Вы находитесь на странице: 1из 408

ИОГАНН BOΛbΦΓAHΓ ГЁТЕ

ТРАГЕДИЯ
ИОГАНН ВОАЬФГАНГ ГЁТЕ

ТРАГЕДИЯ

«МАРТИН»
МОСКВА
2007
ББК 84(4Гем)
Г 44
Охраняется законом РФ об авторском праве

Перевод с немецкого
АЛ. Соколовского
Иллюстрации
Александра Майера
Художественное оформление
С.А. Порхаева

Гёте И.В.
Г 44 Фауст. Трагедия. Пер. с нем., объяснит, прим., вступ. статья A.Л. Соколов­
ского. —М.: «Мартин», 2007. —416 с.

Трагедия И.В. Гёте «Фауст» — величайшее произведение мировой литературы, во­


плотившее в себе смысл и тайну человеческого бытия.
В настоящем уникальном издании текст представлен в блестящем прозаическом пе­
реводе A.Л Соколовского, содержащем 923 объяснительных примечания, что дает воз­
можность в полной мере понять всю философскую глубину бессмертного творения Гёте,
всю многослойность и монументальность его содержания.
Прозаическая форма позволяет восполнить недостатки многочисленных поэтичес­
ких переводов. Это особенно актуально для второй части произведения, где вся миро­
вая история вихрем проносится по высоко взметнувшейся спирали фаустовского пути,
текст наполнен массой философских, этических и научных афоризмов, требующих точ­
ного перевода, объяснений и примечаний.
Издание содержит уникальные старинные иллюстрации, выполненные Александ­
ром Майером, украшающие и дополняющие книгу.
ББК 84(4Гем)

ISBN 978-5-8475-0440-9 © Издательство «Мартин», 2007


© С.А. Порхаев, оформление, 2007
© АЛ. Соколовский, пер. с нем.,
объяснит, прим., вступ. статья, 2007
От переводчика

Чем больше какое-нибудь литературное произведение отдаляется от


нас по времени, когда было написано, тем больше нуждается оно при
чтении (а еще более при переводе на иностранный язык) в примечани-
ях и объяснениях. Читать и переводить без таких объяснений древних
авторов в настоящее время совершенно немыслимо; но есть произведе-
ние, почти нам современное, которое требует подобной разработки, по-
жалуй, даже больше, чем произведения писателей древних. Произведе-
ние это “Фауст”. Написанный своеобразнейшим, доходящим иной раз
почти до степени особого жаргона, языком, текст “Фауста” испещрен
сверх того такой массой вводных эпизодов, символических намеков и
темных выражений, что понимать его затруднительно было даже для со-
отечественников автора. Совершенно верный и вполне понятный пере-
вод “Фауста” в стихотворной форме невозможен ни на какой язык, и это
именно потому, что при стихотворной форме нельзя никак сохранить
буквально верный смысл тех загадочных выражений, которые требуют
особого объяснения. Сверх того известно, что стихотворная форма, бу-
дучи вполне пригодной для перевода произведений, написанных в лири-
ческом или драматическом роде, совершенно несостоятельна для пере-
дачи на иностранный язык афоризмов философских, этических и науч-
ных, не допускающих никакого отклонения от точного смысла текста.
А “Фауст” столько же философское произведение, сколько и поэтичес-
кое. Вот причина, почему автор настоящего перевода думает, что проза-
ический перевод “Фауста”, нимало не претендующий на воспроизведе-
ние поэтических красот подлинника, но снабженный легко отыскивае-
мыми, по системе нумерации, объяснениями всех загадочных мест даст
возможность в полной мере понять все грандиозное символическое и
философское содержание бессмертного творения Гёте.

5
ОЧЕРК ЗНАЧЕНИЯ «ФАУСТА»

В начале семидесятых годов XVIII века, в городе Франкфурт-на-Май-


не, произошло небольшое, никем незамеченное в то время литератур-
ное событие. Один молодой, но уже подававший большие надежды поэт
читал в кругу своих друзей план и первые наброски только что задуман-
ного им большого поэтического произведения. Затем в 1831 г., т.е. спус-
тя шестьдесят лет после описанного чтения, тот же поэт, уже, конечно,
не юноша, но величавый старец, украшенный присужденными ему при-
говором всего мира лаврами, читал, тоже в кругу друзей, последние стро-
ки только что оконченного им произведения, которое было начато
шестьдесят лет назад. Этот поэт звался Вольфгангом Гёте, а написанное
им произведение было “Фауст”.
Поэтический труд, создание которого сопровождалось такими, мож-
но сказать, исключительными условиями, конечно, заслуживал бы пол-
ного внимания даже в том случае, если бы автор не написал ничего боль-
ше. Шестьдесят лет — целая человеческая жизнь! Кто провел столько
времени, обдумывая и обрабатывая один и тот же предмет, должен был,
без сомнения, вложить в свой труд все, что передумал и перечувствовал
за это время сам; но так как мы знаем, что, независимо от этого труда,
автор создал в течение своей долгой жизни еще много других, не только
совершенно законченных, но и в высшей степени разнообразных по сво-
ему характеру и содержанию поэтических произведений, то внимание
наше к упомянутому труду должно усилиться еще больше. Если автор
находил, чем заполнять его в течение всей своей жизни — значит, труд
этот не был плодом минутного вдохновения или какого-нибудь единич-
ного настроения духа, пережитого автором, но вместил в себя несрав-
ненно более широкий цикл мыслей, в которых воплотилось все миро-
воззрение его творца.
Но что же за личность был автор? Поэт — ответит, несомненно, каж-
дый; но дело в том, что имя великого поэта, признанное за Гёте всем
миром, далеко не выражает всего его значения. Имя великого мыслите-

6
ля, великого ученого, великого моралиста и, наконец, даже звание госу-
дарственного человека связаны с именем Гёте точно так же, как и имя
великого поэта. А сверх того, если мы взглянем на него даже только как
на поэта, то и тут увидим, что это не был поэт однообразный, изобразив-
ший какую-нибудь одну сторону жизни, но, напротив, поэт, о котором
справедливо сказано, что он отозвался сердцем на все, “что просит у серд-
ца ответа”. Трагедия, лирика, эпопея, сатира, древний мир, равно как и
современный, — все нашло гениальное изображение в его всеобъемлю-
щем таланте. Поэтому, если мы имеем в числе произведений Гёте одно
такое, каким занимался он в течение всей жизни, то немудрено, что кро-
ме разнообразных, чисто поэтических картин из всевозможных родов
поэзии, найдем в этом произведении равно плоды и умственной деятель-
ности его творца, то есть философские и нравственные афоризмы, взгля-
ды на предметы научные, мнения о вопросах социальных и государст-
венных — словом, ответ на все, что занимало и интересовало мирообъ-
емлющий, высокий ум автора. Такое отношение к предмету, конечно,
могло повести к ущербу его собственно поэтического достоинства, и мы
видим, что, стоя на такой точке зрения, критика, рассматривая “Фаус-
та” только как произведение поэтическое, не без основания нападает
на те его стороны и части, в которых действительно поэзии нет и сле-
да. Нападки критики простирались в этом случае до того, что, отдавая
полную дань уважения поэтическим красотам той части “Фауста”, ко-
торая получила в литературе название первой, критика очень холодно
относилась к части второй, где преобладали более стороны философ-
ские, сатирические и научные. Доходило до того, что второй части да-
валось даже насмешливое название складочного места, куда поэт вно-
сил будто бы все, чему не находилось места в других, законченных его
произведениях.
Во всем произведении есть действительно множество отступлений
и вводных эпизодов, затемняющих общую идею и кажущихся совер-
шенно лишними, насколько они относятся к этой общей идее. Мало
того: кроме этого лишнего балласта в произведение широкой струей вли-
ты символизм и аллегория — эти два величайших врага всякой поэзии;
и, наконец, нельзя умолчать и о том, что нередко чувствуется во многих
местах второй части даже упадок старческих сил маститого поэта, окон-
чившего свое произведение на восемьдесят первом году жизни. Все эти
обстоятельства были причиной, что на главную идею произведения дей-
ствительно легла наслойка чуждого ему разнообразного материала —
наслойка в некоторых местах до того густая, что при поверхностном изу-
чении “Фауста” кажется, будто под слоем этим исчезает даже руководя-
щая идея, и все произведение превращается в какой-то калейдоскоп, в
котором крайне трудно разобраться. Но это только так кажется на пер-

7
вый взгляд. Лишнего и тяжелого в произведении действительно немало;
но тот, кто, не испугавшись труда, сумеет снять эту лишнюю, затемняю­
щую дело наслойку, увидит, что главная проходящая через все произве­
дение идея проведена под этим лишним материалом в такой полноте и
законченности, что трудно даже себе представить поэтическое произве­
дение, которое было бы задумано и разработано автором с такой любо­
вью, а главное — с таким широким, истинно мирообъемлющим взгля­
дом на те вопросы, какие овладели могучей душой автора и выразились
в его труде.
Для доказательства сказанного следует начать с определения общей
идеи произведения.
Рассматривая поэтические произведения, признанные общим при­
говором гениальными, мы видим, что в каждом из них представлен ка­
кой-нибудь выхваченный из жизни единичный эпизод, в котором типи­
чески изображено такое явление, или, лучше сказать, такая сторона этой
жизни, которые более или менее присущи всем людям. Таких явлений и
таких сторон в жизни очень много, и притом они крайне разнообразны,
вследствие чего разнообразие это отражается и на самих произведени­
ях. Каждое из них, несмотря на свою типичность, оказывается в то же
время, так сказать, специализованным и ничем не похожим на другие
по предмету, который в нем изображен. Это можно заметить в произве­
дениях не только различных писателей, но даже и одного. Так, напри­
мер, подвергая такому анализу произведения самого Гёте, мы, наверное,
найдем великую разницу в том, что поэт изобразил в “Эгмонте” или в
“Лисе Рейнеке”, в “Ифигении” или в “Германе и Доротее”. Все эти про­
изведения написаны им если не под минутным вдохновением, то, во вся­
ком случае, под впечатлением образов, занимавших его воображение
лишь короткое время и затем оставленных после того, как он успел во­
плотить их в помянутых созданиях. Совсем иное видим мы в “Фаусте”.
Поэт занимался этим излюбленным детищем своей фантазии в течение
шестидесяти лет, а потому понятно, что и внес в него впечатления всей
жизни. Но нельзя, однако, заключать, что произведение вышло вследст­
вие этого, как думают некоторые, складочным местом, куда мысли его
творца сложены без системы и порядка. Гёте был слишком высоким
умом для того, чтобы придавать значение такому сборнику отрывочных
мыслей. Он, напротив того, высоко ценил своего “Фауста” именно за то,
что считал его самым стройным и самым глубоким из своих произведе­
ний. Но если каждое из этих произведений выражало, как сказано выше,
какую-нибудь единичную, специальную сторону жизни, в “Фаусте” же
автор, вследствие той манеры, с какою его писал, выразил все, что он пе­
режил и передумал в течение всей жизни, — то естественно следует
прийти к заключению, что, значит, и положенная в основу этого произ­
ведения общая мысль должна была охватить несравненно более широ­
кие горизонты.
Какие же качества и свойства человеческого духа могли сделаться
объектом подобного произведения? Любовь, ненависть, ревность, пат­
риотизм, жажда славы, почестей и много других различных качеств —
таковы разнообразные стороны, в которых проявляется человеческая
деятельность. Каждое из этих качеств может быть сделано объектом со­
вершенно законченного поэтического произведения, но, конечно, ни
одно из них не могло послужить исключительным материалом для вы­
полнения той задачи, которая носилась в мечтах Гёте, когда стала являть­
ся пред его глазами идея “Фауста”. Все помянутые качества, изображая
отдельные стороны жизни, не изображают жизни во всей ее полноте.
Для произведения, задуманного Гёте, надо было в числе тех различных
откликов, какими человек отзывается на впечатления жизни, отыскать
и изобразить такие, которые имели бы характер всеобщности, т.е. при­
менялись бы не к отдельным случаям, но ко всем жизненным впечатле­
ниям вообще, рисуя перед нами не специальные какие-нибудь характе­
ры, но характер человека в общем смысле этого слова. Понятно, что для
разрешения запавшей в душу поэта такой задачи надо было отказаться
от анализа отдельных душевных человеческих качеств и постараться
взглянуть, нет ли в числе их такого, которое было бы свойственно реши­
тельно всем людям, на какой бы специальный предмет ни была направ­
лена их деятельность. Такое свойство действительно существует в чело­
веческой душе и может быть названо энергическим стремле­
нием вперед для достижения во что бы то ни ста­
ло задуманной цели. Свойство это действительно отвечает на
заданный вопрос вполне. Оно именно обладает той всеобщностью, о ко­
торой идет речь. Какое бы желание ни загорелось в нашей душе (а ведь
жизненная наша деятельность не что иное, как погоня за удовлетворе­
нием желаний), мы непременно должны начать с приложения всей на­
шей воли и всех наших сил, чтобы достигнуть, чего хотим. Таким обра­
зом, если Гёте захотел изобразить в своем произведении картину жизни
в виде стремления человека к непременному исполнению своих жела­
ний, то в основе характера такого человека следовало в высшей степени
положить именно это неудержимое стремление вперед. Но затем воз­
никал другой вопрос: какую же следовало выбрать для этого стремления
цель? Реальных целей в жизни может быть чрезвычайно много, причем
для объекта художественного произведения может быть выбрана лю­
бая; но если задача произведения состояла в изображении жизни во всей
ее полноте, то, конечно, и изображаемую цель стремления должно было
обобщить так же, как обобщался характер человека, к этой цели стре­
мившегося. Как ни разнообразны цели человеческих стремлений, их

9
можно подвести под два главных типа, а именно: чего бы ни желал, к
чему бы ни стремился человек, он непременно ищет при этом удовле­
творения или своим чувствам, или жажде знания. Под эти две схемы бе­
зусловно подходят все его стремления и желания. Отсюда вытекает от­
вет и на занимающий нас вопрос. Намеченная для достижения цель
должна была обещать удовлетворение как человеческим чувствам, так
равно и уму. Сверх того она должна была заключать в себе не одно толь­
ко какое-нибудь желание, но, напротив, вместить и обнять как можно
большее их число. Иначе произведение не отвечало бы главной своей за­
даче — изобразить жизнь во всей ее полноте. Но изобразить жизнь в
таком виде только и было можно, узнав ее и испытав в такой полноте
самому, или, иными словами, прожив очень много лет. Это и было при­
чиной, почему Гёте писал “Фауста” в течение всей своей жизни, что не
помешало, однако, гению его вдохновляться в то же время и другими,
более специальными единичными сюжетами, творя образцовые произ­
ведения и из них. При таком отношении к делу нечего удивляться, что
обработка предмета с чисто поэтической стороны в “Фаусте” уступает
иногда такой же обработке в других произведениях Гёте. Творя эти про­
изведения, поэт вкладывал в них только плоды своих поэтических фан­
тазий, но в “Фаусте” изобразил, рядом с такими картинами, и свое соб­
ственное горячее сердце, и свой мирообъемлющий ум, и свои глубокие
научные знания, и свою житейскую опытность — словом, себя всего!
Этим объясняются как поразительные достоинства произведения, так и
его недостатки.
Раз общая идея произведения была намечена, следовало установить, в
каких образах должна она была проявиться. Проявиться же она должна
была непременно в образах, потому что “Фауст” в основе был все-таки про­
изведением поэтическим Выше уже было сказано, что главная идея “Фау­
ста” заключалась в изображении присущего всем людям стремления к до­
стижению задуманных целей. Значит, для воплощения этой идеи в жи­
вом образе следовало выследить, в каком реальном виде выражается это
стремление в людях вообще; в какое расположение духа их приводит и
как заставляет поступать. Всякое стремление к чему бы то ни было не­
минуемо влечет за собой усилие и борьбу с препятствиями, встречаемы­
ми при достижении желаемого, а потому этим намечалась в общем виде
и та картина, которую поэт должен был изобразить, т.е. показать, какие
впечатления и какие перемены производят в нравственном человечес­
ком существе те препятствия, какие внешняя природа или жизнь ста­
вят нам при нашем стремлении чего-нибудь достигнуть, и как мы на эти
препятствия отзываемся. Впечатление это может быть охарактеризова­
но одним словом. Встречая какие-нибудь препятствия нашим желани­
ям и нашей воле, мы неминуемо испытываем неудовольствие.

10
Чувство это всеобщее и от него не изъят никто. Разнообразие его прояв-
ления обнаруживается лишь в том, как выражает это неудовольствие тот
или другой человек сообразно с его характером, или, иными словами,
насколько это чувство неудовольствия заставляет каждого изменять на-
правление его деятельности и стремлений. Человек, не одаренный ни
твердой волей, ни энергическим духом, падает под гнетом препятствий
и доходит иной раз до полной апатии при первой же неудаче, кончая
порой даже самоубийством. Напротив, человек твердый и сильный не-
удержимо продолжает идти вперед, несмотря даже на одолевающие его
сомнения в успехах дела, и доводит его до конца. Но между этими двумя
крайними исходами существует много средних ощущений и поступков.
Сомнение в возможности достигнуть цели может до некоторой степе-
ни поколебать бодрость не одних бесхарактерных людей, но и твердых.
Бывает даже, что людей не удовлетворяет самое достижение цели. Вооб-
ражение нередко рисует им эту цель в гораздо более привлекательном
виде сравнительно с тем удовольствием, которое они получают, ее до-
стигнув. Слабые люди в подобных случаях обыкновенно тоже падают
духом; но твердые в большинстве случаев бросают прежнюю цель и не-
удержимо направляют свои усилия на преследование какой-нибудь но-
вой. Все неприятности такого рода, конечно, тяжелы, но и о них можно,
по крайней мере, сказать, что мы терпим их за свой счет, не причиняя
вреда другим. Но бывает и иначе. Пока человек стремится удовлетво-
рить свою жажду знания, он действительно терпит от сомнений и не-
удач только сам; но как скоро стремления его направляются на удовле-
творение чувств (а еще более страстей), то дело часто изменяется в дур-
ную сторону. В сфере чувств и страстей является возможность удовле-
творять свои желания за счет своего ближнего, воспользовавшись его
силами и его трудами взамен своих, и вот тут-то дурная человеческая
натура часто начинает пользоваться этой возможностью так широко и
так неудержимо, что мы, даже при благородном основном стремлении
нашего духа — энергетически работать и идти вперед, иной раз, сами
того не сознавая, спокойно возлагаем свои обязанности на других лю-
дей, не стесняясь того, что доводим их даже до гибели.
Возвращаясь к главной мысли, которая была положена Гёте в основу
задуманного им произведения, мы видим, что если таковы бывают по-
следствия, сопровождающие человеческую деятельность на земле, то,
следовательно, именно их и надо было изобразить в том лице, которое
рисовалось в фантазии автора. Воплотить и изобразить различные стрем­
ления всего человечества в одном лице было, конечно, очень трудной за-
дачей в виду именно разнообразия этих стремлений; но, с другой сторо­
ны, нельзя было вводить для этой цели в трагедию и очень большого чис-
ла лиц. Произведение получило бы в таком случае вид разрозненного

11
калейдоскопа, в котором общая идея не выделялась бы вполне. Обсуж-
дая, каковы же должны были быть основы характера главного лица,
можно, на основании вышеизложенного, определить их так: лицо это
должно было обладать обширным пытливым умом, горячим, жаждущим
ощущений, сердцем, твердой волей и настойчивостью в преследовании
цели. Оно должно было не падать духом при неудачах и, потеряв что-
нибудь на одной дороге, иметь достаточно энергии, чтобы направить
свою деятельность на другую. Вместе с тем нельзя было представить
лицо это и совершенно без недостатков. Оно в таком случае преврати-
лось бы в шаблонную куклу. Горькое неудовольствие при неудачах, со-
мнение в возможности достигнуть желаемого, раскаяние в ошибочных
поступках — таковы общие неизбежные спутники, сопровождающие
жизнь и делающие ее порой невыносимой. Все это следовало изобра-
зить и в данном случае. Но этого мало. Выше уже было сказано, что, не-
зависимо от этих свойств человеческой души, в которых, по крайней
мере, нет ничего дурного, существуют в ней и другие, уже совершенно
иного качества. Свойства эти — эгоизм и склонность достигать желае-
мых целей и благ за счет ближнего. В произведении, посвященном изоб-
ражению человеческой деятельности вообще, нельзя было обойти и эту
сторону дела. Но тут при создании произведения в драматической фор-
ме возникало новое обстоятельство, которое необходимо было также
принять во внимание. От помянутых недостатков, конечно, не изъят
никто; но совместить изображение решительно всех свойств человечес-
кой деятельности в одном лице было бы неудобно тем, что поэтическое
произведение такого рода лишилось бы разнообразия, сделавшись по-
хожим на опоэтизированный трактат этики. Если же сверх того произ-
ведение предполагалось написать в драматической форме, то помяну-
тое неудобство делалось еще более ощутительным. Написать драму,
в которой импульс всего изображенного действия исходил бы от одного
только лица, было невозможно. Такое произведение превратилось бы в
ряд монологов и получило бы не драматическую, а повествовательную
форму. Поэтому поэтический инстинкт подсказывал в этом случае авто-
ру, что если, с одной стороны, нельзя было делать из произведения пест-
рый калейдоскоп, введя в него множество разнообразных лиц с различ-
ными характерами и стремлениями, то с другой было необходимо при-
вести его в драматическую форму введением кроме главного лица хотя
небольшого числа других лиц, разделив между ними тот психологичес-
кий материал, который предполагалось разработать. Разделение это луч-
ше всего было произвести по характеру этого материала, приурочив ту
или другую его часть к тому или другому лицу таким образом, чтобы
каждое лицо обособлялось в наивозможно более оригинальный, целост-
ный, живой образ. Из вышесказанного можно легко видеть, что материал

12
этот с общей точки зрения разделялся сам собой на два характерных
отдела. К первому относились хорошие людские качества: настойчивость
и энергия в преследовании целей, сомнение в своих силах, раскаяние в
ошибках; а ко второму — дурные, т.е. упомянутый выше эгоизм, кото­
рый ведет к тому, что, отчаявшись в возможности достичь цели наших
стремлений и желаний собственными силами, мы недостойно употреб­
ляем для этого силы наших ближних, не только их эксплуатируя, но час­
то даже губя совсем. Разделив таким образом весь предстоявший к об­
работке материал хотя бы только между двумя лицами, желаемая цель
достигалась в значительной степени. Произведение получало требуемую
драматическую форму, но вместе с тем не делалось слишком калейдо­
скопическим.
В первом лице следовало при таком взгляде изобразить хорошие ка­
чества; второе же — поставить возле первого в качестве соблазнителя на
дурное. Действие трагедии таким способом оживлялось, и выведенные
в ней лица получали ту внешнюю живую форму, которая необходима
для такого рода поэтических произведений. Будущие образы Фауста и
Мефистофеля рисовались в воображении автора, вследствие таких сооб­
ражений, сами собой. Раз был определен общий психологический харак­
тер подлежащих изображению лиц, оставалось найти окончательную
реальную для них форму. Гёте был, конечно, великий мировой поэт, но,
вместе с тем, поэт глубоко национальный; поэтому понятно, что при по­
этическом воплощении сюжета, занимавшего его в течение всей жизни,
ему хотелось остаться на почве своей родины. Почва же эта давала ему
для этого превосходный начальный материал. В литературе всех стран и
народов с незапамятных времен существовал и обрабатывался сюжет,
в котором изображалась борьба хороших, лежащих в основе человечес­
кой души, качеств с дурными. Целью авторов обыкновенно было в этом
случае желание предостеречь людей от зла, причем фабула в большинст­
ве случаев состояла в изображении кары, которая постигает человека,
не успевшего устоять против соблазна зла. Фабула эта, перейдя в средне­
вековую христианскую литературу, неминуемо окрасилась цветом того
клерикального мировоззрения, которое господствовало в то время. Доб­
ро стало изображаться в виде обыкновенного человека, а зло непремен­
но в виде дьявола, искавшего людской погибели. Окончательно мысль
эта облеклась в легенду, по которой человек продавал черту свою душу,
за что получал удовлетворение своих греховных желаний на земле и от­
давал себя во власть темных сил по смерти. Легенде этой особенно по­
счастливилось именно в Германии, где она, задолго до века Гёте, обле­
клась в историю чернокнижника Фауста, продавшего свою душу черту
за временное пользование благами зелшой жизни. Народная сказка об
этом предмете получила даже литературную, хотя, правда, довольно гру­

