Вы находитесь на странице: 1из 34

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ

УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

«РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

им. А.И. ГЕРЦЕНА»

Филологический факультет

Кафедра русской литературы

Курсовая работа на тему:

Гастрономические мотивы в литературе 20 века (на примере произведения

К.Вагинова «Бамбочада»)

Выполнила:

студентка 2 курса

Пятница Анна

Научный руководитель:

Кобринский А.А.

Санкт-Петербург
2018
Содержание

Введение…………………………………………………………………………...3

Основная часть…………………………………………………………………….4

Заключение…………………………………………………………………….…32

Список использованной литературы……………………………………….…..33

2
Введение

Приготовление пищи всегда являлось неотъемлемой частью


человеческой жизни. Именно поэтому гастрономия уходит своими корнями в
глубокую древность. Но так как задачи этой науки куда более глобальны, чем
кажется на первый взгляд, гастрономия продолжает неустанно развиваться,
проникая во все сферы человеческой деятельности. Гастрономия уникальна
тем, что совмещает в себе качества науки и искусства. С одной стороны, она
рассказывает нам о жизни наших предков, их развитии, показывает их
достижения в усовершенствовании вкусов, дарит рецепты, прошедшие
проверку веками. А с другой стороны, гастрономия дает полную свободу для
творчества и самовыражения. Двойственное понимание гастрономии дает
возможность взглянуть на нее с разных сторон.
Я решила начать исследование этой актуальной и сегодня сферы жизни
современного человека с литературы. Ведь что как ни образный язык
писателя способно так ярко описать гастрономические изыски? Проблема
данной курсовой работы: гастрономические мотивы в литературе 20 век на
примере произведения К.Вагинова «Бамбочада». В связи с этим задачи моей
работы состоят в изучении художественного текста, научной литературы и
раскрытие функций мотивов гастрономии в произведении.

3
Бамбочады, бамбоччады или бамбоччиады (от итал. bamboccio, карапуз, пуз
ырь, а также тряпичная кукла, чучело)
— низкий жанр европейской живописи XVII-XVIII вв., картины сценок из об
ыденной жизни в деревне, на городских улицах, ярмарках, увеселительных д
омах и т.п.

«Бамбочада - изображение сцен обыденной 


жизни в карикатурном виде. Г. Ван-Лир, 
прозванный il Bamboccio (калека), в XVII в. 
славился этого рода картинами.»

Эпиграф из художественной энциклопедии Ф.И. Булгакова отсылает


нас к этимологии названия жанра произведения. Мы понимаем, что
художник, прозванный «калекой» создает на полотне мир неполноценный,
ущербный, «искалеченный». Более того, действие произведения происходит
не в какой-то экстраординарной обстановке, а в обычной, «бытовой»,
привычной нам. Тем самым автор максимально нейтрализует роль внешних
обстоятельств.
В своей «Бамбочаде» К.Вагинов делает акцент на гастрономические
описания, поднимая тем самым тему кулинарии до высокого,
интеллектуального уровня.
Так один из главных героев романа Евгений Фелинфлеин думает: "Где
бы мне пообедать, у кого переночевать, что предпринять, чтобы не было
скучно?" Мы видим, что еда, сон и действие противопоставлены скуке,
душевному томлению. Герой словно ищет себя в повседневных занятиях,
превращая их в интересных досуг. «Если исходить из оппозиции «духовное/
материальное», то, как неоднократно отмечалось многими исследователями,
для русской культурной традиции характерно разграничение материально-
телесной и духовной сфер бытия с признанием приоритета последней»
[Булыгина, Шмелев 1997: 481-495, Вежбицкая 1996, Лотман, Успенский
1994]. Такое поведение советского человека противоречит тенденциям
4
времен СССР. «В общественном сознании советского времени сфера еды
ассоциировалась со сферой принижающего человека быта. Особенно ярко эта
тенденция проявила себя в советском пропагандистском дискурсе 1920-1930
гг., когда шла активная борьба за новый быт и раскрепощение женщины-
труженицы, происходившая под лозунгом «Долой кухонное рабство!»»
[Долешаль, Китайгородская, Розанова «Пищевое поведение и язык»]. Скорее
всего, К. Вагинов создает контраст для выделения своих персонажей из
общей массы людей того времени.
Таким образом, знакомясь с главным персонажем романа, мы ощущаем
его исключительность и особое мироощущение. Это также подтверждает
следующая цитата: «Накупил лучших папирос, апельсинов, шоколаду, зашел
в грузинскую винницу, купил вина, влетел в кооператив, накупил всего
прочего.
Евгений спешил к Лареньке.» Из нее мы видим, что Евгений умеет находить
и находит радости в обыденной жизни, хотя это еще дает гарантии его
внутренней гармонии и счастья. Скорее наоборот, он пытается заглушить
свои глубокие чувства приятными мелочами.
«Евгения привлекали фигуры, имевшие душу больше занимательную,
чем великую, вроде Людовика XI; фигуры феодальных злодеев, вроде Жюль
де Рэца, и радостный, жестокий и цинический XVI век. Пока невеста
переводила, жених то перелистывал пожелтевшую хронику, то рассматривал
портрет Людовика XI, то читал о въезде короля в город Париж через ворота
Сен-Дени, как для встречи короля люди, и дикие люди, сражались, как три
прекрасные девушки изображали сирен, совершенно обнаженные, и пели
мотеты и бержереты, и рядом с ними играло множество инструментов. И как
для того, чтобы могли прохладиться входившие в город, было устроено так,
что различные трубки фонтана выбрасывали молоко, вино и ypocras. Что
значит ypocras - Евгений не мог найти ни в одном словаре, но подозревал, что
это - нечто душистое

