Вы находитесь на странице: 1из 4

Иван Алексеевич БУНИН Тёмные аллеи (Тамни дрвореди)

В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной
многими чёрными колеями, к длинной избе, в одной связи которой была казённая почтовая станция, а в другой
частная го́рница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил
закиданный грязью таранта́с с полуподнятым верхом, тройка довольно простых лошадей с подвязанными от
сля́коти хвоста́ми. На ко́злах таранта́са сидел крепкий мужик в ту́го подпоясанном армяке́, серьёзный и
темноликий, с редкой смоляно́й бородо́й, похожий на старинного разбойника, а в тарантасе стройный старик-
военный в большом карту́зе и в николаевской серой шинели с бобро́вым стоячим воротником, ещё чернобровый,
но с белыми уса́ми, которые соединялись с такими же бакенба́рдами; подбородок у него был пробрит, и вся
наружность имела то сходство с Александром II, которое столь распространено было среди вое́ нных в по́ру его
царствования; взгляд был тоже вопроша́ющий, строгий и вместе с тем усталый.
Когда лошади стали, он вы́кинул из тарантаса ногу в военном сапоге с ровным голени́щем и, придерживая
руками в за́мшевых перчатках по́лы шинели, взбежал на крыльцо избы.
– Налево, ваше превосходительство! – грубо крикнул с ко́зел ку́чер, и он, слегка́ нагнувшись на пороге от
своего высокого роста, вошёл в сенцы́, потом в горницу налево.
В горнице было тепло, сухо и опря́тно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый чистой
суровой скатертью стол, за столом чисто вымытые лавки; кухонная печь, занимавшая дальний правый угол, ново
белела мелом, ближе стояло нечто вроде тахты́, покрытой пегими попо́нами, упиравшейся отвалом в бок печи,
из-за печной заслонки сладко пахло щами – разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом.
Приезжий сбросил на лавку шинель и оказался ещё стройнее в одном мундире и в сапогах, потом снял
перчатки и картуз и с усталым видом провел бледной худой рукой по голове – седые волосы его с начёсами на
виска́х к углам глаз слегка курчавились, красивое удлинённое лицо с тёмными глазами хранило кое-где мелкие
следы оспы. В горнице никого не было, и он неприязненно крикнул, приотворив дверь в сенцы:
– Эй, кто там!
Тотчас вслед за тем в горницу вошла темноволосая, тоже чернобровая и тоже еще красивая не по возрасту
женщина, похожая на пожилую цыганку, с тёмным пушко́м на верхней губе и вдоль щёк, лёгкая на ходу, но
полная, с большими грудями под красной кофточкой, с треугольным, как у гусыни, животом под чёрной
шерстяной юбкой.
– Добро пожаловать, ваше превосходительство, – сказала она. – Покушать изволите или самовар
прикажете?
Приезжий мельком глянул на её округлые плечи и на лёгкие ноги в красных поношенных татарских туфлях
и отрывисто, невнимательно ответил:
– Самовар. Хозяйка тут или служишь?
– Хозяйка, ваше превосходительство.
– Сама, значит, держишь?
– Так точно. Сама.
– Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведёшь дело?
– Не вдова, ваше превосходительство, а надо же чем-нибудь жить. И хозяйствовать я люблю.
– Так. Так. Это хорошо. И как чисто, приятно у тебя.
Женщина всё время пытли́во смотрела на него, слегка́ щу́рясь.
– И чистоту люблю, – ответила она. – Ведь при господах выросла, как не уметь прилично себя держать,
Николай Алексеевич.
Он быстро выпрямился, раскрыл глаза и покраснел:
– Надежда! Ты? – сказал он торопливо.
– Я, Николай Алексеевич, – ответила она.
– Боже мой, боже мой! – сказал он, садясь на лавку и в упо́р глядя на неё. – Кто бы мог подумать! Сколько
лет мы не видались? Лет тридцать пять?
– Тридцать, Николай Алексеевич. Мне сейчас сорок восемь, а вам под шестьдесят, думаю?
– Вроде этого… Боже мой, как странно!