13
бую обработку и не раз издавалась в Средние века. Наконец из нее сде­
лана была даже кукольная комедия, обошедшая все рынки и ярмарки.
Нечего говорить, до чего узко и бедно было такое содержание, не выхо­
дившее за пределы тех заскорузлых понятий и тех воззрений на жизнь,
в каких держали средневековое человечество оковы клерикализма. Не­
смотря, однако, на эту бедность, основная идея сюжета, борьба добра со
злом, представляла такую благодарную почву, на которой поэтическая
фантазия могла вышивать самые разнообразные узоры, что многие
очень талантливые поэты брали эту народную легенду за основу для сво­
их собственных, гораздо более серьезных по содержанию, произведений.
Если клерикальная легенда, рисуя человека, довольствовалась изображе­
нием лишь его плотских греховных стремлений, в лице же злого духа
изображала какое-то фантастическое существо, искавшее людской по­
гибели просто по той натуре, какую приписывал этим существам кле­
рикализм, то, конечно, истинные поэты не довольствовались таким бед­
ным содержанием, но, напротив, его видоизменяли и расширяли. В че­
ловеке стали изображаться не одни только низменные плотские жела­
ния, но рядом с тем и другие его стремления. Равно и злому духу стали
придавать более определенные черты, заимствованные из дурной сторо­
ны человеческой натуры, вследствие чего и это лицо получило более жи­
вой образ. Литературная разработка легенды в этом направлении про­
изводилась, как упомянуто выше, не один раз. Рассматривать эти разра­
ботки не представляется возможности в настоящем очерке, а потому я
ограничусь лишь кратким изложением той разницы, какую мы нахо­
дим в разработке Гёте, сравнительно с тем, что сделали из легенды его
предшественники.
Все прежние обработки легенды о Фаусте, при глубоком порой их
внутреннем значении, не переходили в общей идее за границы того, что
было изображено в первоначально клерикальной легенде. В большинст­
ве их, не исключая даже самого глубокого и лучшего произведения Мар­
лоу, идея эта заключалась в том, что грешник, продавший темным силам
свою душу “за чашу временную нег”, платил за свой проступок тем, что
погибал, согласно договору, навеки. Между тем мы знаем, что “Фауст”
Гёте оканчивается, напротив, спасением грешника и посрамлением его
соблазнителя. Уже этот один факт кладет непереходимую границу меж­
ду прежними обработками легенды и тем, что сделал из нее Гёте. Задав­
шись мыслью изобразить цель жизни и стремлений всего человечества,
он, естественно, не мог закончить свое произведение гибелью того лица,
в котором идея эта была воплощена. Поступив так, он сказал бы этим,
что, значит, вся человеческая жизнь не более как лихорадочное стремле­
ние к пропасти, от падения в которую нет спасения никогда и никому.
Спасение Фауста оказывалось таким образом необходимым по основ­
ному требованию той самой задачи, разрешение которой поэт себе за­
дал. И он разрешил ее самым блистательным образом. Спасенье Фауста
истекло именно из того неудержимого стремления, которое составляло
основу всей его деятельности. Проведя весь свой век в погоне за всевоз­
можными впечатлениями жизни; ища в ней удовлетворения равно и
уму, и чувствам, Фауст лихорадочно бросался из одного стремления в
другое и нигде не находил того, чего искал, до самой последней попыт­
ки, которая, наконец, удовлетворила его вполне. Разница этого послед­
него стремления Фауста от прежних состояла в том, что взамен домога­
тельств и желаний исключительно на пользу самому себе он увлекся
жаждой деятельности на пользу всему человечеству и, пойдя по этой до­
роге, ощутил именно то полное наслаждение, которое удовлетворило его
и примирило с жизнью до такой степени, что он мог сказать мгновенью:
“Не улетай, ты так прекрасно!” — то есть слова, в возможность произне­
сения которых прежде даже не верил. Альтруизм, сменивший эго­
изм, — такова великая нравственная идея всего произведения. Нечего
говорить, до какой степени такое разрешение вопроса соответствовало
главной задаче, положенной в основу произведения, — изобразить цель
жизни. Необходимость альтруизма как единственной формы людских
отношений, при которой человеческое общество может существовать,
не разрушаясь, смутно сознавалась давно. Необходимость эта была по­
ложена в основу даже тех первобытных религий, которые в положитель­
ных своих формах, проповедовали жестокость, возмездие и кару. Эта
кара и это возмездие все-таки представлялись как справедливое послед­
ствие тех нарушений чужих прав, какие люди себе дозволяли. Послед­
няя и чистейшая из всех религий — христианская — пошла в этом слу­
чае дальше всех. Альтруизм поставлен ею в основу всего учения и при­
знан единственным принципом, которому должна следовать всякая че­
ловеческая деятельность. Но если мы оставим даже религиозную почву,
на которой альтруизм предписывается все-таки лишь как обязанность,
без объяснения причин, почему он нужен, и взглянем на разработку это­
го вопроса на почве доказательно-философской, то увидим, что необхо­
димость альтруизма доказывается в этом случае уже рационально. По­
следним сказанным по этому предмету словом, в самой ясной и опреде­
ленной из всех философских теорий — теории эволюционизма Спенсе­
ра, — доказывается неопровержимо, что альтруизм в форме достиже­
ния целей жизни соединенными силами всего человечества путем вза­
имной помощи представляет (при настоящем состоянии жизни на зем­
ле) единственно возможный вид сплочения (интеграции) разрозненных
(дифференцированных) элементов общества в стройное целое. А это
сплочение разрозненного и составляет последнюю стадию того велико­
го закона эволюционизма, по которому движется и живет вся вселен­
ная. Возвращаясь к Фаусту, мы видим, таким образом, замечательный
факт, что цель и закон жизни, открытые и доказанные в наше время ве­
ликим философом, были подмечены за сто лет поэтическим гением ве­
ликого поэта и провозглашены им в величайшем из его произведений.
Если мы захотим определить, на основании сказанного, что же такое
был Фауст, то должны будем сказать: это был человек, в котором выра­
зилась общая, присущая всему человечеству, основная душевная черта:
желать и стремиться к достижению желаемого. Желания его были час­
то ошибочны, и он много раз горько сомневался в истине своих стрем­
лений и платился за свои ошибки. Сомневаясь, однако, и порой даже
отчаиваясь, он не падал духом, но каждый раз, не достигнув, чего хотел,
устремлялся к новой цели, пока не понял, наконец, что задача и цель зем­
ной жизни, указанные основным ее законом, состоят в том, чтобы, от­
кинув узкий эгоизм, слить мысль о своем собственном благе с заботою о
коллективном благе всего человечества. Осознав эту цель и исполнив ее,
насколько было у него сил, Фауст спокойно умер, не только удовлетво­
рив этим себя до того, что сказал жизни: “Не улетай, ты так прекрасна!”,
но искупил тем даже свои прежние ошибочные стремления и эгоисти­
ческие желания, за которые грозило ему, в противном случае, неизбеж­
ное возмездие. Возмездие это поэт, связанный условиями формы, в ко­
торую он облек свое произведение, изобразил, правда, в виде вульгар­
ной клерикальной легенды, но ясно, что его следует понимать иначе, а
именно: что человек, не сознающий, что цель жизни состоит в заботе о
благе других столько же, сколько и в заботах о самом себе, никогда не
достигнет желаемого и никогда не найдет удовлетворения волнующим
его мукам.
Сделав этот краткий очерк основной идеи, положенной в основу лич­
ности самого Фауста, следует сказать несколько слов о значении нераз­
лучного его спутника, Мефистофеля.
Выше уже сказано, что создание личности Мефистофеля было вы­
звано необходимостью избежать в произведении монотонности и при­
дать ему драматическую форму, и что не будь этого обстоятельства, те
черты, которые изображены в Мефистофеле, могли бы быть приуроче­
ны к личности самого Фауста как темная изнанка душевных свойств и
стремлений, которые присущи людской натуре в ее житейской деятель­
ности вообще. Поэтому ясно, что если Мефистофель изображен, вслед­
ствие принятой автором легендарной формы произведения, злым духом,
то он злой дух только номинально; в сущности же точно такой же чело­
век, как Фауст, окрашенный фантастическим колоритом лишь снаружи
и сверх того не ощущающий сомнений и мук, которым подвержен Фа­
уст. Мефистофель изображает именно то дурное, живущее в человечес­
кой душе, начало, которое заставляет нас бесцеремонно и эгоистично

16
захватывать в руки добро других людей ради удовлетворения собствен­
ных страстей и желаний. В практической жизни мы часто видим, что
эгоистический характер таких людей осложняется еще другими дурны­
ми свойствами. Люди эти обыкновенно бывают злы, насмешливы и без­
нравственны. Всеми этими качествами наделил автор и Мефистофеля.
Вместе с тем Мефистофель изображен личностью низменной, не спо­
собной понять ни одного из тех высших стремлений и нежных чувств,
которые кипят в душе Фауста. Трагизм положения, в какое Фауст попал,
связавшись с Мефистофелем, состоит именно в том, что, думая найти в
нем пособника для достижения своих стремлений, он находит, напро­
тив, только им тормоз и помеху. Все, что доставляет ему Мефистофель,
кажется золотом только издали; попав же в руки, превращается в грязь
и гниль. Мефистофель умел отравить даже идеально чистую любовь Фау­
ста к Маргарите, направив его стремления на одни низменные плотские
стороны этой любви и высмеяв более благородные. Выставленные в Ме­
фистофеле дурные качества, конечно, преувеличены и обострены для
придачи ему как отдельному лицу большей рельефности; но в основе они
присущи всем людям, и потому, если бы Гёте не признал нужным разде­
лить задуманный им в своем произведении образ на два лица, то все эти
свойства Мефистофеля следовало бы изобразить в самом Фаусте. Про­
чие лица трагедии, не исключая даже пленительного образа Маргариты,
имеют значение лишь аксессуаров, служащих для выяснения главной
идеи.
За этим очерком основной идеи трагедии следует перейти к кратко­
му изложению, в какой окончательной, внешней форме Гёте эту идею
выразил.
По общепринятому взгляду “Фауст” разделяется, как известно, на две
части. Деление это чисто случайное и не имеет никакого логического
основания. Произошло оно единственно вследствие того, что та часть
трагедии, которая носит название первой, была написана Гёте гораздо
ранее второй и издана самим Гёте в 1805 году, тогда как вторую писал
он затем в течение целых двадцати пяти лет и кончил лишь в 1831 году,
незадолго до своей смерти, вследствие чего она и была издана уже после
кончины поэта. Явившееся таким образом само собой, это чисто внеш­
нее деление подкрепилось затем в мнении публики еще иным взглядом,
основанным уже не на внешних, а на внутренних признаках. Критика,
набросившаяся на разбор второй части, провозгласила эту часть гораздо
ниже первой по художественному достоинству и провела таким обра­
зом между обеими частями еще более резкую границу. Нельзя отрицать,
что при таком узком взгляде на “Фауста” критика произнесла свое суж­
дение небезосновательно. Вторая часть, представляя высокохудожест­
венные черты в деталях, действительно ниже первой вообще; но выше

17
было уже сказано, что “Фауста” нельзя оценивать только с художествен­
ной стороны. Общая, положенная в основу его идея обработана не толь­
ко с художественной стороны, но еще с философской, этической, науч­
ной и даже социальной, и все эти стороны выступают преимуществен­
но во второй части; а потому при желании постичь всю глубину произ­
ведения Гёте стороны эти нельзя обойти, несмотря на слабость, а порой
даже совершенное отсутствие в них художественности. Не в пользу вто­
рой части говорит также и то, что в ней беспрестанно встречаются алле­
гория, символизм, много загадочного и неясного, а сверх того нередко
обнаруживаются и признаки старческого упадка сил поэта. Все это лишь
наслойка, которую истинный почитатель Гёте легко сумеет снять и не
поставить ему в упрек при изучении произведения в целом.
Встав при разборе Фауста на такую точку зрения, мы увидим, что
разделить трагедию по содержанию .следует не на две, а на целых шесть
частей, или (как мы будем лучше их называть) на шесть отделов, и при­
бавить к этому еще пролог, имеющий чрезвычайно важное значение, так
как в нем в кратких словах выражена как основная мысль всего произ­
ведения, так равно и цель, к которой Фауст должен был прийти. Деле­
ние это основывается на ходе действия трагедии, в котором изображе­
ны, как сказано выше, те различные стремления и желания, какие Фауст
переживает и за которыми гонится во время своей бурной жизни. Каж­
дое новое стремление, на которое он бросается, не удовлетворяясь преж­
ними, именно и составляет предмет, изображенный в каждом отделе.
Мы рассмотрим их по порядку.
В прологе изображено, как известно, условие, заключенное между
Творцом мира и Мефистофелем, по которому Мефистофель получает
право на попытку совратить Фауста с пути правды и добра. По внешней
форме пролог написан чисто в клерикальном духе, сообразно с тем, что
мы находим в народных легендах о Фаусте; но в деталях выражена в нем
с совершенной ясностью основная мысль и программа всего произведе­
ния. Выражена она в трех изречениях Творца мира, дающего Мефисто­
фелю согласие на его попытку. Вот эти изречения: “За блу ж даться
при жизни в своих стремлениях — судьба всех лю­
дей”. — “Садовник знает, что если дерево зазеле­
нело, то украсится в будущие годы и цветом, и
плодами”— и, наконец: “Ес л и Фауст служит мне со сму­
щенным духом теперь, то я выведу его на пра­
вильный путь потом”.Все содержание трагедии с замечательной
ясностью выражено в этих словах.
Первый отдел (или , как его обыкновенно называют, первая часть)
посвящен изображению, как Фауст, увлеченный коварными убеждени­
ями обольстителя Мефистофеля, бросается, не подозревая западни,

18
на ловлю новых ощущений. Выше было уже сказано, что человек во всех
своих стремлениях ищет удовлетворения или своей жажде знания, или
влечению своих чувств. Утомленный сомненьем в возможности что-ни-
будь узнать, Фауст забывает в этом первом своем стремлении жажду зна-
ния и бросается исключительно в погоню за чувством, объектом которо-
го делается для него идеальная любовь к Маргарите. Но увы! Враг его не
дремлет и скоро успевает своими подпольными кознями превратить это
святое чувство в простую низменную чувственность. Маргарита гибнет,
а пораженный отчаяньем Фауст исчезает из глаз зрителя, увлеченный
своим ложным покровителем в пучину новых стремлений.
Поразительная поэтическая красота этого отдела, действительно
превосходящего с этой точки зрения все прочие, именно привела не
только к возвеличению первой части Фауста над второй, но даже к вы-
сказывавшемуся не раз мнению, будто часть эта — совершенно закон-
ченное произведение и что писать вторую не было никакой надобности.
Но нужно ли объяснять, до чего такое мнение несправедливо? Эпизод
гибели людей вследствие ложно понятых отношений любви, конечно,
очень благодарная тема для поэтического произведения, и ее не раз изо-
бражали высокодаровитые поэты; но в таком случае всегда изобража-
лась судьба обеих сторон. В “Фаусте” же мы видим, что в первой части
изображена в законченном виде судьба одной только Маргариты; сам
же виновник ее бед просто исчезает из глаз без объяснения, чем отра-
зился на нем пережитый эпизод. Уже одна эта недоговоренность пока-
зывает, что первую часть нельзя назвать вполне законченным произве-
дением. Но еще неправильнее было бы, если бы автор решился закон-
чить вместе с судьбою Маргариты и судьбу Фауста, погубив его вместе с
ней. Этим оказался бы несостоятельным замысел всего произведения.
Вспомним, что Фауст не из тех слабых, безвольных людей, которые гиб-
нут при первой неудаче, как, например, Гамлет или Вертер. Изображая
стремления всего человечества, Фауст, конечно, мог глубоко чувствовать
свои неудачи, но не мог пасть под их гнетом. Поэтому появление его в
новом виде, с новыми силами и желаниями, требовалось основным
смыслом всего произведения.
Следующий (второй) отдел представляет Фауста отдыхающим на
лоне природы от пережитых им потрясений. Отдел этот в трагедии
очень невелик, и ему посвящена одна небольшая, но зато прелестная по-
этическая сценка. Отрадная струя отдыха и успокоения, вливающаяся в
утомленную душу Фауста, изображена в виде малюток светлых духов,
убаюкивающих его своими песнями. Фауст ободряется духом и смело
стремится на поиск новых ощущений.
В третьем отделе мы видим Фауста при дворе императора в качестве
всесильного лица, распоряжающегося судьбой и благосостоянием госу-

19
дарства. В высшей степени интересен нравственный портрет Фауста в
этом новом положении. Куда девались его прежняя жажда знания и
прежняя погоня за чувственными наслаждениями? Перед нами хо­
лодный, насмешливый эгоист, распоряжающийся людьми как пеш­
ками, презирающий их и над ними смеющийся. Мять их в руках, как
глину, для него забава. Он в этом находит удовольствие и совершенно
равнодушен к постигающей их судьбе. Как могло произойти такое
превращение? Оно объясняется глубоковидящим гением поэта. При­
сматриваясь к явлениям жизни, мы можем заметить, что люди, вы­
несшие страшный, потрясающий удар, как Фауст, обыкновенно или
гибнут под впечатлением этого удара, в случае если они малодушны,
или бодро идут по жизненному пути дальше, если дух их силен и
тверд. Но ранее этого переживают они нередко промежуточную ста­
дию, во время которой, не решаясь еще, под впечатлением перене­
сенного, броситься смело за чем-либо новым, они сосредотачиваются
в себе и стараются развлечься чем-нибудь внешним, не затрагиваю­
щим глубоко чувств и не вызывающим особенных усилий ума. Поло­
жение насмешливого придворного, настолько притом умного, что
слабый повелитель легко попадает в его руки и позволяет ему делать,
что он захочет, как нельзя лучше соответствует такому требованию, и
мы видим, что Гёте представил Фауста в настоящем третьем отделе
трагедии именно в таком виде.
Но такое ложное положение не могло надолго удовлетворить такого
человека, как Фауст. Новые впечатления неизбежно понадобились ему
опять. Но где было их искать? Он, по-видимому, переиспытал уже все.
Преследовавшую его жажду знания не мог он удовлетворить еще до зна­
комства с Мефистофелем; этот же последний тщательно избегал удовле­
творить его в этой сфере, считая такое направление в Фаусте опасным
для своих замыслов. В вопросе об удовлетворении чувств Фаусту слиш­
ком была памятна еще недавняя катастрофа с Гретхен, и потому вновь
вступать на этот скользкий путь было бы страшно; а, наконец, и индиф­
ферентная, ничего не говорящая ни уму ни сердцу общественная дея­
тельность не удовлетворила Фауста точно так же, вследствие того, что он
соприкоснулся с ней на ложном пути, при дворе ничтожного властите­
ля. Впечатления реальной жизни, казалось, были испробованы им все, и
искать чего-либо иного не представлялось возможности. Но тут Фауста
внезапно осенила мысль, что кроме реального мира существовал еще
иной — мир фантазии и красоты, мир, в котором, по мнению его, не
было ни забот, ни разочарований и где можно было срывать розы на­
слаждения, не боясь шипов. Отсюда возникло фантастическое увлече­
ние Фауста Еленой как чистейшей представительницей того мира по­
эзии и красоты, в котором он думал найти удовлетворение своим меч­

20
там. Почему именно Елена была избрана поэтом для изображения этой
новой стадии увлечения Фауста, объясняется личностью автора, который
был великим поклонником древней п о эзи и и неразлучно слитой с нею
античной красоты. Вставленный в трагедию фантастический эпизод
любви Фауста к Елене послужил сюжетом нового, четвертого по счету,
отдела его стремлений.
Как ни идеальна, как ни чужда бед и горестей была, по-видимому,
любовь Фауста к Елене, оказалось, однако, что найти полного удовлетво­
рения Фауст не мог и в ней. Мертвые не могли встать из могилы, а пото­
му и Елена, будучи только мечтой о безвозвратном прошлом, должна
была так же быстро исчезнуть, как явилась, оставя Фаусту в воспомина­
ние о себе только свою одежду, которая, хотя и подняла его на одно
мгновение, превратясь в облако, на высоту, но затем исчезла тоже, оста-
вя Фауста на вершине каменной горы, окруженного бесплодной пусты­
ней. Неудовлетворенный и в этот раз, Фауст, как это часто бывает с энер­
гичными людьми, перешел из одной крайности в другую. Не найдя, чего
искал, в мире фантазии и идеальной красоты и очутясь среди бесплод­
ной земли, он подумал именно эту землю сделать объектом своей новой
деятельности. Отвоевать у моря заливаемые бурным приливом пески и
превратить их в плодоносную землю — вот какая новая мечта заняла
Фауста! Это уже не было и пустой минутной забавой, когда Фауст разыг­
рывал значительное лицо при дворе императора; не было это также и
увлечением призрачной мечтой любви к фантастической личности Еле­
ны. Это было увлечение реальное, требовавшее серьезного труда и воз­
награждавшее этот труд видимыми, реальными плодами. И стремление
это имело успех. Фауст создал вокруг себя благоденствующую страну, чье
благополучие было следствием его деятельности. Эта практическая де­
ятельность Фауста стала содержанием нового, пятого по счету, отдела
трагедии. Но она этим не закончилась и незаметно перешла опять в но­
вую, шестую стадию. Заметим, что все прежние перемены деятельности
Фауста происходили внезапно и бурно; в настоящем же случае этот пе­
реход совершился тихо и незаметно. Трудясь над возделыванием почвы
и улучшением реальных даров природы, Фауст мало-помалу оказался
благодетелем множества людей, чье благоденствие умилило его сердце и
поселило в нем спокойное убеждение, что альтруизм есть единственная
конечная, сообразная с законами природы цель, к которой должна быть
направлена всякая человеческая деятельность. Дойдя до этого убежде­
ния, Фаусту оставалось только умереть, насладясь блаженством той ми­
нуты, когда он мог сказать жизни: “Не улетай, ты так прекрасна!” И он
умер действительно, свершив свой долг и посрамив вместе с тем враж­
дебную силу, искавшую его погибели! Изречения, сказанные в прологе
трагедии Творцом мира, сбылись.
Такова в кратких словах фактическая фабула трагедии. Рассматри­
вая те различные положения, в которые автор поставил своего героя,
невольно рождается вопрос: почему же Гёте выбрал именно эти поло­
жения и эти факты? Если идея “Фауста” состояла в изображении карти­
ны жизни всего человечества, то хотя, конечно, нельзя было изобразить
жизнь эту в одном произведении во всей ее полноте, но все же автор
должен был руководствоваться в выборе тех или других фактов каким-
нибудь соображением. Ответ на это может дать взгляд на жизнь самого
автора, при анализе которой мы увидим, что в изображении того, что
пережил и испытал Фауст, ясно намечаются те положения, через какие
прошел в жизни сам Гёте. В самой ранней молодости поэт пережил, как
и Фауст, период сомнений и жажды знания. Затем, с наступлением бур­
ного юношеского возраста, пришла и для него пора увлечений любовью.
Гёте любил несколько раз, и хотя ни одна из его привязанностей не кон­
чилась так трагически, как любовь Фауста к Гретхен, но вместе с тем он
не испытал в них и полного счастья. Одна из этих привязанностей (са­
мая ранняя) чуть даже не довела его до отчаяния. Возлюбленная его
попала под суд (хотя и напрасно) и была принуждена покинуть город,
где жила. В других двух случаях Гёте решился порвать готовую сделать­
ся серьезною привязанность сам, но сделал это с крайне стесненным
сердцем: Горечь неудавшейся любви была, значит, испытана, хотя в сла­
бой степени, и им, а потому он как поэт имел все данные взять за про­
образ того, что испытал Фауст, самого себя, причем только усилил и
сгустил краски тех ощущений, какие пережил. Он даже сам говорил,
что образ женщины, изображенной им в Гретхен, был им создан из
трех привязанностей его юности. Далее мы узнаем из его автобиогра­
фии, что и он, подобно Фаусту, утешился от своей первой неудачной
любви благодаря благотворному влиянию природы, на созерцание и
изучение которой направил все свои силы. Покончив с этими увлече­
ниями, Гёте, как известно, поселился при Веймарском дворе, где оку­
нулся в сферу придворной государственной жизни. Совершенно в та­
ком же положении представлен и Фауст, попавший после катастрофы
с Гретхен ко двору императора. Положение, в котором он представ­
лен, конечно, тоже усилено сравнительно с тем, что испытал при дворе
своего друга-герцога сам Гёте; но основное зерно изображенного в Фа­
усте явно взято с положения, пережитого самим автором. Далее мы
знаем, что, живя при дворе, Гёте постоянно мечтал о поездке в Ита­
лию; когда же мечта эта осуществилась, он долгое время провел в этой
стране, увлекаясь исключительно окружавшими его образцами клас­
сической красоты и искусства совершенно так же, как увлекался Еле­
ной Фауст. Наконец, последнюю часть жизни Гёте, тоже как Фауст, пре­
дался, забыв увлечения, мирным занятиям наукой и вопросами практи­

22
ческой жизни, причем известно, что творить по мере сил добро его ок­
ружавшим, и творить тайно, случалось ему не раз.
Все сказанное не только даст ясный ответ на поставленный вопрос,
почему изобразил Гёте своего героя именно в таких, а не иных положе­
ниях, но и подтверждает сказанное в начале статьи, что, задавшись мыс­
лью изобразить в Фаусте общий тип человека и характер присущей лю­
дям деятельности, Гёте действительно списал (может быть, даже того не
заметив) задуманный образ с самого себя.
В заключение этого краткого очерка необходимо прибавить, что при
изложении общего содержания “Фауста” в настоящей статье с намере­
нием опущено описание всех включенных в трагедию интермедий, по­
бочных эпизодов, сцен, а равно и загадочных, требующих особого объяс­
нения монологов и мест. Все это, конечно, можно было бы подробно из­
ложить в повествовательной форме, но такое изложение при многочис­
ленности и разнообразии материала не принесло бы пользы при чтении
текста, так как читателю трудно было бы справляться и искать в общей
статье объяснение каждого, требующего такого объяснения, слова. При­
нятая в издании для этих объяснений система нумерованных выносок,
по которым ответ на представляющийся при чтении вопрос можно на­
ходить немедленно, удовлетворяет этому требованию гораздо лучше,
вполне отвечая главной цели настоящего издания: дать ключ к уразуме­
нию и объяснению темных мест текста “Фауста” при чтении его на ка­
ком бы то ни было языке.

А. Соколовский
ПОСВЯЩЕНИЕ
ПОСВЯЩЕНИЕ1

Вы приближаетесь опять, колеблющиеся образы, рисовавшиеся пре-


до мной в смутном виде прежде! Не попробовать ли привести вас в яс-
ную форму теперь2? Могу ли сказать, что сердце мое способно еще увле-
каться такими мечтами? Вы настойчиво меня тесните — хорошо! Пусть
будет по-вашему3. Я облечен вами, точно пеленой тумана, и грудь моя
чувствует себя юношески потрясенной волшебным веянием вихря, под-
нимаемого вашей несущейся толпой4.
Вы несете с собой образы радостных дней! Предо мной возникают
милые тени. Вспоминаются, точно старая, отзвучавшая уже, сказка, пер-
вая любовь или дружба5. Вновь встает прежняя скорбь; повторяются жа-
лобы на запутанно-ошибочный ход жизни, и вместе с тем приходит на
мысль судьба отторгнутых от счастья жизни и исчезнувших из моих глаз
дорогих людей.
Вы, слышавшие мои прежние песни, не услышите будущих6. Разру-
шился дружеский кружок! перестало, увы! звучать прежнее отзвучье!
жалобы мои раздаются в ушах незнакомой толпы, чье сочувствие наво-
дит на сердце только страх; и даже те из оставшихся в живых, которые,
бывало, утешались моими песнями, блуждают, рассеянные, по свету.

27
И все же страстное, хотя и давно умолкшее в душе стремление вле­
чет меня в тихое, спокойное царство духов! Песнь порхает и воркует не­
определенными звуками, точно эолова арфа! Смутный трепет охватыва­
ет душу! Слезы текут одна другой вслед! Отвердевшее сердце делается
вновь кротким и мягким. Настоящее7 представляется мне ушедшим
вдаль; а что прошло, кажется облекающимся в действительность.
ПРОЛОГ В ТЕАТРЕ
ПРОДОГ В ТЕАТРЕ
(Директор театра драматический поэт
и актер-балагур9.)

