Вы находитесь на странице: 1из 570

ВВЕДЕНИЕ В ВОСТОКОВЕДЕНИЕ

Под редакцией проф. Е. И. Зеленева и


проф. В. Б. Касевича

Санкт-Петербург
2010
Ответственные редакторы: доктор исторических наук Е. И. Зеленев (С.-Петерб. гос. ун-т)
доктор филологических наук В. Б. Касевич (С.-Петерб. гос. ун-т)

Введение в востоковедение. — 000 с.

Издание отражает первый в российской и мировой науке опыт обзора востоковедения как особой
комплексной дисциплины. Отдельные главы и разделы посвящены изучению языков, литератур, культур, исто-
рии, экономики, социологии и других аспектов стран и обществ Азии и Африки.
Может быть использована обучающимися по направлению 030800.62 «Востоковедение, африканистика», а
также всеми, интересующимися Азией и Африкой.
Монография подготовлена коллективом ведущих специалистов-востоковедов Восточного факультета
Санкт-Петербургского государственного университета на основе материалов курса лекций по дисциплине
«Введение в востоковедение, африканистику».

© Восточный факультет СПбГУ


© Авторский коллектив
Оглавление
стр.
Предисловие…………………………………………………………………………
Востоковедное научное знание: к новой картине мира …………………………
Востоковедение как комплексная наука…………………………………………..

Язык………………………………………………………………………………….
Язык и этнос…………………………………………………………………......
Язык и общество…………………………………………………………………
Вводные замечания…………………………………………………………..
Социальные факторы и характеристики текста……………………………
Языковые контакты………………………………………………………….
Язык, история, география……………………………………………………

Текст…………………………………………………………………………………
Основные понятия текстологии……………………………………………......
Историко-филологическое описание памятников…………………………….
Миф, эпос, фольклор, литература………………………………………………

Литературатуроведение ……………………………………………………………
Что такое литература? ………………………………………………………..
Что такое литературоведение? . ……………………………………………..
Литературная критика ………………………………………………………..
Теория литературы …………………………………………………………...
История литературы ………………………………………………………….
Литературоведение в связи с другими науками ……………………………
Литературоведение и востоковедение……………………………………….
Основы фольклористики ……………………………………………………….
Литература Древнего Востока …………………………………………………
Литературы Индии ………………………………………………………….......
Арабская литература ……………………………………………………………
Персидская литература …………………………………………………………
Китайская литература …………………………………………………………..
Японская литература ……………………………………………………………
Литература народов Африки южнее Сахары …………………………………

Страны Азии и Африки в мировой истории………………………………………


Источниковедение……………………………………………………………….
Историография и вспомогательные исторические дисциплины……………..
Формационный подход………………………………………………………….
Цивилизационный подход………………………………………………………
Новейшие тенденции в исторической науке…………………………………..

Особенности мировосприятия в восточных сообществах……………………….


Этнокультурные особенности народов Азии и Африки……………………..
Этнопсихологические особенности народов Азии и Африки……………….

Антропология, социология и востоковедение……………………………………


Экономика Востока в антропологической перспективе ………………………...
Антропологический подход к изучению экономик Востока ………………..
Культура и экономика………………………………………………………….
Религия и хозяйственная деятельность………………………………………..
Право на Востоке…………………………………………………………………...
Восток и «правовой нигилизм» ………………………………………………..
Право и «Общество» …………………………………………………………...
Право и «Культура» ……………………………………………………………
Юридическая антропология (антропология права) и обычное право ............

Восток как родина мировых и основных национальных религий………………


Восточное христианство ……………………………………………………….
Жизнь Иисуса Христа………………………………………………………
Раннее христианство………………………………………………………..
Споры о Христе и Троице………………………………………………….
Восточная церковь и христианский Восток ………………………….......
Российская традиция изучения христианского Востока ………………...
Ислам…………………………………………………………………………….
Пророки………………………………………………………………………
Мухаммад в Мекке………………………………………………………….
Мухаммад в Медине………………………………………………………...
Четыре праведных халифа …………………………………………………
Горизонты ислама и его вероучение………………………………………
Мусульманское право………………………………………………………
В поисках знания……………………………………………………………
Отечественное исламоведение……………………………………………..
Иудаизм…………………………………………………………………………..
Общее понятие………………………………………………………………
Заповеди и принципы веры иудаизма……………………………………...
Танах…………………………………………………………………………
Иудаизм в эпоху эллинизма………………………………………………...
Устное учение в иудаистской традиции. Мишна и Талмуд……………...
Каббала………………………………………………………………………
Календарь……………………………………………………………………
-4-
Праздники……………………………………………………………………
Погребальные обряды………………………………………………………
Реформистский и консервативный иудаизм ……………………………...
Индуизм …………………………………………………………………………
Особенности индуизма …………………………………………………….
Священный индуизм ……………………………………………………….
Этапы становления индуизма …………………………………………......
Мировоззренческие принципы индуизма ………………………………...
Четыре цели жизни …………………………………………………………
Основные боги и направления индуизма …………………………………
Религиозная практика индуизма ………………………………………......
Философия ………………………………………………………………….
Буддизм…………………………………………………………………………..
Азбука буддизма…………………………………………………………….
Ведийская религия и истоки буддизма……………………………………
Буддизм и роль будды/Будды……………………………………………...
Путь буддиста и путь Будды………………………………………….........
Категории кармы и нирваны………………………………………….........
Буддийская церковь………………………………………………………...
Буддийская космология……………………………………………….........
Некоторые особенности махаянистского буддизма……………………..
Зороастризм……………………………………………………………………..
История зороастрийского вероучения ……………………………………
Состав авестийского собрания ……………………………………………
Заратуштра и основы его вероучения …………………………………….
Зороастризм после Заратуштры …………………………………………...

Основные регионы Востока…………………………………………………….....


Древний Восток ……………………………………………………..................
Изучение Древнего Востока……………………………………………….
Дешифровка древневосточной письменности …………………………..
Дешифровка древнеегипетской письменности ………………………….
Дешифровка аккадской клинописи ………………………………………
Археология Древнего Востока ……………………………………………
Современное состояние науки о Древнем Востоке ……………………..
Современные представления об исторических процессах на Древнем
Востоке. Развитие и изменение политических структур ……………..
Состав населения и языки древнего Ближнего Востока. Этнология
древности ………………………………………………………………...
Семитология ………………………………………………………………..
Ближний Восток: эволюция историко-культурного пространства в мире
-5-
ислама ……………………………………………………………………......
Пространственно-временные границы историко-культурного региона..
Ближний Восток: эволюция историко-культурного пространства……..
Хозяйственно-культурные типы и социально экономические отноше-
ния……………………………………………………………………...…
Становление государственных политических институтов……………...
Заключение………………………………………………………………….
Основные события и личности……………………………………………
Восточная Азия………………………………………………………………….
Пространственно-временные границы……………………………………
Хозяйственно-культурные особенности………………………………….
Традиционные представления о месте региона в мире………………….
Особенности духовной культуры и религиозная ситуация……………..
Восточная Азия — «сфера иероглифической культуры»……………….
Историко-культурная специфика отдельных стран региона……………
Восточная Азия в новейшее время………………………………………..
Хронология основных событий истории стран Восточной Азии………
Юго-Восточная Азия……………………………………………………………
Южная Азия…………………………………………………………………......
Африка южнее Сахары………………………………………………………….
Западная Африка: Республика Мали……………………………………...
Тропическая Африка: Демократическая Республика Конго…………….
Южная Африка: Южно-Африканская Республика (ЮАР)……………....
Восточная Африка: Танзания……………………………………………...
Хронология Африки (основные вехи) ……………………………………

Центральная Азия………………………………………………………………..
Основные события и личности в истории Центральной Азии (хроноло-
гическая таблица)…………………………………………………….......
Южный Кавказ (Закавказье) …………………………………………………...
Основные события и личности в истории Южного Кавказа (хронологи-
ческая таблица)………………………………………………………...

Страны Азии и Африки в истории и теории международных


отношений……...
Международные отношения и мировая политика…………………………….
Понятие «система международных отношений»………………………….......
Страны Азии и Африки в истории международных отношений в древности
и средневековье………………………………………………………..........
Страны Азии и Африки в истории международных отношений в Новое и
Новейшее время………………………………………………………….....
Историко-культурные регионы Востока как подсистемы современных
международных
-6-
отношений………………………………………………….

Геополитический и геостратегический методы исследования в востоковеде-


нии………………………………………………………………………………

Основные этапы истории отечественного востоковедения……………………...


Начальный этап изучения Востока в России………………………………….
Изучение Востока в России в XVIII в………………………………………….
Востоковедение в России в XIX в……………………………………………...
Востоковедение после Октябрьской революции……………………………...
Развитие востоковедения после Второй мировой войны…………………….
Востоковедение в России на рубеже XX и XXI вв……………………………
Восточный факультет Санкт-Петербургского государственного универси-
тета……………………………………………………………………..........
Институт стран Азии и Африки Московского государственного универси-
тета……………………………………………………………………..........

Прикладное востоковедение………………………………………………………
Из истории прикладного востоковедения в России. Востоковедение и
внешнеполитическая служба………………………………………………
Прикладное востоковедение в истории военной службы…………………….
Прикладное востоковедение в истории миссионерской службы……………
Прикладное востоковедение в СССР………………………………………......
Прикладное востоковедение сегодня………………………………………….

Рабочая программа курса «Введение в востоковедение» ..……………………...


Приложение 1. Вопросы к экзамену ……….………………………………….
Приложение 2. Список дополнительной литературы ..………………………

-7-
Предисловие
Настоящее издание предназначено для студентов, обучающихся по программе
«Востоковедение, африканистика» на первом курсе бакалавриата (в дальнейшем в
данном пособии термин «востоковедение» употребляется для краткости вместо со-
ставного «востоковедение, африканистика»).
Коллективная монография, отражающая содержание учебного курса «Введение в
востоковедение», призвана дать студентам, избравшим востоковедение своей специ-
альностью, основные представления о том, чем занимаются востоковеды, какие
проблемы решают, какими знаниями, умениями, навыками они должны обладать для
решения соответствующих проблем.
С одной стороны, содержание курса и, соответственно, пособия должны вводить
учащихся в те сферы научного знания, которые в дальнейшем будут изучаться более
детально на материале конкретных ареалов, языков и культур, а также в рамках кур-
сов общего порядка (таких, как «Введение в языкознание», «Введение в литературо-
ведение» и др.). С другой стороны, в учебном курсе и пособии к нему особое внима-
ние уделяется аспектам, которые по разным причинам недостаточно представлены в
более частных курсах, однако важны для востоковедения в целом; последнее относит-
ся, например, к базовым понятиям этнопсихологии или фольклористики — дисци-
плин, которые до настоящего времени не занимали должного места в учебных про-
граммах, но без овладения которыми образование востоковеда вряд ли можно считать
полным.
К сожалению, в пособии не получила освещения искусствоведческая проблемати-
ка: на сегодняшний день в университетском востоковедении не сложилась достаточно
прочная традиция изучения искусства стран Азии и Африки, и соответствующие кур-
сы не представлены в учебном плане направления «Востоковедение, африканистика».
Вероятно — особенно учитывая характерный для последнего времени живой ин-
терес к Востоку — пособие «Введение в востоковедение» будет интересно и для бо-
лее широкой аудитории.
Монография написана коллективом авторов. Вполне понятно, что у разных авто-
ров взгляды на те или иные проблемы не обязательно совпадают, могут отличаться
теоретические и даже политические установки. Наконец, есть индивидуальные стили-
стические предпочтения. Все эти «разногласия» редакторы не считали нужным (и
даже возможным) унифицировать, приводить к «общему знаменателю». В сущности,
студенту полезнее с самого начала привыкать к тому, что хотя наука стремится к
объективной истине, добывают эту истину «живые люди» со своими склонностями,
увлеченностями и т. п.
Разделы монографии принадлежат следующим авторам: «Предисловие» —
Е. И. Зеленев, В. Б. Касевич; «Востоковедное научное знание: к новой картине мира»
— Е. И. Зеленев, «Востоковедение как комплексная наука», «Язык», «Текст» —
В. Б. Касевич; «Литературоведение» — А. В. Образцов, «Основы фольклористики» —
О. Ю. Завьялова, «Литература Древнего Востока» — Ю. Н. Прорубщикова, «Литера-
туры Индии» — С. О. Цветкова, «Арабская литература» — М. Н. Суворов, «Персид-
ская литература» — М. С. Пелевин, «Китайская литература» — А. Г. Сторожук,
«Японская литература» — Л. Ю. Хронопуло, «Литература народов Африки южнее Са-
хары» — А. В. Ляхович; «Страны Азии и Африки в мировой истории» — Н. А. Самой-
лов; «Антропология, социология, востоковедение», «Экономика Востока в антрополо-
гической перспективе», «Право на Востоке» — В. В. Бочаров, «Восток как родина
мировых и основных национальных религий», «Буддизм» — В. Б. Касевич; «Вос-
точное христианство», «Ислам» — М. А. Родионов; «Иудаизм» — И. Р. Тантлевский,
«Индуизм» — М. Ф. Альбедиль, «Зороастризм» — В. Ю. Крюкова; «Древний Восток»
— Н. В. Козырева, «Ближний Восток: эволюция историко-культурного пространства
в мире ислама» — Н. Н. Дьяков, «Восточная Азия» — Н. А. Самойлов; «Юго-Восточ-
ная Азия» — В. Н. Колотов, Б. Н. Мельниченко; «Южная Азия» — Н. В. Гуров,
Ю. Г. Кокова; «Центральная Азия», «Южный Кавказ (Закавказье)» — А. К. Алексеев;
«Африка южнее Сахары» — А. С. Зданевич; «Особенности мировосприятия в восточ-
ных сообществах» — А. Г. Сторожук; «Этнокультурные особенности в странах Азии
и Африки» — Н. В. Григорьева; «Этнопсихологические особенности народов Азии и
Африки» — Н. А. Спешнев; «Страны Азии и Африки в контексте истории и теории
международных отношений» — Е. И. Зеленев, Н. А. Самойлов; «Геополитические и
геостратегические методы исследования в востоковедении» — Е. И. Зеленев; «Основ-
ные этапы истории отечественного востоковедения», «Восточный факультет СПбГУ»
— Н. А. Самойлов; «Прикладное востоковедение» — Е. М. Османов.

-9-
ВОСТОКОВЕДНОЕ НАУЧНОЕ ЗНАНИЕ: К НОВОЙ КАРТИНЕ МИРА
Философы науки разработали понятие «нормальной науки», она же парадигмаль-
ная, и обосновали концепцию «парадигмы научного знания», отметив, правда, что в
отличие от естественных наук, гуманитарные дисциплины не обладают общепризнан-
ной научной парадигмальностью. (Кун 2003: 11, 24–25). Современное гуманитарное
знание, стремясь «реабилитировать» себя перед науковедами, совершенствует теорию
собственных наук, ведет напряженную работу по ее коррекции, а в случае успешного
и продуктивного научного поиска и полной замене. Подлинная «наука должна быть
деструктивной» писал известный философ и религиовед Шломо Пинес (Пинес 2009:
10). Теории нельзя в принципе считать ненаучными только на том основании, что они
были некогда отброшены: преемственность — важнейший аспект любого научного
знания, в том числе и востоковедного, и новые теории нередко оказываются в органи-
ческом единстве с переосмысленными старыми.
Общепризнанно, что востоковедение — это комплексная наука, фундаменталь-
ную основу методологии которой составляет междисциплинарный синтез. Уточним,
что буквально на наших глазах востоковедение переживает процесс собственного
«наукообразования». На почве изучения азиатско-африканского ареала возникают
многообразные исследовательские стратегии, объединенные единой идеологией науч-
ного анализа, базирующейся на принципах межкультурных коммуникаций.
Стратегическая цель новой парадигмы востоковедного научного знания — созда-
ние путем комплексного изучения стран и народов афро-азиатского ареала и их влия-
ния на мировое развитие новой гуманитарной научной картины мира, необходимой
для гармоничного существования человечества в целом и каждой личности в отдель-
ности.
Почему именно востоковедение может стать наукой, объясняющей мир в целом?
Прежде всего потому, что только востоковедение, понимаемое расширенно как восто-
коведение и африканистика, предлагает научно-гуманитарное обоснование дихото-
мии Восток-Запад, что в интерпретации востоковеда означает «Азия–Африка и весь
остальной мир».
Банально, но факт: мир стремительно меняется, меняется быстрее, чем отдельный
человек. В последние десятилетия классическое востоковедение, рожденное парадиг-
мой сильного Запада и слабого Востока, столкнулось с новой реальностью. Страны
Востока одна за другой стали избавляться от комплекса неполноценности. Синдром
«сильный–слабый» сменился самоощущением равенства, а порой даже превосходства
и исключительности восточных обществ по отношению ко всем прочим. Создание
положительного образа собственной страны, собственного этноса занимает прочное
место в государственной политике Египта, Ирана, Индии, Китая, Турции, Пакистана,
Японии и многих других азиатско-африканских государств. Процесс познания самих
себя странами и народами Азии и Африки идет чрезвычайно стремительно и влияет
на классическую востоковедную научную традицию, угрожает ей неадекватностью,
побуждая ее к изменению.
Востоковедение способно и, более того, призвано создавать «адаптационные
шлюзы» между моделями культуры и их более-менее устойчивыми формами — циви-
лизациями. Отнюдь не случайно сегодня ведутся споры о том, что составляет сущ-
ность востоковедения. В современном Китае, например, европейское востоковедение
подвергается критике за субъективизм и сохранение атавизмов колониальной эпохи.
Но при этом признается, что именно зарубежное (некитайское) китаеведение (хань-
сюэ) стало важной составляющей научного китаеведения собственно в Китае (госюэ).
Китайскими интеллектуалами делается попытка и более широкого противопоставле-
ния западного знания (сисюэ), западного ориентализма-востоковедения (дунфансюэ)
и национальной науки (госюэ) (Ломанов 2009: 500, 503, 506, 509).
Фактически востоковедение начинает серьезный спор не за объект исследования,
а за ракурс рассмотрения проблемы. Дело в том, что китаевед-некитаец и китае-
вед-китаец отличаются именно ракурсом рассмотрения вопроса. Один действует в ру-
сле экстравертного, другой — интровертного логического мышления. В первом слу-
чае все силы брошены на покорение внешнего мира, во втором — на приспособление,
говоря словами Карла Густава Юма, к коллективному бессознательному (Руткевич
1991: 16–17).
В Китае создается наука о себе самих и для себя — госюэ. Такой подход основы-
вается не только на суждениях, но и на потоке образов, игре воображения, чувствен-
ной материи. Отсюда эмоциональность в оценках визави извне: он может знать, но
ему не дано почувствовать. Возьмем на себя смелость сказать, что подлинное восто-
коведное образование (особым образом структурированное мировоззрение) разруша-
ет эмоциональную бесчувственность, прививает способность вживаться в мир Вос-
точного Другого.
А нужна ли парадигма востоковедного научного знания? Необходима ли она в та-
кой же степени, в какой это было нужно двести лет назад, когда возникали европей-
ские представления о Востоке как периферии европоцентристского мира? Попробуем
ответить на эти вопросы.
Объяснительная способность европейского востоковедения утратила европоцен-
тристскую направленность, когда задача заключалась в том, чтобы объяснить Восток
для Запада. Существенно также, что европейское и североамериканское общества
вобрали в себя такое количество представителей азиатско-африканских народов, что
говорить о цивилизационной гомогенности, т. е. однородности Запада уже не прихо-
дится. Ориентализм, а именно так всегда именовалось востоковедение в Европе, сего-
дня практически распался на разнородные дисциплины (филологию, историю, социо-

- 11 -
логию, лингвистику, источниковедение и др.), прилагаемые к изучению определен-
ных регионов.
С позиции межкультурных коммуникаций российское востоковедение, в отличие
от европейского и североамериканского, изначально имело двойственный вектор раз-
вития: наряду с привнесенным европейской классической традицией вектром «евро-
поцентризма», существовала и «восточная линия самопознания», носителями которой
были образованные представители азиатско-африканского ареала. Между этими ли-
ниями развития непрестанно шла напряженная борьба, не дававшая, впрочем, победы
ни одной из сторон (Материалы 1909: 2, 10–26, 28–30, 66–70, 109–111 и др.). В из-
вестной мере это отражало два направления русской общественной мысли — запад-
ничество и славянофильство (Якунин 2008: 66–70).
Важно, что в дискуссиях относительно выбора идеологии факультета на равных
участвовали собственно русские профессора и представители «восточных» этносов.
Факультет восточных языков (как первоначально именовался Восточный факультет)
Санкт-Петербургского университета был, как известно, учрежден указом Николая I в
1854 г., а открыт год спустя уже при Александре II. В 1856 г., вскоре после начала за-
нятий, в среде преподавателей факультета, коих по штату положено было быть шест-
надцать, возникли нешуточные разногласия по вопросу о соотношении в программе
обучения практических и теоретических знаний. В ответ на призыв правительства за-
ботиться о «гармоничной стройности каждого факультета» первый декан Александр
Касимович Казем-Бек направил ответ, в котором говорилось, что назначение фа-
культета «есть чисто практическое» и что «ученая цель» должна занимать факультет
лишь «насколько это необходимо для приготовления нужных для него преподава-
телей языков азиатских». Впоследствии споры о «предназначении факультета» и со-
отношении в его учебных планах и программах научных и практических курсов пере-
кинулись на преподавательский состав. 24 ноября 1858 г. этот конфликт привел к до-
бровольной отставке первого декана А. К. Казем-Бека. С 16 января 1859 г. пост дека-
на перешел по предложению ректора к профессору А. О. Мухлинскому — сторонни-
ку гармоничной программы обучения со значительной научной составляющей.
А. О. Мухлинский возглавлял факультет с 1859 по 1866 г., а затем на пост декана
вновь вернулся А. К. Казем-Бек, что свидетельствовало не только об организацион-
ных способностях первого декана Восточного факультета, но и о незавершенности
спора между наукой и практикой в российском востоковедении.
Конечно же, синдром «мифотворчества о Востоке» в известной мере был присущ
и российскому востоковедению, поскольку оно возникло и развивалось преимуще-
ственно в формате европейской научной эпистемы. Однако оно никогда не было толь-
ко инструментом колониального подчинения, напротив, наряду с исследованием зару-
бежной Азии, оно серьезно изучало и собственно российские азиатские пространства.

- 12 -
Фактор самопознания делал российское востоковедение наукой мировоззренче-
ской, которая занималась не только научным поиском, но и решала проблемы мироо-
щущения и миропонимания. Адепту востоковедных знаний в России предоставлялась
уникальная возможность, живя в европейско-азиатской стране, определять свое место
в поликультурном, полицивилизационном, полилингвистическом государственном
пространстве России. Российское общество находило в востоковедном знании важ-
ный компонент своего социального и культурного бытования, уравновешивавший
утвержденный еще Петром Великим вектор проевропейского развития страны.
Востоковедение в момент своего зарождения в XVIII–XIX вв. опиралось на авто-
ритет выдающихся ученых, изучавших конкретные страны Востока. Затем к концу
XIX – началу XX в. стали складываться национальные востоковедные центры и шко-
лы. Наряду со страноведческой направленностью востоковедных исследований воз-
никли мощные горизонтальные интеграционные тенденции формирования лингви-
стических, литературоведческих, исторических, этнографических, экономических, со-
циологических и иных знаний о странах Азии и Африки. К середине XX в. востокове-
дение стало признанной наукой, но почти сразу же столкнулось с новыми историче-
скими реалиями эпохи глобализации. Это привело во второй половине XX в. к остро-
му структурному кризису востоковедения, как, в прочем, и многих других гуманитар-
ных наук. Крен в сторону специализированной дробности востоковедного знания (фи-
лология, история, экономика, право и тому подобные научные специализации) остав-
ляет востоковедению удел ретроспективной научности. Уклон в углубленный страно-
ведческий и иные пространственно ориентированные подходы изучения Востока
превращает его в подвид регионоведения.
Выход из состояния кризиса для современного востоковедения оказался возможен
на пути совмещения специализированных знаний и пространственного подхода при
анализе общественных явлений. Говорят, новое — это забытое старое. Как знать, но в
1855 г. на факультете Восточных языков Санкт-Петербургского университета не было
специализаций арабистика, японистика, китаеведение, тем более истории или филоло-
гии, сориентированных на отдельные страны, а были разряды: арабо-персидско-ту-
рецко-татарский, армяно-грузино-татарский, монголо-калмыцко-татарский, китайско-
маньчжурский, еврейско-арабский, к которым в 1856 г. был добавлен санскрито-ти-
бетский. К слову сказать, именно в Высочайшем приказе о введении этого шестого
разряда (23 ноября 1855 г.) факультет восточных языков впервые назван «восточным
факультетом при Санкт-Петербургском университете». И уже с легкой руки Алексан-
дра II название «Восточный факультет» прочно вошло в употребление, поскольку
9 декабря 1861 г. на заседании комиссии по устройству университетов стал вопрос «о
желании восточного факультета иметь собственного профессора истории Востока».
(Материалы 1909: 93, 115, 117). И еще один примечательный факт: в 2001 г. по пред-
ставлению Ученого совета факультета Ученый совет Санкт-Петербургского государ-
- 13 -
ственного университета принял решение впредь писать слово «Восточный» в назва-
нии факультета с заглавной буквы, поскольку его смысл в данном случае выходит за
рамки чисто географического понятия.
Разрядность отражала изначально присущую востоковедному образованию лин-
гвистическую и пространственную широту. На самом деле пространственный фактор
занимал и, видимо, будет занимать все возрастающее значение в таких научных дис-
циплинах, как языкознание, культурология, география, история, экономика, правове-
дение, политология и многих других, сближая их с востоковедением, по отношению к
которому они носят прикладной характер.
Современное востоковедение едва ли не единственная комплексная гуманитарная
наука, способная изучать азиатско-африканский ареал, а с учетом исторического про-
шлого и обширные территории в Европе, включая Россию, если так можно выразить-
ся, на пространственно-сущностном уровне, используя пространственно-ценностную
парадигму исследования. Речь может идти о более чем 50% площади земли и более
70% ее населения, исследуемые как сами по себе, так и в контексте мирового разви-
тия. Совместить в рамках одной науки исследования столь обширных пространств со
столь многочисленным населением в формате научной парадигмы одновременно
адаптационной и интегрирующей — это грандиозная миссия современного востоко-
ведения и возрождающегося европейского и североамериканского неоориентализма.
«Восток — это профессия», — сказал когда-то Бенджамен Дизраэли. С этим мож-
но согласиться, поняв слово «профессия» как профессионализм в изучении восточных
обществ. В чем же проявляется профессионализм востоковеда сегодня? На наш вз-
гляд, в первую очередь это изрядная языковая и филологическая подготовка, под-
крепленная владением методикой научного мышления и конструирования. Научный
образ — это ключевое понятие современной востоковедной научной парадигмы. Гу-
манитарная наука развивается с помощью образов — отображающих реальность мен-
тальных конструктов, на самом деле сплошь и рядом далеких от реальной жизни. Как
можно изучать город в отрыве от деревни, армию или судебную систему отдельно от
государства, а миниатюру на слоновой кости отдельно от миниатюр на других мате-
риалах? Оказывается можно и даже необходимо. Это профессионально зауженный
подход, позволяющий достичь определенной глубины в изучении конкретного вопро-
са путем выделения в качестве объекта исследования абстрактной идеи-образа. Соб-
ственно, по этому поводу Бернард Шоу остроумно заметил: «Нельзя стать узким спе-
циалистом, не став, в строгом смысле, болваном». Но «болван» в нашем случае не
тот, кто изобретает идеи-образы и наполняет их научным содержанием, а тот, кто не
понимает, зачем это необходимо. Дело в том, что сначала научный образ возникает в
умах ученых. Непосвященным такой образ может, на первый взгляд, показаться даже
курьезным или малозначимым. Однако затем происходит детальная проработка со-

- 14 -
держательной стороны образа — исследовательская аналитическая работа, после чего
нередко научный образ начинает жить самостоятельной жизнью модели-матрицы.
Примечательно, что понятие «цивилизация», рожденное в лоне европейской мыс-
ли, прочно вошло в ментальное сознание многих восточных сообществ, обретя там
собственную глокализованную (основанную на местных традициях) сущность. Идеи-
образы цивилизации, пространственной и регионально-цивилизационной парадигм
исследования, культуры, геокультуры и другие, о которых идет речь в этой книге, как
нам кажется, играют важную роль в формировании современной востоковедной науч-
ной парадигмы. Их объединяет то, что наряду с феноменологическим содержанием
они таят в себе пространственную составляющую. Современное востоковедение –
это междисциплинарная интегрирующая наука, ставящая задачу изучать в макси-
мально широком феноменологическом спектре многообразие искусственных форм и
социально обусловленных моделей поведения, творческой деятельности и уровней
развития социумов преимущественно азиатско-африканского пространственного
ареала, рассматривая их социокультурное бытование в контексте научной парадиг-
мы глобального взаимодействия культур и цивилизаций.
Бенедикт Спиноза говорил: «Omnis determination negation est» — «Всякое опреде-
ление есть ограничение». Данное определение не единственное, не конечное. Оно
лишь фиксирует определенный момент, парадигмальность, состояние и тенденцию
развития науки. Однако, на наш взгляд, оно имеет право на существование как иде-
я-образ и открывает возможности для дискуссии.
Использованная литература
Алаев Л. Б. История традиционного Востока с древнейших времен до начала
ХХ века: уч. пособ. М., 2004.
Востоковедение и африканистика в университетах Санкт-Петербурга, России
и Европы. Международная научная конференция. Санкт-Петербург, 4–6 апреля
2006 г. Доклады и материалы. М., 2007.
Зеленев Е. И. Египет. СПб., 2004.
Зеленев Е. И. Мусульманский Египет: уч. пособ. СПб., 2007.
Кун Т. Структура научных революций. М., 2003.
Ломанов А. В. Изучение зарубежного китаеведения в КНР: культурно-цивилиза-
ционные аспекты // Китай: поиск гармонии. К 75-летию академика М. Л. Титаренко.
М., 2009.
Материалы по истории факультета восточных языков. Т. 4: Обзор деятельности
факультета 1855–1905 / сост. проф. В. В. Бартольдом. СПб., 1909.
Пинес Ш. Иудаизм, христианство, ислам. Парадигмы взаимовлияния. М., 2009.


Здесь и далее работы, выделенные полужирным шрифтом, одновременно входят в список рекомендуе -
мой литературы.
- 15 -
Руткевич А. М. Жизнь и воззрения К. Г. Юнга // Карл Густав Юнг. Архетип и
символ. М., 1991.
Саид Вади Эдвард. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб., 2006.
Токвиль А. де. Демократия в Америке. / пер. с франц., предисл. Г. Дж. Ласки. М.,
1992.
Хайям Омар. Рубаи. Русские переводы / сост. Р. Ш. Малкович. СПб., 2007.
Якунин В. И., Зеленев Е. И., Зеленева И. В. Российская школа геополитики.
СПб., 2008.

- 16 -
ВОСТОКОВЕДЕНИЕ КАК КОМПЛЕКСНАЯ НАУКА

Востоковедение принадлежит к наукам, которым в очень высокой степени при-


сущ комплексный характер. Едва ли не каждый востоковед «немножко энциклопе-
дист». Это объясняется специфичностью объекта исследования: разумеется, герма-
нист и романист тоже изучают существенно разные объекты, но степень этого раз-
личия принципиально меньше, чем в случае сравнения объектов анализа германиста и
япониста. Отсюда и следует, что без достаточно глубокого проникновения в культу-
ру, историю, этнопсихологию и другие аспекты японского общества японист не в со-
стоянии решать, например, важные вопросы японской грамматики. Простой пример:
в системе японского глагола есть особая форма, создаваемая употреблением суффик-
са -мас- (ее иногда называют формой респектива, от лат. respectus ‘уважение’), кото-
рая используется для выражения социальных отношений «снизу вверх» между гово-
рящим и слушающим (или при нейтрально-вежливом обращении, что — очень при-
близительно — соответствует обращению «на вы» в русском речевом этикете). Гово-
рящий по-японски, чтобы правильно употреблять форму респектива, должен учиты-
вать сложные социальные отношения, подчас соотносящиеся противоречиво: напри-
мер, респектив уместен при обращении женщины к мужчине, младшего по должности
к старшему, младшего по возрасту к старшему; но младший по возрасту может быть
начальником старшего, равным образом женщина может быть старше по возрасту и
т. п. Коль скоро все эти непростые проблемы (не прибегая, разумеется, к сознательно-
му анализу) должен решать носитель языка в своей речевой деятельности, они долж-
ны быть отражены и в теоретическом описании японской грамматики — но грамма-
тики, опирающейся на знание социологии и этнопсихологии. Такого рода примеры
легко умножить.
К сожалению, в имеющейся литературе нет ясного ответа на вопрос о том, что яв-
ляется объектом изучения в востоковедении. Специалисты в целом не затрудняются
в ответе на аналогичный вопрос, когда речь идет о таких науках, как математика
(«наука о количественных отношениях и пространственных формах действительного
мира»), биология («совокупность наук о живой природе») или социология («наука об
обществе как целостной системе и об отдельных социальных институтах, процессах и
группах, рассматриваемых в их связи с общественным целым»). Все приведенные
определения взяты из 3-го издания Большой Советской Энциклопедии; там же нахо-
дим определение востоковедения, которое гласит: «Востоковедение — исторически
сложившаяся в Европе наука, комплексно изучающая историю, экономику, языки, ли-
тературу, искусство, религию, философию, памятники материальной и духовной
культуры Востока, под которым имеют в виду страны Азии и частично Африки (пре-
имущественно Северной)». Если оставить в стороне вопрос об историческом возник-
новении востоковедения (ср., впрочем, ниже), то остается перечисление самостоя-
тельных (по отношению к востоковедению) наук (история, экономика и др.), которые
изучают Восток; последний, в свою очередь, определяется чисто географически. Не
анализируя специально указанное определение востоковедения, отметим лишь, что
при данном подходе изучение Татарстана, Башкортостана или Калмыкии, например,
остается за пределами востоковедения.
Вероятно, нужно признать, что Восток — это в значительной степени условное
понятие (огрубляя: то, что исторически принято называть Востоком), причем в лю-
бом случае это историко-культурный ареал, а не географический. Например, Ис-
пания и Марокко, разделенные Гибралтаром и Средиземным морем, лежат в одной и
той же широтной области, но (современная) Испания не выступает объектом востоко-
ведения, в то время как Марокко, несомненно, выступает. Восток в этом понимании,
которое и определяет объект востоковедения, объемлет страны Азии и Африки, рав-
но как и целый ряд регионов (Татарстан, Калмыкия и многие другие), географически
принадлежащих европейскому континенту.
Определив общность Востока как феномен культурно-исторический, мы должны
попытаться раскрыть содержание данного феномена.
Фундаментом формирования культурной, социально-психологической и иной
специфики, которая выделяет Восток как особый культурно-исторический ареал, мы
предлагаем считать традиционализм.
Напрашивается следующий вопрос: если понятие Востока и, соответственно, вос-
токоведения определяется через понятие традиционализма, то, как определить само
по себе понятие традиции, производным от которого и выступает
«традиционализм»?
По существу, речь идет об иерархии ценностей: для восточных культур высшее
положение в иерархии ценностей обычно занимают те ценности, которые опираются
на авторитет истории (включая историю мифологическую). Считается хорошим, при-
емлемым, одобряется то, что можно обосновать ссылкой на прецедент, отнесенный к
прошлому; зачастую это далекое прошлое, как вариант (довольно распространенный)
— «золотой век», время «от начала начал», когда мировой порядок носил идеальный
характер, не «испорченный» еще ни течением времени, ни людьми.
В иной терминологии можно утверждать, что для традиционалистских сообществ
характерно архетипическое мировосприятие: здесь в большей степени, нежели в
культурах социопсихологического «модерна», руководствуются соотнесением с
древними (вечными) архетипами1 для объяснения и оценки любых ситуаций и собы-
тий.

1
Архетипы — это наиболее общие (общечеловеческие), фундаментальные и в то же время древние пред-
ставления, мотивы («первообразы»), обычно коренящиеся в мифах, а в дальнейшем воспроизводящиеся в
разных обличьях в верованиях, фольклоре, художественной литературе и т. д. К архетипам, как считают, при-
надлежат, например, представления о матери-прародительнице, о потопе, мировом древе и др.
- 18 -
Ярким примером могут служить рассуждения современного японского психоана-
литика, на которые ссылается американский исследователь Дж. Л. Молони в своей
книге «Постижение японского духа» (Moloney 1968). Японский автор полагает, что
знаменитое в истории Второй мировой войны нападение японской авиации (при под-
держке подводного флота) на Перл-Харбор, где был практически уничтожен Тихо-
океанский флот США, следовало историческому прообразу — так называемой битве
при Окехадзама, когда в 1560 г. в ходе феодальных усобиц Нобунага Ода неожидан-
ным нападением наголову разгромил превосходящие силы Даймё Имагава. Японский
ученый считает, что Перл-Харбора просто не могло не быть, ибо прецедент (=архе-
тип) должен постоянно воспроизводиться во времени, в истории. Более того, прини-
мая «закон прецедента» в качестве универсалии, он советует поискать в амери-
канской истории событие, которое могло бы послужить прообразом атомной бомбар-
дировки Хиросимы и Нагасаки.
Наличие ценностной точки отсчета, относящейся к миру ставшего, т. е. того, что
уже «было», сообщает предсказуемость жизни социума. Одновременно это означает,
что традиционализм связан с особой аксиологией времени, т. е. по-своему придает
ценность тому или иному времени. Есть основания полагать, что по сей день для
большинства восточных культур свойственно преимущественно «ретроспективное»
отношение ко времени, т. е. ценится не столько то, что есть (в настоящем времени)
или то, что будет, а то, что было. Акцент на будущем появляется в культурах Среди-
земноморья с распространением пророчеств о Мессии, втором пришествии, о конце
света. В контексте напряженного ожидания прихода Мессии теряет ценность не толь-
ко настоящее, но, в значительной степени, и прошлое.
Из сказанного следует, что культурные координаты Востока не просто «безраз-
личны» к географическому положению того или иного ареала — они вообще носят не
пространственный, а временной характер. Они отражают то идеальное время, в кото-
ром «хотела бы видеть» себя данная культура. Отсюда следует одновременно, что не-
которое сообщество (этнос, страна) может в ходе истории менять свою отнесенность
в терминах оппозиции «Восток—Запад»: возможна деориентализация, вестернизация
— возможны, вероятно, прямо противоположные по направленности процессы.
К ведущим признакам традиционализма можно отнести консервативность, охра-
нительность, реализующиеся по-своему в различных сферах. Другой важнейший при-
знак, — это аперсонализм (коллективизм, эгалитаризм: с некоторыми оговорками
данные понятия выступают здесь как приблизительные синонимы). В относительно
архаических культурах, к которым и принадлежат культуры Востока (хочется под-
черкнуть, что эпитет «архаические» здесь абсолютно лишен оценочной окраски), лич-
ность не «выпячивается». Много писалось (в особенности Д. С. Лихачевым и учены-
ми его круга) об анонимности средневековых сочинений (ср. об этом ниже в разделе
«Текст»), когда автор воспринимался и воспринимал себя скорее в качестве трансля-
- 19 -
тора общего (либо высшего) знания, нежели в качестве творца. В этих же работах по-
дробно анализируется такой феномен, как этикетность: положение того или иного
персонажа полностью определяется его социальным статусом, корпоративной при-
надлежностью и т. п.
Историки средневековой Западной Европы многократно подчеркивали трифунк-
циональный характер распределения членов общества по социальным структурам:
есть те, кто молятся, те, кто сражаются и правят, те, кто трудятся. Это не просто соци-
альное деление, но деление, сакрально («свыше») оправданное. Внутри каждого «по-
рядка» имеет место относительное равенство, по отношению друг к другу три поряд-
ка вполне определенно иерархизированы. В то же время это естественная иерархия —
наподобие той, что существует в семье, она основана на concordia, сердечном согла-
сии.
Эти средневековые представления есть все основания считать вариантом архети-
па, который мы встречаем в разных обличьях на протяжении тысячелетий, имея дело
с архаическими обществами. Они явно близки, например, варновой структуре
Древней Индии с ее брахманами, кшатриями, вайшьями и шудрами.
С определенными поправками эта схема вполне применима к описанию любых
восточных обществ. Клановое, корпоративное строение, сочетание эгалитарных тен-
денций внутри соответствующих подструктур с признанной иерархией между ними
здесь достаточно типичны. Личность жестко встроена в существующую сетку отно-
шений, не ее собственные достоинства, усилия и т. п., но образцовое следование кано-
низированному своду правил, специфическому для данной подобщности, — залог
успеха.
Говоря о клановом строении традиционалистских обществ, в качестве своего рода
предельного по архаичности типа нужно упомянуть структуру общества, основанную
на половозрастных классах; фактически с выделения половозрастных классов начина-
ется структурирование общества, а пережиточно важность этих классов сохраняется,
вероятно, для любого социума.
Еще один важный аспект реализации традиционализма — это решительное преоб-
ладание обычного права по отношению к писанному закону и связанное с этим пред-
почтение «неформальных» отношений в области экономики, политики и др. (подроб-
нее об этом см. в разделе «Социология и антропология в востоковедении»).
Важнейшую роль в идеологическом обосновании структурированности архаиче-
ского общества, особенно на развитых этапах его развития, играет религия. Вероятно,
наиболее специфична с этой точки зрения роль христианства. Раннее христианство
разрушает старую семейно-клановую систему, вводя взамен новое единство собра-
тьев-христиан, противопоставленное окружающему обществу, обычно враждебному.
«Когда пророчество спасения создало общины на чисто религиозной основе, то пер-
вой силой, с которой оно вступило в конфликт и которая могла опасаться потери сво-
- 20 -
его влияния, была родовая общность. Кто не может отречься от членов своей семьи,
отца или матери, тот не может быть учеником Христа…» (Вебер 1994: 12).
В дальнейшем разные ветви христианства оказывают мощное воздействие на ста-
новление и развитие процессов персонализма в соответствующих обществах. Если ка-
толицизм, в варианте теории благодати у св. Августина, оставляет сравнительно мало
места для «личных заслуг» индивидуума, то протестантизм, в особенности при умале-
нии роли священнослужителя и акценте на личную связь верующего с Богом, в силь-
нейшей степени способствует развитию персоналистских тенденций (не случайно
«самые западные» — это именно протестантские общества). Православие, особенно
когда оно настаивает на концепции соборности, пытается согласовать естественный
для общества дух единения и личную связь человека с Богом. В индо-буддийских тра-
дициях жесткий детерминизм кармы, «автоматически» определяющей качество по-
следующего перерождения и, в конечном счете, возможность достижения Нирваны
смягчается сугубо индивидуальным путем совершенствования (или ухудшения) кар-
мы. Очень показательно описание конфуцианского отношения 2 к роли личности в об-
ществе, принадлежащее китайскому автору: «Понятие человека как самостоятельно-
го, с точки зрения морали, действующего лица, которое ставится во главу угла в
западном рассуждении об этике, в конфуцианском рассмотрении этики отсутствует.
Человек как обладающее свободой воли существо не имеет никакого значения; это
понятие не играет никакой роли в механизмах социальных взаимодействий. Его raison
d’être по отношению к обществу определяется релевантными для него [социальными]
отношениями, управляемыми [законом] ли. <...> Человек как индивидуум, взятый в
отвлечении от его социальных и политических отношений, никогда не включается в
картину конфуцианского мира этики» (Bao Zhiming 1990: 207).
Указанные социальные — а, вернее, социально-идеологические — отношения на-
ходят свое отражение в текстах, где реализуется подчас сложная система обращений
и самоназваний, прямо соотносящихся с социальной ролью говорящего (пишущего),
его адресата и т. д. Исследования на материале параллельных текстов ряда языков по-
казали, что, например, в древнекитайском тексте местоимениям и собственным име-
нам русского перевода (несмотря на стилизацию последнего) в типичном случае соот-
ветствуют этикетные дескрипции, т. е. обозначения и самообозначения персонажей
по их социальному статусу (Kassevitch 1997).
Исследования выявили также, что в древнекитайском тексте местоимение 1-го
лица опускается в три с половиной раза чаще, чем в русском (при прочих равных
условиях). Данные свидетельства — как и целый ряд других, которые опустим по
недостатку места — служат, как представляется, подтверждением тезиса об опреде-
ленной аперсональности восточных культур. Разумеется, оппозиция
2
Конфуцианство не является религией, однако рассматривает часть проблем, которые в иных идеологиче-
ских системах включены в «зону ответственности религии».
- 21 -
персонализм/аперсонализм не может быть жестко дихотомической, речь должна идти
скорее о некотором континууме, в котором обнаруживаются разные степени проявле-
ния соответствующих признаков.
С аперсонализмом, можно полагать, связаны патернализм и этатизм (преувели-
ченная вера в роль государства в жизни общества), что мы не будем сейчас обсу-
ждать. Но еще одну черту восточных сообществ, неслучайным образом связанную с
традиционалистскими тенденциями, хочется упомянуть. Для выполнения своего
предназначения в качестве эффективного регулятора общественной и личной жизни
традиция требует постоянной заботы, культивирования, очищения от возможных воз-
мущающих влияний «потока жизни». Традиция должна изучаться, комментироваться,
разъясняться. Эта необходимость вызывает к жизни особые текстовые жанры — не
только комментарии к текстам преданий, пророчеств и т. д., но и комментарии на
комментарии и т. д., почти до бесконечности. Жанр предполагает, в свою очередь, ав-
торов соответствующих текстов, которые реализуют связь времен — и общество осо-
знает и признает жизненную важность данной функции для устойчивости человече-
ского бытия. Отсюда прагматизм, оборачивающийся апрагматизмом: активное дея-
ние, признающееся жизненно важным для общества, направлено на неизменение
ставшего, охранительно-созерцательное к нему отношение. Используя известный
евангельский образ, можно сказать, что удел Востока — это удел Марии, а не Марфы,
которая ближе западному мироощущению: «Марфа же заботилась о большом угоще-
нии и подошедши сказала: “Господи! Или тебе нужды нет, что сестра моя одну меня
оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне”. Иисус же сказал ей в ответ: “Мар-
фа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно. Мария же из-
брала благую часть, которая не отнимется у нее”» (Лк. 10: 40–42).
Но одновременно существует и другой ракурс рассмотрения тех же отношений,
где, наоборот, апрагматизм вызывает к жизни прагматизм. Функциональное расслое-
ние общества максимально освобождает «тех, кто трудится», от потребности в само-
стоятельных концептуализациях реальности — на их долю приходится следование за-
поведям и прецедентам. «Цикл природных изменений идет своим вечным путем, и со-
знание пахаря, определяемое этим круговоротом, влачится и влачится в ритме смены
времен года. Не считая случающихся время от времени наводнений, засух или напа-
дений вредителей, ничто не прерывает его однородного труда. Даже самое беглое
изучение поля и неба дает ему информацию, достаточную для его нужд. Его практи-
ческое познание всецело определяется инстинктом и традицией (курсив наш. —
В. К.)» (Santayana 1967: 48).
Итак, объект изучения востоковеда — традиционалистские сообщества. Основной
материал, из которого востоковед черпает знание о традиционалистских сообществах
— это языки, на которых говорят члены соответствующих сообществ, это тексты на