5
Описания встреч и празднеств, фейерверков и процессий волновали
Евгения. В нем совершенно отсутствовало чувство ответственности перед
кем-либо или перед чем-либо. Профессорский сын, дед которого претендовал
на один из балканских престолов, был смешлив, любил переодевания, любил
жестокость, соприкасающуюся с фантастикой. Он с любопытством читал о
рыцарях, которые заставляли своих жен съедать сердца возлюбленных,
превосходно приготовленные; о каком-нибудь молодом дворянине,
обижавшем в виде мести свою тетку под открытым небом в присутствии
всего своего отряда, о чубаровских делах XI века, о взрослых дочерях,
бросаемых в бочках в море, чтобы смыть бесчестие; его занимали короли
первой расы тем, что они производили себя от инкуба, и дом Лузиньянов
действовал на его воображение, потому что претендовал на то, что
происходит от Мелюзины, наполовину женщины, наполовину змеи. В силу
той же склонности к фантастическому Евгений любил свечи; при виде свечей
он вспоминал, как один рыцарь потчевал три сотни кавалеров своей свиты
жарким, приготовленным на пламени восковых факелов»».
Из данного фрагмента очевидно, что Фелинфлеин ценит не великое в
людях и может даже не самих людей, а способы, которыми они
«развлекались». Это не удивительно, ведь он постоянно ищет такие способы
для самого себя. Так, например, Людовик XI прославился больше своими
негативными качествами, такими как набожность, жестокость и
осторожность, нежели историческими деяниями. Жюль де Рэц вообще
считается прототипом персонажа Синяя Борода. Такое увлечение Евгения
жестокостью может говорить о его садомазохистских наклонностях. Мало
того, что он любит наблюдать за причинением боли, сам причинять другим
боль, пусть и на метафизическом уровне, так он еще и сам любит испытывать
боль, возможно, не осознавая этого до конца. Вероятно, что боль является
очередным его интеллектуальным увлечением, одним из смыслов и способов
существования. Сексуальное насилие он тоже принимал как способ
унижения и причинения человеку боли. Он даже придает этому действу
6
демонический характер, ссылаясь на истоки в средневековых легендах. Героя
восхищает связь высокого статуса человека с демоническим, особенно связь
насилия с актом приема пищи. Обыденный процесс превращается в акт
высокой мести, в наслаждение «вкусом» победы в прямом смысле этого
слова. Более того, принятие пищи восходит, прежде всего, к обрядам,
связанным со смертью. «Он с любопытством читал о рыцарях, которые
заставляли своих жен съедать сердца возлюбленных, превосходно
приготовленные». «В философии культуры еда и связанные с ней образы
традиционно рассматриваются как концептуальная метафора начала и конца,
жизни и смерти, появления и исчезновения. Акт принятия пищи восходит к
первобытной тотемической борьбе и к христианской литургии. В
архаическом сознании еда получает семантику космогоническую, смерти и
обновления вселенной, а в ней всего общества и каждого человека в
отдельности, то есть тотема» [Щербинина, 2012]. «В русле психологических
подходов пищевая метафорика представляется отражением социализации –
встраивание человека в окружающий мир. Поедание отождествляется с
приобретением, присвоением, принятием. «Мой сладкий…Так и съел бы!» -
говорят о детях и любимых в порыве нежности и обожания. Съесть – значит
сделать частью себя, своего сознания, мировоззрения, опыта» [Щербинина,
2012]. Значит, рыцари, заставляющие жен съедать сердца своих
возлюбленных, не просто убивали последних, но как бы проверяли любовь
женщин буквально: готовы ли те принять своих любовников полностью,
сделать частью себя. Ну и как уже упоминалось, обряд литургии тоже имеет
здесь место, сочетая в себе принятие пищи и поминание умершего.
Но все же, автор намекает нам на тонкий луч надежды в душе Евгения,
так как он упоминает о его пристрастии к свечам. С одной стороны, они
символизируют церковь, причастность человека к божественному. Но с
другой стороны, Евгений думает не о боге, при виде свечей, а о
«гастрономическом подвиге» средневекового рыцаря. Тут мы можем
проследить авторскую иронию. Ведь рыцарь должен славиться своими
7
боевыми подвигами, а не кулинарными. Именно к такому «второстепенному»
типу рыцарей относится и Фелинфлеин.
Кроме того, Фелинфлеина поражают фонтаны с «молоком, вином и
ypocras» (тонизирующий напиток: сладкое вино с добавлением корицы).
Ему даже не нужно знать состав напитка, герой и так уверен в превосходном
вкусе.
Из других фрагментов видно, что Евгений является не совсем вором, но
клептоманом. Но клептомания у него особенная – связанная, так или иначе, с
едой, а значит не приносящая материального дохода.
«Вышел из кондитерской, унося похищенную плитку шоколада. Сел в
первый попавшийся трамвай. Самый процесс похищения доставлял Евгению
удовольствие. В трамвае он встретился с Ермиловым и стал угощать его
шоколадом».
Для героя клептомания – это, прежде всего, веселье, граничащее с
особым видом искусства – искусством импровизации. Фелинфлеин, как
мотылек, срывает удовольствия с поверхности жизни, не думая о
последствиях. Поэтому, он стремится насытиться жизнью, прочувствовать ее
всеми органами чувств. Но дает ли ему такой образ жизни глубокое
удовлетворение?
«Каждый приходил и брал что хотел, так что Евгений не мог понять,
кто хозяин.
За столом Евгения поразила крошечная перечница, он придвинул ее к
себе.
   Едва он успел спрятать ее, как стали вставать».
Даже не зная, кто является хозяином стола, не опасаясь его реакции,
Евгений умудряется украсть элемент сервировки стола. Он это делает не
просто от скуки. Ему важен сам процесс, поскольку Евгений видит в нем
мгновение творчества. Ему не столько важно мнение общества о его
поступках, сколько удовольствие от обладания приглянувшейся ему
вещицей.
8
«Спешно стала готовить Ларенька любимый суп Евгения.
   Сварила рис. Влила виноградного вина, прибавила мелко изрубленной
цитронной корки, соли, сахару, толченой корицы, сливочного масла.
Немного поварила.
   Подправила яичными желтками.
   Дала попробовать Евгению. Евгений остался доволен.
   Принялась готовить второе - макароны».
В этом фрагменте путем столкновения двух разных по своему уровню
блюд достигается комический эффект. Суп Ларенька готовит по строгому
рецепту, с использованием довольно необычных для супа продуктов, тем
самым создавая изысканное блюдо. Но видимо изысканности не остается на
второе блюдо и она решает ограничиться обычными макаронами. Здесь стоит
вспомнить историю развития кулинарии. «Кухня развивается из двух
источников - народного и ученого, последний обязательно наблюдается в
привилегированных классах любой эпохи…Преимущество первый кухни
заключается в том, что она всегда была тесно связана с землей, в ней в
полном согласии с природой и дедовскими навыками, передаваемыми
бессознательным путем с помощью подражания и обычаев, использовались
местные и сезонные продукты, в ней применялись процедуры приготовления
пищи, прошедшие неспешную проверку и ассоциирующиеся с некоторыми
инструментами и посудой, четко определенные традицией. Именно об этой
кухне можно сказать, что она не путешествует, по крайней мере без
продуктов, продолжением которых она является. Вторая кухня – ученая –
покоится на изобретательстве, на обновлении, на эксперименте. Но если
ученая кухня вносит новшества, творит, изобретает, она же иногда рискует
угодить в омут бесплодных усложнений…Шеф, потерявший контакт с
народной кухней, едва ли сможет создать действительно тонкое блюдо. И это
поразительный факт: великая ученая кухня возникает главным образом в тех
странах, где уже существует богатая и вкусная традиционная кухня,
служащая основой. Наконец, заметим, что с формирование городского
9
среднего класса в 18 и особенно в 19 веке появилась возможность говорить о
слиянии двух кухонь, народной и просвещенной, бессознательной и
нарочитой; в результате появилось то, что называют буржуазной кухней,
зафиксированной в многочисленных трудах и впитавшей основательность и
ароматы крестьянской кухни, привнеся в нее утонченность и «породу»
высокой гастрономии, например, вместе с соусами…Кухня – это улучшение
пищи. Гастрономия – это усовершенствование самой кухни. Шеф-повар,
который пренебрег тем, чтобы сначала научиться готовить так, как это делает
крестьянин - …просто самозванец…Такие деятели разрушают кухню – это
бедствие современной и туристической гастрономии…Высокая кухня
доступна не только замкнутому кругу избранных. Богатые люди и
привилегированные классы не обязательно питаются лучше». [Ревель,2004.]
Как мы видим, высокая кухня не может обойтись без простой.
Поэтому практически на каждом столе присутствуют «представители» обеих
кухонь. А в советское время это тем более ожидаемо: люди из разных слоев
населения стали равны. Соответственно и блюда стали «подстраиваться» под
уровень каждой семьи. Кто-то начал питаться более простой пищей, а кто-то
наоборот стал открывать для себя мир изысканных вкусов.
Хотя выше и упоминалось о смене женской роли в обществе, но
реформы в сознании населения происходят не так быстро, как хотелось бы
этого правительству. Здесь женщина остается пока что «главной» за
приготовление пищи и обязана отчитываться и принимать критику от
противоположного пола: «Дала попробовать Евгению. Евгений остался
доволен». И это несмотря на то, что именно мужчина в их семье относится к
кулинарии как к искусству: «Евгений под влиянием Торопуло увлекался
кулинарией. Он выдумывал соусы. Он сердился, когда Ларенька морщилась;
он считал, что кулинария может унизить его только в глазах дураков». Более
того, он считал это занятие абсолютно не постыдным, а достойным только
умных, интеллигентных людей.
Второй не менее главный герой романа – инженер Торопуло.
10
«У Торопуло была собственная дача в русском стиле, с фруктовым
садом. Торопуло был инженер, и неплохой инженер, только это его не
интересовало. Конечно, он читал английские, немецкие и американские
журналы и сконструировал даже какой-то мощный двигатель. "Да это все не
то, это все пустяки, о которых и говорить не стоит; это так легко: посмотрел,
почитал, повозился... а ну их к черту! Давайте поговорим о другом".
   И Торопуло спрашивал у гостя, чем кормят сейчас в общественных
столовых».
«Советская идеология, как известно, строилась по принципу бинарных
аксиологических оппозиций, то есть противоположных ценностей типа
«свои/чужие», «старое/новое», «общее/частное» и т.п. В интересующей нас
области такой основополагающей оппозицией являлась пара «общественное
питание/домашнее питание», причем от самого начала советской власти до
конца ее существования предпочтение отдавалось массовому,
общественному питанию в столовых, закусочных, передвижных буфетах,
чайных и кафетериях. Обосновывалось это практическими преимуществами
такой системы, которые казались очевидными. Одновременное кормление
больших масс трудящихся должно было служить ускорению
производительного процесса и было призвано облегчить судьбу женщины…
Для достижения этой цели грандиозной цели уже в первые годы появились
огромные фабрики-кухни…Из сказанного следует, что на другом полюсе
аксиологической школы должно было находиться семейное питание наряду с
частной продукцией и частной торговлей. Но в отличие от последних двух
домашнее питание во все время советской власти не только продолжало
существовать, но даже преобладало» [Вайс, Куммер].
Как мы видим, тема общественного питания была очень актуальна в то
время. Поэтому Торопуло интересуется столовыми, делая для себя какие-то
кулинарные выводы. Но все же, понятно, что он предпочитает домашние
деликатесы «общественным» блюдам и интересуется просто из любопытства,
чтобы быть в курсе «кулинарных новостей».
11
«Честолюбие у него полностью отсутствовало. Театра он не любил;
любимым его чтением были кулинарные книги. В кулинарии Торопуло
понимал толк, и о ней он мог говорить с увлечением. Благодаря кулинарии
он знал и всесветную географию, и историю; она же заставила его научиться
читать на всевозможных языках; она же превратила его в превосходного
рассказчика, и его очень любил слушать Евгений, хотя к нему и относился
слегка свысока, как к добряку».
Для Торопуло еда – своеобразный портал в другие научные сферы.
Через призму кулинарии он гармонично развивается во многих направления.
Благодаря ей, он стал образованным человеком, способным поддержать
разговор о географии, истории, культурах разных стран и т.д. Торопуло
удалось подобрать свой универсальный ключ от всех замков.
Кулинария – это особый вид искусства, ничем не уступающий в своей
значимости музыке, живописи, танцам. Ведь на создание многих кулинарных
шедевров ушли десятки и даже сотни лет. И, конечно, на их формирование
оказывали непосредственное влияние многие исторические факторы. У
каждого блюда имеется своя богатая и интересная история. Более того это
искусство способно проникать и переплетаться с другими науками и
искусствами. Так описание картины в комнате Торопуло не только
объединяет живопись и кулинарию воедино, но и демонстрирует величие
последней, поражая масштабом запечатленного на полотне события.
«Над диваном висела огромная картина маслом, освещенная двумя
электрическими бра; на ней изображались: знатный дворянин в парчовой
одежде, с вышитым воротником, в шапке, унизанной жемчугом, едущий
верхом; вокруг него пятнадцать или двадцать служителей пешком, за ними
попарно шествуют стрельцы: двое со скатертями, двое с солонками, двое с
уксусом в склянках, двое с парой ножей и парой ложек драгоценных, шесть
человек с хлебом, потом с водкой; за ними несут дюжину серебряных
сосудов, наполненных вином, судя по изображенному времени - испанским,
канарским и другими. Затем несут столь же огромные бокалы немецкой
12
работы, далее - кушанья: холодные, горячие - все на больших серебряных
блюдах. Всего на картине шествуют с яствами, напитками, посудой человек
400. Внизу на медной дощечке надпись: "Угощение посла".
«Художники, используя различные выразительные средства,
наполняют жизнь, наделяют сочными красками формы обычных вещей,
заставляя ощутить их вкус и цвет» [Филиппова]
Кроме того, по мнению Торопуло, кулинария может способствовать
созданию гениальной музыки.
«- От еды до музыки, - просияв от еды и вина, заглушил своим басом
последние слова Керепетина Торопуло, красный и радостный, - один шаг.
Люлли, привезенный в Париж кавалером де Гиз, из поваренка стал
удивительным скрипачом и автором арий, песен и опер.
 …
   - То есть вы хотите сказать, что он был великий не повар, а сервировщик? -
прервал Евгения Торопуло. - Но ведь в соусах-то и проявляется истинный
талант.
   - Совершенно верно, - подтвердил Евгений; - талант, но не гений.
   - Во всяком случае, Люлли давал праздничные обеды, где все точно
вымерено и где достигнуто прекрасное равновесие. В этом-то и сказалась
школа, пройденная Люлли! - с торжеством поднялся Торопуло. - Недаром,
недаром был он в свое время поваренком; может быть, бессознательно, но
всегда Люлли был поваром».
Невозможно не заметить метафоры инженера, способные сравнить
любой предмет или явление со сферой кулинарии. По его убеждениям, если
человек талантлив в поварском искусстве, значит, он талантлив во всем. «В
реальной действительности еда оказывается тесно связана с речью. Язык как
инструмент речи и как орган переработки пищи утрачивает омонимичность и
приобретает многозначность. Процессы питания и говорения обнаруживают
жесткую соподчиненность и даже частичную взаимозаменяемость. Ведь что
такое информация? Та же еда». [Щербинина, 2012]
13
Область литературы тоже тесно переплетается со сферой кулинарии.
Торопуло показывает величие литературного текста, лингвистики и
ораторского искусства, обрамленные кулинарным искусством. Хотя на самом
деле он читает не художественный текст, а обычный рецепт. И этому есть
объяснение: «Известный исследователь «кулинарной» проблематики В.В.
Похлебкин, анализируя репертуар кушаний и напитков в драматургии конца
18 – начала 20 веков, отмечал почти полное отсутствие в русской
классической литературе кулинарного жанра, широко распространенного в
литературах Западной Европы. По мнению автора, это связано с тем, что
«активную сознательную часть русского общества всегда интересовали
вопросы чистые, высокие, идейные, а не низменные и мелкие, конкретные
[Похлебкин, 1993:19]». [Ролан Барт]
«Торопуло услаждал своих гостей чтением:
   - "Языкъ воловый, маринованный, обчистите языкъ съ шляму, водтяти въ
склянку, непотребни части, али не полокати въ водь..."
   - Что это за книга? - воскликнул Евгений.
   - "Кухарка русаке обнимаюча школу вариня дешевыхъ смачныхъ и
здоровыхъ обьдовъ".
   - Ну и язычок! - хохотал Пуншевич».
Слово «язычок» создает в данной ситуации языковую игру. С одной
стороны, гости восхищаются рецептом приготовления языка, а, с другой
стороны, удивляются и, возможно, не понимают языка, на котором читает
Торопула, и, как результат, восхищаются его лингвистическим познаниям.
Более того, инженер умеет искусно произнести тост, придавая процессу
употребления спиртных напитков благородство и изысканность.
«- Граждане, негр пьет пальмовое вино, киргиз и татарин - кумыс, вотяк
варит кумышку, индеец Южной Америки - каву, камчадал пьет отвар из
мухоморов, мы пьем сегодня рейнское Liebfraumilch.
   - Ура! Ура!».

