Вы находитесь на странице: 1из 10

Еза, енза…

Это слово на юговостоке и западе болгарской языковой области


распространено в значении ‘болезнь’, часто оно находится в проклятиях и
анафемах без лексического значения
Езата да…!
Фанала…
енза ‘болезнь’ (район Страндза, см. Горов…), ‘насморк’ (Малко
Таоново..), енза ‘эпидемическая болезнь’(Малко…), енза ‘рана’ (Геров 1, 10),
енци ‘болезни’ (Арх. …), ендза ‘болезнь’ (Кичево…), Ендза те убила!
(Благоевград…; к этому производное слово ензам ‘хромать’(Прилеп…);
далее яндза (Охрид…)‘заразная или смертельная болезнь’ ‘эпидемия’
(Куманово…). Этот вариант заимствован также в арумынское iandza ‘черт’ в
проклятии iandza … Папахаги (1974..) указывает неточно болг. Jendza в
качестве исходной формы. Дальнейшим вариантом является йъндза
‘болезненное состояние, при котором дрожат от холода, как при высокой
температуре ’ и в проклятиях йъндза… или йъндза… (Охрид…250). Кончев
приводит в своем архиве также форму ъндза в подобном значении.
Поскольку в западно- и восточнославянских языках соответствующее
слово обозначает злого женского демона (см. ниже), его изначальное
значение с большой уверенностью можно определить как
персонифицированную, обусловленную демоном болезнь, отсюда это и
должно здесь рассматриваться.
В своем фольклорном собрании из района Кюстендил приводит
Любенов (Любенов…) также для болгарского языка значение ‘злой женский
демон’. (Cтр. 24). Он сообщает об одном ритуале, в котором принимает
участие Баба Ега, Баба Петкана и Гурелива среда и истолковывает Баба Ега
как богиню суеверия, колдовства и заклинаний, ужасную старуху,
передвигющуюся на металлическом пруте. Это сообщение, которое никаким
другим документом для такой формы и значения не подтверждается, можно
подозревать в качестве мифологизирующей интерпретации под влиянием
известного русского сказочного образа Бабы Яги. В этом месте Любенов
утверждает, что имя этой фигуры содержится в проклятии: Ега го порази
(Умленски…). Правда речь здесь идет скорее о безличном выражении, сравн.
Поразило те! (Красава …), и ега можно рассматривать как союз ‘пусть; да’.
Итак суждение любенова остается для варианта ега сомнительным, не
внушающим доверия.
Форма *едза в производном слове едзав 'покрытый ранами ' (XVII ст.,
райое Кюстендил) подтвержден документально (см. БЕР 2, 111).
Эти формы происходят от др. болг. … 'болезнь, слабость, недуг'
(Супр. …). Формы енза, ендза сохранили ринофонию, как это характерно для
соответствующих наречий. В формах яндза, йъндза древнеболг. …
подвергается умлауту с переходом в … (ср. язик, йъзик, см. БЕР 2,111).
Также соответствия в прочих славянских языках имеют абстрактное
значение: сербохорв. jеза ‘болезнь’ (в старой литературе), ‘озноб, дрожание
(от холода, страха), (на востоке языковой области)’, ‘гнев, ярость’(на западе
языковой области) и производные jезив ‘больной, слабый’ ‘опасный’ (Вук),
jезина ‘худоба вследствие внутренней болезни’ (Скок …), jезити ‘причинять
неприятность’, словен. jеzа ‘гнев’, jеzav ‘гневный, разъяренный’
(Плетерчник), jeziti ‘cердить, раздражать’.