- 22 -
таких языках (тексты не только письменные, но и звучащие, см. об этом в разделе
«Текст»).
Резюмируя, можно утверждать, что востоковедение — это наука о духовной и ма-
териальной культуре традиционалистских сообществ в синхронии и диахронии с
опорой на свидетельства языка и текста.
Еще раз подчеркнем, что жесткой дихотомии по принципу «традиционализм/мо-
дернизм» или «традиционализм/прогрессизм» нет и быть не может. Традиции важны
для любого общества, как, шире, важно само по себе прошлое. Показывая это приме-
нительно к своей знаменитой концепции осевого времени, К. Ясперс говорит: «Та
глубина, из которой мы вышли, то подлинное, что было скрыто под покровом второ-
степенных преобразований, привычных оборотов речи, условностей и институтов,
опять обретает голос. Зеркало великого осевого времени человечества послужит,
быть может, еще раз одним из существенных заверений в том, что в своем стремле-
нии понять самих себя мы должны обратиться к тем глубинам, откуда мы вышли»
(Ясперс 1991: 154).
Поэтому речь идет лишь о соотносительном удельном весе соответствующих при-
знаков. Важно оговорить также (это косвенным образом просматривается и в приве-
денном высказывании Ясперса), что, подобно архаичности, «традиционализм» сам по
себе не есть оценка; более того, вовсе не исключено, что прививка традиционалист-
ского строя жизни к молодым, по историческим меркам, побегам индивидуалистиче-
ского «западного» строя была бы благом.
Выше была сделана попытка определения востоковедения как науки преимуще-
ственно по предмету этой науки. Как известно, становление самостоятельной науки
предполагает также, что можно говорить о теории этой науки и ее методе. Три-
единство «предмет–теория–метод» лежит в основе любой науки. Например, принято
говорить о «теории языка», имея в виду некоторую общую теорию, на которой осно-
вывается лингвистика; предметом, естественно, выступают язык и речевая деятель-
ность, а метод (набор методов) выбирается во многом в зависимости от соответствую-
щей школы. Общей теории востоковедения в сколько-нибудь явном виде на сего-
дняшний день не существует. То очень краткое обсуждение, которое было предпри-
нято выше в связи с пониманием востоковедения как науки о традиционалистских со-
обществах, дает, можно надеяться, и некоторое представление о том, на каких путях
целесообразно искать общую теорию нашей науки. Но, повторим, эти поиски еще
впереди. Кажется очевидным, что такая теория необходима. Отрицание необходимо-
сти общей теории востоковедения равносильно отрицанию самостоятельности восто-
коведения как науки; в этом последнем случае мы соглашаемся с тем, что востокове-
дение есть всего лишь приложение разнородных дисциплин (филологии, истории и
др.) к изучению определенного региона: востоковедение превращается в подвид
регионоведения.
- 23 -
Не затрагивая специально вопрос о методе, подчеркнем лишний раз положение о
приоритетном статусе языка и текста, их анализа в качестве источника данных для
востоковеда.
Может возникнуть вопрос: востоковедение существует сравнительно давно —
правомерно ли утверждать, что только сейчас мы приходим к осознанию необходимо-
сти конституировать востоковедение как самостоятельную науку? Такое положение,
вообще говоря, не должно удивлять. В качестве аналогии можно сослаться на статус
истории. Как относительно самостоятельная область знания история существует
чрезвычайно давно — в европейской традиции со времен Геродота и Фукидида. Од-
нако в качестве самостоятельной научной дисциплины история занимает свое место в
семействе наук достаточно поздно. Среди знаменитых Septem artes liberales (Семь
свободных искусств) с их trivium (грамматика, риторика, диалектика) и quadrivium
(арифметика, геометрия, астрономия, музыка) истории, как видим, нет (она включа-
лась в самые различные области — например, в грамматику: имелся в виду обычно
исторический комментарий к тексту). Лишь в XVIII–XIX вв. появляются представле-
ния об истории как отдельной науке.
Помещая эту проблему в более широкий контекст, нужно вспомнить об особом
статусе гуманитарных наук как таковых. Согласно Т. Куну, гуманитарные науки при-
надлежат к числу «допарадигмальных» — не обладающих общепризнанной научной
парадигмой, но раздробленных на разные школы со своими теориями и (или) метода-
ми каждая. Пока трудно сказать, насколько обоснованны надежды позитивистски на-
строенных науковедов на то, что «допарадигмальное» состояние гуманитарных наук
со временем, с их созреванием будет преодолено и гуманитарные науки примут вид,
типичный для естественнонаучных дисциплин.
Наконец, нельзя не сказать хотя бы несколько слов о той роли, которая приходит-
ся на долю востоковедения — в особенности в наши дни — с точки зрения решения
глобальных задач, стоящих перед человечеством.
Существует влиятельная теория, представленная, прежде всего, американским
ученым С. Хантингтоном (2003), согласно которой судьба человеческой истории
определяется «столкновением цивилизаций». «Списки» цивилизаций у разных авто-
ров (Шпенглер, Тойнби и др.) отличаются, само понятие цивилизации не всеми истол-
ковывается одинаково. Отнюдь не все согласны с положением о непременной враж-
дебности разных цивилизаций. Однако для большинства специалистов в последние
десятилетия не подлежит сомнению абсолютная необходимость учитывать известную
противопоставленность цивилизаций при решении политических, экономических и
иных проблем нашего мира. Также большинство ученых склоняется к тому, что рам-
ки, границы цивилизаций определяются прежде всего типами культур, а культуры, в
свою очередь, во многом основаны на языке. Это — очень упрощенное представление
(подробнее см. об этом в разделах «Язык и этнос», «Геополитический и геостратеги-
- 24 -
ческий методы исследования в востоковедении» и др.), но, опять-таки, учитывать ука-
занные различия, подчас достаточно резкие, ведущие к противоречиям, абсолютно
необходимо.
Для учета данных факторов мы должны обладать соответствующими знаниями,
пониманием реальных проблем. Востоковед добывает именно знания, важные для
адекватного видения основных «цивилизационных разломов». В этом смысле не бу-
дет преувеличением, если мы скажем, что без учета позитивных знаний, накопленных
востоковедами, вероятность «столкновения цивилизаций» существенно возрастает.
Востоковед, который выступает, по сути, посредником между разными цивилизация-
ми, во многом несет ответственность за то, чтобы обеспечить диалог цивилизаций,
чтобы преобразовать в конечном итоге энергию потенциального столкновения в энер-
гию плодотворного сотрудничества.
И еще одно заключительное замечание. Существует точка зрения (см. особенно
Саид 2006), согласно которой Восток — это, скорее, «фантом», созданный европейца-
ми, прежде всего, представителями колониальных держав, для выделения и обозначе-
ния тех этносов и культур, которые «непохожи» на европейские и которые, явно или
неявно, признаются «низшими» по отношению к Западу. Значительная доля правды в
этих представлениях есть. Однако важно различать разные аспекты этой теории. Вос-
токоведение возникло в Европе и действительно было в немалой степени связано с
колонизацией стран и народов Азии и Африки. Как представители своих стран и
культур европейские востоковеды не могли не отражать в своих трудах собственную
культурную принадлежность. Ставя этот вопрос более широко, необходимо признать,
что любая историческая, гуманитарная концепция есть отражение того, кáк мыслит
объект своего изучения его автор; в этом смысле современный историк-француз, изу-
чающий эпоху Средневековья во Франции, так же не может полностью избежать «на-
вязывания» объекту изучения своих о нем представлений (ср. Копосов 2001). Иначе
говоря, с этой точки зрения у востоковедения нет специфики по сравнению с иными
гуманитарными науками.
Что же касается в лучшей степени «покровительственного», а в худшем — ра-
систского отношения европейских востоковедов к народам и культурам Азии и Афри-
ки, то если оно в тех или иных работах действительно проявляется, то его следует
осознавать и изживать. Нужно заметить, что для отечественного востоковедения та-
кой подход никогда не был типичным.
Немаловажно еще одно обстоятельство, которое до сих пор в нашем изложении
не учитывалось. В наши дни — буквально на наших глазах — меняется картина рас-
селения этносов, прежде всего, в Европе и Америке. Эти регионы приобретают моза-
ичный вид: в них, наряду с аборигенным населением, представлены значительные
«вкрапления» представителей иных — прежде всего, восточных (афроазиатских) —
этносов. Иногда эти «вкрапления» носят компактный характер, иногда диффузный
- 25 -
(рассеянный), но, в условиях постоянного роста иммиграции, их наличие в любом
случае не может не сказываться на жизни соответствующих обществ. Практикуя в
широких масштабах иммиграцию, европейские страны отчасти исходили из своего
рода чувства вины перед народами бывших колоний, отчасти стремились получить
необходимую рабочую силу; при этом существовала надежда на ассимиляцию имми-
грантов, «превращение» их во французов во Франции, англичан в Англии и т. д. В
полной мере эти надежды не оправдались. Напротив, всё чаще возникают острые кон-
фликты, доходящие до массовых столкновений с силами правопорядка.
Ситуация столь напряжена, что некоторые авторы выступают с идеей «неоапарте-
ида». Они полагают, что как у родственников больше шансов поддерживать хорошие
отношения, если они живут отдельно, так и этносы не будут конфликтовать, если они
не окажутся в условиях своего рода большой «коммунальной квартиры», в которую
сейчас фактически превратилась Западная Европа.
Доля истины в подобных рассуждениях есть. Как минимум, нужно согласиться с
тем, что не следует считать культурную ассимиляцию идеальным вариантом для ин-
теграции иммигрантов. Не говоря уже о том, что разные культуры обнаруживают раз-
ную степень сопротивляемости по отношению к возможной ассимиляции, каждый эт-
нос, безусловно, имеет право сохранять свою культуру, в условиях диаспоры пользу-
ясь «культурной автономией». Пределы такой автономии — это, конечно, непричине-
ние ущерба, в том числе психологического дискомфорта, представителям другим
культур, прежде всего, культуры коренного этноса. По-видимому, в соответствующих
странах должна быть разработана широкомасштабная программа мер по «наведению
мостов» между представителями разных этносов, разных культур. Должна быть и ра-
зумная, выверенная со всех точек зрения миграционная политика.
Что же касается идеи своего рода размежевания культур, то феномен «коммуналь-
ной квартиры», по крайней мере, для Западной Европы — уже состоявшийся факт;
невозможно представить себе, каким образом можно было бы вернуть Западную
Европу в «исходное состояние», если бы идея «бархатного развода» была всеми одо-
брена.
Приходится констатировать, что на сегодня нет универсальных рецептов решения
проблемы, связанной с массовой миграцией представителей афро-азиатских этносов в
страны Европы и Америки.

- 26 -
ЯЗЫК

Как мы видели, языку как источнику данных принадлежит исключительная роль в


исследовании духовной и материальной культуры. Это объясняется, прежде всего,
тем, что в языке отражается национальная картина мира — то, как видит, понимает
мир человек, говорящий на соответствующем языке. Язык не является нейтральной
по отношению к мысли «одежкой»; как говорил выдающийся психолог Л. С. Выгот-
ский, «мысль не отражается в слове, она совершается в слове». Например, если в язы-
ке отсутствует грамматическая категория времени (ее нет, по-видимому, в ряде се-
митских, австронезийских и других языках), это многое говорит о том, как восприни-
мает мир носитель данного языка.
Точно так же наличие именных классов в языках Африки говорит нам о том, на
какие категории говорящие на таких языках членят окружающие их объекты. В язы-
ках Юго-Восточной Азии, где также есть классы существительных, эти классы отли-
чаются главным образом по форме предметов, а в индейских языках — преимуще-
ственно по функции.
Чаще всего факты словаря и грамматики содержат материалы, свидетельствую-
щие о типе мировосприятия этноязыковых сообществ в давние времена — ведь каж-
дый язык формировался на протяжении веков. Но, сформировавшись, язык оказывает
обратное влияние на своих носителей, поэтому сам факт, что современные носители
данного языка не оперируют (грамматической) категорией времени или же не имеют,
например, в своих языках отдельных обозначений для синего, голубого и зеленого
цветов (ср. материал тюркских языков), нельзя считать имеющим только историче-
ское значение — все это характеризует и современные «параметры» соответствую-
щих картин мира.
Можно ли утверждать, что в восточных языках существуют особенности словаря
и грамматики, которые характерны именно и только для них? Вопрос этот совершен-
но не изучен. Даже правомерность его постановки не вполне очевидна.
Вместе с тем все-таки есть такие языковые особенности, которые за пределами
восточных языков как будто бы не встречаются. В первую очередь, здесь можно вспо-
мнить о фонетике. Только в восточных языках (Китая и Юго-Восточной Азии, Запад-
ной Африки, в некоторых индейских) существуют фонологические тоны — особые
способы произнесения слогов, отличающиеся, прежде всего, мелодикой, которые свя-
заны с различением значений. Например, китайский слог ма, будучи произнесен в
первом тоне (ровном), означает ‘мама’, во втором (восходящем) — ‘конопля’, в тре-
тьем (нисходяще-восходящем) — ‘лошадь’, в четвертом (падающем) — ‘ругать’.
Эти же языки являются слоговыми. В фонетике (точнее, в фонологии) этих языков
слог играет особую роль. Именно слоги здесь являются теми минимальными «кирпи-
чиками», из которых строятся морфемы и слова. Можно сказать, что индивидуальные
гласные и согласные вне слога просто не существуют. Любопытно, что, по мнению
некоторых исследователей, сходными особенностями обладали индоевропейские диа-
лекты в древности.
В грамматиках восточных языков тоже можно увидеть такие черты, которые за их
пределами как будто бы не отмечены. Так, упоминавшиеся выше языки «без» катего-
рии времени — это всё восточные языки. Именно в восточных языках широко ис-
пользуется категория каузатива, передающая «в чистом виде» значение ‘сделать так,
чтобы…’. Почти с несомненностью этот перечень можно продолжить, но, повторим,
проблема совершенно не исследована.
ЯЗЫК И ЭТНОС
Язык, безусловно, играет важную (часто — самую важную) роль в том, как чело-
век воспринимает других: как «своих» или как «чужих»; человек, говорящий «так же,
как я», обычно воспринимается как «свой», говорящий как-то иначе — как «чужой».
Это называют этнической (иначе — национальной) идентификацией. Хотя обыденное
сознание нередко полагает, что принадлежность к этносу определяется общностью
«по крови», это, конечно, не так. Даже не анализируя такую «позицию» специально,
достаточно вспомнить о существовании детей от смешанных браков, когда генетиче-
ски (т. е. «по крови) этническую принадлежность определить просто невозможно.
Разумеется, исторически этносы складывались на основе племенных общностей
— исконных или возникших на базе своего рода конвергенции (т. е. схождения). Од-
нако необходимо различать диахронию и синхронию, ибо, единожды возникнув, эт-
ническая общность осознает себя как таковая не столько по признакам «крови»,
сколько по характеру культурных стереотипов. Этнос, таким образом, есть с синхро-
нической точки зрения категория прежде всего культурно-историческая, т. е. сложив-
шаяся к данному моменту культурная общность определенного рода, и семиотиче-
ская, т. е. идентифицируемая по внешним особенностям поведения представителей
данного этноса. Этносы — естественные экологически мотивированные размежева-
ния людей как вида.
Если оппозиция (противопоставление) Свой ~ Чужой зиждется на признаках, от-
носящихся к сфере культуры, то естественно вспомнить, что основой культуры как
таковой является, прежде всего, именно язык. Причем учитывать нужно и то, что в
языке реализовано «единство общения и обобщения» (Л. С. Выготский). Это означа-
ет, что, с одной стороны, без общего языка невозможно единение в рамках какого бы
то ни было сообщества, и прежде всего этнического, а с другой, что именно в языке (в
его содержательной компоненте) явлен кристаллизованный образ (картина) мира дан-
ного этноса, т. е. фундамент всех культурных стереотипов.
Естественно, что особую роль в отражении картины мира данного этноса играет
словарь, который свидетельствует о способе категоризации вещей, свойств и отноше-
- 28 -
ний, принятом в данном сообществе. Среди всего универсума словарной лексики вы-
деляются ключевые слова: это лексемы, которые передают специфику соответствую-
щей культуры; чаще всего они плохо поддаются переводу на другие языки. Такие сло-
ва концентрированно выражают какие-то существенные черты соответствующей
культуры.
Ограничимся двумя примерами. А. Вежбицкая утверждает, что для понимания
духа австралийской культуры особенно существенно слово mate, которое не отвечает
полностью таким семантически родственным словам других языков, как брит. англ.
friend или русские друг, приятель, товарищ. В главе монографии «Understanding cul-
ture through their key words» (Wierzbicka 1997), которая носит характерное название
«Mate — ключ к австралийской культуре», автор пишет: «Если бы нужно было на-
звать ключевое слово для австралийской культуры, мало кто колебался бы в выборе
слова mate. [Слово] mate дает ключ к [пониманию] австралийского духа, австралий-
ского национального характера, австралийского типа (ethos) [...здесь] идея совместно-
го времяпровождения, совместного участия в разных делах, совместных выпивок —
идея равенства, солидарности, взаимной надежности (mutual commitment) и взаимо-
выручки, сотоварищество в радости и нужде» (Wierzbicka 1997: 101–102).
Другим примером может служить лексема Schmäh в австрийском немецком. Со-
гласно М. Агару, данное слово отражает особое отношение к жизни, которое «покоит-
ся на основном ироническом убеждении в том, что мир не таков, каким он кажется, на
самом деле он гораздо хуже, и все, что вы можете сделать, — это смеяться над ним (to
laugh it off)». Продолжая, автор пишет: «Едва ли такое отношение свойственно только
Вене. Что, однако, свойственно лишь Вене — это то, что соответствующее мировиде-
ние, со всеми его сложными компонентами, вмещено (is puttied) в одно-единственное
слово, и этот богатый [по семантике] лексический элемент, в свою очередь, использу-
ется как знак самоидентификации» (Agar 1997: 469; курсив наш. — В. К.).
Особенно интересна ситуация, когда в языке грамматическими средствами фор-
мализуется сама по себе оппозиция Свой ~ Чужой, что реконструируется, по данным
Н. В. Гурова, для протодравидийского языка (Gurov 1987).
Но и там, где мы не имеем дело с качественными параметрами, как наличие/от-
сутствие грамматической категории времени, количественные параметры, наподо-
бие распределения в тексте разного рода пропусков, случаев эллипсиса, придают тек-
сту его выраженный специфический — и в определенной степени этно-специфиче-
ский — характер. В качестве примера можно сослаться на склонность/несклонность к
опущению подлежащего; хорошо известно, что одни языки, такие, как английский
или французский, лишь в определенных случаях допускают «бесподлежащные» вы-
сказывания, в то время как для других (испанский, итальянский, русский, китайский и
проч.) высказывания данного типа являются нормой.

- 29 -
Большинство текстовых параметров, обсуждаемых здесь, характеризуют обычно
не отдельный этнос, а группу этносов, близких по культуре, ментальности.
Разумеется, этно-специфический тип текста станет еще более ярким, если при-
влечь его паралингвистические особенности. Это и употребимость, а также тип же-
стикуляции, сопровождающей вербальный текст, обязательность/необязательность
реакции собеседника, подтверждающей, что он действительно «внимает» партнеру по
коммуникации (в японском, бирманском и других языках для этого существуют спе-
циальные междометия), и даже физическое расстояние между собеседниками, оценка
которого как психологически комфортного отличается в разных этноязыковых сооб-
ществах.
В некоторых случаях разные (близкородственные) языки разделяют предположи-
тельно единый этнос; тогда следует говорить о субэтносах, выделяющихся по язы-
ковым признакам, или о языковых субэтносах. Так, в Бирме народности аци (они же
зи, они же цзайва по китайской номенклатуре), а также мару, лаши и ряд других тра-
диционно относят к «малым качинам», тем самым, выделяя в качестве качинских
субэтносов. Вероятно, это справедливо: указанные народности, в течение веков живя
чересполосно с качинами и используя качинские диалекты в качестве средства меж-
национального общения, в своем жизненном укладе, культуре приобрели множество
значимых черт, роднящих их с качинами и определяющих их этническую самоиден-
тификацию. Между тем аци и другие говорят на собственных языках, причем принад-
лежащих к лоло-бирманской подгруппе тибето-бирманских языков, а не к качинской.
Возможно и обратное, когда, например, казаки составляют субэтнос по ряду
культурных признаков вне радикальных языковых различий по отношению к русско-
му этносу.
Наличие единственного общего языка, выделяющего данный этноязыковой кол-
лектив, не есть, таким образом, условие ни достаточное, ни необходимое. В принци-
пе, конечно, типична ситуация, когда само по себе обладание собственным языком,
отличным от языка «других», уже служит дифференциальным признаком самостоя-
тельного этноса. Об этом и говорилось в самом начале данного раздела. Однако, как
мы видели выше, самостоятельный язык еще не означает с необходимостью отдель-
ности этноса.
В то же время отсутствие противопоставленности по языку, если «вместо» нее
выступают отчетливо выраженные культурные отличия, может не препятствовать
становлению отдельного этноса (иногда — субэтноса). Наиболее важной здесь может
оказываться конфессиональная принадлежность. По-видимому, именно такова си-
туация с боснийскими мусульманами, которые конституировались в самостоятельный
этнос именно на конфессиональной основе.
Вообще конфессиональная принадлежность может выступать одним из наиболее
значимых этнообразующих факторов. Известно, что в дореволюционной России, где в
- 30 -
официальных документах указывалась не «национальность», а вероисповедание, пра-
вославные практически приравнивались к русским вне зависимости от исконной эт-
нической принадлежности. В Бирме (Мьянме) существует распространенное выраже-
ние «быть бирманцем — значит быть буддистом»; здесь направление идентификации
обратное: от этнической принадлежности к конфессиональной. Вероятно, это объяс-
няется исторически, ролью и хронологией распространения религии как цементирую-
щего этнос фактора.
Еще одним этнообразующим фактором и, шире, фактором порождения культур-
ных общностей можно считать ассоциированность с ландшафтом данного типа или с
данной территорией. Так, известно, что в Юго-Восточной Азии распространена оппо-
зиция «горные народы/жители низин», где горцы традиционно воспринимаются на-
сельниками долин как «варвары».
Возвращаясь к роли языка в вопросах этнической идентификации, можно в целом
утверждать, что язык — одна из этнокультурных переменных, функцией от значе-
ния которых выступает этническая (само)идентификация, причем в разных культурах
у такого рода переменных могут быть разные «весовые коэффициенты». Так, во мно-
гих ареалах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии ранжирование переменных
предстает следующим: языковая близость < близость поведенческих стереотипов <
возводимость к общим предкам < конфессионально-ритуальная общность (ср. Wang
Zhusheng 1997). Здесь язык выступает как наименее значимый определитель этниче-
ской идентификации. Такое положение характерно для массового многоязычия, когда
один и тот же язык обслуживает разные общности и уже поэтому перестает служить
различительным признаком для их размежевания — на первый план выступают дру-
гие признаки (переменные). Естественно, что при неразвитости двуязычия (многоязы-
чия) роль языка может существенно возрастать. Ставя вопрос более широко, необхо-
димо констатировать, что для иных «культурных пространств» членение на этниче-
ские сообщества может вообще осуществляться с использованием несколько другого
набора параметров; однако язык среди них всегда будет присутствовать, пусть и с от-
личающимся «весовым коэффициентом».
Все виды общностей, в которые входит человек — этническая, языковая, социаль-
ная, конфессиональная, государственно-политическая, территориальная и другие, —
формируют его самосознание, которое в результате приобретает чрезвычайно слож-
ный и подчас противоречивый характер. Любая однолинейная интерпретация, не при-
нимающая во внимание противоречивость самоидентификации по сложнейшему на-
бору объективно плохо противопоставленных признаков, не будет адекватной.

- 31 -
ЯЗЫК И ОБЩЕСТВО
Вводные замечания
Язык существует в обществе и вне общества возникнуть не может. Язык в значи-
тельной степени делает данную популяцию обществом, служа главным средством об-
щения для членов общества, а без общения возникновение и консолидация последне-
го невозможна. Поскольку язык носит социальный характер, он не может не «реаги-
ровать» на то, какое общество, какие его слои, группы и т. п. язык обслуживает. Взаи-
модействие языка и общества исследует специальная наука — социолингвистика.
При рассмотрении предмета и аспектов социолингвистических исследований це-
лесообразно отправляться от структуры речевой деятельности вообще и речевого
акта в частности. Речевой акт состоит в том, что говорящий делает сообщение, рас-
считанное на восприятие слушающим. Если мы изучаем речевой акт с социолингви-
стических позиций, то мы не имеем права исходить из того, что говорящий и слушаю-
щий — абстрактные носители данного языка, помещенные в столь же абстрактную
ситуацию, и говорящие на «безразлично какую» тему. При социолингвистическом ис-
следовании мы должны учитывать все факторы, с некоторой долей условности назы-
ваемые социальными. Рассмотрим шесть таких факторов: I — характеристика гово-
рящего (его территориальной, социальной, профессиональной и т. п. принадлежно-
сти), II — характеристика слушающего, III — характеристика отношения между гово-
рящим и слушающим, IV — характеристика темы сообщения и отношения к ней со-
беседников, V — характеристика цели сообщения, VI — характеристика ситуации, в
которой протекает речевой акт. В зависимости от конкретной характеристики каждо-
го из указанных факторов и их взаимодействия будут изменяться признаки данного
речевого сообщения, т. е. текста.
Cоциальные факторы и характеристики текста
Фактор I — характеристика говорящего. Для характеристики говорящего суще-
ственно, прежде всего, сказывается ли в его речи территориальная и т. п. принадлеж-
ность: если сказывается, то мы заключаем, что говорящий использует диалект; если
не сказывается, то говорящий, скорее всего, использует литературный язык. Основ-
ные виды диалектов — территориальные, социальные и профессиональные. Остано-
вимся несколько более подробно на соотношении понятий территориального диалек-
та и литературного языка. Эти понятия имеют два аспекта — историко-лингви-
стический и собственно социолингвистический. Первый из аспектов заключается в
следующем. На всех исторических этапах все сколько-нибудь «большие» языки суще-
ствовали в нескольких разновидностях, частично различающихся по фонетике, грам-
матике, лексике. Такие разновидности обычно соотносятся с теми или иными геогра-
фическими ареалами и являются территориальными диалектами данного языка
(или близкородственными языками, см. ниже). Разумеется, область распространения
диалекта определяется обычно не столько географией, сколько границами между со-
циально-исторически сложившимися сообществами. Например, область распростра-
нения алеманнских диалектов немецкого языка примерно совпадает с территорией
швабского герцогства X–XI вв. Если каждый языковой коллектив, проживающий в
данном ареале, говорит только на своем диалекте, и ни один из диалектов не имеет
большего, по сравнению с другими, престижа, все они не отличаются по сферам упо-
требления, а также по степени кодифицированности (стандартизации), то следует за-
ключить, что в данном обществе отсутствует литературный язык.
В достаточно развитых обществах на определенном этапе исторического развития
один из диалектов — как правило, диалект (группа диалектов) местности, получив-
шей статус экономического, политического и культурного центра, приобретает
больший социальный престиж. Естественно, что в таком случае носители других диа-
лектов стремятся овладеть более престижным диалектом, не говоря уже о том, что это
вызывается и необходимостью постоянных связей с экономическим и социокультур-
ным центром сообщества. Возникает своего рода двуязычие: многие члены языковых
коллективов владеют двумя диалектами. Именно диалект, ставший более престиж-
ным, подвергается кодификации, т. е. его нормы — социально санкционированное
употребление именно данных языковых форм, структур и т. п. — приобретают отно-
сительную стабильность и общеобязательность. Со временем такая кодификация от-
ражается в нормативных словарях и грамматиках. В результате формируется литера-
турный язык.
Как можно видеть, литературный язык отличается от диалекта рядом признаков,
большинство из которых являются социолингвистическими, а не собственно лингви-
стическими. Основные среди них следующие. Литературный язык обладает большим
социальным престижем; литературный язык может обслуживать все сферы обще-
ственной жизни: именно он выступает языком государственности, юстиции, науки,
литературы; литературный язык кодифицирован, он обладает стабильными общеобя-
зательными грамматическими, лексическими, произносительными нормами. Диалект
обычно меньше отличается от литературного языка, чем один близкородственный
(литературный) язык от другого. Однако такое положение далеко не универсально.
Если близость оценивать по степени взаимопонятности соответствующих текстов, то
нужно признать, что, например, украинский и русский языки, безусловно, ближе, чем
пекинский и любой из южнокитайских диалектов, где пекинский играет роль литера-
турного языка. Это лишний раз показывает, что разграничение понятий «диалект» и
«близкородственный язык» покоится не только на лингвистических и историко-лин-
гвистических основаниях. Диалект — понятие относительное: не может быть диалек-
та «вообще», можно лишь говорить о диалекте данного языка. Таким образом, если
- 33 -
мы не можем — по причинам социального характера — считать язык некоторого язы-
кового коллектива разновидностью какого-либо другого языка, то перед нами два
самостоятельных языка, пусть очень близких. И наоборот: если мы не можем утвер-
ждать, что (близкородственные) языки данных коллективов обладают одинаковым
престижем, равно универсальны по сферам употребления, сходны по степени кодифи-
цированности, а один из них выделяется в указанных отношениях (как более пре-
стижный и т. д.), то последний должен быть признан литературным языком, а осталь-
ные — его диалектами.
Необходимо различать лингвистическую и этническую стороны вопроса. Грани-
цы наций (народностей) и языков не обязательно совпадают. Например, есть два мор-
довских языка — эрзя-мордовский и мокша-мордовский, хотя существует единая
мордовская нация. Диалекты, распространенные в определенном ареале, нередко раз-
биваются на группы, которые характеризуются какими-то общими чертами. Такие
группы иногда называют территориальными наддиалектами, или супралектами. То,
что объединяет язык и все соответствующие диалекты (супралекты), составляет на-
циональный язык.
Иногда под национальным языком понимают совокупность литературного языка
и диалектов. Следует ясно сознавать все лингвистические следствия такого понима-
ния термина «национальный язык». Если национальный язык есть совокупность ли-
тературного языка и диалектов или же — в случае отсутствия литературного языка —
совокупность диалектов, то такой язык, особенно при большом расхождении диалек-
тов, не может продуцировать тексты: каждый конкретный текст может быть на ли-
тературном языке или же на одном из диалектов, но не на национальном языке. Иначе
говоря, национальный язык «как таковой» не может непосредственно использоваться
в качестве средства общения; национальный язык способен служить средством обще-
ния лишь в виде одной из своих конкретных разновидностей (т. е. диалекта, литера-
турного языка).
Все сказанное относится в равной мере и к соотношению понятий диалекта и тер-
риториального супралекта. От диалекта необходимо отличать вариант литературного
языка. В некоторых случаях складывается ситуация, при которой в силу определен-
ных исторических причин один и тот же язык функционирует на правах литературно-
го в различных сообществах, территориально и политически самостоятельных. В ре-
зультате длительного относительно изолированного развития в каждом из сообществ
этот язык приобретает свои, системно организованные, специфические черты. Однако
никак нельзя утверждать, что одна из таких разновидностей обладает меньшим пре-
стижем, меньшей степенью кодифицированности, менее способна к обслуживанию
всех сфер общественной жизни. Очевидно, что эти разновидности языка мы не можем
счесть диалектами (чего?) — целесообразно считать их вариантами литературного
языка. В этом смысле можно говорить о британском, американском и австралийком
- 34 -
вариантах английского языка, о португальском и бразильском вариантах португаль-
ского языка и т. п.
В основе каждого диалекта лежит особая система, и сравнение диалектов — это
сравнение систем. Лингвистическая дисциплина, которая занимается описанием диа-
лектов, их сравнением между собой и литературным языком — это диалектология.
Подчеркнем, что диалектолог может исследовать любой отдельно взятый диалект
точно так же, как можно изучать отдельный язык, не прибегая к его сравнению с дру-
гими языками. Географическое распространение диалектов — предмет лингвистиче-
ской географии (см. раздел «Язык, история, география»).
Профессиональные диалекты — это особенности словаря людей, связанных сфе-
рой специальных занятий. Здесь, таким образом, налицо особая характеристика языка
как системы, однако распространяется она только на лексику, иногда в какой- то сте-
пени также на фонетику. К профессиональным диалектам относятся, например, языки
офеней, в наше время — оркестрантов (в особенности, оркестрантов-эстрадников) и
т. п. Подчеркнем, что о диалектных признаках есть смысл говорить только тогда,
когда соответствующие слова имеют общепринятые аналоги в литературном языке
(например, лабух=оркестрант-эстрадник); если же, скажем, для словаря фонетиста
характерно часто используемое слово фонема, то вряд ли это можно счесть призна-
ком профессионального диалекта. К профессиональным диалектам относятся все
виды тайных языков, язык деклассированных элементов и прочие арго, групповые и
корпоративные жаргоны (военный жаргон, студенческий жаргон и т. п.).
Фактор II — характеристика слушающего. В зависимости от того, к кому об-
ращается говорящий, он выбирает те или иные языковые средства. Прежде всего
можно разграничить коллективного и неколлективного слушающего. В первом случае
— при публичном выступлении — речь носит более развернутый характер (синтакси-
ческие отличия), характеризуется более тщательным фонетическим исполнением,
нейтральной или более или менее «книжной» лексикой. Здесь возможны внутренние
градации в распределении указанных признаков, определяемые ситуацией (лекция,
речь на митинге), темой (научный доклад, рассказ о путешествии), целью сообщения
(об этом см. ниже). Особыми характеристиками обладает речь, обращенная к малень-
ким детям, иностранцам, не владеющим данным языком. Такая речь отличается очень
простым синтаксисом, ограниченным словарем. В разных языках отмечают наличие
нескольких десятков слов, которые употребляются только при общении с маленькими
детьми, например, бай-бай. «Детские» слова отличаются структурой, а иногда и фоне-
тикой, вплоть до употребления особых единиц типа губного вибранта в русск. тпруа
‘гулять’. Во многих языках Азии, Африки, Америки известны лексические единицы,
специально предназначенные для употребления при обращении к лицам определенно-
го социального положения. Например, в кхмерском и тайском языках имеется так на-
зываемая «королевская» лексика, которой следуете пользоваться, обращаясь к члену
- 35 -
королевской фамилии (или говоря о нем). В бирманском языке употребляются гоно-
рифические аффиксы, например: тхи ‘зонт’ — тхи-то ‘королевский зонт’ (знак коро-
левской власти, королевского достоинства).
Фактор III — отношение между говорящим и слушающим. В речи отражается со-
циальная (в широком смысле) иерархия общества. Могут быть три типа таких отно-
шений: «высшего» к «низшему», «низшего» к «высшему» и отношения равных. Все
три типа отношений зависят не только от собственно социального положения говоря-
щего и слушающего, но также от их возраста, иногда пола. Чаще всего влияние, ока-
зываемое на языковые явления фактором III, не ограничивается сферой речи, а выра-
жается в существовании особых подсистем языка. Простейший пример — выбор ме-
стоимений и личных форм глагола в зависимости от отношений между собеседника-
ми, ср. ты говоришь и вы говорите. В разных языковых коллективах существуют
разные правила употребления таких местоимений. Так, для немецкой языковой среды
на выбор между Du ‘ты’ и Sie ‘вы’ в большей степени влияет близость по родству, а
для носителей французского и итальянского языков при аналогичном выборе решаю-
щей оказывается дружественность отношений. Иногда принципиально важным яв-
ляется членство в той же политической партии, принадлежность к офицерской или
студенческой корпорации и т. п.
В японском и корейском языках отношение «снизу вверх» (или же просто отсут-
ствие выраженного отношения «сверху вниз» сказывается в употреблении специаль-
ных глагольных показателей. В японском языке указанное отношение передается
формами с суффиксом -мас-, ср. вакатта ‘понял’ («сверху вниз») ~ вакаримаситта
‘понял’ («снизу вверх» или нейтрально-вежливо). Особо следует рассмотреть влияние
фактора III на выбор между литературным и разговорным языком. При более офици-
альных отношениях между собеседниками избирается первая разновидность языка,
при менее официальных — вторая. Частичное влияние на выбор может оказывать си-
туация, в которой протекает речевой акт.
Разговорный язык реализуется преимущественно в виде устных текстов, которые
обладают существенными особенностями — прежде всего в области синтаксиса, фо-
нетики, лексики, отчасти также и морфологии. Общей особенностью разговорного
языка является его относительно слабая кодифицированность. Разговорная речь —
это отнюдь не просто речь с теми или иными «вольностями», это тексты, построение
которых управляется собственными правилами, еще очень мало изученными. Иначе
говоря, разговорный язык образует свою систему, несводимую полностью к системе
литературного языка. Разговорный язык не универсален по своему употреблению.
Это сближает его с (социальными) диалектами. Можно утверждать также, что носите-
ли территориальных диалектов, не владеющие литературным языком, пользуются
именно разговорным языком, т. е. своим недостаточно кодифицированным диалек-
том. Фактор IV — характеристика темы сообщения и отношения к ней собеседни-
- 36 -
ков. Влияние данного фактора может проявляться в том, что при сообщении о ситуа-
циях, обладающих высоким социальным статусом, престижностью, говорящий ис-
пользует одни слова и формы, а во всех прочих случаях — другие. Картина здесь
сходна с выбором вежливых форм, слов, обсуждавшимся выше в связи с анализом
фактора III. Разница состоит в том, что определяющей выступает характеристика
темы, а не собеседника. Когда, например, горничная в дореволюционной России гово-
рила о постояльце или хозяине Они ушли-с, то множественное число обозначало по-
чтительность по отношению к хозяину или постояльцу, а слово-ер — почтительность
по отношению к собеседнику. Если в языке имеются особые средства для выражения
социальной иерархии, обусловленного факторами III или IV, то можно говорить о су-
ществовании в данном языке подсистем социальной ориентации.
Фактор IV в очень большой степени определяет выбор функционального стиля
сообщения. В зависимости от темы сообщения говорящий может пользоваться дело-
вым, научным, публицистическим, нейтральным стилем; в зависимости от отношения
к теме — приподнятым, нейтральным или сниженным стилем. Все эти стили облада-
ют более или менее ярко выраженными речевыми особенностями — лексическими,
синтаксическими, фонетическими. В качестве крайних можно отметить такие случаи,
когда некоторые единицы являются исключительной принадлежностью данного сти-
ля. Например, лишь при использовании делового стиля можно употребить обороты
типа русск. Настоящим довожу до Вашего сведения. Только сниженный стиль допус-
кает использование глаголов типа липнуть (в значении ‘приставать, надоедать’), вы-
ражений наподобие ловить кайф, наречий типа железно и т. п. Более обычны отличи-
тельные признаки стилей, которые проявляются как тип распределения языковых
единиц и их вариантов. Иначе говоря, основные признаки стилей носят количествен-
ный и вероятностный характер. Каждый функциональный стиль, следовательно, мо-
жет быть описан через признаки двоякого рода: а) языковые — набор тех единиц, ко-
торые присущи только данному стилю, и б) количественные речевые, указывающие
на употребимость, например, опущений разного рода (эллипсиса), инверсии, заим-
ствований и т. д. Совершенно ясно, что все эти характеристики можно получить лишь
опытным, эмпирическим путем, обрабатывая большое число текстов и выясняя их
группировки применительно к фактору IV.
Фактор V — характеристика цели сообщения. Этот фактор связан с теми внеязы-
ковыми задачами, которые преследует говорящий, употребляя те или иные языковые
средства: говорящий может просто передавать некую информацию, а может стре-
миться заставить слушающего сделать что-либо, внушить ему что-либо, вызвать в
нем определенные эмоции и т. п. Отличия одного сообщения от другого по этому
признаку можно назвать различиями в художественном стиле текста. Мы говорим
здесь о художественном стиле, поскольку в наибольшей степени стилевые вариации
этого типа существенны для художественной литературы: именно для литератора (и
- 37 -
оратора) особенно характерна задача эмоционального и волевого воздействия на чи-
тателя (слушающего). Если сущность функционального стиля — в его относительной
предсказуемости, то сущность художественного стиля — в относительной непредска-
зуемости его средств. Все люди, составляющие деловые письма, используют пример-
но одни и те же языковые средства в их типичном распределении. Иначе говоря, зна-
ние темы позволяет нам в большой степени предсказать стиль текста. В случае же ху-
дожественного стиля человек (в частности, литератор или оратор), добивающийся
определенного эффекта, должен выбрать какие-то особые, относительно неожидан-
ные для адресата языковые средства. Это различие имеет под собой психологическое
основание. Назначение функционального стиля — обеспечить отсутствие дисгармо-
нии между темой сообщения и ее текстовым выражением; для этого необходимо, что-
бы использовались именно те средства, которые ожидает слушающий (читатель) в
тексте данной тематики, что позволит ему не отвлекаться от собственно информатив-
ной стороны сообщения. В противоположность этому назначение художественного
стиля — создать определенный эффект неожиданности путем употребления таких
языковых средств, которые привлекут внимание слушающего (читателя) к эмоцио-
нально важным аспектам сообщения.
Фактор VI — характеристика ситуации общения. Данный фактор связан с суще-
ствованием явления, которое называют диглоссией. Диглоссию можно определить как
преимущественную закрепленность некоторой разновидности языка за той или иной
ситуацией. В качестве разновидности языка может выступать диалект, литературный
язык, разговорный язык, иногда — самостоятельный особый язык (например, в коло-
ниальной Индии государственный служащий обычно говорил на службе по-англий-
ски, а дома — на хинди, бенгали или ином национальном языке/диалекте). В качестве
ситуации могут выступать «домашняя» беседа в отличие от служебных переговоров и
вообще все случаи официального общения в отличие от неофициального. Подчерк-
нем, что здесь существенна именно ситуация, а не отношения между говорящим и
слушающим. Например, муж и жена или близкие друзья при публичном обращении
друг к другу на заседании ученого совета не пользуются разговорным языком. Харак-
теристика ситуации, как правило, не вызывает к жизни какую-либо особую разновид-
ность языка, а служит одним из наиболее общих условий употребления языковых раз-
новидностей, более непосредственно зависящих от других факторов.
Отдельно следует упомянуть о различии ситуаций, которые можно условно на-
звать ситуацией устной речи и ситуацией письменной речи. Особенности устной речи
во многом определяются уже той субстанцией, в которой она реализуется — звуковой
материей. Богатые возможности интонации нередко позволяют снизить функциональ-
ную нагрузку, приходящуюся на синтаксис, в результате синтаксис упрощается. От-
носительная простота синтаксиса вызывается также тем, что в устной речи, в отличие
от письменной, слушающий имеет меньшую возможность вернуться к началу выска-
- 38 -
зывания, поэтому говорящий должен оперировать более простыми короткими выска-
зываниями. Различие между устной и письменной речью определенным образом кор-
релирует с противопоставлением разговорной и литературной речи, однако не совпа-
дает с ним. Так, устная речь может строиться не на базе разговорного языка, а высту-
пать как упрощенный вариант литературной речи. Подготовленная устная речь по
своим характеристикам приближается к письменной речи.
Языковые контакты
Степень взаимодействия языков определяется прежде всего массовостью их кон-
тактов, практически — развитостью контактов носителей этих языков. Если контакты
случайны и нерегулярны, невелико число лиц, владеющих обоими языками, к тому
же не ощущается больший престиж одного из языков, то языки взаимодействуют сла-
бо. В этом случае взаимодействие языков почти исключительно сводится к заимство-
ванию отдельных слов. Как правило, слова заимствуются вместе с соответствующими
предметами из области хозяйственной деятельности, быта, с культурными и идеоло-
гическими понятиями, ср. появление в русском языке слов помидор, плуг, демокра-
тия и др. Уже сам феномен заимствования лексики представляет значительный лин-
гвистический интерес.
При отсутствии развитого двуязычия носители заимствующего языка восприни-
мают иноязычное слово исключительно сквозь призму родного языка. Они «не слы-
шат» фонологических характеристик иноязычных слов, которые отличаются от соот-
ветствующих признаков собственного языка. Например, испанское слово Virgen
‘Дева’ индейцами таос было заимствовано как milixina, поскольку были «услышаны»
только те признаки, которые в языке таос могут характеризовать фонемы в данных
позициях. При более или менее развитом двуязычии фонология языка-источника мо-
жет оказать влияние на фонологию заимствующего языка. Так, заимствование слов
типа финик. фарисей с сохранением начальной /f/ привело к появлению этой фонемы
в русском языке.
Языки могут отличаться по удельному весу заимствованных элементов. Так, в
японском, корейском, вьетнамском языках имеются громадные слои лексических эле-
ментов китайского происхождения. В самом же китайском языке число заимствова-
ний из географически сопредельных языков незначительно. Это объясняется направ-
лением культурного влияния (отчасти и трудностями, связанными с оформлением за-
имствований средствами китайской фонетики). Вероятность заимствования разных
единиц языка различна: наиболее часты заимствования существительных, значитель-
но реже заимствуются глаголы. Лишь в редких случаях предметом заимствования вы-
ступают словоизменительные морфемы.
Развитое двуязычие (или многоязычие) может принимать различные формы. Воз-
можны ситуации, когда носители языка в одних условиях (например, на работе) поль-
- 39 -
зуются только языком А, в других же условиях (например, дома) — только языком Б.
Так, индийцы, находящиеся на государственной службе в Бирме, на работе использу-
ют бирманский язык, а дома — родной (тамильский, телугу и т. п.). В таких ситуаци-
ях взаимодействие языков минимально несмотря на развитое двуязычие. Двуязычие
этого типа называют чистым.
Для формирования чистого двуязычия важно также, в каких условиях осваивался
второй язык: если усвоение осуществлялось не через первый язык, а параллельно, в
процессе одноязычного общения, то это также способствует установлению чистой
формы двуязычия. В тех случаях, когда оба языка могут использоваться в одной и той
же ситуации, в общении с одними и теми же людьми, вероятность взаимовлияния
языков сильно возрастает. Двуязычие этого типа называют смешанным. При сме-
шанном двуязычии нередок переход от одного языка к другому в пределах одного вы-
сказывания, причем сам факт перехода может не осознаваться ни говорящим, ни слу-
шающим. Крайним проявлением смешанного двуязычия (при сохранении самостоя-
тельного существования обоих языков) выступает ситуация, когда характеристики
языков уравниваются настолько, что каждая единица приобретает как бы два вариан-
та в плане выражения: грамматическая и семантическая структуры языков становятся
изоморфными, и только план выражения продолжает различаться. Такую ситуацию
описал Л. В. Щерба для лужичан, в равной мере владеющих, кроме своего родного,
немецким языком.
Особый случай представляет образование креольских языков. Для этих языков,
распространенных на островах Карибского бассейна, Меланезии, в Гонконге, в неко-
торых районах африканского побережья, характерно специфическое соотношение
грамматики и словаря: в сфере словаря эти языки основаны преимущественно на ан-
глийской, французской, испанской, португальской или голландской лексике, грамма-
тика же их базируется на моделях, а иногда и служебных морфемах местных языков и
диалектов. Например, в португало-креольском языке Гонконга («маканезском»), как,
впрочем, и во многих других креольских языках этого ареала, множественное число
существительных образуется по малайско-полинезийской модели, т. е. путем повтора,
ср. pedra-pedra ‘камни’, где существительное — это адаптированное португальское
слово.
Возникновение и распространение результатов взаимодействия языков также
определяются не только степенью развитости двуязычия и его типом, но и социаль-
ной престижностью общественных слоев, представители которых первыми заимству-
ют иноязычные элементы и модели.
Сложна ситуация со взаимодействием языков на уровне синтаксиса. Синтаксиче-
ские заимствования чаще относятся, очевидно, к элементам, обладающим низким
рангом в иерархии синтаксической структуры предложения. Так, в русском языке по-