– Что странно, су́дарь?
– Но все, все… Как ты не понимаешь!
Усталость и рассеянность его исчезли, он встал и решительно заходил по горнице, глядя в пол. Потом
остановился и, краснея сквозь седину́, стал говорить:
– Ничего не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда попала? Почему не осталась при господах?
– Мне господа вскоре после вас во́льную дали.
– А где жила потом?
– Долго рассказывать, сударь.
– Замужем, говоришь, не была?
– Нет, не была.
– Почему? При такой красоте, которую ты имела?
– Не могла я этого сделать.
– Отчего же не могла? Что ты хочешь сказать?
– Что ж тут объяснять. Небо́сь помните, как я вас любила.
Он покраснел до слёз и, нахму́рясь, опять зашагал.
– Всё проходит, мой друг, – забормотал он. – Любовь, молодость – всё, всё. История по́шлая,
обыкнове́нная. С годами всё проходит. Как это сказано в книге Иова? «Как о воде протекшей будешь
вспоминать».
– Что кому Бог дает, Николай Алексеевич. Молодость у всякого проходит, а любовь – другое дело.
Он поднял голову и, остановясь, болезненно усмехнулся:
– Ведь не могла же ты любить меня весь век!
– Значит, могла. Сколько ни проходило времени, всё одним жила. Знала, что давно вас нет прежнего, что
для вас словно ничего и не было, а вот… Поздно теперь укорять, а ведь, правда, очень бессердечно вы меня
бросили, – сколько раз я хотела руки на себя наложить от обиды от одной, уж не говоря обо всём прочем. Ведь
было время, Николай Алексеевич, когда я вас Николенькой звала, а вы меня – помните как? И всё стихи мне
изволили читать про всякие «тёмные аллеи», – прибавила она с недоброй улыбкой.
– Ах, как хороша ты была! – сказал он, качая головой. – Как горяча, как прекрасна! Какой стан, какие глаза!
Помнишь, как на тебя все заглядывались?
– Помню, сударь. Были и вы отменно хороши. И ведь это вам отдала я свою красоту, свою горячку. Как же
можно такое забыть.
– А! Всё проходит. Всё забывается.
– Всё проходит, да не всё забывается.
– Уходи, – сказал он, отворачиваясь и подходя к окну. – Уходи, пожалуйста.
И, вынув платок и прижав его к глазам, скороговоркой прибавил:
– Лишь бы Бог меня простил. А ты, видно, простила.
Она подошла к двери и приостановилась:
– Нет, Николай Алексеевич, не простила. Раз разговор наш коснулся до наших чувств, скажу прямо:
простить я вас никогда не могла. Как не было ничего дороже вас на свете в ту пору, так и потом не было. Оттого-
то и простить мне вас нельзя. Ну да что вспоминать, мёртвых с пого́ста не носят.
– Да, да, не к чему, прикажи подавать лошадей, – ответил он, отходя от окна уже со строгим лицом. – Одно
тебе скажу: никогда я не был счастлив в жизни, не думай, пожалуйста. Извини, что, может быть, задеваю твоё
самолюбие, но скажу откровенно – жену я без памяти любил. А изменила, бросила меня ещё оскорбительней, чем
я тебя. Сына обожал – пока рос, каких только надежд на него не возлагал! А вышел негодя́й, мот, нагле́ц, без
сердца, без чести, без совести… Впрочем, всё это тоже самая обыкновенная, пошлая история. Будь здорова,
милый друг. Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни.
Она подошла и поцеловала у него руку, он поцеловал у неё.
– Прикажи подавать…
Когда поехали дальше, он хмуро думал: «Да, как прелестна была! Волшебно прелестна!» Со стыдом
вспоминал свои последние слова и то, что поцеловал у ней руку и тотчас стыдился своего стыда. «Разве неправда,
что она дала мне лучшие минуты жизни?»
К зака́ту проглянуло бледное солнце. Кучер гнал ры́сцой, всё меняя чёрные колеи́, выбирая менее грязные,
и тоже что-то думал. Наконец сказал с серьёзной грубостью:
– А она, ваше превосходительство, всё глядела в окно, как мы уезжали. Верно, давно изволите знать её?