В восточно- и западнославянских языках соответствующие слова
имеют напротив мифологическое значение:
рус. диал. Ега, Ега-баба (Архангельск …), егабовна (Архангельск…),
еги-баба то же самое (Вятка), ‘злая баба’ (север языковой обл., Олонецк…),
егибисна ‘дочь ведьмы’(Вятка), егибиха=баба-яга (Вятка), егибица ‘ведьма,
преступница’ (Новгород), егибишна=баба-яга (Вятка …), егибоба 'баба-яга'
(Вятка), 'злая баба, ведьма'рославль), егибова ‘ведьма (ругательное слово для
старых женщин’ (Новгород), яга, баба-яга, яга-баба, ягая ‘ведьма (в сказках),
белорус. яга ' ‘ведьма’, баба-яга, ига ‘злая баба, ведьма’, укр. язя 'ведьма, язі-
баба ‘ведьма’, ‘покрытая волосами гусеница’. Ст. чешск. jeze, jezenka, jezinka
‘злой сказочный женский образ’, lamia (в виде свиньи с женским лицом и
конскими ногами), чешск. jezinka ‘злая баба, лесовичка, которая завлекает
детей и тянет их в воду’ (Гебауер …), jezibaba, jedibaba, диал. jaza ‘злая
баба’, словацк. jagababa, je(n)dzibaba, jenzibaba, польск. (также диал.) jedza (с
XV в.), jedzona … idza ‘фурия, ведьма, злая баба’, jedzic sie ‘сердиться’,
кашуб. jaза, jazа, jiза ‘злая баба, ведьма, колдунья’, jazebaba ‘алчная склочная
баба, ведьма, колдунья’, jazec sa, jiзec sa ‘сердиться’ (Сыхта 2, 90).
Эти формы можно вывести из праслав. *(j)ega, *(j)eza ‘женский демон
болезни’, ‘болезнь’ (ср. Брюкнер, …). Относительно чередования звуков g/z
сравн. староболг. льга:лъsа ‘легкость, возможность’, стьга:стьзя ‘тропинка’,
рус. стега:стезя, рус. диал. польга: польза ‘польза’, болг. върга:вързулф
(район Тетевен, см. Стойчев 1915:249). [Стр. 25]. Согласно Беличу 1921:34;
… 1,578 восточнослав. *(j)ega является результатом вторичного
выравнивания по аналогии (ср. польск. uga с uldze). Скок (1,780) объясняет
рус. яга как форму, искаженную через табу. Махек (1968:225) считает
появление z,dz влиянием со стороны слова jed ‘яд’ (чешск. jedibaba).
Наиболее вероятной является однако точка зрения, что речь идет о вариантах
словообразования (см. Брюкнер …..1,481): *(j)ega, *(j)egja; -ja придает
основному компоненту сложного слова более абстрактное значение (см.
Махек 1954:226). В самом деле формы на –а имеют чаще всего личное,
мифологическое значение, а формы на –ja – абстрактное (‘болезнь, слабость,
гнев’).
Праслав. слово явлется родственным с лит. ingis ‘лентяй’, ingas
‘ленивый, вялый’, лит. engti ‘душить, угнетать, мучить’, лат. igt, igstu
‘пропадать, изнемогать; быть угрюмым, неприветливым’, igns ‘угрюмый,
неприветливый’, др. исл. ekki ‘горе, боль’, англосакс. inca ‘вопрос, сомнение,
горе, боль’; *(j)ega является отглагольным существительным от
незасвидетельствованного глагола *eg-ti (см. ЭССЯ …69), сравн. лит. engti.
Эти формы восходят к варианту с назальной вставкой *ing от индоевр. *aig
‘больной, расстроенный’(Покорны 1959:13). От той же формы с назальной
вставкой можно вывести хетт. hinkan ‘эпидемия, чума, смерть’ (… 547).
Относительно критики этой этимологии см. приведенную у Тишлера (1978…
9) литературу. Хетское слово объясняется там как именное производное
слово от hink ‘передавать, уступать’.
Эти формы с носовой вставкой можно объяснить хетс. hinkan
‘инфекционная болезнь, чума, смерть’ (Coouvreur 1937…). Относительно
критики этой этимологии см. литературу, приведенную в Тишлера
(1978:248–9). Хетское слово объясняется там как именное производное слово
от hink ‘передать, отдавать’.
Сравниваемое Майером (1891:157) алб. i idhёt ‘горький’ (отвергнутое
Бернекером, SEW 1,269 и Фасмером, REW 3, 479) происходит от *indh-,
вариант от *ai-dh ‘гореть’ и родственное с лит. aitrus (< *ai-tro-), см.