- 40 -
являются (под влиянием, вероятно, английского языка) несогласованные препозитив-
ные определения типа стоп-сигнал, Интернет-кафе.
При массовом дву- и многоязычии, охватывающем носителей нескольких сопре-
дельных языков, может развиваться далеко идущее сходство последних. В таких слу-
чаях говорят о конвергентном развитии языков, результатом которого выступает язы-
ковой союз. Этими вопросами занимается ареальная лингвистика, задача которой —
выявить сходство между языками, обусловленное их длительным конвергентным раз-
витием, и, шире, всякое систематическое сходство между географически соседними
языками, для объяснения которого недостаточно факта их принадлежности ни к од-
ной языковой семье (если они родственны), ни к одному типологическому классу.
Классическим примером служит балканский языковой союз. Основу этого союза со-
ставляют болгарский, македонский, румынский и албанский языки, к которым при-
мыкают также греческий и сербскохорватский. Что дает нам право говорить об этих
языках как о языковом союзе? Болгарский язык сильно отличается от других славян-
ских, румынский — от романских языков, албанский занимает в значительной степе-
ни изолированное положение в индоевропейской языковой семье. Однако все они об-
ладают ярко выраженным сходством в фонетике, морфологии, синтаксисе и даже лек-
сике. Для морфологии свойственно одно и то же соотношение аналитизма и синтетиз-
ма. Совпадает иногда до деталей парадигмы даже их вещественное наполнение. Так,
почти идентичны формы дательного-родительного и винительного падежей у личного
местоимения 1-го л., ср.: дат.-род.п. греч. μένα μου, болг. мене ми, рум. mie mi. Форма
1-го лица настоящего времени изъявительного наклонения глагола иметь в румын-
ском языке близка не латинскому и другим романским, как ей было бы «положено», а
болгарскому (и албанскому). Будущее время во всех этих языках оформляется при по-
мощи служебного слова, восходящего к краткой форме глагола хотеть. Особенно из-
вестно отсутствие в этих языках формы инфинитива и употребление личных форм
глагола в принципиально разных синтаксических позициях. Общий словарь румын-
ского и болгарского (неродственных!) языков достигает почти 40%. В Юго-Восточ-
ной Азии очень велико сходство тайского и кхмерского языков, которое также рас-
пространяется на словарь при неродственности этих языков. Вероятно, можно гово-
рить о конвергентном развитии не только тайского и кхмерского, но также и вьетнам-
ского языков, хотя здесь сходство уже меньше и оно почти не затрагивает лексику.
При более широком определении языкового союза можно было бы включить в осо-
бый союз большинство языков материковой Юго-Восточной Азии.
Язык, история, география
Каждый язык — продукт многовекового развития. Изучая, как изменялся язык за
время его существования, мы много узнаем как о самом языке, так и об истории наро-
да, который на нем говорит. Следует при этом сознавать, какие задачи мы перед со-
- 41 -
бой ставим: нас может интересовать современное состояние языка (в лингвистике это
называют синхроническим подходом), в этом случае мы должны установить структу-
ру и правила функционирования языковой системы в ее данном состоянии, отвлека-
ясь от истории языка; но мы можем избрать диахронический подход, когда изучаются
языковые изменения — в первую очередь такие, которые создают фактически новые
языки: например, древнекитайский, изменяясь, переходит в среднекитайский и далее
в современный китайский.
История языка и история общества, народа в особенности переплетаются там, где
языки исследуются с генетической точки зрения (что называют также компаративи-
стикой или сравнительно-историческим языкознанием).
Генетическое изучение языков — это изучение языков с точки зрения их происхо-
ждения. В результате такого исследования можно установить генеалогическую клас-
сификацию языков, т. е. их группировку по признакам наличия/отсутствия и больше-
го/меньшего родства.
Признание наличия родства предполагает, что родственные языки являются «по-
томками» одного общего языка, языка-предка, который называют также праязыком,
или языком-основой: коллектив людей, говоривших на этом языке, в определенную
эпоху распался в силу тех или иных исторических причин, и у каждой части коллек-
тива в условиях самостоятельного, относительно изолированного развития язык изме-
нялся «по-своему», в результате чего и образовались соответственно отдельные язы-
ки.
Бóльшая или меньшая степень родства зависит от того, как давно произошло раз-
деление языков, их отделение от языка-основы: чем дольше языки развивались само-
стоятельно, тем дальше они «отошли» друг от друга, тем отдаленнее родство между
ними. Разумеется, в изложенной схеме проблема предстает в несколько упрощенном
виде, но основные положения именно таковы.
Следовательно, для установления генеалогической классификации языков требу-
ется ответить на следующие вопросы: во-первых, родственны ли рассматриваемые
языки, т. е. восходят ли они к одному и тому же языку-основе; во-вторых, если языки
родственны, насколько близко их родство, т. е. какие языки раньше отделились от
языка-основы, а какие — позже.
Для того чтобы ответить на первый вопрос, нужно, очевидно, каким-то образом
сравнить интересующие нас языки. Возникает проблема: что именно необходимо
сравнивать? По существу в литературе предлагаются два способа решения этой
проблемы: по мнению одних авторов, прежде всего необходимо сравнивать строй
языков — их фонетику, грамматику; другие специалисты считают, что сопоставле-
нию подлежат непосредственно материальные элементы языков — слова, морфемы.
Первая точка зрения вызывает серьезные возражения. Дело в том, что очень близ-
кие фонетические и грамматические характеристики нередко встречаются у языков, о
- 42 -
родстве которых заведомо не может быть и речи. Например, тонами обладают языки
Западной Африки и Юго-Восточной Азии, между некоторыми из них существует и
замечательный грамматический параллелизм. Однако абсолютно ясно, что эти языки
не могут быть родственными.
Такое сходство является случайным в том смысле, что оно ни в коей мере не объ-
ясняется общим историческим происхождением. (Хотя, разумеется, об абсолютной
случайности говорить нельзя; строй языков имеет внутреннюю логику развития, в ко-
торой много универсального, и одна какая-то грамматическая или фонетическая ха-
рактеристика может оказаться определяющим фактором для появления целого ряда
других, в результате мы наблюдаем значительное подобие строя языков.)
Отмечаются и прямо противоположные случаи, когда языки при несомненном
родстве существенно отличаются по своему строю. Примером могут служить русский
и болгарский или хинди и ассамский, строй которых обнаруживает заметные раз-
личия (в болгарском и ассамском больше развит аналитизм, чем в русском и хинди
соответственно), несмотря на очевидное родство болгарского языка с русским и ас-
самского с хинди.
Можно сделать вывод, что заключения о родстве языков или, наоборот, о его от-
сутствии на основании фонетических и грамматических свидетельств являются, по
меньшей мере, рискованными.
Альтернативное решение состоит в том, чтобы сравнивать материальные элемен-
ты языков — слова и морфемы. Если сходство в строе языков может оказаться слу-
чайным, то наличие сколько-нибудь значительного числа общих слов, морфем не мо-
жет быть случайным: оно объясняется или общим происхождением, или заимствова-
ниями. Доказав, что в данном случае заимствований не было 3, мы оставляем лишь
первый вариант: наличие общих морфем говорит об общем происхождении.
Такое заключение непосредственно следует из положения о произвольности связи
между означающим и означаемым знака: поскольку из данного значения не следует с
необходимостью данное звучание и наоборот, то сам факт, что в разных языках в
большом числе случаев сопоставимым значениям соответствуют сопоставимые звуча-
ния, никак не случаен.
Остается определить, как следует понимать с о п о с т а в и м о с т ь звучаний, с од-
ной стороны, и значений — с другой. Разумеется, лишь в близкородственных языках
типа русского и украинского часты полные совпадения, например: рука. В
большинстве же случаев обнаруживаются р е г у л я р н ы е с о о т в е т с т в и я в фонем-
ном составе означающих морфем с близкой семантикой. Например, русск. 4 бер- (ср.
беру, брать) соответствует скр. bhár-, авест. bar-, греч. φέρ-, лат. fer-, чеш. ber-,
3
Хотя доказать это бывает отнюдь не просто.
4
Здесь использованы следующие сокращения названий языков: русск. — русский, скр. — санскрит, авест.
— авестийский, греч. — греческий, лат. — латынь, чеш. — чешский, польск. — польский, англ. — английский,
нем. — немецкий, арм. — армянский.
- 43 -
польск. bior- и т. д.; аналогично русск. брат соответствует скр. bhrā´t r-, авест.
˚
brātar, греч. φραˉ´ τερ-, лат. frater-, чеш. bratr-, польск. brat- и т. д. Необходимо стре-
миться к тому, чтобы сопоставления такого рода охватывали максимальный объем
лексики и весь доступный круг языков.
Нужно учитывать, что в процессе развития словá изменяют свои значения, поэто-
му сопоставимость семантики также далеко не всегда сводится к ее тождеству. Так,
оказывается, что русская морфема меж- (межа, смежный) должна сопоставляться с
англ. middle, нем. Mittel, арм. meǯ со значением ‘середина’. Точно так же корень, со-
ответствующий русск. бер-, в большинстве языков означает ‘нести’, а не ‘брать’.
Наиболее продуктивным и методологически правильным является, однако, не
прямое сопоставление морфем языков, а конструирование гипотетических праформ:
если мы предполагаем, что данные языки родственны, то для каждого ряда семанти-
чески родственных морфем этих языков должна была существовать в языке-основе
праформа, к которой они все восходят. Следовательно, нужно показать, что существу-
ют правила, согласно которым можно объяснить переход от некоторой праформы ко
всем существующим морфемам в данных языках. Так, вместо «прямого» сопоставле-
ния русск. бер- и его аналогов в разных языках предполагается, что в праиндоевро-
пейском существовала форма *bher, которая по определенным законам 5 перешла во
все те засвидетельствованные в языках-потомках формы, что приводились выше.
Соответственно определение родства можно сформулировать так: языки должны
считаться родственными, если можно установить систему правил, которые связывают
ряды материальных единиц каждого из них с одной и той же гипотетической прафор-
мой языка-основы.
В последние десятилетия для выяснения с т е п е н и р о д с т в а языков стал ис-
пользоваться новый метод, который позволяет посредством применения специальных
подсчетов определить, как давно разошлись те или иные языки. Это — метод глот-
тохронологии, первоначально предложенный американским лингвистом М. Своде-
шем. Метод глоттохронологии основывается на следующих предположениях. В лек-
сике каждого языка имеется слой, составляющий так называемый о с н о в н о й с л о -
в а р ь . Лексика основного словаря служит для выражения простых, необходимых по-
нятий. Соответствующие слова должны быть представлены во всех языках, причем
они в наименьшей степени подвержены замене в результате заимствований или раз-
вития значений тех или иных слов. Иначе говоря, основной словарь обновляется
очень медленно.
Еще более существенно, что скорость такого обновления, как следует из работ
Морриса Сводеша и других, является постоянной для всех языков. По подсчетам на
материале языков, имеющих длительную засвидетельствованную историю, установ-
лено, что лексика основного словаря заменяется со скоростью, составляющей 19–20%
5
Формулировку правил, отражающих эти законы, мы не приводим.
- 44 -
в тысячелетие, т. е. из каждых 100 слов основного словаря через тысячелетие сохра-
няется примерно 80.
Для конкретных глоттохронологических исследований используется наиболее
важная часть основного словаря в объеме 200 единиц — 100 о с н о в н ы х или д и а -
г н о с т и ч е с к и х , и 100 д о п о л н и т е л ь н ы х . В число основных лексических еди-
ниц входят такие слова, как рука, нога, луна, дождь, дым, в дополнительный словарь
такие слова, как низ, губа, плохой.
Для того чтобы определить время расхождения двух языков, следует для каждого
из них составить списки 200 слов основного словаря, т. е. дать эквиваленты этих слов
в данных языках. Затем необходимо выяснить, сколько пар семантически тождествен-
ных слов из двух таких списков можно считать родственными, связанными регуляр-
ными фонетическими соответствиями. Число этих пар, выраженное в процентах, ко-
торое принято обозначать символом С, подставляется в формулу:
log C
t= ,
2 log r
где t — время расхождения языков (в тысячелетиях), а r — постоянный коэффи-
циент сохранения общей лексики за тысячелетие, т. е. 80–81 %6.
При возможности данные глоттохронологии сопоставляют с известными истори-
ческими, археологическими и иными свидетельствами — в результате, если обнару-
живается хорошее соответствие между разными данными, появляются основания для
доказательных суждений об исторических процессах, в которых участвовали соответ-
ствующие народы.
Выяснение генетических связей между существующими (а также ныне исчезнув-
шими) языками позволяет говорить о языковой карте мира и его отдельных регионов.
Языковая карта показывает, как распределяются географически языки, объединенные
в семьи, группы, ветви и другие таксономические (классификационные) разряды.
Семья — это самое крупное объединение языков, связанных генетически, т. е.
восходящих к одному и тому же праязыку (если не считать макросемьи, чаще всего
гипотетической, см. об этом ниже; на всякий случай оговорим также, что «самое
крупное» объединение в данном контексте обозначает не число генетически связан-
ных языков и не число их носителей, а положение семьи в общей иерархии генеалоги-
ческой классификации языков). На сегодняшний день большинство специалистов вы-
деляют следующие основные языковые семьи: индоевропейская семья (индоарийские
языки, индо-иранские, германские, романские, балто-славянские и др.), китайско-ти-
бетская семья (китайский язык, тибето-бирманские языки и др.), тюркская семья,
тайская семья, аустронезийская семья (индонезийские языки и др.), аустроазиатская

6
Наличие в знаменателе цифры 2 объясняется тем, что в каждом языке основной словарь изменялся по-
своему, поэтому, рассматривая п а р ы слов из двух списков, мы получаем, соответственно, удвоенное время
расхождения языков.
- 45 -
семья (кхмерский, монский, вьетнамский и др.), афразийская семья (семито-хамит-
ские, включая арабский, иврит и др.), финно-угорская семья, дравидийская (тамиль-
ский, телугу, каннада, малаялам и др.).
Внутренняя классификация языков в составе семей чаще всего не вполне ясна.
Практически ни для одной из семей нет исчерпывающего списка входящих в нее язы-
ков: всего в мире, по разным данным, насчитывается 5–7 тыс. языков, и о многих из
них сведения весьма скудны (к тому же не во всех случаях можно сказать, где мы
имеем дело с близкородственными, но самостоятельными языками, а где — с диалек-
тами одного и того же языка).
Относительно некоторых языков нет убедительных свидетельств их принадлеж-
ности к той или иной семье, и их чаще всего расценивают как изоляты (баскский
язык, японский, корейский и др.).
Самая большая по численности говорящих на соответствующих языках семья —
индоевропейская, на втором месте — китайско-тибетская.
В последние десятилетия распространились представления о группировке семей в
макросемьи. Наиболее известная гипотетическая макросемья — ностратическая, ко-
торая объединяет, предположительно, индоевропейские, афразийские, картвельские,
уральские, дравидийские и алтайские языки.

- 46 -
ТЕКСТ

Человек живет в мире текстов в не меньшей степени, нежели в мире физических


объектов или других людей. Бóльшую часть информации о природе, обществе, чело-
веке, его истории, дают нам разного рода произведения, т. е. тексты, и лишь сравни-
тельно небольшая часть информации непосредственно обеспечивается личным опы-
том. Чем известнее текст, чем заметнее его культурная роль, тем больше его влияние
на наши представления о мире. Как пишет А. Азимов, «миллионам людей известны
такие малозначительные египетские фараоны, как Шешонк или Нехо, но они никогда
не слыхали о великом фараоне-завоевателе Тутмосе III — только потому, что первые
упоминаются в Библии, а последний — нет» (Азимов 2007: 6). Жизнь современного
человека в особенности определяют разнообразные тексты: научные объясняют жи-
вую и неживую природу, общество, самого человека; художественные тексты удовле-
творяют эстетические потребности человека и в определенной степени выполняют
воспитательную функцию; нормативные регулируют отношения между людьми, об-
ществами, государствами и т. д.
В разных культурах роль текста, впрочем, не одинакова. Во многом это связано с
наличием/отсутствием, употребимостью и типом письменности, а также способом
фиксации письменности. До появления письменности для общества характерна так
называемая оральная культура (от лат. оris ‘рот’). Лишь века использования письмен-
ности порождают графическую культуру, где письменная речь во многих важных для
человека ситуациях вытесняет устную. Этот переход имеет огромное значение для ис-
тории человеческого общества. Письменность, а в особенности книгопечатание, де-
мократизируя знание (а, как мы знаем, «знание — сила»), способствуют размыванию
социальных барьеров. По мнению У. Онга, «развитие письменности и книгопечатания
в конечном счете способствовало разрушению феодальных обществ и подъему инди-
видуализма». Любопытно, что сейчас, когда из источников информации на одно из
первых мест выдвинулось телевидение, возвращаются значимые элементы оральной
культуры, которые, однако, уже по-другому — не так, как в дописьменные эпохи —
взаимодействуют с культурой, базирующейся на зрительном восприятии.
Выше термин «текст» использовался в наиболее принятом понимании — для
обозначения речи, зафиксированной тем или иным видом письменности. Но этот тер-
мин имеет и другие значения. В лингвистике он чаще всего употребляется как сино-
ним термина «речь». В этом смысле текст, вопреки более обычному значению, совсем
не обязательно является письменным, печатным: вполне оправданно говорить и о
«звучащем тексте». Иначе говоря, текст, при данном типе словоупотребления, это лю-
бой связный результат говорения или письма. Не важен также объем: одно высказы-
вание — тоже текст, пусть и минимальный. Это — самое широкое значение, которое
закреплено за термином «текст». Именно оно, как сказано, наиболее часто встречает-
ся в работах лингвистов.
В последнее время наряду с термином «текст» довольно широко употребляется
термин «дискурс» (некоторые произносят термин с ударением на первом слоге, неко-
торые — на втором). Единообразного понимания этого термина не существует (как
мы только что видели, не существует даже единообразного его произношения). Веро-
ятно, наиболее часто при употреблении данного понятия и термина имеют в виду, что
дискурс — это текст, «погруженный» в коммуникативную ситуацию, или, иначе,
текст плюс весь комплекс знаний об адресанте и адресате (т. е. об авторе текста и о
том, на чье восприятие текст рассчитан), о цели сообщения, об условиях, в которых
порождается и воспринимается текст, и т. д.
Наконец, под текстом понимают высшую единицу языка; в этом случае выстраи-
вается такая иерархия языковых единиц выше морфемы: слово — синтагма — выска-
зывание/предложение — сверхфразовое единство (на письме ему примерно соответ-
ствует абзац) — текст. Подобно всем членам этой иерархии, кроме слова, текст вы-
ступает конструктивной единицей. Это означает, что текст как единица не хранится,
естественно, в памяти — он «появляется», конструируется в процессе речепроиз-
водства (текстопроизводства) по определенным правилам. Как единица текст облада-
ет свойствами целостности и связности; он имеет начало и конец. Целостность текста
обеспечивается наличием его общей темы (или определенной структуры тем и под-
тем); тему (главную тему) текста часто можно вынести в его название (например,
«Кот-ворюга» как название рассказа К. Паустовского).
Разные тексты могут обладать одним и тем же сценарием; например, все тексты,
описывающие посещение магазина, включают примерно одинаковый набор эпизодов,
излагаемых в приблизительно том же порядке (ср. ниже о структуре волшебной
сказки). Связность текста семантически, т. е. с точки зрения значения, обеспечивается
отсутствием разрывов в изложении событий, ситуаций, мыслей и т. п.; с формальной
точки зрения связность во многом обеспечивается использованием так называемых
дискурсных (дискурсивных) слов и оборотов — таких, например, как следовательно,
итак, несмотря на это, вдобавок и т. п.
Будучи целостной единицей, текст обнаруживает по отношению к своим струк-
турным компонентам (сверхфразовым единствам/абзацам, высказываниям, тем более
— словам) свойство неаддитивности. Это означает, что характеристики текста невы-
водимы полностью из признаков его составляющих; в первую очередь, передаваемое
текстом значение несводимо к сумме значений компонентов. Особая проблема здесь
— степень использования и тип распространения в тексте семантических лакун. При
этом, например, языки Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, с одной стороны, и
русский (а также иные языки той же культурной традиции) — с другой, существенно
отличаются по типам лакун и их заполняемости.
- 48 -
Ставя вопрос более широко, можно сказать, что в текстах на соответствующих
языках представлено разное соотношение эксплицитной (явно выраженной) и импли-
цитной (неявно выраженной) информации — текста и подтекста.
Целостность текста, его построение по особым правилам предполагают возмож-
ность установления внутренней структуры текста. Один из напрашивающихся спосо-
бов — развертывание семантических связей, насколько они представлены в тексте
или выводимы из текста, в последовательность пропозиций с указанием связей между
ними. Другой способ — использование достаточно богатого арсенала контент-ана-
лиза. Контент-анализ позволяет выявить семантическую структуру текста косвенным
образом — через количественные показатели (распределение в тексте ключевых слов,
разветвленность связей повторной номинации, включая анафорические, частотные
характеристики лексических и грамматических единиц и конструкций и т. д.).
Этот подход в особенности адекватен для лексического, морфосинтаксического и
семантического анализа литературных памятников. Памятник изначально предпола-
гает известную закрытость, относительную обособленность, жанровую определен-
ность — отсюда возможность уверенного оперирования конечными выборками и ис-
пользования статистического аппарата.
Можно сказать, что любой памятник закрыт и открыт одновременно: закрыт в
силу своей материальной конечности и открыт в силу практически обязательного для
памятника почти бесконечного набора связей: с другими памятниками того же жанра,
с памятниками иных жанров, с историческими условиями создания памятника, с
культурным контекстом эпохи, страны и т. д. (подробнее об этом см. ниже).
Совершенно особую роль в истории, в культуре играют так называемые канониче-
ские тексты. Памятники, содержащие канонические тексты (Библия, Коран, Веды,
Трипитака), фактически выступают «культурообразующими»: на них основывается
система ценностей, действительная для данного культурно-исторического сообще-
ства, а система ценностей и определяет культуру. Хотя все названные выше канони-
ческие тексты, соответствующие памятники носят, прежде всего, религиозный харак-
тер, их значимость несравненно шире, нежели изложение основ вероучений. Будучи
общим культурным достоянием для обширнейших ареалов, они служат своего рода
«матрицами», относительно которых строится система мировидения общества и его
членов; так, абсолютное большинство европейцев, даже если они убежденные атеи-
сты, фактически живут в мире христианской морали, христианской культуры.
Не столь велика, но все же весьма значительна роль национальных памятников,
которые входят в культурный фонд того или иного общества: в отличие от канониче-
ских текстов, которые принадлежат более чем одной культуре, национальные памят-
ники — важный элемент национальной, соответственно, культуры. К ним принадле-
жат национальный эпос, произведения фольклора, литературные произведения, из-
вестные всем (или, по крайней мире, минимально образованным) членам общества —
- 49 -
как, например, средневековая поэма «Киеу» для вьетнамского общества или поэма
Фирдоуси «Шах-Наме» для персидского.
Основные понятия текстологии
Текстология занимается критическим изучением текстов — прежде всего, конеч-
но, письменных памятников, представляющих культурный и/или исторический ин-
терес. «Критическое» в этом контексте не следует понимать как «оценочное», тем бо-
лее — как «обнаруживающее недостатки». Речь идет о критическом подходе к памят-
нику, когда исследователь стремится выявить историю памятника, при этом выделяя
в нем то, что принадлежит его автору, и то, что привнесено переписчиком (если это
древний или средневековый текст), редактором и т. д. Это нужно, например, для изда-
ния памятника, но главное — для понимания тех историко-культурных процессов, ко-
торые тем или иным образом связаны с данным памятником. Можно сказать, что
сами эти процессы мы сплошь и рядом понимаем благодаря соответствующим памят-
никам, а памятники толкуем в свете нашего знания о соответствующих процессах.
Для решения стоящих перед ним задач текстологу важна содержательная инфор-
мация и об авторе (если таковой есть) с его биографией, житейской и творческой, и об
эпохе создания памятника, и об истории самого памятника, его рецепции (восприя-
тии) в разных ареалах и культурах, о его связях с другими памятниками. Ошибки
переписчиков подчас не менее интересны, чем сам текст памятника. Чтобы получить
всю эту разнообразную информацию, текстолог прибегает к источникам, связанным с
историей, литературоведением, искусствоведением, психологией, социологией, ан-
тропологией, историей специальных областей (книгопечатания, техники) и т. д.
Исследуя памятник и вводя его в научный и культурный оборот, текстолог при
описании памятника обычно дает следующие виды информации: название (ориги-
нальное или присвоенное); имя автора (авторов), если эта информация доступна;
время написания и издания (там, где это уместно); имя редактора (редакторов) или
переводчика (переводчиков) — опять-таки, если о таковых вообще уместно говорить
и если они известны; в случае, если мы имеем дело с материалом, отличном от обыч-
ной бумаги, тип материала, на котором записано произведение (пергамен, пальмо-
вые листья и т. п.); количество страниц (листов для рукописи), тетрадей; указание на
художественные элементы (заставки, миниатюры и т. п.); указание на иллюстра-
тивные материалы (иллюстрации, таблицы и проч.); для рукописи — характери-
стика всех отметок, прежде всего — глосс (пометок на полях), имеющейся правки;
характеристика переплета; для рукописи — ее постатейное описание (состав, пер-
вая и последняя строка и проч.).
При работе с рукописными памятниками различают такие их виды, как черновик,
беловик, копия, редакция, извод, архетип (следует иметь в виду, что некоторые тер-

- 50 -
мины, используемые в текстологии — архетип, рецензия, автограф и др. — передают
значения, отличающиеся от таковых в общелитературном языке).
Черновик отражает разные этапы работы над рукописью ее автора или перепис-
чика, т. е. в черновике представлена разного рода правка: исправления, вставки, вы-
черкивания и т. п. В отличие от этого, беловик — это, в идеале, текст без помарок и
следов правки, это копия, переписанная набело.
Копией считается текст, списанный с оригинала (автографа) или более ранней
копии; копия полностью воспроизводит свой источник, хотя может при этом менять
графическое оформление, добавлять или опускать иллюстрации и т. п. В типичном
случае существует много копий одной и той же рукописи, тогда говорят, что руко-
пись известна в разных списках.
Особую редакцию рукописи видят там, где отражена сознательная попытка вне-
сти в ее текст содержательные изменения, которые сказываются на идейных установ-
ках памятника, на понимании излагаемых в памятнике событий и т. п. Например, в
результате такого рода редактирования могут быть опущены эпизоды, из которых яв-
ствует, что соплеменники автора памятника потерпели неудачу в описываемом сра-
жении.
Понятие извод обычно связано с группой памятников, для которых характерны
особенности, объясняемые местностью, где появились соответствующие рукописи,
родным языком переписчика, локальными традициями, стилистическими нормами
общества, к которому принадлежит писец, и т. п. Новый извод появляется в результа-
те постепенного накопления соответствующих специфических отличий в тексте (тек-
стах) — в итоге возникают основания говорить, например, о русском, сербском и бол-
гарском изводах той или иной исторической рукописи, бытующей среди всех указан-
ных этносов. Примерно в этом же смысле употребляют термин рецензия — напри-
мер, говорят о тайской рецензии «Рамаяны» (древнеиндийской эпической поэмы,
приписываемой Вальмики).
Архетипом называют текст памятника, к которому восходят все списки данной
рукописи или все списки данной редакции памятника. Понятие архетипа близко поня-
тию праформы в сравнительно-историческом языкознании. Но есть между ними и су-
щественные отличия. Праформа — это языковая единица ныне не существующего
языка, рефлексы которой представлены в языках-потомках. Архетип — это обычно
один из сохранившихся (т. е. существующих одновременно, дошедших до наших
дней) списков (редакций) памятника, который (которую) есть основания считать ис-
конной или, во всяком случае, самой ранней версией данного памятника. Для тексто-
лога, конечно, велик соблазн считать самую раннюю версию автографом. Но так бы-
вает не всегда, автограф может не сохраниться. Возможна и ситуация, когда, сравни-
вая разные списки, редакции, изводы, исследователь реконструирует архетип, кото-

- 51 -
рый среди сохранившихся списков памятника не представлен. В этом случае архетип
и праформа сближаются максимально.
Очень не прост вопрос об авторе памятника. В древней и средневековой литерату-
ре представления об авторстве отличались от современных, сложившихся в новое
время. Как пишет Д. С. Лихачев, «авторское начало в древней русской литературе вы-
ражено слабее, чем в литературе новой. Вместо единого автора в ней часто предстоит
перед нами автор “коллективный”. Так, например, было в летописании, где каждый
летописец пользовался трудами своих предшественников, очень мало иногда изменяя
их текст, но сильно меняя композицию и идею произведения путем комбинирования
предшествующих летописных известий» (Лихачев 1983: 147).
Такое «пренебрежение» авторским началом связано с иным, нежели в новое и но-
вейшее время, пониманием личности человека. Для человека времен архаики и сред-
них веков индивидуум не выделяется из общества, он не воспринимается «как тако-
вой» — его оценка обществом, соплеменниками и иноплеменниками определяется
местом человека в социальной структуре, принадлежностью к клану, семье и т. п.
Именно поэтому и писец не воспринимает себя как индивидуального автора рукописи
(и его не воспринимают как автора) — он выступает как член и представитель соот-
ветствующего сословия; важным оказывается также обычное убеждение в том, что
работа писца направляется свыше: он не столько «сочиняет», сколько транслирует
высшую волю.
Уже не только для рукописей, но для (художественных) произведений любых
жанров и эпох не прост вопрос о соотношении авторского замысла и того, что, ввиду
активного характера восприятия, подчас склонен вкладывать в произведение чита-
тель. Важно понимать и признавать, что реальны «оба смысла» — условно говоря, ав-
торский и читательский. В обоих случаях речь идет о смыслах, которые принадлежат
к области неосознаваемого. В своем произведении автор может выражать свои стрем-
ления, страхи, влечения и т. д., в чем он сам себе не отдает отчет. Тем не менее, буду-
чи отражены в тексте, все они становятся вполне реальными. Поскольку автор, в аб-
солютном большинстве случаев, не обращается напрямую к читателю с изложением
того, что он «хочет сказать», читатель реконструирует замысел, исходя из текста (и
того, что он знает о писателе, контексте создания произведения и проч. — если вооб-
ще обладает подобной информацией). Без авторского замысла, пусть не выраженного
явным образом, произведения не существует. Но произведения не существует и без
восприятия его читателем. Читательское восприятие во многом индивидуально —
поэтому расхожее суждение, согласно которому «“Гамлетов” столько, сколько чита-
телей/зрителей», не такое уж сильное преувеличение.

- 52 -
Историко-филологическое описание памятников
Историко-филологическое описание памятников практикуется чаще при их изда-
нии. В Советском Союзе с 1959 г. реализовался масштабный проект издания памятни-
ков в серии «Памятники письменности Востока» (куда входила серия «Памятники ли-
тературы народов Востока» и др.). Были изданы десятки памятников, составителями,
переводчиками, комментаторами которых выступали многие известные востоковеды.
Необходимость во введении существующих памятников в научный и культурный
оборот очень велика. Без основных из них (а только арабских и персидских средневе-
ковых рукописей существует примерно 800 тысяч), наши знания о соответствующих
культурах, их понимание будут неполны7. Об этом применительно к средневековым
мусульманским памятникам верно пишет, цитируя В. В. Бартольда, Т. И. Султанов:
«…Количество изданных и переведенных текстов до сих пор незначительно по срав-
нению с числом рукописей, ждущих своих исследователей. И теперь еще можно по-
вторить то, что писал В. В. Бартольд в 1912 г.: “В области востоковедения далеко еще
не исполнена первоначальная задача каждой отрасли филологической и исторической
науки — сделать доступными для исследователей, путем печатных изданий и перево-
дов, главные литературные памятники и исторические источники; в жизни ученого
мира каждое новое начинание в этом направлении составляет и теперь такое же собы-
тии, как четверть века тому назад.” <…> Объем средневековой мусульманской ли-
тературы значителен, а круг квалифицированных специалистов по средневековой ли-
тературе и истории, которым доступен этот письменный материал, сравнительно
ограничен, вследствие чего всестороннее изучение даже основных литературных па-
мятников и исторических памятников идет трудно» (Султанов 2005: 4–5).
Выше перечислялись лишь самые основные сведения о рукописи, которые дает ее
исследователь и публикатор. Но существует традиция, вполне оправданная, давать
при издании максимум доступной информации. Покажем как это «выглядит», на при-
мере части описания китайской рукописи памятника «Бяньвэнь 8 о воздаянии за мило-
сти» (IX–X вв.; автор описания — доктор филол. наук Л. Н. Меньшиков):
«Рукопись… представляет собой три свитка, склеенных в один и составляющих вме-
сте свиток размером 1313 х 27,5 см. на 48 листах бумаги. Всего в рукописи 684 строки
по 15–20 знаков, в стихотворных частях (кроме первого свитка) по два семисложных
стиха в строке. Бумага белая, чуть желтоватая, плотная, хрустящая, попадаются плохо
измельченные волокна. Поверхность слегка шероховатая с обеих сторон. Сетка 6–7
линий на 1 см., вертикальные линии через 5–5,5 см. Толщина бумаги 0,11–0,14 мм.
Графление — грубая отбивка полей в начале первого свитка (верхнее и нижнее поле и

