы хм1’>ль ему-де выспати,
Затворяла самого дверьми железными,
Позащблкнула замками крепкими,
Позадвинула рогатками булатными.
Спитъ Василш— не прохватится,
Не прохватится и не пробудится.
За утрб братаны: Костя Новоторжанинъ
Со Потаней Хроменькимъ, Вомой Горбатенькимъ
Ото сна встаютъ ранёшенько,
Умываются белёшенько,
На востокъ, братаны, Богу молятся,
Биться со вс^мъ Новымъ-городомъ сряжаются.
Какъ не полы воды вешшя
Но лугамъ тутъ разливаются—
Какъ идетъ-валитъ по улице 1'огатиц'Ь
Сила та новогородская;
Какъ не бг1;лы гуси-лебеди
Съ Ильмень-озера да подымаются—
Какъ сбирается на Волховъ мостъ
Супротивъ Василья целый Новгородъ.
Не спросясь Василья, не дождавшися,
Бросились братаны въ страшный смертный бой.
Часъ ужь бьются съ Новымъ-городомъ—
Не подходитъ къ нимъ Василш сынъ Буслаевичъ;
И другой-то бьются съ Новымъ-городомъ—
Не видать Васшая Буслаева;
ТретШ бьются съ Новымъ-городомъ—
А Васшпя все въ яве н^тъ. (95)
И попятили дружинушку Васильеву
Мужики новогородскле,
Сами говорятъ да таковы слова:
„Еще что же, братц л, Васька за дуракъ такой?
Изменилъ онъ вамъ, своей дружину шкЛ*,
Продалъ за дешево васъ, своихъ товарищей.
Три часа вы бьетесь за Васшпя,
Bcb головки-то у васъ шалыгами прощёлканы,
Руки всЬ платками перевязаны,
Ноги кушаками переверчены,
А его, Васшпя, и въ яве н-Ътъ.
23 2

Еще что-же, братцы, Васька за дуракъ такой?“


А была у матушки Васильевой,
У честной вдовы' Мамельфы Тююееевны,
Девушка малёшенька -чернёшенька,
Верная служаночка чернавушка,
Шла она на речку Волховъ по воду,
Шла съ ведёрками дубовыми,
Съ коромысельцемъ кленовыимъ;
Увидала то побоище кровавое,
Увидала— слезно всплакала.
А и взмолятся къ ней добры мйлодцы:
„Гой еси ты, девушка-чернавушка!
Ты не выдай насъ у дёла ратнаго,
У того у часу смертнаго:
Позовп Василья къ намъ на выручку."
Побежала девушка-чернавушка,
Побежала скоро-на-скоро,
Растеряла и ведёрки-то дубовыя,
Побросала коромысельце кленовое, (96)
Прибежала къ погребамъ глубокшмъ,
Индо девка запыхалася,
■Закричала во всю голову:
„Спишь ли ты, Василш, или такъ лежишь?
Знать, не слышишь шума-грома въ Нове-городе?
У твоей дружины у хоробрыя
В се головки ужь шалыгами прощёлканы,
Руки все платками перевязаны,
Ноги кушаками переверчены:
Одолели мужики новогородсые."
Ото сна Василш пробуждается,
Чоботы надёрнулъ на босу ногу,
Шубу ли накинулъ на одно плечо,
А колпакъ надвинулъ на однб ухо;
Поналёгъ на ободверины укладныя—
Съ одного удара двери высадилъ,
Разметалъ рогатины булатныя,
Выскочилъ самъ на широкш дворъ.
Не попалась Ваське палица желёзная,
Что попалась ему ось тележная;
Побежалъ съ осищемъ онъ по Нову-городу,
По темъ улицамъ широкшмъ:
„Гой, моя дружинушка хорЬбрая!
233

Иродалъ-то не я васъ, добрый молодецъ,


Продала васъ моя матушка родимая.
Вы садитесь-ка теперь на лавочку,
Я за Bcixb васъ, братцы, поработаю.
Поразстроньтесь только, пораздвииьтеся,
Чтобы васъ май не убить зам'Ьсто ново-горожанъ.“
Заходило тутъ осище да тележное
По той сил^ по новогородскоей:
Гд^ махнетъ— тамъ будетъ улочка,
Гд^ перемахнетъ— тамъ переулочекъ;
Положило мужиковъ увалами,
Положило перевалами,
Понабило, что погодою.
Видятъ мужики тутъ, что бгЬда пришла,
Что б^да пришла имъ неминучая,—
Побежали скоро-на-скоро
Въ монастырь тотъ во Кнриловскш,
Насыпали чашу красна золота,
Насыпали и другую чиста серебра,
Насыпали третью скатна жемчугу,
Подносили старчищу Ондроншцу, (9?)
Тому крестному отцу Васильеву:
„Гой еси ты, старчище Ондроншце!
Ты уйми-ка свое чадо милое,
Чадо милое, дптя любимое,
Молода Васшйя Буслаева,
Ты оставь насъ хоть на семена.“
Какъ тутъ старчище Ондронище
Навалилъ на плечи на могу1ия
Монастырски медный колоколъ,
Не величекъ колоколъ— во девяносто пудъ,
Да идетъ на рёчку Волховъ, на тотъ Волховъ мостъ,
Колокольныимъ языкомъ самъ подпирается,
Инъ калиновъ мостъ да подгибается.
Поровнялся съ сыномъ крестныимъ,
Съ молодымъ Васшпемъ Буслаевыыъ,
Окликаетъ громкимъ голосомъ:
„Стой-постой, мой милый крестничекъ,
Молодой Васильюшка Буслаевичъ!
Смолода, глуздырь ты, не запархивай,
Малолетнее дптя ты, не заскакивай,
Прямо4зжеей дорожки не заваливай.
234

Съ Волхова воды тебе не выпити,


Въ НовгЬ-городгЬ людей не выбити;
Будутъ молодцы и супротивъ тебя,
Да стоимъ мы; молодцы, не хвастаемъ.“ (98)
Говорилъ въ ответь Василыошка Буслаевичъ:
„Ай же ты, мой крестный батюшка,
Ай ты, стар чище Ондронище!
Знать, несетъ тебя лиха судьба твоя
На меня, на мила крестничка.
Ведь у насъ-то дело деется:
Головами, батюшка, играемся.
Не далъ я тебе яичка о Христове дне,
Дамъ же я тебе яичко о Петрове дн е!“ (" )
Какъ ударитъ тутъ Василш въ колоколъ
Темъ осищемъ да тележнынмъ—
Загудела красна медь, потрескалась,
А могучш старчище Ондронище
Присядаетъ ко сырой земле,
Не подастъ уже и голоса.
Заглянулъ Василш внизъ подъ колоколъ,
А у стараго во лбу и глазъ ужь веку нетъ. (* °)
Какъ завидели Василья добры мЬлодцы,
Та его дружинугяка хоробрая,
У соколиковъ у ясныхъ крылья Отросли,
У молодчиковъ у добрыхъ думы прибыло.
А и сталъ ихъ выручать Васильюшка,
Сталъ справляться съ силою по своему,
Гонитъ силу во чисто поле,
Пригоняетъ силу ко быстрой реке,
Не даетъ ей развернутися.
Щлуныли мужики новогородсие,
Буйны головы повеспли;
Посылаютъ носланцевъ во Новгородъ,
Ко той матушке Васильевой,
Къ матерой вдове Мамельфе Тимоееевне,
Со подарками великими:
„Государыня, Васильева ты матушка,
Матера вдова Мамельфа Тимоееевна!
Ты уйми-ка свое чадо милое,
Молода Василья со дружиною,
Ты оставь насъ хоть на семена.
А и рады мы платить тебе
М О Л О Д О С Т Ь В А С И Л Ш Б У С Л А Е В А . Стрн. 2 3 4 .

,.Ан асе ты, мой крестный батюшка,


Ли ты, старчшце Оидронпще!
Не далъ я тсб'1'. яичка о Христов!', ды!;,
Дамъ лее я теб’Ь яичко о Петров!; ди'Ы“
235

Всякш годъ да по три тысячи,


А и будемъ мы носить тебе
Всякш годъ со хлебника по хлебику,
Со калачника да по калачику,
Съ молодицы повенечное,
Со девицы повалешное,
Да со всехъ людей ремесленныхъ,
Онричь лишь поповъ и дьяконовъ.“
Покидалася старушка, пометалася—
Анъ нельзя пройти по улице:
Полтей по улице валяются
Мужиковъ новогородскшхъ.
Прибежала старая къ Василно,
Наскочила сзади на Василш,
Пала молодцу на могучй плечи.
„Гой еси ты, мое чадо милое,
Молодой Васильюшка Буслаевичъ!
Уходи-тко свои плечушки могуч1я,
Укроти сердечушко ретивое, ■
И оставь народу хоть на семена."''
Опускалъ Василш руки ко сырой земле,
Выпадала ось тележная из’[> белыхъ рукъ,
Говорилъ Василш таковы слова:
„Ай ты, светъ мой, государыня да матушка!
Хорошо ты, матушка, удумала,
Что скочила на плечи сзади меня.
Второпяхъ-то да въ озорности,
Не спустилъ бы и тебе я, родной матушке,
И тебя убилъ бы не за что,
Вместо мужика новогородскаго.
А теперь тебя послушаю:
Слушать родную самъ Богъ велитъ.“
Взялъ ее онъ тутъ за ручки белыя
И повелъ домой, въ свои палаты белокаменны.
Такъ-то избыли отъ смерти отъ напрасныя
Мужики новогородсгае;
Сами со Васильемъ помкрилися,
Помиридися и покорилися.
236

БЫ Л И Н А ВТОРАЯ-

СМЕРТЬ ВАСИЛ1Я БУСЛАЕВА.


Какъ подъ славнымъ, подъВеликимъ Новымъ-городомъ,
Да по славному по озеру по Ильменю,
Плаваетъ-поплаваетъ сгЬръ селезень,
Какъ-бы ярый гоголь да понйрпваётъ—
Плаваетъ-поплаваетъ червлёнъ корабль
Молода Васшля Буслаева,
Молода Василья со дружиною,
Со дружиною его хороброю,
Тридцать да удалыхъ молодцевъ. (101)
Костя Новоторжанинъ корму держйтъ,
Маленькш Потаня на носу стоитъ,
Рядомъ съ нимъ 0ома благоуродливый",
Самъ Васильюшка по кораблю похаживаётъ,
Таковы слова да поговариваётъ:
„Свйтъ, моя дружинушка хоробрая,
Тридцать добрыхъ молодцевъ да безъ единаго!
Ставьте-ка корабликъ поперёгъ Ильменя,
Приставайте, мблодцы, ко Нову-городу. “
А и къ берегу тычками притыкалися,
Пометали сходни на крутой бережокъ;
Походилъ Василш къ своему двору,
А за нимъ идетъ дружину шка хоробрая;
Только караульщиковъ оставили.
Приходилъ Василш къ своему двору,
Къ государыне своей ко матушке,
Къ матер 6й вдове Мамельфе Тимоееевне,
Вьюномъ около старушки увивается,
Проситъ дать родительско благословеше:
„Светъ, моя ты государыня да матушка,
Матера вдова Мамельфа Тимоееевна!
Дай ты мне родительско благословеше:
Молодецко сердце пожаделося,
Пожаделось сердце, разгорелося,
Далъ себе я заповедь великую
Съездить со дружиною хоробрую
На ту матушку Ердаиъ-рйку,
Ко тому ко граду Ерусолиму.
Той святой святыне помолитися,
Ко Господню гробу приложитися,
Во Ер дань-реке да искупатнся,
На баворъ-горе (102) да осушитися:
Сдйлалъ я велико nperpinneide.
Прибилъ много мужиковъ новогородскшхъ!"
Отвечаетъ матера вдова,
Матера вдова Мамельфа Тимоееевна:
„Гой еси ты, мое чадо милое,
Молодой Василш сынъ Буслаевичъ!
Коли ты пойдешь на дгЬло доброе—
Дамъ тебе родителъско благословеше;
Коли же, дитя, ты на разбой пойдешь—
Нетъ тебе благословен!}!,
А и не носи Васюйя сыра земля! “
Камень отъ огня да разгорается,
И булатъ отъ жару растопляется,
Материно сердце распущается;
И даетъ она Василью въ дальный путь
Много-множество ,запасовъ хлебнъшхъ,
И даетъ оружье долгомерное:
„Береги-де буйну голову свою!“
Скоро молодцы сбираются,
Съ матерой вдовой прощаются;
Оснастили свой червлёнъ корабль,
Подымали тонки парусы камчатные,
И поехали ко граду ЕрусЬлиму.
И погоде не сдержать ужь молодцовъ:
Противъ ветра едутъ, какъ сокЬлъ летитъ.
Ъдутъ день они, другой и третш день,
гЬдутъ и неделю и другую-то;
Въ встречу пмъ тутъ гости-корабельщики:
„Здравствуй ты, Василш сынъ Буслаевичъ,
Со дружиною хорбброю!
Погулять, знать, братцы, поизволшга?“
Отвечаетъ пмъ Василш сынъ Буслаевичъ:
„Гой еси вы, гости-корабелыцики:
Наше ли гулянье неохотное:
Съ молоду-то много бито, граблено,
238

Такъ подъ старость спасти душу надобно.


А скажити-ка вы, молодцы:
Намъ прямымъ путемъ далёко ли
Ко святому граду ЕрусЬлпму?“
Отвечаютъ гости-корабелыцики:
„А и гой еси, Василш сынъ Буслаевичъ'
Вамъ прямымъ путемъ во Ерусблимъ градъ
Будетъ ехать ровно семь недёль,
А окольною дорогой полтора года.
Да стоитъ на славномъ море на Каспшскоемъ,
На томъ острове Куминскоемъ, (103)
Крепкая застава молодецкая,
Стары атаманы все разбойничьи,
Что не много и не мало ихъ— три тысячи:
Грабятъ-топятъ бусы-галеры,
Разбиваютъ корабли червлёные.“
Говорить Василш да Буслаевичъ:
„А не верую я, Васиныса, ни въ сонъ, ни въчохъ,
А и верую я въ свой червлёный вязъ:
Ужь бегите-ка, ребята, вы прямымъ путемъ.*
Побежали по морю Каспшскому,
Набежали ту заставу корабельную,
Старыхъ атамановъ техъ разбойничьихъ;
А на пристани ихъ до ста человекъ стоитъ.
Приставали мблодцы къ круту берегу,
Пометали сходни на крутой бережокъ,
Соскочилъ Василш на крутой бережокъ,
Самъ червлёнымъ вязомъ подпирается.
Караульщики, удалы добры молодны,
Испужалися, не дожпдалися,
Побёжали съ пристани со корабельныя
Къ атаманамъ темъ разбойничьимъ.
Атаманы слушаютъ— не надивуются,
Сами говорятъ да таковы слова:
„Тридцать летъ на острову стоимъ,
А такого страха в4къ не видели!
Это-де идетъ Василш сынъ Буслаевичъ-
Знать-де по по летке соколиноей,
Видеть по поступке молодецкоей!“
Пошагалъ Василш со дружиною
Къ атаманамъ ко разбойничьимъ-,
239

Стали съ ними во единый кругъ.