Покорны 1959:12–13, Вальде-Хофман 1965:16.
Без носовой вставки представлен корень *aig- ‘больной’ в лат. aeger
‘расстроенный, плохо себя чувствующий, больной’ (см. Бернекер… :547).
Возражение Милевскиса (1937…), что форма с назальной вставкой
должна была бы привести к *aig- (лат. аeg-) слав. ing-‫ﺣ‬ig , во всяком случае
не является обоснованной, ср. старопрус. insuwis *(j)esykъ.
Бенвенист (1955:185) и Топоров (1960:209–10) сводят
рассматриваемое славянское слово вместе с хетт. henkan ‘эпидемия, чума’,
кельт. *ank- (древнеирл. еc, кимр. angen ‘смерть’), греч. *ank- () к en-k (=en-
k), корню n ‘убивать’, основа II которого *n-ek- сдержится в древнеинд. nas-
‘исчезать’, лат. necare ‘убивать’. Связь с ирл. ess ‘смерть’ easadh
‘болезнь’предполагает уже Пиктет (1856:346).
Связь с рус. ягнуть ‘уколоть’(Потебня 1895:91, примечание 7),
общеславянское jag- ‘колющий, острие’ происходит от мифологических и
семантических соображений [Стр. 26]. (Брюкнер 1913 б:318 сопоставляет лит
giltine ‘персонифицированная смерть’), однако не объединяется с
фонетически со всем рядом.
Полак (1977:288) считает индоевропейское родство слав. *(j)ega, *(j)za
cомнительным из семантических оснований, поскольку по его мнению по
причине табу не могло применяться никакое пейоративное слово для демона,
и указывает на восточноостякское anaege ‘жена старшего брата или дяди’
‘мачеха, тетка’anke ‘мать’, вогульское aange ‘жена старого родственника’ в
качестве возможного источника заимствования. Отстаиваемый им
“параллелизм с славянским *(j)ega как в структуре звука, так и в значении”
не заходит очень далеко: следовало бы ожидать слав. *ag (а не *(j)eg), сверх
того эту связь следовало бы отвергнуть по фонетической причине. Согласно
Поляку южнославянск. *(j)eza ‘болезнь’следует отделить от восточно- и
западнославянских слов, которые обозначают демона. Против такого
разделения говорит прежде всего соответствие производных слов: словен.
jeziti ‘сердить, раздражать’, польск. jedzic sie ‘сердиться’, кашубск. jaзec sa,
jiзec sa ‘сердиться’. То, что болезни на известной ступени развития
преимущественно приписывались демонам (прежде всего женским), является
известным фактом. Для идентичности обозначений для демона и
причиненной им болезни сравним примеры относително бяс.
Типологический анализ изображаемого в западно- и
восточнославянских сказках образа демона с помощью этнологических
данных свидетельствует, что он объединяет в себе черты олицетворения
смерти (Потебня…:127), госпожи зверей (Иванов-Топоров…) и жрицы,
которая оказывает влияние при ритуале захоронения (Иванов-Топоров 179) и
ритуалах инициации (Пропп…30). В качестве образа демона она не
принадлежит давно к действующим народным верованиям, а является чисто
сказочной фигурой и как такова лишается этих опасностей. Напротив
применение этих слов в значении ‘болезнь’ в болгарском языке указывает
прежде всего в проклятиях и анафемах на изначальную опасность
причиненной демоном болезни. Cтр. 27.

1. мора,
2. Мара ( Марен…)
Общеболгарское мора обозначает ‘домовой, злой дух, кошмар,
кошмарный сон’, диал. ‘ощущение тяжести в груди’ (район Софии, см.