14
Либфраумильх (нем. Liebfraumilch или нем. Liebfrau(е)nmilch) —
полусладкое белое немецкое вино, которое производится, в основном на
экспорт, в регионах Рейнгессен, Пфальц, Рейнгау и Наэ. Название вина —
это немецкое слово, которое буквально означает «молоко Богородицы»
(«молоко Богоматери»). И тут, конечно же, можно прочесть подтекст
обожествления не только напитка, но и всего мероприятия, в том числе акта
принятия пищи.
Это подтверждается дальнейшими размышлениями Торопуло о
происхождении и развитии кулинарии как искусства.
«- Кулинария ведет свое начало от жречества, - читал Торопуло, - это
несомненно одно из древнейших искусств; оно ничуть не ниже драматургии.
На обязанности жрецов лежало соответствующее приготовление животного
или дичи. Вы видите, происхождение кулинарии таинственно и священно и
скрыто во мраке веков, т. е. вполне благородно. Я бы мог вам рассказать, как
постепенно кулинария отмежевалась от религии, как стала совершенно
светским искусством, но, если вдуматься, действительно ли кулинария
вполне отмежевалась от своего происхождения: семейные праздники,
календарные, политические - по-прежнему сопровождаются не в пример
прочим дням сложною едою. Кулинария, как все искусства, имеет свои
традиции, свою хронологию, свои периоды расцвета и упадка; она дополняет
физиономию народа, класса, правительства; чрезвычайно важна для
историка. Я совершенно не понимаю, почему ее кафедры нет в
университете».
«Сугубо ритуальный аспект еды неотделим от нравственного…
Символично и специальное приготовление ритуальной еды (кулинария – от
слова «кулина» - яма, в которой готовилась «пища» для умерших), и
соблюдения различных запретов на ту или иную еду как часть магии и
религиозной практики» [Протанская, Акиндинова, 2005].
В художественной литературе Торопуло находит наслаждение только в
гастрономических описаниях и образах. Похоже, что ему не нужно понимать
15
замысел произведения. Его вдохновляет совсем другое: «Задумался
Торопуло, и захотелось ему почитать Гете. Подошел к полке, взял книгу,
снова сел в кресло и стал читать.
   "И тогда улица Толедо и еще несколько улиц и площадей близ нее бывают
украшены самым аппетитным образом. Лавки, где продается зелень, где
выставлены изюм, дыни, вишни ягоды, особенно приятно радуют взор.
Съестные припасы гирляндами висят над улицами; крупные четки из
позолоченных колбас, перевитых красными лентами..." Создает впечатление,
что «почитать Гёте» для него значит не то же самое, что для других людей.
Он гордится этими описаниями еды великим писателем, хотя и не знает
истинную причину его величия.
«Куда больше стихотворений, поэм и прозы Пушкина Торопуло любил его
изречения:
   "Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом".
   "Желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца:
чувствительность и благодарность".
   Гете, Пушкина, Крылова любил Торопуло, но больше всех книг любил
Торопуло "Физиологию вкуса" Брилья Саварена, оказавшего столь сильное
влияние на мировоззрение Пушкина.
   Из великих полководцев больше всех нравился Торопуло - Карл Великий,
потому что он ел мало хлеба и много дичины - часто съедал за обедом четверть
козули или целого павлина, или журавля, или две пулярки, или одного гуся, или
одного зайца». Инженер ценил в превую очередь великих людей за их
гастрономические предпочтения, видя в них единомышленников. Так,
например, Брилья Саварена он уважал за рассмотрение кулинарии как науки и
искусства. Торопуло тоже без сомнения чувствовал эту глубокую значимость
сферы кулинарии в обществе.
Торопуло как истинный поэт умел видеть поэзию и определять ее
отсутствие в обыденных вещах. Так он раскритиковал меню в заведении
общественного питания.