– Давно, Клим.
– Баба – ума палата. И всё, говорят, богатеет. Деньги в рост даёт.
– Это ничего не значит.
– Как не значит! Кому ж не хочется получше пожить! Если с совестью давать, худого мало. И она, говорят,
справедлива на это. Но крута! Не отдал вовремя – пеняй на себя.
– Да, да, пеняй на себя… Погоняй, пожалуйста, как бы не опоздать нам к поезду…
Низкое солнце жёлто светило на пустые поля, лошади ровно шлёпали по лужам. Он глядел на мелькавшие
подковы, сдвинув чёрные брови, и думал:
«Да, пеня́й на себя. Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а истинно волшебные! „Кругом шиповник
алый цвёл, стояли тёмных лип аллеи…“ Но, боже мой, что же было бы дальше? Что, если бы я не бросил её?
Какой вздор! Эта самая Надежда не содержательница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего
петербургского дома, мать моих детей?»
И, закрывая глаза, качал головой. 20 октября 1938
нена́стье се́ни, мн. сене́й, сеня́м; уменьш. се́нцы небо́сь – вероятно, должно быть
казённый; казна́ опря́тно – чисто, аккуратно нахму́риться
колея́ тахта́ – низкий диван без спинки по́шлый
го́рница – комната; чистая половина попо́на - покрывало для лошадей руки на себя наложи́ть
избы отвал (дивана) обо всём про́чем
таранта́с – дорожная крытая повозка заслонка (печи) стан ! девичий стан
сля́коть ж.р. щи, щами (т.п.) отме́нно – очень хорошо
хвост начёс горя́чка
ко́злы мн., ко́зел висо́к, виска́; мн. виски́, виско́в, виска́м пого́ст – кладбище (сельское)
ту́го; туго́й – крепко натянутый курча́виться (волосы у висков) негодя́й
армя́к – кафтан из толстого сукна о́спа мот
смоляно́й (смола́) пушок нагле́ц
карту́з – мужской головной убор с ко́фточка ры́сца (ехать рысью)
козырьком пытли́во баба – ума палата
бобр, бобро́вый щу́риться; щурить глаза деньги в рост даёт
бакенбарды в упо́р (смотреть) ровно шлёпать
голени́ще (часть сапога); го́лень су́дарь устар. – господин сдви́нуть брови
за́мша –выделанная тонкая кожа седина́ – седые волосы пеня́й на себя
пола́, мн. по́лы (пальто, кафтана) во́льную дали (кому) шипо́вник
ку́чер вздор
Иван Алексеевич Бунин (1870-1953)
русский писатель, лауреат Нобелевской премии (1933 г.,"за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской
классической прозы").
И. А. Бунина называют последним русским классиком, представителем уходящей дворянской культуры. Его произведения
проникнуты трагическим ощущением обречённости старого мира. Блестящий стилист, мастер короткого рассказа,
пейзажной лирики.
Почётный академик Петербургской АН (1909).
В 1920 эмигрировал во Францию. Разрыв с Родиной (навсегда) был мучителен для писателя.
В лирике продолжал классические традиции (сборник "Листопад", 1901).
Повести и рассказы: "Антоновские яблоки", 1900 (показал, часто с ностальгическим настроением, оскудение дворянских
усадеб), "Деревня", 1910 "Суходо́л", 1911, (жестокий лик деревни), "Господин из Сан-Франциско", 1915 (гибельное забвение
нравственных основ жизни).
Дневником событий жизни страны и размышлений писателя во время революций 1917 г. стала книга публицистики
"Окаянные дни",1918 (резкое неприятие Октябрьской революции; опубликована в 1925).
В автобиографическом романе "Жизнь Арсеньева" (1930) - воссоздание прошлого России, детства и юности писателя.