Божкова 1962 : 255). Далее подтверждается следующими диалектными
вариантами: мора ‘злой дух’. (Момчиловци, …см. Стойчев 1965: 204), ‘душа
убитого, который был захоронен не согласно предписаниям’ (Бобошево,…
см. Кепов 1936: 113), ‘горе, тяжелая душевная болезнь’ (…458), муръ
‘заразная смертельная болезнь, чума’ (Стойков…), моръ то же самое
(Стойчев..), мура ‘,болезнь’(…), морава ‘ночной кошмар’ ‘душа умершего,
которая является человеку во сне’ (…126), ‘существо, которое ночью
высасывает у человека силу’ (… 111), мурава ‘кошмар (на теле видно синее
пятно размером с каплю как след муравы’ (…Дельчев), моравата ‘невидимое
существо, которое является спящим; от его появления возникают синие пятна
на теле’ (… 6), морава ‘кошмар’ ( 209), марава ‘ночной кошмар’ (…204),
мрава ‘то же самое’ (… 210).
Из древнеболгарского слово заимствовано в среднегреческое … , одно
из имен убивающего детей духа Гелло (сообщено Лео Аллатиусом …139),
новогреч. … . В румынском имеется производное от древнеболгарского слова
на румынской основе moroj, muroj ‘дух некрещеного умершего ребенка’(…
184). Более новое заимствование из болгарского в рум. – mora ‘кошмар’ (…
821). Албанское more ‘кошмар’, диал ‘эпилепсия’не содержит никаких
отличительных признаков, которые могли бы указать время заимствования.
Болгарское слово имеет богатые языковые и вещественные
соответствия в прочих славянских языках: ксл. … , сербохорв. мора ‘ночной
кошмар’ ‘ночная бабочка’, диал. мора ‘невидимое женское существо, которое
может превратиться в кошку, муху или козу’(Этимология…), хорват. mura
(…146), к этому производные морина ‘незамужняя девушка, которая ночью
приодит в уныние людей’ (..), морица – то же самое (… 23): это существо
возникает из девушки, которая рождается в красной рубашечке (…207),
словен. mora ‘кошмар, сова’(относительно этнографических особенностей
см. Мёдердорферн.. 9). В Савинской долине каждый черный зверь – mora;
рус. -мора в качестве второго элемента в кикимора ‘невидимый дух, женский
домашний дух, который прядет ночью’ (Даль), ‘лихорадка’(Ярославль, см. …
205) , ‘летучая мышь’ (… 205), кикиморка – то же самое (…. 205), укр. мора
‘ночной кошмар’, др.чешск. mora ‘ночной кошмар, пиявка’ (XIV ст.), чешск.
mura ‘домовой’ mora ‘домовой, ’ ‘ночная бабочка’, диал. morka, …. ‘ночная
бабочка’, [Стр. 30.] кашуб. mora ‘душа, которая покидает тело спящего,
чаще всего в образе яблока или груши, реже кота, мыши, лягушки, змеи,
ночной бабочки и давит человека, на животных, особенно конях и молодняке
скотины скачет верхом до полного истощения, а из деревьев высасывает сок’,
'ночная бабочка', 'мрачный человек', 'скряга', 'женщина легкого поведения'
(Зыхта…) .
Праславянской исходной формой является *mara 'домовой, ночной
кошмар'. Она имеет точные соответствия в германском и кельтском: др.исл.
mara 'домовой, ночной кошмар', стангл. Meara, англ. Nightmare, дат. Mare,
швед. mara, фарер. Marra, вост. фриз. nachtmerje, вангерогское ridimoir,
сев.фриз. nachtmähr (HdA …), др. нем. mara, средневерхненем.mar, нем.
Mahr, Nachtmahrmorrigain, ст. ирл. morrigain‘женский демон битв и смерти’,
дословно ‘королева кошмаров’ (Stokes …). Лабей (1966:82..) хотел сюда
также поставить албанское tmer ‘страх’, диал. mere, mner ‘то же самое’, что
однако предполагало бы другую форму слова с е-вокализмом.
На основании верхнесорбского murrawa '' morawa 'домовой',
нижнесорб. 'астма' (Черны …), 'домовой' (мука), 'женский домовик-демон,
дневной, когда идет дождь ти одновременно светит солнце, в виде бабочки
пепельносерого цвета' (Риглер 1935…), диал. myrawa (Черны…) позволяет
предположить, что болг. морава продолжает праслав. диал. марава, которое
является производным от *mara. Самая архаичная форма – с аканьем- это
марава. Вариант мрава возник в результате выпадения а в безударном слоге.