На вс4 стороны Василш поклоняется,
Говорить самъ таковы слова:
„Здравствуйте, разбойнички удалые!
А скажпте-ка вы мн4 прямой-то путь
Ко святому граду Ерусблиму.“
Говорятъ разбойнички удалые:
„Гой еси, Василш сынъ Буслаевичъ,
Со своей дружиною хороброю!
Милости васъ просимъ за единый столъ,
За единый столъ хлМь-соли кушати!“
Въ т$ поры Василш не ослушался:
Къ нимъ садился за единый столъ.
Наливали ему чару зелена вина,
Зелена вина во полтора ведра.
Принималъ Василш единой рукой,
Выпилъ чару единымъ духомъ.
Атаманы смотрятъ да дивуются:
Сами-то и по полу-ведру не могутъ пить.
Хл4бъ-солй Василш пооткушавши,
Собирается на свой червлёнъ корабль;
Атаманы же несутъ ему свои подарочки:
Перву мису чиста серебра,
Другу мису красна золота,
Третью мису скатна жемчугу.
Благодарствовалъ за то Василш, кланялся,
Самъ просилъ еще съ собою провожатаго.
Не отказывали тутъ ему и въ томъ,
Дали провожатаго до Ерусолима,
Сами поклонялися, прощалися.
Собрался Василш на червлёнъ корабль
Со своей дружиною хороброю,
Подымали тонки парусы камчатные,
Побежали пб морю Каспшскому.
Будутъ молодцы у матушки баворъ-горы,
Приставали ко крутому бережку.
Походилъ Василш на ваворъ-гору,
А за нимъ летитъ дружинушка хоробрая.
Поднялйся до полу-горы—
На пути сухая голова лежитъ,
Голова сухая, человечья кость. (*04)
Говорить Василш сынъ Буслаевичъ:
17
240

„Ты провЗицись, голова ты человеческа:


Будешь ли ты кость мошенницка,
Али кость ты подорожиицка?
Будешь ли ты кость татарская,
Али же ты кость христьянская?“
Чоботомъ тутъ кость подхватывалъ,
Прочь съ дороги голову поиииывалъ—
Улетала голова въ подоблачье,
Пала голова да на сыру землю,
Говорить сама, провйщится:
„Ай же ты, Василш сынъ Буслаевичъ!
Я в-Ьдь кость-то не мошенницка.
Я ведь кость не подорожничка.
Я ведь кость и не татарская,
А была я кость христьянская.
Не тебе меня бы и поиинывать,
Не тебе меня побрасывать. «
Самъ я молодецъ тебя не хуже былъ,
Да уиЗло, молодецъ, валятися.
А и где теперь сухая голова лежить,
Тамъ же и Василш кататися,
И Васильевой головушке валятися.к
Тутъ Василш сынъ Буслаевичъ
Плюнулъ только, да и прочь пошелъ:
„Али врагъ-де говорить въ тебе,
Али говорить нечистый духъ!“
Соходилъ съ 0аворъ-горы на полъ-пути,
"Ьдетъ со дружиною во Ерусолимъ градъ.
Пр1езжалъ во Ерусолимъ градъ,
Заходилъ во церковь во соборную,
Отслужилъ обедню тутъ за здравье матушки
И за самого себя, Васил1я,
Отслужилъ обедню съ панихидою
По своемъ по родномъ батюшке,
По всему по роду-племени;
На другой день отслужилъ обедни со молебнами
Про удалыхъ-добрыхъ мблодцевъ,
Что имъ съ молоду-то бито, граблено;
И дарилъ поповь и дьяконовъ,
Оделялъ всехъ старцевъ богорадныихъ
Золотой казною, не считаючи.
Ноходилъ тогда cv- дружиною
241

Во Ердань-рекб купатися.
Вся-то б р а т купается въ рубашечкахъ,
А Василш окунается нагймъ т^ломъ.
Проходила женщина да престарелая,
Говорила таковы слова:
„Ай, Василш сынъ Буслаевичъ!
Что купаешься нагймъ телбмъ въ Ерданъ-реке?
Ведь нагймъ телбмъ крестился самъ 1исусъ Христосъ!
А и потерять вамъ, добры мблодцы,
Братца большаго, Васшпя Буслаева!"
Говорятъ въ ответь ей добры молодцы:
„А не веруетъ Василш нашъ ни въ сонъ, ни въ чохъ.“
Самому Василыо стосковалось тутъ;
Говорить дружину шке хороброей:
„Гой еси, моя дружинушка хоробрая!
Были мы намедни на 0аворъ-горе,
У ходя-то съ костью разбранилися,
Разбранились съ костью, не нростилися.
Ужь заедемъ-ка на матушку баворъ-гору
Попроститься съ костью, номиритися. “
Сели на червлёнъ корабль, поехали;
Заезжали на баворъ-гору.
А и где лежала человечья кость,
Увидали камень превеликш тутъ,
Превеликш белъ-горючъ камень:
Въ долину сажень печатная,
Въ вышину три сажени печатныя,
Поперегъ же только топоромъ подать,
А на самомъ камне подпись да подписана:
„Кто у камня станетъ тешиться,
Тешиться да забавлятися,
Камень вдоль да перескакивать—
Тому буйну голову сломить."
Разгорелось сердце молодецкое,
Говорить Василш сынъ Буслаевичъ:
„Ужь давайте-ка вы, братцы, тешиться,
Тешпться да забавлятися:
Вы скачите поперёгъ камня,
Поперёгъ камня да напередъ лицомъ,
Самъ я вдоль скачу назадъ лицомъ."
Какъ тутъ вся дружинушка хоробрая
Стала тешиться и забавлятися,
17*
242

Поперёгъ камня скакать со ратовьемъ.


Самъ Василш разбежался, вдоль камня скочилъ,
Вдоль камня скочилъ назадъ лицомъ—
И зад^лъ за камень чоботомъ сафьяныимъ,
О сыру землю головушкой ударился,
А и тутъ же ли кончаться сталъ.
Умирая, братш наказывалъ:
„Вы скажите, братцы, родной матушке,
Что сосватался Василш на 0аворъ-горе,
Что женился на томъ белъ-горючемъ камешке."
Только вымолвилъ, да и преставился.
Какъ тутъ братчя, дружинушка хоробрая,
Выкопали яму на полу-горе,
Опустили мблодца во мать-сыру землю,
Ставили надъ молодцемъ животворящш крестъ,
Сами соходили на червлёнъ карабль,
Подымали тонки парусы камчатные,
Побежали къ Нову-городу,
Къ рбднои матушке Васильевой.
Какъ встречаетъ ихъ тутъ родна матушка:
„А и где же, мблодцы, вашъ болыпш братъ,
Молодой Василш сынъ Буслаевичъ?“
„А сосватался Василш на 0аворъ-горе,
А женился на томъ белъ-горючемъ камешке. “
Тутъ-то его матдшка расплакалась,
Собрала свое имеше-богачество,
Роздала все по божьймъ церквамъ,
По божьймъ церквамъ да по монастырямъ.
Съ техъ-то поръ Василш славу поютъ,
И во векъ та слава не минуется.
243

БЫ Л И Н А ТРЕТЬ Я .

САДКО ДЫАЕТСЯ БОГАТЫМЪ ГОСТЕМЪ.


Какъ во славномъ Нов^-город^
Былъ Садкб, веселый молодецъ;
Не им$лъ онъ золотой казны,
А имйлъ лишь гуселки яровчаты;
По пирамъ ходилъ-игралъ Садко,
Спот4шалъ купцовъ, людей посад скшхъ. ( 105)
Какъ тутъ надъ СадкЬмъ случилося,
Целый день ужь не зовутъ Садка да на почёстенъ пиръ,
Не зовутъ другой да на почестенъ пиръ,
Не зовутъ и третш на почестенъ пиръ.
Какъ по томъ Садку соскучилось,
И пошелъ СадкЬ ко Ильмень-озеру,
И садился да на бйлъ-горючъ камень,
Сталъ играть во гуселки яровчаты,
Да игралъ съ утра до вечера.
Какъ тутъ въ озерй волна сходилася,
Какъ вода пескомъ да замутилася,
Одол'Ълъ Садка великш страхъ:
Выходилъ со озера Поддонный Царь, ( 106)
Говорилъ самъ таковы слова:
„Благодарствую тебя, веселый мбдодецъ,
Что спотЗшшлъ насъ во озергЬ:
У меня в'Ьдь столованье да почестенъ пиръ,
Вс4хъ развеселилъ ты мн4 гостей любезныихъ.
Ч’Ьмъ тебя, не знаю, жаловать':
Аль безсчетной золотой казной?
Ты ступай-ка, молодецъ, во свой во Новгородъ
И ударься о великъ закладъ
Со купцами со новогородскими:
Заложи имъ свою буйну голову,
Съ нихъ же выряжай въ ряду гостиноемъ
Лавочки товара краснаго:
Что-де рыба есть во Ильмень-озер^,
Рыба чудная да золоты перья.
Какъ ударить о великъ закладъ,
244

Поклонися башлыкамъ на Ильмень-озере,


Чтобы дали те три невода
Съ т4ми со людьми работными,
Неводы замётывай во озеро:
Будетъ надъ тобою милость Бодая. “
Какъ пошелъ Садкб отъ Ильмень-озера,
Какъ пришелъ во свой во Новгородъ,
Пбзвали Садкй тутъ на почестенъ пйръ
Ко богатому купцу новогородскому.
Стали молодца подпаивать,
Стали молодцу поднашивать;
Заигралъ Садкб во гуселки яровчаты,
Самъ передъ гостями порасхвастался:
„Ай же вы, купцы новогородсие!
Знаю чудо-чудное я въ Ильмень-озер^,
Знаю рыбу— золоты перья.“
Позаспорились купцы новогородсше:
„А не можетъ быть во Ильмень-озере
Экой рыбы чуда-чуднаго, ■
Чуда-чуднаго да золоты перья!"
„Ай же вы, купцы новогородсьче!
Будемъ биться о великъ закладъ:
Заложу я свою буйну голову—
Боле заложить мне нечего."
Говорятъ купцы новогородсгае:
„Мы заложимъ во ряду гостиноемъ
Три купца да по три лавочки,
По три лавочки товара краснаго."
Походилъ тутъ скоро молодецъ
Къ башлыкамъ на Ильмень-озере,
Приходилъ къ нимъ, низко кланялся,
Говорилъ самъ таково слово:
„Гой еси вы, башлыки новогородсюе!
Дайте-ка вы мне три невода
Съ теми со людьми работными,
Рыбы половить во Ильмень-озере:
Я васъ, молодцы, за то поблагодарствую! “
Не отказывали, башлыки Садку,
Сами шли да со людьми работными.
Выезжали мблодцы во Ильмень-озеро,
Да закинули три невода во озеро:
Первый неводъ къ берегу пришелъ—
245

Въ немъ была все рыба белая,


Б^лая в4дь рыба мелкая.
И другой-то неводъ къ берегу пришелъ—
Середъ мелкой белой рыбинки
Въ немъ была и рыба красная.
А и третш неводъ къ берегу пришелъ—
Въ немъ была одна ужь рыба красная,
Рыба красная въ три четверти.
И перевозились молодцы
Съ рыбой ловленою на гостиный дворъ,
Клали рыбу во три погреба,
Запирали каждый погребъ н'а-крепко,
Караулы къ каждому приставили.
Благодарствовалъ тутъ башлыковъ Садко:
Отдалъ за труды имъ сто рублей.
Самъ пошелъ да по двору гостиному,
Созывалъ купцовъ новогородскшхъ:
„Ай же вы, купцы новогородсте!
Вы ступайте-ка да поглядите-ка:
Наловилъ я рыбы чуда-чуднаго,
Чуда-чуднаго да зодоты перья.“
А и въ первый погребъ какъ заглянетъ онъ,—
Двери-то насилу отперлись:
Где лежала рыба мелкая,
Все-то стали деньги дробныя.
Во другой-то погребъ какъ заглянетъ онъ:
Где была, средь мелкой рыбы, рыба красная,
Середь мелкихъ дробныхъ денежекъ
Очутилися червонцы красные.
Въ третш погребъ какъ заглянетъ онъ:
Где одна была лдшь рыба красная,
Все лежатъ червонцы красные.
Говорятъ купцы новогородсте:
„А ведь правду говорилъ Садко,
Наловилъ онъ рыбы чуда-чуднаго,
Чуда-чуднаго да золоты перья.
Дёлать-то намъ, братцы, видно, нечего."
Отдали ему купцы новогородсте
По три лавочки товара краснаго.
Записался тутъ Садио въ купцы новогородсте,
Сталъ и самъ теперь купецъ, богатый гость;
Зачалъ торговать тепёричко
246

Во своемъ во Нов^-город^,
Зачалъ 4здить, торговать по всЬмъ м^стамь,
По всЗшъ прочимъ городамъ по дальныимъ,
Получать сталъ барыши велшае.
А и взялъ ce6f> тутъ молоду жену,
Выстроилъ палаты б4локаменны,
Все въ палатушкахъ устроилъ по-небесному:
На неб4 ли красно солнышко—
И въ палатахъ красно солнышко;
Ш неб4 ли младъ св-Ьтёлъ мйсяцъ—
И въ палатахъ младъ св’Ьтёлъ м'Ьсяцъ;
На небгЬ ли звезды частыя—
И въ палатахъ звезды- частые;
ВсЗшъ Садко свои палатушки
Изукрасилъ по небесному.
Заводилъ Садко купецъ, богатый гость,
Столованье тутъ, почестенъ пиръ
На купцовъ на всЗ>хъ новогородскшхъ
Да на т'Ьхъ людей посад скшхъ,
Настоятелей новогородскшхъ:
На того Луку Зиновьева,
На другаго— на 0ому Назарьева. ( 107)
Какъ теперь-то на честномъ пиру
До-сыта Bci на'Ьдалися,
Дб-пьяна вс4 напивалися,
Похвальбами похвалялися.
Иной хвастаетъ добрымъ конемъ,
Иной— силою-удачею великою,
Иной— славныимъ отечествомъ,
А иной— уд&лымъ молодечествомъ,
Умный хвастаетъ отдомъ да матушкой,
А безумный— молодой женой.
И Садко съ хм'Ьлю захвастался:
„А и гой еси вы, молодцы, славны купцы!
Иной хвастаетъ у васъ былицею,
А иной и небылицею;
Ч’Ьмъ-то будетъ мнгЬ, Садку, теперь похвастати?
У меня ли золота казна не тбщится,
У меня ли цвйтно платьице не держится,
У меня дружинушка хоробра не меняется.
Коли будетъ ч4мъ Садку похвастати,
Такъ безсчетной золотой казной:
247

Припасите мне товаровъ въ Нове-гброде


На три дня и въ три у повода;
И худые-то товары всё и добрые
Выкуплю въ три дня и въ три у повода,
Не оставлю вамъ товаровъ ни на денежку,
Ни на малую полушечку;
А коли товаровъ вс^хъ не выкуплю,
Заплачу я вамъ казны сто тысячей."
Какъ тутъ люди да посадсте,
Настоятели новогородсие
За тЗ> речи принималися,
Сделали имъ записи вел игая.
Скоро вс4 тутъ съ пиру разъезжалися,
Со честного разбиралися
По своимъ домамъ да по своимъ местамъ.
А Садко купецъ, богатый гость,
На другой день всталъ ранымъ-рано,
Разбудилъ свою дружпнушку хорббрую,
Дб-люби давалъ имъ золотой казны,
Да спущалъ по улицамъ торговыимъ
Всякае товары въ Нове-городе
Закупать ценой поводьною;
Самъ шелъ во гостиный рядъ,
Выкупалъ ценой повольною
В се товары, и худые-то и добрые,
Не оставилъ ведь товару ни на денежку,
Ни на малую полушечку.
И вложилъ Господь желанье въ ретиво сердцо:
Шелъ Садко, храмъ Божш сбрудилъ
Что во имя ли Стефана Архидьякона,
Кресты-маковицы золотомъ позолотилъ,
В се честны иконы изукрашивалъ,
Чистымъ жемчугомъ усаживалъ,
Царски двери вызолачивалъ.
По другой день ходить онъ по Нову-городу:
А товару вдвое противъ прежняго
Принавёзено да принаполнено
На великую на славу Нова-города.
Выкупилъ товары онъ и по другой-то день,
И худые все и добрые,
Не оставилъ ни на денежку,
Ни на малую полушечку.
И вложилъ Госдодь желанье въ ретиво сердцо:
Шелъ Садко, храмъ Божш сбрудилъ
Что во имя Софш Премудрый, ,
Кресты-маковицы золотомъ позблотилъ, :
ВсЬ честны иконы изукрашивалъ,
Чистымъ жемчугомъ усаживалъ, ,
Царски двери вызолачивалъ.
Ходитъ онъ но Нову-городу по третш день: ,,,
А товару втрое противъ дрежняго
Принавезено да принаполнено:
Подоспели, знать, товары-то заморск!е
На великую на славу Нова-города. (108)
Выкупилъ Садко товары въ половину;дня^
И худые-то и добрые,
Не оставилъ ни на денежку,
Ни на малую полушечку,
Много у Садка еще казны осталося;
И вложилъ Господь желанье въ ретиво сердцо:
Шелъ Садкб, храмъ Божш сбрудилъ
Что во имя Николая да Можаискаго, :
Кресты-маковицы золотомъ позблотилъ,
ВсЬ честны иконы изукрашивалъ,
Чистымъ жемчугомъ усаживалъ,
Царски двери вызолачивалъ.
А и ходитъ по четвертый день Садко
По всему по Нову-городу,
Целый день ходилъ до вечера:
Не нашелъ товаровъ въ; НовЬ-городе
Ни на денежку, на малую полушечку.
Заходилъ Садкб во тёмный рядъ:
Черепаны тутъ стоять, гнилы горшки,
Все гнилы горшки одни да. битые. .. ;
Усмехается на то Садко, ,„ч :
Выкупаетъ и гнилы горшки,
Говорить самъ таковб слово:
„Пригодятся черепки— детямъ играть,
Поминать Садка, гостя богатаго!
Что богатъ не я, Садкб, а Новгородъ
Всякими товарами заморскими:
Черепанами, горшками битыми!"
24 9

БЫ Л И Н А Ч ЕТ ВЕРТА Я .

САДКО ВЪ ПОДДОННОМЪ ЦАРСТВ!.