Трагичность человеческого существования в новеллах о любви: сборник рассказов "Митина любовь", 1925, «Солнечный
удар», сборник "Тёмные аллеи", 1943. Произведения этого периода пронизаны мыслью о России, о трагедии русской
истории 20 века, об одиночестве современного человека, которое только на краткий миг нарушается вторжением любовной
страсти. Писал мемуары. Перевёл "Песнь о Гайавате" Г. Лонгфелло (1896).
Вo время столетия гибели А. С. Пушкина (1937) Бунин, выступая на вечерах памяти поэта, говорил о "пушкинском служении
здесь, вне Русской земли". Похоронен в Париже.
Основные произведения:
Стихи: Сборник "Листопад" (1901)
Рассказы: - "Антоновские яблоки" (1900)
- "Сны" (1904)
- "Чаша жизни" (1913)
- "Господин из Сан-Франциско" (1915)
-"Лёгкое дыхание" (1916)
- "Петлистые уши" (1917)
- "Сны Чанга" (1916, опубл. 1918) Ещё до появления “Тёмных
- "Митина любовь" (1924)
аллей” он пишет: “Блаженные часы проходят, и
- Книга новелл "Тёмные аллеи" (1943)
Повести: - "Деревня" (1910) надо, необходимо... хоть что-нибудь сохранить,
- "Суходол" (1912) то есть противопоставить смерти, отцветанию
Романы: - "Жизнь Арсеньева" (1927-1933) шиповника”.
- Литературно-философское исследование "Освобождение Толстого" По форме рассказы сборника "Тёмные аллеи"
(1917) — самые сюжетные из всего созданного
Циклы путевых очерков: писателем. Сам Бунин очень любил эту книгу.
-"Тень птицы" (1908) "Темные аллеи" считаю, может быть, самой
-"Храм солнца" (1909) лучшей моей книгой в смысле сжатости, живости
Переводы: - "Песня о Гайавате" (1896, 2 издание 1898) Г. Лонгфелло
- Философские драмы Дж. Байрона "Каин" (1905), "Манфред" (1904)
и вообще литературного мастерства", — писал
он.
Кума
Дачи в сосновых лесах под Москвой. Мелкое озеро, купальни возле топких берегов.
Одна из самых дорогих дач недалеко от озера: дом в шведском стиле, прекрасные старые сосны и яркие цветники перед обширной террасой.
Хозяйка весь день в легком нарядном матинэ с кружевами, сияющая тридцатилетней купеческой красотой и спокойным довольством летней жизни.
Муж уезжает в контору в Москву в девять утра, возвращается в шесть вечера, сильный, усталый, голодный, и тотчас идет купаться перед обедом, с
облегчением раздевается в нагретой за день купальне и пахнет здоровым потом, крепким простонародным телом…
Вечер в конце июня. Со стола на террасе еще не убран самовар. Хозяйка чистит на варенье ягоды. Друг мужа, приехавший на дачу в гости на
несколько дней, курит и смотрит на ее обнаженные до локтей, холеные, круглые руки. (Знаток и собиратель древних русских икон, изящный и сухой
сложением человек с небольшими подстриженными усами, с живым взглядом, одетый как для тенниса.) Смотрит и говорит:
– Кума, можно поцеловать руку? Не могу спокойно смотреть.
Руки в соку, – подставляет блестящий локоть.
Чуть коснувшись его губами, говорит с запинкой:
– Кума…
– Что, кум?
– Знаете, какая история: у одного человека сердце ушло из рук, и он сказал уму: прощай!
– Как это сердце ушло из рук?
– Это из Саади, кума. Был такой персидский поэт.
– Знаю. Но что значит сердце ушло из рук?
– А это значит, что человек влюбился. Вот как я в вас.
– Похоже, что и вы сказали уму: прощай.
– Да, кума, сказал.
Улыбается рассеянно, будто занятая только своим делом:
– С чем вас и поздравляю.
– Я серьезно.
– На здоровье.
– Это не здоровье, кума, а очень тяжелая болезнь.
– Бедный. Надо лечиться. И давно это с вами?