Праславянское *mara и его соответствия предполагают индоевр.
*mora, производное от индоевр. *mer. ‘умереть’ (см. Покорны …).
Производным от того же глагола является *moros ‘смерть’, последнее
удостоверено в др. болг. мор ‘эпидемия, чума’ и во всех славянских языках,
лит. maras ‘смерть, эпидемия, чума’, др.инд. mara- ‘смерть’. Значения в
славянских, кельтском и германских языках показывают, что индоевр. диал.
*mora означает 'дух мертвого, дух болезни'. Значения ‘ночная бабочка,’
‘сова’, ‘летучая мышь’ в некоторых славянских языках развились из
верований, что душа спящего человека ночью оставляет свое тело в образе
«животного души», чаще всего бабочки, и в этом образе высасывает кровь
спящих (см., например, Гюнтерт…). Эти значения могут, таким образом
,вести свое происхождение из праславянского языка, однако с таким же
успехом могут развиваться позже в отдельных славянских языках, поскольку
соответствующие верования живут вплоть до настоящего времени (см.
HdA.)
Эта этимология от праслав. *mara в своих существенных чертах
признана в этимологической литературе, см. особенно Гюнтерт 1919:69-70;
Вальде-Покорны 2,276-7,; Младенов,ЕтР, 304. Родство славянских и
германских слов установлено уже Миклошичем, 220. Это поддержано также
Махеком, 313; Голуб-Копечны, 235 и Брюкнером, SEJP, 665. Согласно Хирту
(1907:335, против Младенов 1909:83), Вилланту (1931…) и Брюкнерку
(19870…) славянское слово заимствовано из германского. Против этого
говорит прежде всего связь праслав. *mara с праслав. *marъ. Вуд (1902:531),
Фалк-Торп (697), Бернекер (…276) и Покорны (1959…) выводят славянское
слово и его индоевропейские соответствия от корня *mer- ‘давить, мять’,
причем исходят из семантических рассуждений, что кошмар давит спящего;
сравн. Ст.исл. Mara trad hann и заимствованное из германског франц.
Cauchemar, предыдущий член которого входит в состав лат. calcare 'давить,
прижимать'. Cтр. 31 Для объяснения в качестве души мертвого говорит кроме
отношения mara:marъ также один экстралингвистический момент, а именно,
что душа покидает тело в виде животного души или тени (ср. также
албанское me shkeli hiela ‘в меня вошла тень’.
Относительно частой идентичности с болезнью см. также Хёфлер
(1899:104). Самим народом и сегодня еще домовой рассматривается как дух
мертвых, ср. болгарское диал. значение 'душа мертвого' (Бобошево) и польск.
Zmora ‘домовой’, отглагольное образование от z-moriti и эпитет в чешском
заклинании Muro morouci…`. Вера в то, что души мертвых действуют в
качестве давящего духа, засвидетельствована во всем индоевропейском мире
(Шрадер 1917:707). Языковые и материальные аргументы для объяснения
индоевропейсукого родства слов в качестве производных от *mer- ‘убивать,
умерщвлять’ приводит Гюнтерт (1919:69-70). Прием идентичности корней
*mer- ‘давить, изнурять’ и *mer- ‘убивать, умерщвлять’ он видит
обоснованным тем, что духи мертвых воспринимаются как современные
мертвые тела.