Какъ по морю, морю синему
Тридцать чёрныхъ ( 109) кораблей плыву гь,
А одинъ корабль-то передомъ летитъ,
Передомъ летитъ, что б'Ьлъ кречётъ—
Самого Садка, гостя богатаго.
Какъ сходилась тутъ погода сильная,
Все-то корабли что соколы летятъ,
А Садковъ корабль-то становиться сталъ,
Застоялся середй моря.
И волной-то бьетъ и паруса-то рветъ,
Изломаетъ весь корабль сейчасъ—
А корабль ни съ места на синёмъ море:
Воскричитъ Садко тутъ громкимъ голосомъ:
„Ай же, дружки-братья, корабельщики! (110)
Вы берите-ка щупы железные,
Щупайте-ка во синёмъ море:
Н*тъ ли тамъ луды подводныя,
Нетъ ли отмели песочныя?“
Они щупали въ синёмъ море;
Не нашли луды подводныя,
Не нашли и отмели песочныя.
Воскричитъ Садко купецъ, богатый гость:
„Эй вы, дружки-братья, корабельщики!
Вы спускайте въ мор'Ь мёртвы якори,
Становитесь все по пЬряди.“
Опускали въ Mopf. мёртвы якори,
Становились все по поряди,
Собирались на одинъ корабль.
И возгбворитъ Садко купецъ:
„Ай вы, дружки-братья, корабельщики!
Я, Садко, теперь ведь знаю-ведаю:
Бёгаемъ мы по морю двенадцать летъ,
А тому Царю Поддонному
Не платили дани-пошлины,
Никогда ему ведь во синё море ■
250

Не опускивали хлёбъ-солй:
верно, пошлины съ насъ требуетъ!
Вы возьмите-ка, мечите во синё море
Бочку-сороковку чиста серебра.1*
Брали бочку-сороковку чиста серебра
И метали во синё море.
Все волной-то бьетъ, и паруса-то рветъ,
Изломаетъ весь корабль сейчасъ;
Самъ корабль ни съ места на синёмъ море.
Говоритъ Садко купецъ, богатый гость:
„Видно, мало пошлины Царю Поддонному
Вы возьмите-ка, мечите во синё море
Другу бочку— красна золота."
Брали и метали во синё море
Другу бочку— красна золота.
Все волной-то бьетъ, и паруса-то рветъ,
Изломаетъ весь корабль сейчасъ-,
Самъ корабль ни съ места на синёмъ море.
Говоритъ Садко купецъ, богатый гость:
„Знать, и этой дани мало во синё море
Вы берите третью бочку— скатна жемчугу
И кидайте во синё море."
Брали третью бочку— скатна жемчугу
И кидали во синё море.
Все волной-то бьетъ, и паруса-то рветъ,
Изломаетъ весь корабль сейчасъ;
Самъ корабль ни съ места на синёмъ море.
Говоритъ Садкб купецъ, богатый гость:
„Ай вы, дружки-братья, корабельщики!
Знать, не дани Царь Поддонный требуетъ:
Требуетъ онъ голову да человеческу.
Не бранилъ ли кто изъ васъ отца да матери,
Да не клялся ли кто родомъ-племенемъ?
Ужь вы режьте жеребья поволжаны,
Всякъ пишись на жеребье поименно,
И бросайте во синё море:
Чьи туть жеребья да поверху плывутъ,
Техъ ли душеньки, знать, правыя;
А чьи жеребья ко дну пойду тъ,
Темъ идти къ Царю Поддонному." (111)
И забрасывали жеребья поволжаны,
Самъ Садко закинулъ хмелево перо:
251

B c i-то жеребья ли по верху плывутъ,


Какъ-бы яры гоголи по заводямъ;
Одинъ только жеребш ключомъ ко дну—
Хм'Ьлевб перо Садка богатаго.
Говорить Садко купецъ, богатый гость:
„Это, братцы, жеребья неправильны!
Рйжьте жеребья ветлянные,
Да которые ко дну пойду тъ,
То ли душеньки, знать, правыя.“
Самъ закидывалъ булатный жеребш,
Синяго булату да заморскаго,
Вйсомъ жеребш во десять пудъ.
ВсЬ-то жеребья ключомъ ко дну,
Одинъ только поверху плыветъ—
Жеребш булатный самогб Садка.
И возгбворитъ Садко, богатый гость:
„Знать, бЬда пришла мн$ неминучая:
Самому Садку идти къ Царю Поддонному!
Ужь вы, дружки-братья, корабельщики,
Принесите-ка мнй шубу соболиную."
Скоро тутъ онъ снаряжается:
И беретъ онъ гуселки яровчаты
Съ золотыми струнками звончатыми, ( 1П)
И прощается съ дружиною хороброю,
И прощается съ б'Ьлымъ св$томъ,
Отвезти еще велитъ поклонъ
Молодой жен’Ъ во Новй-город’Ь.
И спущали сходеньку серебряну,
Что серебряну подъ краснымъ золотомъ;
Походилъ Садко, спущался на синё море,
Самъ садился на дощечку на дубовую.
Понесло Садка да по синю морю.
А его дружтгнушка хоробрая
Принимала сходеньку серебряну,
Что серебряну подъ краснымъ золотомъ.
Поб’Ьжалъ корабликъ по синю морю;
ВсЬ-то корабли что соколы летятъ,
А одинъ корабль-то передомъ б'бжитъ,
ПередЬмъ бЬжитъ какъ б'Ьлъ кречётъ—
Самого Садка, гостя богатаго.
Въ т'Ь поры молитвами великими
Самого Садка, гостя богатаго,
252

Подымалася погода тихая,


И заснулъ Садкб глубокими сномь.
Короткб ли было, долго ли,
Просыпается Садко, дивуется:
Очутился во синёмъ мор'е, на самомъ дн'Ь;
Передъ нимъ палаты бФлокаменны,
А скрозъ воду светить красно солнышко.
Заходилъ Садкб въ палаты б^локаменны;
А сидитъ тамъ самъ Поддонный Царь
Со своей Царицею Поддонною,
Межь собою перетакиваютъ, споруютъ.
Бьетъ челомъ Садко Царю съ Царицею,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Ай ты, батюшка Поддонный Царь!
А зач1;мъ меня сюда ты требовалъ?“
Говоритъ ему Поддонный Царь:
„А зат^мъ тебя сюда я требовалъ:
Ты скажи по правде, не утаи себя,
Чтб у васъ тамъ, на Руси, дороже есть?
У меня съ Царицей разговоръ идетъ:
Я-то спорю, что дороже красно золото,
А Царица, что железо-де булатное. “
Говоритъ Садкб купецъ, богатый гость:
„Ай ты, батюшка Поддонный Царь!
Я скажу по правде вамъ, не утаю себя:
Красно золото у насъ на Руси дорого,
Да булатное железо не дешевле есть;
Ведь безъ красна золота-то сколько можно жить,
Безъ железо же булатнаго жить не можно,
Не можно жить никакому званш .“
Говоритъ Царица да Поддонная:
„А не даромъ же я спорила,
Что железо-то булатное дороже есть!"
Не слюбились те слова Царю Поддонному;
Какь вскочилъ онъ на резвы ноги,
Скоро схватитъ саблю острую,
Чуть было— и отсечетъ ей буйну голову...
Поскорее ли того Садко
Бралъ свои гусёлышки звончатыя.
Да ударилъ по темъ струнамъ золочёныимъ—
Опускались руки у Царя Поддоннаго,
Выпадала на ноль сабля острая,,, . . i, >
САДКО ВЪ ПОДДОННОМЪ ЦАРСТВЪ. ' О тр я . 253.

,,Распотеш ился Поддонный Ц арь—


А синё море восколебалося,
Тонутъ-гинутъ бусы-корабли,
А и многн души безповинныя.“
253

А и самъ-то распотешился,
Сталъ Поддонный Царь скакать-плясать
По палате белокаменной,
Шубой машетъ и полами бъеть,
Бьетъ полами по белымъ стенамъ.
Проигралъ Садко да ровно три часа.
Какъ тутъ тронуло въ плечо его во правое,
Обернулся за себя Садко:
Позади стоитъ Царица да Поддонная ( 113),
Говорить ему да таковы слова:
„Какъ ужь полно те играть, Садку,
Рви ты свои струны золочёныя,
И сломай свои гусёлышки звончатыя:
Тебе кажется, что скачетъ по палатамъ Царь,
А онъ скачетъ по крутымъ кряжамъ,
По крутымъ кряжамъ, по бёрегамъ;
Распотешился Поддонный Царь—
А синё море восколебалося,
Быстры реки разливалися,
Тонутъ-гинутъ бусы-корабли.
А и многи души безповинныя. “
Изорвалъ Садко тутъ струны золочёныя
И сломалъ гусёлышки звончатыя. , ,
Пересталъ Поддонный “Ца^)ь скакать-плясать:
Улеглося море синее,
И утихли реки быстрыя.
Говорить Садку Поддонный Царь:
„Распотешилъ ты мне душу, молодецъ,
Взвеселилъ мне буйну голову!
чемъ бы мне тебя поблагодарствовать?
Не угодно ли жениться те въ синёмъ море
Что на душечке на красной девушке?"
Говорить Садко купецъ, богатый гость:
„Надо мною волюшка твоя въ синёмъ море."
И пошелъ Поддонный Царь по красныхъ девушевь.
Говорить Садку Царица да Поддонная:
„Ай же ты, Садко купецъ, богатый гость!
Какъ начнетъ тебя женить Поддонный Царь,
Приводетъ онъ триста красныхъ девушекь,
Чтобы выбралъ ты княгинюшку по разуму,—
254

Перво триста стадо пропусти, смотри,


Не бери себё княгинюшки;
И другое триста стадо пропусти, смотри,
Не бери c e 6 i княгинюшки.
А какъ третъе триста стадо пропускать зачнешь—
На конце идетъ, увидишь, девица,
Коей хуже нетъ, чернее нетъ: (П4)
Ту проси себе въ княгинюшки.
Да смотри, когда поженишься,
Не целуй, не обнимай ее.
Быть тебе тогда ведь на святой Руси,
Увидать тогда и белый светь,
Увидать и солнце красное."
Приводилъ Царь триста красныхъ девушекъ,
Приглашалъ Садка, купца богатаго,
Выбирать себе княгинюшку по разуму.
Перво триста стадо пропустилъ Садко:
„нетъ-де мне княгинюшки по разуму."
И другое триста стадо пропустилъ Садкб:
„Нетъ и въ этомъ стаде мне княгинюшки."
Какъ тутъ третье триста стадо пропускать зачалъ—
Увидалъ въ конце остатномъ девицу,
Коей хуже нетъ, чернее нетъ.
Бралъ ее себе въ княгинюшки по разуму:
„Ай ты, батюшка Поддонный Царь!
Эта мне девица полюбилася. “
Не отказывалъ ему Поддонный Царь,
Отдавалъ ему девицу во княгинюшки;
Заводилъ по нихъ почёстенъ пйръ,
Столованьице на весь поддонный Mipb.
Не забылъ Садко наказа строгаго:
Не обнялъ онъ, не поцеловалъ жены
А какъ после пиру заспалъ въ крепкш сонъ,
Свои рученьки еще къ груди прижалъ...
Поутру проснулся ото сна Садко—
Увидалъ тутъ белый Божш светъ,
Увидалъ и солнце красное.
Самъ лежитъ-то онъ подъ Новымъ-городомъ
На крутомъ кряжу у Волхъ-реки,
Только левой-то ногою во быстрой реке,
А жены поддонной и во слыху нетъ.
И вскочилъ Садко тутъ, испужался онъ,
25 5

Оглянулся на родной свой Новгородъ:


Свою церковь, свой приходъ узналъ,
Николая да Можайскаго,
ОсЗшилъ себя крестомъ своимъ.
И глядитъ Садко по Волхъ-р4к4:
Отъ того отъ озера отъ Ильменя
Да по славной матушке по Волхъ-реке,
Тридцать черныхъ кораблей бегутъ,
А одинъ корабль-то передомъ летитъ,
Передомъ летитъ, чт б'Ьлъ кречётъ—
Самого Садка, гостя богатаго.
Какъ увидала дружинушка хоробрая,
Что стоитъ Садко да на крутомъ кряжу,
Счудовалася дружина, сдивовалася:
„Поминали мы Садка въ синёмъ море,
А Садко встречаетъ насъ со Болхъ-реки,
Очутился впереди насъ въ Н ове-городе.“
Становили корабли на пристани,
Пометали сходни на крутой берёгъ,
Выходили на крутой берёгъ.
И здоровкался Садко съ дружиною:
„Здравствуйте вы, дружки-братья, корабельщики!"
И повелъ въ свои палаты белокаменны.
Взрадовалася тутъ молода жена,
И брала Садка за ручки белыя,
Целовала во уста сахарныя,
Говорила таковы слова:
„Ай же ты, любимая семеюшка!
Полно тебе ездить по синю морю,
Тосковать мое ретливое сердечушко
По твоей по буйной по головушке:
Много есть у насъ именьипа-богачества,
И растетъ у насъ ведь мало детище. “
А и сталъ Садко тутъ съ кораблей своихъ
Выгружать свое именьице,
Сталъ выкатывать несчетну золоту казну—
Во три дни не выгрузилъ, не выкаталъ.
И не сталъ Садко ужь ездить на синё море,
Поживать сталъ въ Нове-городе.
Да теперь тому всему славу поютъ.

~-°— — о— 18
БЫЛИНЫ
МОСКОВСКШ, КАЗАЦК1Я и ПЕТРОВСКГЯ.
БЫ ЛИ Н А П ЕРВ А Я .

БЗЯТ1Е КАЗАНИ ГРОЗНЬШЪ ЦАРЕМ!».


Охъ вы, гости, гости званые,
Гости званы, гости браные!
Ужь сказати ли вамъ, гости, про диковинку,
Про диковинку такую не про’ маленьку—
Про царевъ походъ на славный на Казайь-городъ?

Какъ онъ, Грозный Царь Иванъ Васильевичу


Скоплялъ силушку да ровно тридцать л^тъ,
Ровно тридцать л$тъ и три года;
Сокопивши силу, воевать пошелъ
Подъ то славно царство подъ Казанское.
Не'дошедши до Казани города,
Становился батюшка нашъ въ зеленыхъ лугахъ,
Въ зеленыхъ лугахъ во запов'Ьдныихъ^
Подводилъ подкопы подъ Булатъ-р^ку,
Подводилъ и подъ Казанку пбдъ ргЬку,
Бочечки дубовыя закатывалъ
Съ лютымъ зельемъ— чернымъ порохомъ,
Затеплялъ на бочкахъ св^чи воску яраго.
А татарки по ст^нй похаживаютъ,
Грознаго Царя подраЗниваютъ:
„Какъ не взять теб4 Казань-городъ ни вб сто л4тъ,
Какъ ни во сто л4тъ и не во тысячу!"
Воспэдилося сердечко государево,
Утопилъ онъ очи во сыру землю:
„Подавай мн4 пушкарей сюда,
26 0

Пушкарей-подкопщиковъ и зажигалыциковъ!“
Призадумались пушкарчики, молчатъ-стоятъ;
Только выбрался молоденькш пугпкаричекъ:
„Не вели меня, царь-батюшка, казнйть-в4шать,
Прикажи мнй слово молвити:
На в^тру-то свйчи скоро топятся,
Во глухомъ же м'Ьст'Ь долго теплятся..."
Не усп’Ьлъ пушкарчикъ слово вымолвить—
Догорали св’Ьчи воску яраго,
Принимались бочки съ чернымъ порохомъ,
Раскидало-разметало ст^ну каменну,
Побросало въ pfecy всЬхъ татаришекъ.
Привозркдовался тутъ царь-батюшка,.
Приказалъ вс4хъ пушкарей дарить,
Вс4мъ пушкарчикамъ по пятьдесятъ рублей
Одному тому пушкарчику пятьсотъ рублей,
Одному ему пятьсотъ за слово смелое,
Да за правду его добрую. (115)

БЫ Л И Н А ВТОРАЯ.

ОГОВОРЪ ЦАРЕВИЧА ПЕРЕД! ГРОЗНЬШЪ, О


Прикажи намъ, Боже, старину сказать,
Старину сказать да стародавнюю,
Стародавнюю старинушку, бывалую,
Про того царя про Грознаго,
Про Ивана да Васильевича.

* *
*

Когда въ неб4 возшию красно солнышко


Становилася звезда восточная,
Когда зачиналась каменна Москва,
Тогда воцарился Грозный царь,
Грозный царь Иванъ Васильевичъ.
У того царя Ивана да Васильевича
261

Во палатушкахъ во белокаменныхъ,
На столахъ на бйлодубовыхъ
Скатерти разостланы да браныя,
Яствушки поставлены сахарныя.
Во болыпомъ углу сидитъ самъ Грозный царь,
А вокругъ сядятъ его князья да бдяре,
Пьють они да хл!;ба кушаютъ,
Бела лебедя да рушаютъ,
Во полу-пиру да порасхвастались:
Сильный хвалится своею силою,
А богатый— золотой казной.
Государь-царь распотешился,
Выходилъ изъ-за стола съ-за белодубова,
По палатушкамъ похаживалъ,
Во краснб окно поглядывалъ,
Черны кудри частымъ гребешкомъ расчёсывадъ,
Самъ возгбворилъ да таковы слова:
„Ой вы, глупые бояре, неразумные!
Ч*мъ вы хвалитесь, перехваляетесь?
Силушка-то къ вамъ отъ Господа,
А богатство отъ меня пришло.
Ужь какъ мне-то можно похвалитнся:
Вынесъ я порфиру изъ Царя-града,
Взялъ Казань-городъ и славну Астрахань,
Вывелъ я туманъ изъ-за синя моря,
Вывелъ я изм^нушку изъ Нова-^рода,
Вывелъ и изо-Пскова, изъ каменной Москвы!“
Говоритъ Малюта сынъ Скурлатовичъ:
„Ахъ ты гой еси, нашъ рЬдный батюшка,
Грозный царь Пванъ Васильевичъ!
Вывелъ ты изм^нушку изъ Нова-города,
Вывелъ ты измену и изб-Пскова,
Да не вывести тебе ее изъ каменной Москвы:
Можетъ быть, измена за столомъ сидитъ,
За столомъ сидитъ да во глаза глядитъ,
Ъстъ и пьетъ съ тобою съ одного блюда,
Цветно платье носитъ съ одного плеча."
За то слово царь спохватится,
На царевича ( 117) самъ злобно озирается:
„А скажи, скажи-ка, въ чемъ измена есть?"
Говоритъ злодей Малюта сынъ Скурлатовичъ:
„Где съ тобой мы улицею ехали,
262

Грйшничковъ все били-вешали,


А гд4 4халъ улицей изменщикъ твой,
Грешныхь онъ не билъ, а мидовалъ.
Ерлычки давалъ имъ потаенные,
Да велелъ виновнымъ укрыватися. “
Какъ воскликнетъ тутъ, возгаркнетъ Грозный царь,
Грозный царь Иванъ Васильевичъ:
„У меня-ль не стало грозныхъ палачей моихъ?“
Вс* князья-бояре испужалися,
Изъ палаты разбежалися.
Соходились палачи десятками,
Соходилися и сотнями.
„Гой еси вы, грозны палачи мои!
Сослужите-ка мне службу верную,
Службу верную и неизмённую:
Вы берите-ка царевича да за белы руки,
Распоясайте-ка съ него шелковой поясъ,
Скидывайте съ него платье цветное,
Надевайте платье черное, опальное,
Отведите самого далече во чистб поле,
За ворота Москворещйя,
На то озеро зыбучее,
На ту лужу на Поганую, ( 118)
Ко той плахе белодубовой,
Да снесите буйну голову!"
Палачи не знаютъ, какъ ответъ держать:
Болыше за малыми хоронятся,
Малыхъ же за большими и не видать давно.
Выстунаетъ тутъ Малюта сынъ Скурлатовичъ,
Говоритъ самъ таковы слова:
„У меня ли не дрогнётъ рука
На роды на ваши царсгае! “
Взялъ царевича да за белы руки,
Распоясалъ съ него шелковбй поясъ,
Скидываетъ платье цветное,
Надеваетъ платье черное, опальное,
И ведетъ его на озеро зыбучее,
На ту лужу на Поганую, кровавую.
По сенямъ по новымъ, по косящатымъ,
Какъ не‘красно солнышко катилось по земли—
Проходила то царица благоверная,
Молода Настасьюшка Романовна,
ОГОВОРЪ ЦАРЕВИЧА.