7
Уникальным собранием восточных рукописей обладает Институт восточных рукописей РАН в Санкт-Пе-
тербурге.
8
Бяньвэнь — нравоучительный жанр китайской литературы, переводной или оригинальный рассказ из
жизни Будды.
- 53 -
на втором свитке — нижнее поле). На третьем свитке графления нет, строки намече-
ны сгибами бумаги. На обороте рукописи в начале ее надпись: “Колл. С. В. Ольден-
бурга”» (Бяньвэнь… 1972: 131).
Существует особая дисциплина — палеография, которая изучает историческую
эволюцию графических систем и их функционирования в текстах; при описании па-
мятника дается характеристика текста с точки зрения палеографии.
Необходимость исторической компоненты в описании памятника, вероятно, не
вызывает сомнений: как уже говорилось выше, содержание памятника не будет поня-
то, если он не помещен в контекст своей эпохи. «Историческую компоненту» здесь
надо понимать самым широким образом. Это и история в узком смысле, т. е. ма-
кроисторическая характеристика ситуации в стране (местности), где возник памятник,
равно как и учет той исторической ситуации, которая описывается в памятнике; это
сведения об идеологическом и философским климате эпохи (эпох); это основные све-
дения о социальной принадлежности автора, его месте в соответствующем историче-
ском социуме, о его политических взглядах, его этических и эстетических позициях;
это и представления, относящиеся к микроистории (каков был жизненный уклад чле-
нов общества разных слоев, нравы, обычаи и т. п.).
Столь же необходимы и подробные филологические комментарии к памятнику.
При знакомстве с любым памятником филолог выступает для читателя своего рода
гидом, который указывает путь адекватной интерпретации, вводит читателя в мир ав-
тора и его эпохи. Даже если текст памятника написан на языке, который «называется»
так же, как язык потенциального читателя издания (например, ираноязычный памят-
ник для современных иранских читателей), текст чаще всего требует перевода, по-
скольку владения современным языком для понимания такого текста, как правило,
недостаточно. И в самом «крайнем» случае, когда памятник по времени отстоит не
так далеко, его смысловая структура, система аллюзий (т. е. «намеков» на те или иные
литературные, исторические и иные факты, высказывания и т. п.) сплошь и рядом
требуют комментирования (примеры см. ниже).
Разумеется, особые проблемы возникают при переводе памятника. Общее требо-
вание ко всякому переводу, как считается, заключается в том, что текст перевода дол-
жен производить на читателя — носителя соответствующего языка и культуры —
впечатление, максимально близкое к тому, которое оказывает на «оригинального» ре-
ципиента (того, кто воспринимает текст) оригинал произведения. Иначе говоря, рус-
ский, например, перевод Корана должен восприниматься русским (русскоязычным)
читателем так же, как он воспринимался арабом VII в., на которого и был рассчитан.
Понятно, что в полном объеме эта задача невыполнима: слишком велика разница
между реципиентами двух текстов — оригинала и перевода, а интерпретация текста,
как мы видели, в немалой степени зависит от реципиента. Именно поэтому прежде
всего невозможно ограничиться переводом — необходимо тщательное комментиро-
- 54 -
вание памятника. Комментарий не превратит русскоязычного читателя перевода Ко-
рана в араба VII в., но он сделает картину мира средневекового араба понятнее для
русского реципиента наших дней.
Условно комментарии к памятнику можно разделить на комментарии для специа-
листа и комментарии для «массового» читателя. Приведем примеры из уже упоминав-
шегося китайского памятника «Бяньвэнь о воздаянии за милости» (автор коммента-
рия Л. Н. Меньшиков). Когда комментатор пишет: «Справа от знака мои написана
волнистая черта, назначение которой неясно» или «После знака глаза стоит волнистая
черта, которой, по-видимому, отделена прямая речь от косвенной» (Бяньвэнь… 1972:
271), то эти комментарии, конечно, рассчитаны на коллегу-китаиста, специалиста, ко-
торый либо сам будет работать с тем же памятником, либо не имеет такой возможно-
сти, но хотел бы получить максимально полное представление обо всех чертах руко-
писи; публикатор как бы отчитывается перед своим потенциальным последователем
относительно всех особенностей текста, которые ему встретились. В отличие от это-
го, комментарий к выражению подаяние чистое рассчитан на любого читателя, не яв-
ляющегося специалистом в области буддизма — без комментария соответствующий
отрывок просто не будет адекватно понят читателем: «Подаяние чистое — милосты-
ня, при раздаче которой дающий не ставит себе целью получения с ее помощью сла-
вы или богатства. Противопоставляется другой милостыне, нечистой или небес-
корыстной, целью которой является получение означенных благ» (Бяньвэнь… 1972:
256).
Комментарии можно разделить также на фактологические и, условно, концеп-
туальные. Первые поясняют незнакомые читателю реалии, вторые — объясняют для
читателя особенности мировосприятия автора памятника. Приведем пример фактоло-
гического комментария из описания уже упомянутого памятника: «Гэшен — благово-
ние, название которого встречается при описании императорских дворцов. Ср.,
например, у Ли Шан-иня в стихотворении “Ван Чжао-цзюнь”: <…> В ханьских двор-
цах ты найдешь весну с ароматом гэшэна. У ФаньЧэн-да: <…> В шейном платке
сохранился еще запах знакомый гэшэна» (Бяньвэнь… 1972: 275).
Примером концептуального комментария можно считать приведенное выше
толкование выражения «подаяние чистое» (как и множество других разъяснений по-
ложений буддизма, отраженных в соответствующей терминологии).
Миф, эпос, фольклор, литература
Особым видом текстов, исключительно важным для соответствующих культур,
выступают мифы. Хотя это не всегда оговаривается, в специальной литературе тер-
мин «миф» употребляют в узком и широком смыслах.
В узком смысле миф — это рассказ, произведение (обычно значительного
объема), повествующие о событиях, которые для данного этнокультурного сообще-
- 55 -
ства расцениваются как сакральные (священные): это события, чаще всего связанные
с жизнью первопредков, которая задает образцы для потомков — в свете праистории
(где смешиваются история и вымысел) объясняется и оценивается жизнь современни-
ков. Миф не разделяет сверхъестественное — и поддающееся естественному объясне-
нию. Сверхъестественные персонажи и «обычные» люди в пространстве мифа взаи-
модействуют «на равных» (в частности, могут входить в брачные отношения); для
мифа противопоставление «реальное/нереальное» не имеет силы, ибо миф сам по себе
представляет высшую реальность. В этом своем качестве миф фигурирует как уни-
версальное средство объяснения всему, с чем сталкивается человек. Человеку от при-
роды присуще стремление объяснять все, с чем он имеет дело (особенно, разумеется,
тогда, когда то или иное объяснение имеет практические следствия). Человек не при-
емлет необъяснимого; однако возможности доказательного установления причинно-
следственных связей у архаического человека достаточно скудны — здесь и приходит
на помощь миф, не сковываемый логикой и необходимостью соотнесения с практи-
кой. Например, архаический человек не может объяснить, почему идет дождь, но в
качестве псевдообъяснения (которое для него отнюдь не является «псевдо-») он со-
здает миф о небесной корове, чье млеко орошает Землю.
Будучи текстом, созданным человеком (хотя часто считается, что миф создан бо-
гом или богами) и рассчитанным на восприятие другими людьми, миф характеризует-
ся и определенными эстетическими параметрами.
Миф обычно связан с религиозными обрядами, хотя для самого носителя соответ-
ствующей культуры это не всегда очевидно. Например, в буддийских странах приня-
то каждого мальчика отправлять на какой-то срок, иногда всего на несколько дней,
послушником в монастырь, что сопровождается особым обрядом. Структура и харак-
теристики обряда со всей несомненностью говорят о том, что в обряде воспроизво-
дится миф о царевиче Сиддхартхе, который покинул дворец своего отца, чтобы стать
отшельником и впоследствии Буддой Гаутамой.
Из всего этого следует, что миф (в значении, о котором здесь идет речь) является
синкретическим произведением, из которого позднее выделяются как литература (и,
шире, искусство), так и наука, и религия.
Наиболее известны ближневосточные, античные и древнеиндийские (индуист-
ские) мифы — миф о всемирном потопе, миф о Прометее, миф о космическом яйце и
многие другие.
В широком смысле, употребляя термин «миф», имеют в виду, скорее, мифологи-
ческое мышление: все те черты мифа, о которых говорилось выше, характеризуют
мышление архаического человека, но особые произведения, в которых эти черты отра-
жались бы в некотором концентрированном и сколько-нибудь систематизированном
виде в соответствующей культуре могут отсутствовать. Иногда можно подозревать,
что мифологические произведения просто не дошли до нас. Например, в фольклоре
- 56 -
многих народов Юго-Восточной Азии широко представлены сюжеты этиологическо-
го характера, т. е. такие, в которых объясняется, откуда «пошло» некое явление, по-
явились те или иные предметы, почему существует такой-то обычай и т. п. (скажем,
«Откуда появились бетель, арековая пальма и известь?» — название вьетнамской
сказки). Этиологические сюжеты — типичная принадлежность мифов, но в таких слу-
чаях либо сюжеты не сложились в общее полотно мифа, либо перед нами «обломки»
древнего мифа.
Даже в тех культурах, которые не создали мифов, мифологическое мышление, ми-
фологическое мировосприятие в значительной степени отражаются в языке, в фикси-
руемой языком картине мира. Небольшой пример: для мифа и мифологического
мировосприятия типично отождествление времени с пространством, и это сохраняет-
ся в языке, когда, скажем, один и тот же предлог (наподобие русских в, на) употреб-
ляется с временным и пространственным значением (ср. в этом году и в этой комна-
те, на холме и на масленицу); в бирманском же языке существует особая глагольная
форма с достаточно «экзотической» семантикой ‘не здесь и/или не сейчас’. Архаиче-
ское мифологическое мышление отнюдь не умирает со становлением реалий нового и
новейшего времени, а, поддерживаемое языком и (пра)исторической памятью, про-
должает явственно сказываться в ментальности и поведении современного человека.
Вне специальной литературы термин «миф» употребляется тогда, когда имеют в
виду укрепившиеся в массовом сознании ходульные представления, которые, вне за-
висимости от их правдоподобия, широко используются для объяснения и отстаивания
своих взглядов на самые разные факты и явления; ср. знаменитое гоголевское «это
всё англичанка гадит!» или, ближе к нашему времени, миф о том, что в Советском
Союзе была бесплатная медицина.
Наконец, уже безотносительно к вопросам о типах мышления, социальной психо-
логии, степени распространенности соответствующих взглядов слово «миф» употреб-
ляется в значении ‘выдумка, вымысел, не соответствующие действительности’.
Хотя все значения слова «миф», о которых здесь говорится, очевидным образом
связаны (и этимологически восходят, разумеется, к одному и тому же древнегрече-
скому слову μΰϑος, которое уже в древнегреческом было многозначным — ‘предание,
рассказ, молва’ и т. д.), различать разные значения термина, «просто» слóва необходи-
мо, чтобы лучше понимать, что в действительности имеется в виду.
К мифам может восходить эпос; эпические тексты имеют чрезвычайно большую
культурную значимость, нередко они входят в число основных этноформирующих
факторов.
Говоря об эпосе, также следует различать широкое и узкое значение термина. В
широком смысле эпос — это произведение или совокупность произведений, которые
дают панораму жизни народа, обычно охватывая некий важный период в его жизни. С
этой точки зрения эпосом называют, например, романы «Война и мир» Л. Н. Толстого
- 57 -
или «Тихий Дон» М. А. Шолохова. В узком смысле эпос — это героический (народ-
но-героический) памятник словесности, в котором повествуется о славных деяниях
героев, богатырей; герои воспринимаются как предки ныне живущих людей, а их дея-
ния — как то, что положило начало существованию соответствующего этнокультур-
ного сообщества.
Типичная событийная канва эпоса — борьба с внешними врагами (которые порой
выступают как чудища — и к ним, соответственно, неприменимы правила человече-
ского общежития). Герои-воины эпоса тоже могут обладать сверхъестественными ка-
чествами — даже если эпос основывается на реальных исторических событиях, как
Троянская война в «Илиаде». Эпическое время и эпическое пространство сильно
преображены фантазией авторов и сказителей, складываясь в особую страну-утопию,
которая существовала в столь же утопическую эру.
В отличие от мифа у эпоса есть автор, нередко, впрочем, мифический, легендар-
ный. Автор эпоса наблюдает за описываемыми событиями «с высоты птичьего поле-
та», но порой живописует сцены, особенно батальные, как их непосредственный
участник.
Эпос чаще всего имеет стихотворную форму, причем язык эпоса — это особый
язык, насыщенный поэтическими формулами, стереотипными выражениями и
конструкциями. Преимущественно поэтическая форма эпических текстов объясняет-
ся, прежде всего, тем, что эти тексты, обычно очень большого объема, возникали за-
долго до возникновения письменности, а потому передавались из уст в уста, от поко-
ления к поколению; в силу большей формальной структурированности, поэтические
тексты лучше поддавались запоминанию. Хранителями и исполнителями-сказителя-
ми эпических текстов были особые их «носители» (аэды, акыны, ашуги, манасчи и
др.). До сих пор сохранились поверья о том, что ребенок может родиться манасчи,
т. е. сказителем киргизского эпоса «Манас», текстом которого такой ребенок владеет
якобы от рождения.
Наиболее известные эпические произведения — это вавилонский «Гильгамеш»,
«Илиада» и «Одиссея», «Махабхарата» и «Рамаяна», «Песнь о Роланде», «Манас»,
«Джангар», «Старшая Эдда» и др.
Иногда мифы, эпические произведения относят к фольклору — наряду с легенда-
ми, преданиями и сказками. При определенной родственности этих жанров между
ними есть, однако, важные различия. Если считать наиболее типичным представи-
телем фольклорных произведений (волшебную) сказку, то главное ее отличие от
мифа и эпоса заключается в функции. Центральной функцией мифа можно считать
когнитивную в том смысле, что миф призван объяснить мир и человека в мире, цен-
тральной функцией эпоса — «этногенетическую», поскольку эпос повествует о том,
как возник этнос в борьбе с другими этносами; в отличие от этого, у сказки совсем
другое назначение — эстетическое. Миф сакрален и, как уже говорилось, восприни-
- 58 -
мается в качестве высшей реальности; эпос — это своего рода историческая реаль-
ность. Действительность же, описываемая сказкой, заведомо нереальна: равно ано-
нимно-коллективный автор сказки и ее слушатель/читатель знают, что сказка — это
небылица, которая призвана развлекать, удовлетворять эстетическую потребность (и,
лишь развлекая, поучать), а не рассказывать «о жизни». Поэтому поэтика сказки «ра-
ботает» на развитие фабулы и сюжета, а не на отражение реальности, пусть сколь
угодно трансформированной, но такой, в которую верят. В действительность, описы-
ваемую сказкой, не верят; у сказки своя логика — логика вымысла. Например, многие
сказки начинаются с ситуации запрета (братья, уезжая на охоту, не велят сестре всту-
пать в разговор с посторонними, принимать от них что бы то ни было, отпирать им
дверь и т. п.). «Житейская» логика запрета предполагает его соблюдение, иначе
запрет теряет смысл. Но, согласно «сказочной» логике, запрет обязательно нарушает-
ся — поскольку иначе действие сказки не будет развиваться.
Как установил В. Я. Пропп (1969), сказка (волшебная) обладает жесткой струк-
турной схемой: это 31 функциональный блок, или 31 функция, которые во всех суще-
ствующих сказках повторяются в одной и той же последовательности (с возможно-
стью опущения каких-то из них). По Проппу, функции суть: отлучка (героя), запрет и
нарушение запрета, разведка вредителя и выдача ему сведений о герое, подвох и по-
собничество, вредительство (или недостача), посредничество, начинающееся проти-
водействие, отправка (героя), первая функция дарителя и реакция героя, получение
волшебного средства, пространственное перемещение, борьба, клеймение героя, по-
беда, ликвидация недостачи, возвращение героя, преследование и спасение, неузнан-
ное прибытие, притязания ложного героя, трудная задача и решение, узнавание и об-
личение, трансфигурация (т. е. преображение героя), наказание, свадьба. Указанные
функции выполняются в сказке определенным набором персонажей, их тоже фикси-
рованное множество: антагонист (вредитель), даритель, помощник, царевна или ее
отец, отправитель, герой, ложный герой — всего семь. В итоге каждая сказка может
быть представлена в виде структурной схемы-формулы.
«С точки зрения структурного подхода исключительное значение имеет открытие
В. Я. Проппом парности (бинарности) большинства функций (недостача — ликвида-
ция недостачи, запрещение — нарушение запрета, борьба — победа и т. д.» (Меле-
тинский 1969: 137).
Именно структурная стереотипность сказок и объясняет широчайшую распро-
страненность в мире так называемых «бродячих сюжетов», т. е. сказок разных времен
и народов, имеющих сходные сюжеты (см. об этом, например: Жирмунский 1967).
Как типы языков (не сами языки, разумеется!) повторяются у разных народов в
разные времена, так и архаические эстетические ходы (и коды) вращаются и возвра-
щаются в разных регионах, будучи «собираемы» из одних и тех же блоков, как из де-
талей детского конструктора. Это, конечно, никак не отрицает самой по себе возмож-
- 59 -
ности заимствования сюжетов. Например, в некоторых сказках, бытующих в странах
Юго-Восточной Азии, нетрудно увидеть несколько модифицированные индо-буддий-
ские джатаки (нравоучительные рассказы о жизни Будды в его прежних перерожде-
ниях). Заимствоваться могут и отдельные персонажи (воплощения какого-либо из
стандартных семи персонажей) или определенные реалии. Например, в русском
фольклоре в сказках о животных нередко фигурирует лев, хотя львы в российских ле-
сах не водятся, это явно заимствованный персонаж. В некоторых сказках народов
Бирмы (Мьянмы) ситуация (функция) недостачи реализуется как случайная находка
принцем (королевичем) портрета красавицы, на поиски которой принц и отправляется
— при том, что портретная живопись фактически отсутствует даже в современной
Бирме, и эта реалия явно навеяна индийской культурой (хотя сама сказка «местная»).
В отличие от фольклора, художественная литература творится индивидуаль-
ными авторами. Если стереотипность сказок, которые создавались «коллективным»
автором, отражает в значительной степени стереотипность мышления «человека во-
обще», человека как такового, то индивидуальность автора художественного произве-
дения имеет своим следствием уникальность этого произведения — поскольку уни-
кален его создатель. Художественная литература впитывает в себя миф, эпос, фольк-
лор — и как возможный источник сюжетов, и как инструментарий эстетического
преобразования действительности (в первую очередь «ментальной действительности»
самого автора), но в конечном итоге творит новые миры: сколько авторов — столько
миров.
Известен давний спор о том, является ли художественная литература (и, шире, ис-
кусство) лишь средством самовыражения автора — или же у нее есть социальные
функции, прежде всего воспитательная. Однозначный ответ здесь невозможен. В ка-
честве аналогии можно сказать, что любовь ведет к продлению рода — но разве этой
«утилитарной функцией» исчерпывается природа любви?! Так же и с искусством. Че-
ловек, наделенный художественным даром, творит просто потому, что не творить он
не может. Он стремится к самовыражению. Но, оказываясь в распоряжении других
людей, плоды художественного творчества (самовыражения автора произведения) по-
тенциально воздействуют на них в самых разных отношениях. Это не только удовле-
творение врожденного чувства прекрасного; здесь можно говорить и о познаватель-
ной функции (познавая литературу и искусство, человек познает мир), и о социализа-
ции (чтобы войти в соответствующее сообщество, нужно владеть представлениями
его членов о литературе и искусстве), и, конечно, о воспитательной функции.
Последняя функция применительно к литературе имеет свою специфику. Речь, ко-
нечно, не идет о «лобовых» поучениях (хотя нравоучительные романы и родственные
им жанры в соответствующих культурно-исторических контекстах могли пользовать-
ся определенным успехом). Психика человека обычно сопротивляется прямому нажи-
му и плохо реагирует на попытки внедрить в нее абстрактные идеалы, сколь угодно
- 60 -
возвышенные и благородные. Но те же идеалы оказываются притягательными, когда
они воплощены в жизни и поведении художественных образов, вызывающих симпа-
тии. Дело в том, что читатель (зритель), прекрасно зная, что персонажи художествен-
ного произведения вымышлены, воспринимает их, тем не менее, как живых людей.
Эти персонажи населяют наш мир так же, как населяют его знакомые и незнакомые
нам люди, поэтому иногда говорят, что человек живет в персоносфере — т. е. в мире
персонажей. По известным законам психологии восприятия искусства читатель (зри-
тель) стихийно, подсознательно отождествляет себя с центральным персонажем (ге-
роем) произведения и переносит на себя его свойства.
В жизни разных сообществ искусство и литература играли и играют разную роль.
Общества со значимыми чертами архаики в большей степени склонны отождествлять
литературу и жизнь, искать в литературе жизненные ориентиры и т. п. В современных
«потребительских» обществах «высокие» литература и искусство имеют тенденцию
суживаться до сферы, обладающей ценностью для сравнительно немногих интеллек-
туалов.
Использованная литература
Азимов А. Путеводитель по Библии: Ветхий Завет. М., 2007.
Бяньвэнь о воздаянии за милости (рукопись из Дуньхуанского фонда Института
востоковедения). Ч. 1: Факсимиле рукописи, исследование, перевод с китайского,
комментарий и таблицы Л. Н. Меньшикова. М., 1972.
Вебер М. Избранное: Образ общества. М., 1994.
Гуров Н. В. Оппозиция «свой : чужой» в протодравидийском // Problemy językόw
Azji i Afriky: Materialy II Mjędzynarodowego sympozjum. Warszawa, 1987.
Жирмунский В. М. К вопросу о международных сказочных сюжетах // Истори-
ко-филологические исследования: сб. ст. к 75-летию акад. Н. И. Конрада. М.,
1967.
Касевич В. Б. Элементы общей лингвистики. М., 1977.
Касевич В. Б. Буддизм. Картина мира. Язык. СПб., 1996.
Касевич В. Б. Язык, этнос и самосознание // Язык и речевая деятельность. 1999.
Т. 2.
Касевич В. Б. Востоковедение как наука // Вестник С.-Петербург. ун-та. Сер. 2:
История. Языкознание. Литература. 2001. Вып. 3 (№ 18).
Копосов Н. Е. Как думают историки. М., 2001.
Лихачев Д. С. Текстология. Л., 1983.
Мелетинский Е. М. Структурно-типологическое изучение сказки // Пропп В. Я.
Морфология сказки. М., 1969.
Новое в лингвистике. Т. 7: Социолингвистика. М., 1975.
Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969.
- 61 -
Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984.
Саид Э. В. Ориентализм: Западные концепции Востока. М., 2006.
Султанов Т. И. Зерцало минувших столетий. СПб., 2005.
Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003.
Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991.
Agar M. The biculture in bilingual // Sociolinguistics: A reader and coursebook / Ed.
Coupland a. A.Jaworski. New York, 1997.
Bao Zhiming. Language and world view in ancient China // Philosophy East and West.
1990. Vol. XL, Nº 2.
Kassevitch V. B. Culture-dependent differences in language and discourse structures //
XVI Congrès Intern. des Linguistes. Séances Plénières: Textes. Paris, 1997.
Moloney J. C. Understanding the Japanese mind. New York, 1968.
Santayana G. Reason in religion. New York, 1962.
Wang Zhusheng. The Jingpo Kachin of the Yunnan Plateau. Tempe (Arizona), 1997.
Wierzbicka A. Understanding cultures through their key-words. New York, 1997.
Рекомендуемая литература
Алексеев В. М. Наука о Востоке: Статьи и документы / сост. М. В. Баньковская.
М., 1982.
Алексеев В. М. Китайская поэма о поэте: Стансы Сыкун-ту (837–908). Перевод и
исследование (с приложением китайских текстов). М., 2008.
Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Социолингвистика и социология языка. СПб., 2004.
Дюби Ж. Трехчастная модель, или представления средневекового общества о
самом себе. М., 2000.
Касевич В. Б., Яхонтов С. Е. (ред.) Квантитативная типология языков Азии и Аф-
рики. Л., 1982.
Ким Г. Ф., Шаститко П. М. (ред.) История отечественного востоковедения до се-
редины XIX века. М., 1990.

- 62 -
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Что такое литература?
На первый взгляд, предмет литературоведения достаточно очевиден — это соб-
ственно литература. При этом предполагается, вероятно, что за термином «литера-
тура» стоит некая определенная и всем очевидная реальность. Между тем это убе-
ждение не выдерживает даже поверхностной критики. Традиционная оговорка, что
понятие «литература» исторически изменчиво, тоже мало проясняет дело, посколь-
ку тем самым подразумевается существование «литературы» во все времена, во
всех культурах и у всех народов, что, как минимум, требует доказательств. Да и
сам термин, при всей его обыденности, нуждается в пояснениях, ведь еще Аристо-
тель в начале своей «Поэтики» утверждал, что не существует общего термина, ко-
торый бы объединял разные тексты в прозе и стихах.
Современный смысл слова «литература» возник в Европе лишь чуть более
200 лет назад. Обычное для сегодняшнего дня представление о литературном
произведении как о порождении творческого воображения восходит к немецким
романтикам конца XVIII в. (Каллер 2006: 27). До 1800 г., т. е. до появления книги
Анны Луизы Жермены де Сталь (1766–1817) «О литературе, рассматриваемой в
связи с общественными установлениями», термин «литература» в большинстве
европейских языков означал «письменные труды» или «книжность», а также «эру-
дицию» или «начитанность»9. Если же мы обратимся к неевропейским традициям,
то определение того, что есть литература, становится еще более запутанным. Так у
многих народов, оказавшихся в орбите арабо-мусульманской культуры, для
обозначения литературы используются производные от корня «da’b», первоначаль-
но означавшему «путь», «привычка», «образ жизни», «следование достойному при-
меру, традиции». Само же понятие «литература», близкое к нашему сегодняшнему,
появилось лишь в XIX в. сначала у турок, причем явно под европейским влиянием,
а затем у арабов (Пела 1978: 60–76).
Труды, которые изучают сегодня как литературные, когда-то рассматривались
в европейской традиции не как особый вид письменных произведений, а как образ-
чики мастерского использования языка и риторических приемов. Поэтому стихо-
творный учебник грамматики в «табели о рангах» стоял неизмеримо выше занима-
тельного, но безыскусного рассказа.
Само представление о литературе как об особом виде письменности не столь
уж безусловно, как то подсказывает нам опыт. В некоторых культурах, основанных
на устной традиции, литературное произведение охватывает и такие экспрессивные
стратегии, как особые виды артикуляции, ритмы дыхания, жестовость и т. п., что
9
Кстати, это этимологическое различие сохранилось и до наших дней: в британских магазинах, где
разные отделы называются «Literature» и «Fiction», в одном — книги для учебы и образования, в другом —
для досуга и отдыха.
- 63 -
невозможно передать с помощью любых типов письма. В 1925 г. вышла книга
М. Жусса «Устный стиль», в которой автор пытался открыть законы устного быто-
вания «литературы» в культурах, мало известных европейцам того времени. По
мнению автора, можно говорить о т. н. устности — термину, симметричному поня-
тию «письменность». Устность не менее письменности участвует в сохранении и
передаче культурного наследия и в этом смысле, конечно же, литературна. При
этом «устность» следует отличать от обыденной, повседневной устной речи, узус
которой далек от правил письменной речи. Устный стиль широко использует такие
приемы, как рефрены, зачины, обращения, вводные связующие слова и выражения,
квазисинонимы, ассонансы, аллитерации, рифмы и иные звуковые и смысловые по-
вторы, лексические и грамматические параллелизмы, двусмысленности, различные
способы ритмизации речи и иные разновидности повторений 10. Наличие и культи-
вирование в культуре устного стиля, вопреки распространенному заблуждению, во-
все не свидетельствует об отсутствии или неразвитости письменной традиции, ко-
торая в таких культурах используется в иных целях; так, в Древнем Китае письмо
очень долгое время использовалось лишь в ритуально-магической функции. В не-
которых культурах на письменность как на способ передачи знания налагался пря-
мой запрет; в частности, согласно талмудическим текстам, ослушник, записываю-
щий легенды и сказания, лишается благого посмертного воздаяния. Если письмо и
использовалось для фиксации произведений устного стиля, то лишь как подсказка,
своеобразная «шпаргалка». Письменная фиксация, при всех притязаниях письма
стать самостоятельным эстетическим объектом (особый стиль письменной речи,
различные типографские приемы и т. п.), часто приводит к невосполнимым поте-
рям. Часто цитируют слова малийца Хампате Ба: «В Африке, если умирает старик,
это все равно, что сгорает библиотека» (Ажеж 2008: 82).
Устность не тождественна фольклору. Скорее, она является некой «третьей
формой», имеющей общее и с письменной литературой и с фольклором, но не сов-
падающей с ними по ряду определяющих признаков. Не случайно иногда использу-
ют внутренне противоречивый, но показательный термин «авторский фольклор».
Исследователь, прежде всего современный, да и читатель имеют в своем созна-
нии некое интуитивное представление о том, что есть литература, обусловленное
воспитанием, образованием, личными предпочтениями, опытом и т. п., а, значит, в
конечном итоге принадлежностью к определенной культуре определенной эпохи.
Пытаясь определить, что есть литература, мы как бы перебираем набор тех вариан-
тов, в отношении которых мы готовы употребить этот термин. Сталкиваясь с явле-
ниями иного времени или иной культуры, исследователь подходит к ним со своим

10
Некоторое представление об устном стиле дает сценическое исполнение литературных произведений
Александром Филлипенко или Евгением Гришковцом, например.
- 64 -
представлением о литературе, отчасти адаптируя их не только к особенностям изу-
чаемого материала, но и к своим задачам и интересам.
Итак, что же при столкновении с иновременным и/или инокультурным и/или
просто незнакомым материалом дает нам основание причислять этот материал к
художественным текстам? Литература — это речевой акт или текстуальное явле-
ние, которое противопоставлено информативному сообщению, вопросу, побужде-
нию, обещанию и т. п. Считается, что литературные тексты выходят за пределы
того контекста, в который они были включены при своем создании. То есть текст
является литературным, если в каком-то обществе он используется вне первона-
чального контекста (конкретное объяснение в любви воспринимается как вневре-
менное выражение чувства), а значит, литература — это прежде всего результат от-
бора текстов на основе определенных критериев. Каковы они?
Во-первых, чаще всего мы относим сочинение к литературным, если встречаем
его там, где встреча с литературой ожидаема: в сборнике стихов, в литературной
антологии, в соответствующим образом оформленной рукописи и т. п. Но это сего-
дняшние «мы», а вчера и другие «мы» имели или могли иметь иные ожидания, ска-
жем, особый почерк, или материал рукописи, или музыкальное сопровождение,
или особую атмосферу исполнения, или определенную дату и т. д.
Во-вторых, мы начинаем искать особые способы языковой организации, отли-
чающие данный текст от других: эвфоническое оформление, рифма, ритм, подбор
лексики, риторические фигуры и т. п. Эти языковые элементы не являются чем-то
невозможным или особенным и для обыденного языка, но отличаются в литератур-
ном произведении иной организацией того же языкового материала, т. е., к приме-
ру, не метафора создает литературность, но более плотная «сеть» метафор, которая,
накладываясь на остальной языковой материал, особенным образом подстраивает
его под себя, придавая тексту иные, не только и не столько коммуникативные цели.
Хотя даже при этом читатель предполагает, что языковые трудности в литературе
служат, в конечном счете, коммуникативной цели. Он не считает, что принципы
коммуникативности не соблюдены, но предполагает, что они частично или полно-
стью отвергнуты ради особенных («художественных», «эстетических»?) целей.
Однако языковые изыски еще не делают произведение литературным, тем бо-
лее, что многие литературные произведения не выделяются на фоне иных форм ис-
пользования языка. Конечно, литературный язык обладает особыми чертами или
свойствами, но и сама литература есть одновременно и продукт неких культурных
договоренностей («все, что написано в стихах — это поэзия»), и культурный
объект, который приобретает приписываемые ему качества, функционирует осо-
бым образом, поскольку ему уделяется особое внимание («то, что написал поэт —
это поэзия»).

- 65 -
В-третьих, мы ищем принципы взаимодействия языковых уровней в сочине-
нии, которые предполагают отношения усиления, контраста или противоречия. Как
соотносятся звучание и значение, грамматика и тематика и т. д.? Рифма указывает
на взаимосвязь или на контраст значений рифмуемых слов и т. п.?
В-четвертых, анализируя содержание и форму, мы стремимся понять, как соче-
тание частей и уровней приводит к созданию эстетического объекта. Основной во-
прос эстетики в этой связи можно было бы сформулировать так: красота/безобра-
зие — объективное свойство произведения искусства или же — продукт субъектив-
ного восприятия?
В-пятых, нередко утверждается, что произведение есть продукт взаимодей-
ствия с другими произведениями, т. е. каждое художественное сочинение суще-
ствует как продолжение, опровержение или трансформация предшествующей тра-
диции. Такие отношения часто называют интертекстуальностью. Действитель-
но, что дает нам основание называть произведения разных авторов и времен «рома-
ном», «сонетом» или «трагедией»? Мы сопоставляем их с рядом сходных, уже из-
вестных сочинений, находим совпадения и различия, устанавливаем типологиче-
ское (но не генетическое!) сходство или отвергаем его. Но интертекстуальность не
специфична лишь для литературных сочинений, она свойственна и учебникам хи-
мии, и деловой корреспонденции, и судебным протоколам.
Выдвижение языковых особенностей на передний план и особое взаимодей-
ствие различных языковых уровней также не являются отличительными особенно-
стями литературы, а характерны, например, для рекламных слоганов, детских счи-
талок, скороговорок и т. п.
Короче говоря, литература, получается, есть лишь то, что таковой считается в
данной культуре и в данное время. Соответственно, обращаясь к инокультурному
и/или иновременному материалу, мы волей-неволей навязываем ему наши крите-
рии литературности, производя отбор, селекцию, принципы которых могут ока-
заться, и часто оказываются, чужды самому материалу.
Критерии ценностной оценки отнюдь не незыблемы, о чем ниже, но уже здесь
отметим: то, что Аристотель не включал в «поэтическое искусство» (литературу?)
лирический род, вряд ли лишит для нас античную лирику права считаться литера-
турой; так же и мнение Стендаля о Гражданском кодексе Наполеона как об образце
высочайшего стиля, вряд ли заставит читать его как «Пармскую обитель». Крите-
рий ценности, позволяющий один текст включать в литературу, а другой нет, стро-
го говоря, внелитературен, он, скорее, этический, социальный, идеологический.
Что такое литературоведение?
Сам термин «литературоведение» в русском языке представляет собой кальку с
немецкого Literaturwissenschaft. В немецком языке термин вошел в употребление с
- 66 -
конца XIX в., в русском же появился лишь в конце 20-х гг. ХХ в., до этого в близ-
ком (но не тождественном!) значении употреблялся термин «литературная крити-
ка» или, шире, «филология» (Серебряный 2003: 12, 42–43). Филология XIX в. стре-
милась исследовать культуру в целом, литература же была наиболее доступным
свидетельством духа нации и времени, который лучше прочих чувствовали и сами
же формировали гениальные писатели.
Огромная роль в превращении литературоведения из филологической описа-
тельной фактографии принадлежит российским советским ученым М. М. Бахтину,
В. И. Шкловскому, Б. В. Томашевскому, Р. О. Якобсону, Ю. Н. Тынянову и другим
представителям т. н. русской формальной школы. Именно их идеи легли в основу
позднейших структуралистских и постструктуралистских школ и направлений.
М. М. Бахтин был скорее философом, работавшим в литертуроведческом дискурсе,
нежели филологом, однако его идеи полифонии в литературе, карнавализации и
диалога/диалогического слова во многом предопределили развитие современного
литературоведения.
Отношение к термину, да и к литературоведению со стороны как практиков в
области литературы, так и читателей, вообще говоря, отнюдь не единодушно и да-
леко от восторгов. Дело в том, что литературоведение, прежде всего теория литера-
туры, весьма специфическим образом соотносится с литературной практикой, ин-
терпретируя ее постфактум, а не объясняя заранее, «как это можно было бы сде-
лать». Иными словами, литературоведение, в отличие от риторики, понимаемой в
изначальном смысле, т. е. как учение о красноречии и правилах убеждения, не учит
тому «как», а объясняет «зачем и почему именно таким образом это было сделано».
Литературоведение всегда пристрастно, поскольку зависит от литературных вкусов
своих создателей: очевидна связь русского формализма с поэзией футуризма, а ре-
цептивной эстетики с «модернистским» типом творчества. Поскольку в литерату-
роведении мало применим эксперимент как критерий истинности, школ литерату-
роведения почти столько же, сколько литературоведов.
Тем не менее, большинство исследователей сходятся на том, что литературове-
дение это — научная дисциплина, включающая теорию литературы, историю ли-
тературы и литературную критику. Кроме того, в литературоведение входят и
вспомогательные дисциплины: текстология/критика текста, палеография, ди-
пломатика, атрибуция, библиография, историография и т. д.
Литературная критика
Литературная критика — это как бы предлитературоведение, которое в про-
стейшей форме сводится к оценочным, часто интуитивным, суждениям «нравится
— не нравится». Интуиция находит подкрепление в личном опыте и наборе усвоен-
ных стереотипов. Литературная критика — наиболее оперативный отклик на совре-
- 67 -
менное состояние литературы, основанный на современных же оценках. Критика
апеллирует к опыту компетентного, но не обязательно ученого, читательского про-
чтения. Однако любая оценка, сколь бы она ни претендовала на истинность и
объективность, по определению субъективна и ценна лишь тогда, когда основана
на умении критика обнаруживать и демонстрировать те стороны художественного
произведения, которые не очевидны для читателя. Именно поэтому литературному
критику часто предъявляется требование конгениальности автору художественного
произведения. В идеале литературная критика должна способствовать росту даро-
вания писателя, а не только указывать на недостатки и просчеты. Увы, такие при-
меры в истории чрезвычайно редки, один из очевидных — В. Г. Белинский, кото-
рый немало способствовал пониманию и историческому признанию Пушкина.
Иногда писатель, стремясь к лучшему пониманию своих сочинений, отдает дань и
литературной критике, Том Вульф и Жан Поль Сартр — имена, которые первыми
приходят на память.
Пытаясь придать критике видимость большей объективности, ее иногда делят
на критику академическую, журналистскую и писательскую, но в любом случае
критика остается субъективной, поскольку обусловлена индивидуальной реакцией
критика-читателя.
Довольно часто критика, во всех своих вариантах, пыталась через ценностную
оценку навязать литературе некую общественную функцию или задачу, поскольку
на протяжении всей истории литературные произведения считались источником
позитивных или негативных изменений: так, в Англии XIX в. художественные
произведения воспринимались как особый тип текста, который в колониях был
учебным материалом, внушающим местным жителям идею величия Англии и их
причастности к цивилизации; в метрополии же литература, заменяя религию, кото-
рая утратила способность объединять общество, противостоит эгоизму и материа-
лизму новой капиталистической экономики, предлагает другие ценности, дает ра-
бочим такое место в культуре, которое обусловило бы их подчиненное положение
(Каллер 2006: 43). Следовательно, решающее значение при оценке литературного
произведения имеет сила заложенного в нем назидания. С другой стороны, ис-
панская инквизиция запретила распространять романы во всех американских коло-
ниях (запрет продержался 300 лет!), поскольку они могли отвлечь индейцев от
веры в Бога. Однако с 60-х гг. ХХ в. все громче звучат требования рассматривать
литературу автономно от общественных задач, т. е. литература «может», но отнюдь
не «должна».
В странах Востока появление литературной критики, видимо, связано с процес-
сами реформирования-модернизации XIX–XX вв., часто протекавшими в форме
европеизации-вестернизации. Отметим значительную роль в зарождении литера-
турной критики на Востоке книгопечатания и развития прессы. Справедливости
- 68 -
ради следует сказать, что некоторые элементы критического подхода можно обна-
ружить в более ранних литературных антологиях, трактатах по поэтике и риторике
с их стремлением к систематизации и ранжированию как авторов и сочинений, так
и жанров и риторических фигур. Яркий пример сочинений такого рода — трактат
Алишера Навои «Тяжба двух языков», посвященный сравнению достоинств тюрк-
ского и персидского языков.
Сегодняшняя литературная критика часто выступает лишь как инструмент PR-
технологий: «...премии, награды... тиражи изданий, рецензии в печати, восторжен-
ные и уничижительные отзывы... Все это суета сует и часто результат политиче-
ских конъюнктур, успехов тусовок, зависящих от ловкости тусовщиков, плоды
«междусобойчиков», групповщины и плоды ошибок совести или вкуса» (Теория
литературы 2005: 25).
Теория литературы
Анри Компаньон справедливо заметил: «Любая теория основывается на какой-
то системе предпочтений, осознанной или нет». Теория литературы — филологиче-
ская дисциплина, изучающая принципы, особенности художественного освоения
мира и создания эстетических ценностей вербальными средствами. Общая задача
теории литературы состоит в выявлении литературности текстов всех типов, пре-
тендующих на принадлежность к литературе (Теория литературы 2005: 48). Строго
говоря, теория литературы, в отличие от критики, стремится уйти от оценочных су-
ждений, т. е. полагает, что большинство стихов плохие, но это все же стихи, и к
ним приложимы одинаковые методы исследования. Но даже если допустить бес-
пристрастность самой теории (что не безусловно), согласиться с беспристрастной
позицией исследователя, хотя бы на стадии отбора материала, невозможно. В из-
вестном смысле, теория литературы является продолжением критики, так сказать
«критикой критик», выбирающей и развивающей лучшие критические находки.
По существу любое литературоведческое исследование тяготеет к одной из
двух моделей теории литературы. Одна исходит из того, что в произведении имеет-
ся некий смысл, который в той или иной степени понятен читателю/слушателю. За-
дача видится в том, чтобы раскрыть то, какими средствами художественного выра-
жения он был создан. Эта модель соотносится с поэтикой.
Поэтика — термин, который в широком смысле часто употребляется как сино-
ним «теории литературы»; поэтика подразделяется на макропоэтику, микропоэтику
и историческую поэтику.
1) макропоэтика — определение и систематизация приемов, при помощи ко-
торых создается художественное произведение в определенной культуре опреде-
ленного исторического периода.

- 69 -
2) микропоэтика — определение индивидуальных систем эстетических эле-
ментов конкретного произведения конкретного автора.
Здесь уместно остановиться на современном представлении об авторстве и ав-
торе. Вопрос о месте автора в созданном им произведении — один из самых спор-
ных в современном литературоведении. Крайними являются следующие позиции.
а) Смысл произведения тождественен авторскому замыслу. Эта традиционная
точка зрения предлагает искать то, что хотел сказать автор. По существу, произве-
дение рассматривается как средство познать автора, заглянуть в его «мир», т. е.
каждое произведение — это своеобразная исповедь. Очевидным возражением яв-
ляется то, что творческое «я» отнюдь не тождественно «я» социальному;
б) Авторский замысел не имеет значения при определении смысла произведе-
ния. Эта точка зрения, идущая от построений русского формализма, предлагает ис-
кать в тексте то, что он (текст) сам говорит, а не то, что намеревался сказать автор,
т. е. важно не происхождение текста, а его предназначение. Французский поздний
структурализм и постструктурализм вообще стремились вывести «автора» за пре-
делы произведения: характерно название статьи Р. Барта 1968 г. «Смерть автора».
Однако, как часто бывает, возобладала более умеренная точка зрения: конечно,
то, что говорит текст, значимее того, что хотел сказать автор, но авторская интен-
ция (от интентио ‘стремление, намерение’), является основой любой интерпрета-
ции, а в основе интенции лежит целостность авторского сознания, некоего «творче-
ского проекта», актуализованного и, пусть лишь отчасти, реализованного в тексте
(мартышка, играющая на клавиатуре компьютера, не создаст даже коротенькой но-
веллы). Авторскую интенцию не следует отождествлять со смыслом текста, т. к.
этот смысл зависит от читателей и новых контекстов. Способность выходить за
пределы первоначального контекста, включаться в новые контексты, по мнению
ряда исследователей, и отличает художественное произведение от иных текстов —
исторических документов, например.
3) историческая поэтика (или историческая теория литературы) изучает эво-
люцию художественных приемов и их систем, пользуясь сравнительно-историче-
ским методом; историческая поэтика стремится обнаружить общие закономерности
развития различных культур.
Соответственно, теория литературы включает в себя ряд важнейших аспектов:
1. Гносеология (от гнозис — знание, познание) литературы — учение об эсте-
тическом отношении литературы к действительности; особо важна гносеология ху-
дожественного образа, его внутренняя структура и закономерности развития. К
гносеологии относятся также проблемы художественного метода и эстетического
идеала.

- 70 -
2. Онтология (от онтос — сущее, бытие) литературы — учение о природе ли-
тературного произведения, о его социальном функционировании; вопросах сюжета,
композиции, литературных героях и стилях.
3. Морфология (от морфе — форма) литературы — учение о родах, видах и
жанрах литературы.
4. Поэтика (в узком смысле поэтика — это собственно поэтическое искус-
ство), семиотика и риторика литературы — учение о литературном языке и худо-
жественной речи, о системе тропов.
5. Отдельно следует сказать об исторической поэтике — учении о литератур-
ном процессе и его особенностях, закономерностях литературного развития; ли-
тературных направлениях, течениях, школах; исторически меняющихся факторах,
влияющих на литературное развитие; сравнительном изучении литератур.
Со времени появления «Исторической поэтики» А. Н. Веселовского общепри-
знанным стало деление истории литературы на большие стадии или типы художе-
ственного творчества. Сам Веселовский выделял эпохи синкретизма и личного
творчества. Двухчленного деления придерживался и Ю. М. Лотман, говоря о стади-
ях эстетики тождества и эстетики противопоставления. Однако большинство
исследователей считают более адекватным трехчленное деление:
– Эпоха синкретизма/неразличения (другие термины: эпоха фольклора, доре-
флексивного традиционализма, архаическая, мифопоэтическая эпоха) — от пре-
дыскусства до VII–VI вв. до н. э. в Греции и до рубежа нашей эры на Востоке. Син-
кретизм в данном случае понимается как целостный взгляд на мир, не осложнен-
ный отвлеченным, дифференцирующим и рефлексивным мышлением. Ему не свой-
ственны сами идеи тождества и различия. Это именно не смешение, а отсутствие
различий. Словесные, действенные, музыкальные формы оказываются, по точному
замечанию О. М. Фрейденберг, внутренне, семантически тождественны при раз-
личии внешних форм. Эта эпоха представлена архаическим и традиционным
фольклором, древними литературами: египетской, шумерской, ассиро-вавилон-
ской, финикийской, еврейской, арамейской, иранской, индийской, китайской, гре-
ческой. Их объединяет анонимность и отсутствие самого понятия авторства, по-
скольку индивидуальность еще не выделена из массы.
Синкретизм кажется весьма архаичным принципом, утратившим свое значение
для искусства, но оказывается, что это не так. Синкретизм апеллирует к мифоло-
гии, ментальной картине мира, бессознательному, к архетипическим структурам
сознания и культуры. Не случайно в момент своего становления любое явление
культуры переживает стадию, типологически соотносимую с синкретизмом.
– Риторическая эпоха (другие термины: эпоха поэзии, рефлексивного тради-
ционализма, традиционалистская, нормативная эпоха) начинается с VII–VI вв. до
н. э. в Греции и в первые века нашей эры на Востоке, прежде всего в Индии и Ки-
- 71 -
тае, и длится до середины XVIII в. в Европе и до рубежа XIX–ХХ вв. на Востоке.
Признаком наступления этой эпохи можно считать появление первых поэтик и ри-
торик, что свидетельствует о вычленении литературы из идеологического
единства. Соответственно, литература становится предметом рефлексии.
Большинство современных литератур, включая русскую, возникли именно в эту
эпоху. Характеристиками эпохи были:
а) традиционалистская установка, когда художественный феномен ориентиро-
ван не на новое и оригинальное, а на традиционное и типическое. Художественное
произведение организовано так, чтобы соответствовать ожиданиям, а не нарушать
их;
б) ориентация на канон (правило, предписание) с его установкой на общие ме-
ста, универсальные схемы и готовые формы (жанры и сюжеты, образы, герои и
т. п.). Канон – это не столько жесткий принудительный закон, сколько принципы
создания произведений искусства, допускающие значительные вариации;
в) появление осознанного личного (а не коллективного!) авторства.
Сказанное не следует воспринимать как тотальное отрицание всего нового в
данную эпоху; напротив, новое высоко ценилось, но ценилось как бóльшая аде-
кватность заданному божественным актом творения образцу, а не как формальное
первенство автора. Воспользовавшись метафорой арабского ученого Ибн аль-Му-
таза (IX в.), можно сказать, что автор соревнуется с предшественниками в шлифов-
ке одного и того же алмаза, создавая все новые грани прихотливого рисунка.
– Индивидуально-творческая эпоха (другие термины: эпоха прозы, неканони-
ческая, нетрадиционалистская, историческая эпоха, эпоха художественной модаль-
ности) — в Европе начинается с середины XVIII в., а на Востоке — с начала ХХ в.
Характерными признаками эпохи стали:
а) эстетическая установка на оригинальность художественного творчества. Со-
ответственно, происходит отказ от некого высшего, готового и привилегированно-
го принципа в пользу индивидуального видения. Утверждается историческая и гео-
графическая относительность эстетической установки, в противоположность уче-
нию о вечном и универсальном эстетическом каноне;
б) мир и человек понимаются не как нечто готовое и заданное, но как возмож -
ное, становящееся. Со времен романтизма основным вопросом творчества стано-
вится не «что есть», а «что может быть». Творчество становится актом измыслива-
ния, выдумывания, если угодно моделирования новой реальности, каковая могла
бы быть или может быть. Канон как заранее заданные правила уступает место не-
предвзятому подходу, свободному от любых априорных установок. Отсюда, среди
прочего, отказ от сюжета-мотива в пользу сюжета-ситуации, в котором ожидания
не оправдываются, а опровергается;