Поздними, распространенными только в южных славян производные
от mor или mora с суффиксом –ija являются болг. диал. мория ‘чума,
эпидемия (Ловеч…14); сербохорв. мориja ‘чума’ (XV ст., см. Вук, народная
песня);
словен. morija ‘медленная смерть, угасание (например, вследствие
чумы)’, ‘убийство’ (Плетерчник…), что заимствовано из болгарского в
албанское mori 'эпидемия' (Младенов 1927:11). С другой стороны болгарское
мория имеет значение ‘кошмарный сон’ (Добарско…187). Заимствованное из
болгарского греч. … (Загорион), … (Тракия) означает 'домовой, злой дух,
душащий людей во сне' (см. Майер…41), а это значит, что значения
‘эпидемия’ и ‘домовой, злой дух, душащий людей во сне’ здесь также
перекрещиваются. Причина того, что от mor возникло новообразование с
женским суффиксом, состоит в том, что болезнь, в особенности чума,
представлялись в виде женского демона. Так Черны (1898…) сообщает, что
верхнесорб. mor ‘эпидемия’ считается женской сущностью, хотя
граматическим родом является мужской. Относительно словообразования ср.
Скок (2, 457).
Слав. *mara состоит в этимологической связи с другими сущностями,
которые как раз являются воплощением смерти и болезни:
В болгарских наречиях (см. Геров…) мара случается с одинаковым
значением как мора, диал. мара ‘давление, ощущение страха во сне;
кошмарный сон’(Арх. Цончев…), ‘вампир, душа умершего, призрак’
(Панчев…), ‘сонливость, вялость’(арх. Цончев).
Это слово имеет соответствия в древнерусс. мара … (Златоструй),
рус. мара ‘призрак, фантом’, мара, мара, маруха 'жненский домашний дух,
маленькое старое существо, которое сидит на печи и прядет' = кикимора ‘дух
некрещенного умершего ребенка’ (см. Афанасьев…367), мара ‘злое
существо, которое олицетворяет смерть’ (Курск… 367), рус. диал. марушка
'фантастическое существо, которое незаметно похищает предметы' (Псков…
8), укр. мара 'призрак, черт', диал. мара ‘нечистый дух, черт’, например в
выражении Нехай йому мара 'черт его побери', польск. диал. mara 'домовой,
злой дух, душащий людей во сне'.
Принадлежность болгарского слова к этому роду слов подтверждается
следующим болгарским заклинанием против воспаления раны: [Стр. 32].
«Седнале…
… раните
(район Ботевград, см. СбНУ 4.3.96).
Названные здесь злые духи Марийни являются очевидно духами
болезни. Само слово является формально производной от имени
собственного Мария. Связь с прядением однако позволяет определить
толкование через имя собственное как вторичное. Контекст причисляет здесь
названных злых духов к русским домашним духам мары, которые прядут
ночью. В то время как они, согласно русским верованиям, девушкам
запутывают клубки шерсти (см. СРНГ…), в болгарском заклинании это
больная, которая злым духам запутала пряжу и за это наказывается.
Подобным происхождением как эти наименования по моему мнению
является нименование весеннего обряда Мара Лишанка, Мара-и-Лишанка
‘ритуальная кукла, по которой девушки угадывают относительно будущего
замужества и которые бросают затем в реку’(район Бургас, в который жили
переселенцы из Родоп с XVII в., см. Маринов 1914:434-6 или были
похоронены (Страндза, см. Горов…). По информации Маринова этот обычай
должен был гарантировать дождь и плодородие полей и защищать от града,
магии и болезни.
Этот обычай является болгарским вариантом известного до сих пор
только в западных славян, украинцев и белорусов весеннего обычая, во время
которого соломенную куклу выносили из села, бросали в реку, сжигали или
хоронили. Эту куклу зовут белорус. Мара (Даль 2,298; Иванов-Топоров
1974:220), укр. Мара, сорб. Mara (Smertnicа, Smerc) (у Черны 1898:191,
Пфуля 1866:353 Мара считается то болезнью, то богиней смерти), чешск.
Marena, укр. Марена, рус. диал. Маринка ‘обычай изготовления куклы
Марины (на Троицу)’ (СРНГ 17, 373), польск. Marzana (… 3, 121), слов.
Morana … Mа(r)murienda. Обозначения польск. Smierc, сорбск. Smerc
показывают, что кукла должна была воплощать смерть. Сравн. также
чешскую пословицу «Proti Smrti …» (Крек 1887:793). Подобный обычай в
Германии называется «вынесение смерти». Он практикуется как в славянских
странах, так и в Германии чаще всего в четвертое воскресенье
предпасхального поста или в воскресенье за неделю до того или в следующее
воскресенье. Согласно с этнографическими исследованиямисоломенная
кукла умершего и снова возродившегося духа плодородия. (см. Маннхардт
1875 …. 84). [Стр. 33].