16
«Вегетарианцев Торопуло считал людьми безвкусными, больными; он
снисходительно жалел их.
   Страдая, он проходил мимо сухих, ничего не говорящих ни уму, ни
воображению вывесок: "Я никого не ем", "Примирись" и др. Останавливался
перед простыми меню и качал головой.
   Суп молочный 25 коп.
   Суп гороховый 20"
   Щи 20"
    
   Манная каша, молочная 25"
   Гречневая размазня 20"
   Брюква с гренками 30"
  
   Котлеты сборные из овощей
Дальше Торопуло не стал читать.
   "Никакой поэзии, никакого быта, никакой истории, - подумал он. - Ничего,
нас возвышающего"».
В приведенном выше фрагменте можно заметить связь гастрономии с
социологией. Торопуло считал вегетарианцев людьми неполноценными,
неспособными ощутить все великолепие гастрономических вкусов.
Кроме того, Торопуло можно назвать литератором. Он способен с лету
процитировать подходящий к ситуации «гастрономический» отрывок
литературы. Это значит, что гурману не только нравится запоминать
понравившиеся отрывки о еде, но он еще и достаточно умен, чтобы вставить
их в подходящий контекст.
«- Черт возьми, не могли найти для Тифлиса ничего более характерного. Лучше
бы изобразили что-нибудь персидское, скажем, какое-нибудь восьмистишие:
  
   Я медом клянусь и короной варенья,
   И маслом чистейшим и без подозрения,
17
   Сиропом молочным и сахарным током,
   И влажной халвой с виноградным соком,
   Молочною сливкой, лозою давленой,
   И сыром, и млеком, и фигой хваленой,
   Дыханием дыни, желе трепетаньем,
   Тобой, варенец, вкуснотелым созданьем».