,,Охъ, 31а л гота ты Скурлатовичъ, лютой палачъ!


Не за cnoftcKift кусъ ты принимаешься:
Этимъ кусомъ ты подавишься,
Этимъ пойлинемъ поперхнешься!11
26 3

Къ своему ко братцу ко любезному


Къ молоду Никитушке Романычу: (119)
„А и гон еси ты, милый братецъ мой,
Молодой Никита св4тъ Романовичъ!
Снишь-лежишь ли, опочйвъ держишь?
Аль тебе Никите мало можется?
Надъ собой невзгодушки не ведаешь:
Упадаетъ звезда поднебесная,
Угасаетъ свеча воску яраго—
Не становится у насъ млада царевича,
Твоего любима крестничка!“ (12°)
Много тутъ Никита не выспрашивалъ,
Скоро пометался на широкой дворъ,
Воскричалъ самъ зычнымъ голосомъ:
„Эй вы^ конюхи мои, приспешники!
Вы ведите'наскоре добра коня,
Что неседлана, не^гздана.“
Скоро конюхи металися,
Подводили наскоре добра коня.
Селъ Никита на добра коня,
Поскакалъ далече во чистб поле,
За ворота Москворецюя,
Шапкой машетъ, головой трясетъ,
Во всю голову кричитъ-реветъ:
„Вы раздайтесь, люди добрые,
Не убейтесь, православные:
За мной дело государево!"
Настигаетъ палача онъ во полу-пути,
Не дошелъ до озера кроваваго;
По щеке его, злодея, бьетъ:
„Охъ, Малюта ты Скурлатовичъ, лютой палачъ!
Не за свойскш кусъ ты принимаешься:
Этимъ кусомъ ты подавишься,
Этимъ пойлицемъ поперхнешься! “ ( 131)
Взялъ царевича тутъ за белы руки,
Посадилъ съ собою на добра коня,
И увезъ въ свое село боярское,
Во боярское Романовское.
По утру было ранымъ-ранёхонько,
Ото сна встаетъ царь Грозный— пробуждается,
Сына милаго хватается,
Млада-зёлена царевича.
264

Вызнавъ дело, рвется-мечется:


„Ой вы, слуги мои верные!
Вы за'гЬмъ меня не уняли,
Попустили дело окаянное? “
Отвечаютъ ему слуги верные:
„Ой ты, батюшка нашъ, Грозный царь,
Царь Иванъ, сударь, Васильевичъ!
Не посмели мы перечить те,
Убоялись твово гнева скораго!“
Отдаетъ тутъ Грозный царь строгой приказъ
По церкзамъ служить молебны частые,
Заводить печальны звоны колокольные,
Надавать всг1;мъ платье черное,
Собираться во большой соборъ,
Служить панихиду по царевич!}.
Вотъ ударили къ заутрене;
У той церкви у соборныя
Собиралися попы и дьяконы,
Все причетники церковные,
Отпивать любимаго царевича.
Вотъ идетъ и батюшка нашъ Грозный царь,
На немъ платье черное нерадошно,
Во правой рук* царской костыль;
Borg молится и поклоняется,
Самъ горючими слезами заливается.
А Никита све-гъ Романович!»
Нарядился въ платье цветное,
Взялъ съ собой млада царевича
И поставилъ позади дверей,
Позади дверей у права крылоса. (122)
Какъ на шурина тутъ опаляется
Грозный царь Иванъ Васильевичъ,
Костылемъ пришилъ его въ праву ногу
Къ половице ко дубовоей:
„Ай же ты, любезный шурпнъ мой!
Что въ глаза мне насмехаешься,
Надо мною наругаешься?
Аль не сведался про горе царское,
Про кручинушку несносную,
Что звезда упала поднебесная,
Что свеча угасла воску яраго?
У меня после заутрени
265

ВсЬмъ боярамъ переборъ пойдетъ,


А тебе ли, шуринъ, нерва петелька!*
Говоритъ Никита свгЬтъ Романовичъ:
„А я, батюшка-царь, все въ отлучке былъ,
Все въ отлучке за охотою,
Ясна сокола поймалъ тебе,
Что ни ести лучшаго и ближняго—
Твоего ли сына род наго. “
Поднебесная звезда тутъ высоко взошла,
Свеча воску яраго затеплилась—
Выходилъ царевичъ изъ-за крылоса,
Подходилъ ко государю-батюшке.
Бралъ царевича тутъ за белы руки
Грозный царь Иванъ Васильевичу
Целовалъ его въ уста сахарныя,'
Воскричалъ самъ зычнымъ голосомъ:
„Охъ ты гой еси, любезный шуринъ мой!
Ужь и какъ же мне тебя назвать теперь?
Али дядюшкой, аль батюшкой?
Али будешь ты мне бблыпш братъ?
Обратилъ мое ты ретиво сердцо,
Взвеселилъ мою ты буйну голову,
Воротилъ ты мне мою жемчужину!
Еще чемъ тебя пожаловать?
Аль тебе за то полъ-царства дать,
Аль безсчетной золотой казны?*
„Гой еси ты, царь Иванъ Васильевичъ!
Ни полъ-царства мне не надобно, ни золотой казны;
Ты меня пожалуй грамотой Тарханною:
Кто церкву ограбитъ, мужика убьетъ,
Кто жену у мужа со двора сведетъ,
Да уйдетъ въ село боярское
Къ молоду Никите ко Романычу—
Не было-бъ ни взыску тамъ, ни выемки.* ( 123)
И пожаловалъ Никите Грозный царь
По той грамоте Тарханноей
Новое седо боярское,
Что теперь село Преображенское,
Темъ по ныне ли слыветъ оно и до веку. (124)
266

БЫ Л И Н А ТРЕТЬ Я .

ЕРМАКЪ, ПОКОРИТЕЛЬ СИБИРИ. (т )


Какъ на славныхь на степяхъ было саратовскихъ,
Что пониже было города Саратова,
А повыше было города Камышина,
Собиралися казаки, люди вольные,
Собирались они, братцы, во единый кругъ,
Гребенсше и Донсме и Яицше;
Атаманъ у нихъ Ермакъ сынъ ( |2Ь) 'Гимоееевичъ,
Есаулъ у нихъ Асташка сынъ Лаврентъевичъ; ( 127)
Стали думать они думушку единую,
Со крепка ума, со полна разума.
И возговоритъ Ермакъ сынъ Тимоееевичъ:
„Ужь какъ лето-то проходитъ, лето теплое,
А зима-то настаетъ холодная;
Еще где-то намъ, казакамъ, зимовать будетъ?
Некорыстна у насъ шутка в'Ьдь зашучена:
Какъ гуляли мы по морюшку по синему,
Какъ стояли на протоке да на Ахтубе,
Мы убили ведь посланничка персидскаго ( п8)
Со солдатами его да со матросами,
Животомъ его всЬмъ покорыстались:
Какъ-то будетъ намъ на то ответствовать?
Намъ на Волге жить— такъ все ворами слыть,
На Яикъ идти— такъ переходъ великъ,
Подъ Казань идти— тамъ Грозенъ царь стоить,
Грозенъ царь Иванъ Васильевичъ;
У него тамъ силы много множество.
Мне ди, Ермаку, тамъ быть повешену,
Вамъ ли, казакамъ, быть переловленнымъ
Да по крепкимъ тюрьмамъ поразсоженнымъ.
Мы уйдемте-ка въ Усолье, ко темъ Строгоновымъ,
Ко тому Григорью ко Григорьевичу—
Возьмемъ много свинцу-пороху, запасу хлебнаго.
А какъ вскроется весна-то красная,
Мы тогда-то, братцы, во походъ пойдемъ,
Да вину свою заслужпмъ предъ Грознымъ царемъ.“
267

И ушли они въ Усолье, ко т^мъ Строгоновынъ.


Взяли много свинцу-пороху, запасу хлебнаго,
И пошли по Чусовой реке,
Где бы зиму зимовати имъ.
И нашли они на Чусовой реке
Во крутомъ кряжу пещеру каменну;
Опущалися въ пещеру, убиралися
Что не многой немал о— триста мблодцевъ.
Хорошо тутъ было зиму зимовати имъ.
Какъ прошла зима холодная,
Наставала весна красная,
Говоритъ Ермакъ сынъ Тимоееевичъ:
„Намъ пора ужь, братцы, убиратися,
Убиратися да во походъ идти,
Ужь вы д^лайте-ка лодочки-коломенки,
Забивайте кочета еловые,
Накладайте весельца сосновыя;
Мы по$демъ, братцы, съ Божьей помочью,
Мы пригрянемъ, братцы, вверхъ по Чусовой pfefc,
Перейдемте, братцы, rfc круты кряжи,
Доберемся до того до царства басурманскаго,
Завоюемъ царство то Сибирское,
А царя Кучума во полбнъ возьмемъ—
Т4мъ вину свою заслужимъ предъ Грознымъ царемъ.
Понаделали тутъ лодочекъ-коломенокъ,
Вверхъ пригрянули по Чусовой p f e i ,
Во Серёбряну вошли, до Жаровля дошли.
До той Баранчёнской переволоки;
Забрали тутъ лодочки-коломенки,
На себе тащили, да надселися—
На пути ихъ и покинули.
Мало время позамешкавши,
Увидали Баранчу-реку;
Понаделали боты сосновые,
Сколотили лодочки-набойницы,
И поплыли внизъ по Баранче-реке,
Выплывали на Тагиль-реку,
У Медведя-камня становилися;
Жили тутъ съ весны до Троицы,
Промыслами рыбными кормилися.
Въ Троицу ли въ путь опять сбиралися,
И поплыли по Тагиль-реке,
268

Выплывали на Туру-р'Ьку,
Но Тур-Ь-р^кй поплыли въ Епанчу-реку,
И тутъ жили до Петрова дня.
Еще тутъ ли управлялися:
Понаделали людей соломенныхъ,
И нашили на нихъ платье цветное:
Было-то у Ермака дружины триста мЬлодцевъ,
А ужь съ гЬми стало больше тысячи.
И поплыли по Тоболь-р^гЬ,
И приплыли въ юрты Мяденски;
Полонили тутъ князька татар скаго,
Дабы путь казалъ имъ по Тоболь-р'Ьк’Ь.
Во т^хъ устьяхъ во Тобольскшхъ
Собирались во единый кругь,
Стали думать думушку единую:
Какъ-бы имъ приплыть ко той горъ Тобольскоей?
Верхнимъ устьемъ самъ Ермакъ пошелъ,
Нижнимъ устьемъ ли Асташка сынъ Лаврентьевичъ.
Выплывалъ Асташка на Иртышь-р^ку,
Подъ ту саму гору подъ Тобольскую.
Загорался тутъ у нихъ великш бой
Со татарами со Котовскими.
Бьютъ татары въ нихъ со той крутой горы,
Стрелы какъ-бы частый дождь летятъ,
А казакамъ взять ихъ не можно.
Бились день съ утра до вечера;
Прибили татаръ казаки не мало число,
А татары смотрятъ да дивуются,
Каковы-то русски люди крёшае,
Что убить-то ни единаго не могутъ ихъ:
Каленыхъ стр^лъ въ нихъ какъ въ снопики ( 139) налеплено,
А казаки все живы стоятъ.
Въ те поры Ермакъ сынъ 'Гимоееевичъ
Выходилъ лукою Соуксанскою
Во реку Сибирку, до устья дошелъ,
Полонилъ Кучумъ-царя татарскаго;
Перваго князька-то полонёнаго
Отпустилъ къ татарамъ Котовскимъ,
Чтобы въ драке съ казаками помирилися:
„Ужь-де вашего царя въ полонъ взяли
Атаманомъ Ермакомъ да Тпмоееевымъ."
То услышавши, татары сокротилися,
2 69

И пошли къ нему, ко Ермаку, съ подарками,


Понесли куницъ и соболей сибирскшхъ;
Принималъ Ермакъ у нихъ не отсылаючи,
А на мФсто ихъ Кучумъ-царя
Собанака утвердилъ татарина.
А и жилъ тамъ съ Покрова Ермакъ
До Николина дня зимняго.
Шплъ тутъ шубы соболиныя,
Нахтармами ви^ЬстЗ», теплымъ мЬхомъ вверхъ;
Шилъ и шапки кунш на тотъ-же ладь.
Поубравшись со своими со казаками,
Отъ’Ьзжалъ Ермакъ во каменну Москву, •
Къ Грозному царю съ повинною.
Сл'Ьзъ съ коня тутъ и иг1;шкомъ идетъ,
Потихохоньку и почастёхонъку,
За собою всю силу ведетъ;
Подходилъ къ палатам ь царскцшъ,
Ко тому крылечку красному.
Было-жь то о самомъ о Христовомъ дн4,
И изволилъ царь идти съ заутрени.
На колени палъ Ермакъ тутъ предъ Грознымъ царемъ,
Говорилъ самъ таковы слова:
„Ой ты гой еси, надёжа православный царь!
Невели меня казнити, вели р'Ьчъ держать.
Я пришелъ къ теб'Ь, Ермакъ, съ повинною.
Мы, казаки, в'Ьдь шаталися-моталися
По чисту полю и но синю морю,
По синю морю Хвалынскому,
Разбивали бусы-кбрабли,
Бусы-кбрабли все неорлёные;
Да годилось на проток^ томъ на Ахтубй
Мимо насъ идти послу персидскому
Со солдатами и со матросами,
И хот'Ьли отъ казаковъ пожпвитися,
И напали на 1сазаковъ своей волею;
Только имъ казаки спуску не дали.
И посла персидскаго устукали
Со солдатами его и со матросами.
А теперича, надёжа православный царь,
Приношу тебЬ повинную головушку,
Съ головой въ гостинецъ— царство да Сибирское. “
И возговоритъ надёжа православный царь,
270

Xрозный царь Иванъ Басил ьевичъ:


„Ой ты гой еси, Ермакъ сынъ Тимоееевичъ,
Ты лихой казацкш атаманушка!
За твою за службу верную
Я теб^ прощаю веб вины твои,
А и жалую тебй я славный тихш Донъ.“ ( ,зи)

БЫ Л И Н А Ч ЕТ ВЕРТА Я .

ЦДРЕВЕЧЪ ДИМИТРШ 1 БОРНСЪ Ш В О В Ъ .


Что не вихрь крутитъ по долинушк^,
Не сйдой ковыль къ земл^ клонится—
То орелъ летптъ по поднебесью;
Зорко смотритъ онъ на Москву-р^ку,
На палатушки б'Ьлокаменны,
На сады ея на зелёные,
На златой дворецъ стольна города.
Не люта зм4я воздывалася—
Воздывался собака булатный ножъ;
Упалъ ни на воду, ни на землю,
Упалъ царевичу на бйлу грудь,
Тому ли царевичу Димитрпо:
Убили же царевича Димитр1я,
Убили его на Углищ’Ь,
На Углищй на пгрищ’Ь!
Ужь какъ въ томъ дворцЬ черной ноченькой
Коршунъ свилъ гнездо съ коршунятами,
Что и коршунъ тотъ Годунов!. Борись;
Убивши царевица, самъ на царство с'Ьлъ,
Царить же, злодей, ровно семь годовъ.
Что не вихрь крутитъ по долину niici,
Не с4дой ковыль къ земл’Ь клонится—
То идетъ ли грозный Божш гн^въ,
Грозный Божш гн^въ за святую Русь:
И погибъ коршунъ на гнйзд'Ь своемъ,
Его пухъ прошелъ по поднебесью,
Проточплась кровь по Москв’Ь-р'йк’Ь.
271

БЫ Л И Н А П Я Т А Я .

ГРИШКА ОТРЕПЬЕВЪ И МАРИНА М Н Н П Ш .