Названные формы ведут к праслав. *mara ‘смерть, эпидемия’ ,
‘персонифицированная смерть, демон тьмы и зла’ (: mara ‘смерть’, тохарск. A
Mar…, B Mar ‘имя бога смерти’. Дармс (1978:350…) считает гипотезу
производного слова Vrddhi ввиду положения с документальным
подтверждением неправдоподобным, поскольку рус. мара ‘домашний дух’
выпадает из этого ряда слов, а объясняет это как обратное образование от
*mariti, итеративного каузатива от *mъrti , засвидельствовано в чешск.*mariti
(Голабом 1967:780 неправильно объясняется как производное от имени
Mara), староболг. … ‘убивать’. Такое объяснение возможно, однако
соотношение слав. *mar:mara / др. инд. mara- : marа- говорит о том, что речь
идет скорее о производном слове Vrddhi.
Бернекер (…), Брюкнер (…), Фасмер (…) и Меркулова (…) объясняют
праслав. *mara как производное слово с –ra от корня в *majati ‘туда и
обратно двигаться, обманывать’, *ma-n-iti ‘вводить в заблуждение,
обманывать’, что однако менее мотивировано с точки зрения семантики и
словообразования.
Иванов и Топоров (Иванов-Топоров…) причисляют к
обговариваемому комплексу слов также лат. Маrs …, причем они
апеллируют к совпадению славянских весенних с римскими. Эта компоновка
однако фонетически не является безупречной, поскольку в латыни следует
ожидать не –а, а –о. Славянским формам больше соответствует слово,
образованное от иного корня – лат. Morta ‘богиня смерти’. Соотношение лат.
Mamers, Mavors и Mars неясно (Вальде-Хофман…), однако вряд ли можно
пожалуй редуплицированную форму (Mamers, …) cо словацким Ma(r)..,
которые являются поздними диалектными образованиями, как это выплывает
из славянского контекста (см. Асенова, …56).
Так состоит болгарский обычай Мара Лишанка в славянской
традиции. Болгарские соответствия к западно- и восточнославянской
Мара/Марена ставит тезу Лиунгмана, что эти весенние обычаи достаточно
поздно перешли от германцев к славянам («Вынос смерти» впервые
отмечены в Айзенахе в 1286 году и в Праге в 1366 году. О возможном
широком распространении в болгарском языке олицетворяющего смерть и
болезнь образа Мара/Марена говорит тот факт, что Святая Марена (17 июля,
один из самых жарких дней года, болг. горешници , см. Геров 3,50) вызвана
противостоять чуме (Влахи, райн Благоевград, см. арх. Романска). Имя
христианской святой таким образом народноэтимологически связалось с
подобно звучащим именем из обговариваемого комплекса значений.
Кроме того в болгарском языке существует мужское соответствие к
*Mарена : Марен, имя злого существа, которое не является более подробно
определенным и не имеет никаких связей с народными обычаями и
верованиями, а содержится только в проклятиях и анафемах. Речь идет таким
образом о реликтовом слове: [Стр. 34].
Ега те убие Марен (район Софии, см. Божкова 1962:254); …Узел тъ
Марън… (… 6, 210) и искаженная форма (с ассимиляцией м-н ‫ﺣ‬м-м) марам:
Марам те убило! (… -3). Дальше это слово засвидетельствовано в
следующих производных словах: маренски ‘заколдованный, проклятый’
(Доброславци, район Софии, см. ..241), маренски (район Кюстендил, см.
Умленски..); маренясвам, маренясам (Геров 3, 56), также применяемые в
проклятиях: да мареняса ‘черт его побери’, маранесвам ‘едва держаться на
ногах от усталости’ (Славеино …204), маранясвам то же значение (Смолян…
186). Эти глаголы неправильно выводятся Филиповой-Байровой (Филипова-
Байрова …124) от новогреч … ‘вянуть, увядать’ (уже Матов 1893:28 считает
выведение из этого глагола в высшей степени сомнительным).