   «Библиотека Торопуло состояла из бесчисленного количества кулинарных


книг, каталогов фирм, иностранных и русских, альбомов с золотистыми,
бронзовыми, серебряными, звездчатыми, апельсинными бумажками,
тетрадей с конфетными бумажными салфеточками.
   На кулинарные книги иногда Торопуло поглядывал со сладострастием.
Отойдет на три, на четыре шага, обернется и посмотрит, и вдруг томно
станет у него на душе от скрывающихся за любительскими переплетами яств.
Хотя много на своем веку перепробовал блюд Торопуло, но еще более
скрывалось неиспробованных. Сидя перед своими книгами и смотря на них,
вздыхал Торопуло о кратковременности человеческой жизни, о том, что
всего нельзя перепробовать».
Автор проводит параллель между обожанием кулинарии Торопуло и
традиционным описание чувства влюбленности. Ведь романтический герой
обычно именно так любуется возлюбленной, вздыхает и сожалеет о
«кратковременности человеческой жизни», делая свою любовь смыслом
жизни.
Более того, Торопуло представляет из себя культуролога и историка в
области кулинарии. Он размышляет о различном восприятии разными
народами еды и мира вообще.
«Бегство Наполеона после Ватерлоо навело Торопуло на мысль, что
Наполеон любил макароны, изображенные китайцы напомнили Торопуло -
до какой степени гурманы китайские купцы. Он думал: "Китайцы
наслаждаются не только вкусом кушаний и напитков, но и звуками,
18
исходящими от них не только вне, но и внутри организма, оттенками красок
различных блюд, различными степенями тяжести и легкости, тягучести,
сыпучести".
   Торопуло вспомнил, как один китайский купец ел, как во время еды
изменялся цвет его кожи, из желтого переходил в оранжевый, из оранжевого
в красный, пока не стал фиолетовым.
   "Вот это культурная нация, - подумал Торопуло, - интересно узнать, что
делается теперь там, в Китае. Надо поговорить со знающим человеком"».
Торопуло открывается нам как человек, интересующийся и знающий
культуру еды разных народов. Он готов развиваться в своей любимой сфере.
«Мечты Торопуло прервал Евгений. Он влетел к нему. На толкучке он
купил драгоценную для Торопуло книгу о чае и кофе Мейснера, в переплете
XVII века, реставрированном в XVIII веке, с суперэкслибрисом города
Парижа. Содержание книги главным образом заинтересовало Торопуло.
Перед ним мелькнул плод в виде вишни, меняющий свой цвет по мере
созревания: сперва зеленый, затем красный и наконец темно-фиолетовый.
Торопуло расцеловал Евгения.
   Торопуло раскрыл книгу.
   - Нет, нет, - сказал он, - не сейчас, на сон грядущий, - и, держа книжечку,
сел на диван. - Что же вам подарить взамен? - сказал он, предвкушая,
пронизывая глазами книгу. -
   У меня есть чудесный кофе, надо спрыснуть эту чудную книжку. Посвятим
сегодняшний вечер этому напитку, очищающему кровь, разбивающему
тяжесть в желудке и веселящему дух. Знаете ли вы, что аббат Делиль писал о
кофе?
   Торопуло подошел к полке, достал стихи Делиля, раскрыл на закладке и
вдохновенно стал пересказывать:
   - Кофе недоставало Вергилию, кофе обожал Вольтер. Делиль сам любил
приготовлять божественный напиток. На жаровне раскаленной аббат, в
полном одиночестве (одиночество усиливает наслаждение, - пояснил
19
Торопуло), золото его окраски постепенно превращал в цвет черного дерева.
Все в том же одиночестве аббат заставлял кричать зерна под железными
зубцами и, очарованный ароматом, без посторонней помощи, погружал в
воду смолотый кофе. Но вот все готов. И мед американский, выжатый из
сахарного тростника африканцем; вот и японская эмаль притягивает
кофейные волны; кофе соединяет в себе дары двух миров. Аббат пьет, и в
каждой кофейной капле для него луч солнца…
…- А в Норвегии, во время деревенских праздников, этот аравийский
напиток варят вместе с селедочными и угриными головками, должно быть,
для придания особого вкусового оттенка. Любопытно?».
«"Теперь, - отложив бумажку, продолжал размышлять Торопуло, - кофе
на конфетных бумажках изображается иначе, два-три летящих стула и
круглый столик - так сказать, уголок кафе; раньше кофе ассоциировалось с
женщиной, подающей кофе; интересно знать, на Востоке по-прежнему кофе
ассоциируется с женщиной или нет? А если с женщиной, то с какой?"»
«Вкус – это продукт времени и социума, на кухне так же, как в музыке
и архитектуре». Это означает, что у каждой нации есть свои блюда или
способы приготовления общеизвестных блюд. Но со временем общество
вырабатывает особый, доработанный, «идеальный» вкус, который может
понравится людям разных культур. Именно таким способом возникает
интернациональная кухня. «Выражение интернациональная кухня имеет два
совершенно противоположных значения: с одной стороны, в
уничижительном смысле оно указывает на кухню, оторванную от корней,
анонимную, здоровой реакцией на которую будет справедливое требование
возвращения к местным, народным блюдам; с другой стороны, это
выражение обозначает великую кухню, способную стать интернациональной,
поскольку знающие её шеф-повара понимают базовые основы этой кухни и
обретают изобретательским духом, в то же время постоянно стремясь к тому,
чтобы вычленить из этих основ некий новый, неизведанный вкус» [Ревель,
2004]. Таким образом, мы видим, насколько национальная и
20
интернациональная кухня может являться показателем развития культуры.
«Еда перестает быть национальным идентификатором культуры и становится
идентификатором современной культуры вообще» [Щербинина, 2012].
Но все же Торопуло иногда отвлекался от культурного контекста
блюда и просто восхищался самой природой продукта. Он невероятный
фантазер, творец образов еды.
«На заводском дворе какой-то предмет напомнил Торопуло ананас.
   "Ананас - по благородству самый превосходный плод", - вспомнил
Торопуло».
Кроме того, мы в очередной раз убеждаемся в серьезности, с какой
инженер подходит ко всем историческим фактам гастрономии. У него не
просто необычное и обширное собрание библиотеки, но он умеет с
легкостью в ней ориентироваться и находить нужные строки. Составленный
им каталог по меню, которые него имеются, говорит о научном подходе
Торопуло к своему хобби.
 «- А вот я сейчас отыщу меню, - сказал Торопуло. Торопуло прошел в свой
кабинет и достал папку с меню, справился по каталогу и понес папку на
кухню. Нашел No 233».
  Если у Фелинфлеина еда воспринималась как развлечение, то у
Торопуло весь мир и есть еда.
«Фелинфлеин сидел рядом на табуретке, курил и завидовал Торопуло.
Чего-чего только за свою жизнь не ел Торопуло! И студень из оленьего рога,
и губы говяжьи с кедровыми орешками, с перцем, с гвоздикой, и желудок
бараний по-богемски и по-саксонски, и пупки куриные, искрошенные в
мелкие кусочки, и хвосты говяжьи, телячьи и бараньи, и колбасы раковые, и
телячьи уши по-султански, и ноги каплуна с трюфелями, и гусиные лапки по-
биаррийски, и цыплят с грушами, и ягнячьи головки в рагу, и яйца со
сливками, и петушьи гребни. Смешно и интересно. Вся жизнь добряка была
посвящена еде».