Ты, Боже мой, Боже, Спасъ милостивый,
Владыко царю Вседержителю!
За чтб на насъ, Господь-Богъ, прогневался,
Спустилъ на насъ великъ-тяжкш гр^хъ,
Сослалъ намъ, Боже, прелестника,
Вора Гришку Разстрижку Отрепьева?
Назвался воръ-собака прямымъ царемъ,
Прямымъ царемъ, царемъ Димитргемъ,
Царевичемъ Димитр1емъ Углицкимъ;
Прельстилъ воръ-собака три земли:
Нервбго прельстилъ— короля въ Литве,
Другаго прельстилъ— землю Польскую,
Третье— сильно царство Московское.
Не успйлъ воръ-собака воцаритися,
11охот4лъ воръ-собака женитися:
Не у князя онъ беретъ, не у боярина,
Не у насъ на Руси, въ каменнбй Москве,
Беретъ воръ-собака въ проклятЬй Литве,
У Юрья панк Стредом1рскаго,
Меньшую дочь его душеньку,
Душеньку Маринку дочь Юрьевну.
На вешнш праздникъ въ Миколинъ день
Въ четвергь у Разстрижки свадьба была,
А въ пятницу праздникъ Николинъ день.
Стали благовестить ко заутрене
У святаго Михаила Архангела,
Где кладутся цари благоверные,
Благоверные, благочестивые;
Бояре идутъ ко заутрене,
Ко святому Михаилу Архангелу,
А Гришка-Разстрижка съ Маринкою
Заводитъ законъ по своему:
Идетъ онъ во мыльню-баенку,
Маринка— во умываленку;
Бояре Богу молятся, '
19
272

А онъ во мыльн’Ь моется,


Маринка— во умывалешсЬ;
Бояре пошли отъ заутрени,
А' Гришка-Разстрижка со мыльни идетъ,
Маринка— со чистой умываленки;
На немъ тулуиъ восемьсотъ рублей,
На ней саянъ въ ц'Ьлу тысячу.
Идетъ у Ивана Великаго,
Вскричитъ туть, взреветъ зычнымъ голосомъ:
„Есть ли у меня звонарики?
Звоните въ наболышй колоколъ,
Для-ради гостя дальняго,
Гостя дальняго, тестя любимаго.“
Всходитъ на крылечко красное,
Вскричитъ онъ, взреветъ зычнымъ голосомъ:
„Есть ли у меня пушкарики?
Свезите снарядъ-пушки за городъ,
За т* ли ворота Серпу ховсшя:
Завтра у меня пйръ будетъ
Для-ради тестя любимаго.“
Вышелъ на крылечко на заднее,
Вскричитъ, взвопитъ зычнымъ голосомъ:
„Есть ли у меня пбвары,
Мои Батюшковы присп’Ьшнички?
Варите 4ству скоромную,
Варите другую— постную,
Скоромну йству— гуси-лебедн,
А постну icTBy— рыбу б'блую:
Завтра у меня пйръ будетъ
Для-ради тестя любимаго,
Про Юрья пана Стредом1рскаго.“
Скоромну $ству самъ кушает ь,
А постну "Ьству раздачей даетъ;
Честныя иконы подъ себя стелетъ,
А чудны кресты подъ пяты кладетъ.
Въ гЬ поры бояре домышлялися,
И думные дьяки догадалцся,
Въ Боголюбовъ монастырь пометалися
Ко царицЬ Маре* Матвеевны: ( 131)
„Ай же ты, св’Ьтъ наша матушка,
Царица Мареа Матвеевна!
Прямой ли царь на царств*, сидптъ,
273

Твое дитя порожденное,


Царевичъ Димитрш Ивановичъ?
Все-то д4лаетъ не по царскому:
Скоромну еству самъ кушаетъ,
А постну еству раздачей даетъ;
Честныя иконы подъ себя стелетъ,
А чудны кресты подъ пяты кладетъ. “
Царица Марэа Матвеевна
Заплакала горючьмй слезьми,
Сама говорить таковы речи:
яГлупы вы бояре, недогадливы
BiscTHMO Богу и всей земли,
Потеряно дитя мое любимое,
Царевичъ Димитрш Ивановичъ
На Углича отъ бояръ Годуновыихъ:
Его мощи лежать въ каменнбй Москве
У святаго Михайла Архангела,
Где кладутся цари благоверные,
Благоверные, благочестивые;
У того ли у Ивана Великаго
За всегда звонятъ во царь-колоколъ,
Соборны попы собираются,
Панихиды совершаютъ во праздники
За память младого царевича,
Царевича Димитр1я Ивановича.
А это— Гришка Отреньевъ сынъ,
Сиделъ въ тюрьме ровно тридцать летъ,
Заростилъ себе крестъ во белы груди,
И назвался, собака, прямымъ царемъ,
Прямымъ царемъ, царемъ Димитр1емъ,
Царевичемъ Димитр^емъ Углицкимъ;
Пр1езжаетъ ко мне съ угрозою,
Привозитъ наголб саблю острую,
Велитъ называть своймъ сыномъ,
Княземъ Димщлемъ царевичемъ Углицкимъ."
Какъ т\тъ бояре догадалися,
И думные дьяки домышлялися;
Выбирали себе дьяка думнаго
Того ли Петрушку Басманпнова,
Посылаютъ въ палаты во ц а р с ю я ,
Велятъ говорить не съ упадкою:
„А ты помнишь ли, Гришка, памятуешь ли,
19*
274

Вм'Ьст'Ь грамот!» съ тобой мы училися


Во томъ монастыре во Чудов’Ь?
Ты, Гришка, былъ чернымъ дьякономъ,
А я былъ на крылосЬ псаломщикомъ?“
Какъ тутъ Гришка-Разстришка Отрепьевъ сынь
Заглянулъ въ окно косящато:
Обступила сила кругомъ вокругъ,
Несметная сила со копьями.
Беретъ онъ книжку волшебную,
Волхвуетъ Гришка Отрепьевъ сынъ,
Думаетъ умомъ своимъ царскшмъ:
„Поделаю крыльица дьявольски,
Улечу теперь я дьяволомъ.“
Не посп’Ьлъ Гришка сделать крыльицевъ—
Навалила вся сила несметная,
Несметная сила со копьями.
Вйдитъ Гришка б4ду неминучую,
Скоро скочитъ въ окошко косящато—
Да о каменья убился до смерти.
Только-то Гришка царемъ бывалъ,
Только-то Гришка и царствовалъ.
А та душенька Маринка дочь Юрьевна
Обернулась изъ окошка сорокою—
Только-то Маринку и вид'Ьли.

БЫ ЛИНА Ш ЕСТАЯ,

СМЕРТЬ СТЕНЬКИ РАЗИНА.


Вы, л’Ьса-ль мои, ласочки, лte a темные!
Вы, кусты-ль мои, кусточки, кусты частые!
Вы, станы-ль мои, станочки, станы теплые!
Какъ и вс* мои л4сочки-то порублены,
Какъ и B ci мои кусточки-то повыжжены,
Какъ и B ci мои станочки пораззбрены,
Какъ и всЬ мои товарищи половлены,
Но злод’Ьйкамъ кр’Ьпкимъ тюрьмамъ норазеожены,
Р^звы ноженьки во кандалахъ заклёпаны,
275

У воротъ стоять все грозны сторожи,


Грозны сторожи все, бравые солдатушки:
Никуда-то добрымъ молодцамъ н4тъ выпуску,
Н4тъ ни выпуску, ни ходу изъ кр^икЬЁ тюрьмы.
Только я ли, добрый молодецъ, не пойманъ быль,
По прозванью меня звали Стенька Разинь сынъ.
Я не годъ гуляль в4дь и не два года,
Я гулялъ-то ровно тридцать л’бть.
Какъ пошелъ тутъ ко синю морю,
Ко синк) морю да ко Дунай-рйк'Ь,
У Дунай-р4ки ли перевозь кричаль:
„Отвезите-ка меня вы, добра молодца,
На ту сторону, на бйлый камешекъ!“
Сталь на б’Ьломъ камешк^ копчатися,
При кончинушк’Ь ли сталь наказывать,
Сталь наказывать и выговаривать:
„Ахъ вы, милые да сотоварищи!
Вы возьмите-ка свой тугой лукъ,
Натяните калену стрелу,
Прострелите моюб'Ьлу грудь!
Схороните меня промежь трехъ дорогъ:
Промежь Муромской, Владтйрской и Шевской.
Въ праву руку дайте саблю острую,
Въ л'бву руку— калену стрелу,
Въ головахъ поставьте чуденъ-дивенъ крестъ,
Во ногахъ поставьте ворон& коня.
Кто ни йдетъ, ни 'Ьдетъ мимо мблодца,
Всякъ поклонится кресту, помолится:
Что не воръ лежитъ тутъ, не разбойничекъ,
А лежитъ тутъ Стенька Разинь сынъ!— “
Приходили сотоварищи,
Помолилися на чуденъ-дивенъ крестъ,
Тому, братцы, сдивовалися,
Стеньк§ Разину вс4 поклонялися:
„Ужь ты встань-ка, сотоварищъ нашъ,
Ты возьми-ка въ руки саблю острую,
Въ л^ву руку калену стрелу,
Ты ударь-ка буйной палицей
По бедрамъ по нашимъ по широкшмъ,
Что не выручили со б4ла камня,
Со б4ла камня да со Дунай-р$ки,
Со Дунай-р’Ьки широконькой!“
276

Погрузили Стеньку Разина


Сотоварищи тутъ во Дунай-р^ку;
Со Дунай-р^ки ли на Амуръ пошли;
У Амуръ-р4ки крута гора,
Что крута гора высокая;
На горе той распрощалися,
B e t другъ другу поклонялися:
„Ужь мы, братцы, разойдемтесь-ка,
Разойдемтесь по дикймъ м4стамъ!“

БЫ Л И Н А СЕДЬМ АЯ.

А30ВЪ.(132)
Охъ вы, б4дныя головушки солдатсгая,
Какъ ни днемъ ни ночью вамъ покою н$тъ!
Еще съ вечера солдатамъ прпказъ бтданъ быль,
Со полуночи солдаты ружья чистили,
Ко белу свету солдаты во строю стоять,
Во строю стоять, да по ружью держать.
Какъ не золотая трубонька вострубила,
Не серебряна саповочка возыграла,
Kaicb возговорить самъ батюшка н а ш ъ православный царь:
„Он вы гой еси, князья да бояре!
Вы придумайте мне думу-думушку:
Еще какъ-то взяти намъ Аз6въ-городъ?“
Промолчали князья-ббяре,
Прослезился самъ нашъ батюшка.
„Ой вы гой еси, мои солдатушки!
Вы придумайте мне думу крепкую:
Еще какъ-то взяти намъ Аз6въ-городъ?“
Какъ не яры пчёлушкп гаумятъ-гудятъ—
Какъ возговорятъ въ ответь солдату шки.
„Взять ли намъ, не взять ли— б4лой грудш !“
На восходе было красна солнышка,
На закате было светла месяца,
На заре они на приступъ шли
277

Подъ тотъ славный подъ Азовъ городъ,


Подъ т4 ст4ны б'Ьлокаменны,
Да подъ т$ раскаты подъ высоте.
Не съ крутыхъ горъ камни покатилися—
Покатилися со стЗшъ татаровья;
Не б'Ьлы снФги и въ пол’Ь заб4лилися—
Забйлились груди басурмансюя;
Да не съ дождичка ручьи вкругъ разливалися—
Разливалась кровь поганая.

БЫ Л И Н А ВОСЬМАЯ.

ПЛАЧЪ ВОЙСКА ПО И Г Р Ы 1” )
Ахъ ты, батюшка свйтёлъ м’Ьсяцъ!
Что ты светишь не по старому,
Не по старому и не по прежнему,
Не во всю землю святорусскую,
Что со вечера не до полуночи,
Со полуночи не до б’Ьла св4та,
Все ты прячешься 3ft облаки,
Закрываешься тучей темною?
Еакь у н&съ было на святой Руси,
Въ Петербург^, въ славномъ город'Ь,
Во co6opt Петропавловскомъ,
Что у праваго у крылоса,
У гробницы государевой,
Молодой сержантъ на часахъ стоялъ;
Признобилъ онъ р$звы ноженьки
Что по самые сапоженьки,
Б'Ьлы рученьки по самы костыньки.
Стоючй, онъ призадумался,
Призадумавшись, слезно нлакать сталъ.
И онъ плачетъ, чтб рйка льется,
Возрыдаетъ, чтб ключи шумятъ,
Самъ штыкомъ-то бьетъ объ мать сыру землю:
яПодымитесь, в4тры буйные,
Разнесите сн4ги б$лые,
278

Своротите б'Ьлъ-горючъ камень!


Разступися мать сыра земля,
Ты раскройся, гробова доска,
Распахнися, золота парча!
Встань-проснися, православный царь,
Православный царь Петръ Алекс'Ьевичъ!
Посмотри, сударь, на свою гвардно,
Что на гвардш да на всю армш.
Bcfe полки ужь во строю стоять,
Вс4 полковнички при своихъ полкахъ,
Подполковнички на своихъ мйстахъ,
Вс4 маюрушки на добрыхъ коняхъ,
Капитаны передъ ротами,
Офицеры передъ взводами,
А и прапорщики подъ знамёнами:
Дожидаютъ они полковничка,
Что полковничка Преображенскаго,
Капитана бомбардирскаго.“

— о—
вылины втимянныя.
БЫ Л И Н А П ЕРВАЯ.

О ДСБРОМЪ МОЛОДИ* И Р Ш СМ ОРОД ИН !


Отломилася веточка
Отъ кудряваго деревца,
Откатилося яблочко
Отъ садовой отъ яблоньки:
Отъйзжалъ добрый молодецъ
Отъ родимой отъ матери
Въ чужедальнюю сторону
За рЗжу за Смородину.
Подъ'йзжалъ добрый молодецъ
Ко рйкЬ ко Смородин^,
Понизёнько ей кланялся,
Молвилъ ласковымъ голосомъ:
„Охъ ты гой еси, реченька,
Быстра р’З&чка Смородинка!
Широкймъ не широкая,
Глубокймъ да глубокая!
Ты скажи-ка мнй, реченька,
Есть ли гд4 на тебй, piiid;,
Переброды кониные,
Переходы да частые? “
И пров&цится реченька,
Отвйчаетъ Смородинка
Челов'йческимъ голосомъ,
Душой красною девицей:
„Гой еси, добрый молодецъ!
Есть на мн*,, на быстрЬй р4к1;,
Переброды кониные,
Переходы да частые;
2 8 2

Есть на мне, на реке, еще


Два мосточка калиновыхъ,
Да отсел1! во далече,
Далекб во чистбмъ п ол е.“
И возгбворитъ молодецъ:
„Гой еси, мать быстра p i ка!
А и что же ты, реченька.
Съ перевозу возьмешь съ меня?“
Отв^чаетъ быстра река
Душой красною девицей:
„Я скажу тебе, молодецъ,
Что беру съ перевозу съ васъ:
Съ переброду конинаго—
По седельцу черкасскому,
Съ переходу со частаго—
По коню по наступчату,
Со мосточку калинова—
По удалому молодцу.
Но тебя, добрый молодецъ,
За слова твои ласковы,
За поклоны за низгае,
Я и такъ, безъ всего, пущ у.“
Переехавши, молодецъ
Сталъ своимъ глупымъ разумомъ
Предъ рекой похвалятися,
Надъ рекой насмехатися:
„Охъ ты гой еси, реченька,
Быстра речка Смородинка!
А и какъ тебя славили,
Говорили: быстра, грозна,
Широкймъ-то широкая,
Глубокймъ-то глубокая;
Не пройти реку пешему,
Не проехати конному.
А теперь река славная
Хуже всякаго озера—
Что болото стоячее,
Будто лужа дождевая. “
И кричитъ въ сугонь молодцу
Быстра речка Смородинка
Человеческимъ голосомъ,
Душой красною девицей:
283

„Воротись, добрый молодецт»


За меня, за быстру реку,
Позабылъ ты за мной, р^кой,
Двухъ надейныхъ товарищей:
Позабылъ два остра ножа,
Два ножа да булатные—
На чужой сторон^ тебе
Оборона великая.“
Воротился тутъ молодецъ
За ножами булатными—
За за Смородину
Ни пройти, ни проехати.
Не нашелъ добрый молодецъ
Переброду конинаго,
Переходу да частаго,
Ни мосточку калинова,
Заезжалъ прямо молодецъ
Во глубогае омуты.
Какъ на перву ступень ступилъ—
Конъ увязнулъ по черево,
На другую ступень ступилъ—
По седельце черкасское,
А на третью ступень ступилъ—
Уже гривы не видети...
Утонулъ добрый молодецъ
Во реке во Смородине,
Выплывалъ его добрый конь
Ко крутому ко берегу,
Прибегалъ его добрый конь
Ко родной его матери.
Увидала родимая—
Залилась горючьмй слезьми,
Шла къ реке ко Смородине,
Говорила быстрбй реке:
„Охъ ты гой еси, реченька,
Быстра речка Смородинка!
Потопила ты сына мне,
‘ Мила сына, единаго.“
И провещится реченька,
Отвечаетъ быстра река
ЧеловгЬческимъ голосомъ,
Душой красною девицей:
284

„Ай же ты, баба старая,


Стара баба, матёрая!
Потопила не я его—
П охвальба молодецкая. “

БЫЛИНА ВТОРАЯ-

ТАТАРСК1Й ПОЛОНЪ. ( 135)


У колодеза у холоднаго,
Что у ключика у гремучаго,
Красна девушка воду черпала.
Какъ наехали злы татаровъя,
Полонили красну девушку,
Полоня, ее замужъ выдали
За младого за татарченка.
И прошло тому ровно три года,
Полонили они старую женщину.
Не шумъ шумитъ, не громъ гремитъ—
Злой татарченокъ полЬнъ делить:
Теща зятюшк'Ь досталася.
Онъ привезъ ее на дикую степь,
На дикую степь къ молодой жене:
„Еще вотъ тебе, молода жена,
Вековечная работница,
Нашимъ деткамъ нянька-мамушка
Ты заставь ее делать три дела:
Перво дело-то— кудельку прясть,
Друго дело-то— гусей пасти,
Третье дело-то— диио качать. “
Стала делать теща три дела:
Руками-то кудельку прясть,
Глазами-то гусей пасти,
Ногами-то дитю качать,
Дитю качать, прибаюкивать:
„Ты баю-баю, мое дитятко,
Ты люлю-люлю, мое милое!
285

Ужь какъ бить тебя— мне гр^хъ будетъ,


Какъ бранить тебя— мне жаль будетъ,
А роднёй назвать— той в^ры н^тъ.
Ты по батюшке— злой татарченокъ,
А по матушке— милъ внучёночекъ.“
Какъ стучитъ-бренчитъ, по с^нямъ бежитъ,
По с$нямъ бёжитъ дочь рбдная,
Къ ней упала во резвы ноги:
„Охъ ты, матушка сударыня!
Что давно ты мне не скажешься?
Брось кудель-то прясть— дай спутаться;
Брось гусей пасти— дай орламъ таскать;
Брось дитю качать— дай наплакаться.
Ты снимай-ка шубу кожурйную,
Надевай-ка шубу соболиную;
Ты бери себ4 золотой казны,
Золотой казны сколько надобно:
Ты ступай на конюшню мужнюю,
Выбирай себЬ коня лучшаго,
Поезжай назадъ на святую Русь,
На святую Русь на волю вольную."
„Ты дитя ли мое, дитя милое!
Не сниму я шубу кожурйную,
Не возьму себе золотой казны,
Не по^ду на святую Русь:
Какъ связала съ тобой неволюшка—
И во векъ я съ тобой не разстануся!*
БЫ ЛИ Н А ТРЕТЬ Я .