Директор.
ба вы, так часто помогавшие мне в дни горя и нужды,
должны теперь сказать: на что можно рассчитывать в немецких землях
от нашего предприятия? Я очень бы желал угодить толпе, так как ее до­
вольство жизнью дает возможность жить и нам. Леса поставлены, доски
прибиты10, и каждый ждет для себя праздника. Зрители сидят, подняв в
ожидании брови, и готовы изумляться от всей души. Как ни хорошо
знаю я искусство управлять настроением толпы, но скажу, что никогда
не беспокоился так, как беспокоюсь сегодня. Зрители наши хорошими
произведениями, правда, не избалованы, но они очень много читали —
так как же тут достичь, чтоб подносимое нами казалось им свежим, но­
вым, полным значения и потому нравилось? Я ведь очень люблю смот­
реть, как толпа валит потоком в нашу лавочку. Протискиваясь с усилен­
ными потугами в узкую дверь, точно во врата милосердия11. Бывало, сре­

31
ди белого еще дня, с четырех часов, начиналась эта давка у кассы, точно у
дверей булочной в голодный год, причем публика ради получения билета
почти ломала друг другу шеи. Свершить такое чудо над разнообразной
толпой может только поэт — сверши же, мой друг, это чудо сегодня.
П оэт. Ах, не говори мне о пестрой толпе, чей один вид убивает
мыслительную способность12. Защити меня от этой удручающей тесно­
ты, увлекающей нас против воли в ее бурный поток. Нет! сведи меня в
тихое небесное убежище, где только и может расцвести для поэта чис­
тая радость. Где любовь и дружба создают и лелеют рукой богов блажен­
ство нашего сердца!
Увы! то, что выливалось в такие минуты из глубины сердца; то, что с
трепетом лепетали губы, — все это, иной раз неудававшееся, а в другой
удававшееся, поглощалось диким насилием минуты! Часто бывало так­
же, что, пройдя через длинный ряд лет, оно восставало в прежнем, пол­
ном виде. Блестящее творится для краткого мига, но лишь истинно хо­
рошее остается не потерянным для потомства.
Балагур. О, если б никогда не слышать мне разговоров о потом­
стве! Представьте, что бы произошло, если б вздумал толковать об этом
предмете я? Кто стал бы тогда потешать шутками современное поколе­
ние? Оно ведь их требует и потому должно быть удовлетворено. При­
сутствие в обществе ловкого, годного на такие дела человека, я думаю,
чего-нибудь да стоит13. Того, кто умеет сделать себя приятным в общест­
ве, не могут огорчить капризы толпы. Для такого человека чем толпа
многочисленней, тем приятней, потому что он тогда вернее ее расшеве­
лит. Будьте же ловки14 и умейте показать свое искусство. Пускайте, если
хотите, в ход фантазию со всеми ее спутниками: умом, разумом, чувст­
вом, страстью, — но не без доли веселого дурачества.
Директор. Особенно старайтесь, чтоб было больше действия.
В театр ходят глазеть. Удовлетворить зрению хотят более всего. Если
пред глазами толпы будет развернуто многое, так что она разинет от
изумления рот, то слава ваша распространится очень быстро и вы сдела­
етесь любимой личностью. Массу покоряют только массой же, где вся­
кий мог бы отыскать то, что нужно именно ему. Дающий много даст
что-нибудь всем; а потому каждый выйдет из театра довольным. Если вы
даете целое, то давайте так, чтоб его можно было разорвать на куски.
Подобное рагу, наверное, обеспечит вам успех. Такую вещь легче выду­
мать и легче предложить. Какая польза давать что-нибудь целое, если
публика все равно растерзает данное на части?
Поэт. Неужели вы не чувствуете, до чего презрительно такое ре­
месленное отношение к делу15? Не видите, как оно неприлично для ис­
тинного художника? Пачкотня писак такого рода, как вижу, возведена
вами на степень идеала.
Директор. Я для подобных упреков неуязвим. Тот, кто хочет ра-
ботать для ясно определенной цели, должен выбрать подходящее ору-
дие. Ведь вы рубите мягкое дерево16. Подумайте, для кого вы пишете?
Иного гонит в театр скука; другой является пресыщенный по горло обе-
дом, на котором столы ломились от количества блюд17. Бывает даже хуже
этого! Некоторые приходят в театр, начитавшись газет18; идут с таким
же рассеянным настроением духа, с каким сбираются в маскарад. Шаги
окрыляются единственно любопытством. Дамы делают в театре выстав-
ку из себя и своих нарядов, играя таким образом тоже, хотя и без жало-
ванья. Чего же после этого хотите вы достичь мечтами на ваших поэти-
ческих высотах? Чем радует вас битком набитый театральный зал? Взгля-
ните на ваших покровителей поближе. Половина их холодна, а осталь-
ные грубы. Один, сидя, мечтает об ожидающей его после спектакля кар-
точной игре; другой предвкушает удовольствие развратной ночи в объя-
тиях какой-нибудь девчонки. Стоит ли после этого вам, бедным глуп-
цам, тревожить для достижения подобных целей благородных муз? Я
вам повторяю: давайте публике как можно больше новостей и новостей
всегда19! Действуя так, вы не отклонитесь от настоящей цели. Старай-
тесь одурачить толпу, потому что удовлетворить ее иначе трудно. — Но
что с вами? Огорчены вы или, напротив, довольны?
Поэт. Ступай искать себе другого лакея! Неужели поэт должен, по-
твоему, преступно надругаться над высочайшим правом? — правом че-
ловека, ниспосланным ему природой? Чем движет он сердца? Чем поко-
ряет все20? Не той ли истекающей из его груди гармонией21, которая,
обняв весь мир, возвращает его вновь в сердце поэта22? В то время как
природа — эта равнодушная пряха — навивает на веретено вечную нить
жизни; в то время как беспорядочная толпа безотрадно мечется, толкая
друг друга, — кто, скажи, умеет выследить порядок в этом вечном дви-
жении, оживить его и изобразить в стройном виде? Кто направляет об­
щее благоговейное внимание на единичные факты, звучащие стройным,
прекрасным аккордом? Кто вызывает бурю страстей? Кто объясняет в
серьезном смысле блеск вечерней зари23? Кто усыпает путь своей воз-
любленной лучшими цветами весны? Кто из простых зеленых листьев
свивает почетные венки для награды заслуг всякого рода? Кто укрепляет
на твердой основе Олимп и соединяет богов? Все это делает мощь чело-
веческого духа, проявляющаяся в поэте!
Балагур. Так примените же эту прекрасную мощь к делу и созда-
вайте поэтические произведения совершенно так же, как ведутся лю-
бовные дела! Люди случайно сходятся, загораются чувством, останавли-
ваются и мало-помалу оказываются опьяненными. Счастье растет, но за-
тем начинают осаждать неприятности извне... За восторгом следует горе,
и прежде чем успеют оглянуться в новом положении — смотрят: роман

33
2 Фауст
готов! Вот точно так должны писать вы и пьесы. Черпайте лишь глубже
из человеческой жизни! Живет каждый, но не многим жизнь известна.
Если вы сумеете что-нибудь из нее почерпнуть, то почерпнутое таким
образов, наверное, возбудит интерес. Масса пестрых, неясных образов,
много неверного и кое-где искорки правды — вот материал, из которого
приготовляется напиток, освежающий и восстанавливающий силы люд­
ской толпы24. Вот в каком лишь случае ваша пьеса соберет вокруг себя
лучший цвет молодежи, внимающей слову откровения! Тогда лишь неж­
ное чувство высосет из вашего произведения меланхолическую пищу.
Тронута будет то та, то эта душевная струна25, и каждый увидит перед
собой изображенным то, что он носит в сердце. Все будут готовы пла­
кать. Или смеяться. Отдать дань уважения высокому стремлению гото­
вы все, но восхищаются больше наружным блеском26. Испытавшего
жизнь, конечно, не удивишь ничем27; но тот, кто себя для нее еще воспи­
тывает, останется, наверное, благодарен.
П оэт. Так отдай мне обратно то время, когда и я был этим, воспи­
тывавшим себя для жизни, человеком! Когда поток песен, рвавшихся из
груди, лился непрерываемой струей; когда туман закрывал предо мной
мир и чудеса подозревались в каждой закрытой цветочной почке; когда
я собирал тысячами цветы, роскошно наполнявшие долины; когда, не
имея ничего, довольствовался я стремлением к правде и жаждой поэти­
ческих обманов! Возврати мне это влечение, нестесненное ничем! Воз­
врати глубокое, полное скорби, счастье, силу ненависти, могущество лю­
бить — словом, возврати мне мою юность.
Балагур. Юность, любезный друг, может пригодиться тебе дей­
ствительно, если будешь ты стеснен в битве врагами; если станут слиш­
ком назойливо вешаться тебе на шею хорошенькие девчонки; если бу­
дет улыбаться тебе издали венец предположенной тобой, трудно дости­
жимой цели28; если проведешь ты в пьянстве, после головокружитель­
ной пляски, ночь — но бряцать бодро, с прелестью, на струнах лиры29 и
стремиться со сладостным заблуждением к поставленной самим себе
цели — это, господа старики, ваше дело, и мы будем за него вас не мень­
ше уважать. Старость напрасно зовут возвращением к детству; она, на­
против, приходя, застает детьми нас.
Директор. Довольно мы препирались словами — перейдемте
же, наконец, к делу. Из вашего точенья комплиментов может родиться
что-нибудь полезное. К чему много толковать о настроении духа? Нере­
шительный не дождется его никогда. Если вы выдаете себя за поэтов, то
должны повелевать поэзией. Ведь вы знаете, что нам нужно. Мы любим
потягивать крепкие напитки — так варите их, не откладывая дела. За
что не принялись сегодня, то, наверное, не будет готово завтра. Не следу­
ет пропускать ни одного дня. Решимость должна хватать возможное за

34
чуб быстро и смело. Тогда только она его не выпустит из рук и исполнит,
что следует. Вы знаете, что на наших немецких сценах каждому предо-
ставлена полная свобода действия30, а потому не щадите в этот день ни
моих декораций, ни машин. Пускайте в дело большой и малый небес-
ный свет! Можете сыпать звездами без всякой экономии. В воде, в огне,
в скалах, в животных и птицах недостатка не будет. Вмещайте в тесный
досчатый балаган весь круг вселенной и устраивайте поспешно, хотя и
обдуманно, шествие с неба через землю в ад31.
ПРОЛОГ
В НЕБЕСАХ
ПРОЛОГ В НЕБЕСАХ2
(Владыко и небесное воинство, потом Мефистофель.
Вперед выступают три архангела.)

Рафаил.
олнце, по давно установленному порядку, гудит в кругу
братских сфер состязательную песнь33, завершая громовым раскатом
свой предначертанный путь. Зрелище это дает ангелам силу, хотя по-
стичь его не может никто. Непостижимо высокие творения прекрасны,
как в первый день, когда они были сотворены.
Гавриил. И быстро, непостижимо быстро свершается величест-
венное вращение земли около оси34. Райский свет сменяется глубоким,
ужасающим мраком ночи. Море, в его широких приливах, пенится под
подошвами скал, а вместе с тем как море так и скалы увлекаются в веч-
ном, быстром движении земли по ее планетному пути жизни.
Михаил. И бури, состязаясь друг с другом, бешено переносятся с
моря на землю и с земли на море, образуя в своей яркости замкнутую
цепь энергичнейшей35 деятельности. Опустошительная молния предше-
ствует громовому удару; но Твои вестники, Владыко, чтут больше тихое
течение жизни.

39
Все три. Зрелище это дарует силу ангелам; Тебя же постичь не
может никто. Твои высокие творенья прекрасны, как в первый день, ког­
да они были сотворены36.
Мефистофель. Так как Ты, Владыко, являешься вновь с вопро­
сами о наших делах и так как Ты охотно встречался со мной прежде, то
вследствие этого являюсь среди Твоей челяди и я! Прости! Говорить пыш­
ные слова я не мастер даже под угрозой быть за то осмеянным А сверх
того мой пафос, наверное, Тебя бы только насмешил, если б Ты давно не
отвык смеяться. Говорить о солнце и мирах я не умею, потому что зани­
маюсь только людскими бедствиями. Маленький бог земли остается веч­
но таким, каким Ты его вычеканил при создании, представляя такое же
диковинное зрелище, каким видели мы его и в первый день. Приличней
вел бы он себя37, если бы Ты не одарил его маленькой частицей небесного
огня. Он называет ее умом и употребляет лишь на то, чтоб быть скотом
более всех скотов. С позволения Твоей милости, я нахожу его похожим на
длинноногого кузнечика, который вечно летает, летая прыгает и поет в
траве свои старые песни. Хорошо еще, если бы он смирно сидел в траве; а
то ведь ему непременно надо совать свой нос во всякий вздор38.
Владыко. И ты не скажешь Мне ни слова больше? Будешь вечно
являться с одними доносами? Никогда не назовешь на земле что-нибудь
хорошим?
Мефистофель. Нет, Владыко, не назову. Я, как всегда, нахожу
скверным все. Мне от всей души жаль смотреть на несчастную людскую
жизнь — жаль до того, что мучить этих бедняков не в состоянии даже я.
Владыко. Знаешь ли ты Фауста?
Мефистофель. Доктора?
Владыко. Моего слугу.
Мефистофель. Слуга-то он слуга39, да только служит оригиналь­
ным образом. Земными пищей и питьем глупец этот не довольствуется.
Его вечно тянет какое-то стремленье вдаль. Свое безумие он наполовину
сознает сам: требует от неба прекраснейших звезд, а от земли величай­
ших существующих на ней наслаждений; но ничто близкое и ничто да-
лекое40 не может успокоить его глубоко взволнованную грудь.
Владыко. Если он точно служит мне со смущенным духом теперь,
то я выведу его на правильный путь потом. Садовник знает, что если де­
рево зазеленело, то украсится в будущие годы и цветом, и плодами.
Мефистофель. Что ставите в заклад? Потеряете и этого, если
только разрешите мне попытаться увлечь его исподтишка по моей до­
рожке.
Владыко. Не запрещается тебе испробовать это, пока он живет
на земле. Заблуждаться при жизни в своих стремлениях — судьба всех
людей.

40
Мефистофель. Премного благодарен. Я не охотник затевать
дела с покойниками. Полные, свежие щеки нравятся мне больше. Для
покойников я никогда не бываю дома. Между мной и ними такие же
отношения, как между кошкой и мышью.
Владыко. Хорошо! Просимое тебе дозволено. Попробуй откло-
нить этот дух от первородного источника. Увлеки его, если можешь, по
твоему пути, и будь посрамлен, если придешь сам к сознанию, что пра-
ведный человек найдет прямой путь даже среди обуявшего его мрака
сомнений.
Мефистофель. Согласен! Жаль, что дело продлится недолго.
Проиграть заклад я не боюсь. Если цель моя будет достигнута, то, наде-
юсь, Вы признаете мое торжество громогласно41. Увидите, что он пола-
комится пылью с таким же удовольствием, с каким лакомится ею моя
тетка, известная змея42.
Владыко. Позволяю тебе тогда явиться предо Мной снова. Я ни-
когда не ненавидел подобных тебе. Из всех духов отрицателей плуты огор-
чали Меня меньше всех. Человеческая деятельность усыпляется слишком
легко. Безусловный покой часто делается людям дороже всего, а потому Я
охотно посылаю им в товарищи даже чертей с тем, чтобы они подстрека-
ли их и возбуждали. (Обращаясь к архангелам,) А вы, истинные Сыны
Божии, наслаждайтесь лицезрением живой красоты. Да осенит вас ти-
хими крылами43 любви все, возникающее для вечной деятельности жиз-
ни, и да укрепится в ваших мыслях то, что представляется смутным и
колеблющимся. (Небо закрывается, архангелы улетают.)
Мефистофель (один). Иной раз я не прочь повидаться со ста-
риком и остерегаюсь заводить с ним ссоры. Приятно видеть, что такой
знатный господин разговаривает так человеколюбиво даже с чертом.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
ТРАГЕДИИ
ночь
(В тесной, с высокими готическими сводами комнате,
Фауст беспокойно сидит за столом.)

Фауст.
усердным, увы! трудом основательно44 изучил я философию,
науку прав, медицину и, к сожалению45, даже богословие. И вот, бедный
глупец, стою я теперь и чувствую, что нисколько не стал умнее прежне­
го! Зовусь магистром, даже доктором! Целые десять лет вожу на все сто­
роны, вкривь и вкось за нос моих учеников и вижу, что знать не можем
мы ничего! Сердце мое сгорает от этой мысли! Конечно, я развитее всех
этих глупых докторов, магистров, писак и попов. Меня не гложут ни за­
боты, ни сомненья46; не боюсь я ни ада, ни черта; но зато лишен я и вся­
кой радости! Я не могу сказать, что успел что-нибудь как следует узнать!
Не могу сказать, что научил чему-нибудь людей с тем, чтоб их улучшить
и исправить. А равно нет у меня ни денег, ни добра, ни почестей, ни все­
го, что есть на свете хорошего! Такой жизни не выдержал бы даже пес!
Вот почему решился я предаться магии в надежде, что сила и слово47 ду­
хов откроют моим глазам какую-нибудь тайну и что не надо будет мне
с вымученным потом на лице48 толковать о том, чего я не знаю сам.

45
Может быть, удастся мне узнать, что заключено в глубине мирозданья49.
Может быть, увижу я подлинные семена творческой силы и не буду
впредь болтать без толку одни пустые слова.
О, если бы, полный лунный лик, смотрел ты в последний раз на мое горе,
измучившее меня в течение стольких бессонных ночей, проведенных за
этим столом! Ты светил мне, скорбный друг, сквозь груды книг и бумаг! Но
ах! Если бы мог я гулять в твоем пленительном свете на вершинах гор! Ви­
тать с духами по пещерам! Блркдать в твоем полусумраке по лугам и, осво­
бодясь от угара учености, целебно купаться в твоем росистом тумане!
Горько! Неужели суждено жить мне вечно запертым в этом подвале,
в этой проклятой глухой стенной трещине, куда даже веселый небес­
ный свет пасмурно проникает лишь сквозь раскрашенные стекла? Си­
деть зарытым в груде книг, источенных червями, покрытых пылью, на­
громожденных вплоть до высокого свода потолка вперемешку с прокоп­
ченными бумагами50! Сидеть, обставленным стекляшками, банками!
Быть закупоренным в норе, набитой битком инструментами и всякой
рухлядью, оставленной мне в наследство предками! И это твой мир!
И это называется миром!
И ты еще спрашиваешь, почему сердце твое робко бьется, точно
ущемленное, в груди? Почему неизъяснимая тоска останавливает в тебе
вечное стремление к жизни? Вместо живой природы, среди которой Бог,
создав людей, велел им жить51, окружен ты только копотью да гнилью
мертвых костей и скелетов животных!
Встань! Беги! Туда — в широкое пространство! Неужели недостаточ­
но тебе руководствоваться этой таинственной книгой, написанной соб­
ственной рукой Нострадамуса52? Ты узнаешь течение звезд, и если при­
рода тебя наставит, то почувствуешь подъем душевных сил! Услышишь,
как переговариваются между собой духи! Нечего ждать, чтобы сухое раз­
мышление открыло мне смысл этих священных знаков! Я чувствую, что
духи витают вокруг меня! Пусть же они ответят, если меня слышат! (От­
крывает книгу и видит знак макрокосма53.)
А! Какое блаженство проливается при этом виде по всем моим чув­
ствам! Юное, святое счастье жизни, вспыхнув новым жаром, пробегает
по моим нервам и жилам! Не богом ли был тот, кто начертал эти знаки,
успокаивающие мое мятежное волненье, наполняющие бедное сердце
радостью и открывающие перед моим таинственным стремлением силы
природы? Не стал ли богом и я? Чувствую, что меня озаряет свет! В этих
ясных чертах открывается перед моей душой жизнь движущейся при­
роды. Теперь только понимаю я слова мудреца54: “Мир духов перед нами
не закрыт! Чувства твои ослабели, сердце мертво. Ободрись, ученик, и
погружайся неутомимо земным твоим существом в лучи утренней
зари” 55. (Рассматривает знак.)
Как, однако, все в жизни сливается в одно общее целое! Как всякое
единичное живет и действует в другом! Как дивно порхают небесные
существа, угощая друг друга из золотых кубков56! обнимают, спускаясь

на благоухающих благодатью крыльях, всю землю и пронизывают весь


мир гармонией!
Какое зрелище!.. но, увы!.. не больше как зрелище! Как могу я обнять
бесконечную природу? Где та грудь, источник всякой жизни, приникнув
к которой питаются и небо, и земля? К ней обращается больное сердце.
Она источник, напояющий все; а я жажду ее напрасно! (С неудовольст-
вием перевертывает листы книги и останавливает взгляд на знаке
духа земли57.)

47
Как иначе действует на меня этот знак! Ты ближе ко мне, дух земли!
Думая о тебе, я уже чувствую, что силы мои крепнут и кровь разгорается,
как от нового вина. Я проникаюсь смелостью отважно броситься в мир;
нести на себе его горе и радости; вступить в борьбу с бурями, не дрогнув
при виде разрушающегося корабля!.. Вокруг меня сгущается какой-то ту­
ман! Месяц скрывает свой свет! Лампада гаснет, чадит! Над головой моей
вспыхивают красные лучи! Веянье какого-то ркаса спускается со сводов и
обнимает мне душу. Я чувствую: ты витаешь рке около меня, умоленный
дух!.. Откройся! О, как разрывается мое сердце! Все чувства спешат навст­
речу новым впечатлениям! Чувствуют, что я рке предался тебе всем серд­
цем! Ты должен явиться! Должен, хотя бы это стоило мне жизни! ( Схва­
тывает книгу и произносит таинственным голосом заклинание. Вспы­
хивает красноватое пламя, среди которого появляется дух58.)
Дух. Кто зовет меня?
Фауст (в ужасе отворачивается). Ужасное виденье!
Дух. Ты могущественно меня привлек, питаясь долгое время мыс­
лями о моей сфере59. И что ж теперь?
Фауст. Горе мне! я не выношу тебя.
Дух. Едва дыша от волненья, жаждал ты свидания со мной; хотел
услышать мой голос, увидеть мое лицо. Я снизошел до могущественной
мольбы твоей души и вот стою перед тобой. Какой же презренный страх
овладел тобой — сверхчеловеком60? Где громкий, исторгнувшийся из
души, зов? Где сердце, мнившее создать в тебе мир, носить его и леле­
ять? сердце, которое с радостным трепетом воображало себя способным
подняться до равенства с духами? Где тот Фауст, чей голос звучал в моих
ушах и чьи все силы стремились ко мне? Тебя ли я должен признать в
этом, скорчившемся от страха человеке, задрожавшем всеми членами,
едва повеяло на него мое дыхание?
Фауст. Неужели ты думаешь, что я отступлю перед тобой — ог­
ненным призраком? Я Фауст! да! Фауст — равный тебе!
Дух. В потоках жизни, в буре деятельности я возникаю, исчезаю,
витаю здесь и там! Рождение и могила, вечное море, меняющиеся узо-
ры61, горячая жизнь! Так работаю я на бушующем станке времени и тку
живую одежду Божества62.
Фауст. Каким близким чувствую я себя к тебе, деятельный дух, об­
нимающий вселенную!
Дух. Ты можешь равнять себя с духом, которого способен постичь,
но не со мной! (Исчезает.)
Фауст (падая в отчаянии). Не с тобой? Но с кем же? Я — подобие
Божества, не могу сравниться даже с тобой! (Стучит в дверь.) О, мука! Уз­
наю: это мой сподручник63. Кончен миг моего величайшего счастья! Смутит
этот сухой, всегда сующийся некстати ползун64 полноту моих видений65.
(Вагнер входит в халате и ночном колпаке, с лампой в руках.
Фауст с неудовольствием отворачивается.)
Вагнер. Извините! я слышал вашу декламацию. Конечно, вы были
заняты чтением греческой трагедии. В искусстве этом очень хотелось бы

поупражняться и мне, потому что в настоящее время им можно достичь


многого. Не раз слышал я, как говорили, будто у комедиантов может с
пользой поучиться даже пастор.
Фауст. Да, если сам пастор будет комедиантом, как это случается
нередко.
Вагнер. Ах! если кто живет, запершись в своем рабочем каби-
нете66, и видит свет только по праздникам, да и то лишь издали, через

49
окошко, то чем же при таких условиях прикажете иначе убеждать
людей?
Фауст. Если вы, убеждая, не чувствуете, что говорите; если слова ваши
льются не из души и не принимаются с удовольствием слушателями, на­
полняя рке с самого начала своей силой их сердца, — то вы ничего не добье-
тесь67. Сидите же! Склеивайте ваши кусочки! Стряпайте соусы из остатков
чужого стола! Раздувайте потухший пепел в надежде, что авось он вспыхнет
жалким огоньком! Удивите вы только ребят да обезьян, если этим может
удовольствоваться ваш вкус68, но никогда не удастся вам покорить сердце
сердцем, коль скоро не из сердца будут исходить ваши слова
Вагнер. Но ведь в хорошем изложении все счастье оратора. Я это
чувствую, хотя и далеко еще от этого искусства сам.
Фауст. Оратор должен добиваться честного успеха, а не быть глуп­
цом, гремящим бубенчиками. Рассудок и здравый смысл выдвинутся
вперед сами, без искусственной помощи. Если есть материал, чтобы ска­
зать что-нибудь серьезное, то какая надобность гоняться за словами?
Ваши речи, которыми вы блещете перед людьми, пережевывая их ме­
лочность, так же неутешительны, как сырой осенний ветер, шумящий
сухими листьями.
Вагнер. О, Боже! искусство бесконечно, а жизнь коротка! У меня
в минуты моих критических, трудовых потуг нередко мутится сердце и
заходит ум за разум. До чего, как подумаешь, трудно достичь средства
проникнуть в самую суть вопросов! Прежде чем достигнешь половины
пути, приходится бедному умереть.
Фауст. Разве в пергаменте69 тот святой источник, влага которого
утоляет вечную жажду? Никто никогда не добьется освежения умствен­
ных сил, если освежающая струя прольется не из собственной души.
Вагнер. Извините! Переноситься мыслью в глубь веков; погружать­
ся в размышление о том, как думал до нас какой-нибудь мудрец, и созна­
вать, как далеко мы нынче его опередили, — это величайшее наслаждение.
Фауст. Да! опередили так, что хватаем чуть не с неба звезды! По­
верь, друг мой, что древние времена для нас — книга с семью печатя-
ми70. То, что мы называем в них духом времени, в сущности, не более
как единичное мнение тех умов, в которых этот дух отразился. Вздумав
заняться этим предметом, можно прийти в такое отчаяние, что убе­
жишь, чуть на дело взглянув. Это бочка для отбросов! Чулан для хлама!
высокопарная чепуха71 с превосходными нравственными сентенциями
вроде тех, какие провозглашаются на кукольных театрах.
Вагнер. Но мир! Но людские ум и сердце! Узнать что-нибудь об
этом предмете хочется всякому.
Фауст. Да! но что понимается в этом случае под словом “узнать”?
Кто может поручиться, что называет ребенка именем настоящего его