- 72 -
в) происходит смешение и деканонизация жанров; так, в «Фаусте» Гёте иссле-
дователи находят признаки мистерии, миракля, трагедии, эпической поэмы, драмы,
классической комедии, фарса, маскарадного действия, волшебной оперы, рыцар-
ского романа. Жанр романа, доминирующий в большинстве современных литера-
тур, вообще может включать в свою конструкцию любой другой жанр (роман-ис-
поведь, роман-биография, роман-путешествие, роман в письмах и т. д.).
Вкратце литературную эволюцию можно свести к двум линиям:
а) пародирование — художественные приемы, ставшие господствующими в
данную эпоху или в данном жанре, со временем перестают ощущаться и, чтобы
вернуть им прежнюю привлекательность, они пародируются, что дает толчок раз-
витию всего жанра (идеальный пример — «Дон Кихот»: пародия на рыцарский ро-
ман, но и первый современный роман);
б) перенос приемов маргинальных или сниженных жанров с периферии в центр
литературы (постоянный процесс взаимодействия «высокой» и народной культуры
или влияние детектива и фантастики на современную повествовательную тради-
цию).
В связи с разговором об исторической поэтике необходимо сказать несколько
слов о термине литературный процесс. Когда речь идет о развитии конкретной ли-
тературы, его еще можно принять, с известной оговоркой, что процесс этот отнюдь
не однолинеен (в каждой литературе одновременно присутствуют различные тен-
денции от ультраконсервативных до ультрамодернистских, когда одни обеспечива-
ют преемственность, а другие новаторство) и отнюдь не однозначно поступателен
(возможны и регресс, но и культурный взрыв) (Лотман 1992). Очевидно, что исто-
рически более позднее, так сказать «высшее», далеко не всегда является высшим и
в художественном отношении.
Еще более спорным является термин «мировой литературный процесс» (вве-
денный И. Ф. Гёте), который часто, наряду с термином «мировая литература», ис-
пользуется в сравнительно-исторических исследованиях. Вот характерная цитата:
«Основной предпосылкой сравнительной истории литературы является единство
процесса социально-исторического развития человечества, которым в свою очередь
обусловлено единство развития литературы как одной из идеологических над-
строек» (Жирмунский 1979: 18). Следствием такого взгляда стала убежденность в
том, что все литературы проходят в своем развитии типологически сходные стадии,
отсюда стремление обосновать наличие и обнаружить в неевропейских традициях
не только характерные эпохи (древность-античность, Средневековье, Возрождение-
Ренессанс, Новое время, Новейшее время, т. е. эпоха противостояния и взаимодей-
ствия авангардизма и реализма), но и литературные направления, особенно на вре-
менном отрезке от позднего Средневековья до актуальной современности (восточ-
ные аналоги барокко, рококо, классицизм, Просвещение, сентиментализм, роман-
- 73 -
тизм и т. д., вплоть до новейших «измов»). Более того, отсутствие в неевропейской
литературной традиции той или иной эпохи, того или иного направления, рассмат-
ривалось как признак неполноценности литературы, некоторой недооформленно-
сти локального литературного процесса.
Другая модель литературоведческого исследования, можно назвать ее герме-
невтикой (истолкование, интерпретация), исходит из того, что смысл произведения
не есть раз и навсегда заданная данность, поскольку художественное произведение
всегда выходит за рамки своего замысла, точнее, интенции, которая включает как
осознанное, так и непредумышленное, и в каждую эпоху означают что-то новое.
Особенно это относится к «великим произведениям», которые, как предполагается,
неисчерпаемы (потому и «великие»), т. е. каждое поколение считает их достойны-
ми прочтения, понимает их по-своему, а каждый читатель интерпретирует их через
собственный опыт.
В герменевтике можно выделить:
1. Рецептивную (от рецептио — принятие, прием) эстетику и литературове-
дение читательского отклика — учение о восприятии литературного произведе-
ния, о своеобразном диалоге между автором и читателем; вопросы изменчивости
содержания литературного произведения при неизменности его текста. Литерату-
роведение читательского отклика исходит из того, что произведение не есть не-
что объективное, существующее независимо от читателя и его опыта, соответ-
ственно, литературоведение — это анализ того, как читатель продвигается через
текст: устанавливает связи, строит догадки, домысливает недосказанное, подтвер-
ждает свои ожидания или опровергает их. Рецептивная эстетика (Х. Р. Яусс) под-
ходит к произведению искусства не со стороны его создания, а со стороны воспри-
ятия. Текст не меняется, но меняется смысл, который есть результат диалога опыта
читателя и текста, в котором заключен опыт автора. Меняющиеся эстетические
нормы и читательские ожидания позволяют произведению быть востребованным в
разные времена и разными читателями.
Соответственно, такой подход ведет к новому пониманию «классики» в ли-
тературе. Со времен древних римлян классическим считался автор, которому «дав-
но уже платят дань восхищения и который является авторитетом в своем жанре»,
но уже авангардисты и футуристы считали, что классик — это тот, кто опережает
свое время. Современные авторы, Х.-Г. Гадамер например, стремясь примирить эти
взгляды, предлагают считать классиками тех авторов, которые создали норму неко-
его жанра, но не произвольно, а в границах жанрового идеала ретроспективной
критики. То есть классика — это некая рационально определяемая стадия между
предшествующим и последующим состоянием литературы: так для римлян класси-
ками были древние греки, а все античные авторы стали считаться в Европе класси-
ческими в эпоху Возрождения.
- 74 -
2. Собственно герменевтику и аксиологию (от аксиос — ценный) литерату-
ры — учение о смысле литературного произведения, о методах его интерпретации
и оценки.
3. Культурология литературы — рассмотрение литературы как феномена
культуры; изучение связей между литературой и другими видами искусства, други-
ми формами общественного сознания и другими сферами культуры.
Герменевтика, повторим, исходит из того, что задана форма, а смысл есть
объект поиска, причем смысл может быть не один, т. к. смысл зависит от времени,
культуры, опыта, теоретического направления, школы исследователя-интерпре-
татора. Напомним в этой связи знаменитый рассказ Х. Л. Борхеса «Пьер Менар, ав-
тор «Дон Кихота»», герой которой в начале ХХ в. слово в слово переписывает ро-
ман Сервантеса, включая классический текст в иной контекст, наполненный иными
аллюзиями, реминисценциями и идеями. Точно так же поступает и интерпретатор:
сохраняет форму, насыщая ее все новыми смыслами. Смысл, конечно, ограничен
контекстом, но сам контекст практически неограничен и подвержен постоянным
изменениям. Таким образом, анализ художественного произведения превращается
в череду интерпретаций, конкурирующих или дополняющих друг друга. Интерпре-
тация же всегда процесс социальный и в конечном итоге ведет к ответу на вопрос
«о чем данное произведение?» Школы литературоведения или теоретические под-
ходы как раз и дают ответы определенного типа на вопрос «о чем» данное произве-
дение.
Наиболее авторитетными теоретическими школами ХХ в. являются: русский
формализм, новая критика, феноменология, структурализм, постструктура-
лизм, деконструктивизм, феминистская теория, психоанализ, марксизм, но-
вый историзм/культурный материализм, постколониальная теория, теория
меньшинств, мультикультурализм, теория инаковости. При желании этот спи-
сок можно продолжить.
Литературная теория релятивна, т. е. относительна и условна, но не плюрали-
стична: разные ответы возможны и приемлемы, но они не совместимы в рамках не-
кого цельного и более полного представления о литературе. Исследуются как бы
разные объекты: «старое» или «новое», синхронное или диахронное, внутреннее
или внешнее и т. д. Однако сегодня редкий исследователь ограничивается рамками
чистой поэтики или герменевтики, той или иной теоретической школы. Чаще ис-
пользуется комплексная модель, использующая разные подходы и наработки
разных школ.
История литературы
Если теория литературы стремится определить сущность литературы (система
категорий и их понятийный анализ), то ее история отслеживает сам процесс проис-
- 75 -
хождения и развития литературы. Часто под историей литературы подразумевают
историю литературных идей, кодов, приемов, стереотипов, мотивов и т. п., т. е.
произведения литературы рассматриваются как исторические документы, отража-
ющие идеологию и ментальность той или иной эпохи.
Здесь уместно остановиться на взаимоотношениях истории и истории литера-
туры. Традиционный взгляд сводился к тому, что литературоведение занимается
текстом, а история — контекстом. Таким образом, история воспринималась как
объяснительный контекст литературы, а значит, литература меняется, потому что
меняется контекст вокруг нее. Отсюда привычные для истории литературы оппози-
ции: старое–новое, традиция–новаторство, эволюция–разрыв и т. п. Писатель и его
творчество понимались и объяснялись лишь как обусловленные исторической си-
туацией. История литературы при этом становилась некой суммой, панорамой «ве-
ликих», «значительных», «знаковых» авторов и их сочинений в хронологическом
порядке. Но при таком подходе получается, что история литературы отказывается
от изучения собственно текста, сосредотачиваясь на изучении персоналий и набора
внелитературных установок и идеологий, что превращает историю литературы в
«просто историю».
С другой стороны, многие считают, что само прошлое (история) доступно нам
только в форме текстов (архивы, документы, надписи и т. п.), т. е. исторический
контекст — это тоже текст или тексты и в конечном итоге сам он тоже литература.
Позволим себе еще одну цитату: «Если мы хотим понять, как набиралась армия,
как собирались налоги, как украшалась комната или каким человеком в действи-
тельности был Гарун аль-Рашид, то можем сделать это лишь благодаря тем расска-
зам и анекдотам, которые мы должны отбрасывать как историки. Спорна надеж-
ность этих повествований, под большим сомнением находится их правдивость,
сложно отделить факты от выдумки. ...Но все они... отражают то, что люди ду-
мали о случившемся, то, что, по их мнению, могло случиться именно так» (курсив
наш. — А. О.)» (Кеннеди 2007: 20). Следовательно, историк сам конструирует исто-
рический объект, обусловленный идеологией, поэтому объективность истории как
на уровне отбора фактов, так и, в первую очередь, на уровне их интерпретации,
т. е. субъективной оценки, приобретает характер субъективного конструкта. Исто-
рия литературы теснейшим образом связана с исторической поэтикой, так что даже
существует опасность их смешения.
В идеале история литературы должна обеспечивать конкретность литературо-
ведению и удержать теорию литературы от чрезмерной абстрагированности. Тео-
рия же литературы призвана сохранить широкую перспективу и масштаб исследо-
вания. Это тем более важно, что в литературоведении идет процесс дробления
предмета: «слависты», «западники», «восточники», «американисты», «античники»,
специалисты по отдельным периодам развития литературы или отдельным жанрам
- 76 -
(«древники», «новисты», «романоведы» и т. п.), отдельным авторам («дантоведы»,
«пушкинисты», «шекспироведы» и т. п.) и даже отдельным произведениям («гам-
летоведы», «онегиноведы» и т. д.).
Литературоведение в связи с другими науками
Теория литературы особенно близка к эстетике и этике, к психологии, истории,
истории общественной мысли и иным общественным наукам. В данном кратком
обзоре остановимся лишь на связи с эстетикой и культурологией, о связях с исто-
рией мы уже упоминали.
Особенно существенно взаимодействие с эстетикой, которая является и осно-
вой теории литературы, и обеспечивает связь литературоведения с философией. Со
времен Гегеля предметом эстетики считается изящное искусство, а задача видится
в определении места искусства в общей системе «мирового духа»; иными словами,
эстетика — философская дисциплина о сущности общечеловеческих ценностей, о
наиболее общих принципах эстетического освоения мира человеком, о природе
эстетического и его многообразии в действительности. Именно эстетика обосновы-
вает художественные направления: Тик и Новалис теоретически обосновали роман-
тизм, Белинский и Добролюбов — критический реализм, Камю и Сартр — экзи-
стенциализм. Любой художник в процессе творчества ориентируется на законы
эстетики, сознательно или бессознательно соответствуя их нормам или опровергая
их.
Эстетика — нормативная дисциплина, поскольку стремится к обобщению
объективных и исторически изменчивых законов самого искусства. Как правило,
творческий поиск вне обобщения предшествующей художественной практики за-
водит в тупик бесплодного самовыражения. Как писал Псевдо-Лонгин, успех ху-
дожника зависит не только от силы дарования, но и от «знания правил», которым
надо уметь следовать, но уметь и отказываться от них, чтобы, может быть, вернуть-
ся к ним снова. Музыканты эпохи барокко широко пользовались приемами, близ-
кими к перформансу (Бах выпускал гусей в чепцах во время исполнения мессы),
которые возродились в практике ХХ в.
В идеале эстетические установки должны помогать отличать художественное
произведение от нехудожественного и «хорошее» художественное произведение от
«плохого». Для литературоведения совершенно очевидно, что нехудожественных
текстов больше, а среди художественных текстов больше плохих. Традиционный
подход предполагает двухступенчатый анализ: сначала мы определяем литератур-
ность текста на основе его соответствия литературным, эстетически обусловлен-
ным стандартам, затем, когда принадлежность текста литературе установлена,
определяющими становятся критерии неэстетические (этические, философские, ре-
лигиозные и т. п.). В ХХ в. многие теоретические школы пытались вычленить ка-
- 77 -
кой-либо эстетический, формальный по преимуществу критерий, который бы опре-
делял ценностную иерархию произведений: например, новизна и оригинальность
(«хорошее» — это такое произведение, которое выходит за рамки устоявшейся
нормы), сложность и многозначность («хорошее» — это такое произведение, кото-
рое благодаря скрытым в нем множественным смыслам восхищает разных чита-
телей разных эпох). Однако новизна или, скажем, многозначность не являются
только формальными критериями, поскольку они возникают и осознаются как не-
кое напряжение между содержанием и формой. Следовательно, оценка произведе-
ния опять оказывается зависима от субъективных суждений, что ставит под сомне-
ние само понятие «литературной ценности». Неоднократно предпринимались по-
пытки найти способ вернуть объективность эстетической оценке, одна из сравни-
тельно недавних — т. н. инструментализм М. Бердсли, сравнивший художествен-
ное произведение с музыкальным инструментом или партитурой: как при исполне-
нии музыкального произведения, так и при чтении художественного текста эстети-
ческая оценка остается субъективной, но и само произведение для этой оценки не
безразлично. Концерт Чайковского в исполнении начинающего школяра произве-
дет иное впечатление, нежели в интерпретации мастера, равно и исполнение одно-
го и того же произведения на кастрюлях и сковородках воспринимается по иному,
нежели при исполнении полным составом профессионального оркестра. Но ведь
столь же различна будет и реакция при исполнении сочинений авторов разной сте-
пени таланта. Бердсли считал, что эстетическая ценность обусловлена силой пере-
живания, которое способен доставить объект. Сила переживания зависит от
единства, сложности и интенсивности самого переживания, причем они и являются
критериями ценности произведения. Однако новые творческие практики постоянно
опровергают любые теоретические построения: модернистские и постмодернист-
ские произведения с их тягой к фрагментарности и деструктурированности оспари-
вают принцип единства, а серийность и минимализм — принцип сложности.
Строго говоря, теория литературы, равно и сама эстетика, всегда ретроспектив-
ны и поэтому «отстают» от литературной и иных творческих практик, они оказыва-
ются не готовы воспринять современные, новейшие течения, оправдывая и обосно-
вывая их лишь постфактум.
Объяснение явления постфактум вообще весьма популярны, т. к. льстят «здра-
вому смыслу», придавая ему эмпирическую оправданность: «история все расставит
по своим местам», «время — высший судия» и т. п. Предполагается, что течение
времени очищает литературу от всего преходящего и сиюминутного, выводя на
первый план истинные ценности. Действительно, целый ряд произведений, отверг-
нутых современниками из-за их сложности (М. Пруст) или этической неприемле-
мости (де Сад), получили признание потомков. Правда, нет никакой уверенности,
что эта новая оценка уже окончательна, а, кроме того, такие переоценки, как прави-
- 78 -
ло, затрагивают периферию литературы, мало затрагивая ее «классическое» ядро.
Кстати, помимо временной дистанции, бывает важна и дистанция, так сказать, гео-
графическая («нет пророка в своем отечестве»), когда менее предвзятый и более
внимательный взгляд со стороны приносит автору признание.
Культурология как самостоятельная дисциплина, видимо, возникла в 60-е
годы ХХ в. под влиянием французского структурализма (Р. Барт) и марксистской
теории литературы в работах английских исследователей (Р. Уильямс, Р. Хогарт).
Культура стала восприниматься как способ самовыражения народа, но и воздей-
ствия на народ. Культурология возникла из применения техник литературоведче-
ского анализа к другим культурным объектам, но, если считать литературу особой
областью культуры, то литературоведение, конечно же, часть культурологии. Од-
нако в своем стремлении воссоздать «целостность» культуры, культурологи созна-
тельно уходят от ценностных ориентиров, как бы игнорируя объективное и субъек-
тивное: сюжеты Шекспира для них столь же репрезентативны, как и сюжеты
«мыльных опер», а Моцарт оказывается в одном ряду с Мадонной.
На стыке эстетики, истории, психологии и культурологии возникла специаль-
ная отрасль искусствознания — история вкуса (Ф. Хаскелл), которая сосредоточе-
на на коммерческой стороне функционирования произведений искусства: коллек-
ции, премии, тиражи, художественный рынок и т. п. По существу, это капитуляция
индивидуального вкуса и «здравого смысла» перед авторитетом экспертов и кура-
торов («это ценно, потому что мне так сказали»). Но ведь сам вкус складывается
как некая договоренность, консенсус, конвенция индивидуальных предпочтений и
целей (в том числе коммерческих) самих авторитетов.
Литературоведение и востоковедение
В востоковедении процесс дробления тоже имеет место (литературоведы ара-
бисты, индологи, иранисты, китаисты, японисты и т. д.). В основе этого процесса
лежит естественная языковая специализация ученых, которая, хотя и оправдана ис-
торически и логически (освоение массивов эмпирического материала, культурная
дифференциация народов, становление и развитие письменной традиции и т. д.),
создает известные препоны комплексному подходу, присущему востоковедению
изначально.
Значительные усилия, которые исследователь тратит на преодоление «сопро-
тивления» иноязычного и/или инокультурного материала, нередко приводят к од-
ной из равно ошибочных позиций, в общем виде сводящихся к следующему:
– все «восточное» столь самобытно, если не сказать своеобычно, что интерпре-
тировать материал не то что с использованием методических «западных» нарабо-
ток, но даже и в терминах европейского литературоведения просто нецелесообраз-
но (поэма европейская отнюдь не то же, что восточная);
- 79 -
– все «восточное» не более чем «экзотическое» подтверждение уже известных
по европейскому материалу тенденций и процессов, и задача литературоведа-«вос-
точника» — встроить материал в готовые схемы (крайне полемичные идеи восточ-
ных Ренессанса или модернизма).
Ниже приводятся, по необходимости краткие, очерки теории фольклора и исто-
рии некоторых восточных литератур, которые были выбраны из великого множе-
ства традиций по двум критериям:
– это т. н. зонообразующие (Брагинский 1991) литературы (арабская, китайская,
условно «индийская»)
– это динамично развивающиеся литературы, наиболее известные европейско-
му читателю и в значительной степени иллюстрирующие процесс взаимообогаще-
ния разных культур (персидская, японская, африканские литературы).
Использованная литература
Ажеж К. Человек говорящий. Вклад лингвистики в гуманитарные науки.
М., 2008.
Брагинский В. И. Проблемы типологии средневековых литератур Востока
(очерки культурологического изучения литературы). М., 1991.
Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение. Восток и Запад. Л., 1979.
Каллер Дж. Теория литературы: краткое введение. М., 2006.
Кеннеди Х. Двор халифов. М., 2007.
Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., 1992.
Пелла Ш. Вариации на тему адаба // Арабская средневековая культура и ли-
тература. М., 1978.
Серебряный С. Д. Роман в индийской культуре Нового времени. М., 2003.
Теория литературы. Т. I: Литература. М., 2005.
Рекомендуемая литература
Бахтин М. М. Собр. соч. Т. 5. М., 1997.
Бахтин М. М. Собр. соч. Т. 6. Проблемы поэтики Достоевского. М., 2002.
Бореев Ю. Б. Эстетика. М., 2005.
Веселовский А. Н. Историческая поэтика. Л., 1940.
Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М., 1991.
Компаньон А. Демон теории. Литература и здравый смысл. М., 2001.
Литературоведение как проблема. М., 2001.
Лотман Ю. М. Структура художественного текста. М., 1970.
Основы литературоведения: Учебное пособие для студентов педагогических
вузов / под общ. ред. В. П. Мещерякова. М., 2003.
Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий. М., 2008.

- 80 -
Теория литературы: учеб. пособие для студ. филол. фак. высш. учеб. заведений
/ под ред. Н. Д. Тамарченко. Т. 1–2. М., 2008.
Теория литературы. Т. IV: Литературный процесс. М., 2001.
Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997.

- 81 -
ОСНОВЫ ФОЛЬКЛОРИСТИКИ
Фольклор — явление универсальное для всех культур. Это один из важных
способов вербального хранения и передачи информации, для него характерны зако-
ны самоорганизации и самовоспроизведения. Везде, где есть традиционная сфера,
существует и фольклорная традиция.
Существуют два подхода к рассмотрению понятия «фольклор»: филологиче-
ский, рассматривающий фольклор как устную народную словесность, и этнографи-
ческий, для которого фольклор (народное творчество), будучи по самой природе
своей синкретическим, объединяет слово, музыку, танец, действие. Среди много-
численных определений фольклора и того, что входит в его сферу, наиболее прием-
лема следующая точка зрения: «К сфере фольклора относятся явления и факты вер-
бальной духовной культуры во всем их многообразии» (подробнее см. Путилов,
1994).
Основными характеристиками фольклора принято считать:
– художественность (а точнее отсутствие четких граней между художествен-
ностью и нехудожественностью);
– устность (как форма существования, с которой связана и его вариативность);
– народность (или коллективность);
– формульность:
– включенность в практику или в те или иные формы непосредственного обще-
ния.
Многие ученые называют также еще два признака: полиэлементность и поли-
функциональность (см. об этом ниже).
Фольклор часто называют устной традицией или устной литературой. Хеда
Джасон определяет три вида литератур: устную, общественную и высокую (Jason,
1977)11. Основными отличиями устной литературы являются следующие:
1. Фольклорный текст представляется устно и существует только во время по-
вествования или представления текста12, при следующем исполнении произведение
неизбежно претерпевает изменение.
2. Произведения фольклора построены согласно определенному канону (набор
композиционных правил, определенная лексика и набор сюжетных/содержатель-
ных единиц). Исполнитель фольклора импровизирует строго в соответствии с этим
канонами (Lord, 1960). Соответственно, благодаря использованию определенного
канона, репертуар тем и контекстуальных единиц ограничены в фольклоре и испол-

11
Однако полностью отождествлять «устность» и «фольклорность» не следует, см. об этом в разделе.
12
При письменной фиксации фольклорных текстов их основные признаки сохраняются, так же как и
анонимное коллективное авторство, однако существенно ограничивается возможность саморазвития текста
при его последующих воспроизведениях.
- 82 -
нитель вольно и невольно держится в этих рамках. Таким образом, фольклор весь-
ма традиционен.
3. И фольклор, и его исполнитель зависят от аудитории, которая выступает в
качестве цензора.
Отметим, что поскольку фольклорные произведения являются безымянными по
определению, исполнитель не претендует на авторство, однако во время исполне-
ния участвует в его творении. У каждого сказителя есть излюбленные приемы, вы-
ражения и манера исполнения, что значительно отличает варианты одного и того
же произведения.
Почему же фольклор играет столь важную роль в культуре? — Фольклор ока-
зывает влияние на каждого члена общества, он участвует в формировании лично-
сти. Личность — это сложная иерархическая система свойств разного уровня, как
врожденных, так и приобретенных; на последние и может влиять фольклор. Наи-
большее влияние он оказывает на систему ценностных ориентаций.
Фольклор во многом обеспечивает вхождение индивида в определенную соци-
альную среду. Многие жанры предлагают модели поведения или варианты разре-
шения различных ситуаций на примере различных выдуманных или невыдуманных
историй либо иносказательно, что формирует этнические константы членов обще-
ства и их мировоззрение. К жанрам, моделирующим поведение, в первую очередь
можно отнести поговорку, сказку, загадку и эпос. В свою очередь, изучение устной
традиции восточных и африканских стран дает возможность «адаптироваться» хотя
бы частично к этой культуре, понять мотивы и цели действия носителей данной
культуры.
Во многих странах Азии и Африки устная традиция сегодня по-прежнему игра-
ет немаловажную роль, и в ее современном репертуаре представлены классические
жанры, равно как и жанры, уникальные для данных культур. На многие культуры
этих стран значительное влияние оказал ислам, а вслед за ним и устная традиция
арабских стран. Распространение ислама привело к появлению общих сюжетов,
идей и даже жанров. Влияние арабского фольклора и арабской философии сказа-
лось на мировоззрении народов, принявших ислам. Например, фольклорный репер-
туар Восточной и Западной Африки пополнился некоторыми жанрами, позаим-
ствованными из арабской традиции. Сюжеты о Ходже Насреддине (имя может ва-
рьироваться) ходят по всему миру, не только в странах, принявших ислам, но и в
таких странах, как Эфиопия, испытавшая значительное влияние ислама, но не при-
нявшая его.
Христианство также значительно повлияло на устную традицию культур, при-
нявших его, или культур, в которых активно действовали миссионеры.
На сегодняшний день устная традиция различных стран Азии и Африки нахо-
дится на разных ступенях развития. Если в Египте еще во время Среднего царства
- 83 -
фольклор перерабатывался и записывался в виде сказок (сказки папируса Весткар,
«Два брата», «Обреченный царевич»), то в странах черной Африки это происходит
в наши дни.
Развитие фольклора идет в сторону выделения все большего количества жан-
ров. Изначально фольклор отличался синкретизмом и в большей степени принадле-
жал обрядовой сфере. Можно с уверенностью сказать, что именно ритуальные тан-
цы были источником многочисленных жанров обрядовых песен во многих странах;
вычленение и переход песен из обрядовой сферы ритуальных танцев в фольклор-
ный жанр и сейчас активно происходит в странах Африки. Ритуальные танцы ока-
зали влияние не только на другие фольклорные жанры, но и на другие традицион-
ные сферы, в частности на развитие боевых искусств во многих странах. Из трудо-
вой песни-обряда, других ритуальных песен складывались такие виды фольклора,
как заговоры, заклинания. Образец последних, к примеру, — древнеиндийская кни-
га «Атхарваведа». По мере перерождения обрядового фольклора во внеобрядовый
менялся и сам жанровый репертуар. Десакрализация мифа привела в свое время к
возникновению новых жанров. Древневосточные литературы донесли до нас разно-
образные системы мифов. Отметим, что в мифах, как и в обрядовых песнях, чело-
век не выделен, он часть природы. Позднее же при выделении человека из приро-
ды, противопоставлении человека ей возникает классический эпос, он складывает-
ся еще в догосударственную эпоху, и его ведущей идеей становится борьба «сверх-
человека»-героя со стихиями, со злыми божествами (мотив богоборчества), а также
и с врагами родного племени, родной «земли». Возникает и сказка. Причем в так
называемых мифологических сказках мы также не видим выделенного героя, чело-
век опять же лишь часть мира. В лучшем случае эти сказки будут рассказывать о
происхождении человека. Такого рода черты мифологических сказок указывают на
то, что правомернее относить их именно к мифам, а не сказкам.
Важный этап в развитии фольклора — развитие городской культуры, которая
требовала появления новых жанров. Так, на современном этапе в некоторых стра-
нах Азии и Африки еще идет становление анекдота как жанра, а в странах с более
ранним разделением на городскую и сельскую культуры этот процесс уже завер-
шен. В государствах с доминирующей городской культурой преобладают бытовые
сказки, тогда как в сельских культурах бытовых сказок значительно меньше, а в
странах с развитым институтом охоты важную роль играют охотничьи сказки и
охотничий эпос. Развитие эпических сказаний также претерпевало изменения – от
архаического, классического эпоса, цикла сказаний к историческим песням.
В странах Азии с древнейших времен были распространены народно-танце-
вальные пантомимические представления. На их основе сформировался традицион-
ный (фольклорный) театр народов Азии: театры ваянг-топенг в Индонезии, колам

- 84 -
на о. Шри-Ланка (Цейлон), катхакали в Индии и др. Во многих странах западной
Африки до сих пор существуют такие народные представления.
В большинстве стран Африки литература только начинает развиваться, причем
литература на собственных языках уступает литературе на языках западных, что не
может не влиять на ее характер. Указанная особенность литературного процесса не
способствует тому, чтобы литература приняла на себя многие функции фольклора,
и он по-прежнему доминирует в этих странах. Хотя литература стран Ближнего
Востока прошла этап становления столетия назад, но устная традиция в определен-
ных регионах, а также в определенных социальных группах еще жива и даже про-
должает играть доминирующую роль.
Древние литературы обычно принято рассматривать как нечто промежуточное
между литературой и фольклором, с одной стороны, и между литературой и памят-
никами письменности — с другой. Действительно, древняя литература, как прави-
ло, безымянна, что, как известно, является неотъемлемым признаком фольклора.
Весьма интересна история развития фольклорной традиции в Китае. Здесь литера-
турные жанры еще столетия назад вытеснили многие фольклорные, что, в свою
очередь, не могло не повлиять на развитие самой культуры в целом, на формирова-
ние личности в ней. Одновременно произошел интересный виток развития фольк-
лора, когда литература оказала значительное влияние на сам фольклор, и он вос-
принял многие литературные сюжеты и идеи как собственные. Исследования, про-
веденные И. С. Лисевичем (Лисевич 1969), показали, что в Китае для переходного
периода от фольклорной поэзии к авторской было характерно не только движение
от фольклора к письменному творчеству, но и обратный переход древних поэтиче-
ских произведений в устную традицию.
Нередко фольклор частично переходит в религиозные и философские учения.
Если учение Конфуция несомненно оказало и оказывает огромное влияние на ки-
тайское общество, то через него выполняет свои функции и фольклор. Например,
беседы учителя Конфуция с учеником и поучительные беседы мудреца с прави-
телем весьма часто включали в себя примеры-притчи как особую форму аргумента-
ции того или иного философского положения. Притчи эти были нередко фольклор-
ного происхождения. Кроме того, когда правитель хотел знать о настроениях наро-
да, он обязывал чиновников собирать все, что говорят в народе, т. е. толки, слухи,
предания, рассказы об обычаях. Так сохранялись в китайской культуре различные
фольклорные произведения. Подобные записи народных преданий и были предше-
ственниками того, из чего впоследствии родилась столь богатая повествовательная
литература китайцев.
Аналогичный ход развития наблюдался и в фольклорной традиции Индии, где
ведийская литература является собранием текстов самого разного происхождения,
назначения и вида. В состав вед входят сочинения в стихах и прозе, гимны богам и
- 85 -
фольклорные песни, героические легенды и житейские притчи, дидактические на-
ставления и философские комментарии. Другой пример — джатаки, или рассказы
о былых существованиях Будды. Джатаки наиболее наглядно воплотили в себе
синтез общеиндийских литературных и фольклорных традиций и буддийского уче-
ния. Большая часть сюжетов джатак также была заимствована из индийского на-
родного творчества. Практически все религиозные учения включают в свои кано-
нические тексты огромное количество текстов фольклорных.
Отметим, что само появление литературы не останавливает дальнейшее разви-
тие фольклора, поскольку литература и фольклор имеют собственные способы воз-
действия на слушателя и, часто, различную аудиторию. Однако классические жан-
ры фольклора сменяются на разнообразные современные, а в фольклористике уже
появилось понятие «постфольклор» для определения жанров, которые не подходят
под формальное определение фольклора, но функционально и содержательно при-
ближаются к нему (Неклюдов 1995).
Устная традиция осуществляет взаимодействие между поколениями, передачу
знаний, норм и ценностей. «Наличие единой национальной памяти было знаком су-
ществования национального коллектива в виде единого организма» (Лотман 1973),
не случайно устная традиция зачастую является синонимом устной истории. Чело-
век, особенно в традиционном обществе стран Востока и Африки, приобретает осо-
бую значимость, если он в достаточной мере обладает знаниями истории культуры,
в которой живет или в которую пытается интегрироваться. И на Памире, и в Афри-
ке часто основным аргументом в любом споре является правильное использование
поговорок.
Создаваемые некоторыми фольклорными жанрами семантический и иконогра-
фический коды, не задающие жестких правил, порождают, тем не менее, опреде-
ленную систему общекультурных образов, которые будут затем влиять на последу-
ющее восприятие человеком литературы, театра, живописи, жизненных реалий,
самого себя и т. д. К фольклору обращаются востоковеды, специализирующиеся
абсолютно во всех областях гуманитарных наук от лингвистики до искусствоведе-
ния, философии. Фольклор описывает тот круг предметов, явлений и реакций, ко-
торые должен знать представитель данного общества и, разумеется, необходимо
знать востоковеду.
Для традиционного общества характерно обучение посредством образов и мо-
делей, так как мифологическое сознание в типичном случае оперирует именно эти-
ми ментальными структурами, а не абстракциями. Сказка, например, представляет
модели поведения социальные и личностные, при этом есть как сказки с «мужской
моделью поведения», так и с «женской»; эпос же представляет модель поведения
героя, мужчины, вождя. Поговорки дают варианты поведения на все случаи жизни,

- 86 -
а вот загадка учит образному мышлению, символике, принятой в данном обществе
и т. д.
Особого внимания заслуживает язык фольклора. Начиная с архаических тек-
стов, воспроизводящих не повседневную, обыденную речь, а речь функциональ-
ную — трудовые или обрядовые песни, повествования, обращения «старшего»
лица, — появляется принцип членимости речи на естественные смысловые отрезки
по синтаксическим нормам, который дополняется или заменяется нарочитым, ис-
кусственным членением. Это порождает уже не обыденную речь, а «красноречие».
Такое дробное членение на смысловые отрезки или словосочетания, которое не
совпадает полностью с синтаксическим членением обычной речи, придает ей
большую выразительность. Это — тип речи, который приближается к нынешнему
пониманию «художественной прозы». Еще более дробное, искусственное членение
на краткие, экспрессивные словосочетания создает тип речи, который приближает-
ся к нынешнему пониманию «стихотворения» (Поэзия и проза Древнего Востока,
1973). Если мы рассмотрим эпос народов манден (Западная Африка), то увидим де-
ление стихов в нем на сюжетные стихи («художественная проза») — устойчивые,
которые часто произносятся скороговоркой, и внесюжетные, произносимые речи-
тативом или размеренно, с делением предложения на две равные части, причем
ритмическая организация текста на тональном уровне также обязательна (сегодня
структура и исполнение африканского эпоса возродились в рэпе). Важнейшими
элементами древневосточного красноречия и фольклора в целом, которые также
обуславливают его искусственное членение, являются повторы разного рода,
вплоть до однородно и постоянно повторяющегося рифменного созвучия, алли-
тераций, ассонансов и т. п., уже не говоря о рефренах и особенно о разного вида па-
раллелизмах.
Практически во всех культурах существует институт традиционных сказителей,
называться они могут по-разному, часто различен и набор функций, выполняемый
ими в обществе. Мастерство сказителя передается от поколения к поколению. Ин-
тересно, что приемы, используемые традиционными сказителями, сейчас применя-
ют в психологии и социологии, эти же приемы используют умелые ораторы и пре-
подаватели. При тщательном изучении поведения и приемов сказителя, а также по-
строения самих фольклорных текстов мы можем увидеть, как психологически чет-
ко действует сказитель, чтобы передать максимально полную информацию, без по-
терь пройти все мнемонические барьеры.
Сказители, как правило, в глазах носителей данной культуры обладают опреде-
ленной силой, часто связаны с миром «чужих», отношение к ним несколько насто-
роженное, ведь они обладают энергией Слова, магической силой. А. Б. Куделин пи-
сал, что согласно арабской доисламской традиции, поэты (кахины, ша’иры, хати-
бы) связаны с потусторонним миром и с его обитателями, а мемораты, записанные
- 87 -
в IX в., рассказывают об обретении поэтического дара через посредство духов-по-
кровителей (Куделин, 1999). Гриоты (сказители Западной Африки) могут силой
слова в процессе повествования направить жизненную силу (ньяма) во благо или
во зло аудитории. Во многих культурах посвящение в сказители являлось закры-
тым ритуалом, часто с привлечением наркотических средств, когда инициируемый
знакомился с миром духов.
Использованная литература
Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971.
Богатырев П. Г., Якобсон P. O. Фольклор как особая форма творчества // Бога-
тырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971.
Куделин А. Б. Аравийская словесность VI–VIII вв.: Опыт рассмотрения в фольк-
лорно-мифологическом контексте // Фольклор и мифология Востока в сравнитель-
но-типологическом освещении / отв. ред. Н. Р. Лидова, Н. И. Никулин. М., 1999.
Лисевич И. С. Древнекитайская поэзия и народная песня. М., 1969.
Лотман Ю. М. Статьи по типологии культуры. Материалы к курсу теории ли-
тературы. Вып. 1. Тарту, 1970; Вып 2. Тарту, 1973.
Поэзия и проза Древнего Востока / ред. В. Санович. (Библиотека всемирной ли-
тературы. Серия первая. Т. 1). М., 1973.
Путилов Б. Н. Фольклор и народная культура. СПб., 1994.
Jason H. Ethnopoetry. Form, Content, Function. Bonn, 1977.
Lord A. The Singer of Tales. Cambridge, Mass., 1960.
ФЭБ. Литература и фольклор http://feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/.
Рекомендованная литература
Аникин В. П. Теория фольклора. Курс лекций. М., 2004.
Байбурин А. К., Левинтон Г. А. К проблеме «у этнографических истоков фольк-
лорных сюжетов и образов» // Фольклор и этнография. Л., 1984.
Веселовский А. Н. Историческая поэтика. Л., 1940.
Голосовкер Я. Э. Логика мифа. Л., 1987.
Гринцер П. А. Древнеиндийский эпос. Генезис и типология. М., 1974.
Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение. Л.,1979.
Журинский А. Н. Семантическая структура загадки. М., 1989.
Иванов В. В., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие системы. М.,
1965.
Коккьяра Дж. История фольклористики в Европе / пер. с итал. М., 1960.
Лотман Ю. М. Избранные статьи: Т. 1–3. Таллинн, 1992.
Малые формы фольклора: сборник статей. М., 1995.
Мелетинский Е. М. Историческая поэтика новеллы. М., 1990.

- 88 -
Мелетинский Е. М. Палеоазиатский мифологический эпос: Цикл Ворона. М.,
1979.
Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976.
Мелетинский Е. М. «Эдда» и ранние формы эпоса. M., 1968.
Неклюдов С. Ю. «Героическое детство» в эпосах Востока и Запада // Историко-
филологические исследования. Сборник статей памяти акад. Н. И. Конрада. М.,
1974.
Неклюдов С. Ю. После фольклора // Живая старина. 1995. № 1.
Ольдерогге Д. А., Жуков А. А. Устная и письменная традиция в Африке // Совет-
ское востоковедение. М., 1988.
Пермяков Г. Л. Основы структурной паремиологии. М., 1988.
Пермяков Г. Л. От поговорки до сказки. М., 1971.
Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905.
Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986.
Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969.
Реформатский А. А. Лингвистика и поэтика. М., 1987
Рифтин Б. Л. Историческая эпопея и фольклорная традиция в Китае. М., 1970.
Фольклор и этнография. У этнографических истоков фольклорных сюжетов и
образов: сборник научных трудов. Л., 1984.
Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., 1978.
Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. Л., 1936.
Фрезер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1989.
Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987.
Aarne A., Thompson St. The Types of the Folktale. A Classification and Biblio-
graphy. Helsinki, 1961 (FFC, No 184)
Derive G. Le fonctionnement sociologique de la litterature orale. L'example des
dioula de Congo (Cote d'Ivoire).T. 1, 2. – Pour le doctorat d'Etat et Lettres et Siences
humaines. Paris, 1986.
Dundes A. The Morphology of North American Indian Folktales. Helsinki, 1964
(FFC, No 195).
Finnegan R. Oral literature in Africa. Oxford, 1970.
Pargiter F. Е. Ancient Indian historical tradition, London, 1922.
Zumthore P. Introduction à la poésie orale. Paris, 1983.
Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика
http://ruthenia.ru/folklore/folkloristlibrary.htm.