– Давно, кума. Знаете, с каких пор? С того дня, когда мы с вами ни с того ни с сего крестили у Савельевых,  – не понимаю, какая нелегкая дернула их
позвать крестить именно нас с вами… Помните, какая метель была в тот день, и как вы приехали вся в снегу, возбужденная быстрой ездой и метелью, как я
сам снял с вас соболью шубку, и вы вошли в залу в скромном белом шелковом платье, с жемчужным крестиком на слегка открытой груди, а потом держали
ребенка на руках с завернутыми рукавчиками, стояли со мной у купели, глядя на меня с какой-то смущенной полуулыбкой… Тут-то и началось между нами
что-то тайное, какая-то греховная близость, наше как бы уже родство и оттого особенное вожделение.
– Parlez pour vous… 1
– А потом мы рядом сидели за завтраком, и я не понимал – то ли это от гиацинтов на столе так чудесно, молодо, свежо пахнет или от вас… Вот с тех
пор я и заболел. И вылечить меня можете только вы.
Посмотрела исподлобья:
– Да, я этот день хорошо помню. А что до леченья, то жаль, что Дмитрий Николаевич нынче ночует в Москве,  – он бы вам тотчас посоветовал
настоящего доктора.
– А почему он ночует в Москве?
– Сказал утром, уходя на станцию, что нынче у них заседание пайщиков, перед разъездом. Все разъезжаются – кто в Кисловодск, кто за границу.
– Но он мог бы с двенадцатичасовым вернуться.
– А прощальное пьянство после заседания в «Мавритании»?
За обедом он грустно молчал, неожиданно пошутил:
– А не закатиться ли и мне в «Мавританию» с десятичасовым: вдребезги напиться там, выпить на брудершафт с метрдотелем?
Она посмотрела длительно.
– Закатиться и меня одну оставить в пустом доме? Так-то вы помните гиацинты!
И тихо, будто задумавшись, положила ладонь на его лежавшую на столе руку…
Во втором часу ночи, в одном шлафроке, он прокрался из ее спальни по темному, тихому дому, под четкий стук часов в столовой, в свою комнату, в
сумраке которой светился в открытые на садовый балкон окна дальний неживой свет всю ночь не гаснущей зари и пахло ночной лесной свежестью.
Блаженно повалился навзничь на постель, нашарил на ночном столике спички и портсигар, жадно закурил и закрыл глаза, вспоминая подробности своего
неожиданного счастья.
Утром в окна тянуло сыростью тихого дождя, по балкону ровно стучали его капли. Он открыл глаза, с наслаждением почувствовал сладкую
простоту будничной жизни, подумал: «Нынче уеду в Москву, а послезавтра в Тироль или на озеро Гарда», – и опять заснул.
Выйдя к завтраку, почтительно поцеловал ее руку и скромно сел за стол, развернул салфетку…
– Не взыщите, – сказала она, стараясь быть как можно проще, – только холодная курица и простокваша. Саша, принесите красного вина, вы опять
забыли…
Потом, не поднимая глаз:
– Пожалуйста, уезжайте нынче же. Скажите Дмитрию Николаевичу, что вам тоже страшно захотелось в Кисловодск. Я приеду туда недели через
две, а его отправлю в Крым к родителям, там у них чудная дача в Мисхоре… Спасибо, Саша. Вы простокваши не любите, – хотите сыру? Саша, принесите,
пожалуйста, сыр…
– «Вы любите ли сыр, спросили раз ханжу», – сказал он, неловко смеясь. – Кума…
– Хороша кума!
Он взял через стол и сжал ее руку, тихо говоря:
– Правда приедете?
Она ответила ровным голосом, глядя на него с легкой усмешкой:
– А как ты думаешь? Обману?
– Как мне благодарить тебя!
И тотчас подумал: «А там я ее, в этих лакированных сапожках, в амазонке и в котелке, вероятно, тотчас же люто возненавижу!»
25 сентября 1943

*****************************************************************************************************

цитата:
"Не пекитесь о равенстве в обыденности, в ее зависти, ненависти, злом состязании. Там равенства не может быть, никогда не было и не будет".
("Слепой", 1924)

1 Говорите за себя… (франц.).

Оценить