21
На мир Торопуло смотрит не объективно, а через призму кулинарии,
обнаруживая в каждом предмете и существе признаки еды. Так он лучше
воспринимает, чувствует этот мир, получает больше наслаждения и,
следовательно, получает больше удовлетворения от созерцания
окружающего.
«- Не правда ли, этот холм похож на страсбургский пирог? - обернулся
Торопуло к Лареньке, - и не только по форме, - разглядывая холм, продолжал
он, - но и по цвету. Как все удивительно в природе! И обратите внимание на
этот пень - ни дать ни взять ромовая баба! А вода в этом пруде цвета сока
винограда; подойдемте поближе, удивительный эффект производит солнце.
Это мой любимый уголок; здесь люблю я созерцать природу. Как хорошо
щекочет в лесу запах земляники летом! Осенью - грибов! Обратите внимание
на нашу живописную местность: внизу стоит город, правильной круглой
формы, молочно-белый, со стенами точно из марципана, с деревьями, с
переливающимися на солнце листьями, точно желатин, окруженный
салатными, картофельными, хлебными полями: там идет бык со своим
сладким мясом у горла, там великолепная йоркширская свинья трется о
высокую сосну. И как странно! Ядовитые для нас волчьи ягоды - лакомое
блюдо для дроздов и коноплянок, а похожие на черные вишни ягоды
белладонны - первая еда для дроздов! А иволги и тетерева - человечнее, они
любят землянику».
Торопуло даже умудряется судить о человечности птиц по еде,
которую они употребляют. То же относится, скорее всего, и к людям, его
окружающим. Ассоциация холма с пирогом может иметь свой исторически
подтекст. «Пирог в народном мировосприятии – один из наиболее наглядных
символов счастливой, изобильной, благодатной жизни. Пирог – это «пир
горой», рог изобилия, вершина всеобщего веселья и довольства, магическое
солнце материального бытия…Эпикур выделяет в жизни человека три вида
удовольствия: от еды и питья, от любви и эстетическое в области зрения и
слуха» [Краснова, 2000].
22
«В это время персиковое освещение дня сменилось для Торопуло
гранатовой окраской вечера и предчувствуемым виноградным зеленовато-
голубоватым светом белой ночи.
Когда настало это сладостное виноградное освещение фонарей, вышел
Торопуло. Чудный мир, привнесенный им, улыбался ему; просил назвать
себя и показать другим людям».
Гурман не просто видит мир гастрономическими метафорами. Он
тонко чувствует оттенки каждого цвета и вкуса продукта. Именно так обычно
чувствует мир талантливый художник, способный передать тонкости,
оттенки, изюминку изображаемого предмета. Только такое искусство
способно задеть струны души других людей.
«И Торопуло иногда вспоминал о юге, и Торопуло иногда мысленно
блуждал по ялтинскому берегу. Ах, как хороша ночь! Темно, темно, осень.
Очень яркие лучи идут от ларьков; горы фруктов, фрукты необычайной
яркости, горы дынь, горы арбузов, ветки мандаринов, грязная девчонка
продает фиалки и розы; все освещено качающимися керосиновыми фонарями
или свечами; каждый духан точно вырезан в черном бархате ночи. Торопуло
взял "Тысячу и одну ночь", но хорошо знакомая лакомая книга не читалась.
Тогда взял журнал "Восток" Торопуло. И вот, яблоки - словно рубины
старого вина, айва - словно шары, скатанные из мускуса; фисташки с сухой
усмешкой и влажными устами; цвет персиков в густых ветвях. Сахарные
груши сладко смеются, гроздья винограда висят как связки жемчугов. Мед
абрикосов и мозг миндаля заставляют томиться уста. Кусты красного
винограда огненного цвета, как вино, сладостно сковывают самую кровь.
Ветки апельсинов и свежая листва лимонов, финиковые рощи по всем
углам...
   Сад, словно кудесник, наполнил комнату Торопуло; дыни лежали у ног его
пестрыми ларцами».
Временами Торопуло сбегает от реальности в своих грезах. Он
способен так реально мечтать и детально воображать «гастрономические
23
картины», что граница между воображением и реальностью у него
постепенно стирается.
Еда для Торопуло – это источник счастья. Он всегда знает, как поднять
себе настроение. В каком-то смысле можно сказать, что он познал себя. Он,
как безумный творец, не может ни о чем думать в момент творчества. Он
поглощен вдохновением. Скорее всего, творческий процесс для него
аналогичен катарсису.
«Чтобы утешить себя, чтобы отделаться от мыслей о смерти, Торопуло
оправил баранью заднюю ногу, взлупил с нее кожицу, не отделяя от ручки;
мясо разрезал ножом в листочки, насколько возможно тонко, но, не отделяя
от кости. Взял петрушки, изрубил дробно, стер в порошок тмину, лаврового
листа, прибавил подсолнечного масла, соли, крупного перцу, вымешал и,
этой смесью начинив мясо, наволок кожу, зашил; обернул в бумагу и стал
жарить на вертеле.
   И от любимого занятия стала неотчетливой его тоска, замирала, замирала и
совсем прошла».
Понять мир инженера Торопуло нам помогает его кот. Он является как
бы маленькой копией и продолжением своего хозяина. Жизнь кота была
наполнена ожиданием еды, употреблением ее и отдыхом после еды. Лучшего
себе никакой гурман не может вообразить. Кот никогда был не прочь поесть
и всегда ходил хвостом за любимым хозяином в надежде заполучить какой-
нибудь деликатес. Но к счастью или к сожалению для него, Торопуло следил
за его диетой. Скорее всего, он действительно любил своего кота и проявлял
к нему заботу таким образом.
«Ларенька, сидя на диване, разговаривала с Мурзилкой, толстым,
ласковым, буддоподобным котом, с белым нагрудником; казалось, что кот,
несмотря на свой божественный вид, вот-вот сядет к столу и начнет
гурманствовать. Розовоносый, украшенный ложными глазами и ушами как
бы на розовой подкладке, кот всегда пел при виде Торопуло. Кот оживал с
утра, в ожидании пищи. Ходил неотступно следом за Торопуло; взбирался к
24
нему на плечо и ударял в щеку холодным носом. Но Торопуло кормил кота в
определенные часы, чтобы не испортить коту аппетита. С аппетитом
пообедав, кот разваливался на диване и погружался, если никого не было, в
сладостный сон до следующего утра. Если играла музыка, кот приоткрывал
глаза и некоторое время слушал; если садились рядом с ним, он садился
тоже; наказывать себя он разрешал только Торопуло».
«Топилась печь. Мурзилка карабкался по библиотечной стремянке все
выше и выше, он улегся на последнюю перекладину и стал рассматривать
гостей, стараясь понять, чем они заняты - не едят ли? Затем он принялся
мыться, посматривая вниз; затем он запел, смотря задумчиво в окно.
   Там уже видны были очертания покатых крыш и радиомачт в хлопьях
неожиданного снега.
   Мурзилка смотрел в окно, опустив хвост. Мурзилка лежал на фоне
поваренных книг, высоких, толстых и драгоценных, где так дивно описано
приготовление голубей по-австрийски, по-богемски, по-саксонски, по-
провинциальному, по-станиславски и по "другим манерам". Книги, где
описывались "голуби с огурцами", "голуби с брюквой", "голуби в халате" и
"голуби на рассвете". Бедный Мурзилка не подозревал о всех этих блюдах и
о возможности такого разнообразия».
Автор жалеет Мурзилку, потому что тот не знает о существовании
стольких блюд с голубями, хотя самих голубей, возможно, он успел
попробовать в своей жизни. На самом деле кот был уже и без того счастлив.
Его настроения отражают состояние хозяина. Сам Торопуло, как бы ни
любил изысканные рецепты, все-таки не отрицает превосходства
естественного вкуса продукта.
 «Торопуло был горд тем, что друг его толст, что весит он много, что
хвост его похож на трубу, что друг его разборчив, что пьет он только теплое
молоко, а от холодного отказывается, что стоит его пропитание дороже
охотничьей собаки, что любит его друг смотреться в зеркало и перед
зеркалом мыться».
25
Гурман романа гордится своим домашним питомцем, видя в нем себя.
А значит, он гордится и собой, и своим образом жизни. Его радует мысль,
что он можешь обеспечить достойное питание, а значит и достойную жизнь,
себе и своему питомцу.
Торопуло ощущает себя не просто неким царем и мудрецом в мире
еды, но и покровителем всех обитателей этого мира.
«- Хе-хе, чем нас хозяин сегодня попотчует? - сказал один из гостей,
потирая руки, останавливаясь в дверях и созерцая стол.
   - Предвкушаю, предвкушаю. Во всем городе только мы порядочно кушаем.
Остальные едят всякую чепуху.
   - Да, - ответил Торопуло, - вы ко мне как мотыльки на огонь. Вы бы без
меня пропали; да и мне было бы без вас скучно. Вы моя семья; моя прямая
обязанность о вас заботиться».
Но гости воспринимают такие собрания больше как развлечение или
возможность отведать изысков. Возможно, Торопуло ничего больше от них и
не ожидает. Ему важны собственные чувства, свое состояние, которое он
подпитывает, ощущая собственную важность и исключительность в этом
мире. «Настоящие боги погружены в высочайшее счастье и
самонаслаждение. Им несвойственны никакие заботы, они ни на кого не
гневаются и никого не награждают…, они едят и пьют для поддержания
организма» [Лосев А.Ф.] При таком толковании понятия бога, легко провести
параллель с Торопуло.
«Сегодня лампа горела в комнате Торопуло, хозяин возвышался в
кресле, гости сидели на диване и вели рукописный журнал под названием
"Восемь желудков".
   В кружке Торопуло все носили не свои имена, а чужие - звучные и
театральные. Торопуло сросся с именем Вакха; Евгений носил с изяществом
имя Вендимиана, что значит: "собиратель винограда"; худенький молодой
художник Петя Керепетин гордо ходил, выпятив грудь, под именем Эроса. А