50
отца? Те немногие, которые что-нибудь знали и имели глупость, не сдер­
живая порывов сердца, открывать свои чувства и помыслы черни, были
распинаемы или погибали на кострах! Но, однако, настал уже поздний
ночной час, и мы должны прекратить на этот раз наш разговор.
Вагнер. А я, чтобы послушать ваших разумных, ученых речей, был
бы готов отказаться ото сна совсем. Завтра, в первый день Пасхи, наде­
юсь, вы позволите мне порасспросить вас кое о чем еще. Я предался уче­
нью с величайшим усердием, и хотя знаю уже много, но хотел бы знать
все. (Уходит.)
Фауст (один). Как только надежда никогда не покидает голову
того, кто с упрямым постоянством ползет за пустяками, копается жад­
ной рукой в надежде вырыть сокровище и бывает рад, отыскав дожде­
вых червей! Уместно ли было голосу такого человечишки звучать здесь,
где реял окружавший меня сонм духов? Ну, увы! на этот раз я благодарю
тебя, жалчайший из всех земных сынов72, за то, что спас меня от отчая­
ния, которое готово было подавить все мои чувства! Явившееся мне ви­
дение было так необъятно-величественно, что я справедливо должен был
почувствовать себя перед ним карликом.
Я — образ Божества, почитавший себя уже близким к зеркалу веч­
ной истины, думавший, что, сбросив с себя все земное73, сейчас насла­
жусь ее лицезрением во всей ясности и небесном свете! — я, чья свобод­
ная сила, превзошедшая, казалось мне, силу херувимов, дерзко вообра­
зила себя способной постичь жизнь, текущую в жилах природы, и, со­
знав в себе творческую мощь74, насладиться жизнью богов! как горько
должен был я разочароваться! Громовое слово низвергло меня в прах!
Нет, не смею я сделать попытку сравниться с тобой75! Если достало у
меня силы тебя вызвать, то недостало ее на то, чтобы удержать тебя. Как
мал и в то же время как велик казался я себе в это счастливое мгновение!
Но ты грозно меня осадил, вернув снова во власть неопределенной чело­
веческой судьбы. Кто же научит меня, что должно делать, чего должно
избегать? Должен ли я повиноваться моему прежнему стремлению76?
Но, увы! ведь кипучая деятельность порождает тоже на пути нашей жиз­
ни неприятные препятствия, отравляя ее так же, как отравляют и стра-
данья77.
Самые высокие, воспринятые духом впечатления все более и более
враждебно теснятся чуждым им началом. Если даже удастся нам достиг­
нуть до некоторой степени того, что зовется в этом мире хорошим, то
начнем мы немедленно звать мечтой и обманом недостигнутое лучшее78.
Прекрасные эти чувства, давшие нам радости жизни, цепенеют в жи­
тейской сумятице.
Если полная надежд фантазия стремится в своем смелом полете к
вечному, то как немногого нужно, чтобы даже успех, смятый сокруша­

51
ющим водоворотом времени, мгновенно превратился в груду развалин79.
Забота внедряется в сердце, причиняя тайную боль. Беспокойно лелеет
она только себя, разрушая наш покой и нашу радость. Каждый миг уме­
ет она прикрыть себя новой личиной, представляясь нам в образе то на­
шего имущества, то жены, то детей, то пожара, то наводнения, то кин­
жала, то яда! Мы должны дрожать перед всем, что еще не случилось, и
оплакивать постоянно то, чего еще не потеряли! Нет, не богам я подо­
бен! Чувствую это слишком глубоко! Подобен я червяку, роющемуся в
пыли! В ней он живет, ею питается и в ней же находит свой гроб, раздав­
ленный пятой прохожего.
Разве не пыль и прах эта высокая стена, теснящая меня рядами своих
полок? Или этот набор всякой ветоши и неисчислимого хлама, насильно
втиснувший меня в какой-то мир, изъеденный молью? Здесь ли найду я
то, к чему стремился? В этой ли тысяче книг прочитаю, что люди страдали
всегда и везде и что, может быть, одному или двум выдался когда-нибудь в
жизни счастливый жребий? Что хочешь сказать ты мне, пустой череп, ска­
ля на меня свои зубы? Не то ли, что, подобно мне, мозг твой смущенно
искал лучшего и, теряясь в потемках, жалким образом заблркдался в жад­
ном стремлении к истине! А вы, мои инструменты, — не смеетесь ли надо
мной и вы со всеми вашими колесами, зубчатыми полосами, валами и
скобками? Вы должны были служить мне ключом, чтобы отпереть воро­
та, перед которыми я стоял; но я вижу, что бородка вашего ключа зазубри­
лась и не может повернуть замка. Таинственная для нас даже среди свет­
лого дня природа не позволяет нам совлечь с себя покрывало, и то, чего не
соблаговолит она открыть нашему уму сама, никогда не познаем мы на­
сильно помощью наших рычагов и механизмов. Ты, старый хлам, никогда
мной не употреблявшийся! ведь ты стоишь здесь только потому, что то­
бой занимался когда-то мой отец! Ты, старая труба над лампой, почернев­
шая от дыма! ты коптишься в нем с тех пор, как начала чадить на этом
столе лампа! Не гораздо ли было бы лучше для меня промотать то немно­
гое, что я имел, чем потеть здесь, сидя над еще меньшим? Если мы получа­
ем что-нибудь в наследство от отцов, то надо, чтобы наследство это прино­
сило пользу80. Бесполезность — одна лишняя для нас обуза, а пользу при­
носит лишь то, что создается данным мгновением.
Но почему взгляд мой направляется в этот угол комнаты? Какая при­
чина, что глаза мои привлекаются этой склянкой, как магнитом? Поче­
му мне вдруг стало так светло на душе, точно ночью в лесу озарилась она
лунным сиянием?
Приветствую тебя, единственный сосуд, к которому с благоговени­
ем прикасается моя рука. В тебе чту я людские ум и знание! В тебе за­
ключен сок, навевающий сладкую дремоту! В тебе вытяжка тончайших
смертоносных сил! Окажи же услугу твоему владельцу! При взгляде на

52
тебя уменьшается моя скорбь. Держа тебя в руках, чувствую я, что успо­
каиваются мои мятежные стремления! Бурные приливы душевных сил
отступают мало-помалу назад, и предо мной намечается путь в откры-

тое море! Пред ногами моими расстилается зеркальная его поверхность,


и новый день манит меня к новым берегам.
Я вижу, что ко мне мчится на легких крыльях огненная колесница!
Чувствую себя готовым пронизать новым путем эфир, стремясь к но­

53
вым сферам безмятежной деятельности81. Неужели, будучи до сей поры
только червяком, заслуживаю я эту высокую жизнь, это блаженство бо­
гов? Да! повернись лишь решительно спиной к земному солнцу! Отважь­
ся ворваться в ту дверь, мимо которой всякий старается пройти украд­
кой! Настало время показать делом, что человеческая решимость не ус­
тупает величию богов, что не дрожит она перед той темной пучиной,
при мысли о которой фантазия осуждает сама себя на собственную
муку! Время смело отважиться на тот переход, в чьих узких дверях пы­
лают огни всего ада! Надо со светлым духом решиться сделать шаг, хотя
бы угрожала при этом даже опасность превратиться в ничто!
Выходи же, светлый кристальный бокал! Выходи из твоего старого
футляра, о котором я столько лет позабыл даже думать. Сверкал ты в
прежнее время на пирах моих предков! Переходя из рук в руки, ожив­
лял ты серьезные лица гостей, причем каждый гость, обязанный выпить
тебя одним духом до дна, должен был восхвалить стихами красоту вы­
гравированных на тебе прекрасных изображений. Все это напоминает
мне много ночей моей юности; но в этот раз я не передам тебя моему
соседу, не выкажу моего остроумия по поводу твоей изящной наружно-
сти82. В тебя влит теперь иной, быстро опьяняющий сок. Темной влагой
покрывает он твое дно. Сам я его приготовил, сам избрал. Пусть же от
всей души будет торжественно провозглашен последний мой тост во
славу нового, занимающегося предо мной утра83! ( Подносит кубок к гу­
бам.. Раздаются колокольный звон и хор.)
Хор ангелов84. Христос Воскрес! Радость смертным, опутанным
губительными, тайно подкрадывающимися наследственными грехами. 4
Фауст. Что за таинственный гул! Какие святые звуки насильно от­
рывают бокал от моих губ? Неужели этот тихий звон колоколов возве­
щает начало торжественных часов Святой Пасхи? Неужели хор поет ту
утешительную песню, которая прозвучала в ночь погребения из уст ан­
гелов, подтвердив тем истину Нового Завета?
Хор мироносиц. Верные Ему, умастили мы Его ароматами и
положили в гроб, обвив пеленами; но, увы! Не находим Христа здесь.
Хор ангелов. Христос Воскрес! Блаженны любящие, устоявшие
твердо против тяжелых, но спасительных испытаний.
Фауст. Зачем, могущественные и кроткие песни неба, звучите вы
мне, пресмыкающемуся в пыли? Ваше место там, где живут люди, раз­
мягченные сердцем. Хорошо слышу я приносимую вами весть, но нет во
мне веры — веры в чудеса, в этих любимых ее детей! Не могу я стре­
миться душой к тем сферам, откуда несется благостная весть. Но все же,
привыкнув к этому звону от юности, чувствую я, что он призывает меня
снова к жизни и теперь. В былые дни поцелуй небесной любви слетал на
меня в строгой тишине субботы. Полнота колокольного звона звучала

54
мне предчувствием чего-то, и молитва доставляла пламенное наслажде-
ние. Непостижимое, страстно-кроткое желание влекло меня в поля и
леса, и я, проливая горячие слезы, чувствовал, что во мне зарождался ка-
кой-то новый мир. Песня эта возвещала веселые игры юности и начало
счастливых праздников весны. Воспоминания эти, пробудив во мне дет-
ские чувства, удерживают меня от моего сурового намерения. О, звучи-
те, звучите, сладкие песни неба! Слезы текут по моим щекам! Я возвра-
щен земле вновь!
Хор апостолов. Погребенный и обретший снова жизнь воз-
несся уже во славе на небо. В сознании счастья бытия, близок Он к твор-
ческому блаженству85. Но нас, увы! Оставил Он на груди земли для стра-
данья. Оставил Он своих в юдоли страданья. Оплакиваем мы, Учитель,
Тебя, вернувшегося к Твоему блаженству.
Хор ангелов. Христос воскрес, покинув область тления. Спеши-
те радостно разорвать ваши цепи и вы. Близок Он ко всем, ревностно
Его восхваляющим; ко всем, доказывающим любовь делами; ко всем,
братски делящимся своим хлебом с ближними86; ко всем, странствую-
щим для проповеди и возвышающим дни блаженства! Для всех вас Он
уже здесь!
ПЕРЕД ВОРОТАМИ
(Проходят гулящие всех сословий.)

Несколько подмастерий.
уда вы собрались отсюда87?
Другие. В Охотничий дом.
Пер в ы е. А мы собрались на Мельницу.
Один. Советую заглянуть на Водяной двор88.
Второй. Плоха туда дорога.
Другая толпа. А ты что тут делаешь?
Третий. Иду с другими.
Четвертый. Идемте в Бургдорф. Найдутся там и смазливые де­
вочки, и пиво первого сорта, да и хорошую драку можно учинить.
Пятый. У тебя, неугомонного, должно быть, зачесалась шкура в
третий раз89. Мне в это место и заглянуть-то страшно, а не то что пой­
ти туда.
Служанка. Нет, нет, я вернусь в город.
Другая. Мы, наверное, найдем его под теми тополями.

56
Великое мне в том счастье! Он приткнется к тебе и будет танцевать
только с тобой — так что же мне на твои-то радости любоваться?
Другая. Сегодня он будет не один: сказал, что встретим мы с ним
и курчавого.
Студент. Черт побери! Славная у этих девчонок походка. Пойдем,
товарищ90, надо их проводить. Крепкое пиво, сердитый табак91 да рас­
франченная девочка — вот все, что мне надо!
Девушка-горожанка. Хороши, как поглядишь, эти маль­
чишки! Срам, да и только! Ведь могли бы, кажется, втереться в порядоч­
ное общество; а бегают за горничными.
Второй студент (первому). Ты не торопись. Вот идут еще две.
Разряжены хоть куда, и с ними моя соседка. Меня очень тянет к этой
девчонке. Идут не торопясь, значит, привязаться к себе, если будем дей­
ствовать осторожно, позволят.
Пер вый студент. Нет, товарищи, нет — я стесняться не люб­
лю. Чтобы не прозевать дичи, надо действовать натиском. Та ручка, что
метет в субботу комнаты, нежней приласкает в воскресенье92.
Горожанин. Нет, новый бургомистр мне не нравился! Сев на
должность, становится он с каждым днем чванней. А сверх того спрошу:
что он сделал для города? Дела идут что ни день, то хуже. Новых прика­
зов все больше да больше, а вместе с тем больше приходится и платить.
Н ищий (поет). Добрые господа! Прекрасные барыни! Разукра­
шенные, разрумяненные! Соблаговолите взглянуть милостивым оком на
бедняка! Смягчите мою нужду. Не заставьте меня причитать93 напрас­
но. Счастлив только тот, кто может дать. Сделайте и для меня днем жат­
вы день, когда все веселятся.
Другой горожанин. Для меня по воскресеньям и праздни­
кам ничего не может быть приятнее разговоров о войне и битвах. Там,
где-то далеко, в Турции, люди режутся, а ты сиди себе у окна да потя­
гивай из стаканчика, глазея, как вниз по реке скользят разукрашенные
корабли! А затем весело ступай домой, благословляя и мир, и мирные
времена.
Третий горожанин. Верно сказано, сосед! Чтобы так было,
желаю и я! Пусть они ломают себе сколько хотят головы и переворачи­
вают вверх дном весь мир! Нам надо лишь, чтобы дела шли по-старому
дома.
Старуха (девушкам). Фу, как вы разряжены, красавицы! Вот что
значит молодая горячая кровь! Кто только на вас не заглядится! А горды­
ми быть не надо. Пригожусь услужить вам и я, старуха.
Девушка-горожан ка. Уйдем, Агата; я остерегаюсь заводить
в открытых местах разговоры с такими ведьмами. А знаешь, впрочем,
что в Андрееву ночь94 она в самом деле показала мне суженого.

57
Другая. Она показала его в зеркале и мне. Военный, да какой раз­
украшенный! Я вижу его точно перед глазами и ищу везде, да только вот
он-то никак не хочет мне показаться.
Солдаты (поют). Замки с высокими зубчатыми стенами да дево­
чек с гордым, чванным нравом — вот что хотим мы брать приступом!
Смела затея, зато хороша и награда. Труба сзывает нас и на потеху, и на
погибель. Вот это борьба, вот это жизнь! Сдадутся нам и девочки, и зам­
ки! Смела затея, зато хороша и награда. Солдаты свое возьмут! (Входят
Фауст и Вагнер.)
Фауст. Кроткое, живительное дыхание весны освободило уже
реки и ключи от ледяного покрова. Надежда счастья распускается вме­
сте с зеленью долин. Одряхлевшая старуха-зима удалилась в свои горы,
бессильно посылая оттуда метели рассыпчатого льда, пытаясь покрыть
ими зазеленевшую землю. Но солнце не любит такой белизны. Благо-J
устройство и кипучая жизнь95 водворяются везде. Солнце хочет ожи­
вить все разноцветными красками. Цветов в полях еще нет; но что за
беда! Недостаток этот вознаграждается разряженными людьми. Обер­
нись и взгляни с этой высоты на город. Что за пестрая толпа высыпала
из отворенных темных ворот! Погулять на солнышке96 хочется всем.
Празднуя воскресение Спасителя, люди чувствуют, что воскресли сами.
Все поторопились выбраться на свет — кто из низких, затхлых комнат
домов, кто из душных мастерских; кто из-под гнета чердачных крыш,
кто из-под давящей тесноты улиц, кто из священного полумрака хра­
мов. Ты взгляни лишь, как привольно рассыпается толпа по полям и
садам; как по реке вдоль и поперек скользят веселые челноки; как, на­
груженная до того, что чуть не тонет в воде, отплывает последняя лод­
ка! Разноцветные платья мелькают даже на отдаленных тропинках гор.
Деревенский шум доносится уже до моих ушей. Вот истинный рай для
народа! Ликуют и стар, и млад! Здесь чувствую я себя человеком! Здесь
могу я им быть!
Вагнер. Гулять с вами, господин доктор, и почетно, и полезно; но
одному очутиться среди этой толпы — я бы не желал! Я, видите ли, враг
всего грубого. Этот рев, это пиликанье на скрипках, это бросанье кегель­
ных шаров — для меня положительно невыносимы. Ревут точно обуян­
ные бесом и называют это весельем, называют песнями!
Крестьяне (танцуют и поют под липой). Пастушок, собрав­
шись танцевать, вырядился в пеструю куртку, банты и венок; стал кра­
савцем хоть куда! Под липой собралась уже толпа и все танцевали, как
сумасшедшие97. Смычок работал на славу.
Торопливо протискавшись в середину, пастушок задел локтем девоч­
ку. Живая девчонка мигом обернулась со словами:
“Ну, это уж нахожу я глупым; не будьте так неучтивы”.

58
Кружок оживлялся все более и более. Танцевали и прямо, и вкось;
юбки развевались во все стороны. Разгорелась кровь, раскраснелись
щеки; танцевали, едва дыша, рука об руку; локти стали сталкиваться уже
с бедрами!
“Не воображай меня такой доверчивой: знаю я, как многие лгали
своим невестам и их обманывали”. Но он продолжал к ней приставать и
ласкаться; а из-под липы крики и визг смычка раздавались по-прежнему.
Старый крестьянин ( Фаусту). Похвально с вашей стороны,
господин доктор, что вы нами не брезгуете и, будучи таким великим уче­
ным, гуляете в народной толпе. Позвольте поднести вам за то наш лучший
бокал, в который нацедили мы самого свежего напитка. Подношу его вам
с громким желанием, чтобы он не только утолил вашу жажду, но и что­
бы жизнь ваша продлилась столько же лет, сколько в нем капель.
Фауст. Охотно принимаю ваш освежительный напиток, отвечая
благодарностью и желанием такого же здоровья вам всем. (Народ соби­
рается толпой вокруг Фауста.)
Старый крестьянин. Пусть будет так! Очень приятно ви­
деть, что посетили нас в такой веселый день именно вы, так часто помо­
гавшие нам в дни горя и скорби. Ведь многие из стоящих здесь живы
благодаря лишь вашему отцу, спасшему их от губительной горячки, за­
разе которой положил он предел своим искусством. Вы тогда были еще
совсем молодым человеком, но посещали вместе с ним зараженные
дома. Много вынесли тогда из них покойников; но вам удалось вырвать­
ся целым и невредимым. Тяжелые пережили вы испытания; но Спаси­
тель с высоты неба спас спасавшего других.
Все. За здоровье испытанного человека! Пошли ему Бог сил долго
помогать людям и впредь.
Фауст. Склонитесь перед Тем, кто с небесных высот помогает и
учит помогать. (Идет с Вагнером дальше.)
Вагнер. О, какое высокое чувство должен ощущать ты, великий
человек, при виде почтения, каким окружает тебя эта толпа! Как счаст­
лив тот, кто может извлекать из дарованных ему способностей такие для
себя выгоды! Отцы указывают на тебя своим детям! Каждый расспра­
шивает, торопится, теснится! Остановились смычки, прекратились тан­
цы. Народ при проходе твоем становится рядами; шапки летят вверх.
Малого недостает, чтобы преклонились перед тобой и колени, как перед
процессией Святых Даров98.
Фауст. Сделаем еще несколько шагов до этого камня и сядем на
него отдохнуть от нашего странствия. Часто сиживал я, углубясь в мыс­
ли, на этом месте, изнуренный постом и молитвой. Полный надежд и
твердой веры, молился я Творцу небес, со слезами, со вздохами и с под­
нятыми к небу руками, о прекращении свирепствовавшей заразы;

60
но теперь выражаемое этой толпой сочувствие к моим трудам звучит в
моих ушах насмешкой. О, если бы ты мог прочитать в моем сердце скры­
тое в нем сознание, как мало заслужили и отец, и сын эту награду! Отец
мой был честная, но загадочная личность. Он изучал природу и ее святые
законы вполне безгрешно", но с причудливыми приемами и на свой лад.
Окруженный адептами100, сидел он, запершись, в черной кухне101 и там
занимался по бесконечным рецептам сливанием противоположнейших
веществ. Значился в их числе Красный Лев102, смелый жених, сочетав­
шийся в теплой ванне браком с Лилией103, после чего оба они, проведен­
ные через огонь, терзались перегонкой из одного брачного сосуда104 в
другой. Являлась затем в стекле расцвеченная пестрыми красками Юная
Королева105. Лекарство было готово; пациенты, приняв его, умирали, и
никому не приходило в голову спросить: выздоровел ли хоть один? Та­
ким-то адским варевом опустошали мы эти долины и горы гораздо хуже
всякой чумы. Я сам подносил эту отраву тысячам. Они умерли, а я остал­
ся жив для того, чтобы слушать похвалы бесстыдным убийцам.
Вагнер. Как можете вы этим огорчаться? Разве честный человек
сделал недостаточно, если добросовестно и пунктуально применял к делу
переданные ему знания? Юноша, почитавший своего отца, заимствовал­
ся знаниями от него; а затем, достигнув возмужалого возраста, двигал
науку вперед сам; после же этого предоставлял стремиться к еще более
высокой цели своему сыну.
Фауст. Счастлив тот, кто еще питает надежду вынырнуть из этой
пучины заблуждений! Употреблялось именно то, чего мы не знали, —
известное же не умели мы употреблять ни на что. Но не будем, однако,
портить светлой радости этого часа такими мрачными мыслями. Взгля­
ни, как утопающие в зелени хижины сверкают под жаркими лучами ве­
чернего солнца. Оно склоняется и закатывается. День прошел, но оно
спешит вдаль с тем, чтобы озарить новую жизнь. О, зачем нет у меня
крыльев, которые могли бы поднимать меня с земли и уносить постоян­
но вслед за ним! Я созерцал бы тогда спокойный мир, простирающийся
под моими ногами в вечном вечернем сиянии! Созерцал бы загорающи­
еся в лучах вершины гор! Видел бы, как успокаивались долины; как вли­
вались бы серебристые ручьи в золотые потоки рек. Дикая гора с ущель­
ями не могла бы поставить преграды моему божественному полету!
А там простерлось бы перед моими изумленными глазами море с его
заливами теплой, разогретой воды. Если бы богиня106 готова была даже
скрыться из моих глаз, то, вызвав в себе новую силу, помчался бы я и
тогда ей вслед, упиваясь вечным светом! День был бы постоянно передо
мной, а ночь оставалась позади. Над головой моей простиралось бы небо,
а под ногами бушевали волны! Чудный был бы это сон, но, к сожалению,
несбыточный! Телесные крылья не могут, увы! сочетаться с крыльями

61
духа. А между тем во всех нас есть врожденное чувство, подмывающее
нас стремиться вперед и вверх при виде, например, жаворонка, исчеза­
ющего с веселой песней в голубом пространстве, или при виде орла, ши­
роко кружащегося над крутыми, поросшими соснами вершинами гор,
или, наконец, при виде журавля, несущегося над морем в свою родную
страну.
Вагнер. Минуты причудливых желаний бывают порой и у меня;
но подобного стремления, признаюсь, я не ощущал ни разу. С меня до
сытости довольно было полей и лесов — птичьим же крыльям не зави­
довал я никогда. То ли дело с наслаждением рыться в книгах, перебирая
их лист за листом! За таким занятием могут показаться теплыми и слад­
кими даже зимние ночи. Чувство блаженства жизни согревает члены; а
если случится при этом отыскать и разобрать старый, почтенный перга­
мент, — то, право, кажется, будто развернулось перед глазами спустив­
шееся с высоты само небо.
Фауст. Если в тебе живет только одно такое107 стремление, то ос­
тавайся при нем, не пытаясь узнать других. А вот у меня, увы! живут в
груди две души, и обе хотят отделиться одна от другой. Одна жаждет
прилепиться всеми цепкими органами тела к грубым наслаждениям
жизни, другая же бурно стремится оторваться от праха и улететь к ис­
точникам первобытных начал108. О, если только есть духи, властительно
витающие между небом и землей, то пусть прилетят они из золотого
эфира и вознесут меня к новой, разнообразно прекрасной жизни109. Да!
Если бы у меня был волшебный плащ, на котором я мог бы свободно
носиться из края в край, то я не променял бы его не только на богатей­
шие одежды, но даже на мантию царей!
Вагнер. Ах, не призывай это хорошо известное сонмище духов,
бурно витающих в атмосфере и приносящих людям тысячи опасностей
со всех концов земли! С севера грозят они нам острыми зубами и отто­
ченным, как стрела, языком. С востока сухое их дыханье питается за счет
наших легких. Когда присылает их полдень из пустынь юга, то невыно­
симый зной поражает нам голову солнечным ударом; а если рой их при­
мчится с запада, то, освежив нас сначала, потопит затем наши поля и
луга потоками дождей110! Искусные и всегда готовые на дело зла, они
сначала как будто даже нас слушаются, зная хорошо, что в конце концов
все-таки нас обманут. А мы считаем их за небесных посланников и при­
нимаем их ложь за сладкий лепет ангелов! Но пойдемте, однако. Сумер­
ки надвинулись, воздух охладел и туман падает густой пеленой. Домаш­
ний угол ценится всего более вечером. Что ж вы стоите и смотрите удив­
ленным взглядом вдаль? Что могло вас так заинтересовать в этом мраке?
Фауст. Скажи, видишь ты этого черного пса, рыскающего по сжа­
тым и несжатым нивам111?

62
Вагнер. Я заметил его уже давно, но не нашел в нем ничего осо­
бенного.
Фауст. Посмотри хорошенько. За кого принимаешь ты это жи­
вотное?
Вагнер. За пуделя, ищущего на свой лад след хозяина.
Фауст. Замечаешь ли ты, как, делая спиральные круги, он все бо­
лее и более приближается к нам? Если не обманывают меня глаза, то
мне кажется даже, что из-под следов его вылетают снопы искр.
Вагнер. Я не вижу ничего, кроме черного пуделя. Надо думать, что
глаза вас действительно обманывают.
Фауст. Мне кажется, что он незаметно опутывает наши ноги ма­
гическими петлями для того, чтобы вернее нами овладеть.
Вагнер. Я вижу только, что он нерешительно и робко вокруг нас
прыгает, увидя вместо своего хозяина двух незнакомцев.
Фауст. Круги все суживаются. Он уже близко.
Вагнер. Все-таки это не более как собака. Привидения тут нет.
Вот он ворчит, боится подойти, ложится на живот, машет хвостом. Как
есть все собачьи привычки.
Фауст (пуделю). Сюда! идем с нами.
Вагнер. Преглупое животное! Стоим смирно мы — стоит и он. Го­
ворим с ним — он подбегает. А если что-нибудь потеряем, то он сыщет
и принесет. Киньте в воду палку — он, наверное, бросится и за ней.
Фауст. Пожалуй, ты прав. Я сам не нахожу в нем следов чего-ни­
будь сверхъестественного; заметна только дрессировка.
Вагнер. Благовоспитанная собака может привлечь внимание
даже мудреца, и потому этот пес, будучи, как по всему видно, прекрасно
обучен студентами, вполне заслуживает вашего внимания. (Входят в го­
родские ворота.)
КАБИНЕТ ФАУСТА
(Входит Фауст с пуделем.)