О Г О Р Ю Ш К 1 ( 136)

Отчего ты, Горе, зародилося?


Зародилося ты, Горе, отъ сырой земли,
Изъ-подъ камешка да изъ подъ ciparo,
Изъ-подъ кустышка да съ подъ ракитова.
Во лаптишечки ты, Горе, пообулося,
Въ рогозйночки ты, Горе, понад’Ьлося,
Понад'блося, лычинкой подпоясалось,—
Приставало Горе къ добру мЬлодцу.
Видитъ молодещ>: отъ Горя даться некуда,—
Молодецъ отъ горя во чистб поле,
Во чисто поле да сйрымъ заюшкомъ.
А за нимъ ужь Горе всл$дъ идетъ,
Вслйдъ идетъ и тенета несетъ,
Тенета несетъ шелковыя:
„Ужь ты стой-ка, не ушелъ бы, добрый молодецъ!
Видитъ молодецъ: отъ Горя даться некуда,—
Молодецъ отъ Горя во быстру р$ку,
Во быстру р4ку да рыбой-щукою.
А за нимъ ужь Горе всл$дъ идетъ,
Всл’Ьдъ идетъ и невода несетъ,
Невода несетъ шелкбвые:
„Ужь ты стой-ка, не ушелъ бы, добрый молодецъ!
Видитъ молодецъ: отъ Горя даться некуда,—
Молодецъ отъ Горя во огнбвушку,
Во огнёвушку до во постелюшку.
А за нимъ ужь Горе всл'Ьдъ идетъ,
Всл$дъ идетъ да во ногахъ сидитъ:
„Ужь ты стой-ка, не ушелъ бы, добрый молодецъ!
Видитъ молодецъ: отъ Горя даться некуда,—
Молодецъ отъ Горя въ гробовы доски,
Въ гробовы доски да во могилушку,
Во могилушку да во сыру землю.
А за нимъ ужь Горе всл'Ьдъ идетъ,
Всл4дъ идетъ да со лопаткою,
ГОРЮШКО. Стрн. 286 ,

Молодецъ отъ Горя въ гробовь! доскн,


А за пимъ уж ь Горе всл!'.дъ ндетъ:
„Ужь ты стой-ка, не ушелъ бы, добрый 51блодецъ!“
287

Со лопаткою да со тележкою:
„Ужь ты стой-ка, не ушелъ бы добрый молодецъ! “
Только добрый молодецъ и живъ бывалъ:
Позарыло Горе во могилушку,
Во могилушку, во мать сыру землю.
Тутъ ли молодцу ведь и славу поютъ.

БЫ Л И Н А Ч ЕТ ВЕРТА Я .

«УЖЬ КАКЪ ПАЛЪ Т Ш Н Ъ НА СИНЕ МОРЕ...»


Ужь какъ палъ туманъ на синё море,
А мод'М-тоска въ ретиво сердце;
Не сходить туману съ синя моря,
Да не выдти кручине изъ сердца вонъ.
Не звезда блеститъ далече во чистомъ пол+.—
Курится огонёчекъ мйлёшенекъ.
Посланъ возле огонёчка шелковой коверъ,
А на коврике лейситъ добрый, молодецъ,
Прижимаетъ платкомъ рану смертную,
Унимаетъ молодецку кровь горючую.
Подле молодца стоитъ его добрый конь;
И онъ бьетъ своимъ копытомъ вь мать сыру землю,
Будто слово хочетъ вымолвить хозяину:
„Ты вставай, вставай-ка, добрый молодецъ!
Ты садись-ка на меня, своего слугу,
Отвезу я тебя на святую Русь,
Къ отцу-матери, къ роду-племенп,
Къ роду племени, къ молодой ж ене! “
Какъ вздохнетъ тутъ добрый молодецъ—
Подымалась у удалаго крепка грудь,
Опустились у него руки белый,
Растворилась его рана смертная,
Пролилась ручьемъ кровь горючая,
И промолвилъ добрый молодецъ своему коню:
, „Ахъ ты, конь мой, конь, лошадь верная!
Ты беги-ка, мой конь, на святую Русь,
Отцу-матери скажи челобитьице,
2 0
288

Роду-племени скажи по поклону всЬмъ,


Молодой жен*, скажи волюшку:
Что женился я на другой жен*,
Что за ней я взялъ поле чистое:
Насъ сосватала сабля острая,
Положила спать калена стр*ла.
Да еще ли одинъ скажи поклонъ:
Малымъ д*тушкамъ благословеньице.
Мн*. не столько жаль в*дъ роду-племени,
И не столько жаль молодой жены,
Сколько жаль моихъ малыхъ д*тушекъ:
Остались д*тушки малёшеньки,
Малёшеньки д*тушки, глупёшеньки,
Натерпятся холода и голода!"

-<$|gS§^— с—
ПРИМ’ВЧАНШ КЪ ВЫЛЙНАМЪ.
1. (Стран. 3). « Л е в а н и д о в ъ ч у д н ы й к р е с т ъ » есть крестъ,
взятый В л а д ш р о м ъ Святымъ изъ К орсуня (греческаго Херсоне-
са въ Крыму), поел* принятая тамъ св. крещ ен!», и водруженный
потомъ в ъ KieB'I; на лугахъ, получившихъ отъ креста назваш е
«луговъ Л е в а н и д о в ы х ъ » . Самый крестъ названъ Л е в а н и д о -
вы м ъ, вероятн о, по епископу Л е в о н т 1 ю . У креста Л е в а н и д о в а
обыкновенно <братаю тся> богатыри, и отъ него же начинаю тся
ихъ б о гаты р ски поездки. З атем ъ онъ оказы вается вообще повсю­
ду, гд е начинается какое-нибудь знаменательное действ1е, какъ
въ данномъ случае — у истока Волги.
2. (Стрн. 3). < Б 4 л ы й г о р ю ч ш к а м е н ь Л а т ы р ь » (отъ гре­
ческаго э л е к т р о н ъ ) , < Л а т ы р ь - к а м е н ь » , « б е л ы й г о р ю ч 1 й к а ­
м е н ь » или просто < горю ч1й к а м е н ь » есть янтарь, который,
обладая, по поверью народному, большими целебными и вообще
чародейными свойствами, служить, какъ крестъ Л е в а н и д о в ъ , но
еще чащ е его, местомъ отправлеш я богатырей на разнаго рода
подвиги, и лежитъ обыкновенно н а перекресткахъ трехъ дорогъ.
Балтш ское море, побережье котораго особенно изобилуетъ я н та-
ремъ, назы вается по немъ Л а т ы р ь -м о р е м ъ :

«Ахъ Латырь-море веЬмъ морямъ отецъ,


А Латырь-камень всЬмъ камнямъ отецъ.»
(Изъ «Голубиной Книги.»)

Впрочемъ, янтарь, какъ показали н едавш я раскопки, встречается


и около Ш ева, на правомъ берегу Д непра, иногда кусками до
двухъ фунтовъ весомъ.
3. (Стрн. 4). Слово « б о г а т ы р ь » некоторыми учеными про­
изводится отъ слова Б о г ъ , въ виду того, что богатыри, по пред-
ставлеш ю народному,— сущ ества съ высшими божественными к а ­
чествами, полубоги. По мнеш ю другихъ, оно выработалось изъ
древняго б у й т у р ъ (прозвище, между прочимъ, кн язя Всеволода
IV

С вятославича въ «Слове о полку И гореве»), с о став л ен н а я изъ


словъ б у й (дикгё) и т у р ъ (зубръ, волъ). Полубогами-титанами
но-преимуществу являю тся богатыри д о-вдад тп рск ой эпохи, такъ -
называемые « с т а р п п е » богаты ри— исполинсие м иои честе пред­
ставители прежней cTHxifiHofi кочевой жизни, борюнцеся не столь­
ко съ людьми, сколько съ непокорными силами природы, тогда к ак ъ
« м л а д о п е » богатыри, которые гЬломъ меньше и слабее стар-
шихъ, но, вм есте съ гЬмъ, и чел о веч н ее ихъ, оседло группиру­
ясь около ш евскаго кн язя Владим1ра, служатъ опоэтизированны­
ми типами сложившейся русской общины. Главнейшие изъ «стар-
шихъ> богатырей: В о л ь г а В с е с л а в ь е в и ч ъ , М и к у л а С е л я н и -
н о в и ч ъ и С в я т о г о р ъ ; кром е нихъ, встречаю тся въ былинахъ:
С ам с о н ъ (отъ ветхозаветна™ Самсона «съ семью власами ан­
гельскими на голове») С а м о й л о в и ч ъ , С у х а н ъ или С у х м а н ъ
(суш-манъ, изсушаемый, изсыхаюнцй) Д о м а н т ь е в и ч ъ (христь
янское Д ементьевичъ— переделка изъ первоначальнаго миеичес-
каго О д и х м а н т ь е в и ч ъ ) , П о л к а н ъ (нолуконь), К о л ы в а н ъ (об-
разъ котораго совершенно неопределенный) и проч. П ринадлеж­
ность «старшихъ» богатырей к ъ кореннымъ русскимъ героямъ по­
ставлена новейш ими изследователями въ некоторое с о м н е т е въ
виду того, что въ побывальщ ине объ «А нике-воине», заимство­
ванной, какъ надо полагать, изъ В изантш (см. прим. 52), упоми­
наю тся стариае богатыри: С вятогоръ, Самсонъ, Колыванъ; при-
чемъ два случая изъ жизни Святогора: о кольце, которымъ этотъ
богатырь хвалится притянуть небо къ земле и повернуть самую
землю <краемъ вверхъ», и о «сумочке переметной», въ которой
вся <тяга земная» (см. Невскую былину X II),— целиком ъ вошли
и въ разсказъ объ А нике. Мы съ своей стороны полагали бы воз-
можнымъ помирить новое м н еш е съ прежнимъ. Въ болгарскомъ
сказанш о М арке К ралевиче повторяю тся, съ некоторой варш -
щ ей, те-ж е два случая. П остоянное м естопребы ваш е С вятогора —
С вяты я горы (вероятно, К арпаты ), откуда онъ не см еетъ спу­
ститься, т ак ъ какъ его «не носитъ земля», одинаково почти близ­
ко къ древнему Ш еву и къ Б олгарш , и С вятогоръ могъ оказать­
ся, таким ъ образомъ, одновременно и русскимъ и болгарскимъ ге-
роемъ. Съ юевскою же Русью его особенно сроднилъ коренной рус­
ский богатырь И лья Муромецъ, которому онъ, умирая, передалъ
всю свою силу (см. иевскую былину XIV). Затем ъ , по нашему
мнеш ю, скорёе в ъ сомнительную побывальщину объ А нике-воине
перенесены рапсодами сказанные два случая изъ жизни Святого­
ра, чем ъ наоборотъ. П ротивъ «подлинности» двухъ другихъ глав-
ныхъ «старшихъ» богатырей, Вольгй и Микулы, не было выска­
зываемо сколько-нибудь серьёзныхъ возражеш й. К стати, впрочемъ,
не безъинтереснымъ находимъ упомянуть, что возбуждалось и т а ­
кое м неш е, не нашедшее однако отголоска, будто даж е вся вооб­
ще наш а былевая поэз1я др евн е-м евская и древне-новгородская
есть не более, какъ повтореш е разны хъ восточныхъ поэмъ и мон­
голе-тю ркскихъ и татарскихъ п^сень.
V

4. (С трн, 4). « П о л е н и ц ы » иди « п о л я н и ц ы » (отъ п о л е ­


в а т ь , п о л я к о в а т ь ) , обыкновенно дочери «старшихъ» богатырей
(наприм. Микулы С еляниновича),— амазонки древней Руси, д ев и ­
цами «полюютъ» въ чистомъ поле и силой, ловкостью, удалью пре-
восходятъ часто богатырей. Выйдя же замужъ, оне дёлаю тся са­
мыми преданными, любящими женами и только въ исключитель-
ныхъ случаяхъ проявляю тъ еще свои богатырсю я наклонности
(к а к ъ Василиса М икулична). Ры ская на кон е за приключешями,
участвуя въ княж ескихъ пирш ествахъ, и гр ая въ шашки-шахматы,
даже сватаясь лично за богатырей, поленицы пользуются полною
равноправностью съ мужчинами, которая, таким ъ образомъ, наро-
домъ наш имъ уже въ древности охотно предоставлялась ж енщ ине,
если она ум ела постоять за себя.
5. (Стран. 4). Д о б р ы н я Н и к и т и ч ъ , к ак ъ показываетъ самое
имя его — олицетвореш е мягкосерд1я богатырскаго: при большой
телесной силе, онъ, безъ крайней необходимости, и мухи необи-
дитъ, но для защ иты сиротъ, вдог.ъ и «безсчастныхъ» женъ, самъ
домовитый семьянинъ, готовь д раться до последней капли крови.
Его кротость доходить иногда даж е до робости (см. былину объ
«И лье М уромце и Сокольнике»). Сынъ боярина Никиты Ром ано­
вича, онъ своимъ «вежествомъ», «уговоромъ», <смиреньицемъ>
вполне оправды ваетъ свое боярское происхождеш е; а ко всему
этому, онъ и артистъ въ душе: м астеръ 1гЬть и играть на мод-
номъ инструм енте— гусляхъ. Н екоторы ми рапсодами Добрыня н а­
зы вается племянникомъ к н язя Владим1ра, т.-е. родственникомъ его,
меньшимъ летам и. У Н естора же имя <Добрыня» носитъ д яд я
Владим1ра Святаго, дававш ш ему мудрые советы. В еч н ая юность
красавца-боярина ш р а ж а е т с я красноречиво въ его постоянномъ
прозвищ е < м л ад ъ » , которое, для усилеш я, иногда даже удваи­
вается: « м о л о д о й Добрынюшка Н икитичъ м л а д ъ > .
6. (Стран. 5). Старш ш богатырь В о л ь г а В с е с л а в ь е в и ч ъ —
титанъ-охотникъ и воинъ, изучивппй, для порабощ еш я всей оду­
ш евленной природы (зверей, птицъ, рыбъ и людей), все хитро­
сти-мудрости, заключающаяся главвымъ образомъ въ оборотниче-
стве,, т.-е. въ способности принимать образъ разныхъ животныхъ.
Имя его « В о л ь га » или «В о л х ъ » происходить отъ одного корня
съ словомъ в о л х в ъ — кудесникъ, ж рецъ, занимающейся волхво-
ваш ем ъ. Отъ В о л х а же производятъ назваш е р ек и В о л х о в а .
Почти нЬтъ сом неш я, что въ полубога Вольгу былевымъ творче-
ствомъ преображ енъ и сторически О л е г ъ , который, по славе в с е -
в е д е Hi я, в е д о в с т в а и въ Несторовой Л етописи назы вается
В е щ и м ъ . Н е безъинтересно указать зд есь н а другаго богатыря-
оборотня— кн язя И горя в ъ «Слове о полку И гореве»: соверш ая
побегъ свой изъ земли половецкой, И горь, чтобъ отвести глаза
врагам ъ, оборачивается попеременно то в ъ горностая, то въ го­
голя, то въ волка, то в ъ сокола. Отчество В о л ь г й « В с е с л а в ь е ­
в и ч ъ » или «Святославичъ» заимствовано рапсодами отъ брата Вда-
дим1ра С вятаго— Олега Святославича.
VI