26
свою жилицу Торопуло низвел в Нунехию Усфазановну. Сейчас она пошла
покупать для себя пирожное».
Название журнала «Восемь желудков» сатирически намекает нам, что
присутствующие в комнате являются прежде всего желудками, а не людьми.
Их желудки поработили их, заставляя желать деликатесов и думать о них.
Древнегреческие имена, конечно, присвоены каждому из героев
неспроста. Вакх (Ба́хус, Дио́ни́с) — в древнегреческой мифологии младший
из олимпийцев, бог растительности, виноградарства, виноделия,
производительных сил природы, вдохновения и религиозного экстаза.
Вендимиан – собиратель винограда, Эрот — бог любви в древнегреческой
мифологии, спутник и помощник Афродиты. Герои примеряют маски богов,
погружаясь в другую действительность. Они не бегут от действительности, а
просто играют со своими образами.
Керепетин помощник богини, не связанной, ни с вином, ни с едой.
Этой отличает его от других. Возможно, он не может отвлечься от
реальности, как другие участники мероприятия. Ему не хватает своей дочери
и ее любви. Своим вымышленным именем он пытается компенсировать свою
нехватку любви. Следующий фрагмент показывает нам, возможно,
гипертрофировано, что в нем есть капля милосердия, и мысли его
сосредоточены не только на еде.
«Ермилов стал рассказывать Евгению:
   - Раз я ехал в трамвае. Это было в голодное время. Пробрался к
выходу и вдруг слышу такой разговор: "Я вас научу, лучшие сорта - доги,
бульдоги, мопсы. Ввинтите крюк в потолок, поставьте таз, табуретку,
наденьте собаке петлю... я всегда так делаю. Режу и кровь выпускаю. Затем
кладу в уксус на четыре дня. Поверьте, очень вкусно. И вы будете таким же
полным".
   Я обернулся. Позади меня полный человек говорил тощему: "Только
для этого необходимо подговорить мальчишек".