Фауст.
окинул я покрывшиеся глубокой тьмой поля и луга, с ду­
шой, полной какого-то трепетного предчувствия. Успокоилось мое ди­
кое стремление, а с ним и порывы буйной деятельности. Любовь к Богу
и к людям проснулась во мне снова.
Тише, пудель! Перестань метаться во все стороны. Что ты обнюхива­
ешь на пороге? Ложись за печку. Вот тебе моя лучшая подушка. Немало
ты нас позабавил прыжками и беганьем по дороге в горах. За это хочу
услужить тебе и я как желанному, мирному гостю.

64
О, как становится светло на душе и в познавшем себя сердце, когда
загорается в тесной нашей келье приветливая лампа! Рассудок вступает
в свои права112 и вновь расцветает в сердце надежда, зажигая страстное
стремление к живым струям жизни и к ее источникам!
Перестань, пудель, ворчать113! Скотское твое вытье не подходит к тем
святым звукам, какими пополнена моя душа. Хотя известно, что люди
часто осмеивают то, что выше их понятий, и ворчат на прекрасное и вы­
сокое, коль скоро оно им не по нутру; но неужели должна ворчать на это
и собака?
Увы! чувствую я, что при чистейшей доброй воле спокойствие пере­
стало наполнять мою душу! Почему же иссякает так скоро этот поток,
оставляя нас всех жаждущими? Многократный горький опыт научил
меня, что так действительно бывает. Средство утешиться в этом горе,
однако, есть. Испытав его, люди научаются лучше оценивать небесное,
обращая свои взоры к Божественному Откровению, горячая убедитель­
ность которого нигде не высказывается так достойно и прекрасно, как в
Новом Завете. Хочется мне обратиться к подлинному тексту и благого­
вейно попробовать перевести святой оригинал на мой дорогой немец­
кий язык114. (Открывает один из фолиантов и усаживается за него.)
Написано: “В начале было Слово”. — Вот я и остановился! Кто помо­
жет мне идти дальше? Постичь как следует смысл выражения “Слово” я
не могу. Если ум озаряет меня правильно, то следует перевести иначе: “В
начале был Разум” — вот настоящий смысл написанного! Обдумай, од­
нако, хорошенько первую строчку и не давай слишком торопиться перу.
Точно ли все творит и все устраивает Разум? Следовало бы сказать: “В
начале была Сила”. Но, однако, пока я это пишу, кажется мне, что нель­
зя остановиться и на этом. Ум, впрочем, помогает! Я прозрел и, успоко-
ясь, пишу: “В начале была Сила”, но, однако, пока я это пишу, кажется
мне, что нельзя остановиться и на этом. Ум, впрочем, помогает! Я про­
зрел и, успокоясь, пишу: “В начале было Деяние”.
Если мне пришлось сидеть с тобой, пудель, в одной комнате, то пере­
стань выть и лаять. Таких беспокойных товарищей я по соседству с со­
бой не люблю, а потому один из нас должен будет убраться отсюда прочь.
Как не неприятно мне нарушать законы гостеприимства, но я все-таки
объявляю тебе, что дверь отперта и уйти тебе полная воля. Но что я
вижу?.. Свершается что-то невероятное! Призрак предо мной или дей­
ствительность? Пудель растет и в длину, и в толщину115! поднимается!
Это уже не собака! Что за привидение привел я к себе в дом? Он стал
похож на гиппопотама! Против таких адских выходцев годится Соло­
монов ключ116.
Духи (столпившись у входа в комнату). Один попался! Не входи
за ним никто! Старый адский волк сидит, как лисица в тенетах117. Бере­
гись! Летайте вокруг, то вверх, то вниз. Освободится и он. Хлопочите! По­
могайте, чем можете! Много ведь делал для всех нас и он.
Фауст. Попробую употребить против чудовища заклинанье “че-
тырех”118. Должна гореть Саламандра, разлиться волной Ундина, исчез­
нуть без следа Сильфида и приняться за работу Кобольд! Тот, кто не зна­
ет силы и свойства стихий, никогда не получит власти над духами. Ис­
чезни же в пламени, Саламандра! Разлейся волной, Ундина! Сияй пре­
красный метеором, Сильфида! Ступай помогать хозяйкам в доме,
Incubus! Выступай, Incubus, последним и кончи дело!
Нет, вижу, что ни один из этих четырех в чудовище не сидит. Лежит
оно спокойно и скалит на меня зубы. Значит, заклясть его как должно я
не успел. Если так, то услышишь заклинанье сильней.
Если ты, приятель, беглец из ада, то смотри на это знаменье, пред
которым склоняются все темные силы119!
Ого! Вижу, что на нем поднимаются уже дыбом волосы.
Постигаешь ли ты Его, проклятое существо? Его, Несотворенного,
Непостижимого, Наполняющего все небо120, преступно Распятого?
Раздувается он за печкой, как слон! Наполняет собой все простран­
ство! Хочет рассеяться туманом. Не смей подниматься до потолка! Скло­
нись покорно к ногам властителя! Ты видишь, что я грожу не напрасно!
Я опалю тебя священным огнем! Не жди трикраты палящего слова121!
Не жди сильнейшего из моих заклятий! (Туман за печкой спадает. Из
него выходит Мефистофель, одетый странствующим схоласти-
ком.111)
Мефистофель. К чему шуметь? Какие могу предложить по­
чтенному господину услуги?
Фауст. Так вот кто сидел в пуделе! Странствующий схоластик! Есть
над чем расхохотаться!
Мефистофель. Приветствую ученого мужа! Изрядно застави­
ли вы меня пропотеть.
Фауст. Как звать тебя?
Мефистофель. Что за жалкий вопрос в устах того, кто объявил
себя врагом всякой болтовни и, презрев кажущееся, углубился в насле­
дование одной только сути предметов!
Фауст. Суть вашей братии нередко обнаруживается вполне ясно
из одного имени, когда вас прямо называют духом зла или погибели123.
Который ты из них?
Мефистофель. Я частица той силы, которая постоянно стре­
мится делать зло, а совершает только благо.
Фауст. Как понять эту загадку?
Мефистофель. Я дух все отрицающий и, поступая так, бываю
совершенно прав, потому что все существующее кончает непременно

66
погибелью, вследствие чего лучше было бы, если бы оно не существовало
совсем. На этом основании все, что вы называете грехом, разрушением
или, короче говоря, злом — моя настоящая стихия.

Фауст. Ты назвал себя частицей, а между тем стоишь передо мной


весь как есть.
Мефистофель. Я выразился так из скромности, но сказал все-
таки правду. Человек считает обыкновенно чем-то целым себя — этот
маленький дурацкий мирок; а я зову себя частицей той частицы, кото-

67
рая вначале была все. Я часть той тьмы, из которой родился свет, гордый
свет, оспаривающий в настоящее время у своей матери, тьмы, и почет, и
обладание вселенной124, что, впрочем, ему не удастся, несмотря на все его
старания. Свет ведь может цепляться только за телесное. Из телесного он
происходит, и оно одно делает его прекрасным. Но телесное же может
преградить ему и дорогу. Потому я полагаю, что недолго будем мы ждать
времени, когда уничтожится вместе со всем телесным и свет.
Фауст. Теперь начинаю я понимать твои достойные обязанности.
Разрушить что-нибудь большое ты не в состоянии, а потому занимаешь-
ся мелочами.
Мефистофель. Скажу, что достичь много не удается мне даже
и тут. Чего не предпринимал я против ничтожного, сопротивляющегося
разрушению грубого мира — труды мои не привели ни к чему! Море и
земли спокойно существуют по-прежнему, несмотря ни на волны, ни на
бури, ни на землетрясения, ни на пожары! А что касается до проклятой,
данной животным и людям, способности плодиться, то против нее ни-
чего не поделаешь! Скольких я не морю — новая, свежая кровь пролива-
ет опять. Так-то идет дело! Есть от чего сойти с ума! Воздух, вода и земля
тысячами пускают из себя жизненные отпрыски и в сухую почву, и в
сырую, и в теплую, и в холодную — так что если бы я не удержал из всех
стихий в своем владении огня, то остался бы без всего125.
Фауст. Значит, вечному движению и спасительной творческой де-
ятельности ты противопоставляешь твой ледяной чертов кулак, да и тот
сжимаешь, при всем твоем коварстве, напрасно. Попробуй, диковинный
сын хаоса, начать что-нибудь другое.
Мефистофель. Мы об этом подумаем и поговорим в другой раз.
А теперь могу ли я попросить позволения удалиться?
Фауст. Не знаю, для чего ты это спрашиваешь? Мы, кажется, по-
знакомились довольно. Приходи, когда захочешь. Вот окно, вот дверь.
Дымовая труба также к твоим услугам.
Мефистофель. Я совещусь сознаться, — но уйти мешает мне
маленькое препятствие. На твоем пороге нога Друды126.
Фауст. Тебя затрудняет пентаграмма? Объясни же мне, сын ада,
как вошел ты сюда, если знак этот тебя беспокоит? Как мог попасть в
такой просак подобный тебе дух?
Мефистофель. Если ты взглянешь на знак попристальней, то
увидишь, что он дурно прилажен. Стороны угла, обращенного к выходу,
разошлись.
Фауст. Славно же подшутил над тобой случай! Значит, ты мой
пленник. Дело, как вижу, почти удалось127.
Мефистофель. Пудель перепрыгнул через порог, не заметив
значка; но теперь дело стоит иначе. Выход из дома для черта заперт.

68
Фауст. Почему же не выйти тебе через окно?
Мефистофель. Не могу! черти и привидения связаны законом,
по которому они должны выходить только тем путем, каким вошли. Вхо-
дить можем мы свободно, как желаем, но затем делаемся рабами128.
Фауст. Значит, законы есть и в аду. Приятно мне это слышать.
Вижу, что вашу братию можно связать серьезным договором.
Мефистофель. Обещанное получишь в пользование честней-
шим образом. Не утянуть у тебя мошеннически ничего. Но дела не ре-
шаются так скоро. Мы поговорим об этом подробней в другой раз. Те-
перь же покорнейше и почтительнейше прошу меня отпустить.
Фауст. Ну, полно! Останься еще немного и расскажи мне что-ни-
будь интересное.
Мефистофель. Нет! на этот раз, прошу, отпусти. Скоро вернусь
я снова, и тогда можешь расспрашивать меня, о чем пожелаешь.
Фауст. Я тебя не заманивал. В ловушку попался ты сам. Кому уда-
лось поймать черта, тот держи его крепко. Схватить его во второй раз
удастся не скоро.
Мефистофель. Ну, если ты хочешь непременно, то остаться в
твоем обществе я, пожалуй, согласен, с тем даже условием, что употреб-
лю все мое умение, чтобы заставить тебя приятно провести время.
Фауст. На это охотно соглашаюсь и предоставляю тебе полную
свободу действовать, лишь бы искусство твое мне понравилось.
Мефистофель. Увидишь, любезный друг, что чувства твои по-
лучат в этот один час больше впечатлений, чем получил ты их в целый
год твоего одиночества. Песни, какие напоют в твои уши легкие духи, и
дивные картины, какие они тебе покажут, — не пустая игра колдовства.
Твой вкус и твое обоняние насладятся вволю; восторг же охватит все
твои чувства. Приготовлений не нужно мне для этого никаких. Мы здесь
налицо все. Начинайте.
Хор духов. Исчезните, мрачные своды! Ворвись дивной ласкаю-
щей струей голубой эфир! Рассейтесь темные облака! Сияйте звезды и
кроткие солнца! Разлейся и витай вокруг в дивных извивах красота не-
бесного духовного алтаря! Удовлетворяй страстным стремлениям! Про-
стирайтесь светлые покровы и развевающиеся ленты над лугами и зеле-
ными убежищами, где, глубоко задумавшись над вопросами жизни,
скрываются любящие. Зелень, громоздись над зеленью! Прорастайте
лозы, отягчаясь гроздьями! Падайте, гроздья, в давильные тиски! Пень-
тесь светлыми струями вина! Сверкайте брызгами светлых драгоценных
каменьев! Поднимайтесь вокруг горы! Простирайтесь, равнины, до моря
и тешьте глаза зеленеющими формами! Птички, захлебываясь блажен-
ством, мчитесь к солнцу, — к светлым островам, плавающим, весело ко-
лыхаясь, на волнах! — туда, где мы, слетаясь в ликующие кружки, танцу-

70
ем на лугах, порхая по воле. Одни карабкаются на горы, другие плавают
по волнам, третьи парят по воздуху, и все живут, все стремятся к плени-
тельным звездам, к вечному блаженству129.
Мефистофель. Он спит! Славно вы его обработали, веселые ре-
бята воздуха! Я в долгу перед вами за ваш концерт. (Обращаясь к Фаус­
ту.) Нет, не такой ты еще человек, чтобы поймать в руки черта. (Ду­
хам.) Одурманьте его еще посильней вашими сладкими картинами.
Пусть погрузится он с головой в море бредней. Но, однако, для того, что-
бы перегрызть этот волшебный значок на пороге, нужны мне зубы кры-
сы. Длинных заклинаний, чтоб позвать ее, не понадобится. Вот одна уже
скребется поблизости и исполнит мой приказ.
Повелитель крыс, мышей, мух, лягушек, клопов и вшей приказывает
тебе храбро перегрызть этот порог, который я нарочно смазал маслом.
Ты уже выпрыгнула? Принимайся же скорей за работу. Удерживающее
меня острие как раз на переднем углу. Царапни зубами еще раз, и дело
будет готово. Ну, Фауст! Спи всласть до скорого свидания! (Мефисто­
фель уходит.)
Фауст (просыпаясь). Неужели я обманут опять?
КАБИНЕТ ФАУСТА
(Фауст и Мефистофель.)

Фауст.
тучат! войди! Кто опять лезет мне мешать?
Мефистофель. Это я.
Фауст. Войди.
Мефистофель. Ты должен сказать это три раза.
Фауст. Ну, войди!
Мефистофель. Вот так я тобой доволен130. Теперь, надеюсь, мы
договоримся. Смотри, каким высокоблагородным молодцом явился я,
чтобы разговорить твою ипохондрию131! Красный, расшитый золотом,

72
камзол, шелковый плащ, петушьи перья на шляпе и длинная острая
шпага! Советую облечься во все точно такое же и тебе для того, чтобы
свободно и легко начать испытание жизни.
Фауст. Горести тесной земной жизни буду я все равно чувствовать,
в какое бы платье ни нарядился. Я слишком стар, чтобы думать только о
забавах, и слишком молод, чтобы не иметь никаких желаний. Что мо­
жет сулить мне мир? Отречься от всего должен ты! — отречься! — вот
вечная песня, звучащая в ушах всех. Жизнь поет ее охриплым голосом,
не переставая ни на минуту! С ужасом просыпаюсь я каждое утро, гото-
вый горькими слезами расплакаться при мысли, что наступающий день
не только не исполнит ни одного из моих желаний, ни одного! — но ис-
портит тупой, язвительной критикой даже мечту о всяком удовольст-
вии, исказив кривляющимися явлениями проносящейся жизни те об­
разы, которые создало мое возбужденное сердце! А с каким страхом бро-
саюсь я с наступлением ночи в постель! Минуты покоя нет мне и тогда.
Дикие сны тревожат меня и пугают! Дух132, живущий в моей груди, мо­
жет глубоко волновать мое внутреннее существо; но, господствуя над
всеми моими силами, он не в состоянии даровать мне ничего извне. Та-
ким-то образом жизнь стала мне в тягость. Я ее ненавижу и всей душой
жажду смерти!
Мефистофель. Приятным гостем смерть не считается, однако,
никогда.
Фауст. Блажен тот, кому повивает она чело кровавыми лаврами в
пылу битвы! Блажен тот, кого после проведенной за безумными танцами
ночи застает она в объятиях любовницы! О, если бы унесла она меня в тот
миг, когда лишился я чувств, сраженный величием явившегося мне духа!
Мефистофель. Однако я знаю, что выпить известный черный
состав в ту ночь кто-то не решился.
Фауст. Шпионство, как кажется, одно из твоих излюбленных за-
нятий.
Мефистофель. Всеведущим назвать себя не могу, но кое-что
действительно знаю.
Фауст. Когда сладкий, знакомый мне звук извлек меня из ужасно-
го, мятежного состояния133, — я был лишь обманут прозвучавшим мне
отголоском прежних детских чувств. Теперь же проклинаю я все, что,
опутывая душу глупыми шутовскими приманками, повергает ее льсти-
во и обманчиво в эту ужасную бездну134. Будь проклято прежде всего са-
молюбивое самомнение, которым дух заводит сам себя в неисходный
круг! Проклятие обманчивым ощущениям, поражающим наши чувства!
Проклятие лживым мечтам, сулящим славу и громкое, передаваемое ве-
ками, имя! Проклятие всему, что льстит нам удовольствием обладания
женщинами, детьми, слугами, землей135! Проклятие богатству136, подмы-

73
вающему нас на смелые дела или подсовывающему нам подушки для пра­
здной неги! Проклятие сладкому соку винограда! Проклятие благо­
склонным дарам любви, надежде, вере и больше всего проклятие терпенью!
Хор духов137 (невидимо). Беда, беда! Разбил ты могучей рукой
прекрасный мир. Он рушится, падает. Полубог его разрушил! Мы под­
бираем превращенные в ничто обломки и плачем о потерянном пре­
красном! О, восстанови их, могущественнейший из сынов земли! Восста­
нови в своем сердце лучше прежнего! Начни с чистыми чувствами но­
вую жизнь, и мы тогда запоем новые песни.
Мефистофель. Слышишь, как мои крошки-духи дают тебе ра­
зумный совет, призывая к веселью и деятельности? Хотят они увлечь
тебя в широкий мир из уединения, в котором застоялись твои чувства и
силы жизни. Перестань возиться со своей хандрой, которая, как коршун,
терзает твою жизнь. В какое бы ты ни попал дурное общество, все-таки
будешь ты чувствовать себя в нем, среди людей, человеком. Но в такой
дурной круг никто и не думает тебя толкать. Я не из числа высоких су­
ществ; но если ты захочешь, соединившись со мной, отправиться по жиз­
ненному пути, то я охотно пойду на то, чтобы сделаться твоим тотчас
же, и если тебе угожу, то останусь с тобой и впредь. Стану твоим товари­
щем, честным слугой и рабом.
Фауст. А что должен буду за это исполнить я?
Мефистофель. Ну, подумать об этом будет у нас довольно вре­
мени впереди.
Фауст. Нет, нет! черт — эгоист и приносить кому-нибудь пользу
даром не станет. Определенно говори мне условия. Иначе от такого слу­
ги может быть в доме беда.
Мефистофель. Я обещаюсь служить тебе здесь138, исполняя без
отдыха и покоя малейшие твои намеки; но когда очутимся мы с тобой
там, то ты будешь делать то же самое для меня.
Фауст. Твое там меня особенно не беспокоит. Что за беда, если воз­
никнет какой-нибудь новый мир после того, как будет разрушен этот?
Источником моих радостей может быть только здешний, точно так же
как только здешнее солнце озаряет и мои страданья. Если я освобожусь
как от тех, так и от других, то какое мне дело до того, что случится потом?
Я не желаю слышать не только о том, будут ли в новом мире любить и
ненавидеть, но даже знать, будут ли в новом пространстве верх и низ139.
Мефистофель. Если ты рассуждаешь так, то смело можешь ре­
шиться на мое предложение. Поэтому заключим союз! На этих же днях
с удовольствием увидишь ты мое искусство. Я дам тебе то, чего не видел
еще ни один человек.
Фауст. Ну что ты, бедный черт, можешь мне дать? Может ли по­
добное тебе существо понять когда-нибудь высочайшие стремления че­

74
ловеческого духа? Правда, ты можешь угостить меня пищей, которая не
насыщает; одарить меня блестящим золотом, которое, попав в руки, ус­
кользает из них быстрее ртути; позабавить меня игрой, в которой никто
никогда не выигрывает; связать меня с девчонкой, которая, прижимаясь
к моему сердцу, будет в то же время украдкой думать о соседе, или, на­
конец, можешь окружить меня славой — этим наслаждением богов, ис­
чезающим, как дым! — но ведь все это плоды, начинающие гнить рань­
ше, чем их сорвут! Деревья, листья которых меняются каждый день.
Мефистофель. Перечень твой меня не пугает. Сокровищ тако­
го рода могу я действительно предложить тебе сколько угодно. Но ведь
может случиться, любезный друг, что набежит и такая минута, когда
удастся вкусить чего-нибудь хорошего с полным спокойствием.
Фауст. Если придет минута, когда я успокоюсь на ложе неги, — то
пусть тут же настанет и мой конец! Если ты сумеешь льстиво меня об­
морочить до такой степени, что я почувствую себя довольным самим
собой, если убаюкаешь наслаждением до самообмана, то пусть этот день
будет моим последним днем! Вот заклад, какой я предлагаю140.
Мефистофель. Порукам141!
Фауст (подавая руку). Удар за удар. Если я скажу когда-нибудь
пришедшему мгновению: “Остановись! ты так прекрасно!”, то даю тебе
право мной овладеть. Конец свой я встречу охотно. Пусть в эту минуту
прозвучит мой смертный звон, и ты освободишься от твоей службы.
Пусть остановятся часы, упадет стрелка, и все для меня кончится.
Мефистофель. Обдумай, что ты сказал: сказанное не забудется.
Фауст. На это ты имеешь полное право. Я поступаю не необду­
манно. Делаюсь, как сказано, рабом — твоим или кого-нибудь другого —
об этом нечего спрашивать.
Мефистофель. А я сегодня же примусь за исполнение моих
обязанностей на твоей докторской пирушке142. Но словечко еще! Ради
непредвиденных случаев жизни и смерти, прошу скрепить условие па­
рой строчек.
Фауст. Требуешь ты, педант, письменного договора! Неужели тебе
не приходилось иметь дело с настоящим, решительным человеком и
знать, что значит его слово? Неужели не довольно тебе словесного обе­
щания, которым я связал себя навеки? Если мчится вперед, легко увле­
каясь во все стороны, целый мир, то может ли письменное обещание
сковать меня одного? Это глупое рутинное мнение внедрилось, впро­
чем, так крепко в людские головы, что освободиться от него не в состо­
янии никто. Счастлив, кто хранит непоколебимо честность в душе!
Никакая жертва не заставит его раскаяться; но написанный и припе­
чатанный пергамент все-таки представляется людям пугалом, которо­
го боятся все. Значение слова замирает под пером. Хозяевами его дела­

75
ются кожа и воск143. Чего же ты, злой дух, требуешь от меня? На чем
прикажешь расписаться? На меди, мраморе, пергаменте или бумаге? А
также чем писать? Грифелем, резцом или пером? Предоставлю тебе сво­
бодный выбор.
Мефистофель. Ну, к чему горячиться и поднимать такую крас­
норечивую шумиху из пустяков? Годится любой листок бумаги; а под­
писаться попрошу я каплей крови.
Фауст. Если эта глупость может доставить тебе удовольствие, то
пусть будет по-твоему.
Мефистофель. Кровь — жидкость совершенно особого рода144.
Фауст. Лишь не бойся, что я нарушу мое обещание. Ведь я стрем­
люсь всеми силами именно к тому, что обещаю. Я вообразил о себе слиш­
ком много, а вышло, что прихожусь по плечу только тебе! Великий дух
обошелся со мной презрительно145. Природа свои тайны от меня скры­
ла. Ясная нить моей мысли порвалась, и всякое стремление к знанию
сделалось мне противным. Пускай же усмирятся горячие мои страсти в
пучине чувственности! Пусть всевозможные чудеса являются предо
мною из-под покрывала непроницаемой магии! Я хочу ринуться в охме­
ляющий вихрь несущегося времени, в бесконечный поток приключений!
Пусть горе, наслаждение, удача и печаль перепутаются для меня, как
только могут! Одной безустанной деятельностью может выказать себя
человек146.
Мефистофель. Ни на цель твою, ни на средства для ее дости­
жения запрета не будет. Желаешь лакомиться и ловить наслажденья
урывками на бегу — получай все, что может тебя позабавить! Хватай все
смело без робости!
Фауст. Да ты понял ли, что о счастье тут нет и речи? Я хочу ри­
нуться в омут наслаждений, причиняющих боль! Хочу испытать любовь
рядом с ненавистью, горе рядом с восстановляющимся утешением!
Пусть дух мой, исцеленный от томившей его жажды знания, будет
впредь открыт для приема всевозможных ощущений страданья. Все, что
суждено переносить человечеству, хочу я испытать и вместить в одном
себе! Хочу захватить все, что есть самого высокого и самого низкого! Хочу,
чтоб радости и страдания всего человечества стеснились в моей груди,
подняв и расширив значение моего “я” до той степени, в какой испыты­
вает их оно! Затем пусть, подобно ему, разрушусь и я!
Мефистофель. Если так, то поверь мне — пережевывающему
эту твердую пищу уже в течение многих тысяч лет, — что ни одному
человеку, от колыбели до могилы, не удалось еще переварить этой ста­
рой закваски! Поверь одному из нас147, что великое целое может постичь
только Бога! Сам Он пребывает в вечном свете; нас повергнул во тьму;
а вы, люди, колеблетесь между светом и мраком.

76
Фауст. Но я хочу!..
Мефистофель. Сильно сказано148! Но вот чего я опасаюсь: изве­
стно, что время коротко, а работа трудна. Не мешает тебе поучиться уму-
разуму. Попробуй поговорить об этом вопросе с каким-нибудь поэтом.
Пусть он в полете своего воображения соберет всевозможные благород-

ные качества и увенчает ими твое высокое чело. Пусть это будут и храб­
рость льва, и быстрота оленя, и огненный нрав итальянца, и твердость
жителя севера. Пусть найдет он тайну, как сочетать великодушие с лу­
кавством и заставить тебя, по обдуманному плану, влюбиться с юношес­
ким увлечением. Если бы нашелся действительно такой человек, то я на­
звал бы его Микрокосмом149.
Фауст. Что же я такое, если не могу достичь того венца человечес­
ких желаний, к которому стремятся все людские чувства?