ЛИТЕРАТУРА ДРЕВНЕГО ВОСТОКА


- 89 -
С точки зрения теории литературы употребление термина «литература» приме-
нительно к корпусу древних памятников не совсем оправданно. Но в данном слу-
чае мы им пользуемся как обобщающим термином. Долгое время литература
Древнего Востока оставалась за пределами пристального внимания специалистов,
которые занимались в основном текстологией и лингвистикой в рамках восточной
филологии. Тем не менее, «нельзя себе представить развитие европейских литера-
тур вне влияния литератур Древней Греции и Рима, а развитие средневековых и но-
вых восточных литератур — без фундамента древних литератур» (История всемир-
ной литературы 1983: 21). Считалось, что в Древнем Египте не было литературы. И
лишь в конце XIX в. русский критик В. В. Стасов напечатал статью о «Сказке о
двух братьях», где подверг критике подобную точку зрения. Египетская и шумер-
ская литературы, по мнению акад. М. А. Коростовцева, — древнейшие в мире —
несомненно, оказывали влияние на развитие других литератур стран Древнего Вос-
тока. Впрочем это не означает, что иные литературы были не самобытны или не
оригинальны: каждая из них сохраняла свою специфику, обусловленную условия-
ми жизни народа, создавшего её.
Литература Древнего Востока в целом является неоценимым вкладом в миро-
вую сокровищницу. Народы этих стран имели каждый свою, в чем-то схожую, а в
чем-то вполне самобытную словесность. Одни из литератур развивались в течение
нескольких тысячелетий и останавливались в своем развитии в связи с исчезнове-
нием цивилизации (как Египет, Шумер, Вавилон, Аккад и др.), другие продолжали
развиваться сквозь тысячелетия до настоящего времени. Они не прерывали своего
развития и вошли в современную литературу, насыщенные богатым прошлым
(Иран, Индия, Китай).
«От образа “культурного героя” в древнем фольклоре до мотивов богоборче-
ства в мифологии и классическом эпосе (<…> древнеиранские борцы против дэвов,
Гильгамеш и Иаков, Арджуна и Гунь), от осознания возможностей и прав индиви-
дуума (<…> в иранском и индийском эпосе, в древнеегипетской и вавилонской
светской лирике) до представлений о всеобщей справедливости и духовной незави-
симости в религиозно-художественной литературе раннего христианства, буддиз-
ма, манихейства, конфуцианства — таковы некоторые из основных ступеней и черт
отражения гуманистической идеи в древней литературе, во многом определившие
и характеризовавшие ее развитие» (История всемирной литературы 1983: 22).
Рассматривая литературу Древнего Востока, необходимо сказать о фольклоре, ми-
фологии, сказках, сказаниях, эпосе. Труд и обряды, связанные с ним, породили пес-
ни, которые, в свою очередь, своей ритмичностью создали поэтические размеры. В
результате появилась лирика. В процессе осмысления природных явлений из-за
слабого знания о происходящих событиях возникли разные культы, и стала разви-
ваться магия. Не умея объяснить природную стихию и имея смутное представление
- 90 -
о своем происхождении, люди начали создавать мифы: о сотворении мира, о борь-
бе с природой, о богоборчестве и др. В устном творчестве зачастую сочетались
миф и сказка. Кроме мифов и сказок были сказания, в основном, о делах и подви-
гах предков, о выдающихся людях или о каком-либо знаменательном событии. В
большинстве случаев эпос, с точки зрения его современника, имел в своей основе
достоверные исторические факты, подлежащие записи в историческую хронику.
Вначале преобладало устное творчество, письменная же запись произведений
началась гораздо позже, и она (запись) не совпадала по времени с появлением
письменности. Форма записи текстов была разной. Как в устной речи присутствует
прямая речь (монолог, диалог в виде спора или беседы), так и первые появившиеся
летописи были записаны в форме диалога или монолога. Первоначально историче-
ские тексты сухо и скупо освещали какое-либо событие. В дальнейшем подобные
тексты представляли подробный рассказ с применением различных способов кра-
сочного описания событий. Литература Древнего Востока в большей своей части
была анонимна. «Общепринято выводить возникновение письменного литератур-
ного творчества непосредственно из фольклора. Однако памятники древнего Вос-
тока позволяют утверждать, что со времени разделения литературного процесса на
два потока и до оформления произведений, основанных на индивидуальном замыс-
ле и авторской записи, проходит целая эпоха, когда господствует ораторское искус-
ство» (Литература древнего Востока 1962: 17). Эта эпоха, длившаяся довольно про-
должительное время, получила условное название «этап ораторского искусства».
Позднее с появлением письменности (процесс появления письменности и письмен-
ных литературных памятников не одновременен) записи различных поучений, ис-
торических или мифологических текстов, песен и т. д. стали обычным делом, и по-
явилась авторская запись. Как в устном, так и в письменном творчестве возникают
различные жанры (летописи, поучения, басни, притчи, драмы и т. д.) и роды (лири-
ка, драма, эпос) произведений.
Древние литературы можно сгруппировать по отдельным ареалам, как-то:
Ближнего, Среднего и Дальнего Востока. Вопросы, касающиеся развития древних
литератур на Среднем и Дальнем Востоке рассмотрены в разделах, посвященных
соответственно персидской, китайской литературам, а также литературам Индии.
Часть вопросов, относящихся к появлению древних литератур и условий их разви-
тия, освещаются в «Основах фольклористики». Поэтому в данном разделе обратим-
ся к литературам древнего Ближнего Востока, а именно: к древнеегипетской ли-
тературе, литературам Двуречья (шумерской и ассиро-вавилонской) и
древнееврейской литературе, и постараемся дать их краткий обзор.
Древнеегипетская литература
«Изобретателем письма и покровителем литературы и науки был бог премудро-
- 91 -
сти — Тот, “который подает словеса и писание”, именовавшийся “владыкой (т. е.
хозяином) Слова Божия”. Он считался автором священных книг, он вел хронику
царей, записывая их имена на листьях священного древа, он был покровителем
обыкновенно украшавшихся его изображением библиотек, канцелярий, кабинетов»
(Тураев 2000: 12).
Как история Древнего Египта делится на три основных периода: Древнее,
Среднее и Новое царства, — так историю древнеегипетской литературы можно раз-
делить на три этапа. От каждого из названных периодов дошли самые разные
произведения. При этом не будем забывать, что существовали еще Раннее царство,
два переходных периода, Позднее царство и другие периоды истории Египта до за-
воевания его арабами, которые также имели свои фольклор, мифы и художествен-
ные тексты. Но мы остановимся на трех основных этапах.
Мифология Древнего Египта связана с природой и ее явлениями. Миф об Оси-
рисе и Исиде — один из основных мифов, в котором говорится о создании мира бо-
гом Ра, а смена времен года была объяснена противоборством Осириса, бога плодо-
родия, и его брата Сета, бога пустыни. Религия играла главенствующую роль в
жизни древних египтян, поэтому большинство произведений, так или иначе, отра-
жают основные положения и пантеон божеств древнеегипетской религии.
Самым древним памятником являются «Тексты пирамид», относящиеся к пери-
оду Древнего царства. Высеченные на стенах пирамид фараонов V–VI династии,
они представляют собой «собрание магических формул и изречений, имевших на-
значением обеспечить усопшему царю бессмертие и благополучие за гробом»
(Мировая художественная культура 2004: 469). Памятник повествует о путеше-
ствии в загробном мире двойника души «Ка» фараона. К этому же периоду отно-
сятся надписи вельмож, такие как «Жизнеописание Уни», «Жизнеописание Хуфхо-
ра» и т. п. Сюда относится и Мемфисский богословский трактат. Еще одним из
жанров являются поучения, которые получили дальнейшее развитие в период
Среднего царства.
Период Среднего царства — период расцвета литературы. Наряду с автобио-
графическими надписями вельмож появляются действительно художественные
произведения, такие как «Сказка о потерпевшем кораблекрушение», «Рассказ егип-
тянина Синухета», «Красноречивый поселянин», «Беседа разочарованного со
своим духом», «Сказки папируса Весткар (Фараон Хуфу и чародеи)», «Речение
Ипувера» и многие другие. Первые два текста повествуют о странствиях египтян,
третий – о том, как красноречие помогло поселянину выиграть дело против друго-
го, захватившего его имущество. В «Беседе» речь идет о том, где лучше: на земле
или в загробном мире, произведение включает в себя и диалог, и повествование, и
стихи, и общее заключение. К этому же периоду относятся многочисленные рели-
гиозные тексты на саркофагах, победные царские надписи («Анналы Тутмоса III»),
- 92 -
а также стихотворные произведения. Из этих произведений до нас дошли некото-
рые поговорки, например: «спасение человека — в устах его, ибо слово пробужда-
ет снисхождение», «кто дает воду птице на заре, перед тем как зарезать ее поутру?»
(«Сказка о потерпевшем кораблекрушение»).
Дальнейшее развитие древнеегипетской литературы приходится на Новое цар-
ство и начинается с XIX династии. В это время новоегипетский язык становится
литературным, и именно на нем пишутся наиболее интересные произведения: это
«Эпос Пентаура» (о победе Рамсеса II в битве под Кадешем), который начинается
как летопись, а затем трансформируется в героическую поэму; это сказки «Два
брата», «Правда и Кривда», «Сказка о зачарованном царевиче», повесть «Путеше-
ствие Унуамона» и другие. От Нового царства до нас дошло немало поучений, ре-
лигиозных текстов и т. п. Среди религиозных текстов выделяется «Книга
мертвых», о путешествии в загробном мире и о загробном суде. Особый интерес
представляют гимны: Нилу, Амону, Атону и другим божествам. «В сфере эсхато-
логических построений, в области сказки и легенды, может быть, гимна и апока-
липтики, Египет занимает чрезвычайно видное место, и, может быть, в нем именно
следует искать родину многих из тех так называемых странствующих сюжетов и
мотивов, которые обошли не только нашу культурную сферу, но встречаются и за
ее пределами» (Тураев 2000: 8). Хорошо представлены светская, любовная лирика,
а также стихи, посвященные природе.
В период Позднего царства древнеегипетская литература еще существует
(«Сказание о Сатни-Хемуасе» и др.), но уже завершает свой путь. Ей на замену
приходит коптская литература, которая хотя и связана с древнеегипетской, но со-
держание ее уже совершенно иное. В связи с распространением христианства во II–
III вв. в Египте она становится узкорелигиозной.
Древнеегипетская литература оказала влияние через греков и римлян на евро-
пейскую литературу. Произведения древнеегипетской литературы переводили из-
вестные египтологи: В. С. Голенищев, Б. А. Тураев, М. Э. Матье, М. А. Коро-
стовцев, И. С. Кацнельсон, Г. Масперо, А. Гардинер, Г. Эберс и другие. Поэтиче-
скую обработку древнеегипетской лирики делала А. Ахматова. Первую наиболее
полную историю древнеегипетской литературы на русском языке написал Б. А. Ту-
раев.
Литература Древней Месопотамии (Двуречья)
Если Древний Египет был заселен этнически однородным населением, то на
территории Двуречья проживали разные народы, каждый из которых говорил на
своем языке. Одними из первых, заселившихся на эту территорию, были шумеры,
которые создали свою цивилизацию. Если египтяне изобрели иероглифическую
письменность, то шумеры создали клинописное письмо. «По числу сохранившихся
- 93 -
произведений (известные нам литературные памятники исчисляются сотнями) кли-
нописная литература далеко превосходит все остальные литературы Древности,
кроме греческой и римской. Правда, объем клинописных литературных произведе-
ний по большей части невелик: на тяжелых и громоздких глиняных плитках трудно
было записывать пространные тексты. Поэтому даже самые большие клинописные
литературные памятники содержат не более двух-трех тысяч строк» (История все-
мирной литературы 1983: 83). В отличие от Древнего Египта, где не было отдель-
ных больших собраний произведений древнеегипетской литературы, в Ассирии
было принято иметь в доме «книги». И одним из известных собирателей вави-
лонской литературы был ассирийский царь Ашшурбанипал. Остатки его библиоте-
ки сохранились до настоящего времени и «до сих пор питают ассириологов и обу-
словили сравнительную обозримость письменности переднеазиатского
Двуречья…» (Тураев 2000: 6). Библиотека Ашшурбанипала была найдена в 1836 г
при раскопках холма на левом берегу реки Тигр и состояла из большого количества
«глиняных книг» по различным отраслям знания.
Шумерская литература, наряду с древнеегипетской, — одна из древнейших
мировых литератур. Шумерский язык стал для многих последующих языков свое-
образной «латынью». В связи с хрупкостью письменного материала (глина)
большинство шумерских литературных памятников сохранилось лишь в позднее
переписанном виде. Основным содержанием шумерских мифов было сотворение
мира (мифы об Энлиле и Энки), потоп, загробная жизнь (миф об Энлиле и Нин-
лиль), тема смерти и дальнейшего воскресения богини плодородия Инанны и т. п.
Наиболее популярным героем шумерского эпоса был Гильгамеш (один из прави-
телей династии Урука, «сын Лугальбанды и богини Нинсун»). Ему посвящены 5
песен: «Гильгамеш и Агга», «Гильгамеш и гора бессмертных», «Гильгамеш и
небесный бык», «Гильгамеш, Энкиду и подземный мир», «Гильгамеш в подземном
мире». Сохранилось и дошло до сегодняшнего дня около 150 произведений шумер-
ской литературы: сказания, мифы, поучения, гимны, различные песни и плачи и
т. п. Некоторые шумерские тексты, по определению известного американского шу-
меролога Самуэля Н. Крамера, представляли «литературные каталоги», которые
включали названия произведений, состоящих из первой строки данного произведе-
ния.
Шумерская литература получила дальнейшее развитие в вавилонско-ассирий-
ской литературе, которая заимствовала часть сюжетов, творчески переработанных
вавилонянами и ассирийцами. Так, в центре мифа о сотворении мира появился ва-
вилонский бог Мардук вместо Энлиля, а богиня плодородия Инанна заменена на
богиню Иштар. Был также переработан и эпос о Гильгамеше, в котором появляют-
ся вставки из мифов или сказочные эпизоды. В легенду о Гильгамеше включен
рассказ о всемирном потопе, о котором Гильгамешу сообщает Утнапишти, «праро-
- 94 -
дитель рода человеческого». Во время потопа погибло все человечество, кроме Ут-
напишти и его семьи. Утнапишти, послушав совет бога Эйи, «построил ковчег, на
который погрузил представителей животного мира и семена растений, продоволь-
ствие и разные ценности», после чего «наглухо засмолил двери ковчега» (Само-
званцев 2000: 139). После семидневной бури, сопровождавшейся молниями, гро-
мом и дождем, ковчег оказался у горы Ницир, откуда Утнапишти посылал голубя,
ласточку и ворона, чтобы найти сушу. После всех перенесенных испытаний Ут-
напишти стал бессмертным.
В аккадской литературе были также другие виды произведений: это диалоги
(например, «Разговор господина со своим рабом»), жалобы (Жалобы Табиутульэн-
лиля»), «плачи» (плач-заклинание «Для чего, словно барка…»), различные заклина-
ния, молитвы (заклинание-молитва к Мардуку, заклинание Солнца и т. п.), сказа-
ния (сказание о Саргоне), анналы (анналы Ашшурбанипала II, анналы Синахериба
и др.) и т. п. Однако, как пишет В. К. Афанасьева, «…почти все дошедшие до нас
аккадские памятники являются образцами не ассирийской, а вавилонской литерату-
ры, то есть произведениями, созданными вавилонскими авторами, написанными на
вавилонском диалекте аккадского языка, или же созданными в подражание им» («Я
открою тебе сокровенное слово» 1981: 7). Кроме того, как отмечает В. К. Афана-
сьева, одной из ключевых и очень сложных проблем является задача «разграниче-
ния шумерских и аккадских памятников», требующая понять степень зависимости
одной литературы от другой и вопрос о самобытности и оригинальности аккадской
литературы.
Вопросами литературы Двуречья занимались Б. А. Тураев, В. К. Шилейко,
В. В. Струве, Л. А. Липин, И. М. Дьяконов, Д. Г. Редер, И. Т. Канева, В. К. Афана-
сьева, С. Н. Крамер и другие. Произведения шумерской и аккадской литературы
переводили В. К. Шилейко, Д. Г. Редер, В. К. Афанасьева и другие. Поэтическую
обработку легенды о Гильгамеше, переведенную В. К. Шилейко, сделал Н. С. Гу-
милев.
Древнееврейская литература
Хронологическими рамками древнееврейской литературы являются XII в. до
н. э. – II/III в. н. э. Древнееврейскую литературу отличает одна особенность: она до-
шла до нашего времени в уже переработанном виде. «Библейские ветхозаветные
тексты, складывавшиеся на протяжении более чем тысячелетия — от XIII–XII вв.
до н. э. до II в. до н. э. — и впитавшие самые разные источники, в том числе фольк-
лорного характера: мифы, древние народные предания, хроники и исторические до-
кументы, законодательные памятники, ритуальные предписания, победные, свадеб-
ные и другие песнопения ритуального характера, а также религиозно-философские
сочинения, собранные и обработанные в религиозном духе еврейскими компилято-
- 95 -
рами в довольно поздний период» являются основным источником для ветхозавет-
ной мифологии (Самозванцев 2000: 167). В качестве примера устного народного
творчества можно привести героическое сказание о Самсоне, воевавшим в одиноч-
ку с филистимлянами, или «Песнь Деборы», посвященную победе над ханаанским
полководцем Сисарой. Кроме того, в библейских текстах обнаруживаются и такие
формы устной народной поэзии, как басни, притчи, изречения и т. п. Например, о
труде: «Пойди к муравью, ленивый, посмотри на действия его и сделайся мудрым:
он не имеет ни начальника, ни надзирателя, ни правителя; заготавливает хлеб свой
летом, собирает пищу свою во время жатвы» (Литература древнего Востока 1971:
75).
Собранные и переработанные различные древние источники составили основу
Библии (Ветхий Завет), которая является единым литературным памятником. Тра-
диционно Библия делится на три части: Пятикнижие (Тора), Пророки (Невиим) и
Писания (Ктувим) — такое деление «в принципе соответствует историческим эпо-
хам библейского периода, однако далеко не всегда отражает историческую после-
довательность кристаллизации отдельных произведений канона» (Краткая
еврейская энциклопедия 1988: 882). Пятикнижие состоит из пяти книг, как это яв-
ствует из названия, и оно начинается с описания сотворения мира, кратко освещает
историю человечества до Авраама и рассказывает биографии Авраама, его сына
Ицхака и внука Яакова. Эти персонажи считаются праотцами еврейского народа.
Второй частью библейского канона является раздел «Пророки», в который входит
несколько книг, таких как: Книга Иисуса Навина, Книга Судей, 4 книги Царств,
Книга пророка Исайи, Книга пророка Иеремии, Книга пророка Иезекииля, а также
двенадцать книг, т. наз. «малые книги пророков», каждая из которых посвящена
одному из пророков. Если первые книги Пророков в основном содержат историче-
ские хроники, то последние двенадцать содержат тексты моралистического харак-
тера, а также пророчества о судьбе еврейских, а иногда и других государств. Третья
часть, называемая Писания, включает в себя тексты разного содержания: это и ис-
торические тексты (Книга Эстер), и поэтические (Песня Песней), и плачи (Плач
Иеремии), и произведений дидактического характера (Книга Притч Соломоновых)
другие. Эта часть начинается с поэтического сборника, содержащего псалмы, ав-
торство которых приписывается царю Давиду. Более подробно о библейских кни-
гах, см. в разделе «Иудаизм».
Переводы Библии понадобились очень рано. Древнееврейский язык, на кото-
ром была создана Библия, постепенно вытеснялся арамейским, а затем и греческим
языком, и поэтому был непонятным для большей части верующих евреев. Первый
перевод был сделан на греческий языки и назывался Септуагинта. «Согласно пре-
данию, впрочем совершенно недостоверному, в работе над ним по приглашению
египетского царя Птолемея III Филадельфа (284–247 гг. до н. э.) приняли участие
- 96 -
72 еврейских ученых-книжника — отсюда и название перевода (в русской бого-
словской традиции его обычно называют “переводом семи толковников”» (Риж-
ский 1991: 14). Этот древний перевод составил основу для перевода Ветхого завета
на латинский язык. Более поздний перевод на латинский язык был сделан христи-
анским «отцом церкви» Иеронимом и получил название «Вульгата» (лат. «народ-
ная»). В самой Иудее по мере вытеснения древнееврейского языка арамейским для
понимания библейских текстов стали появляться их переводы на арамейский язык,
которые назывались таргумами (арам. «толкование, перевод») и представляли до-
статочно вольный перевод и толкование текстов. Для богослужения на церковно-
славянском языке нужен был перевод на этот язык, который осуществили из-
вестнейшие просветители Кирилл и Мефодий в IX в. Основой послужил греческий
перевод Септуагинта. Впоследствии было сделано еще несколько переводов на
церковнославянский и с латинского перевода, и с древнееврейского. Перевод на
русский язык был выполнен уже в XIX в. «В 1876 г. вышло новое издание полной
Библии на русском языке, в одном томе, на титульном листе которого стояло: “По
благословению Святейшего синода”» (Рижский 1991: 17). С. С. Аверинцевым был
сделан перевод Книги Иова (часть Ветхого завета), который был опубликован в
1973 г. в «Библиотеке всемирной литературы».
Использованная литература
История всемирной литературы / отв. ред. И. С. Брагинский. Т. I. М., 1983.
Краткая еврейская энциклопедия. Т. 4. Иерусалим, 1988.
Литература Древнего Востока / под ред. Н. И. Конрада, И. С. Брагинского,
Л. Д. Позднеевой. М., 1971.
Литература Древнего Востока / под ред. В. Б. Никитиной, Е. В. Паевской,
Л. Д. Позднеевой, Д. Г. Редера. М., 1962.
Мировая художественная культура. Древний Египет. Скифский мир: Хрестома-
тия / сост. И. А. Химик. СПб., 2004.
Петровский Н. С. Египетский язык / под ред. В. В. Струве. Л., 1958.
Редер Д. Г. Мифы и легенды древнего Двуречья. М., 1965.
Рижский М. И. Книга Иова: из истории библейского текста. Новосибирск,
1991.
Самозванцев А. М. Мифология Востока. М., 2000.
Тураев Б. А. Египетская литература. СПб., 2000.
Я открою тебе сокровенное слово: Литература Вавилонии и Ассирии / сост.
В. К. Афанасьева, И. М. Дьяконов. М., 1981.
Рекомендуемая литература
Аверинцев С. С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность».

- 97 -
Противостояние и встреча двух творческих принципов // Типология и взаимосвязь
литератур древнего мира. М., 1971.
Амусин И. Д. Кумранская община. М., 1983.
Древний Египет. Сказания. Притчи. М., 2000.
Дьяконов И. М. Древнееврейская литература // Поэзия и проза Древнего Восто-
ка. М., 1973.
Крамер С.Н. История начинается в Шумере. М., 1965.
Лирическая поэзия древнего Востока / сост. И. М. Дьяконов. М., 1984.
Оппенхейм А. Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации. М.,
1990.
Повесть Петеисе III. Древнеегипетская проза. М., 1978.
Сказки и повести Древнего Египта. М., 1956.
Тов Э. Текстология Ветхого Завета. М., 2001.
Флиттнер Н. Д. Культура и искусство Двуречья и соседних стран. М., Л., 1958.
Фрэзер Д. Д. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1985.
Хук С. Мифология Ближнего Востока. М., 2005.
Erman A. Die Märchen des Papyrus Westkar. Berlin, 1890.
Lackmann M. B. Middle Egyptian Stories. Bruxelles, 1932.
Sethe K. Aegyptische Lesestücke. Leipzig, 1924.
Vogelsang F., Gardiner A. H. Die Klagen des Bauern. Leipzig, 1908.
ЛИТЕРАТУРЫ ИНДИИ
Начало литературной традиции в Индии принято относить к эпохе складывания
крупнейших памятников религиозной словесности ― Ригведы («Книги гимнов»,
XV–IX вв. до н. э.) и трех более поздних (IX–VII вв. до н. э.) вед ― Атхарваведы
(«Книги заклинаний»), Яджурведы («Книги жертвенных изречений»), Самаведы
(«Книги песнопений»). Редкая в истории мировой литературы особенность этих
произведений, оказавшая влияния на весь последующий литературный процесс в
Индии, состоит в том, что эти сочинения были созданы и впоследствии на протяже-
нии тысячелетий продолжали бытовать исключительно в устной традиции. Са-
кральный характер вед, их первостепенная роль в религиозном ритуале требовали
абсолютно точного их воспроизведения и, соответственно, передачи их текста в
учительской традиции из поколения в поколение; эту задачу обеспечивали разви-
тые мнемонические техники и учения о правильной рецитации, в первую очередь,
стихотворных гимнов Ригведы, обращенных к различным божествам. Более
позднюю (середина I тыс. до н. э.) комментаторскую литературу древнейшей эпохи
представляют прозаические брахманские ритуальные тексты ― брахманы, их про-
должение ― араньяки («лесные книги»), дающие схоластическое обоснование опи-
санного в брахманах ритуала, и упанишады («сокровенные учения»), ранние памят-
- 98 -
ники философской литературы, учения которых легли в дальнейшем в основу всех
философских систем Индии. Все произведения этого цикла, начиная с вед и кончая
упанишадами, определяются в индийской традиции термином шрути (литература
«откровения», имеющая божественное происхождение), в отличие от смрити, или
литературы «предания», созданной людьми.
Собственно литературная традиция Древней Индии, также складывавшаяся в
устной форме, но уже на основе фольклорных героических преданий и мифов,
оформилась в крупнейшую эпическую поэму Махабхарата («Сказание о великой
битве потомков Бхараты», V в. до н. э. – IV в. н. э.). Ядро поэмы, повествование о
вражде двух царских родов и великой битве между ними за господство над Хасти-
напурой (совр. Дели), в которой приняли участия все племена и народы Индии, на
протяжении веков обрастало разнородными сказаниями, текстами теологического
и философского содержания, составившими в совокупности своеобразный, но орга-
нически единый комплекс. Другой великий эпос, Рамаяна («Сказание о Раме», око-
ло IV в. до н. э.), считается в индийской традиции первым авторским произведени-
ем, созданным легендарным «первым поэтом» Вальмики; этот памятник дошел до
нашего времени в форме, более близкой к первоначальной (по сравнению с Маха-
бхаратой). Центральный образ поэмы — Рама, осознававшийся как героический
персонаж, образец идеального, справедливого царя, сакрализован в последующей
религиозной традиции и обретает статус воплощения бога Вишну; такой же боже-
ственный статус получил Кришна, один из царей-героев Махабхараты, которая
включила в себя религиозную поэму-наставление Бхагавадгита («Песнь Господа»),
проповедавшую идею любви и преданности (бхакти) единому богу. Сакрализация
героев и событий, о которых повествуют эпосы, также возвела эти произведения
или их части в разряд священных.
Жанры светской литературы, начавшей свое формирование примерно с IV в. до
н. э., фактически складывались в русле освященной традиции древнейших памят-
ников религиозной и эпической словесности: сакрализация санскрита, унаследо-
ванная им от ведийского языка, поэтических размеров, сюжетов и персонажей, иде-
ализация социальных типов и отношений обусловили появление строгого и много-
планового литературного канона, регламентировавшего все стороны литературного
произведения. В период, называемый в древнеиндийской литературе «классиче-
ским» (IV в. до н. э. – X в. н. э.), наибольшее развитие получили жанры эпических
религиозно-мифологических поэм (пураны) и светских эпических поэм (кавья), ли-
рической поэзии, повествовательной литературы и в особенности драматургии. Од-
ним из значительных достижений индийской словесности можно считать формиро-
вание прозаических повествовательных жанров, ведущих свое начало от буддий-
ского религиозно-философского канона Типитака («Три корзины [закона]», около

- 99 -
III в .до н. э.), включающие в себя джатаки, притчи-проповеди, созданные на язы-
ке пали на основе обработки обширнейшего фольклорного сказочного материала.
Преемственная санскритская повествовательная литература создала оригиналь-
ный жанр «обрамленной повести», оказавшей существенное влияние на формиро-
вание художественной прозы не только Востока (арабской, персидской, народов
Юго-Восточной Азии), но и Европы. Образцом памятника этого жанра является
сборник дидактических сказок и басен Панчатантра («Пятикнижие», рубеж III–
IV вв. н. э.), в котором ряд повествовательных сюжетов обрамляет нравоучитель-
ные рассказы, последовательно инкорпорированные один в другой. Другие жанры
эпохи расцвета санскритской литературы ярко представлены классической поэмой
Ашвагхоши «Жизнь Будды» (Буддхачарита, I–II вв. н. э.), лирическими и эпически-
ми поэмами Калидасы (V в.) «Род Рагху» (Рагхувамша), «Облако-вестник» (Мегха-
дута), драмами Шудраки (около IV в.) «Глиняная повозка» (Мриччхакатика), Кали-
дасы «Шакунтала», «Мужеством добытая Урваши» (Викраморваши»), Вишакхада-
ты (VI в.) «Перстень ракшасы» (Мудраракшаса), лирическими произведениями
Бхартрихари и собранием любовно-эротических стихов в жанре шатака («стости-
шие») Амару (оба ― VI–VII вв.).
Дух традиционализма и преемственности, господствовавший в индийской
культуре в целом и сохраняющийся в ней вплоть до ХХ в., в литературных памят-
никах этой эпохи проявлен в сложном переплетении эпико-героических и мифоло-
гических сюжетов и мотивов, религиозных и дидактических тем, фольклорных об-
разов и техник оформления произведений словесности, унаследованных от
древнейших времен. Интенсивная литературная жизнь Северной Индии породила
явление «саморефлексии», осознания литературного творчества как самодовлею-
щей деятельности, обращенной на достижение собственных ― эстетических ― за-
дач. Ранее всего теоретической разработке были подвергнуты задачи индийской
драматургии и театрального искусства, нашедшие отражение в трактате Натья-
шастра («Наука о театре», от IV в. до н. э. – до VIII в. н. э.), приписываемом леген-
дарному мудрецу Бхарате. Позднее из этой традиции выделяется нормативная дис-
циплина поэтики, регламентирующая языковые средства художественной вырази-
тельности, природу эстетического воздействия поэтического текста (теория расы,
букв. «вкуса») и непрямого (скрытого) выражения замысла поэта (теория дхвани,
букв. «отзвука»). Теоретический анализ поэтико-эстетических категорий, отражен-
ный в наиболее авторитетных трудах Бхамахи (IV–VII вв.), Дандина (VII в.), Анан-
давардханы (IX в.), Абхинавагупты (X–XI вв.), окончательно определил оформле-
ние разветвленного поэтического канона, охватывающего как тематическую, сю-
жетную и эмоционально-эстетическую, так и жанровую, композиционную и стили-
стическую стороны поэтических произведений.

- 100 -
Вместе с тем, отсутствие исторических хроник, агиографической литературы и
фиксации точной датировки, устное бытование и пóзднее, сравнительно с време-
нем создания, письменное фиксирование многих памятников индийской словесно-
сти породили проблему аутентичности их языка, многочисленные текстологиче-
ские вопросы, связанные с позднейшим редактированием и дополнениями, и
проблемы авторства ряда произведений, которые, возможно, создавались на протя-
жении поколений в линии преемственности признанного литературного или учено-
го авторитета.
Те же проблемы весьма характерны и для последующего этапа развития ли-
тератур Индии на новоиндийских языках, который принято определять как индий-
ское Средневековье; они усугубляются наличием значительных лакун в фиксации
литературной традиции, долгое время развивавшейся в устной форме на среднеин-
дийских народно-разговорных пракритах и языках апабхранша. Верхняя граница
нового цикла складывания литературно-словесного творчества устанавливается, та-
ким образом, примерно на начало Х в. н. э.; специфика этого этапа определяется, в
первую очередь, постепенным расхождением региональных литературных тради-
ций на различных новоиндийских языках и диалектах, обретающих свою самобыт-
ность на фоне преемственности с санскритской культурной традицией. На Северо-
Западе Индии преимущественное развитие получили жанры лирико-эпических и
героических поэм-жизнеописаний феодальных князей (вир-расо) на языках брадж и
раджастхани (X–XIV вв.), в Северной и Восточной Индии начало литературного
творчества связано с деятельностью буддийских и шиваитских сект; наибольшее
своеобразие представляют собой переложения памятников эпической и классиче-
ской санскритской литературы на дравидийские языки и формирование новых жан-
ров лирико-дидактических поэм (прабандха) и поэтических сборников религи-
озных песнопений в литературах Юга Индии. Дальнейший «обратный» процесс
влияния религиозно-лирической и гимновой поэзии южноиндийских литератур на
североиндийскую словесность связан с распространением религиозно-реформа-
торского движения бхакти (XV – середина XVII в.) различных толков, породивше-
го в северном и восточном регионах Индии обширную и разнообразную в жанро-
вом и концептуальном плане стихотворную проповедническую, религиозно-мисти-
ческую, гимновую, лирическую, эпико-героическую и т. п. литературу на средневе-
ковых языках брадж и авадхи. Наиболее представительными памятниками этой
эпохи считаются мистико-религиозные поэтические проповеди Кабира (1398–
1518), сочинения гуру Нанака (1469–1538), основателя религиозного учения сик-
хизма, относимые к той же реформаторской эпохе лирико-эпические поэмы индий-
ских суфиев, в частности, поэма Падмават Мухаммада Джаяси (1499–1542), лири-
ческие стихи бенгальского проповедника-вишнуита Чойтонно (Чайтанья, 1486–
1533), мифо-эпическая поэма проповедника кришнаитского бхакти Сурдаса (1483–
- 101 -
1563) Сурсагар («Океан гимнов Сурдаса»), лирика Миры Баи (1499–1547), знаме-
нитое в индийской традиции переложение и переосмысление эпической Рамаяны
поэта-проповедника рамаитского бхакти Тулсидаса (1532–1623) и др.
В литературах позднего индийского Средневековья и Нового/Новейшего вре-
мени наблюдаются сходные тенденции, сводимые в типологически общий, хотя и
разделенный веками процесс. В числе общих черт следует отметить переосмысле-
ние и новую интерпретацию традиционных эпических и мифологических сюжетов
и героев в русле религиозно-философских идей бхакти и националистической ре-
формации индуизма в XIX – начале XX в., отказ от классических форм литератур-
ного канона, первоначально на основе фольклорной образности и системы жанров
песенно-лирической, гимновой, дидактической и т. п. народной поэзии, и более ра-
дикальный ― в рамках литературы ХХ в., находившейся под влиянием западных
просветительских идей и, далее, в формальном плане воспринявшей художествен-
ные концепции европейского романтизма, реализма, авангарда и постмодернизма.
Очевиден и процесс типологического сближения как в формально-литературном,
так и в идеологическом плане произведений индийской словесности с инокультур-
ными литературными традициями: в Средневековье это проявилось в создании в
контексте индо-мусульманского культурного синтеза суфийских проповедниче-
ских поэм и ряда произведений бхакти, в Новейшее время ― в восприятии и асси-
миляции европейских религиозно-философских и социально-политических
доктрин, на всех уровнях отраженных в литературном творчестве.
Специфику литературной эпохи позднего Средневековья составляет сравни-
тельно небольшой (XVII–XVIII вв.) период расцвета светской придворной литера-
туры на основе возрождения категорий и стилистических принципов классической
санскритской поэтики, внесший, тем не менее, немаловажный в художественном
отношении вклад в общий литературный процесс новоиндийской поэзии в лице
наиболее значительных его представителей ― Кешавдаса (1555–1617), Бхушана
(1613–1725), Падмакара (1753–1833) и др.
Особенность литератур Индии Нового/Новейшего времени (конец XVIII –
XX в.) ― в переходе всего литературного творчества на современные государ-
ственные и региональные языки (хинди, урду, бенгальский, телугу, тамили и т. п.),
складывание их литературной нормы и освоение прозаических литературных и
публицистических жанров (почти не представленных в литературах Средневеко-
вья), новой актуальной тематики, востребованной идеологической, социальной и
политической обстановкой времени и более развитой в концептуальном, психоло-
гическом и формальном планах рефлексией творческого процесса. Указанные тен-
денции, заданные прежде всего произведениями классиков бенгальской литерату-
ры Рабиндраната Тагора (1861–1941), Ш. Чоттопаддхая (1876–1938), а также родо-
начальника прозаических и драматургических жанров литературы хинди Бхаратен-
- 102 -
ду Харишчандры (1850–1885) и редактора литературно-публицистического журна-
ла на хинди «Сарасвати» (первая четверть ХХ в.) Махавира Прасада Двиведи, во-
плотились на протяжении ХХ в. в многочисленных литературных направлениях
практически во всех национальных разноязычных литературах Индии.
Социально-историческая обстановка в Индии конца XIX – начала ХХ в., актив-
ное развитие антиколониальной националистической и антибуржуазной идеологии,
основанной, в частности, на реформации индуизма, обусловили качественно новый
этап в становлении литературного процесса на новоиндийских языках, типологиче-
ски близкий европейской литературной эпохе Просвещения. Характерные черты
просветительских литератур ― актуализация тематики, публицистичность, острая
социально-реформаторская, идеологическая и гражданская направленность как
прозаических произведений, так и поэзии, критические и сатирические тенденции
и т. п. ― ярко проявились в творчестве зачинателей и классиков литературы на
хинди Майтхилишарана Гупты (1886–1964), Динкара (род. 1907), Джаяшанкара
Прасада (1889–1937); бенгальской литературы ― Раммохана Рая (1774–1833), Бон-
кимчондро Чоттопадхая (1834–1894), Модхушудона Дотто (1823–1873), представи-
телей других литератур Севера и Юга Индии. Сознательная установка литераторов
этого времени на освоение достижений западной литературной традиции, проявив-
шаяся в появлении огромного количества переводов и переложений произведений
европейских авторов на все новоиндийские языки, потребность в коренном рефор-
мировании всех художественных принципов литературного творчества сочетались
с ярко выраженной патриотической тенденцией к переосмыслению и адаптации к
нуждам эпохи традиционного наследия индийской словесности, к возрождению на-
ционального культурного, эстетического и религиозно-философского достояния
Индии. Последняя тенденция отразилась в многочисленных прозаических и поэти-
ческих произведениях, дающих переосмысление в духе новой идеологии, просве-
тительских задач и нового художественного подхода трактовки образов, тем и сю-
жетов Махабхараты, Рамаяны, других эпико-мифологических и литературных па-
мятников древней и средневековой словесности, в появлении целой плеяды авто-
ров исторических романов и новелл.
Вместе с тем интенсивный и взрывообразный характер процесса создания ли-
тератур на современных индийских языках в первой половине ХХ в., широкие воз-
можности для творческого восприятия, преобразования и синтеза традиционных
национальных и заимствованных у западной культуры и других литератур Востока
литературно-художественных принципов привели к почти одновременному разви-
тию в литературах Индии самых разнообразных направлений и течений романтиче-
ского, лирико-мистического, реалистического и модернистского толков, каждое из
которых составляло отдельную эпоху в становлении европейской литературной
традиции. Это обстоятельство и смешение художественных тенденций нередко
- 103 -
даже в творчестве одного автора, специфические для развития литературного про-
цесса и в других странах Востока, чрезвычайно осложняют установление четкой
периодизации формирования литератур Индии и типологического соотнесения
отдельных литературных явлений с тенденциями в западной культуре. Так, первая
половина ХХ в. в литературе на хинди, наряду с выраженной просветительской
направленностью, характеризовалась возникновением (и скорым упадком) симво-
листического и романтико-мистического поэтического направления чхаявад (от
скр. чхая- ‘тень, отражение’ и -вад ‘учение’), нашедшего свое выражение в творче-
стве Сумитранандана Панта (1901–1978), поэтессы Махадеви Варма (1907–1987),
С. Т. Ниралы (1896–1961), Х. Р. Баччана (род. 1907), созданием под влиянием марк-
систской идеологии и советского метода соцреализма школы реалистической про-
зы и драматургии, связанной с именем ее основателя Премчанда (1880–1936), а так-
же Сударшана (1896–1967), Каушика (1891–1946), Угры (1901–1967), возникнове-
нием течения «прогрессивной литературы» (прагативад), созданного творчеством
Яшпала (род. 1903), У. Ашка (род. 1910), Вишну Прабхакара (род. 1912), Вринда-
ванлала Вармы (1889–1969) и многих других. В 1936 г. утверждение реалистиче-
ской и «прогрессивистской» школы было ознаменовано созданием Ассоциации
прогрессивных писателей Индии, к идеологии которой примкнула в большинстве и
литературная критика; наряду с этим и в противовес социально и социалистически
ориентированной «прогрессивной» тенденции в 40-е гг. получило активное разви-
тие направление, сложившееся под влиянием западной литературы модернизма,
воспринявшее как присущие ей формальные методы литературного творчества, так
и психоаналитический подход к раскрытию образов и тем, идеологию свободы ху-
дожественного выражения, индивидуализма и нигилизма ― это течение представ-
лено произведениями Агьея (род. 1911), Джайнендры Кумара (род. 1906), Илачан-
дры Джоши (род. 1902).
Начиная с середины ХХ в., после обретения Индией независимости в 1947 г.,
роль просветительских тенденций в индийских литературах ослабевает, идеологи-
ческий и реформаторский пафос как прогрессивных (реалистических), так и модер-
нистски ориентированных течений в литературном творчестве теряет свою акту-
альность и значение, литература, в период националистического подъема Индии
служившая рупором идеологических и социальных воззрений, постепенно утрачи-
вает эту функцию и обращается к анализу и отражению общественных и индивиду-
ально-психологических явлений, преобразований и перемен переходного периода,
которые переживают все слои индийского общества, вступившего в эпоху постко-
лониального развития.
Основные литературные тенденции современного периода носят смешанный
характер, противостояние и формальное размежевание художественных методов
сменяется общим поиском новых выразительных форм литературного творчества,
- 104 -
новаторских подходов к раскрытию образов и сюжетов, новой тематики произведе-
ний. Этот общий для современных литератур Индии процесс получил наименова-
ние «новой литературы» (с соответственным жанровым делением на «новый
рассказ», «новый роман», «новую поэзию» и т. п.), которая сочетала в себе даль-
нейшее развитие и обновление художественных принципов реализма и «прогресси-
визма» с освоением форм и приемов словесной выразительности, идеологии твор-
чества, заимствованных из западных течений авангардизма, экзистенциализма,
сюрреализма, в целом постмодернизма. На современном этапе в значительной сте-
пени оформилась жанрово-тематическая система индийских литератур, подразде-
ляемая индийской критикой на ряд поджанров с учетом как тематической, так и со-
циальной ориентации литературных произведений: социальный роман / рассказ /
пьеса, региональный роман (отражающий жизнь сельских регионов), женский ро-
ман (включающий как произведения писательниц-женщин, так и раскрывающие
социальную женскую тематику), исторический роман и т. п., одноактная пьеса
(эканки), литература «угнетенных» (т. е. низкокастовых слоев), утопия, антиуто-
пия, короткий очерк, эссе и многие другие. Среди наиболее признанных в Индии
литераторов середины и второй половины ХХ в. можно назвать имена Муктибодха
(1917–1964), Рамвиласа Шармы, Мохана Ракеша, Бхишама Сахни, Кришны Собати,
Раджендра Ядава, Манну Бхандари, Шивани, Гарги и др. ― в литературе хинди,
Тарашонкора Бондопаддхая, Премендро Миттро, Бишну Де, Мониндро Рая, Нарай-
она Гонгопаддхая и др. ― в бенгальской литературе, Кришана Чандара, Фаиза Ах-
мада, Исмат Чугтаи ― в литературе урду, П. Л. Дешпанде, Амар Шекха, А. Сатхе
— в литературе маратхи, Шри Шри, Анисетти Субба Рао, Т. Гопичанда, П. Падма-
радзу ― в литературе телугу, Р. К. Нараяна, Арундхати Рай и др. ― в англоязыч-
ной литературе и многих других.
Рекомендуемая литература
Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы / пер. К. Бальмонта. М., 1990.
Бэшем А. Чудо, которым была Индия. М., 1977.
Вишневская Н. А. Индийская одноактная драма. М., 1964.
Гринцер П. А. Древнеиндийский эпос. Генезис и типология. М., 1974.
Гринцер П. А. Основные категории классической индийской поэтики. М., 1987.
Гуров Н. В., Петруничева З.Н. Литература телугу. Краткий очерк. М., 1967.
Кабир. Грантхавали (Собрание) / пер. и комм. Н. Б. Гафуровой. М., 1992.
Калидаса. Избранное. Драмы и поэмы / пер. С. Липкина. М., 1974.
Краткая история литератур Индии. Курс лекций. Л., 1974.
Невелева С. Л. Махабхарата. Изучение древнеиндийского эпоса. М., 1991.
Панчатантра / пер с санскрита, предисл. и примеч. А. Сыркина. М., 1972.

- 105 -
Ригведа. Избр. гимны / пер., комм. и вступ. статья Т. Я. Елизаренковой. М.,
1972.
Семенцов В. С. Проблемы интерпретации брахманической прозы. Ритуальный
символизм. М., 1981.
Сенкевич А. Н. Общество. Культура. Поэзия (Поэзия хинди периода независи-
мости). М., 1989.
Серебряков И. Д. Очерки древнеиндийской литературы. М., 1971.
Темкин Э. Н., Эрман В. Г. Мифы Древней Индии. Изд. 2-е, перераб. и доп. М.,
1982.
Товстых И. Бенгальская литература. М., 1965.
Три великих сказания древней Индии / лит. изл. и предисл. Э. Н. Темкина и
В. Г. Эрмана. М., 1978.
Тулси Дас. Рамаяна или Рамачаритаманаса. Море подвигов Рамы / пер. с хинди,
комм. и вступ. статья А. П. Баранникова. М.; Л., 1948.
Челышев Е. П. Литература хинди. Краткий очерк. М., 1968.
Эрман В. Г. Очерк истории ведийской литературы. М., 1980.

АРАБСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Понятием «арабская литература» обозначают совокупность написанных на ли-
тературном арабском языке художественных и научно-популярных текстов, со-
зданных в Средневековье и позднее. Обычно к арабской литературе причисляют и
художественные произведения, написанные арабами в ХХ в. на европейских язы-
ках, но отражающие именно арабский взгляд на мир.
Принято считать, что самые ранние из дошедших до нас образцов арабской
словесности — стихи и прозаические сказания – восходят к концу V–VI в. Они, как
полагают, бытовали в кочевых племенах Аравии в устной форме, а записаны были
лишь в середине VIII – X в. Однако среди ученых нет единого мнения относитель-
но времени их происхождения. Некоторые придерживаются принятой датировки,
другие считают, что эти стихи и сказания были созданы уже после возникновения
ислама, третьи полагают, что появились они до ислама, но затем были существенно
переработаны. Окончательно решить этот вопрос, очевидно, не удастся никогда;
более важно то, что сами арабы считают все эти тексты важнейшей частью своего
национального культурного наследия доисламской эпохи.
Тематика и художественные особенности стихов, представляющих в этом на-
следии наиболее яркую часть, отражают мировоззрение древнего кочевника-бедуи-
на, сформированное моральными ценностями родоплеменного общества и суровы-
ми условиями жизни в пустыне. Круг тем в этих стихах относительно узок: это
самовосхваление поэта, восхваление его племени, поношение врагов племени, опи-
сание возлюбленной поэта, его верхового животного или путешествия по пустыне,
- 106 -
иногда — оплакивание погибшего, описание дружеской пирушки и размышления о
безжалостности судьбы. В художественном отношении стихи эти отличаются неко-
торой примитивностью, даже грубоватостью, отсутствием стилистических пластов,
которые были бы связаны с представлениями поэта о «высоком» и «низком». Эти
черты древней поэзии отражают нерасчлененность сознания человека тех времен,
воспринимавшего окружающий мир как единое целое. Еще одна черта древней
арабской поэзии — отсутствие в ней выраженного индивидуально-авторского нача-
ла, что объясняется устным бытованием стихов, их импровизационным характе-
ром, требующим использования клишированных речевых оборотов, привычных
сюжетов и образов, ожидаемых слушателями.
Уже самые ранние образцы арабской поэзии демонстрируют собой полностью
сформировавшуюся систему стихосложения. Эта система сохранялась в течение
всего Средневековья и дошла до наших дней. Основной формой арабской поэзии
является большое стихотворение (касыда), членящееся на несколько тематических
сегментов и состоящее из десятков строк, оканчивающихся одной и той же риф-
мой. Авторами самых известных древних касыд, получивших название
«муаллаки», то есть «жемчужины», считаются поэты Имруулькайс, Тарафа, Зу-
хейр, Лябид, Амр ибн Кульсум, Антара и Харис ибн Хиллиза.
Возникновение в VII в. ислама и последующие арабские завоевания, завершив-
шиеся образованием арабо-мусульманской империи (халифата), коренным образом
изменили жизнь арабов. Бывшие бедуины-кочевники стали теперь правителями
огромной территории, простирающейся от Испании до границ Китая и населенной
народами, имевшими собственные богатые культурные традиции. Расселившаяся в
крупных городах халифата арабская племенная знать стремилась к сохранению
своей национальной идентичности в этой многонациональной среде и продолжала
культивировать арабскую словесность, которая теперь фиксировалась письменно,
превращаясь собственно в литературу. В процесс создания литературы на арабском
языке сразу же включились и представители завоеванных народов, принявшие
ислам и освоившие арабский язык, ставший официальным языком халифата. Все
это самым непосредственным образом отразилось на содержании и эстетической
системе арабской литературы этого периода, который принято называть «классиче-
ским».
Поэзия при сохранении существующей формы стала более изысканной, насы-
щенной метафорами, порой вычурной — соответствующей роскоши нового быта
арабской знати и отвечающей эстетическим идеалам более развитых культур, осо-
бенно персидской. Переход от устного стихосложения к письменному повлек за со-
бой большее проявление индивидуально-авторского начала: поэт мог теперь отка-
заться от клишированных оборотов и больше «изобретать». На базе тем, затраги-
вавшихся в доисламской касыде, стали появляться самостоятельные монотематиче-
- 107 -
ские стихотворения; они образовали собой то, что в арабистике принято называть
тематическими жанрами, или просто жанрами: любовная лирика, застольная, охот-
ничья, описательная, философско-аскетическая, философская, суфийская. Имена
многих средневековых поэтов прочно связаны литературной традицией с тем или
иным жанром. Так, своей любовной лирикой прославились житель Медины Омар
ибн Аби Рабиа (644–712) и бедуин из племени узра Кайс ибн аль-Муляввах (ум.
около 700 г.) по прозвищу Меджнун, ставший впоследствии героем известного пре-
дания. Как поэт застольного жанра наибольшую известность получил багдадец Абу
Нувас (756–783), в философско-аскетическом жанре прославился его современник,
также багдадец Абу-ль-Атахия (748–825), в философском — сириец Абу-ль-Аля
аль-Маарри (973–1057), в суфийской поэзии — египтянин Ибн аль-Фарид (1181–
1235) и уроженец Андалусии Ибн аль-Араби (1165–1240).
Несмотря на развитие различных поэтических жанров, основным жанром на
протяжении всего Средневековья оставался панегирик, что было связано с новым
положением поэта в обществе. Если до ислама поэт был прежде всего защитником
интересов своего племени, то во времена халифата он становится платным панеги-
ристом, воспевающим достоинства — истинные или мнимые — своего покровите-
ля-вельможи. Такое «платное» творчество требовало от поэта не искренности, а
лишь умения красиво высказываться. По этой причине критики и любители поэзии
того времени, оценивая соотношение содержания и формы стихов, отдавали пер-
венство последней.
Письменная проза на арабском языке, возникшая как жанр деловой переписки
(тарассуль) в первые десятилетия существования халифата, вскоре стала сред-
ством воспитания человека, призванного осуществлять административные функ-
ции в государственном аппарате. Так появилось и общее название этой прозы —
адаб, что одновременно означает «воспитанность», «образованность». Полезные
сведения — от правил арабской грамматики до различных исторических анекдотов
— излагались в этой литературе цветистым стилем, в популярной, занимательной
форме, поскольку второй главной функцией адаба была развлекательная. Именно
адаб в процессе своего формирования подвергся наибольшему влиянию других
культур. Уже в VIII в. в него вливаются элементы индо-иранских и греко-эллини-
стических традиций: назидательные басни, притчи, этико-философские сочинения.
Среди наиболее ярких мастеров адаба — персы Ибн аль-Мукаффа (около 720–757)
и ат-Танухи (940–994), басриец аль-Джахиз (775–868), андалусцы Ибн Абд Рабби-
хи (860–940) и Ибн Хазм (994–1063).
Как синтез прозы и поэзии возник жанр макамы — плутовской новеллы, напи-
санной рифмованной прозой со стихотворными вставками, призванной проде-
монстрировать прежде всего филологические познания и стилистические таланты

- 108 -
ее автора. Самыми известными авторами циклов макам стали выдающиеся стили-
сты аль-Хамадани (969–1008) и аль-Харири (1054–1122).
В середине XIII в. распадающийся арабский халифат окончательно рухнул под
ударами монгольских армий. В арабской культуре, в том числе в литературе, на-
чался период упадка, продолжавшийся вплоть до конца XVIII в. При правлении ту-
рок-османов, завладевших в начале XVI в. большей частью арабских земель, уже
не было крупных арабских меценатов, способных стимулировать создание высоких
образцов арабской поэзии и прозы. Появлявшиеся в это время художественные со-
чинения имели по большей части компилятивный и подражательный характер. На
смену авторской литературе времен классического периода приходят различные
народные повествования, наиболее известным из которых являются «Сказки тыся-
чи и одной ночи».
Новый импульс к развитию арабской литературы был дан процессом, который
сами арабы называют арабским «Возрождением» (ан-Нахда), сопоставляя его с
европейским Возрождением. Процесс этот начался в XIX в., когда Египет, Ливан и
Сирия вошли в непосредственный контакт с культурой христианского Запада. Осо-
знание отсталости арабского Востока по сравнению с Западом породило стремле-
ние, с одной стороны, возродить арабскую культуру классического периода, с дру-
гой — заимствовать все лучшие достижения западной цивилизации и культуры.
Именно этим задачам было посвящено творчество первых ливанских и египетских
просветителей, таких как Насиф аль-Йазиджи (1800–1871), Рифаа ат-Тахтави
(1801–1873), Фарис аш-Шидйак (1804–1887), Али Мубарак (1823–1893). Их произ-
ведения, мало отличающиеся по форме от сочинений средневекового адаба, но на-
полненные новым содержанием, отвечающим текущим потребностям нации,
открыли собой новый этап в развитии арабской литературы, который принято на-
зывать «новым».
Усиление контактов с Европой в последней трети XIX в., переводы европей-
ской литературы на арабский язык, интенсивное развитие арабской прессы, особен-
но в Египте, — все это приводит к заимствованию западных литературных жанров,
пришедших на смену традиционному адабу. Ливанец Джирджи Зейдан (1861–1914)
пишет цикл историко-приключенческих романов по образцу романов А. Дюма и
В. Скотта. Египтяне Мустафа аль-Манфалуты (1876–1924) и Мухаммед Теймур
(1892–1921) создают первые сентиментально-реалистические зарисовки, открывая
тем самым путь развитию национального рассказа. Ливанские эмигранты в США
Амин ар-Рейхани (1876–1940) и Джебран Халиль Джебран (1883–1931), воспитан-
ные в большей степени на литературе Запада, пишут романтические новеллы и сти-
хи в прозе. Их творчество, а также творчество другого ливанского эмигранта в
США — Михаила Нуайме (1889–1984), знатока и последователя русской реалисти-
ческой литературы, во многом задает направление развития прозы и поэзии в Егип-
- 109 -
те, Ливане и Сирии. Происходят изменения в стиле прозаического повествования,
выражающиеся в отказе от свойственных адабу словесных украшательств. Неиз-
менная до того времени система арабского стихосложения перестает быть для
поэтов единственно возможной.
Во второй четверти ХХ в. новая волна обновительного движения в арабской
литературе выдвигает на первый план задачу создания произведений, отражающих
реалии окружающей действительности, изображающих национальный характер,
передающих местный колорит. Это реалистическое направление воплощается в но-
веллах и романах таких египетских писателей, как Таха Хусейн (1889–1973),
Махмуд Теймур (1894–1973), Тауфик аль-Хаким (1898–1987), Йахйа Хакки (1905–
1993), Нагиб Махфуз (1911–2006). Одновременно происходит становление араб-
ской литературной драматургии, создателем которой по праву считается Тауфик
аль-Хаким.
Окончание Второй мировой войны, давшее импульс развитию национально-о-
свободительного движения в странах арабского Востока, стало началом нового эта-
па в развитии арабской литературы, который принято называть «новейшим».
Подобное определение, впрочем, применимо лишь к литературе Египта, Ливана,
Сирии и частично Ирака, поскольку в других арабских странах переход от средне-
векового типа литературы к современному начался лишь незадолго до войны или
даже после нее. Так или иначе, в послевоенное время формируются национальные
литературы разных арабских стран, получивших независимость; лидерами литера-
турного процесса и законодателями литературной моды по-прежнему остаются
Египет, Ливан, Сирия и Ирак. Развитие в независимых арабских государствах на-
циональной прессы и системы образования способствует включению в литератур-
ный процесс достаточно широких слоев населения и вследствие этого появлению
большого числа новых крупных имен в литературе.
В это же время возникает и такой феномен, как франкоязычная литература се-
вероафриканских арабов, проживающих либо у себя на родине, либо во Франции.
Поскольку эта литература является отражением сознания арабов, она, несмотря на
другой язык, обычно признается арабской.
Параллельно с дальнейшим развитием реалистического направления в 1960-
е гг. в арабской литературе появляются различные модернистские течения, заим-
ствованные из литературы Запада, активно переводившейся в это время на араб-
ский язык. Произведения арабских модернистов становятся отражением утраты
веры в рациональность мира и его цельность, потери социального оптимизма. Дань
модернизму отдают и многие известные авторы, уже сложившиеся как реалисты:
Тауфик аль-Хаким, Нагиб Махфуз, Йусуф Идрис.
В 90-е гг. при большом разнообразии реалистических и модернистских стилей
повествования появляются произведения, использующие уже постмодернистские
- 110 -
стратегии: тотальную пародию, марионеточность персонажей, гротеск и черный
юмор, смешение и подрыв стилистических кодов, деконструкцию текста и т. п. Эти
тенденции развиваются и в настоящее время.
Арабская литература удостоилась самого пристального внимания отечествен-
ных востоковедов. Среди наиболее крупных исследований, посвященных древней,
средневековой, новой и новейшей литературе, — труды И. Ю. Крачковского,
А. Е. Крымского, И. М. Фильштинского, Б. Я. Шидфар, А. А. Долининой, А. Б. Ку-
делина, В. Н. Кирпиченко, В. В. Сафронова, Э. А. Али-заде. Мало изученной оста-
ется современная литература арабских стран Аравийского полуострова и Восточ-
ной Африки, которые до самого недавнего времени находились на периферии про-
цесса развития арабской литературы.
Использованная литература
Али-заде Э. А. История литературы Сирии XIX–XX веков. М., 2007.
Долинина А. А. Очерки истории арабской литературы нового времени
(Египет и Сирия). Просветительский роман 1870–1914. М., 1973.
Кирпиченко В. Н., Сафронов В. В. История египетской литературы XIX–XX вв.
Т.1–2. М., 2002–2003.
Крачковский И. Ю. Избранные сочинения: В 6 т. Т. 3–5. М.; Л., 1956–1958.
Крымский А. Е. История новой арабской литературы (XIX – начало XX в.).
М., 1971.
Куделин А. Б. Арабская литература. Поэтика, стилистика, типология, взаимо-
связи. М., 2003.
Прожогина С. В. От Сахары до Сены. Литературное пространство франкоязыч-
ных магрибинцев в ХХ веке. М., 2001.
Фильштинский И. М. История арабской литературы. V – начало X в. М., 1985.
Фильштинский И. М. История арабской литературы. X–XVIII вв. М., 1991.
Шидфар Б. Я. Андалусская литература. М., 1970.

ПЕРСИДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
В современном отечественном литературоведении, в том числе и востоковед-
ном, многозначное понятие «литература» воспринимается преимущественно в
смысле совокупности произведений художественного творчества. С позиций акаде-
мической филологии, частью которой является литературоведение, такое сужение
предмета исследования нецелесообразно. Во-первых, разграничение литературы на
художественную и нехудожественную возникает, как правило, на относительно
поздних этапах исторического развития письменной словесности и при этом не ста-
новится абсолютным. Примерно до начала эпохи европейского Просвещения
(XVII–XVIII вв.) разные по тематике и назначению виды литературного творчества
- 111 -
были намного теснее связаны и переплетены друг с другом, чем в последующие
века (здесь можно упомянуть популярный у многих народов жанр квазинаучного
трактата в поэтической форме). Письменность древних и некоторых средневековых
цивилизаций вообще правильнее разделять, в первую очередь, на культовую и не-
культовую.
Во-вторых, сам критерий художественности текста (образное отражение дей-
ствительности) имеет разные степени реализации и не может считаться более зна-
чимым, чем, например, критерий функциональности (социальное, идеологическое,
эстетическое или иное назначение текста). В-третьих, предметом литературоведче-
ского исследования должен быть текст (как продукт словесного творчества), имею-
щий исторически достоверный письменный источник, поэтому научный подход к
изучению литературы невозможен или во всяком случае ущербен без обращения к
ее «материальной» стороне — данным палеографии, археографии, текстологии,
сведениям о развитии письменного языка, грамотности населения, состоянии
книжной культуры, что подразумевает восприятие литературы в ее изначальном
широком смысле как совокупности всех письменных произведений в целом.
Понимание литературы (от лат. littera ‘буква’) прежде всего как словесности,
имеющей «буквенную», письменную форму выражения, позволяет придерживаться
и более строгих формальных критериев для исторической периодизации литератур-
ного процесса, в первую очередь для датировки многих ранних литературных па-
мятников, а также для установления разумных временных границ предполагаемого
возникновения тех древних по происхождению текстов, которые сохранились в
поздней письменной фиксации.
Для периодизации истории персидской литературы наиболее приемлемым сле-
дует считать формальный языковой критерий, увязанный с хронологией письмен-
ных памятников. Современный персидский язык, официальный государственный
язык Исламской Республики Иран, имеет древнюю письменную историю, насчиты-
вающую две с половиной тысячи лет со времени записи первых сохранившихся
текстов во второй половине VI в. до н. э. Этапы эволюции письменного персидско-
го языка вполне соответствуют периодам развития персидской литературы. В ира-
нистике по-прежнему сохраняется условное деление этой длительной истории на
три эпохи (по аналогии с другими крупными индоевропейскими языками):
древнеиранская (до IV в. до н. э.), среднеиранская (с III в. до н. э.), новоиранская (с
VIII–IX вв. н. э.). Учитывая реальные процессы языкового и литературного разви-
тия, в новоиранской эпохе следует выделить классический период и современный
(со второй половины XIX в.), причем классический тоже распадается на несколько
этапов, важным рубежом которых являются монгольское нашествие и падение
арабского аббасидского халифата (середина XIII в.).

- 112 -
Таким образом, по формальным языковым признакам историю персидской ли-
тературы можно разделить на четыре периода, с которыми соотносятся письмен-
ные памятники и произведения на древнеперсидском, среднеперсидском, классиче-
ском персидском и современном персидском языках. Разумеется, преемственность
литературных памятников названных четырех периодов не является абсолютно
прямой и очевидной. Кардинальная смена конфессиональной идеологии иранского
общества в VII–IX вв. н. э. поставила четкую границу между литературой доислам-
ской (древнеперсидской, среднеперсидской) и исламской (классической персид-
ской, современной иранской). Тем не менее наличие разнородных элементов
преемственности, основанных на глубоких, не всегда заметных проявлениях нацио-
нального самосознания, в многовековой литературной истории иранских народов
не подлежит сомнению. На поверхности лежат древние (авестийские) и раннесред-
невековые (парфянские и сасанидские) мифологические и героико-эпические сю-
жеты, получившие новую жизнь в исламское время, на рубеже X–XI вв., у поэта
Фирдоуси и продолжившие дальнейшее бытование в больших повествовательных
поэмах и коротких притчах средневековой персидской классики, а также романиче-
ских произведениях новейшего времени.
Древнеперсидские письменные памятники, созданные в VI–IV вв. до н. э. и не
искаженные, как Авеста, поздними наслоениями, — это клинописные тексты эпи-
графического характера, высеченные на естественных скалах и каменных сооруже-
ниях или зафиксированные на глиняных табличках. Эти тексты в основном пред-
ставляют собой монументальные надписи персидских царей династии Ахеменидов
(550–330 гг. до н. э.), провозглашающих свою имперскую власть над покоренными
народами, свое этническое и родовое происхождение, военные победы и иные до-
стижения. Лаконичность клинописных текстов сопрягается с насыщенностью их
содержания, элементами художественной нарративности и особой стилистикой,
для которой характерны монотонная торжественность и речевые повторы. Некото-
рые исследователи видят в этих текстах мерную речь, т. е. фактически стихи, ино-
гда даже с квазирифмой. И клинописное персидское письмо, и сама практика со-
ставления подобных царских деклараций восходят к традициям древней Месопо-
тамской цивилизации и непосредственно к монументальной эпиграфике ассиро-ва-
вилонских царей. Не случайно наиболее значимые и крупные древнеперсидские
тексты сопровождаются переводами на аккадский и эламский языки.
Литература на среднеперсидском языке представлена письменными памятника-
ми III–IX вв. н. э., большая часть которых относится к двум последним векам прав-
ления в Иране династии Сасанидов (224–651 гг.). По типу используемого письма и
религиозной идеологии текстов эти памятники разделяются на две группы: пехле-
вийские (зороастрийские) и манихейские.

- 113 -
Хотя сохранившиеся пехлевийские тексты являются лишь небольшой частью
литературной продукции эпохи Сасанидов, в целом они дают хорошее представле-
ние о степени развитости и жанровом богатстве письменной словесности на сред-
неперсидском языке. Эта словесность включала в себя зороастрийскую догматиче-
скую, культовую и этико-назидательную литературу (переводы и комментарии
Авесты13, трактаты «Дело веры» и «Сотворение основы», «Книга советов Зарату-
штры»), светскую дидактику этического и учебно-образовательного содержания
(«Обязанности юношей», «Рассказ о шахматах», «Города Иранского царства»,
«Пехлевийский словарь»), псевдоисторические хроники и повести («Книга царей»,
«Подвиги Ардашира», «Сказание о Зарире»), а также развлекательные произведе-
ния, среди которых многие имели индийское происхождение («Сказки попугая»,
басни цикла «Калила и Димна», «Книга о Синдбаде»). Кроме литературных памят-
ников на среднеперсидском языке имеются также эпиграфические тексты — мону-
ментальные декларации Сасанидских царей (аналогичные древнеперсидским ахе-
менидским) и многочисленные надписи на монетах, печатях, сосудах, геммах и
т. п.
Памятники манихейской письменности, обнаруженные в Турфанском оазисе
(ныне Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая), содержат, как следует из их
названия, главным образом тексты, проповедующие вероучение манихеев. Эти тек-
сты были записаны в конце VIII – начале IX в. в одной из тех манихейских общин,
которые перенесли свою деятельность в Восточный Туркестан, видимо вследствие
преследований со стороны сасанидской администрации и зороастрийского жрече-
ства.
Арабское нашествие и последовавшее за ним массовое обращение иранских на-
родов в ислам (VII–VIII вв.) привели к угасанию пехлевийской, неисламской по
своей идеологии письменности и к распространению нового устного персидского
языка (фарси), который быстро стал обретать статус языка межнационального об-
щения. В течение первых двух веков своего существования новоперсидский язык
формально оставался бесписьменным. Исламизированная иранская знать, а также
интеллектуальная и творческая элита пользовались арабским языком для создания
разнообразных по содержанию поэтических и прозаических произведений.
Собственно литература на фарси возникла только в конце IX в. в виде придвор-
ной поэзии, пестовавшейся местными правящими династиями иранского происхо-

13
Сама Авеста — многослойное по содержанию и языку собрание культовых текстов, где переплетены
древние иранские верования и учение пророка Заратуштры, — была письменно зафиксирована, кодифици-
рована и канонизирована как Священная книга зороастризма тоже в эпоху Сасанидов. По языку Авеста от-
носится к древнеиранскому периоду, причем ее самые старые части — гимны Заратуштры — обнаруживают
явные признаки восточной ветви древнеиранских языков (язык этих гимнов близок, но не аналогичен языку
древнеперсидских клинописных надписей). Таким образом, тексты Авесты длительное время (видимо, не
менее десяти веков) бытовали в устной традиции и были записаны уже на мертвом языке только в III–
IV вв. н. э.
- 114 -
ждения. Новая письменная поэзия фарси под влиянием арабских стихов создава-
лась в соответствии с принципами квантитативного стихосложения. К ней были
приспособлены классическая арабская строфика, метрика и основные жанровые
формы. Подлинное начало классической персидской литературы связано с имена-
ми поэтов Бухарского круга во главе с Рудаки (ум. около 941), которого называют
«Адамом поэтов», и творчеством Фирдоуси (ум. 1020 или 1025), автора грандиоз-
ной эпической поэмы «Шахнаме» («Книга царей»), являющейся литературной об-
работкой древней иранской мифологии, героических сказаний и сведений из исто-
рии Иранского государства раннего Средневековья.
Позднее с волнами тюркско-монгольских завоеваний персидский язык в каче-
стве lingua franca распространился на обширных территориях от Малой Азии на
западе до Бенгалии на востоке, получив статус официального государственного и
книжного литературного языка не только в самом Иране, но также в среднеазиат-
ских ханствах и в империи Великих Моголов в Индии (здесь вплоть до конца
XVIII в.).
В течении восьми веков на классическом персидском языке создавалась значи-
тельная и по объему, и по художественным достоинствам, и по духовному напол-
нению литература, прежде всего лирическая поэзия, немалая часть которой ныне
заслуженно признается мировой классикой. На фарси написаны поэтические ше-
девры знаменитых Са‘ди (ум. 1298) и Хафиза (ум. 1389) из Шираза (иранский
Фарс), ‘Аттара (ум. около 1220) и Хаййама (ум. 1131) из Нишапура (иранский Хо-
расан), Джалал ад-дина Руми (ум. 1273) из Коньи (Малая Азия), Низами (ум. 1203)
из Ганджи (Азербайджан), Джами (ум. 1492) из Герата (западный Афганистан),
Амира Хусрава (ум. 1325) и Бидила (ум. 1721) из Дели. Вся в совокупности много-
жанровая средневековая письменность на фарси, включая научную, историографи-
ческую, религиозно-философскую литературу, без преувеличения является неис-
черпаемым источником как самого классического персидского языка, так и духов-
ной культуры пользовавшихся этим языком мусульманских народов Передней и
Центральной Азии, а также Индо-Пакистанского субконтинента. По приблизитель-
ным оценкам специалистов, общее число сохранившихся персоязычных рукописей
составляет не менее двухсот тысяч. Именно персидская классическая литература на
протяжении нескольких столетий выступала главным инструментом не только соб-
ственно иранского, но и исламского идейного и культурного влияния на неараб-
ском мусульманском Востоке.
Определенным рубежом в этой длительной эволюции классической персидской
литературы, как уже говорилось, оказалось монгольское нашествие (XIII в.), после
которого в эстетике художественного творчества заметно возобладали идейные
принципы мусульманского мистицизма, суфизма.

- 115 -
Новый период в развитии персидской литературы начинается во второй поло-
вине XIX в. в условиях общей социально-политической и экономической модерни-
зации иранского общества. В это время в Иране на основе столичного диалекта Те-
герана формируется современный общенациональный персидский язык. Литерату-
ра страны, сохраняя классические традиции прежде всего в области художествен-
ной эстетики и этноконфессионального мироощущения, тем не менее, неизбежно
поддается европейскому (в том числе российскому) влиянию, которое можно счи-
тать вполне плодотворным, учитывая откровенно застойные и эпигонские тенден-
ции, отчетливо проявившиеся в персидской классике уже в XVI в. Если прежде
персидская литература развивалась главным образом в придворной среде и зависе-
ла от меценатских усилий административных и духовных властей разных рангов,
то в новейшее время очагами творческой активности стали многочисленные ли-
тературные общества, кружки и литературные журналы.
Первоначально, примерно до середины XX в., основные литературные процес-
сы включали в себя, с одной стороны, становление современной художественной
прозы по типу европейской с формированием таких жанров, как роман, повесть,
рассказ, эссе, а с другой, насыщение и поэзии и прозы новой просветительской и
социально-политической тематикой, развитию которой особенно способствовала
конституционная революция 1905–1911 гг.
Первый в подлинном смысле социальный роман европейского типа — «Страш-
ный Тегеран» М. Каземи (1889–1978) — вышел в Иране в 1921 г. В дальнейшем
персидская проза продолжала сохранять в основном социальное звучание, не слиш-
ком поддаваясь модным тенденциям модернизма. Большую популярность и обще-
ственную значимость приобрело творчество таких прозаиков (часто одновременно
ученых-филологов), как С. Хедайат (1903–1951), Б. Алави (1904–1997), С. Нафиси
(1896–1966), М. А. Джамал-заде (1892–1997), Дж. Але-Ахмад (1923–1969), С. Чу-
бак (1916–1998), А. Махмуд (род. 1931), Г. Са’еди (1935–1985), Ф. Тонкабони (род.
1937), М. Доулатабади (род. 1940) и др.
Более радикальные перемены, связанные с отходом от многовековых устоев
классического канона, произошли в персидской поэзии. Старые строфические фор-
мы, метрические схемы, стилистические приемы и риторические фигуры, иные
средства художественной выразительности и жанры уступили место свободному
творческому поиску. Возникла так называемая новая поэзия, ведущими представи-
телями которой стали Н. Йушидж (1897–1960), С. Кесрайи (род. 1928), А. Шамлу
(род. 1925), С. Бехбехани (род. 1927), С. Сепехри (1929–1981), Ф. Фаррохзад (1935–
1967) и др. В отличие от прозы «новая поэзия» много глубже прониклась разнопла-
новой эстетикой модернизма, нередко пользуясь постимпрессионистскими, сюрре-
алистическими и другими методами творческого выражения.

- 116 -
В процессе исторической эволюции персидская литература демонстрирует
сходные типологические черты с литературами других азиатских и европейских
народов. В древности и раннем Средневековье персидские литературные памятни-
ки различаются функционально как имеющие культовую или некультовую направ-
ленность14.
Классическая средневековая литература фарси обладает общими признаками
литературы средневекового типа, к которым относятся традиция сюжета, типиза-
ция, господство канона, нормативность. Индивидуальность автора проявляется
здесь, как правило, только в творческом варьировании или актуализации стандарт-
ного, закрепленного традицией набора тем, мотивов и образов. Авторы не столько
предпочитают, сколько обязаны обращаться к уже существующим сюжетам и ху-
дожественным средствам. Подражание общепризнанному образцу является нор-
мой; понятие плагиата в современном истолковании отсутствует, в отдельных же
случаях плагиат считается даже необходимым элементом. Классические шаблоны
формы и содержания многократно воспроизводятся, корректируясь с учетом исто-
рических изменений в мировоззрении, культуре и художественных вкусах, но не
претерпевая субстанциональных изменений. В результате и реалии жизни, и
подлинные взгляды и чувства автора зачастую не только формализуются и нивели-
руются готовыми схемами канона, но и вообще сознательно устраняются. Отвле-
ченность от реальных времени и пространства нередко оказывается одним из веду-
щих принципов художественной эстетики, по крайней мере так называемой высо-
кой (читай «канонической») литературы.
В классической персидской лирике, например, любовь к Другу или Прекрасно-
му Лику, как и служение Даме в средневековой европейской поэзии трубадуров и
миннезингеров, во многом является лишь стандартной художественной, даже тех-
нической формулой, своего рода поэтической фикцией, за которой, как правило, не
стоит реальное земное чувство к конкретному человеку. К таким же формулам от-
носятся и стандартизованные описания прихода весны и иранского Нового Года
(Навруза), и разнонаправленные спекуляции на тему вина и винопития, и популяр-
ные рассуждения о скоротечности жизни и бренности мирских благ. Присутствие
этих формул в стихах средневекового персидского поэта обычно не добавляет ни-
каких существенных штрихов к портрету его личности и авторской индивидуаль-
ности.
Следует заметить, что нормативность («формульность») прямо соотносится с
понятием жанра. Формулы — это эксплицитные признаки жанра, их использование
автором указывает на жанровую принадлежность его произведения. В приведен-
14
Необходимо иметь в виду, что оппозиция культовый/некультовый не совпадает с противопоставлени-
ем религиозный/нерелигиозный (светский), поскольку в первом случае речь, по сути, идет только о наличии
или отсутствии функционального значения текста в богослужении; в этом смысле некультовый текст может
быть религиозным (религиозная дидактика, агиография, доксография и пр.).
- 117 -
ных выше примерах из персидской поэзии формулы как стандарты определенной
тематики являются своего рода маркерами поэтических жанров: соответственно
любовного (‘ишкиййа), пейзажного (бахариййа), гедонического (хамриййа), фило-
софско-дидактического (хикма). При этом нужно иметь в виду, что с XII в. персо-
язычная поэзия подверглась сильному влиянию доктринальных и художествен-
но-эстетических принципов исламского мистицизма. Смысл поэтических текстов
стал иметь разные уровни, а прежние формулы оказались инструментами построе-
ния многозначных аллегорий и символов, во многом утратив строгую жанровую
принадлежность (так, мотивы и образы, обслуживавшие тему любви к Другу, пере-
шли также на уровень религиозно-философских категорий, объяснявших мистиче-
ское познание Бога).
Само понятие «жанр» не было разработано в классической арабо-персидской
поэтике, где основное внимание уделялось метрике и поэтическим фигурам. Одна-
ко это понятие кажется более предпочтительным применительно к литературе
средних веков, чем классическое античное и по-прежнему превалирующее в науке
представление о неизменном делении литературы на три рода или «способа подра-
жания» (эпос, драма, лирика)15. В отличие от «способа подражания» (по Аристоте-
лю) жанр понимается как закрепленное традицией устойчивое сочетание основных
элементов формы и содержания. Иерархические связи в системе литературных
произведений конкретных культурно-исторических эпох или общностей, как пра-
вило, не совпадают, поэтому жесткая трехчленная матрица литературных родов
представляется менее удобной по сравнению с более расплывчатой, но легче адап-
тируемой концепцией частных варьирующихся жанровых систем.
Одним из признаков литературы средневекового типа выше уже называлась
традиция сюжета. Персидская классическая литература также изобилует примера-
ми стандартных бродячих (или странствующих) сюжетов, имеющих мифологиче-
скую, псевдоисторическую, религиозную, реже собственно литературную природу.
Так, знаменитый арабский сюжет о полулегендарной любви Маджнуна и Лайлы из-
вестен в нескольких десятках поэтических обработок, из которых признанием
пользуются фактически только три версии — Низами, Амира Хусрава и Джами.
Некоторые сюжеты, например, о деяниях Александра Македонского (Искандара
Румийского), существовали вне этнокультурных и конфессиональных границ. Наи-
более выпукло сюжеты проявляли себя в нарративных произведениях крупных раз-
меров — любовно-романтических, сказочно-авантюрных, аллегорических поэмах-
маснави (с парнорифмующимися двустишиями). В персидской литературе жанр та-
кого рода произведений обычно определяется термином дастан (‘повествование’).
Традиция сюжета зримо присутствует также в очень популярных коротких поэти-
15
Древнегреческий материал заставляет включать в эпос и гимны богам, и дидактику Гесиода, и паро -
дийную «Батрахомиомахию», что уже изначально ослабляет четкость критериев эпического произведения.
- 118 -
ческих рассказах-притчах (хикайат), которые получили большое распространение
и особо яркое выражение в мистико-философской поэзии; входящие в мировую
классику суфийские поэмы XII–XIII вв. «Беседа птиц» Фарид ад-Дина ‘Аттара и
«Поэма о высшем смысле» Джалал ад-Дина Руми наполнены блистательными
притчами, прекрасно отражающими духовный и материальный мир исламского
Средневековья.
Большая часть персидской классики — это поэзия. Стремлением к ритмизации
и метрической упорядоченности текста вообще характеризуется вся мировая ли-
тература древности и Средневековья независимо от тематики и жанровой принад-
лежности. Мерная речь оказывает более сильное воздействие на психику человека
и легче запоминается. Поэтическую форму у многих народов, в том числе и
иранских, имеют идеологически значимые культовые тексты, мифологический и
героический эпос. И на Востоке, и на Западе поэзия вплоть до Нового времени име-
ет более высокий статус, чем проза (достаточно вспомнить программный стихо-
творный трактат Н. Буало «Поэтическое искусство», написанный в 1674 г.); но
даже и в Новое время европейская эстетика классицизма и романтизма отдает
предпочтение все-таки именно поэзии. Высокой литературой, равной поэзии, проза
окончательно становится, видимо, только на рубеже XVIII–XIX вв. с появлением
исторического и особенно социального романа.
Абсолютное господство поэзии в персидской литературе начинает постепенно
утрачиваться тоже в XIX в., но не вследствие развития жанра романа (который, как
уже говорилось, утверждается под европейским влиянием только в начале XX в.), а
во многом благодаря росту популярности жанра путевого дневника (сафар-наме).
При этом и сегодня, в начале XXI в., поэзия сохраняет в иранской культуре особый
статус, основанный на ее классическом понимании как боговдохновенного искус-
ства (илхам). Не случайно собрание лирических стихотворений (диван) самого по-
читаемого персидского классика Хафиза (XIV в.), которому подражал Гёте в своем
«Западно-восточном диване», по-прежнему, признается своего рода «персидским
Кораном» и повсеместно используется современными иранцами для гаданий и
предсказаний судьбы.
В России наиболее значительный вклад в изучение классической персидской
литературы внесли фундаментальные труды член-корреспондента АН Е. Э. Бер-
тельса, собранные и изданные в пяти томах (1960–1988). Эти труды отличаются не
только глубокой и непревзойденной эрудицией, но и строго академическим подхо-
дом, предполагающим всестороннее историческое и теоретическое исследование
литературных процессов на основе первичного изучения оригинальных письмен-
ных источников (в основном рукописных). Работам Е. Э. Бертельса предшествовал
не утративший своего значения трехтомный труд А. А. Крымского «История Пер-
сии, ее литературы и дервишеской теософии» (1909–1917), а начало преподавания
- 119 -
истории персидской литературы в университетских стенах в виде систематического
курса связано с именем первого декана Восточного факультета Петербургского
университета М. Казем-бека. Общие работы по персидской литературе различных
периодов принадлежат также И. С. Брагинскому. Частным вопросам, связанным с
изучением различных аспектов истории средневековой литературы фарси, посвя-
щены работы А. Н. Болдырева, З. Н. Ворожейкиной, О. Ф. Акимушкина,
Г. Ю. Алиева, М. Л. Рейснер, В. А. Дроздова и др. Тематика этих работ затрагивает
творчество отдельных авторов, деятельность литературных кругов, форму и содер-
жание конкретных произведений, процессы эволюции жанров и жанровых форм,
проблемы текстологического и кодикологического характера и пр. Поэтика класси-
ческой персидской литературы всесторонне исследуется в трудах В. Б. Никитиной,
Н. И. Пригариной, Н. Ю. Чалисовой. Основные тенденции и наиболее значимые
творческие достижения современной литературы Ирана освещаются в исследова-
ниях Д. С. Комиссарова, В. Б. Кляшториной, Дж. Х. Дорри и др.
Рекомендуемая литература
Бертельс Е. Э. История персидско-таджикской литературы // Избр. труды. М.,
1960.
Бертельс Е. Э. Суфизм и суфийская литература // Избр. труды. М., 1965.
Бертельс Е. Э. История литературы и культуры Ирана // Избр. труды. М., 1988.
Брагинский И. С. Двенадцать миниатюр. М., 1966.
Брагинский И. С. Из истории персидской и таджикской литератур. М., 1972.
Брагинский И. С. Иранское литературное наследие. М., 1984.
Ворожейкина З. Н. Исфаханская школа поэтов и литературная жизнь Ирана в
предмонгольское время (XII – начало XIII в.). М., 1984.
Дорри Дж. Х. Литература современного Ирана (персидская проза XX века):
Учебное пособие. М., 1998.
История персидской литературы XIX–XX веков. М., 1999.
Кляшторина В. Б. Иран 60–80-х гг.: от культурного плюрализма к исламизации
духовных ценностей. М., 1990.
Комиссаров Д. С. Очерки современной персидской прозы. М., 1960.
Комиссаров Д. С. Пути развития новой и новейшей персидской литературы. М.,
1982.
Никитина В. Б. Литература Ирана // Литература Древнего Востока. М., 1971. С.
85–141.
Никитина В. Б. Литература Ирана // Литература Востока в средние века. М.,
1970. С. 3–212.
Рейснер М. Л. Эволюция классической газели на фарси (X–XIV века). М., 1989.

- 120 -
Рейснер М. Л. Персидская лироэпическая поэзия X – начала XIII века: генезис и
эволюция классической касыды. М., 2006.
Рипка Я. История персидской и таджикской литературы. М., 1970.
Arberry A. J. Classical Persian literature. London, 1958.
Browne E. G. A literary history of Persia. Vol. 1–4. London, 1902–25.
De Bruijn J. T. P. Persian Sufi poetry. An introduction to the mystical use of classical
poems. Richmond, Surrey, 1997.
History of Persian literature from the beginning of the Islamic period to the present
day / ed. by G. Morrison. Leiden; Köln, 1981.
Meisami J. S. Medieval Persian poetry. Princeton, New Jersey, 1987.
Rypka J. et al. History of Iranian literature. Dordrecht, 1968.
Schimmel А. As through a veil: mystical poetry in Islam. New York, 1982.
Schimmel A. A two-coloured brocade. The imagery of Persian poetry. The University
of Carolina Press, 1992.

КИТАЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Востоковедное литературоведение вне зависимости от изучаемых регионов за-
частую сталкивалось и сталкивается с общетеоретическими проблемами, решение
которых не представлялось актуальным другим исследователям, работающим вне
рамок востоковедения. В принципе невозможно сказать, существует ли вероят-
ность однотипного решения этих проблем в различных странах и регионах Восто-
ка; до настоящего времени такого рода решение не найдено. Одной из наиболее
распространенных из упомянутых выше проблем является периодизация литерату-
ры изучаемой страны.
В случае с китайской литературой подобная периодизация весьма сложна и не
может быть сведена к принятому в европейской науке делению на древнюю, сред-
невековую, литературу Нового и Новейшего времени, поскольку само существова-
ние названных периодов в истории Китая более чем спорно. Древность неизменно
воспринималась китайцами как золотой век, время идеального правления истинно
мудрых государей и извечное мерило для любых начинаний последующих эпох. В
этом ключе древность воспринимается уже великим мыслителем Конфуцием (Кун-
цзы, 552/551–479 до н. э.), предпринявшим первую в истории попытку собрать во-
едино и зафиксировать доставшиеся от предков свидетельства, прежде всего тек-
сты. В результате составительской и редакторской работы, которую, согласно ле-
генде, мудрец проделал самостоятельно, был создан первый канонический свод,
так называемое Пятикнижие (кит. У цзин, )16, ставшее основой всей дальнейшей си-

16
Пятикнижие — пять классических книг конфуцианского канона: «И цзин» ( 易經, «Книга перемен»),
«Ши цзин» (詩經, «Книга песен»), «Шуцзин» (書經, «Книга преданий»), «Ли цзи» (禮記, «Записи ритуала»)
- 121 -
стемы познания и всего литературного процесса. Впоследствии попытки вернуться
к истокам мудрости прошлых веков, «возродить древность» (кит. Фу гу,) предпри-
нимались неоднократно в разные эпохи, вплоть до конца XIX – начала XX в.,
поэтому вычленение некоего исторически обособленного периода древности или
Возрождения не представляется возможным. Невозможно оно и по философским
критериям: богочеловеческие, равно как и человекобожественные черты мировоз-
зрения, смена которых как раз и характерна для европейского Ренессанса, в равной
степени далеки от особенностей картины мира китайцев как в I тысячелетии до
н э., так и в первые века нашей эры, или же в XX, XV, XVII вв. — применение
подобных категорий вообще кажется некорректным и неадекватным изучаемой
проблематике. Отсутствие внятно определяемых эпох Античности и Возрождения
означает и невозможность постановки вопроса о Средневековье. Тем не менее, в
отечественных исторических и литературоведческих работах первой половины
XX в. востоковеды часто употребляли эти термины, и существовала даже попытка
доказать правомерность деления китайской истории и культуры на означенные пе-
риоды17. В настоящее время в большинстве серьезных исторических работ попытки
найти в истории Китая Средневековье или Ренессанс уже не предпринимаются,
хотя такого рода терминология широко применяется именно в литературоведче-
ских работах. Это не означает членения истории азиатских стран по научно несо-
стоятельным лекалам; данные термины употребляются лишь для соотнесения ли-
тературного процесса стран Востока с европейским контекстом: так, «средневеко-
вая японская поэзия» не означает в строгом смысле такую поэзию Японии, в кото-
рой еще не возродились античные человекобожественные идеи (как это было свой-
ственно европейскому Средневековью, еще не переросшему в Возрождение), но
просто указывает на литературный период, по временным рамкам соотносимый с
эпохой европейского Средневековья.
Наиболее адекватной периодизацией литературы Китая, признаваемой сегодня
ведущими научными школами востоковедения в самых разных странах, является
династийный принцип деления, т. е. отождествление определенных литературных
тенденций с крупными династиями, правившими в то время (танская литература,
сунская литература и т. п.) или с названиями целых исторических периодов,
объединяющих сразу несколько мелких династий (литература периода Шести ди-
настий, например).
Иногда говорят о принципе преемственности и единой художественной направ-
ленности, характерных сразу для нескольких крупных династий (так эпохи Тан и

и «Чунь цю» (春秋, «[Хроника] весен и осеней»).


17
Одновременно с этим в рамках марксистской науки активно дискутировался вопрос о существовании
особого, так называемого «азиатского способа производства», якобы характерного для некоторых стран
Востока, что позволяло обходить явные нестыковки исторической периодизации.
- 122 -
Сун традиционно считаются родственными в художественном смысле, а сунская
литература признается прямой преемницей танской в области способов художе-
ственного выражения).
Поскольку древность, как уже было сказано выше, неизменно признавалась ки-
тайцами безупречным образцом для подражания, большинство черт, характерных
для древнейших из дошедших до нас литературных памятников, присутствуют и в
произведениях поздних эпох вплоть до начала XX в. Высокая литература всего это-
го периода, протяженностью около 3 тысяч лет, писалась на древнекитайском язы-
ке или очень близком ему позднем подражании; литература на разговорном языке
считалась низкой, годной лишь для увеселения и не достойной серьезного рассмот-
рения образованными людьми.
Здесь стоит заметить, что текст, написанный на древнекитайском, на протяже-
нии большей части этого трехтысячелетнего периода не воспринимался самими ки-
тайцами на слух; тем не менее, на этом языке создавалась и поэзия, традиционно
исполнявшаяся под музыкальное сопровождение. Вслух и под музыкальный ак-
компанемент должны были читаться и произведения изящной прозы, например
доклады на высочайшее имя. Причиной такого «странного» на современный евро-
пейский взгляд положения вещей было понимание литературы и музыки как неде-
лимого единства, связанного с древним мироустроительным ритуалом, т. е. с
комплексом мер, способствующим поддержанию гармонии вселенной и возвраще-
нию к состоянию гармонии в том случае, если по каким-то причинам она была уте-
ряна. Именно такое понимание слова и записывающего его иероглифа как магиче-
ского символа и ноты как еще одной составляющей мистического единства опреде-
лило особую роль литературы и музыки в истории китайской культуры вплоть до
конца I – начала II тыс. н. э. Поэтому для китайцев древности литература — не
способ развлечения, но часть сакрального акта; поэтому и характер древней ли-
тературы весьма специфичен: как уже говорилось, собственно литературой (кит.
вэнь, 文) признавалась поэзия и некоторые виды прозы, в европейском понимании
совершенно не относимые к литературному творчеству. Образцами высокого слога,
входившими в прижизненные собрания сочинений писателей и многочисленные
поздние своды изящной словесности, становились доклады трону о налогах или ир-
ригации, памятные записи, эпитафии, но повести и новеллы не только не брались в
расчет, но и не упоминались в этих сводах как жанры низкие и не имеющие отно-
шения к вэнь. Что до поэзии, то основа европейского стихотворчества — любовные
посвящения — также выходили за рамки высокой литературы и в этом смысле не
рассматривались вплоть до XX в. Будучи весьма изысканной по форме, классиче-
ская литература Китая лишь в незначительной степени обращается к проблемам
раскрытия индивидуальной неповторимости внутреннего мира литератора, его
проб и исканий; индивидуальность автора может раскрываться в манере освещения
- 123 -
событий, в выборе темы и средств ее раскрытия, но не в подчеркивании собствен-
ных качеств, не в душевных излияниях — в этом смысле классическая китайская
литература скорее канонична, чем индивидуальна. Внимание к произведениям, от-
ражающим сугубо личные душевные движения автора, приходит намного позже;
многие шедевры, носящие своего рода исповедальный характер, причисляются к
сокровищам литературного наследия лишь через многие века: некоторые из них на-
чинают по-настоящему цениться только в XX в.
Такого рода тяготение к каноничности соседствует в традиционной китайской
литературе со специально культивируемой близостью к древнему народному твор-
честву. Одной из первых канонических книг, вошедших в конфуцианское Пятикни-
жие, был «Канон песен» (или «Книга песен», кит. Шицзин, 詩經), в котором пред-
ставлены не только древние гимны, но и народные песни различных областей Ки-
тая. Предание говорит, что Конфуций лично отобрал из имевшихся древних (со-
зданных с XI по VII вв. до н. э.) текстов, числом более 3 тысяч, 305 произведений;
последние и стали известны как «Канон (книга) песен». Близость к народным поэ-
тическим формам характерна и для творчества родоначальника авторской поэзии
Китая Цюй Юаня ( 屈 原 , 340?–278? до н. э.), и для целого направления классиче-
ской поэзии — подражаний древним народным песням, представленных в тради-
ции так называемых Юэфу (樂府).
Таким образом, можно уверенно утверждать, что история литературы Китая
действительно восходит к подлинным древним памятникам и что в литературу по-
следующих эпох древность была не только инкорпорирована, но идейная и стили-
стическая близость к наследию далекого прошлого на протяжении тысячелетий
служили важнейшим критерием качества изящной словесности. В то же время жан-
ровые особенности этой литературы и соотносимые с ней эстетические категории
разительно отличались от европейских; данное утверждение будет справедливым
не только в отношении древнейших памятников, художественная словесность пер-
вых полутора тысячелетий нашей эры может также служить подтверждением этой
мысли.
Важнейшим видом литературы в Китае неизменно полагалась поэзия, и в раз-
личных работах по истории китайской словесности именно поэзия будет рассмат-
риваться в первую очередь как идейная и художественная доминанта самовыраже-
ния посредством художественного текста. Для разных эпох характерно тяготение к
различным жанрам поэзии: во время Хань ( 漢, 206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) основ-
ным жанром были поэмы-описания фу (賦 ); золотой век китайской поэзии, эпоха
Тан (唐, 618–907) — время небывалого расцвета уставного стиха ши (詩) с четкой
регламентацией структуры строф и строк, с жесткими правилами чередования то-
нов и пр.; период правления династии Сун (宋, 960–1279) совпал со взлетом жанра
цы ( 詞 ), по правилам которого стихотворения писались на определенные заранее
- 124 -
мелодии. При монгольской династии Юань (元, 1271–1368) цы уступил место ново-
му песенному жанру — цюй (曲) или саньцюй, структура которого была свободнее
и гибче, чем в цы. Вместе с тем предпочтение, отдававшееся тому или иному жан-
ру, вовсе не означает забвения других; крупные поэты, как правило, писали в
нескольких жанрах. Всего же жанров китайской поэзии насчитывается несколько
десятков.
Роль поэта в Китае неизменно выступала весьма значимой (более значимой,
чем в большинстве иных культур). Умение слагать стихи полагалось не просто про-
явлением человеческой одаренности, но мерилом способности ощущать ритмы
мироздания, т. е. быть сопричастным мироустроительному ритуалу, а следователь-
но — иметь право занимать государственные должности. На протяжении веков
поэзия входила в экзаменационные испытания, необходимые для получения чинов-
ничьего поста. Великие поэты были не просто знамениты; некоторые после смерти
стали почитаться как божества-покровители; посмертное поминовение некоторых
великих поэтов вошло в обрядность народных празднеств годового цикла (так,
например, есть целый ряд ритуалов во время празднования Великой середины 5
числа 5 луны, посвященных памятованию великого поэта древности Цюй Юаня).
Имена таких поэтов, как Цао Цао ( 曹操, 155–220), Цао Чжи (曹植, 192–232), Тао
Юань-мин (陶淵明, 365–427), Ли Бо (李白, 701–762), Ду Фу (杜甫, 712–770), Ван
Вэй ( 王 維 , 701–761 или 698–759), Бо Цзюй-и ( 白 居 易 , 772–846), Су Ши ( 蘇 軾 ,
1037–1101), Оуян Сю (歐陽修, 1007–1072), на протяжении веков воспринимаются
не только как символы выдающегося поэтического дарования, но как важнейшие
вехи, мерила всей цивилизации Китая.
В отличие от этого художественной прозе до второй половины I тыс. н. э. отво-
дилась второстепенная роль. Фактически прозаические произведения не признава-
лись высокой литературой и в последующие века, но художественная традиция
эпохи Тан оказалась основоположением принципиально нового наполнения, кото-
рое получили нерифмованные литературные жанры. До того проза была средством
фиксации философских рассуждений, летописей, официальных бумаг. Последние,
правда, нередко писались ритмической прозой, что вполне соответствовало пони-
манию их как важной части государственного, а следовательно, и мироустроитель-
ного ритуала. Существовавшие многочисленные прозаические повествования о
необычном (восходившие к идущей из древности традиции тщательно сохранять
свидетельства о диковинном) не мыслились плодами художественного творчества:
целью их написания была лишь попытка зафиксировать и, следовательно, сохра-
нить в памяти последующих поколений некое примечательное событие, реальность
которого (при всей фантастичности описываемого) полагалась изначальной и
бесспорной данностью. На рубеже эпохи Тан такого рода рассказы начинают при-
влекать внимание талантливых литераторов, и в танское время в жанре новеллы о
- 125 -
чудесах пишут даже такие прославленные поэты, как Ню Сэн-жу (牛僧孺, 779–847)
и Юань Чжэнь (元稹, 779–831). Скупая фиксация событий уступает место развер-
нутому, детальному повествованию с продуманным сюжетом, выстроенной систе-
мой взаимоотношений между героями; нередко в новеллах эпохи Тан имеются про-
странные поэтические вставки.
Одновременно с новеллой развивается и жанр небольших эссе, записок на са-
мые разные темы, часто выполненных прекрасным слогом, авторами которых так-
же выступают крупнейшие литераторы эпохи; важнейшую роль для последующего
литературного процесса сыграли эссе Хань Юя ( 韓 愈 , 768–824) и Лю Цзун-юаня
( 劉 宗 元 , 773–819), стремившихся во второй половине Тан возродить принципы
древней литературы.
Жанр записок продолжает набирать популярность и в эпоху Сун. В это же вре-
мя развиваются и другие «неканонические» жанры, например, сказ под барабан.
Соединение их в юаньскую эпоху даст толчок бурному развитию драмы, при всей
своей «неканоничности» остававшейся в Китае любимейшим и популярнейшим ви-
дом художественного творчества на протяжении всей последующей истории.
Сюжеты рассказов о необычайном, исторические повествования и мифологизи-
рованные парафразы на реальные жизненные события, перепевавшиеся и допол-
нявшиеся народными сказителями, возвращались в это время в литературу или
впервые становились ее частью не только через драматургию; в Китае возникает
параллельная традиция прозы на языке, максимально приближенном к разговорно-
му (некоторые впрямую называют его разговорным) — байхуа (白話). Не претен-
дуя на то, чтобы считаться «высокой» литературой, произведения на байхуа снис-
кивают невероятную популярность. В этой традиции создаются и так называемые
великие романы, подробнейшие эпопеи со множеством персонажей и сюжетных
линий. Самыми известными из них являются «Речные заводи» (кит. Шуйху чжу-
ань, 水滸傳) Ши Най-аня (施耐庵, 1296–1371), «Троецарствие» (кит. Саньго яньи,
三國演義) Ло Гуань-чжуна ( 羅貫中 , около 1330 – около 1400), «Путешествие на
Запад» (кит. Си ю цзи, 西遊記 ) У Чэнь-эна ( 吳承恩 , около 1501 – около 1582) и
«Сон в красном тереме» (кит. Хун лоу мэн, 紅樓夢) Цао Сюэ-циня (曹雪芹, 1715–
1763).
Тем не менее до XX в. литература на байхуа не получает официального призна-
ния и статуса высокой художественной словесности. Традиция нормативного пись-
ма на разговорном языке связана с событиями так называемого «Движения 4 мая»
1919 г., в ходе которой началось формирование новых принципов подхода к твор-
честву, ставшего определяющим для всей последующей истории Китая. В рамках
создания новой литературы были заимствованы не только западные литературные
жанры, но и эстетические критерии. Фактически литература середины – второй по-
ловины XX в. вполне может соотноситься с европейской словесностью как по ис-
- 126 -
пользуемым приемам, так и по художественными задачам, ставящимся писателями.
Этот период истории литературы Китая в первую очередь связан с именами Мао
Дуня ( 矛 盾 , 1896–1981), Го Мо-жо ( 郭 沫 若 , 1892–1978), Ба Цзиня ( 巴 金 , 1904–
2005), Лао Шэ (老舍, 1899–1966). Начатая ими линия продолжается и в творчестве
современных писателей, многие из которых (например, Ван Мэн (王蒙, род. 1934),
Фэн Цзи-цай ( 馮 驥 才 , род. 1942) и др.) широко известны за рубежами КНР, их
произведения переведены на многие языки, включая русский.
В изучении литературного наследия Китая российская наука традиционно игра-
ла одну из ведущих ролей; первая в мире история китайской литературы была на-
писана крупнейшим отечественным синологом XX в., академиком В. П. Василье-
вым (1818–1900). Его «Очерк истории китайской литературы», опубликованный в
1880 г., включал описание и анализ не только классических памятников, но и
произведения народной литературы, а также фольклор. В своих многочисленных
трудах В. П. Васильев представил новую методологию работы с источниками,
основанную на синтезе западного теоретического подхода со скрупулезным знани-
ем собственно китайской традиции изучения литературной теории и истории. Од-
ним из важнейших положений этой методологии было понимание комплексного
характера китайской культуры, которую необходимо изучать как единое целое и
только в этом контексте анализировать собственно литературное наследие. Эта
идея нашла продолжение в деятельности другого великого синолога — академика
В. М. Алексеева, творчески развившего идеи В. П. Васильева. Так, В. М. Алексеев
сосредотачивает особенное внимание на собственно китайских классических тру-
дах по теории литературы, развивая новые для европейской науки критерии подхо-
да к традиционному тексту. Широко известны и его работы по общей литературной
теории, основанные на компаративистском методе, в которых сопоставлялись тра-
диционные китайские воззрения на литературное мастерство с суждениями класси-
ков западной культуры.
Изучение традиционной литературы Китая, основанное на комплексном
культурно-историческом методе, продолжили многочисленные последователи идей
В. П. Васильева и В. М. Алексеева. Широко известны работы в этой области
Л. З. Эйдлина, И. С. Лисевича, Л. Н. Меньшикова, Б. Л. Рифтина, Е. А. Серебряко-
ва, В. Ф. Сорокина и др. При этом, сферы изучения могут затрагивать далеко не
только классические жанры, но самые различные области литературного наследия
Китая — известны фундаментальные труды В. Ф. Сорокина по китайской драме,
Н. А. Спешнева по простонародной литературе, И. Э. Циперович по жанру цзацзу-
ань и т. д. Имеются многоплановые работы, основанные на комплексном привлече-
нии мифологического, философского, искусствоведческого материла для анализа
литературных процессов (исследования М. Е. Кравцовой, К. И. Голыгиной,
В. В. Малявина и др.). Ряд специальных работ посвящен воссозданию мировоззрен-
- 127 -
ческого фона, характерного для творчества той или иной эпохи и проведения в
этом контексте систематизации жанровых особенностей (например, работы
И. А. Алимова). На этих же методологических основах велось и ведется изучение
современных литературных процессов (работы А. Н. Желоховцева, В. В. Петрова,
Л. Е. Черкасского, О. П. Болотиной и др.).
Использованная литература
Алексеев В. М. Труды по китайской литературе: В 2 кн. / сост. М. В. Бань-
ковская, отв. ред. Б. Л. Рифтин. Кн. 1. М., 2002; Кн. 2. М., 2003.
Алимов И. А. Вслед за кистью: Материалы к истории сунских авторских сбор-
ников бицзи: Исследования, переводы. Ч. I. СПб., 1996.
Алимов И. А., Серебряков Е. А. Вслед за кистью: Материалы к истории сунских
авторских сборников бицзи: Исследования, переводы. Ч. II. СПб., 2004.
Духовная культура Китая: энциклопедия: В 5 т. / гл. ред. М. Л. Титаренко.
Т. 3: Литература. Язык. Письменность / ред. М. Л. Титаренко, А.И. Кобзев,
А. Е. Лукьянов. М., 2008.
Кравцова М. Е. Поэзия древнего Китая: Опыт культурологического анализа.
Антология художественных переводов. СПб., 1994.
Кравцова М. Е. Поэзия вечного просветления: Китайская лирика второй поло-
вины V – начала VI века. СПб., 2001.
Лисевич И. С. Древнекитайская поэзия и народная песня. М., 1969.
Лисевич И. С. Литературная мысль Китая на рубеже древности и средних
веков. М., 1979.
Рифтин Б. Л. От мифа к роману: Эволюция изображения персонажа в ки-
тайской литературе. М., 1979.
Семанов В. И. Эволюция китайского романа (конец XVIII – начало XX в.). М.,
1970.
Серебряков Е. А. Китайская поэзия X–XI веков (жанры ши и цы). Л., 1979.
Серебряков Е. А., Родионов А. А., Родионова О.П. Справочник по истории ли-
тературы Китая (XII в. до н. э. – начало XXI в.). СПб., 2005.
Сорокин В. Ф. Китайская классическая драма XIII–XIV вв.: Генезис, структура,
образы, сюжеты. М., 1979.
Сорокин В., Эйдлин Л. Китайская литература. М., 1962.

ЯПОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
В истории японской литературы принято выделять следующие периоды: ли-
тература древней эпохи (до VIII в.), литература раннего Средневековья (IX–XII
вв.), литература развитого Средневековья (XIII–XVI вв.), литература позднего
Средневековья (XVII – первая половина XIX в.), литература Нового времени (вто-
- 128 -
рая половина XIX – первая половина XX в.), литература Новейшего времени (вто-
рая половина XX – начало XXI в.). В. Н. Горегляд отмечает, что «в периодизации
литературного процесса, по примеру европейских ученых, японские авторы исхо-
дили из общеисторических критериев. Внутренние закономерности развития ли-
тературы, которые можно было бы использовать в качестве теоретического обосно-
вания ее периодизации, не изучены в достаточной мере до сих пор (внимательнее
всего их изучают специалисты по истории литературных жанров). Более того, при-
нятые японоведами принципы деления истории литературы на периоды подчас не
связаны с особенностями не только литературной, но и общественно-политической
истории Японии»18.
Японская письменная культура развивалась в пределах великой восточноазиат-
ской культурной сферы — достаточно близко от ее центра, которым был Китай,
чтобы испытывать его подавляющее влияние, и в то же время достаточно изолиро-
ванно от него, чтобы не потерять свою самобытность. Китайской иероглифической
письменностью владели многие иммигранты из Китая и Кореи, переселившиеся на
острова в IV–V вв. Но непрерывная история письменной культуры в Японии начи-
нается с VII в. Наиболее обильно древнейшие тексты оказывались представленны-
ми в буддийских храмах, которые, в частности, обладали старинными культовыми
предметами из бронзы, исписанными выдержками из сутр. Распространение буд-
дизма (после прибытия в 552 г. посольства из корейского государства Пэкче со
скульптурными изображениями будд, буддийскими писаниями и т. д.) и конфуци-
анства способствовали вовлечению Японии в сферу континентальной цивилизации
и формированию специфического комплекса, для которого было характерно, с од-
ной стороны, сохранение традиций, с другой — активное усвоение нового и при-
способление его к привычному миропониманию. Седьмой век в Японии был уже
письменным: официальные документы, буддийские сутры и комментарии к ним,
хозяйственные распоряжения записывались по-китайски. Художественное же твор-
чество существовало еще в устной традиции, в форме любовных, обрядовых,
воинских песен и синтоистских молитвословий, мифов и сказок, в которых слову
придавалось особое значение.
Начало VIII столетия знаменовалось в Японии появлением собственной худо-
жественной литературы; в художественном сознании японцев произошло выделе-
ние изящной литературы из словесности в целом. Заимствованное китайское
иероглифическое письмо было приспособлено к записи японских слов. В 712 г.
придворный историограф представил императрице созданные по ее указу «Записи
о деяниях древности» («Кодзики»), включающие мифы (от сотворения Неба и Зем-
ли и основания Японии) и древние предания, сказки и песни, старинные истории и
изложенные в хронологическом порядке события царствования вождей, начиная с
18
Горегляд В. Н. Японская литература VIII–XVI вв. СПб., 1997. С. 10.
- 129 -
легендарных и заканчивая реально существовавшей царицей. Через все мифы, ле-
генды и предания проводится идея кровной преемственности от первобогов – со-
здателей мира — к царям Японии. «Записи» представляют собой ценный источник
для изучения мифологии и архаичного фольклора, истории языка и древнейшей
стадии художественного сознания японцев. В 720 г. завершается составление вто-
рого памятника — «Анналов Японии» («Нихон сёки»), состав которого оказывает-
ся таким же, как у «Записей». Однако в отличие от «Записей» «Анналы» написаны
не по-японски, а по-китайски, что преследовало, в первую очередь, внешнеполити-
ческие цели: продемонстрировать представителям китайской культурной сферы,
что Япония — страна древней цивилизации, возникшая и развивавшаяся в соответ-
ствии с закономерностями, действию которых подчиняется и сам Китай, и что цари
ее в силу их божественного происхождения заслуживают почитания не меньшего,
чем китайские императоры, Сыны Неба. Кроме того, с той же целью в период с
VIII в. по Х в. по образцу китайских династийных хроник были написаны «Шесть
отечественных историй» («Риккокуси»), а в VIII в. — естественно-географические
описания японских провинций фудоки.
Первые стихотворения на китайском языке японцы стали сочинять в начале
VII в.; в целом стихи, включенные в первую японскую антологию стихотворений
на китайском языке, носят подражательный характер и выполняют чисто этикет-
ную функцию при дворе императора. В середине VIII в. появилась первая антоло-
гия японской поэзии на японском языке — «Собрание мириад листьев» («Манъ-
ёсю»), где наряду с песнями древних правителей и известных поэтов помещены
песни пограничных стражей, рыбаков, землепашцев и других простых людей Япо-
нии. Книги этого памятника разнообразны по жанру, стилю и содержанию. Широта
географического и социального охвата, тематического содержания (сезонные пес-
ни, песни любовные, песни-думы, обрядовые песни и т. д.), жанрового состава и
функционального назначения отличает это собрание от современных ему и более
поздних антологий поэзии на китайском языке. Танка в этой антологии объединяет
обрядовую и лирическую песню, а также, если подыскивать западные аналогии,
средневековый мадригал, частушку, романс.
До VIII в. одним из самых распространенных жанров был тёка или нагаута —
длинная песня, где одно стихотворение могло содержать сто и более строф с после-
довательным чередованием пар стихов в 5 и 7 слогов. Другим поэтическим жан-
ром, распространенным в древней Японии, был сэдока (песня с повторяющимся
началом) — шестистрофные стихотворения с чередованием слогов по строфам: 5–
7–7–5–7–7. С VIII в. преимущественное распространение получили танка — пяти-
строфные стихотворения в 31 слог с построфным делением 5–7–5–7–7. В такое сти-
хотворное пространство умещается от семи до десяти значимых слов, поэтому сти-
хосложение во все времена требовало от поэтов виртуозного мастерства. При этом
- 130 -
танка на много столетий стали ведущим жанром японской поэзии. Благодаря
основным поэтическим приемам язык танка — язык в основном иносказаний, сим-
волов; для японских пятистиший характерна недоговоренность, игра слов, игра на
ассоциациях.
Переход к средневековому этапу ознаменовался в Японии небывалым культур-
ным взлетом. Одним из самых важных шагов стало изобретение и распространение
собственного письма — слоговой азбуки, основанной на скорописных формах на-
чертания иероглифов. Появление японского слогового письма привело к порази-
тельному результату: за первые же 100–150 лет было записано несколько сотен
рассказов, повестей, легенд и дневников, тысячи стихотворений на японском язы-
ке. Литература сделалась общим увлечением, героям популярных произведений
стали подражать; распространились разного рода литературные игры и поэтиче-
ские состязания. Создатели литературы в эпоху раннего Средневековья принадле-
жали главным образом к слою средней и низшей аристократии. Высоко ценившая
изящную поэзию придворная аристократия, покровительствуя поэтам и сама раз-
влекаясь составлением стихов, способствовала созданию обширных антологий.
К IX столетию в японской литературе появился новый жанр — буддийские ле-
генды сэцува, которые оформлялись в виде самостоятельных сборников. Кроме
того, в середине IX в. в японской литературе появились первые повествовательные
произведения на родном языке, обозначаемые термином моногатари (букв. «по-
вествование»); к литературе моногатари по традиции относят сюжетную прозу на
японском языке, созданную в IX–XV вв. По европейской жанровой номенклатуре
такие произведения определяются то как роман, то как повесть, рассказ, новелла,
эпопея. В середине Х в. появились ута-моногатари — произведения, состоящие из
большого количества миниатюр, образованных одним или несколькими стихотво-
рениями-танка, перемежающимися прозой. С середины X до конца XI в. самый
крупный вклад в развитие японской литературы сделали женщины. Это были пре-
красно образованные придворные дамы, жены и дочери знатных вельмож, которые
создавали истории своей жизни – дневники. В начале XI в. одна из них, Мурасаки-
сикибу, написала самый объемный к тому времени труд не только в японской, но,
по-видимому, и в мировой литературе — «Повесть о Гэндзи» — о любвеобильном
принце и его возлюбленных.
Основную повествовательную литературу, оставшуюся от начала развитого
Средневековья в Японии, составляют военно-феодальные эпопеи, или гунки (букв.
«записи о войнах»); этот эпос получил наибольшую популярность в самурайской
среде. Процветает дневниково-мемуарная литература; появляются эссеистические
произведения, написанные буддийскими монахами: это «Записки из кельи» Камо-
но Тёмэй и «Записки от скуки» Кэнко-хоси. В XIV–XVI вв. возникает городская
литература. Если раньше японская письменная культура отражала идеологию пра-
- 131 -
вящей верхушки общества и родовой аристократии, а затем самурайства, их взгля-
ды на жизнь и эстетические идеалы, то теперь произведения прошлого переделыва-
лись на иной лад, во вкусе нового читателя — городской массы. Переделки и пере-
сказы составляют материал широко распространившихся с конца XV в. сборников
отоги-дзоси (букв. «рассказы-сказки»), содержание которых составляют эпизоды,
взятые из придворной литературы, рассказы о чудесах, о подвигах популярных ге-
роев феодальных эпопей. Многие отоги-дзоси повествуют о простых людях —
уличных торговцах, ремесленниках, слугах. Эти рассказы оптимистичны, жизнь го-
рожан изображена в них с юмором, а похождения героев почти всегда кончаются
счастливо. Еще более ярко мировоззрение горожан проявилось в фарсах кёгэн, рас-
цвет которых относится к XIV–XV вв. Особенный интерес представляют фарсы,
имеющие острую сатирическую направленность. Городская литература Японии
ввела на страницы своих произведений новых героев и обратилась к новым темам;
судьба и переживания обычного человека, среднего горожанина, становятся полно-
правными сюжетами литературных произведений. Яркое выражение эти новые
черты литературы нашли в творчестве Ихара Сайкаку (1642–1693), кистью трезво-
го и насмешливого наблюдателя рисовавшего пороки современного ему общества.
Он писал в жанре укиё-дзоси (букв. «повести об изменчивом мире»); особенно зна-
мениты его «повести о любви», в которых изображена жизнь «веселых кварталов»
города.
Конец XIV – начало XV в. были отмечены в истории японской культуры созда-
нием и развитием театра Но. Впервые пьесы стали создаваться как самостоятель-
ные литературные произведения; их героями выступали воины, красавицы, боги,
духи и т. д. К середине XVII в. блестящего развития достиг кукольный театр Дзёру-
ри, пьесы которого выросли из сказов. Тикамацу Мондзаэмон, писавший пьесы для
Дзёрури, а также для театра Кабуки, был, возможно, первым, кто утвердил место
драматурга в театре. В основу многих его пьес легли исторические сюжеты, собы-
тия городской жизни, любовные истории.
В творчестве выдающегося поэта позднего японского Средневековья Мацуо
Басё (1644–1694) раскрыт внутренний мир простого человека его времени в нераз-
рывном единстве с природой, через образы природы. Распространенным поэтиче-
ским жанром в годы, когда жил и писал Басё, было стихотворение в форме хокку —
трехстишие, состоявшее из семнадцати слогов (5–7–5). Исторически хокку является
первой строфой танка. Характерной чертой поэзии хокку (в конце XIX в. этой фор-
ме дадут название хайку) стало искусство намека, создание подтекста, в котором и
раскрывалось подлинное содержание стихотворения.
В 1867–1868 гг. в Японии произошла реставрация Мэйдзи; правительство вста-
ло на путь широкого общения с Западом, и перед японцами открылся неведомый
им ранее мир новых обычаев и новых взглядов. Просветительские идеи, идеи сво-
- 132 -
боды и равенства завладевают умами японской интеллигенции. Период просвети-
тельства характеризовался в Японии преобладанием научно-популярной, публици-
стической, философской, эссеистической литературы. Традиционная японская ху-
дожественная литература отошла на задний план. В это время широкое распростра-
нение получила переводная литература. Но целенаправленная переводческая дея-
тельность с внимательным отношением к оригиналу появилась позднее; пока же
переводили произведения Жюля Верна, которые наивно принимались за рассказы о
подлинных достижениях западной науки; романы А. Дюма и В. Скотта, которые
отождествлялись с подлинной историей. Значительным переделкам и сокращениям
при переводе подверглись «Капитанская дочка» А. С. Пушкина и «Война и мир»
Л. Н. Толстого. Появился политический роман. В рамках романтического направ-
ления была сформулирована идея обратиться к ценностям прошлого, к истории
Японии. Зарождается реалистическое направление в японской литературе; большое
влияние на его формирование оказали также переводы русских писателей:
И. С. Тургенева, В. М. Гаршина, В. Г. Короленко, Л. Н. Андреева, А. М. Горького.
Характерным для направления критического реализма является творчество Акута-
гава Рюноскэ, наследие которого состоит в основном из рассказов, действие кото-
рых отнесено в прошлое — в эпоху Х–ХII вв. или в годы первой волны христи-
анства в Японии (XVI в.). Главное в его произведениях — анализ человеческой
психики, мало изменившейся, по его мнению, на протяжении веков, постановка
проблем нравственности.
В начале ХХ в. зарождается и развивается натурализм, на раннем этапе носив-
ший характер подражания Э. Золя, Ги де Мопассану. В отдельное направление вы-
деляется жанр, получивший название «повесть о себе». Ведутся дискуссии о худо-
жественном методе: должна ли литература отражать реально существующую дей-
ствительность, либо же должна моделировать ее. Поднимаются вопросы о субъек-
тивности и объективности автора; «проблема модели» — создание героя литера-
турного произведения.
Новая эпоха требовала от поэзии новых форм. Первые шаги в этом направле-
нии сделали участники движения «за новую форму стиха», которые стремились
найти художественные средства для выражения в поэзии новой тематики. В 1882 г.
был издан «Сборник стихов новой формы», куда вошли переводы Шекспира, Лон-
гфелло и других поэтов, а также оригинальные стихи, впервые написанные в нетра-
диционной для японской поэзии форме так называемого «длинного стиха». Однако
актуальная задача — создание новой поэзии — оказалась нерешенной. Отказав-
шись от старых канонов и обратившись к свободному стиху, авторы сборника пре-
дали забвению идею эстетического воздействия поэзии. Несколько последующих
сборников также оказались неудачными, но сама идея реформы стиха продолжала
оставаться актуальной вплоть до конца ХХ в.
- 133 -
В 1920-х гг. появляется японская пролетарская литература, которая при недо-
статочно высоком эстетическом уровне характеризовалась непосредственностью
чувств, достоверностью в отображении народной жизни. В этот период многие
представители японской интеллигенции объединяются вокруг журналов. В 1924 г.
вокруг одного из журналов сгруппировались «неосенсуалисты», провозглашавшие
новизну чувств и стремившиеся сломать все прежние формы.
Литература послевоенного времени подвергла анализу участие Японии в войне;
молодые авторы писали о взаимоотношениях японского населения и американских
оккупантов. Появилась «литература об атомной бомбе».
Литература Новейшего времени берет отсчет с 1960-х гг., когда появляется мо-
дернистское направление. Модернисты провозгласили главные творческие уста-
новки, среди которых было отсутствие кумиров и традиций, ориентация на описа-
ние мрачных сторон общества и человеческой натуры, свободное обращение к пор-
нографической теме, обусловленное тем, что в мире нет ничего безобразного, всё
достойно описания. Основными темами творчества писателей становятся: тема
одиночества человека в мире (Абэ Кобо); трагедия отчуждения человека от обще-
ства, обманутая молодежь (Оэ Кэндзабуро, лауреат Нобелевской премии). Другой
лауреат Нобелевской премии писатель Кавабата Ясунари работал в духе классиче-
ских традиций национальной литературы, придавая большое значение описанию
прекрасного и изящного. Мисима Юкио и его последователи основное внимание
уделяли внутреннему миру человека, стремясь показать, что человек на самом деле
не тот, каким он предстает перед людьми.
В 1980-е гг. происходит становление и развитие жанра «сверхкороткой фанта-
стической прозы», а также усиление детектива в японской литературе. Появляются
серии детективов со «сквозным» героем; в Японии хорошо знакомы с психологиче-
ским детективом Агаты Кристи и Жоржа Сименона, но динамичный триллер не да-
ется большинству японских авторов; японский современный детектив характеризу-
ется слабой событийностью и — зачастую — пессимистичным концом. Что касает-
ся детской японской литературы, то основная часть произведений конца ХХ в., на-
писанных для детей, имела реалистическую направленность, в отличие от мировой
литературы, которая больше уходила в сказку или фантастику.
Наиболее яркими представительницами литературы женского потока являются
Ёсимото Банана и Хаяси Марико, произведения которых глубоко социальны, а
проблемы любви и взаимопонимания, поднимаемые в них, близки и понятны каж-
дому. Большой популярностью в современной Японии и за ее пределами пользует-
ся писатель-постмодернист Мураками Рю, эпатирующий читателя сценами насилия
и извращений, а также Мураками Харуки, сторонник идей глобализации, интерна-
ционализации японской литературы. Широко известны в Японии комиксы манга;
многие произведения классической японской литературы издаются в комиксах.
- 134 -
В России постоянно увеличивается число художественных переводов и моно-
графических исследований, посвящённых отдельным жанрам, авторам, эпохам в
истории японской литературы (работы Е. В. Маевского, А. А. Долина, В. Н. Марко-
вой, Т. П. Григорьевой, А. Е. Глускиной, Т. И. Бреславец, Т. Л. Соколо-
вой-Делюсиной, Г. Ш. Чхартишвили). В 1973 и 1974 гг. вышли из печати две книги
академика Н. И. Конрада: «Очерки японской литературы» и «Японская литература.
От «Кодзики» до Токутоми»; по сути они представляют собой очерковые изложе-
ния некоторых узловых проблем истории японской литературы. В 1997 г. было из-
дано скрупулезное, фундаментальное исследование В. Н. Горегляда «Японская ли-
тература VIII–XVI вв.: Начало и развитие традиций»; автор рассматривает литера-
туру как часть духовной культуры японского народа, уделяя особое внимание
проблеме формирования и трансформации устойчивых традиций (сквозные сюже-
ты, система образов, эстетические категории). В то же время новая и новейшая
японская литература представляются сегодня недостаточно изученными в России
— особенно по сравнению с литературой древней и средневековой Японии. Наибо-
лее актуальными направлениями работы современных исследователей являются
перевод и комментирование произведений писателей — представителей постмо-
дернизма. Требуются комплексные исследования в данной области.
Использованная литература
Бугаева Д. П., Иванова Г. Д., Максимова Г. Н., Пинус Е. М. Краткая история ли-
тературы Японии. Курс лекций. Л., 1975.
Горегляд В. Н. Японская литература VIII–XVI вв.: Начало и развитие традиций.
СПб., 1997.
Кин Д. Японская литература XVII–XIX столетий. М., 1978.
Конрад Н. И. Японская литература от «Кодзики» до Токутоми. М., 1974.
Рекомендуемая литература
Боронина И. А. Поэтика классического японского стиха (VIII–XIII вв.). М.,
1978.
Бреславец Т. И. Очерки японской поэзии IX–XVII веков. М., 1994.
Бреславец Т. И. Японская классическая литература VIII–XIX вв. Владивосток,
1980.
Глускина А. Е. Заметки о японской литературе и театре. М., 1979.
Григорьева Т. П. Японская литература XX века: Размышления о традиции и
современности. М., 1983.
Конрад Н. И. Очерки японской литературы. М., 1973.
Мещеряков А. Н. Древняя Япония. Культура и текст. М., 1991.

- 135 -
Хрестоматия по истории японской литературы: В 2 т. / сост. М. В. Торопыгина,
К. Г. Маранджян. СПб., 2001.

ЛИТЕРАТУРЫ НАРОДОВ АФРИКИ ЮЖНЕЕ САХАРЫ


На сегодняшний день на африканском континенте существует значительное
количество совершенно разных как по характеру, так и по времени появления ли-
тературных традиций. Для всех этих традиций в отечественной африканистике все
чаще используется термин «словесность»19, понимаемый как собственно литерату-
ра и устное творчество. В ходе исторического развития африканских народов ли-
тература и фольклор были неразрывно связаны друг с другом. И сегодня эти явле-
ния иногда трудно различимы в отличие от западных культур, где более четко раз-
граничены фольклор, литература, публицистика и т. д.
Литературную традицию народов Африки можно классифицировать прежде
всего по языковому принципу: литературы на африканских языках (суахили, фула,
хауса, геэз, амхарском, африкаанс, креольском и др.) и на неафриканских языках,
чаще всего европейских (на английском, французском, голландском, португаль-
ском, арабском). Кроме того, литературные традиции Африки различаются по
региональному признаку: литература народов Западной, Восточной и Южной Аф-
рики. Возможно и более дробное деление: литература Кении, Нигерии, ЮАР, Эфи-
опии и т. д.
Большинство исследователей, занимающихся описанием словесности афри-
канских народов, так или иначе сталкиваются с необходимостью ее периодизации.
Чаще всего выделяют три периода: доколониальный, колониальный и постколони-
альный, то есть период после обретения независимости. Подобная периодизация
вполне очевидна и удобна, когда речь идет о развитии литературы на всем конти-
ненте (единственное исключение составляет Эфиопия, избежавшая участи коло-
нии). Однако чрезмерная обобщенность становится иногда существенным недо-
статком. Поэтому многие исследователи используют дальнейшее деление, харак-
терное для частных литературных традиций.
В основе указанной выше периодизации лежит фактор взаимодействия афри-
канцев с европейской культурой. Несомненно, межэтнические взаимодействия яв-
ляются одним из важнейших стимулов развития африканской культуры в целом. В
первую очередь нужно отметить влияние мусульманской и христианской тради-
ций. Значительное воздействие оказала европейская культура в целом. И, наконец,
необходимо учитывать взаимовлияние словесных традиций различных народов
Африки.

19
Данный термин применительно к суахилийской традиции впервые был введен в работах А. А. Жуко-
ва.
- 136 -
Появление письменности у народов Африки связано с процессами христиани-
зации и исламизации, проходивших в отдельных регионах Африки, а также кон-
тактами с первыми европейцами, основавшими здесь свои поселения.
Арабское письмо получило широкое распространение во многих районах Вос-
точной и Западной Африки. На основе южноаравийской письменности сложилось
эфиопское письмо (староэфиопское письмо появилось к началу нашей эры). В Юж-
ной Африке первые письменные памятники были созданы голландцами на латини-
це (с середины XVII в.); здесь формируется особая культурная общность, частью
которой является язык африкаанс, испытавший влияние европейских и местных
языков. Кроме того, латиницу начинают использовать в регионе, где позже были
основаны колонии Португалии (Ангола, Мозамбик, Гвинея, острова Зеленого
Мыса, Сан-Томе и Принсипи, Кабо-Верде) (с XVI в.) (Ряузова 1979). Острова Зеле-
ного Мыса (Кабо Верде), Сан-Томе и острова Принсипи были необитаемыми к мо-
менту их открытия португальцами, на островах Зеленого Мыса возникла креоль-
ская национальная общность и креольский язык, а на Сан-Томе и Принсипи —
язык форро, результат взаимодействия португальского с африканскими языками
(там же).
Одна из наиболее древних литературных традиций народов Африки южнее Са-
хары — это литература Эфиопии на языке геэз. Литература на геэз началась с «цар-
ских надписей». Подобные надписи посвящались богам в благодарность за успеш-
ное завершение царского похода или завоевания. «Письменность при этом служи-
ла... средством общественной магии, осуществляющим связь между обществом в
лице царя и богами» (Чернецов 1979: 44). Примечательно, что становление многих
африканских литератур на начальном этапе проходило по схожей модели. Пись-
менная традиция на протяжении сравнительно долгого периода оставалась достоя-
нием весьма ограниченного круга людей. Само письмо считалось священным и
чаще всего применялось в магических целях.
Вместе с письменностью африканцы заимствовали книжную культуру, которая
в основном носила религиозный характер. У многих народов, например, фульбе,
хауса, эфиопов, складывались традиции переписывания известных мусульманских
или христианских литературных памятников, появлялись центры переписывания
рукописей. В Эфиопии почти сразу началась переводческая и литературная дея-
тельность, тогда как у исламизированных народов литературная деятельность са-
мих африканцев сравнительно долго ограничивалась переписыванием.
Одними из первых жанров в африканской словесности стала историография
(летописи, хроники, генеалогические списки), параллельно начинают осваиваться
жанры церковной литературы: жития святых, наставления и т. п.
У суахили традиция переписывания не сложилась. Основной литературной
формой старинной суахилийской литературы были тенди, крупные эпические
- 137 -
произведения. Жанр тенди развивался во многом под влиянием арабской литерату-
ры.
Первыми литературными произведениями, созданными в Южной Африке,
были путевые дневники европейских поселенцев. Вплоть до последней четверти
XIX в. для Южной Африки было характерно доминирование «мемуарно-описатель-
ной литературы, унаследовавший традицию создания дневников и журналов хро-
никально-документального характера… регистрирующих жизнь и быт переселен-
цев «колонистов», осваивающих новые земли... Необычайная продуктивность это-
го жанра в условиях Южной Африки поддерживалась его практической необходи-
мостью и жизненной актуальностью» (Миронов 1988: 643).
На протяжении долгого времени у африканских народов сохраняется разграни-
чение литературного языка, языка церкви и официальной сферы (геэз, арабский,
голландский, португальский), и разговорного языка (хауса, пулар/фульфульде, аф-
рикаанс и др.)20. Со временем для разговорного языка было адаптировано письмо
доминирующего официального языка. Появляются первые произведения на тех
языках, которые раньше использовались только в устной речи. Однако они ценятся
невысоко по сравнению с сочинениями на литературном языке.
Период, когда африканские языки и литература на них считались «низкими»,
был, тем не менее, важным этапом в становлении собственно африканской словес-
ности. В качестве примера можно привести язык африкаанс. Его право на суще-
ствование было признано со временем в официальных и литературных кругах, «од-
нако по-прежнему его рассматривают как язык низших и неграмотных слоев, среди
которых официальный английский не имел хождения» (Ошис 1989: 717). Область
применения литературного языка постепенно сужается: использование арабского,
английского, геэз ограничивается официальной сферой и религиозной церковной
литературой.
Вплоть до конца XIX – начала XX в. литература многих африканских народов
была по существу средневековой. Появление современной литературы было связа-
но с колонизацией Африки. Деятельность европейцев стала сильным импульсом
развития литературы африканских народов. В английских колониях была создана
письменность и национальная литература для многих бесписьменных обществ. В
это время появляется большой объем новой литературы — специального, образова-
тельного, художественного характера. Благодаря этому расширяется сфера при-
менения письменных текстов.
Переход к новым литературным формам ознаменовало появление публицисти-
ки. Бурное развитие журналистики, связанное с подъемом антиколониальных дви-
жений и сопротивлением политике культурной ассимиляции, повлекло за собой за-
20
Любопытно, что суахили изначально использовался в качестве литературного языка, нет никаких
свидетельств того, что устный суахили когда-либо противопоставлялся письменному арабскому.
- 138 -
рождение литератур на французском и на английском языках, а также обусловило
формирование современной литературы на португальском и креольском языках.
Основные темы, затрагиваемые африканскими авторами в этот период, — это
столкновение «старого» и «нового», антиколониальная борьба, зарождение интел-
лигенции. Развивается социально-критическая литература, которая в дальнейшем
послужит основой для зарождения жанра романа.
В колониальный период многие африканцы получают доступ к достижениям
современной мировой культуры. В отечественной науке литература этого времени
получила название «литературы переходного типа» — от традиционной словесно-
сти к современной литературе. Характерными чертами подобной литературы яв-
ляются «подвижность жанровых рамок, пестрота повествовательных средств,
несформированность четких творческих принципов» (Громов 2004: 19). Характер-
ными для произведений переходного периода были жанр биографии, ранние фор-
мы исторической прозы, фольклорная и бытописательная литература.
В колониальный период начинается становление национального самосознания
африканцев. В своих произведениях писатели стремятся воссоздать образ «подлин-
ной Африки», опровергнуть созданное колониальной литературой представление о
ней как о «дикой», «нецивилизованной» (там же: 20). Особенно актуальными ста-
новятся вопросы соотношения европейской и африканской культур, о культурном
самоопределении африканских народов, о необходимости поиска важнейших
ценностных ориентиров. Поэтому в творчестве писателей этого времени отчетливо
выражена просветительская и пропагандистская направленность. По мнению Чи-
нуа Ачебе, писатель «должен показать, что африканские народы не от европейцев
впервые узнали, что такое культура; что африканские государства в прошлом вовсе
не были отсталыми, что и у них существовала глубокая философия и свои пред-
ставления о ценностях и красоте, что у них была своя поэзия и чувство собственно-
го достоинства, достоинства, которое многие африканцы утратили в период коло-
ниального господства и которое теперь они вновь должны обрести… Долг писате-
ля — помочь людям вновь обрести утраченное, объяснив им, что с ними произо-
шло и чего они лишились» (Чинуа Ачебе 1966: 54).
Появившаяся массовая литература интенсивно вбирает в себя мировую массо-
вую культуру: жанры (детектив, мелодрама), образы (например, африканский
Джеймс Бонд или Шерлок Холмс), художественные средства.
Вместе с тем сегодня в африканских странах существует богатая элитарная ли-
тература. Современные африканские писатели свободно экспериментируют в обла-
сти литературы, пытаясь выразить в своем творчестве самобытность собственной
культуры, а также затронуть острые социально-политические и нравственные во-
просы, стоящие перед африканцами. Здесь можно обнаружить яркие писательские
работы, которые заслужили в том числе и мировое признание. Нигериец Воле
- 139 -
Шойинка в 1986 г. стал первым лауреатом-африканцем, удостоенным Нобелевской
премии в области литературы. Надин Гордимер — первой южноафриканской жен-
щиной-писателем, получившей Нобелевскую премию (1991 г.). Другой южноафри-
канец, Джон Кутзее, оказался первым писателем, дважды получившим Буке-
ровскую премию (1983 и 1999 гг.), а также лауреатом Нобелевской премии в 2003
г. В 1991 г. лауреатом Букеровской премии стал нигериец Бен Окри, а в 2007-м ни-
гериец Чинуа Ачебе.
На сегодняшний день литературы Африки представляют собой интересное и
многостороннее явление, которое еще ждет своего исследователя. Несмотря на уже
накопленный опыт изучения литературного процесса в Африке, многие вопросы
остаются до сих пор без ответа. Особенно это касается развития африканской сло-
весности в Новейшее время. Серьезным препятствием в ходе подобных исследова-
ний становится малодоступность материала. Благодаря работам А. А. Жукова и
М. Д. Громова наиболее изученной является литература на суахили.
Использованная литературы:
Вольпе М. Литература Эфиопии. М., 1981.
Громов М. Д. Современная литература на языке суахили. М., 2004.
Жуков А. А. Суахили: Язык и литература. СПб., 1997.
История всемирной литературы: В 9 т. М., 1989.
Литературы Африки. М., 1979.
Миронов С. А. Южноафриканская литература на нидерландском языке // Исто-
рия всемирной литературы: В 9 т. Т. 5. М., 1988.
Никифорова И. Д. О национальной специфике западноафриканских литератур.
М., 1970.
Ошис В. В. Литература на языке африкаанс [в первой половине XIX в.] // Исто-
рия всемирной литературы: В 9 т. Т. 6. М., 1989.
Развитие литературы в неевропейских ареалах. Тропическая Африка // Теория
литературы. Литературный процесс. М., 2001. С. 469–597.
Ряузова Е. А. Литературы Анголы, Мозамбика, островов Зеленого Мыса, Сан-
Томе и Принсипи // Литературы Африки. М., 1979. С. 258–289.
Современные литературы Африки: Восточная и Южная Африка. М., 1974.
Современные литературы Африки: Северная и Западная Африка. М., 1973.
Чернецов С. Б. Литература Эфиопии // Литературы Африки. М., 1979.
Чинуа Ачебе. Роль писателя в новой нации / пер. с англ. С. С. Сергеевой // Ли-
тература стран Африки. М., 1966.
Щеглов Ю. К. Современная литература на языках Тропической Африки. М.,
1976.

- 140 -
СТРАНЫ АЗИИ И АФРИКИ В МИРОВОЙ ИСТОРИИ

Изучение истории стран Востока — неотъемлемая и существеннейшая часть вос-


токоведения как комплексной науки. Востоковедно-исторические исследования не
только раскрывают для нас прошлое стран Азии и Африки, но и помогают глубже по-
нять все, что происходит в этих странах сегодня. Недаром в Китае с древних времен
говорят: «Чтобы лучше понять настоящее, необходимо знать прошлое». Восточные
народы бережно хранят свои многовековые традиции и историческую память, у
большинства из них существует длительная традиция историописания.
Азия и Африка занимают особое место в мировой истории. Именно здесь зароди-
лись и развивались первые очаги мировой цивилизации. Древний Египет и Шумер,
Финикия и Ассирия, Древняя Индия и Китай — все это центры самого раннего появ-
ления культуры, письменности, науки на Земле. Долгое время, особенно в период
Средневековья, страны Азии и Африки опережали Европу в своем развитии. Именно
там возникали и развивались величайшие государства того времени: Китайская импе-
рия, Арабский халифат, Монгольское государство Чингис-хана, Османская империя,
империя Великих Моголов. Китай дал миру такие изобретения, как компас и бумага,
порох и книгопечатание, арабы привнесли в мировую цивилизацию достижения в об-
ласти математики и медицины, индийцы разработали исключительно глубокие рели-
гиозно-философские теории, намного опередили Запад в области математики и лин-
гвистики, создали произведения искусства, которые и сегодня поражают человече-
ство. И только Новое время коренным образом изменило ситуацию в мире: Запад вы-
рвался вперед, обогнал страны Азии и Африки и приступил к их колонизации. В пе-
риод колониализма возникает представление о «передовом Западе» и «отсталом Вос-
токе», которое активно культивировалось в западной науке. Странам Азии и Африки
было отказано в способности к самостоятельному прогрессиному развитию без помо-
щи Запада. Колониализм был безоговорочно объявлен благом для народов Востока.
Однако, начиная со второй половины ХХ в., всё вновь стало меняться в мире.
Страны Азии и Африки завоевали независимость; многие из них вступили на путь по-
ступательного прогрессивного развития и добились колоссальных успехов, де-
монстрируя удивительные темпы роста экономики и кардинальные перемены в соци-
альных сферах. Сегодня не только одна Япония, но и Китай, Индия, Южная Корея,
Вьетнам, Таиланд, Малайзия и другие страны впечатляют своими успехами и застав-
ляют задуматься о серьезнейших переменах в современном мире.
В Новое время господствующее положение в исторической науке занимал так на-
зываемый европоцентристский подход, при котором всемирная история рассматрива-
лась, исходя прежде всего из выработанных на европейском материале принципов. И
именно благодаря исследованиям востоковедов-историков, а в последнее время —
ввиду успехов национальных исторических школ в странах Азии и Африки, наметил-
ся серьезный отход от европоцентризма.
Для стран Востока характерно особое уважение к историописанию. Историческим
знаниям здесь всегда придавалась особая значимость. Имена многих выдающихся ис-
ториков остались в памяти своих народов на многие века и тысячелетия.
По праву, «отцом китайского историописания» считается великий историк и мыс-
литель Сыма Цянь (145–86(?) гг. до н. э.). Им создан колоссальный труд по истории
Китая «Ши цзи» («Исторические записки»), ставший образцом для всех последующих
обобщающих трудов по истории китайских династий, как в плане структуры, так и по
принципам изложения исторического материала. Историческое развитие, согласно
представлениям Сыма Цяня, проходит своеобразными циклами, в которых отчетливо
прослеживаются периоды подъема, расцвета и упадка.
Следует также упомянуть имя выдающегося персидского государственного деяте-
ля и ученого-энциклопедиста Рашид ад-Дина (около 1247–1318), создавшего фунда-
ментальное историческое сочинение «Джами ат-Таварих» (в русской традиции —
«Сборник летописей»). Значение данного труда состоит в том, что автор попытался
написать поистине мировую историю, включив в нее материалы не только по истории
мусульманских народов, но также Европы, Китая, Индии и других стран.
Источниковедение
К числу базовых категорий исторической науки относится «исторический источ-
ник». Для востоковеда «источник» — также одно из ключевых понятий. Лишь опира-
ясь на источники, можно с достаточной долей уверенности говорить о событиях и яв-
лениях, происходивших в странах Востока. Изучение любых событий, имевших место
как в далеком прошлом, так и в достаточно близкое к нам время, всегда должно начи-
наться с рассмотрения максимально возможного числа имеющихся источников по
данному периоду, касающихся интересующего нас события.
К числу «источников» историки относят самые различные письменные и веще-
ственные памятники и материалы, которые несут в себе информацию о прошлом. В
зависимости от того, какой вопрос предстоит рассмотреть, востоковед-историк об-
ращается либо к письменному документу (к ним относятся исторические хроники,
жизнеописания отдельных личностей, делопроизводственные документы, отчеты, сте-
нограммы, литературно-художественные произведения и т. д.), либо к предметам ма-
териальной культуры (орудия труда, предметы быта, архитектурные сооружения, из-
делия художественного творчества). За прошедшее столетие круг источников резко
расширился, прежде всего за счет внедрения в жизнь общества средств массовой ин-
формации. В настоящее время важнейшими источниками стали пресса, радио- и теле-
программы, аудио- и видеопродукция. На рубеже XX и XXI вв. понятие «источник»
стало применяться и к такой современной системе получения информации, какой яв-
- 142 -
ляется глобальная информационная сеть Интернет, ежедневно расширяющая круг
пользователей. Не исключено, что уже в самое ближайшее время для получения све-
дений о повседневной жизни людей, их менталитете историки обратятся и к такому
специфическому виду источников, как реклама.
В XIX в. историки ввели в научный оборот понятие «первоисточник». Дело в том,
что к тому времени термин «исторический источник» стал применяться к поздней-
шим спискам, редакциям и публикациям источников более раннего времени.
Соотнесение понятий «источник» и «первоисточник» не всегда однозначно.
Например, в настоящее время практически во всех странах в больших масштабах осу-
ществляется публикация