27
   - Вы напомнили мне, - сказал Эрос-Керепетин, - случай в Петергофе:
то было во время всеобщего голода. Парк был погружен в сумрак: в
небольшой комнате собрались двенадцать сотрудников местного музея,
среди молодых людей была и старушка, кончившая Бестужевские курсы. На
столе, накрытом белой дворцовой скатертью, зашумел самовар, появились на
блюде, украшенном вензелем, ломтики черного хлеба и огромная банка,
наполненная засахарившимся медом.
   Из окна открывался вид на море. Научные работники сидели в своих
довоенных костюмах, помощник хранителя отделения - в изящном вестоне.
   Хлеб и мед поглощались и вызывали род опьянения; глаза у всех
разгорелись, и все торопились есть. И вдруг пировавшие замолчали, со
стыдом и смущением переглянулись, перестали есть и оживленно шутить и
отвели взоры от банки с медом.
   Среди полного безмолвия старушка просительным тоном сказала:
   - Вы ничего не будете иметь против, если я возьму этот мед себе?
   - Конечно, конечно! - оживились все и ответили почти хором: -
Ничего не имеем против!
   Старушка вытащила из банки мышь и хладнокровно держала ее за
хвост над банкой, пока мед не стек обратно в банку. Подошла к окну и
выбросила мышь в парк. Довольная, направилась вместе с банкой в свою
комнату.
   На следующий день мы все с завистью узнали, что она пошла в
близлежащую деревню и выменяла этот мед на двадцать бутылок молока».
У любого вызовет ужас факт поедания собак, тем более домашних,
породистых, просто ради вкуса. И неудивительно, что у Пети Керепетина
возникла ассоциация сразу с голодными годами блокады. Но самое
интересное здесь то, что никто не поддержал разговор с ним на эту тему, не
выразил ужаса по поводу убийства животных, не выразил сочувствия
блокадникам…Неужели эти люди забыли, что такое человеческие чувства?
Неужели человеческая страсть к еде вытеснила саму человечность?
28
Удивительным образом прием пищи может стать невербальным
способом общения. И даже более, совместный прием пищи может служить
предлогом для дальнейшего общения. Это говорит об интимности процесса
еды.
«Евгений отказался от телятины и просил передать ему гуся, очень
понравившегося Нинон. Лицо Евгения молчаливо выражало страсть. Как бы
невзначай юноша спутал рюмки и, смотря на Нинон, выпил ее рюмку. Нинон
не рассердилась.
   Евгений, передавая ей соус, коснулся как бы невзначай ее руки. Соседка не
отдернула своей руки, а посмотрела Евгению в глаза».
В следующем диалоге, автор устами Евгения озвучивает, возможно,
самую главную проблему произведения. Люди относятся иронически ко
всему, чего не понимают. Или испытывают стыд от своей серости и
заурядности. Окружение Торопуло не способно постичь глубину его
мироощущения. Они даже не осознают всю значимость гастрономической
сферы для своего знакомого. Люди обычно считают странными людей, чем-
то сильно увлеченными.
«- Я вас угощу великолепной наливкой торопуловского приготовления, -
сказал он.
   - Это еще что такое? - спросила Нинон.
   - Это инженер, если можно так выразиться, с конфетной душой. Но я шучу,
он очень добрый и славный человек; я очень его люблю, но наше горе
заключается в том, что ко всему мы относимся иронически. К тому же наша
ирония проистекает не из глубокого познания жизни и борьбы,
противоположных принципов, а просто из некоторой лености, быть может,
стыдливости, быть может, из нежелания вникать, если можно так выразиться,
в сущность вещей. Ирония заменяет нам стыдливость».
Возможно, Евгений тоже относится к особому типу людей, тонко
чувствующих окружающий мир. Но в нем это не так гротескно выражено,
как в Торопуло.
29
«Евгению жаль было покинуть мир, где росли баранья трава, волчье
лыко, вороний глаз, светляк, козьи рожки, медвежьи пучки, кокорыш,
петушья нога, кошачьи шапки, золотые розги, водоглаз, змеиная трава, песьи
вишни, душистые кудри, конская грива, фиалка собачья и медвежий
виноград».
Подводя итоги, хочется сказать об особой роли мотива еды в романе.
«В тексте реализуется две основные функции: еда рассматривается как
основной жизненный компонент и в то же время как элемент, побуждающий
к коммуникативной активности» [Филиппова]. Действительно, мы понимаем,
что еда является предлогом для сбора гостей Торопуло, который в свою
очередь не представляет уже свою жизнь без искусства еды.
«Еда выступает и как полноправный член изобразительной
информации, реализующийся в живописном произведении. Образное и
вербальное восприятие, объединяясь, организуют целостные картины,
связанные с едой» [Филиппова]. Кроме того, мы наглядно убедились как
искусство кулинарии незаметно, но настойчиво проникает во все другие
виды искусства.
Но, в то же время, сложно не заметить авторской иронии. «Жизненная
ценность еды может заостряться до превращения ее в своеобразное лекарство
от болезни, боли и даже смерти… если питание воплощает жизнь, то
признаком экзистенциальной смерти служит нарушение его процессов»
[Жолковский, 1996].
«Драматизация современной жизни происходит через драматизацию
пищевых процессов, гастрономических явлений кулинарных поисков»
[Щербинина, 2012]. И это происходит не случайно. Процесс принятия пищи
понятен и необходим каждому. Это жизненно важная процедура, способная
передать вкусы, интересы, состояние, чувства человека. «Гастрономические
образы транслируются в другие сферы жизнедеятельности, встраиваются в
самые разные социальные практики. Просматривается жесткая параллель:
мир как пир, жить – значит жрать…Все представимо, определимо,
30
вербализуемо через пищевые метафоры. В связи с этим символична
омонимия глагола есть: 1) быть, 2) питаться» [Щербинина, 2012].

31
Заключение

На основании проведенного исследования можно заключить, что


гастрономические мотивы не только содействуют созданию художественного
единства в произведение К.Вагинова «Бамбочада», но и заключают в себе
некий языковой код, образующий цепь дополнительных смыслов. Кроме
того, мы наглядно убедились, что гастрономия являет собой в данном тексте
самостоятельный вид искусства, способный поглотить гурмана, так же, как
живопись поглощает художника, а литература – писателя. Несмотря на
некоторую точность, необходимую для приготовления пищи, кулинария
открыта для творчества и экспериментов. Мы увидели, как литературный
герой способен самовыражаться на самом высоком интеллектуальном уровне
при помощи повседневного бытового процесса. Мы буквально «ощущаем»
вкусы героя, его чувства и эмоции и, как следствие, лучше понимаем его
сущность.

На мой взгляд, мотивы гастрономии могут помочь писателю взглянуть


на привычные описания и сюжеты с новой стороны. Именно поэтому такие
мотивы имеют большой потенциал в создании оригинальных
художественных текстов. А изучение эволюции развития гастрономических
мотивов в литературе остается актуальной проблемой и по сей день.

32
Список использованной литературы

1. Авдиев И. Клюква в сахаре // Новое лит. обозрение. - М., 1996. - N 21. -


С. 276-287
2. Вайс Д., Куммер Р. Советский дискурс о пище // Еда по-русски в
зеркале языка. М., 2013.
3. Далешаль У., Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. Введение. Пищевое
поведение и язык // Еда по-русски в зеркале языка. М., 2013.
4. Доминика Мишель. Ватель и рождение гастрономии. М., 2002.
5. Жолковский А.К. Еда у Зощенко // Новое лит. обозрение. - М.,
1996. - N 21. - С. 258-273
6. Корнилов Т.Ю. Мотив еды в романе И.А. Гончарова
"Обыкновенная история" // Вестн. Алт. гос. пед. акад. Сер.:
Студенч. и магист. работы. - Барнаул, 2012. - Вып. 10. - С. 35-42
7. Краснова Е.В. Фламандский стиль "Обломова": мотив "еды" и
его функция в романе И.А. Гончарова // Третьи Майминские
чтения. - Псков, 2000. - С. 79-85
8. Курицын В. Свинина могла бы быть более выразительной //
Октябрь. - М., 1996. - N 7. - С. 181-184
9. Похлебкин В. Кушать подано! // Соврем. драматургия. - М.,
1992. - N 2. - С. 165-178
10.Похлебкин В. Кушать подано! // Соврем. драматургия. - М.,
1993. - N 1. - С. 192-201 
11.Протанская Е.С.; Акиндинова Т.А. Еда в мире русской
литературы // Философские пиры Петербурга. - СПб., 2005. - C.
69-74
12.Ревель Ж.-Ф. Кухня и культура: Литературная история
гастрономических вкусов от Античности до наших дней / Пер. с
фр. - Екатеринбург: У-Фактория, 2004. - 335 с. - (Масскультура) 

33
13.Сердюченко В. Русская литература и еда // Нева. - СПб., 2004. -
N 10. - C. 258-260
14.Филиппова Е.В.Функционирование топоса "еда" в романе И.А.
Гончарова "Обломов" // Принципы и методы исследования в
филологии: конец ХХ века: Научно-методический семинар
"Textus". - СПб.; Ставрополь, 2001. - Выпуск 6. - C. 240-244
15.Щербинина Ю. Дикта(н)т еды // Нева. - СПб., 2012. - N 7. - С. 221-230

34

Оценить