77
Мефистофель. Ты просто то, что ты есть! Какой бы ни напялил
ты на себя парик с миллионом прядей; на какой бы ни взмостился ко-
турн, хотя с локоть вышиной, — все-таки останешься тем, чем был.
Фауст. Да! Чувствую, что напрасно старался я нахватать как можно
больше сокровищ человеческого ума! Вижу, оглядевшись, что никакая но-
вая мощь не забила ключом в моей груди, что не стал я ни на волос больше
того, чем был прежде, и к бесконечному не подвинулся ни на шаг.
Мефистофель. Ты, любезный друг, смотришь на вещи, как при-
выкли смотреть вы все; а между тем надо вести дела ловчее, чтобы не
прозевать житейских удовольствий. Ведь твои руки принадлежат тебе!
Голова, ноги и спина тоже — так неужели станет меньше моим то, чем я
буду всласть пользоваться150? Если я запрягу в мой экипаж шесть лоша-
дей, то разве сила их не будет моей? Не буду ли я вправе пользоваться их
двадцатью четырьмя ногами как собственными? Потому встряхнись! Не
думай ни о чем! Бросайся в широкую жизнь! Говорю тебе, что тот, кто веч-
но только думает, похож на скота, закруженного злым духом в пустыне, в
то время как вокруг него простирается чудная зеленая паства.
Фауст. С чего же мы начнем?
Мефистофель. С того, что уберемся отсюда. Что здесь за отвра-
тительное место! Что за жизнь зевать с учениками! Предоставь это заня-
тие твоему увальню соседу151. Для чего тебе молотить пустую голову?
Ведь то, что ты знаешь лучшего, мальчишкам этим передать не решишь-
ся. Смотри: как раз плетется один из них.
Фауст. Принять его я не могу.
Мефистофель. Бедный малый долго ждал этого счастливого
часа и потому нельзя прогнать его неутешенным. Дай мне твою хламиду
и колпак. Костюм пойдет ко мне превосходно. (Переодевается в пла­
тье Фауста.)
Теперь предоставь дело моему остроумию. Более четверти часа я
тебя не задержу; а ты между тем приготовься к нашему прекрасному
путешествию. (Фауст уходит.)
Мефистофель (вслед Фаусту). Презирай лишь ум и науку —
эту высочайшую данную человеку силу! Допусти духу лжи убаюкать тебя
призрачными, очарованными целями, и тогда попадешь ты в мои руки
без всяких условий. Судьба одарила его духом, необузданно стремящим-
ся впредь и перепрыгивающим, в торопливом своем стремлении, через
все земные радости. Окуну я его в тину ничтожного, житейского развра-
та, где будет он копошиться, вязнуть, барахтаться, в то время как пища
и питье, которых он жаждет, станут постоянно убегать от его ненасыт-
ных губ, тщетно просящих освежительной влаги. Ведь он таков, что если
бы не отдался в руки черта сам, то попал бы в них все равно и без этого.
(Входит ученик.)

78
Ученик. Прибыв сюда недавно, счел долгом почтительно просить
позволения познакомиться и побеседовать с мудрым мужем, чье имя
произносится с уважением всеми.
Мефистофель. Очень для меня лестна такая любезная учти­
вость, хотя скажу, что во мне видите вы человека, совершенно подобно­
го прочим. Прошу сказать, учились ли вы где-нибудь прежде?
Ученик. Наставить меня в этом деле прошу я вас! Явился я сюда с
бодрым духом, кой-какими деньжонками и прекрасным здоровьем152.
Мать моя едва согласилась меня отпустить. Очень бы хотелось мне на­
учиться здесь чему-нибудь дельному.
Мефистофель. Лучшего места не могли вы избрать.
Ученик. Ну, а вот меня, говорю вам откровенно, тянет уже назад.
Эти стены и эти залы не нравятся мне вовсе. Сидишь в каком-то замк­
нутом пространстве, не видя ни зеленых лугов, ни деревьев. Зевая на
классных скамьях, я, кажется мне, теряю не только слух и зрение, но
даже самую способность думать.
Мефистофель. Привычка наладит дело. Ведь и ребенок берет
грудь матери в первый раз неохотно, а потом питается с наслаждением.
Вот точно так и сосцы мудрости будут делаться для вас с каждым днем
привлекательней.
Ученик. О, на ее шее повис бы я с наслаждением; но скажите,
каким путем можно этого достигнуть?
Мефистофель. Прежде чем говорить об этом деле, скажите, ка­
кой избираете вы факультет?
Ученик. Отвечу, что учиться я хочу основательно, и очень бы же­
лал обнять и постигнуть все, что существует и на небе, и на земле! При­
роду, равно как и науку!
Мефистофель. Если так, то вы стоите на правильной дороге. Не
надо только много рассеиваться и развлекаться.
Ученик. О, за усидчивость я душой и телом сам; но сознаюсь, что
иногда приходит мне охота и позабавиться, и повеселиться на свободе,
особенно в светлые летние праздники.
Мефистофель. Пользуйтесь временем. Оно летит так быст­
ро, что порядок должен вас приучить им распоряжаться. Поэтому со­
ветую вам, любезный друг, пройти, прежде всего, курс логики. Этим
ум ваш будет выдрессирован и зашнурован в испанские сапоги153,
вследствие чего приучится обдуманнее и прямее преследовать вся­
кую мысль, не уклоняясь вкривь и вкось, как блуждающий огонь. За­
тем узнаете вы, что даже самые обыденные ежедневные дела, как, на­
пример, принятие питья и пищи, необходимо делать по команде: раз,
два, три154! Течение наших мыслей похоже на работу ткацкого стан­
ка, где один толчок задевает тысячу нитей. Челноки бегают взад и впе­

79
ред; нитки невидимо перекрещиваются, рождая одним ударом тыся­
чу сочетаний. Философ немедленно вам объяснит, что все происходит
тут так, как должно происходить! Что если первое и второе произош­
ли так, то третье и четвертое должно непременно произойти этак; и
что если бы не было, наоборот, ни первого, ни второго, то, наверное,
не произошло бы ни третьего, ни четвертого. Это правило признают
ученики всех школ, хотя и не делаются через то ткачами. Кто хочет
познать и объяснить строение какого-нибудь живого предмета, на­
чинает с того, что вынимает из него жизнь. Тогда в руках ваших со­
средоточатся все составные части; но духовная их связь, увы! исчез­
нет. Химия называет это Encheiresin naturae155, чем смеется, не заме­
чая того, сама над собой.
Ученик. Я как-то не совсем хорошо это понял.
Мефистофель. Пойдет лучше со временем, когда научитесь
приводить все к основным началам и как должно классифицировать.
Ученик. Мне кажется, что я от всего слышанного даже поглупел,
точно в голове моей прокатилось мельничное колесо.
Мефистофель. Затем, предпочтительно перед всем, должны вы
заняться метафизикой. Из нее почерпнете вы глубокомысленно то, что
не влезает в человеческий мозг само собой. В науке этой как для доступ­
ного, так и для недоступного есть всегда к услугам нашим прекрасное,
подходящее слово. Но, прежде всего, составьте себе на предстоящее по­
лугодие правильную систему занятий. Посещайте не мене пяти часовых
лекций в день и являйтесь на каждую непременно с первым ударом ко­
локола. Лекции советую вам предварительно просматривать дома по
программе156, для того, чтобы лучше следить потом, говорит ли профес­
сор именно только то, что написано в книге. Слышанное же записывай­
те с таким прилежанием, с каким писали бы вы под диктовку самого
Святого Духа.
Ученик. Повторять мне это два раза не нужно. Я хорошо пони­
маю пользу таких занятий сам. Раз черные значки на белом будут в кар-
мане157, можно будет идти далее спокойно.
Мефистофель. Изберите же факультет.
Ученик. Правоведение мне не улыбается.
Мефистофель. В преступление я этого вам не поставлю, так
как, к чему ведет эта наука, знаю хорошо. Законы и права вечно меня­
ются, вытесняя друг друга, как болезни. Переходя из поколения в поко­
ление, переползают они потихоньку из одного места в другое, объявляя
безумным и дурным то, что ими же называлось вчера благим и разум­
ным. Детям приходится, таким образом, терпеть за грехи предков158.
А что касается тех природных прав, с которыми мы рождаемся на свет,
то о них, к сожалению, в законах нет и речи.

80
Ученик. Отвращение мое к правам после ваших слов усилилось
еще более. Как счастлив тот, кого обращает на путь истины такой чело­
век, как вы! Не попробовать ли мне заняться богословием?
Мефистофель. Не желаю вводить вас в заблуждение; избежать
же ложного пути в этой науке чрезвычайно трудно. В ней разлито там
много скрытого яда, что отличить целебное начало от вредного не пред­
ставляется почти никакой возможности. Всего лучше, если вы и в этом
случае будете держаться мнений кого-нибудь одного и станете клясться
лишь словами учителя. Скажу, вообще, держитесь слов. Тогда только
войдете вы верным путем во врата храма уверенности.
Ученик. Но ведь в словах должен быть смысл.
Мефистофель. Согласен! Но не надо ради этого слишком уби­
ваться! Слова прекрасно заменяют в речи те места, где именно недоста­
ет смысла! Словами очень удобно ведутся споры; словами создаются сис­
темы; ими люди легко убеждаются. Менять в них не следует ни йоты.
Ученик. Извините, что я вас беспрестанно прерываю моими во­
просами; но должен затруднить вас еще раз. Не скажете ли вы мне вес­
кого словца о медицине? Три года срок невелик; но, Боже! какое широ­
кое поле надо перейти! Если же при этом будет верно указан путь, то
можно смело на него отваживаться.
Мефистофель (про себя). Довольно, однако, мне тянуть сухую
канитель. Пора снова сделаться, как следует, чертом159. (Громко.) Суть
медицины понять легко. По изучении в природе всего, что в ней есть
великого и малого160, предоставляется делу идти, как благопожелает
того Господь! Бродить без конца вокруг да около науки не ведет ни к
чему, потому что никто более того, чему может научиться, не научится.
Истинно умен лишь тот, кто умеет извлечь пользу из каждого отдель­
ного случая. Вы недурны собой; смелость найдется в вас тоже; а пото­
му, если вы будете верить в себя самого, то верить будут вам и другие.
Старайтесь в особенности научиться обращению с женщинами. Их
вечные жалобы, охи и вздохи по поводу болезней исцеляются все од­
ним средством, и если вы удержитесь с ними наполовину в границах
скромности, то смело заберете в руки всех. Главное — старайтесь со­
ставить себе имя, чтобы общественное мнение доверчиво считало ваше
искусство превосходящим искусство всех других врачей. Отваживай­
тесь тогда смело на такие приемы, каких другой врач не решится по­
зволить себе даже после многолетней практики161. Можете пощупать
нежно пульс и даже, подмигнув загоревшимся взглядом, просунуть
руку под шнуровку, чтобы судить, не сжимает ли она слишком сильно
стройные бедра.
Ученик. Вот это понятно! Тут по крайней мере видишь, что де­
лать и как!

81
Мефистофель. Суха, любезный друг, только теория; а золотое
дерево жизни зеленеет всегда.
Ученик. Клянусь вам, что слышанное мной кажется мне каким-
то сном. Позволите ли утрудить вас в другой раз, чтобы воспринять от
вашей мудрости что-нибудь еще более основательное?
Мефистофель. Что могу — сделаю охотно.
Ученик. Не могу удалиться просто. Осмелюсь попросить вас не
отказать мне в милости начертать на память пару слов в моем альбоме.
Мефистофель. С величайшим удовольствием. (Пишет.)
Ученик (читает). Eritis sicut dei scientes bonum et malum162.
(Уходит, отвесив почтительный поклон.)
Мефистофель. Следуй лишь этому старому изречению да сло-
вам моей тетки змеи. Солоно придется тебе тогда от твоего богоподо-
бия! (Входит Фауст.)
Фауст. Куда же мы направимся?
Мефистофель. Куда пожелаешь. Изучим сперва малый, а по-
том большой свет163. Увидишь, с каким удовольствием и с какой поль-
зой пройдешь ты на чужой счет этот курс164.
Фауст. Скажу только, что длинная моя борода будет, пожалуй, по-
мехой для свободного пользования благами жизни165. Попытка моя мо-
жет не удаться. Я вертеться в светском кругу не привык. Чувствую себя
перед другими каким-то маленьким и, наверное, буду теряться.
Мефистофель. Устроится, любезный друг, все! Имей лишь к
себе доверие, и тогда уменье жить явится само собой.
Фауст. Как же мы покинем дом? Есть у тебя лошади, слуги и
экипаж?
Мефистофель. Мы растянет мой плащ, который перенесет нас
по воздуху. Не бери только с собой при этом смелом путешествии мно-
го багажа. Небольшое количество огненного воздуха166, который я при-
готовлю, поднимет нас с земли; а раз сделаемся мы легкими, то дело пой-
дет на лад скоро. Поздравляю со вступлением на дорогу новой жизни.
АУЭРБАХОВ ПОГРЕБ В ЛЕЙПЦИГЕ 6
(Компания веселых товарищей.)

ррош.
ак! Никто не пьет? Никто не смеется? Научу я вас корчить
кислые рожи. Похожи вы сегодня на мокрую солому, тогда как прежде
вспыхивали огнем сразу.
Брандер. Виноват ты: до сих пор не сказал ни одной глупости и
не сделал никакого свинства.
Ф р о ш (выливая ему на голову стакан вина). Вот тебе и то, и другое.
Брандер. И стал сугубой свиньей.
Ф р о ш. Просил сам! за чем шел, то и нашел.
Зибель. В шею того, кто заводит ссоры! Затягивайте во все горло
круговую168. Пейте и орите! Голла-го!
Альтмане р. Караул! Оглох! Дайте ваты заткнуть уши! Дурень
этот порвал мне ушную перепонку.
Зибель. Хороший бас только тогда и слышен, когда от него дро­
жат стены.
Ф р о ш. Верно! Вон того, кто недоволен! Тра-ла-ла-ла!
Альтмайер. Тра-ла-ла-ла!

83
Фрош. Ну, теперь глотки настроились. (Поет.) “Как это святая
Римская империя стоит еще до сих пор?”
Брандер. Фу, подлая песня! Политическая песня! Жалкая песня!
Благодарите каждое утро Господа Бога за то, что нет вам надобности забо­
титься о Римской империи! Я считаю величайшим счастьем, что не ро­
дился ни императором этой империи, ни ее канцлером! Но без начальст­
ва нельзя жить и нам; поэтому выберемте папу! Ведь вы знаете, какое ка­
чество нужно иметь для возведения человека в этот высокий сан169.
Фрош (поет). “Взвейся, соловушко, и поцелуй десять тысяч раз
мою зазнобушку”.
3 и б е л ь. Ну вас с зазнобушками! Я о них и слышать не хочу.
Фрош. И поклон ей, и поцелуй! Слушать тебя не стану. (Поет.)
“Открой дверь в тихую ночь! Открой дверь! Милый твой не спит. За­
пирай дверь — настало утро”.
3 и б е л ь. Да, да! Пой ее, прославляй! Посмеюсь я над тобой в свое
время. Надула моя зазнобушка меня, надует и твоя тебя. Пусть бы столк­
нулся с ней на перекрестке170 Кобольд и стал ее любовником! Пусть бы
старый козел, возвращаясь с Брокена, проблеял ей пожеланье спокой­
ной ночи! Честного парня, с чистой здоровой кровью, она не стоит. Вы­
бить у нее стекла — вот привет, какой я согласен ей сделать.
Брандер (удариврукой по столу). Вниманье! слушать меня! Я —
вы это должны признать — порядки знаю, а потому, так как здесь сидят
влюбленные, то следует воздать им почет171, сделав благое пожелание на
ночь. Потому внимание! Я спою песню в новом ладе, а вы подхватывайте
громче припев. (Поет.)
“Жила в погребной норе крыса. Ела жир да масло и нажила себе та­
кое брюшко, что под стать хоть бы доктору Лютеру. Кухарка подсыпала
ей яду, и тут стало бедняжке так тошно жить на свете, что можно было
подумать, будто она влюбилась”.
Все (подхватывают). “Будто она влюбилась”.
Брандер (продолжает). “Заметалась она во все стороны, стала
пить воду из каждой лужи, начала грызть и царапать все, что попадалось
в доме. Ничего не помогало! Глядя на диковинные ее прыжки, можно
было в самом деле подумать, будто она влюбилась”.
Все (подхватывают). “Будто она влюбилась”.
Брандер (продолжает). “Со страху забежала среди белого дня в
кухню и улеглась под очагом, дрожа и охая; а кухарка смеется да гово­
рит: “Смотрите-ка, голубушка-то ведь издыхает172, точно она влюбилась”.
Все. “Точно она влюбилась”.
Зибель. Чем забавляется глупый народ! Удивительный подвиг —
подсыпать яду бедной крысе.
Брандер. А ты благоволишь к ним, что ли, в особенности?

84
Альтмайер. Гope сделало этого толстобрюхого плешака чувстви­
тельной мямлей. В распухшей крысе видит он свой портрет. (Входят
Фауст и Мефистофель.)
Мефистофель. Прежде всего, сведу я тебя в веселую компанию,
чтобы показать, как легко иным дается жизнь. Для народа здесь каждый
день праздник. Ума у них в голове мало, зато много охоты повеселиться,
и с этим добром каждый вертится в круговой пляске, как котята, когда
они ловят свой хвост. Довольны и беззаботны бывают все, пока не разбо­
лится от хмеля голова, да хозяин отпускает в долг.
Брандер (кивая на Фауста и Мефистофеля). Должно быть, приез­
жие: это видно по их ухваткам Наверное, пробыли здесь не больше часу.
Ф р о ш. Это ты верно сказал. Хвалю наш Лейпциг! Он у нас малень­
кий Париж и людей воспитывать умеет173.
Зибель. А из чего ты видишь, что они чужие?
Фрош. Пусти действовать меня. Я выведаю всю подноготную174.
Вытащу из них все, что нам надо знать, как молочный зуб. С виду они
кажутся не из простых: смотрят чванно и корчат недовольных.
Брандер. Держу пари, что просто шарлатаны175.
Альтмайер. Очень может быть.
Фрош. Молчите: я с ними заговорю176.
Мефистофель. Не чуют эти людишки черта, даже когда он
схватит их за ворот.
Фауст. Доброго, господа, здоровья!
Зибель. Благодарим, и вам того же желаем. (Тихо взглядывая на
Мефистофеля со стороны.) Что это? плут, кажется, прихрамывает на
одну ногу177?
Мефистофель. Позволите ли, почтенные господа, присоеди­
ниться к вашей компании? Там, где нельзя достать хорошего вина, надо
вознаградиться хоть хорошим обществом.
Альтмайер. Кажется, человек вы порядочно избалованный178.
Фрош. Вы, должно быть, запоздали приездом из Риппаха. Не с Ган­
сом ли ужинали вы там в последний раз179?
Мефистофель. Нет, сегодня мы проехали мимо его дома; но в
прошлый раз беседа с ним у нас была. Много порассказал он нам о своих
родственниках и прислал по поклону каждому. (Кланяется Фрошу.)
Альтмайер (тихо). Вот тебе и влетело! Расчухал?
Зибель. Малый-то ловкий!
Фрош. Погоди! не останусь в долгу и я.
Мефистофель. Если я не ослышался, то здесь мастерски распе­
вал хор. Под этими сводами голоса должны звучать славно.
Фрош. А сами вы артист тоже?
Мефистофель. Я? нет!.. Охота смертная, да участь горькая!

85
Альтмайер. Спойте нам песню.
Мефистофель. Если желаете, то не одну.
Зибель. Лишь непременно что-нибудь новое.

Мефистофель. Мы только что вернулись из Испании, из этой


прекрасной страны вина и песен. (П оет.)
“Жил раз король! у короля этого была большая блоха.”180
Ф р о ш. Слышите? Блоха! Поняли, в чем суть дела? Для меня блоха
преприятная гостья.
Мефистофель (продолжает). “Жил раз король! У короля этого
была большая блоха, которую любил он, как родного сына. Кликнул ко­

86
роль своего портного, и когда портной явился, то король сказал: сними с
моей любимицы мерку и сшей ей камзол и штаны”.
Брандер. Не забудьте втолковать портному, чтобы мерку снял он
аккуратнейшим образом, да прибавьте, что если окажутся на штанах
складки, то ответит он за то своей головой.
Мефистофель. “Разряженная в шелк и бархат, блоха зазналась!
Платье ее разукрасилось лентами; навесили ей орден; сделали ее минис­
тром; прицепили на грудь звезду; родные же ее втерлись ко двору и сде­
лались также знатными особами все.
Придворные кавалеры и дамы были очень этим огорчены; а короле­
ве и ее приближенным жизнь стала совсем невтерпеж. Ни одна из них
не смела ни почесаться, ни вытряхнуть юбки, тогда как мы, простые
люди, чешемся и преспокойно давим блох, если они нас кусают”.
Хор. “Чешемся и преспокойно давим блох, если они нас кусают”.
Фрош. Браво, браво! вот это хорошо.
Зибель. Пусть будет так со всякой блохой.
Брандер. Навострите пальцы и ловите их осторожно.
Альтмайер. Да здравствует свобода! Да здравствует вино!
Мефистофель. Во славу свободы выпил бы охотно стаканчик и
я, если бы только вино ваше было получше.
Зибель. Слушать такие слова во второй раз нам нет охоты.
Мефистофель. Я только боюсь, как бы не обиделся хозяин, а то уго­
стил бы почтенных собеседников всем, что есть лучшего в нашем погребе.
Зибель. Угощайте! сговориться с хозяином берусь я.
Фрош. Если вы поднесете нам по доброму стаканчику, то честь вам
будет и слава. Только, пожалуйста, не вздумайте ограничиться пробны­
ми порциями. Обсудить достоинство вина могу я, только тяпнув его в
приличном количестве181.
Альтмайер (тихо). Я чую, что они с Рейна.
Мефистофель. Нельзя ли добыть буравчик?
Брандер. К чему он вам? ведь не стоят же ваши бочки за дверями.
Альтмайер. Вон там в углу хозяйский ящик с инструментами.
Мефистофель (взяв буравчик, говорит Фрошу). Говорите те­
перь, какого желаете вы вина?
Фрош. Как это понять? Разве у вас в запасе разные?
Мефистофель. Предоставляю выбирать каждому какое угодно.
Альтмайер ( Фрошу). Ага! ты уж, кажется, начал облизываться.
Фрош. Хорошо! Если выбирать, то я хочу рейнвейна. Отечество
подносит нам дары, лучшие из всех.
Мефистофель (сверлит на столе возле того места, где сидит
Фрош, дыру). Добудьте кусочек воску, чтобы сделать из него пробки.
Альтмайер. Э, да это фокусы!
Мефистофель (Брандеру). А вам чего?
Брандер. Шампанского! и чтобы пена била через край.
Мефистофель (сверлит опять; между тем приносят воск и за­
тыкают дыры).

Брандер. Не следует всегда презирать чужое. Добро иной раз


приходит издалека. Добрый немец, правда, французов не любит, но вина
их пьет охотно.
Зибель (Мефистофелю, который подходит к нему). Сознаюсь,
что я не люблю кислого, а потому поднесите мне стаканчик чего-нибудь
послаще.
Мефистофель (сверлит). Для вас забьет ключом токайское.
Альтмайер (Мефистофелю и Фаусту). Послушайте, господа!
посмотрите мне прямо в лицо: я вижу, что вы шутите с нами шутки.
Мефистофель. Ай! как можно! Шутить с такими почтенными
господами было бы опасно. Погодите минутку... Ну, объявляйте теперь
прямо, каким вином могу я вам услужить.
Альтмайер. Всяким, и только, пожалуйста, без дальнейших раз­
говоров.
Мефистофель (закупорив воском отверстие, говорит со
странными ужимками). Гроздья растут на лозе, а рога на козле! Вино
жидко, а гроздья выросли на твердом дереве — потому дать вино может
и деревянный стол. Если вникните внимательней в природу, она пока­
жет вам чудеса; а вы тому верите!
Ну, теперь пробки прочь и наслаждайтесь вволю!
Все (оттыкают пробки и подставляют стаканы под забившее из
отверстий вино). Что за чудный источник!
Мефистофель. Берегитесь только пролить хоть каплю. ( Попой­
ка продолжается.)
Все (поют). Каннибальски нам хорошо! Хорошо, как пятистам
свиньям!
Мефистофель (Фаусту). Разошлись вовсю! Смотри, как на­
слаждаются.
Фауст. Я думаю, что пора отсюда убраться.
Мефистофель. Погоди немного: увидишь, как обнаружится их
скотская натура.
Зибель (пьет неосторожно и проливает вино, которое вспыхи­
вает огнем). Караул!., горю! Загорелся сам ад!
Мефистофель (обращаясь к огню). Смирись, покорная стихия!
(Обращаясь к прочим.) Не бойтесь! вы видели ведь одну только искру
чистилищного огня.
Зибель. Так вот как! Погодите же!.. Дорого поплатитесь вы за эти
проделки. Вы, как вижу, еще не знаете, с кем имеете дело.
Фрош. Пусть попробует пошутить так во второй раз!
Альтмайер. Я думаю, надо попросить его убраться отсюда честью.
Зибель. Как вы смели сунуться сюда с вашими фокусами-покусами?
Мефистофель Молчи ты, старая винная бочка!
Зибель. Помело182! Ты начинаешь говорить дерзости!
Брандер. Погодите: дело дойдет и до кулаков.
Альтмайер (вынимает одну из пробок; из отверстия вылета­
ет огонь). Горю, горю!..
Зибель. Колдовство! Хватайте его! Награда за его голову183. (Вы­
хватывают ножи и бросаются на Мефистофеля.)

89
Мефистофель (с важным видом). Ложные дела и слова мутят
ум, мешая видеть, где мы. Будьте здесь и там. (Они останавливаются,
выпучив друг на друга изумленные глаза.)
Альтмайер. Где я? Что за чудная страна?
Ф р о ш. Виноградники!.. Не морочат ли меня глаза?..
Зибель. И гроздья лезут в руки!..
Брандер. А здесь, а здесь! Смотрите, что за кусты, что за гроздья!
(Хватает Зибеля за нос; другие хватают за носы друг друга и заносят
ножи.)
Мефистофель (тем же тоном). Заблуждение прочь с глаз!
Пусть увидят, какие шутки умеет шутить черт. (Исчезает с Фаустом.
Прочие приходят в себя.)
Зибель. Что случилось?..
Альтмайер. Как что?
Ф р о ш. Неужели это твой нос?
Брандер ( Зибелю). А я держу в руках твой!
Альтмайер. Меня хватило по всем членам каким-то ударом. По­
двиньте стул: у меня ноги подкашиваются.
Ф р о ш. Нет, объясните мне, что такое с нами случилось?
Зибель. А где этот мошенник? Попадись он мне в руки — не уй­
дет живой.
Альтмайер. Я своими глазами видел, как он выехал из дверей
погреба верхом на бочке184. Но что значит, что ноги отяжелели у меня,
как свинец. (Подходит к столу.) Недурно, если бы винцо брызнуло
опять.
Зибель. Все было обман и наваждение.
Ф р о ш. Однако, я чувствую, что вино пили мы действительно.
Брандер. Ну, а гроздья? как объяснить их?
Альтмайер. Говорите после этого, что не бывает на свете чудес!
КУХНЯ ВЕДЬМЫ185
(На низком очаге стоит над огнем большой котел. В поднимающихся
над ним парах мелькают причудливые фигуры. Морская кошка
сидит у котла и размешивает в нем, чтобы пена не переливалась
через край. Морской кот сидит с котятами возле и греется.
Стены и потолок увешаны причудливой утварью веДьмы. ВхоДят
Фауст и Мефистофель.)