7. (Стрн. 9). Вместо « и н д е й с к а г о » ц аря « С а л т ы к а С т а -


в р у л ь е в и ч а » и царицы его « А з в я к о в н ы » (Узбековна), въ етЬ-
которыхъ вар!янтахъ выступаютъ « т у р е ц к ш » царь «Т ур-ецъ-
С а н т а л ъ » съ царицей « П а н т а л о в н о й » . Походъ Вольгй съ его
дружиной въ « и н д е й с к о е » (или турецкое) царство есть, в е р о ­
ятно, наб'Ьгъ Олега на Ц ар ь-гр адъ въ 906 году.
8. (Стрн. 12). Ближайппе приближенные к н я зя Владинара —
<киязья-бояре> не играю тъ въ былинахъ почти никакой роли,
к ак ъ в ъ драм'Ь «лица безъ р е ч е й >. И зъ д’Ьтей боярскихъ — «бо-
я р ч е н к о в ъ » набирается придворный ш татъ князя: «стольники»,
«чашники», <кравч1е> и т. д., въ число которыхъ поступаютъ, впро-
чемъ, и богатыри, какъ, напр., Добрыня Н икитичъ (по происхо-
ж денш своему бояринъ) и Ч урила П лёнковичъ. И зъ князей и бо-
я р ъ въ былинахъ назы ваю тся поименно только Б л у д ъ (у Н есто­
р а подъ 980 годомъ), Ч а с ъ , П у т я т а (отецъ З а б а в ы П у т я т и ч -
ны , племянницы В ладш ира) и Б е р м я т а В а с и л ь е в и ч ъ , иначе
П е р м я т а , П е р м и н ъ или П е р м и л ъ (происхождеш емъ, вероятн о,
изъ П е р м и ). П осл4дш й, съ прозвищ емъ « с т а р ы й » , служить кн я­
зю, такъ-сказать, ходячимъ архивомъ, дающимъ во всякое время
необходимыя справки о предметахъ, никому другому неизвестныхъ.
9. (Стран. 13). ВсЬ чуж1я страны н а востокъ отъ Ш ева назы­
ваю тся обыкновенно « о р д а м и » , а н а западъ « зе м л я м и » или «Л ит-
в а м и » . В ъ ордахъ царствую тъ « ц а р и » съ « ц а р е в и ч а м и » и « ц а­
р е в н а м и » , в ъ земляхъ и Л итвахъ « к о р о л и » съ « к о р о л е в и ч а ­
ми» и « к о р о л е в н а м и » ( « к о р о л е в и ч н а м и » ).
10. Стрн. 13). Бы левая А п р а к с 1 я (Е в н р а к и я ) к о р о л е в и ч -
н а есть, по всему вероятно, л етоп исная Р о г н е д а , дочь по До­
н е ц к а г о к н язя Р о г в о л о д а , отказы вавш аяся сначала отъ заму­
жества съ княземъ В ладю иром ъ, но выш едш ая потомъ за него, по
y6iem n отца ея Рогволода.
11. (Стрн. 14). Д у н а й И в а н о в и ч ъ относится некоторыми
къ числу «старшихъ» богатырей (см. прим. 3), т ак ъ какъ, обра­
тившись, умирая, въ старшую р е к у славянъ Дунай, онъ какъ-бы;
возвращ аетъ при роде ея стихшную силу и самъ д ел ается олице-
твореш емъ всех ъ р е к ъ вообще, т ак ъ что съ течеш емъ времени
въ устахъ народа обратился даж е въ нарицательное имя: «за ре­
ками, за дунаями». Прозвищ е «тихш », принадлеж ащ ее р е к е Ду­
наю у в сех ъ славянъ, присвоено въ былинахъ и богатырю Дунаю
Ивановичу.
12. (Стран. 23). В ъ некоторы хъ нересказахъ этой былины, в м е ­
сто « Д у н а я И в а н о в и ч а » и « Н а с т а с ь и к о р о л е в и ч н ы » , поста­
влены « Д о н ъ И в а н о в и ч ъ » и «Непра ( Д н е п р а , Д н е п р ъ ) ко-
ролевична».
13. (Стрн. 27). Бы лина объ « А л е ш е П о п о в и ч е » въ основ-
ныхъ своихъ чертахъ представляетъ много общаго съ былиною
объ «И лье М уромце и И долищ е»: тамъ и здесь русскш богатырь,
готовясь на бой съ чудовищ емъ-врагомъ, маскируется каликой
VII

перехожею, чтобы не быть узнаннымъ; тамъ и здесь роковое


ст о л к н о в ете вы зы вается обжоретвомъ чудовищ а, причемъ и самое
г ду и д е т е русскаго богаты ря надъ <обжоршцемъ» вы раж ается въ
одномъ и томъ-же наивно-остроумномъ сравнеш и (съ собакой и
коровой, «треснувшими» отъ обжорства). Съ другой стороны, всЬ
мелшя подробности этихъ былинъ и всЬ npieMii каж даго изъ
двухъ богатырей: лукаваго Алеши и прямодушно-грубаго Ильи,
настолько различны и соотв'Ьтствуютъ характерам ъ того и дру-
гаго, что не оставляю тъ никакого с о м н е т я въ самостоятельности
обоихъ разсказовъ. О стается принять, что въ нихъ описываются
два отд'Ьдьныя, но весьма схожхя с о б ь т я , безсознательно выли-
тыя народнымъ творчествомъ, по ихъ тождественности, въ одну
и ту-же поэтическую форму. ВсЬ м н ^ т я наш ихъ ученыхъ схо­
д ятся н а томъ, что въ y6iemn Ильею великаго и страш наго И до­
лищ а сл'Ьдуетъ видеть уничтожеш е при Владим1ре идолопоклон­
ства на Руси. С равнивая, съ этой точки зр ^ ш я , былину объ
«Алеш^ Поповиче» съ былиною объ «И лье и Идолищ е», мы не
могли не остановиться н а мысли, что и въ цервой изъ нихъ вра-
гомъ руескаго богаты ря явл яется языческШ идодъ: первоначаль­
ные попытки введеш я въ языческой Руси х р и сп ян етва весьма
естественно должны были исходить отъ х р и т я н с к а г о духовен­
ства, наш едш аго къ нам ъ доступъ еще при Св. О льге, п ри няв­
шей христш нство; и вотъ м и ш я изверж еш я идоловъ возлагается
въ былевомъ эпосе, преж де всего, н а богаты ря изъ «богомольной
стороны»— города Ростова, на сына стараго попа соборнаго (ве­
роятно епископа) Л е о н й я — Адешу Поповича. Первый бой его съ
идоломъ происходитъ еще по пути къ стольному Каеву; причемъ,
какъ-бы для зач у р аш я себя отъ нечистой силы онъ заимствуетъ
у богомольнаго странника его посохъ и весь, каличш нарядъ.
П реодолевъ врага посредствомъ уловки и отрубивъ ему голову,
богатырь щ лезж аетъ въ К1евъ. Но здесь идолопоклонство ещ е въ
силе, и только-что пораженный идолъ торжественно воздвигаю тъ
вновь и чествуютъ обильными жертвами: онъ съ ед аетъ по целой
коври ге «монастырской», проглатываетъ заразъ белую лебедь,
охлёетываетъ» д ухом ъ чары зелена вина въ полтора ведра. Алеша
Ионовичъ, насм еявш ись надъ чудовищемъ, вы зываетъ’ его на новый
бой: весь дворъ княж ескш , весь народъ и даже заезж1е купцы
держ ать поруки за идола; одинъ владыка черниговскш ручается
за торжество х р и си ян етва. И въ этотъ разъ, благодаря своей
хитрости, А леш е удается справиться съ сильнынъ врагомъ. Но
окончательно уничтожить «Идолище» со всей его «силой н е в е р ­
ной» суждено только богатырю -крестьянину И лье Муромцу.
14. (Стрн. 27). Алеше П о п о в и ч у , подобно ДобрынЬ, х о тя и
песколько реж е, присвоивается прозвище « м л а д ъ » . Онъ изъ
всЬхъ богатырей наим енее любимъ народомъ, что высказывается
к ак ъ въ изображенш съ видимымъ удоволъс'ииемъ и обстоятель­
ностью комическихъ иоложенш въ его жизни и въ презрительной
VIII

кли чка « А л е ш к а > , такъ и въ томъ, что единственная былина,


которой онъ я в л яется героемъ— настоящ ая былина о борьбе его
съ Тугариномъ Зм еевичем ъ— им еется вполне лишь въ одномъ
пересказе (у Кирш и Данилова); память народная, точно нарочно,
утратила воспоминаше о главномъ подвиге этого несимпатиче-
скаго богатыря. Н аш и современные собиратели успели розыскать
только три отры вка этой былины.
15. (Стрн. 28). К аликам и перехожими, одними изъ древнихъ
1гЬвцовъ былинъ, внесено въ былины много именъ изъ свящ ен-
наго писаш я. Т акъ < С а ф а т ъ -р е к а > получила свое назваш е отъ
ветхозаветной долины 1 о с а ф а т а . Въ настоящ ей былине, воспе­
вающей, к ак ъ сказано, первое торжество х р и сп ян ств а надъ язы-
чествомъ, перенес еш е д ей ств!я н а библейскую почву очень есте­
ственно.
16. (Стрн. 28). « К а л и к и п е р е х о д и в » , по своему назваш ю
хотя и близки къ нищ имъ-калекам ъ нашего времени, но общаго
съ ними имею тъ только хождение съ м еста на м есто и прош еше
милостыни. Они, въ своемъ роде, такж е богатыри, но, подобно
богаты рямъ «старш имъ», богатыри кочевой, до-владим1рской эпохи:
ш уба н а нихъ соболиная, лапти семи шелковъ, шитые серебромъ
и золотомъ, сумка рытаго бархату; гуня въ тридцать пудъ, шляпа
въ девять пудъ, посохъ въ сорокъ пудъ; подъ ш агами ихъ мать-
земля подгибается; а <зычнып> голосъ ихъ дей ствуетъ пуще грому
небеснаго:
«Становилися калики во единый кругъ,
К люки-посохи въ сыру землю потыкали,
Сумочки на посохи навЬснли,
Сумочки-то рыта бархату,
Попросили милостыньки, золотой гривны,
Крикнули всЬ Bjitcrb зычнымъ голосомъ:
Отъ т4хъ покриковъ отъ богатырскшхъ
Да отъ голосовъ отъ молодецкшхъ
Дрогнетъ матушка сыр& земля,
Со деревъ охлопья да посыпались,
Съ теремовъ верхи да повалилися,
Въ горенкахъ оконницы разсыпались,
Въ погребахъ напитки всколыбалися,
Конь подъ княземъ окарачился,
А богатыри съ коней попадали.»
(НепомЬщенная здг1;съ былипа о «Сорока каликахъ*).

Это— п о с л е д т е могиканы былой кочевой жизни, выговоривпие


себе дальнейш ее с у щ еств о в ате обетомъ странствовать ко свя-
тымъ м естам ъ и распространять въ н ароде духовные стихи, а
такж е поэтичесш я н о вествоваш я о с-едой стари не. Силы в ъ н и х ъ
еще более, чем ъ въ исты хъ богаты ряхъ, которые поэтому за­
частую и вооружаю тся каличьей клюкою или шелепугою; по сме­
лости въ нихъ н е т ъ уже и <въ полъ-богатыря».
17. (Стрн. 29). Имя < Т у г а р и н ъ > дано противнику Алеши
Поповича, как ъ полагаютъ, по имени иоловецкаго хана Т у г а р -
IX

ка н а , на внучке котораго былъ ж енатъ сынъ Владим1ра Моно-


маха Андрей. По тождеству именъ двухъ Владим1ровъ, имя позд-
н^йш аго ноловецкаго хана, вероятно, перенесено народомъ и въ
памятное ему царствоваш е В л а д т п р а С вятаго. Отчество < 3 M ie-
в и ч ъ > присвоено Т угарину, как ъ потомку нечистой силы, кото­
р а я всЬми народами олицетворяется чащ е всего въ образе зм'Ья
иди дракона.
18. (Стрн. 32). Оживлеш е убитаго уже разъ Тугарина объ­
ясняется, к ак ъ изложено въ прим. 13-мъ, возстан овл етем ъ раз-
руш еннаго идола. З а т ^ м ъ вообще, какъ отродье змеиное, Туга-
ринъ долженъ обладать особенной жизненной силой.
19. (Стрн. 36). « П у ч а й - р е к а » — ны неш няя П о ч а й н а . Въ нгЬ-
которыхъ вар1янтахъ, вместо П учая, в стр еч ается «Из р а й -р е к а » ,
отъ библейскаго И з р а и л я .
20. (Стрн. 39). Зм’Ь я предлагаетъ ДобршгЬ п о б р а т и м с т в о —
обычное между богатырями братство « к р е с т о в о е » или « н а з­
ваное».
21. (Стрн. 39). П лемянница Владим1рова « З а б а в а » назы­
вается иногда такж е « З а п а в о й » или « Л ю б а в о й » . Имя отца ея
« П у т я т ы » встреч ается въ .тЬтонисяхъ въ эпоху,непосредственно
предшествовавшую Владим1ру Мономаху, и, подобно имени Т уга­
рина (см. выше прим. 17), перешло впосл'Ьдствш въ былевые раз-
сказы о времени В ладю п р а С вятославича.
22. (Стран. 40). Болы пихъ горъ въ пред'Ьдахъ древней Руси
н'Ьтъ, и потому, BM’bcrb съ неясностью п о н я и я о горе, и самыя
н азв аш я горъ въ былинахъ каш я-то м и е и ч е стя . Всего чащ е упо­
минаю тся: 1) « Л аты р ь-го р а» (воображаемый возвышенный берегъ
Л а т ы р ь -м о р я , т.-е. Балтш скаго моря); 2) гора « С о р о ч и н с к а я »
(сарацинская, арабская), которая, по представлеш ю народному,
пом ещ ается где-то н а берегу Х валынскаго (К асш йскаго) моря;
3) « С в я т ы я го р ы » , н а которыхъ ж иветъ богатырь С вятогоръ,—
вероятно, Карпаты.
23. (Стрн. 49). О богатырицЬ В асилисе МикуличнЬ и муже
е я существуютъ д в е разны я былины, построенныя на одномъ и
томъ-же мотиве: что мужъ ея впадаетъ въ немилость кн язя Вла-
дим1ра; но развит1е и развязка Д'Ьйстгия въ одной былине комич­
ны, въ другой трагичны. Мы выбрали первую редакщ ю , какъ
потому, что последняя, по р азв язке, весьма схожа съ помещ а­
емою здесь былиною о «Дунае И ванови че и Н астасье королеви-
чне», такъ и потому, что въ последую щ ихъ былинахъ упоми­
нается о с ч а с т л и в о м ъ супруж естве еще з д р а в с т в у ю щ и х ъ Ста-
вра и Василисы. В ъ трагическомъ пересказе былины, мужъ В аси­
лисы назы вается Д а н и л о й Л о в ч а н и н о м ъ и посылается кня-
земъ въ «службу дальнюю, невзворотивную», н а Буянъ-островъ.
Съ горя, что онъ сделался «иеугоденъ» князю, Данило, побивъ
предварительно враговъ, падаетъ грудью на «востро копье». В а­
силиса, съ тоски, «спарываетъ» себЬ такж е «белую грудь» надъ
трупомъ мужа.
X

24. (Стрн. 49). В ъ Л етописи (Новгородской) С тавёръ упоми­


нается въ первый р азъ подъ 1118 годомъ. Въ числе некоторы хъ
другихъ бояръ новгородскихъ, присягавш ихъ въ Ш еве В ладимь
]>у Мономаху, но неугодныхъ ему, онъ былъ отправленъ въ сыл-
ку. Тождественность со б ы тя и одинаковость именъ царствующ ихъ
князей послужили слагателям ъ былинъ поводомъ къ наименова-
н ш Ставромъ одного изъ богатырей Владим1ра Святаго, причемъ
родиною его, вместо Н овгорода, назы вается Ч ерниговъ.
25. (Стрн 49). Торговля въ старину производилась по боль­
шей части м еновая, и купцы находились постоянно въ р азъ ез-
дахъ, т.-е. везде были г о с т я м и ; отсюда назваш е и х ъ — « г о с т и
то р говы е».
26. (Стрн. 50). В а с и л и с а М и к у л и ч н а — старш ая дочь Ми-
кулы Селяниновича (см. былину объ немъ). Въ народны хъ сказ-
кахъ она назы вается такж е « В а с и л и с о ю З о л о т о ю К о с о ю » ,
«В асилисою П рем удрою » и «П рекрасн ою ».
27. (Стрн. 51). П одъ вы ражеш емъ «посадить н а о в е с ъ и на
в о д у » , очевидно, следуетъ разум еть «на х л е б ъ (овсяный) и на
воду».
28. (Стрн. 51). « Г р о зн ы м ъ » (страш нымъ) представляется про­
столюдину всякШ п о с о л ъ , застаю щ ш его врасплохънеж даною не-
гаданою ве©'ью.
29. (Стрн. 53). По плохому состояшю дорогъ въ древней Руси,
по нимъ ставились вехи.
30. (Стрн. 54). В ъ былинахъ «лицами безъ речей», подобно
к н я з ь я м ъ - б о я р а м ъ , являю тся ещ е такъ-назы ваемые « с к у ч е н ­
ны е» богатыри, целы я к у ч и которыхъ, по общему ихъ свойству,
носятъ одно общее имя: «братья П р и т ч е н к и » (отъ прытюй),
« Х а п и л о в ы » (отъ х а п а т ь , х в а т а т ь — « х в а т ы » ), « С б р о д о в и -
в и ч и » (отъ с б р о д ъ ) , « м у ж и к и З а л е ш а н е » (отъ з а л е с ь е , л е с ъ ) .
31. (Стран. 62). Молодому заезж ем у венещ янскому купцу, о д а­
ренному удивительнымъ искусствомъ п’Ьш я и игры на гусляхъ
(подъ которыми здесь следуетъ понимать, конечно, нЬчто в ъ р о д е
итальянской мандолины или гитары ), дано имя искуснейш ей п е в ­
чей птицы — « С о л о в ь я » , точно такж е, какъ и знаменитому бы­
левому С о л о в ь ю разбойнику, свистъ котораго если и не умиля-
етъ, то сраж аетъ всякаго съ ногъ. Отчество « Б у д й м 1 р о в и ч ъ » ,
составленное илъ словъ б у д и и !\пръ, усиливаетъ еще артистиче-
ческое значеш е С о л о в ь я , который, какъ Орфей, своей чарую ­
щ ей игрой п р о б у ж д а е т ъ весь окружающШ м 1ръ.
32. (Стран. 64). «На з л а т е - с е р е б р е не п о г н е в а т ь с я » —
значитъ: князь не прогневается, что ему не д ар ятъ злата-сереб­
ра: таким ъ подаркомъ его не удивишь.
33. (Стрн. 64). «В с 3>-т о х и т р о с т и н а и и х ъ Ц а р я-г р а д а,
В с &-т о м у д р о с т и Е р у с б л и м а ,
А все з амыс л ы Соловья Ву д и м 1 р о в а » —
означаетъ: в се подробности узоровъ были заморсше, но соедине-
iiie ихъ въ одно стройное целое принадлежало самому Соловью.
XI

34. (Стран. 65). К ак ъ человеку торговому, князь предлагает!.