Внутриболгарские отношения Мара: Марен: Марена и связи с
славянским материалом показывают, что высказанное Бернекером (SEW
2,21) с оговоркой сравнение с болг. мараня ‘духота, зной, угнетающая жара’,
марен ‘тепловатый’ является неудачным. Болг. Марен является производным
с помощью суффикса –енъ от *mara ‘демон смерти’, сравн. *marena с -ena,
-jana. Правильно определяет этимологию Младенов (Младенов, ЕтР 289), не
объясняя однако образование слова («от корня в моря, у/марям»).
Производным от Мара является Марой, синоним к Мара ‘призрак,
которым пугают детей’ (Панчев, 204), мърой (Котел, см. СбНУ 13, 186).
Сравн. образование рум. moroi, muroi, которое в болгарский язык обратно
заимствовано как мороин ‘вампир’(Ново село…см. Младенов 1967:249). Из-
за большей частоты суффикса –оi в румынском языке по сравнению с
продолжением праславянского *-ojь в болгарском языке можно
предположить, что это слово возникло в румынском языке, где его сейчас
правда нет в наличии.
Неясной является принадлежность морок ‘призрак ужаса’ (Геров
3,51), ‘человек с глазами навыкате и торчащими усами’ (Бобошево, см. СбНУ
42, 266), мерок ‘вампир, которым вечером пугают маленьких детей, чтобы те
не плакали и засыпали’ (Страндза, см. Горов 1962:110) с производными
мърочкъ ‘невидимый ночной призрак’ (Тихомирово, район Стара Загора,
КБДР). Сравнить можно также рум. maroga, согласно Розетти (1975:115)
искажено от moroaica ‘вампир --женщина’. Формально производное от Мара
возможно, однако выражения Станал на марок ‘он измазался’ (Ябланица) и
производные марочесп ‘черный, вымазанный черным, темный’ и омарочвам
се ‘замазать себя’ [Стр. 35]. (Лом, по сообщению М. Рачевой) скорее
выводятся из *marati ‘вымазать, загрязнить’. Сравн. например верхнесорб.
mora ‘грязная, в коричневую полоску корова’. Сравн. с другой стороны диал.
мороин в качестве ругательного слова для человека с грязным лицом (Ново
село, район Видин, см. Младенов 1969:249). Семантическим мостом между
родственными словами для праслав. *mara, *mara ‘демон смерти’ и *marati
‘загрязнять’ является черный цвет, который присущий духам смерти, сравн.
особенно Марен црън и словенское народное верование, что каждое черное
животное является домовым, злым духом (Мёдерндорфер 1964:106). Так речь
здесь может идти об ассоциативной связи между *mara и *marati.
Болгарское мора принадлежит к наилучше сохраненным и наиболее
продуктивным архаичным именам демонов. Этнолингвистикой доказано, что
представления о злых духах сохранились до современности достаточно в
неизмененном виде. Эти представления сводятся к болезненным состояниям,
временным затруднениям в дыхании (Леман 1908:484). С ними позже
связывали представления об инкубе (Леман 1908:37). Вместе с живучестей
представлений о злых духах является также закрепление болг. мора в группе
родственных слов с прозрачной с современной точки зрения этимологией
(мор, моря) причиной длительного срока этого слова. Напротив, архаичные
производные слова Мара, Мара Лишанка, Марен потеряли свою
изначальную связь с *marъ ‘смерть’ и в связи с этим также и прозрачность.
Однако словообразующие связи между *marъ, *mara, *marenъ, *marena
доказывают, поддержанные реалиями, которые показывают их связь с
комплексом значений ‘смерть’, что речь идет не о вторичном влиянии со
стороны *marъ ‘смерть, эпидемия’ на *mara ‘домовой; злой дух, душащий
людей во сне’, а что эти слова являются членами изначальной родственной
группы слов. [Стр. 36].
Перевод Юрия Рахно