Фауст.
ротивно мне это глупое кудесничество! Неужели ты точно
обещаешь восстановить мое здоровье и силы с помощью каких-то гряз-
ных, глупых приемов? Неужели надо обращаться для этого за советами
к какой-то старухе? Неужели гнусное кипяченое варево186 может снять
с моих плеч тридцать лет жизни? Не много хорошего выиграю я через
тебя187, если ты не умеешь делать ничего лучше. Я потерял уже всякую
надежду. Неужели природа и высокий дух не открыли какого-нибудь
целительного бальзама сами?
Мефистофель. Ну, вот этот вопрос сделал ты поистине умно.
Помолодить себя можно и природным средством, но только о нем пи-
сано совсем в другой книге, и я прибавлю, что глава, трактующая об этом
предмете, чрезвычайно интересна.
Фауст. Я хочу знать, в чем дело.

91
Мефистофель. Так слушай! Средство получить желаемое тобой
без денег, без лекарств и колдовства состоит в следующем: поселись в
деревне и начни пахать землю собственными руками. Ограничь стремле­
ния твоего ума самым тесным кругом мыслей. Питайся самой простой
пищей188. Живи со скотами скотской жизнью, как они, и не считай ниже
твоего достоинства удобрять обрабатываемое тобой поле навозом Вот луч­
шее средство помолодить себя, будь тебе даже хоть восемьдесят лет.
Фауст. К такому занятию я не привык и к работе лопатой никог­
да не приспособлюсь. Тесная, ограниченная жизнь не по мне.
Мефистофель. Ну, тогда надо впутать в дело ведьму.
Фауст. Почему же непременно эту старуху? Разве ты не можешь
приготовить напиток сам?
Мефистофель. Вот было бы хорошее препровожденье време­
ни! Да я предпочту лучше построить тысячу мостов189. В таких делах нуж­
но не одни искусство и знание, но еще терпенье. Спокойный дух упо­
требит на это годы, и время одно может сделать закваску его трудов пло­
дотворной. Вообще в деле этом много мудреного, и хотя черт хорошо
изучил его в теории, однако исполнить на практике не может190. (Заме­
тив зверей.) Но посмотри-ка, что за красавицы! Это вот горничная,
а это лакей. (Обращаясь к коту и кошке.) Кажется, хозяйки нет дома?
Звери. Улетела через трубу на пирушку.
Мефистофель. А долго ли будет рыскать?
Звери. Пока мы сидим да греем лапы.
Мефистофель ( Фаусту). Что скажешь про этих милых тварей?
Фауст. Отвратительней не видел я ничего в жизни.
Мефистофель. Ну, нет! послушать их болтовню я иной раз люб­
лю больше, чем что-нибудь другое. Отвечайте, чертовы куклы, что за ме­
сиво стряпаете вы в вашем котле?
Звери. Суп без круп для нищих191.
Мефистофель. Много же, значит, ждете гостей.
Кот (ласкаясь к Мефистофелю). Будь такой добрый! Поиграй со
мной да сделай меня богатым! Плохо мне приходится без деньжонок; а
заведись только они, стал бы я молодцом хоть куда.
Мефистофель. Как счастлива была бы эта образина, если бы
удалось ей хватить хороший куш в лотерею192. (Маленькие котята иг­
рают между тем большим шаром, катая его по полу.)
Кот (указывая на шар). Вот он — мир! Катится, то поднимая все,
что есть на нем, кверху, то опуская все книзу. Звенит, как стекло, и, как
оно, того и гляди разобьется вдребезги. Внутри пусто, а снаружи блес­
тит; в ином месте больше, в ином меньше. Я пока еще жив, а ты, сынок,
держись от шара подальше — не то умрешь! Ведь он глиняный, а пото­
му, того и гляди, развалится193.

92
Мефистофель. К чему вам это решето?
Кот (взяврешето в лапы). А к тому, что будь ты вором, я тебя уз­
нал бы сейчас. (Вежит к кошке и заставляет ее посмотреть сквозь ре­
шето.) Взгляни, взгляни! скажи, видишь ты вора? Или, может быть, ви­
дишь да не смеешь назвать194?
Мефистофель (подходя к котлу). А это что за горшок?
Кот. О, глупая башка! Не умеет отличить котла от горшка!
Мефистофель. Невежливая скотина!
Кот. Возьми-ка в руки помело да усядься в кресло. (Заставляет
Мефистофеля сесть.)
Фауст (стоявший все это время перед зеркалом, то подходит к
нему, то отходит вновь). Что я вижу? Какой небесный образ рисуется
предо мной в этом волшебном зеркале! О любовь! Ссуди меня твоими
быстрейшими крыльями и перенеси туда, к нему! Вижу его, стоя только
на одном месте. Сделав шаг вперед или назад, теряю и его! Он расплыва­
ется туманом195. Прелестнейший образ женщины! Неужели женщины
так хороши? Это распростертое передо мной прекрасное тело кажется
мне вмещающим в себя чудеса всего неба! Может ли подобное создание
существовать на земле196?
Мефистофель. Ну, конечно! Уж если сам Бог^протрудившись
шесть дней, похвалил в конце свое последнее создание, то, значит, вы­
шло действительно что-нибудь путное. Удовольствуйся на этот раз од­
ним глазеньем, а там я обещаю достать тебе такую лакомую штучку, что
блаженным счел бы себя всякий, кому судьба судила бы назваться ее же­
нихом. (Фауст продолжает смотреть в зеркало, а Мефистофель гово­
рит, сидя в кресле и играя помелом.) Сижу как на троне король! Ски­
петр в руках и недостает только короны.
Звери (подбегают к нему и подают ему корону). Ах, будь такой
добрый! Склей нам корону потом и кровью197. (Неосторожно ломают
корону.) Ну, вот и готово! Что видим, то и говорим, что слышим, о том
стихи пишем.
Фауст (у зеркала). Я чувствую, что мне начинает делаться дурно.
Мефистофель (показывая на зверей). Да и у меня, глядя на них,
закружилась голова.
Звери. Если выдастся удачный, счастливый часок, то ведь мы и рас­
суждать можем.
Фауст. Во мне разгорается сердце! Уйдем отсюда, уйдем скорей!
Мефистофель (сидя по-прежнему). Надо, по крайней мере, со­
знаться, что если они поэты, то очень откровенные. (Котел, за которым
звери перестали присматривать, начинает кипеть. Пена переливает­
ся через край. Вспыхивает большое пламя, поднимающееся в трубу.
Ведьма влетает через трубу с диким воплем.)
Ведьма. Ay, ay, ay, ау!.. Проклятые твари! Свиньи свиньями! Про-
зевали котел! Опалили хозяйку! Проклятые твари! (Увидя Фауста и Ме­
фистофеля.) Это что? Кто такие? Чего вам надо? Как забрались? Огонь
вам в кости! (Схватив половник, черпает из котла пену и брызжет ог­
нем на Фауста, Мефистофеля и зверей; звери визжат.)
Мефистофель (обернув метлу, бьет рукояткой по горшкам и
прочей посуде). В куски, в куски! К черту твое варево! Вдребезги все! Это
еще только шутки! Только счет к твоей песне! (Ведьма останавливает­
ся, ошеломленная ужасом, Мефистофель продолжает.) Узнала меня,
уродина? Костяная харя! Узнала своего господина и владыку? Попробуй
пикнуть, так разобью и тебя, и все твое кошачье отродье! Забыла реш-
пект перед красным бархатом198! Не хочешь знать петушьих перьев! Раз-
ве я прячусь? Или ты ждешь, чтобы я назвал себя сам?
Ведьма. Простите, господин милостивый, за оплошный прием!
Не видела ведь я вашего копыта, да и где же оба ваши ворона199?
Мефистофель. На этот раз тебе прощается. Мы ведь точно
давно не видались, а нынче цивилизация, охватив весь мир, коснулась
и черта. Северных уродов больше не увидишь200. Рогов, хвостов и ког-
тей также не встретишь нигде. Ну, а что касается копыта, от которого
я отделаться уже не могу, то, во избежание неприятных насмешек в
обществе, стал я давно, по примеру молодых щеголей, носить фальши-
вые икры.
Ведьма (пляшет). У меня с радости ум за разум зашел! Неужели
точно вижу я почтенного господина сатану?
Мефистофель. Цыц! не смей меня так называть!
Ведьма. Почему же? Чем ваше имя провинилось?
Мефистофель. Его давно сдали в басни, хотя лучше от того
люди не сделались. Лукавого согнали они с глаз, а сами остались лукавы
по-прежнему. Можешь звать меня господином бароном. Кавалер я не
хуже других; а в дворянстве моем сомневаться нечего. Смотри, какая
штука в моем гербе. (Делает неприличный жест.)
Ведьма (хохочет). Ха, ха! Узнаю ваши шутки! Остались вы таким
же шалуном, каким были всегда.
Мефистофель (Фаусту). Учись, любезный друг, глядя на меня,
как надо обращаться с ведьмами.
Ведьма. Объявите же, чего вам от меня угодно?
Мефистофель. Чтобы ты поднесла добрый стаканчик известно-
го питья; но только старого. Сила его с годами ведь крепнет.
Ведьма. Рада услужить. У меня как раз есть бутылочка, из кото-
рой и лакомлюсь сама. Перестало даже пахнуть. Стаканчик налью вам с
великим удовольствием. (Тихо.) Да только вот что: ведь если молодец
выпьет, не приготовившись, так знаете сами, не проживет и часу201.

95
Мефистофель. Ничего! этому приятелю стряпня твоя пойдет
впрок; а потому подноси ему все, что есть в твоей кухне лучшего. Черти
свой круг202, шепчи приговорки и наливай стакан до краев.
(Ведьма с дикими жестами чертит на полу круг, уставляя его раз­
ной диковинной утварью. Стаканы начинают звенеть, котел издает
звуки. Ведьма вытаскивает огромную книгу и кладет ее на спину мор­
ской кошки, как на налой; в лапы же кошке дает два факела203. Затем
велит войти в круг и Фаусту.)
Фауст (Мефистофелю). Скажи мне, что же это, наконец, будет?
Что за нелепые обряды! Что за глупое кривлянье! Все эти надувательства
мне ведь известны и успели давно надоесть.
Мефистофель. Шутки для смеха! Не придирайся так строго.
Она, для того чтоб снадобье подействовало на тебя как следует, не мо­
жет ведь обойтись без фокус-покусов, как и все врачи. (Толкает Фауста
в круг.)
Ведьма (приходя в экстаз, начинает декламировать по книге).
Пойми, как из одного выходит десять! А если прибавишь два, то вмиг
выйдет три, и ты будешь богат! Прикинь четыре да слушай ведьму, и сде­
лаешь из пяти и шести семь с восемью. Тут и делу будет конец! Девять
станут одним, а десять ничем! Вот где единожды один ведьмы204.
Фауст. Мне кажется, что старуха болтает в бреду.
Мефистофель. Дело еще далеко не кончено. Так написана вся
ее книга. Мне это хорошо известно. Много потерял я над ней времени,
потому что противоречие в подобном случае было и будет всегда такой
же бессмыслицей как для умных, так и для глупых. То, чему нас учат,
ново и старо в одно и то же время. Одурачивать людей вместо правды
сопоставлением одного с тремя и трех с одним было любимым заняти­
ем во все времена205. Вздору стали учить беспрепятственно; но кто же
захочет связываться с дураками? Люди верят обыкновенно только сло­
вам; хотя и следовало бы, кажется, обращать больше внимания на то,
что они значат.
Вед ьма. То, что в знании поглубже и покрепче, шито и крыто пе­
ред глазами всего мира; а иной раз вдруг откроется перед тем, кто о том
совсем не думал и не гадал206.
Фауст. Что за бессмыслицу она несет! У меня начинает от болтов­
ни ее трещать голова. Слушаю точно ватагу ста тысяч дураков, говоря­
щих разом.
Мефистофель. Довольно, дорогая бабушка207, довольно! Пода­
вай нам твое снадобье и наливай стакан до краев. Напиток твой прияте­
лю моему не повредит. Он у меня человек, прошедший много степе-
ней208, и делать кое-какие хорошие глотки ему уж случалось. (Ведьма со
многими обрядами подает Фаусту стакан, над которым, когда он его

96
побносит к губам, вспыхивает легкое пламя.) Ну, пей смело, не рас-
суждая! Увидишь сам, как это тебя развеселит. Кто сошелся с чертом на
“ты”, тому бояться огня нечего. (Ведьма открывает круг и выпускает
Фауста.) Теперь живо отсюда прочь! Сидеть, выпив это зелье, вредно.
Ведьма. Будь вам глоточек во здравие!
Мефистофель (ведьме). Если могу тебе чем-нибудь угодить, так
шепни мне только словечко в Вальпургиеву ночь209.
Ведьма (подает Фаусту бумагу). Вот вам песенка. Если будете ее
чаще про себя напевать, то почувствуете кое-какие особые последст-
вия210.
Мефистофель. Отправимся теперь живо в путь. Тебе надо хо-
рошенько пропотеть, чтобы сила питья пробрала изнутри и извне. По-
сле некоторого сладкого бездельничанья испытаешь ты преприятное
чувство при виде, как завертится и запрыгает перед тобой во всевозмож-
ных видах купидон.
Фауст. Дай мне еще раз взглянуть в зеркало. Очень уж была хоро-
ша виденная мной красавица.
Мефистофель. Нет, нет! скоро получишь ты образец всех кра-
савиц в живом виде. (Тахо.) С этим снадобьем в желудке будет ведь тебе
чудиться Елена в каждой женщине.

4 Фауст
УЛИЦА
(Фауст встречается
с проходящей Маргаритой.)

Фауст.
смелюсь ли, прелестная барышня211, предложить вам руку
с тем, чтобы вас проводить?
Маргарита. Я не барышня, не прелестна и могу дойти до дома
без провожатых. (Отнимает руку и ухо бит.)
Фауст. Клянусь, девочка212 прелесть! Таких не встречал я ни разу в
жизни! С виду порядочна и скромна, а все-таки с ноготком213. Алые губ-
ки! Щечки горят! Не забуду того, что видел, вовек. Как опустила глазки!
Глубоко врезалось все это мне в сердце. А как коротко ответила! Пре-

98
лесть, да и только! (Мефистофелю.) Слушай, ты должен добыть мне дев-
чонку.
Мефистофель. Которую?
Фауст. Ту, что прошла сейчас мимо.
Мефистофель. Эту? Ну, она сейчас вернулась от попа, разре-
шившего ей все ее прегрешения. Я притаился за исповедальней и слы-
шал все. Девчонка невинна до такой степени, что незачем было даже хо-
дить ей каяться. Над такими власти у меня нет.
Фауст. С виду, однако, четырнадцать лет ей уж, наверное, минуло2!4.
Мефистофель. Говоришь ты, как глупый распутник2!5, вообра-
жающий, что цветы цветут только для него и что нет ни честности, ни
красоты, которые устояли бы против его блажи их сорвать. Дело, одна-
ко, бывает не всегда так.
Фауст. Прошу достохвального мудреца2!6 оставить разговоры о че-
стности. Объявляю напрямик, что если сладкая молодая красотка не бу-
дет сегодня покоиться в моих объятиях, то в полночь расстанемся мы с
тобой навсегда.
Мефистофель. Подумай, возможно ли, что ты требуешь? Мне
надо по крайней мере четырнадцать дней для того, чтобы найти только
случай.
Фауст. Если бы у меня было всего семь свободных часов, то, по-
верь, я не обратился бы за помощью к черту для того, чтобы соблазнить
девчонку.
Мефистофель. Ты уж начал говорить почти как француз2!7. Но,
не во гневе будь сказано вашей милости, спрошу: что за польза хватать
желаемое сразу? Удовольствие будет гораздо ощутительнее, если ты опу-
таешь и покоришь красотку целым рядом домогательств и хитрых про-
делок218, как этому учат нас романы2!9.
Фауст. Аппетит мой хорош и без того.
Мефистофель. Да ты выслушай, не сердясь и без шуток. Гово-
рю тебе, что девочку эту нельзя добыть, идя напролом. Бурным натис-
ком не возьмешь ничего — надо действовать хитростью.
Фауст. Дай мне на память о ней хоть какую-нибудь безделку! Све-
ди меня в ее комнату, достань ленточку с шейки или хоть подвязку с
ножки этой очаровательницы!
Мефистофель. В доказательство моей готовности услужить
тебе в твоих сердечных страданиях приглашаю тебя отправиться в ее
комнату хоть сейчас же.
Фауст. И я ее увижу, и она будет моей?..
Мефистофель. Ну, нет! Она во время нашего посещения будет
у своей соседки; а ты, оставшись один, насладишься, в предвкушении бу-
дущего блаженства, досыта атмосферой ее обители.

100
Фауст. И мы отправимся сейчас?..
Мефистофель. Теперь еще рано.
Фауст. Позаботься добыть мне для нее подарок. (Уходит.)
Мефистофель. Хочет начать с подарков — это недурно! Дело,
значит, пойдет на лад. Знаю я одно хорошее местечко, где давно уже за­
рыты мною кое-какие драгоценности. Надо сделать им ревизию.
ЧИСТО ПРИБРАННАЯ КОМНАТКА

Маргарита (расчесывая и заплетая косу).


орого бы я дала, чтобы узнать, кто был этот господин.
С виду так приличен, что, наверное, из благородных. Это я прочитала в
его глазах. Да ведь, впрочем, будь иначе, наверное, он не подошел бы ко
мне так смело. (Уходит. Входят Фауст и Мефистофель.)
Мефистофель. Входи: только тише.
Фауст (помолчав). Прошу, оставь меня одного.
Мефистофель (оглядевшись). Не всякая девочка живет так оп­
рятно.
Фауст (оглядываясь кругом). Привет тебе, сладкий полусумрак, на­
полняющий эту святую обитель! Охвати мое сердце сладкая мука люб­
ви, живущая росой томительной надежды! Как здесь все дышит чувст­
вом тишины, порядочности и довольства! Какое богатство в этой бедно­
сти! Какая благодать в этой тесной хижине220! (Бросается в кожаное
кресло, стоящее возле кровати.) О, прими меня в свои объятия, трон
предков, видевший столько раз их горе и радости! Как часто цеплялись
за тебя веселым роем дети и как много, может быть, раз, полная благо­
дарности к святому Спасителю, дорогая моя, подбежав со своими дет­
скими щечками, благоговейно целовала здесь сморщенную руку своего
старого деда! Чувствую, дорогая девочка, твой дух, овевающий меня ощу­
щением строгого порядка! Тот дух, который заставляет тебя с материн­
ской заботливостью вытряхивать и расстилать каждый день на стол чис­
тую скатерть и посыпать под твоими ножками пол чистым песком! О,
милая, милая ручка! Исполняя это, делаешься ты похожа на руку богов,
превращающую убогую хижину в небесную обитель! А здесь... (Припод­
нимает занавеску кровати).
Какой священный трепет меня обнимает! Простоять так я мог бы
незаметно целые часы! Здесь природа создавала и воспитывала, среди
роя сладких снов, новорожденного ангела! Здесь лежало дитя, вдыхая
нежной грудью теплую жизнь! Здесь чистая святая работа природы
сплеталась в ткань, принявшую вид божества!
А ты221! Что привело сюда тебя? Как глубоко чувствую я себя расст­
роенным! Чего ты здесь хочешь? Какая тяжесть гнетет твое сердце? Я не
узнаю тебя, жалкий Фауст!
Какая волшебная обняла меня атмосфера! Пришел я с жаждой гру­
бого наслаждения и вижу, что расплываюсь в чувстве нежной моей
любви! Неужели мы такие игрушки ощущаемого нами веяния возду­
ха? Ведь если бы она вошла сюда в эту минуту — какое раскаянье по­
чувствовал бы я за мои преступные намерения! Грубый нахал222! Я по­
казался бы презренным самому себе и простерся бы уничтоженный
перед ее ногами!
Мефистофель (входя). Скорей! я слышу, она идет.
Фауст. Уйдем, уйдем! Я не вернусь сюда более.
Мефистофель. Этот порядочно тяжелый ящичек нашел я кое-
где в ином месте223, а теперь мы запрем его в шкап, и я ручаюсь, что при
виде того, что в нем, чувства нашей красотки помутятся. Хорошенькими
вещицами добудем мы вещицу еще лучше. Дети всегда дети, а игра все­
гда игра.
Фауст. Не знаю. Решиться ли мне...
Мефистофель. Вот как! Не хочешь ли ты оставить ящичек себе?
Желаю в таком случае твоей скупости приятного препровождения вре­
мени; но меня прошу на будущее время от подобных хлопот уволить.
Признаюсь, не считал я тебя таким скрягой! Я даже чешу, недоумевая,
затылок и развожу руками. (Ставит ящичек в шкап и запирает.) Ну,
теперь мигом прочь, для того, чтобы дать сладкой твоей девочке время
обратить к тебе свою благосклонность по доброй воле и по собственно­
му желанию. У тебя теперь ведь физиономия скучнейшего профессора,
разжевывающего своим слушателям в зале физику и метафизику. Идем!
(Уходят. Входит Маргарита с лампой.)

103
Маргарита. Как здесь жарко и душно! А ночь совсем не тепла.
( Открывая окно.) Мне что-то не по себе. Хоть бы скорей вернулась ма­
тушка. Какой-то страх пробегает по членам. Глупая я, боязливая девоч­
ка! (Начинает раздеваться, напевая.)
“Жил был в Тулэ король224. Остался он верным до гроба своей милой,
которая завещала ему, умирая, золотой кубок.
Больше всего на свете ценил он этот кубок, и с умиленным сердцем
смотрел на него всякий раз, когда осушал за обедом!
Почувствовав приближение смерти, сам пересчитал он свои города
и земли и оставил их своим наследникам, но не оставил кубка!
Сев в последний раз, в кругу своих рыцарей, за королевский стол в
высоком зале приморского замка,
Маститый хозяин225 встал со своего места, осушил с жаром жизни в
последний раз священный кубок и бросил его в пучину волн.
Он видел, как поглотили волны брошенный в них кубок, и, склонив
затем голову, тихо закрыл глаза! С тех пор он никогда больше не пил”.
(Открывает шкап, чтобы убрать в него платье, и видит ящичек.)
Что это? Откуда взялся этот хорошенький ящичек? Я помню, что,
уходя, заперла шкап на ключ. Удивительно! Посмотреть, что в нем? Мо­
жет быть, принес кто-нибудь вещи в залог, и матушка дала за них в
долг денег. Вот висит на шнурочке и ключ. Думаю, что я не сделаю ни­
чего дурного, открыв крышку. (Открывая.) Что это? Господи Боже!.. В
жизни не видела я ничего подобного! Уборы, да еще какие! Любой
знатной даме было бы под стать надеть их в самый большой праздник!
Ах, как хочется посмотреть, пошла ли бы мне эта цепь. Кому может
принадлежать такое сокровище? (Надевает на себя уборы и подбега­
ет к зеркалу.)
Ах, если бы серьги эти были мои!.. Я кажусь в них совсем иной сама
себе! Как подумаешь, так, право, скажешь, что молодости не нужно и
красоты! Конечно, хороша и она; но ведь недолговечна! Если за нее и по­
хвалят, то только из сожаления; а между тем к золоту льнут все! За ним
бегают! Ах, как жалки мы, бедняки!
МЕСТО ПРОШКИ
(Фауст задумчиво ходит взад и вперед.
Вбегает Мефистофель.)

Мефистофель.
лянусь всем, что есть в аду! Клянусь отвергнутой любовью!..
Не знаю, чем бы поклясться еще покрепче!..
Фауст. Что с тобой? С чего ты взбесился? Такой рожи, какую ты
состроил, я не видал никогда
Мефистофель. О, я отправил бы себя к черту, если бы не был
чертом сам!
Фауст. Или у тебя помутилось в голове? Впрочем, ругаться и шу­
меть, как бешеному, тебе пристало.
Мефистофель. Подумай только, что уборы, добытые для Грет­
хен, сгреб в свои лапы поп! Мать ее, увидев подарок, раскудахталась со
страху! Вечно сидя с носом, уткнутым в благочестивые книги, она научи­
лась так тонко различать, где пахнет святым, где грешным, что, увидя
уборы, почуяла тотчас же, что благословенного в них немного. “Дитят­
ко! — завопила она, — неправо добытым добром уловляются души! иссу­
шается кровь! Пожертвуем эти уборы Матери Божьей, да снизойдет за
то на нас небесная манна!” Маргариточка, услышав это, скорчила кис­
лую рожицу. “Даровому коню, — подумала она, — в зубы не смотрят!
Да и неужели может быть неблагочестивым тот, кто подсунул так мило
эту вещицу?”. Старуха между тем позвала попа, а тот, почуяв, в чем дело,
и ощутив при виде драгоценностей превеликое удовольствие, сказал обе­
им: “Истинно благочестиво вы рассудили! Рука дающего не оскудеет226!
Утроба церкви велика! Случалось ей поглощать, без вреда для желудка,
целые страны! Знайте, мои благочестивые дочери, что переварить непра­
ведно нажитое может только она!”
Фауст. Ну, это обычай довольно распространенный. Любой жид
или король сумеет сделать то же самое.
Мефистофель. И затем, сгребши перстни, цепи и запястья, как
кучу дрянных грибов, утащил он все, даже не поблагодарив, точно это
была корзина с орехами! Зато пообещал им всякой небесной благодати,
чем премного умилил обеих.
Фауст. А Гретхен?
Мефистофель. Сидит взволнованная, не зная, ни чего хочет, ни
что начать. День и ночь думает о драгоценных вещах, а еще больше о
том, кто их преподнес.
Фауст. Горе моей голубушки — мое горе. Добудь сейчас же новый
убор. Старый был ведь не Бог знает какой.
Мефистофель. Да, да! тебе все пустые детские игрушки.
Фауст. Добудь, говорю; а сверх того исполни, что я придумал еще:
действуй через ее соседку227. Будь чертом, а не размазней. Неси скорее
новый убор.
Мефистофель. Слушаю, почтенный господин, слушаю, и от
всей души исполню приказанье. (Фауст уходит.) Так-то влюбленный
глупец готов сжечь в виде фейерверка и солнце, и месяц, и все звезды,
лишь бы угодить блажи своей возлюбленной!
ДОМ СОСЕДКИ
(Марша одна.)