Соловью Будн 1оровичу для застройки <бойкое» место; но Соло­
вью, хотя и строящ ем у зат’Ьыъ, кром е теремовъ, гостиный дворъ,
не того надобно.
35. (Стран. 68). Соловьёва золота казн а « с т у ч и т ъ - б р е н ч и т ъ ,
щ е л ч и т ъ - м о л ч и т ъ » — т.-е. только и слышно пересыпаш е денегъ.
36. (Стран. 69). По одному варгянту, Соловей Вудим1ровичъ
съ Забавой П утятичной тутъ-ж е м еняю тся перстнями; но Соло­
вьева матуш ка отсрочиваетъ свадьбу до тйхъ поръ, пока сынъ
не расторгуется. Соловей отъгЬ зж аетъ за сингя моря. Между т^м ъ
является къ князю Владим1ру съ подарками < г о л 'ы й щ а п ъ » (б ед ­
ный щ еголь) « Д а в и д ъ П о п о в ъ » , и кн язь отдаетъ за него пле­
мянницу. Во время свадебнаго пира, однако, возвращ ается Соло­
вей Будим1ровичъ, и З аб ава изъ-за стола съ радостью бросается
къ нему и выходитъ за него. Этотъ эпизодъ явно заимствованъ
изъ былины о <Добрый* въ о тъ езд е» , т а к ъ какъ не только об­
щ ее содерж аш е его, но и м н о и я м ел м я подробности и даж е и/Ъ-
лыя фразы схожи съ концомъ последней былины; «голы й» же
< щ а п ъ П о п о в ъ » есть, очевидно, < 6 a6 ifi н е р е с м е ш н и к ъ » Але­
ша < П о п о в и ч ъ > .
37. (Стран. 71). П ока соверш аю тся богатырями ш евскаго кн я­
зя описываемыя въ предъидущ ихъ былинахъ подвиги,— далеко на
север е, въ ны неш ней Владш прской губернш , подъ Муромомъ, въ
деревуш ке К ар ачар о ве безвестно прозябаетъ растительною жизнью
параличный крестьянскш сынъ И л ь я М у р о м е ц ъ , которому суж­
дено сделаться впоследствш спасителемъ отчизны отъ враговъ
внутреннихъ, духовныхъ и внеш нихъ. З д есь предоставленный въ
теченш д есятилетш самому себе, въ дали отъ суеты м1рекой,
какъ прикованный къ скале Прометей, И лья исподоволь наби­
рается того безкорыстнаго, человечнаго духа, который необхо-
димъистинному оберегателю о б щ е с т в е н н ы х ъ интересовъ, остаю­
щемуся в е к ъ безсемейнымъ бобылемъ для вящ ш ей пользы об­
щины. Н а родине его, въ селе К ар ачар о ве, и въ настоящ ее вре­
мя есть крестьяне И л ь ю ш и н ы , которые съ гордостью произво-
д ятъ отъ него родъ свой.
38. (Стран. 72). М ать Ильи М уромца, по предаш ю , назы ва­
лась Е ф р о с и н ь е й Я к о в л е в о й .
39. (Стран. 72). В ъ теченш тридцати летняго « с и д е т я » И льи
Муромца, въ немъ какъ-бы назреваю тъ и сп оли нсия силы, необ-
ходимыя для предстоящ ихъ ему подвиговъ, непреодолимыхъ для
другихъ смертныхъ. Но вывести его изъ неподвижности можетъ
только вн еш н яя, сверхъестественная, искупительная сила; такими
ангелами-искупителями являю тся могуч1е представители вечнаго
д в и ж е т я , былаго кочевья— к а л и к и п е р е х о ж i е, однимъ словомъ
своимъ пробуждаюпце к ъ жизни его онем елы е члены, однимъ при-
косн о ветем ъ губъ къ напитку, который онъ испиваетъ после нихъ,
делаю пце изъ него сильнейш аго богатыря.
XII

40. (Стран. 74). З а р я , по народному поверью , самое дей стви­


тельное время для соверш еш я всякихъ чаръ, роса же заревая об­
л ад аете, будто-бы, особенною целебною силой, и кунаш е въ ней
подъ И вановъ день принадлеж итъ къ древн’Ь йшимъ обрядамъ
славянъ.
41. (Стран. 75). К акъ самъ И лья Муромецъ, до пробуждеш я
богатырскихъ силъ его ноданнымъ каликами питьемъ, находится
въ безпомощномъ, параличномъ состоянш , такъ и богатырсш й
конь его, до куп аш я въ чародейной утренней росе, долженъ быть
болезненнымъ, ш елудивыяъ.
42. (Стран. 78). «Въ полпути» отъ села К арачарова къ Му­
рому, действительно, воздвигнута н ад ъ ключомъ часовня во имя
пророка Ильи, который, таким ъ образомъ, является какъ-бы ан -
г е л о м ъ муромскаго богатыря.
43. (Стран. 78). Вместо Ч е р н и г о в а , въ разныхъ вар1янтахъ
назы ваю тся « В е ж е г о в ъ » , « Б е к е т о в е ц ъ » , < К и д и ш ъ > , « К р я -
к о в ъ > , « С м о л я г и н ъ » (Смоленскъ) и < Т у р г о в ъ > .
44. (Стран. 81). « З а с т а в ы » в ъ былинахъ бываю тъ двоякаго
рода: з а с т а в ы в р а ж ь и — преграды , встр1>чаемыя богаты рям ина
своемъ пути со стороны враговъ или вообще враждебной силы, и,
въ противоположность имъ, з а с т а в ы б о г а т ы р с к 1 я — неболы ш я
крепосцы, большею частью по окраинамъ государства, на кото­
ры хъ стоитъ богаты рская друж ина, «братья крестовая» или «на­
зван ая» , обороною отчизны отъ внеш нихъ враговъ.
45. (Стран. 81). Г1>ка « С м о р о д и н а » или « С а м о р о д и н а » есть
миеическая р'Ька, с а м а р о ж д а ю щ а я с я и, подобно древне-грече­
ской Л ете, безиощ адпо поглощ аю щ ая въ своихъ волнахъ всехъ
смертныхъ, переплываю щихъ ее. Поэтому она нротекаетъ и мимо
Соловьинаго гн езд а, гд е всякому прохожему грозитъ неминуемая
смерть.
46. (Стран. 81). С о л о в е й р а з б о й н и к ъ , залегаю щ ш тридцать
л е т ъ дорогу въ стольный Хиевъ, олицетворяетъ собою вообще глав-
ныхъ внутреннихъ враговъ возникающаго государства — ш айки
разбойниковъ, которыя р азсеять суждено первому нашему герою —
И лье Муромцу. Кто не испытывалъ невольной дрожи темною ночью
въ глухомъ м ё с те при неожиданномъ резком ъ свисте, служащемъ *
обыкновенно условнымъ знакомъ для злоумышленниковъ? Н еуди­
вительно, что народное воображ еш е одарило нрототипъ русскихъ
разбойниковъ убшственпымъ с о л о в ь и п ы м ъ свистомъ, отъ кото-
раго онъ и нолучилъ свое имя. Отчество же его « Р а х м а н о в и ч ъ »
производится отъ слова р а х м а н ъ или б р а х м а н ъ , т.-е. б р а м и н ъ
индейскш ж рецъ и кудесникъ. И ногда онъ назы вается и « П т и ­
цей Р а х м а н н о й » , « А л а т ы р ц е м ъ н е к р е щ ё н ы м ъ » (отъ Латырь-
моря), а но батю ш ке «Одихмантьевичемъ» (какъ и старпйй бо­
гатырь С у х м а н ъ ) или « А х м а т о в и ч е м ъ » (отъ татарскаго А х­
м а т а ).
47. (Стран. 84). По другимъ пересказамъ, неожиданное н а­
п а д е т е до того раздраж ило наш его богатыря, что онъраззорилъ
XI I I

все гнЬздо Соловьиное и <показнилъ> всю семью, за исключе-


ш ем ъ самого отца-разбойника, котораго повезъ съ собой въ Ш евъ.
48. (Стран. 92). К а к ъ Вольга Всеславьевичъ есть п о л у б о г ъ -
о х о т н и к ъ и в о и н ъ , побеждающей вею одушевленную природу,
т ак ъ М н к у л а С е л я н и н о в и ч ъ есть «любимый землею* п о л у б о г ъ -
к р е с т ь я н и н ъ , божественный представитель землед'Ъ.пя и первой
оседлости на Руси, который, изборазж ивая своею чудесною сохою
вдоль и поперегъ всю матуш ку святую Русь, порабощ аетъ пи та­
тельную силу земли. Имя его « М и к у л а » — М и к о л а , Н и к о л а й ;
отчество « С е л я н и н о в и ч ъ » ноказываетъ, что онъ сынъ с е л я н и ­
н а , т.-е. крестьянина; въ в и д е исклю чеш я онъ величается и «Н и-
к и т и ч е м ъ » . Сыновей у него нЬтъ; но, по одинаковости происхо-
ж деш я, изъ «младшихъ» богатырей всего ближе приходится ему
главнЬйш ш — И лья Муромецъ. Второй, после Ильи, младпнй бо­
г а т ы р ь - Добрыня Н икитичъ, типъ семьянина, ж енится на однон
изъ трехъ поленицъ-дочерей Микулы — Н астасье, старш ая сестра
которой, Василиса, замужемъ за богатыремъ-купцомъ Ставромъ.
Такимъ образомъ М икула есть, въ нЬкоторомъ ро д е, родоначаль
никъ младш ихъ богатырей.
49. (Стран. 96). Т я ж е с т ь сохи М икулиной, которой не могла
осилить вся дружина Вольгй, есть та-асе самая « з е м н а я т я г а »
которую зат^м ъ тщ етно силится одолеть въ переметной сумке
Микулиной великанъ-С вятогоръ (см. былину о немъ).
50. (Стран. 97). По Л етописи, Олегъ подъ Г у р ч е в ц е м ъ или
В р у ч е в ц е м ъ наш елъ смерть: «Побегъш ю же Ольгу съ вон
своими въ градъ, рекомый B p y 4 ifi, бяш е черезъ гроблю мостъ
ко вратам ъ граднымъ: тЬснячеся другъ друга пихаху въ гроблю;
и спехнуш а Ольга съ мосту въ дебрь, надаху людье мнози, и
удавиш а копи челов'Ьци. И погребоша О льга на м есте у города
Вручего, и есть могила его и до сего дня уВ ручего.»
51. (Стран. 101 ). Двухъ главны хъ «старш ихъ» богатырей, о
которыхъ имею тся отдельны й былины, Вольгп Всеславьевича и Ми­
кулы Селяниновича, при кпяз'Ь-солнышк'1; В л ад ю п ре нЬ тъ уже въ
живыхъ. И зъ прочихъ старш ихъ богатырей, некоторы е такж е со­
шли уже со сцены; д р у п е , не ум ея освоиться съ усло!пями осед ­
лой жизни, доживаю тъ кое-какъ свой в екъ , не соверш ая уже ни-
каки х ъ богатырскихъ подвиговъ. Одипъ изъ нихъ, С в я т о г о р ъ
удалился отъ света н а свои С в я т ы я г о р ы , и единственпая по­
пытка его (описываемая въ настоящ ей былине) приложить свою
исполинскую мощь къ новымъ житейскимъ условшмъ— къ земско­
му делу— почти погубила его: опъ по колен а угрязъ въ землю, и
кровь, вместо пота, потекла но лицу его. Онъ — представитель
грубой физической силы кочеваго перю да, которая, как ъ самостоя­
тельная стих 1я, въ строгомъ строе одухотворенной нравствен-
нымъ началомъ гражданской жизни не им еетъ уже м еста и дол­
жна умереть. И зр ед ка Святогору присвоивается о тч ество— «Ко-
лы вановичъ».
52. (Стран. 109). По одному пересказу, встреча Ильи Муромца
XIV

съ Святогоромъ происходить тотчасъ но нервомъ вы езд е его


изъ родительскаго дома. Но конь С вятогоровъ возитъ своего хо­
зяи н а съ Ильею т р о е с у т о к ъ ; И лья же, простоявъ въ Муроме
заутреню, къ п о з д н е й о б й д н е т о г о - ж е д н я посп'Ьлъ въ Ш евъ,
слёдовательно, по пути, очевидно, не могъ т р е х ъ с у т о к ъ про­
быть въ карм ане Святогора. З атем ъ , разсказы вая въ Ш еве кн я­
зю о помехахъ, замедлившихъ его своевременное п р и б ъ т е къ об е­
ду «княженецкому», онъ ни въ одномъ вар 1я н т е не упоминаетъ о
своей в стр еч е съ Святогоромъ. Д алее, рекомендуясь Святогору,
онъ, въ несколькихъ пересказахъ, назы ваетъ себя богатыремъ
и з ъ К Л ева (значить, едущ иы ъ и з ъ K ieea, а не впервые въ Ш евъ),
и указы ваетъ даж е ц ел ь своей поездки— повидать Святогора, не-
видапнаго еще ш евскими богатырями. Поэтому, не можетъ быть,
каж ется, сом неш я, что поездку свою на Святые Горы И лья со-
верш илъ уже после перваго пр1езда своего въ Ш евъ съ Соло-
вьемъ разбойникомъ. — Р ядом ъ съ настоящ ею былиною могла бы
быть пом ещ ена и звестн ая побывальщ ина объ « А н и к е - в о и н е » ,
им ею щ ая такж е тэмою гибель представителя грубой богатырской
силы, который, судя по встречаю щ им ся въ р а зск азе именамъ од-
нихъ старш ихъ богатырей (С вятогора, Самсона и Колывана), дол­
женъ бы такж е быть изъ числа ихъ (см. прим. 3). Но, не гово­
ря уже о книжномъ и разруш енномъ стихе этой побывальщины,
делаю щ емъ возстановлеш е ея довольно затруднительнымъ, мы не
сочли удобнымъ включать ее въ сводъ образцовъ русскаго наро-
днаго эпоса и по ея апокрифическому происхождешю. К ак ъ по­
дробности основной ея тэмы — борьбы «храбраго человека» Ани­
ки со смертью, такъ и греческое имя ея героя ( А н и к и т а , т.-е.
« н е п о б е д и м ы й » ) сб.тижаютъ ее съ византш скою поэмою о «Ди-
г е н и с е - А к р и т е » (такж е «непобедимомъ»), известною и въ руо-
скихъ пересказахъ. П ри этомъ, впрочемъ, не можемъ не указать
на то, что недалеко отъ Вологды есть место, обросшее въ на­
стоящ ее время мелкимъ кустарникомъ и носящ ее еще назваш е
А н и к и н а л е с а , по имени жившаго тамъ н ек огда разбойника
А н и к и , о которомъ р азсказн вается то-же, что и о А нике-воине.
съ тою лишь любопытною разницею, что въ заветной котомке
(суме) странника, попадаю щ агося А нпке, кром е земли, оказыва­
ются еще частицы антидора и св я тн я мощи, въ которыхъ, та-
кимъ образомъ, какъ-бы заклю чается главная таинственная сила
котомки.
53. (Стран. 114). Вдохнувъ въ себя могучи богатырсюй д у х ъ
С вятогора и получивъ въ наследство его славный мечъ (называе­
мый въ одномъ вар1янте м е ч о м ъ - к л а д е н ц о м ъ ) , Илья Муро-
мецъ д ел ается прямымъ восщнемникомъ древнихъ русскихъ тита-
новъ— «старшихъ» богатырей, п можетъ смело выступить на за­
щ иту отечества, противъ кс4хъ враговъ духовннхъ (Идолшца) и
внепш ихъ (царя К алина), какъ выдерж алъ уже убийственный евистъ
врага внутренняго (Соловья разбойника).
54. (Стран. 115). Въ « И д о л и щ е » (иначе « О д о л и щ е » — отъ
XV

о д о л е т ь ) представляется метафорически, как ъ надо полагать,


старнпй изъ дреинерусскихъ боговъ П е р у н ъ (отъ глагола п е­
р е т ь , б и т ь ), соответствующей греческому Зевсу-громовержцу.
«Силу поганую», сопровождающую Идолище, составляю тъ проч1е
боги: К у п а л о — богъ землед’к й я , В о л о с ъ — богъ скотоводства,
С т р и б о г ъ — богъ ветровъ, Л а д о — богъ семейнаго счастья и люб­
ви. К о л я д а — богъ Mipa, и д р у п е. В се боги древней Руси оли­
цетворялись кумирами, которымъ, для большей внушительности,
придавался обыкновенно возможно грозный видъ огромными раз­
м ерам и т’Ьла, мпожествомъ головъ и страшными чертами лица; нри-
чемъ каждый кумиръ имЬлъ свои необходимые, наводяшде ужасъ
аттрибуты , въ в и д ё многоголовыхъ ящ еровъ, змгЬевъ и т. п. Ту­
ловищ е громоноснаго П еруна было искусно вы резано изъ дерева
и стояло на же.тЬзныхъ ногахъ; голова его была серебряная съ
золотыми усами, а въ р у к е у него сверкала молш я изъ рубиновъ
и карбункуловъ.
55. (Стрн. 115). Смелый Алеша ПоновскШ сынъ, первый изъ
русскихъ богатырей дерзнувнйй свергнуть одиночный идолъ (Ту­
гарина Зм еевича), не наш елъ въ себе, однако же, достаточно му­
ж ества, чтобы выступить иротивъ всего сонмища язы ческихъ бо­
говъ.
56. (Стрн. 120 ). Но лЬтониснымъ св ед еш я м ъ , Владим1ръ Свя-
тославичъ, окрестивш ись въ Х ерсоне (близъ нынеш няго Севасто­
поля) въ 988 году, по возврате въ Ш евъ, прежде всего распоря­
дился уничтожеш емъ язы ческихъ идоловъ. П долъ П еруна, возвы-
ш авипйся на свящ