Марта.
рости, Господи, моего любезного муженька! Немного он
думал обо мне! Пустился рыскать по свету, а я живи здесь одна на соло­
ме. Воистину могу сказать, что не огорчала я его ничем никогда; а уж как
любила — про то один Бог ведает! (Плачет.) Умер ведь он, может быть!
Ах, горе мое горькое! Если умер, так хоть свидетельство-то о смерти уда­
лось бы мне выправить! (Входит М аргарита.)
Маргарита. Ах, тетушка Марта228!
Марта. Что случилось, Гретельхен?
Маргарита. У меня ноги подкашиваются! Представьте, в шкапу очу­
тился ведь другой ящичек из черного дерева, и с уборами лучше прежних!
Марта. Не вздумай только рассказывать об этом матери; а то она
велит отнести к попу и этот.
Маргарита. Посмотрите! Подивитесь!
Марта (рассматривая уборы). Ах, счастливое, счастливое ты со­
здание!
Маргарита. Жаль только, что не приведется мне ни надеть что-
нибудь на улице, ни дать посмотреть на себя в церкви.
Марта. Ты забегай чаще ко мне; да и уборы спрячь здесь же — вот
и будет тебе случай часик-другой полюбоваться на себя в зеркале. Пора­
дуемся мы обе: а там, когда выдастся какой-нибудь праздник, то явись и
на нем. Покажись людям сперва с какой-нибудь безделкой — цепочкой,
или жемчужинкой в ушах. Мать этого не заметит; а то ведь можно будет
ей что-нибудь и выдумать.
Маргарита. И кто бы мог принести эти ящички! Тут кроется
что-то темное! (Стучат.) Ах, Господи! неужели пришла мать?..
Марта (смотрит через форточку в дверях). Нет, какой-то чужой
господин... — Войдите! (Входит Мефистофель.)
Мефистофель. Прошу извинить за дерзость моего смелого по­
явления. Я желал бы видеть госпожу Марту Швердлейн.
Марта. Это я. Что желаете сообщить?
Мефистофель (тихо ей). Мне достаточно знать, что это вы. Но
у вас теперь, кажется, в гостях знатная особа229, а потому прошу еще раз
извинить меня за мою смелость. Я вернусь после полудня.
Марта (громко Маргарите). Слышишь, душечка? Кто бы это мог
подумать? Господин принял тебя за знатную барыню.
Маргарита. Ах, Боже мой! Господин слишком добр! Я ведь бед­
ная, простая девушка230. Драгоценные уборы эти не мои.
Мефистофель. О, тут главное не в уборах! Так подумать заста­
вила меня вся внешность молодой особы и утонченность ее манер.
Я очень рад, что получил разрешение остаться.
Марта. Но что же вы желаете сообщить? Очень прошу...
Мефистофель. Крайне желал бы сообщить более приятные
вести; но надеюсь, впрочем, что вы не обвините меня за причинен­
ное вам неудовольствие. Супруг ваш скончался и приказал вам кла­
няться!
Марта. Умер!.. Это золотое сердечко!.. Умер мой муж!.. О, горе, горе!
Я кончаюсь! Кончаюсь сама!..
Маргарита. Ах, добрая моя, не приходите в отчаянье!
Мефистофель. Благоволите выслушать подробности печально­
го события.
Маргарита. Вот почему боюсь я кого-нибудь полюбить! Такая
потеря меня бы убила!
Мефистофель. Что делать! В каждой радости есть горе, а в
горе — радость!
Марта. Расскажите мне скорбный его конец.

Мефистофель. Почил он в Падуе, в обители святого Антония231,


где и положен на хладный одр вечного успокоения, в освященной со все­
ми подобающими обрядами земле232.
Марта. А сообщить что-нибудь больше этого вы не можете?
Мефистофель. О, да! Я должен передать вам его просьбу, очень
большую, и которую исполнить нелегко. Он обязал вас отслужить за упо­

109
кой его души триста обеден233. Сообщив это, я опорожнил карман моих
вестей до дна.
Марта. Как! Он не прислал мне на память никакой медальки, ни-
какой ценной вещицы? Да ведь последний ремесленник отложит и сбе-
режет на такой случай хоть что-нибудь! Будет есть и пить впроголодь,
будет нищенствовать, а все-таки отложит!
Мефистофель. Очень мне жаль, madame234, это сообщать. Но я
должен признаться, что деньги растратил он не на мелочи235. В грехах
своих, впрочем, он покаялся вполне искренно, и еще искреннее оплаки-
вал свою несчастную судьбу.
Маргарита. Ах, почему это люди так несчастны! Непременно
отслужу за упокой его души две-три обедни236.
Мефистофель. В награду за это вы сами достойны замужест-
ва237. Вы хорошее, милое дитя!
Маргарита. Ах, это теперь еще невозможно.
Мефистофель. Ну, если не выйти замуж, то завести милого
дружка238. Обладать таким прелестным созданием, как вы, было бы ве-
личайшим счастьем, какое только может послать небо.
Маргарита. Ну, это в нашем краю не в обычае.
Мефистофель. В обычае или нет, а бывает!
Марта. Рассказывайте же дальше.
Мефистофель. Я стоял у изголовья его смертного ложа. Распро-
стерт он был почти что на навозе. Это была полусгнившая солома! Умер
он, правда, как христианин, но все-таки горько сокрушался, что много еще
грехов осталось за ним на счету! “Как должен я, — восклицал он, — глубо-
ко себя ненавидеть за то, что бросил так и занятия мои, и жену! Мысль об
этом меня убивает. О, если бы простила она меня хоть в этой жизни!”
Марта (пличи). Добрая душа! Я все ему давно простила.
Мефистофель. “Но, — прибавил он, — Бог свидетель, что она
виновата предо мной больше, чем я перед ней”.
Марта. Это он солгал, солгал!.. Могут же люди так бессовестно
лгать у гробовой доски!
Мефистофель. Ну, конечно, надо думать, что он болтал вздор в
предсмертном бреду. Так мне показалось, по крайней мере, если я не
ошибся. “У меня, — говорил он, — не было с нею ни одной спокойной
минуты! То делай ей детей, то добывай хлеб. Я разумею хлеб в широком
смысле этого слова239. Да и добыв все, сам я не мог съесть спокойно из
приобретенного на свою долю ни кусочка”.
Марта. Неужели он забыл так и верность мою, и любовь? Мои
денные и ночные заботы о нем?
Мефистофель. Ну, нет! вас он помнил и заботился о вас сердеч-
но. “Когда я, — были его слова, — покидал Мальту240, то горячо молился

110
за жену с детьми, и небо услышало мои молитвы! Корабль наш захватил
турецкое судно, везшее огромную сумму денег, принадлежавших султа­
ну. Храбрость была достойно вознаграждена, и я, как следовало, получил
из добычи на свою долю хорошую часть”.
Марта. Где же эти деньги!.. Где!.. Может быть, он их спрятал.
Мефистофель. Кто может знать, в какие стороны разнесли их
четыре ветра? Его оплела во время посещения им в качестве заезжего
иностранца Неаполя прехорошенькая дамочка. Любовь ее к нему и вер­
ность были так несомненны, что последствия их он чувствовал до самого
своего блаженного конца241.
Марта. Негодяй! Вор, обокрал родных детей! Значит, ни бедность,
ни нужда не могли отвадить его от развратной жизни!
Мефистофель. Да! но ведь за это он жизнью и поплатился! Будь
я на вашем месте, я надел бы на год траур и, нося его, в то же время
присматривался бы, не наклюнется ли новое счастье.
Марта. О, Господи! такого, каким был покойный, мне на этом све­
те не найти! Такого сердечного дурачка не бывало! Любил вот только он
уж очень шляться по свету, бегать за чужими женами да пить чужое
вино. Ну, и проклятая игра завлекала его тоже.
Мефистофель. Ну, с этим еще можно было бы помириться;
особенно если он смотрел, относительно подобных вопросов, сквозь
пальцы и на вас... Клянусь, что под такими условиями я сам охотно бы
согласился обменяться с вами колечками.
Марта. Ах! почтенному господину угодно со мной шутить!
Мефистофель (про себя). Эге! вижу, что пора мне отсюда уб­
раться прочь. Голубушка-то готова поймать на слове даже черта. (Об­
ращаясь к Гретхен.) Так как же стоит вопрос с вашими сердечными
делами?
Маргарита. Что вы хотите этим сказать?
Мефистофель (про себя). О, чистое, невинное дитя! (Громко.)
Имею честь откланяться дамам.
Маргарита. Прощайте!
Марта. Ах, постойте, постойте! не торопитесь. Скажите, пожалуй­
ста, могу ли я получить свидетельство, где, когда, как умер и где погребен
дражайший мой муж? Я привыкла во всех делах держаться строгого по­
рядка, а потому мне очень бы хотелось, чтобы о смерти его было пропе­
чатано в газетах.
Мефистофель. О, да, сударыня! Истина будет громогласно под­
тверждена двумя свидетелями. У меня как раз есть достойный товарищ,
которого я, по вашему желанию, приведу для свидетельства в суд. Он,
если позволите, явится предварительно сюда.
Марта. О, прошу вас, сделайте это.
Мефистофель. А барышня тоже будет здесь? Товарищ мой
премилый человек, много путешествовал, и в обращении с девицами об­
разец учтивости.
Маргарита. Я боюсь, не пришлось бы мне перед ним покраснеть
от стыда.
Мефистофель. Вы не покраснеете ни перед каким королем в
мире!
Марта. В таком случае прошу вас пожаловать в сад за моим до­
мом. Мы будем ждать вас сегодня вечером.
УЛИЦА
(Фауст и Мефистофель.)

Фауст.
у, что?.. Дело идет? Скоро конец?
Мефистофель. Ого! Браво! Кажется, ваша милость в лихорад-
ке? Скоро, скоро Гретхен будет нашей! Сегодня вечером увидите вы ее у
соседки Марты. Вот женщина! Кажется, нарочно создана для того, что-
бы быть сводней и мастерицей всяких беспутностей242.
Фауст. Отлично!
Мефистофель. Но нам ставятся также кое-какие условия.
Фауст. Справедливо: услуга за услугу.
Мефистофель. Мы должны выдать годное для дела свидетель-
ство в том, что распростертые члены ее супруга покоятся в Падуе, в свя-
щенной обители.
Фауст. Умно придумал! Неужели должны мы для этого свершить
предварительно путешествие туда?
Мефистофель. Sancta simplicitas243. Никакой в этом надобнос-
ти нет. Подпиши просто, не думая о том, что пишешь.

113
Фауст. Если ты не выдумаешь чего-нибудь лучше, то план твой ос­
танется неисполненным.
Мефистофель. О, муж благочестивый! Неужели дадите вы лож­
ное свидетельство в первый раз в жизни? Неужели не давали вы, с пол­
ной силой убеждения, с гордо поднятой головой и со смелостью в груди,
объяснений о существе Бога, мира, того, что на нем движется, человека
и всего, что у него есть в сердце и голове? Ведь если вы захотите быть
откровенным с самим собой, то должны будете сознаться, что обо всех
этих вещах знали вы столько же, сколько и о смерти господина Шверд-
лейна.
Фауст. Ты всегда был и будешь лжецом и софистом.
Мефистофель. Да! но ведь я могу привести пример покрепче!
Разве не будешь ты завтра клясться честью в любви к Гретхен для того
только, чтобы одурачить бедную девушку?
Фауст. Я буду клясться от чистого сердца.
Мефистофель. Допустим, что так. Ну, а о вечной любви и вер­
ности? О единственном, всемогущем влечении — будет говориться так­
же от чистого сердца?
Фауст. Оставь! Довольно об этом! Когда я чувствую, когда ищу и
не нахожу слов, чтобы выразить эти чувства и это волнение, когда обни­
маю мыслями весь мир, хватаясь за всевозможные высокие слова и на­
зываю этот сжигающий меня огонь бесконечным и вечным, то неужели
и это следует назвать дьявольской ложью?
Мефистофель. А все-таки я прав.
Фауст. Слушай, что я скажу: пощади мои легкие244! Кто хочет по­
ставить на своем и будет болтать без умолку, тот, наверное, оставит по­
следнее слово за собой. А я болтовней сыт по горло и потому, пожалуй,
соглашусь, что ты прав — разговаривать мне больше не хочется.
САД
(Маргарита гуляет под руку с Фаустом,
а Марта с Мефистофелем.)

Маргарита.
к хорошо вижу, что вы меня щадите и до меня снисходите;
а потому мне становится за себя стыдно. Заезжие гости привыкли, по
доброте, довольствоваться тем, что находят. Такого умного и так много
видевшего человека245, как вы, конечно, не может заинтересовать моя
бедная болтовня.
Фауст. Одно твое слово и один твой взгляд могут сказать больше,
чем мудрость всего мира. (Целует ее руку.)
Маргарита. Ах, что вы, что вы246! Как можете вы целовать мою
руку? Она такая грубая и жесткая. Чего только не приходится ей делать!
Матушка моя строга и требовательна. (Проходят мимо.)
Марта (Мефистофелю). И вы изволите постоянно путешествовать?

п5
Мефистофель. Увы! К тому принуждают людей, как я, ремесло
и обязанность! Если бы вы знали, до чего тяжело бывает иной раз поки­
дать какое-нибудь местечко, когда никак нельзя остаться.
Марта. В молодые годы точно бывает приятно пошататься по све­
ту; но ведь затем доживешь и до тяжелого удела старого холостяка^7477—
тащиться ко гробу одиноким! Такая судьба не улыбнется никому.
Мефистофель. Признаюсь вам, что с ужасом думаю о такой
судьбе и я!
Марта. Так послушайте доброго совета вовремя. (Проходят.)
Маргарита. Полноте! известно, что прочь с глаз — прочь из серд­
ца! Говорить учтивости вам не новость. Близких друзей у вас довольно, и
все они, конечно, умней меня.
Фауст. О, дорогая! Поверь, что считаемое умным часто оказывает­
ся лишь самолюбием и ограниченностью.
Маргарита. Как? Что?..
Фауст. Неужели простота и невинность никогда не могут при­
знать и оценить свое святое достоинство? Неужели склонность и смире­
ние — эти высочайшие, лучшие дарованные благой природой дары...
Маргарита248. Если бы я знала, что вы думаете обо мне хоть из­
редка, то нашла бы время подумать и о вас.
Фауст. И вы249 обыкновенно проводите время одни?
Маргарита. Хозяйство наше небольшое, но присмотреть все-
таки надо за всем. Прислуги у нас нет, а потому приходится мне и стря­
пать, и стирать, и мести, и шить, и бегать, куда понадобится, с утра до
вечера. А матушка моя любит порядок во всем, хотя, правду говоря,
очень себя стеснять ей не было бы никакой надобности. Жить, как жи­
вут многие, могли бы и мы. Отец мой нам кое-что оставил. Есть у нас в
городском предместье небольшой домик и сад. Теперь, впрочем, мне
жить покойнее. Брат мой служит в солдатах, а маленькая моя сестричка
умерла. Много пережила я трудов и забот с покойной малюткой: но с
радостью принялась бы за них снова — так горячо я ее любила!
Фауст. Если она походила на тебя, то была ангелом!
Маргарита. Я ее вынянчила, и она страшно любила меня. Родилась
она после смерти отца, а вслед за ним мы чуть-чуть не лишились и мате­
ри — до того она была слаба и больна Здоровье ее восстановлялось медлен­
но, шаг за шагом, а потому о том, чтобы кормить маленькое созданьице са­
мой, не могло быть и речи Заботиться о ней пришлось мне, и я вырастила ее
на разбавленном молоке. Детка росла, точно была моей собственной. На моих
руках и на моих коленях она резвилась, прыгала; на них же стала большой.
Фауст. Наверное, чувствовала ты себя тогда вполне счастливой?
Маргарита. Конечно! но бывали и тяжелые часы! Колыбель ма­
лютки стояла по ночам возле моей кровати, и чуть, бывало, она пошеве-
лится — просыпалась в тот же миг и я. То накормить надо было ее, то
убаюкать, положив с собой. А если дитя не успокаивалось, приходилось
вставать с постели и танцевать с ней по комнате. А там, чуть занималось
утро, надо было приниматься за стирку, бежать на рынок, разводить
огонь — и все это сегодня точь-в-точь, как было вчера. В такой жизни,
конечно, большого веселья быть не могло; ну да зато сладко спалось, и
аппетит был хороший. (Проходят.)
Марта. Вот в том-то и беда для бедных женщин, что обратить на
путь истины холостяка им нелегко.
Мефистофель. Особа, похожая на вас, успела бы сделать это со
мной, наверное.
Марта. Скажите откровенно, нашли ли вы то, чего искали? Не ос­
тавлено ли уже где-нибудь ваше сердце?
Мефистофель. Пословица говорит справедливо: “Свой очаг да
добрая жена — дороже золота и перлов” 25°.
Марта. Я хотела спросить: приходило ли вам когда-нибудь желание?..
Мефистофель. Меня везде принимали очень любезно.
Марта. Я хотела сказать, увлекалось ли когда-нибудь серьезно
ваше сердце?..
Мефистофель. О, шутить с женщинами не следует позволять
себе никогда!
Марта. Ах! Вы меня не понимаете!
Мефистофель. Очень мне это жаль; но я понимаю, что у вас
очень мягкий характер! (Проходят.)
Фауст. Значит, ты узнала меня, милый ангел, тотчас, как я вошел в
сад?
Маргарита. Да разве вы этого не заметили? Ведь я сейчас же
опустила глаза.
Фауст. И ты прощаешь мне вольность, которую я себе позво­
лил, — вольность, толкнувшую меня обратиться к тебе, когда ты выхо­
дила из церкви?
Маргарита. Сознаюсь, что я была изумлена в первый миг. Ниче­
го подобного не случалось со мной ни разу. Сказать обо мне что-нибудь
дурное не мог никто; поэтому мне невольно подумалось: неужели он за­
метил во мне что-нибудь вольное и неприличное? Неужели показалось
ему, что к этой девочке можно пристать так прямо? Но, если говорить
откровенно, то не знаю, что в то же время расположило меня почему-то
в вашу пользу. Я, впрочем, очень рассердилась на себя за то, что не могла
рассердиться на вас.
Фауст. О, моя радость!
Маргарита. Погодите минутку. (Срывает цветок астры и на­
чинает обрывать лепестки один за другим.)
Фауст. Что это? Хочешь связать букет?
Маргарита. Нет, — так, — шутка.
Фауст. Какая?
Маргарита. Оставьте! вы будете надо мной смеяться. (Пpoдoл-
жает обрывать лепестки и бормочет про себя.)
Фауст. Что ты бормочешь?
Маргарита (тихо). Любит... не любит...
Фауст. Ангел ты мой небесный!
Маргарита (продолжая). Kιo⅛wτ — нет! Любит — нет! (Оторвав
последний лепесток, вскрикивиет с восторгом.) Любит!..
Фауст. Да, милое дитя мое! Пусть будет это слово цветка для тебя
Божьим словом! Он тебя любит! Понимаешь ли ты, что значат эти слова?
Он тебя любит! (Сквитывает ее за руки.)
Маргарита. Я вся дрожу!..
Фауст. Не содрогайся! Пусть этот взгляд и это рукопожатие ска-
жут тебе то, что нельзя выразить словами! Они зовут тебя отдаться и по-
чувствовать блаженство, которое будет продолжаться вечно! Да! вечно!
Конец его был бы отчаянием, а потому не нужно конца! Не нужно25!!
(Маргарита, крепко пожив ему руку, вырывается и убегает. Он оста-
ется несколько минут в задумчивости и идет за ней.)
Марта (входя). Подходит ночь.
Мефистофель. Да, и нам пора убираться!
Марта. Я пригласила бы вас остаться подольше, да только ведь го-
родишко-то у нас такой скверный! Кажется, ни у кого нет иного дела,
как только выслеживать каждый шаг соседей. Как себя не держи — от
сплетен не убережешься. А что же наша парочка?
Мефистофель. Вон бегут по аллее. Веселые, резвые птички!
Марта. Очень, кажется, он к ней льнет.
Мефистофель. А она к нему. Такова жизнь!
БЕСЕДКА
Маргapита (вбежав, прячется за дверью, прикладыва-
ет к губам палец и смотрит сквозь щель).
дет!

Фауст (сзади). Ах, плутовка! Вздумала меня подразнить. Постой


же, я тебя поймаю! (Целует ее.)
Маргарита (обняв его, целует тоже). Милый! Люблю тебя всем
сердцем252! (Мефистофель стучит в дверь.)
Фауст (топая ногами). Кто там?
Мефистофель. Добрый друг.
Фауст. Скот!
Мефистофель. Пора расстаться.
Марта (входя). Да, становится поздно.
Фауст. (Маргарите). Смею ли вас проводить253?
Маргарита. Ах, нет!., моя матушка... Прощайте!

121
Фауст. Значит, должно удалиться!.. Прощайте.
Марта. Адье254!
Маргарита. До скорого свидания. (Фауст и Мефистофель ухо­
дят.)
Маргарита. О, Господи! чего только не знает этот человек! А я
стою перед ним, краснея, да бормочу на все, что он скажет, “да!” Бедное
я, глупенькое дитя! Не могу понять, что он во мне нашел!
ДЕС И ПЕЩЕРА25
Фауст (один).
се дал ты мне, великий дух! все, о чем я тебя просил! Не
напрасно явил ты мне в пламени свой лик! Ты поднес мне в дар дивное
царство природы, дал силу чувствовать его и им наслаждаться. Не одним
только взглядом холодного удивления позволил ты мне на него смотреть,
но допустил заглянуть в глубочайшие тайны его груди, как в сердце дру­
га. По твоему велению проносится перед моими глазами поток жизни256!
Ты учишь меня видеть родных братьев в каждом кусте, в воздухе, в воде!

123
Когда же свирепствует буря и ломает все в лесу, громоздя друг на друга
исполинские, вырванные с корнем сосны, падение которых отдается глу­
хим эхом в окрестных горах, — тогда укрываешь ты меня в безопасных
пещерах, заставляя при взгляде на самого себя открывать дивные чудеса
в моей собственной груди! Перед глазами моими встает ясный, успоко­
ительный месяц! От темных скал и влажных кустарников поднимаются
в виде серебристых призраков образы минувшего, утоляя страстную
жажду созерцания. Но как хорошо вместе с тем вижу я теперь, что не
дано человеку ничего совершенного! Рядом с этим блаженством, при­
ближающим меня все более и более к богам, связал ты меня с товари­
щем, от которого я не могу уже отвязаться никаким образом, несмотря
на то, что он, холодный и наглый, унижает меня передо мной самим,
низводя ледяным дыханием своей речи в ничто все твои дары! Он неус­
танно разжигает в моей груди дикую страсть к прелестному созданию;
а я, безумно спеша утопить страсть в наслаждении, томлюсь, насладив­
шись страстью, снова. (Входит Мефистофель.)
Мефистофель. Скоро ли ты, однако, перестанешь вести такую
жизнь? Неужели она в состоянии занимать тебя так долго? Попробо­
вать раз, пожалуй, можно; ну, а затем пора обратиться к чему-нибудь
новому.
Фауст. Неужели ты не можешь найти иного занятия, как только
мучить меня с утра до вечера?
Мефистофель. Не тебе бы говорить серьезно такие вещи! Уго­
дить такому нелепому и грубому безумцу, как ты, — вещь нелегкая. Дела
с утра до ночи полны руки. Ведь то, чего ты хочешь и что должен я для
тебя делать, на твоем почтенном лбу не написано.
Фауст. Вот это хорошо сказано! Не должен ли я за то, что ты мне
надоедаешь, благодарить тебя?
Мефистофель. А разве ты бы мог, жалкий сын земли, жить без
меня? Не я ли освободил тебя из сетей твоего воображения257, в кото­
рых ты запутался с головы до ног. Не подвернись я, ведь ты бы уже давно
простился с земным вашим шаром. Скажи, с чего ты закопался в эти
пещеры и скалы, точно филин? Или ты вздумал, как жаба, питаться сы­
ростью гнилых мхов и мокрых камней? Приятное, нечего сказать, за­
нятие. Вижу, что прежний доктор сидит у тебя еще в костях.
Фауст. Понимаешь ли ты, какую новую жизнь вдыхаю я, бродя в
этой пустыне? Если понимаешь, то, конечно, нечему дивиться, что ста­
раешься, по чертовской своей натуре, испортить мне это удовольствие.
Мефистофель. Великое, нечего сказать, удовольствие! Незем­
ное! Лежать целыми ночами в сыром горном тумане, стараться в бла­
женном экстазе обнять разом и небо, и землю; воображать, что вырос до
необъятности Божества; рыться с жадным предчувствуем чего-то в зем­

124
ной утробе; чувствовать воплощенным в себе творение всех шести
дней258, наслаждаться в чванном упоении чем-то неведомым, захлебы­
ваться через край каким-то блаженством; вообразить, что уничтожил в
себе сына праха, и кончить... (делает неприличный жест), не смею из
учтивости сказать, чем.
Фауст. Фуй!
Мефистофель. Ага! пришлось не по вкусу!.. Из лицемерия мож­
но, конечно, сказать: “фуй!”. Есть вещи, которые действительно нельзя
называть по именам перед целомудренными ушами, хотя без них не в
состоянии обходиться целомудренные сердца. Удовольствие лгать само­
му себе сколько угодно я тебе предоставляю; но помяни мое слово, что
долго ты этого не выдержишь. Ты ведь сбился с толку уже и теперь259; а
если это продолжится еще, то неминуемо окунешься в прежние тоску,
ужас и безумие. Но довольно об этом. Сокровище твое сидит, пригорю­
нившись, и все кажется ей душным и грустным. Ты не выходишь у нее
из ума, и влюблена она в тебя по уши. Любовный твой жар бушевал
прежде, как ручей от растаявшего снега, и вливался в ее сердце полной
струей; а теперь ручеек, того и гляди, иссохнет. Мне кажется, что вместо
того, чтобы воображать себя царем лесов, было бы почтенному господину
гораздо лучше постараться вознаградить свою молоденькую, страстную
обезьянку260 за ее привязанность. Время кажется ей длинным до невероя­
тия. Стоит она перед окном, смотрит, как несутся над старыми городски­
ми стенами облака, и лепечет про себя: “ах, если бы я была птичкой!” И так
проводит целый день с доброй половиной ночи. Иной раз вдруг развесе­
лится, но чаще грустит. Порой всласть выплачется, а то опять успокоится,
по крайней мере, с виду. Влюбленной же остается всегда.
Фауст. Змея, змея!
Мефистофель (тихо). Согласен! лишь бы удалось мне тебя об­
вить моими кольцами.
Фауст. Проклятое существо! прочь с моих глаз и не смей упоми­
нать об этом прелестном создании. Не соблазняй моих полупомешан­
ных чувств мыслью об обладании ее прелестным телом!
Мефистофель. Что же это будет? Она и то воображает, что ты
ее покинул, и мне кажется, это наполовину сделано действительно.
Фауст. Як ней еще близок; но если бы был и далек, то все равно
никогда бы ее не забыл и не бросил. Я завидую даже святым дарам, ког­
да она прикасается к ним своими губами!
Мефистофель. Понятно! я тоже завидую вам обоим, когда вы,
как пара близнецов, покоитесь на розах261.
Фауст. Прочь с глаз, сводник!
Мефистофель. Ну и пусть сводник! На твою брань я ведь отве­
чу только смехом. Сам Бог, создавший мужчину и женщину, признал

125
этим законность и благородство сводничества. Пойдем, однако. Великое,
подумаешь, горе! Ведь ты идешь к твоей возлюбленной, а не на смерть.
Фауст. Что значит небесное блаженство в сравнении с тем, какое
ощущаю я в ее объятиях! Но ведь если я и покоюсь на ее груди, то тем
сильнее чувствую ее страдания. Не отщепенец ли я262, не бездомник ли?
Чудовище, не знающее ни цели, ни покоя! Похож я на горный водопад,
сверзающийся с одного уступа скалы на другой и исчезающий со страш­
ной яростью в пропасти! И возле него она! С ее простыми, детскими чув­
ствами! Она — вместившая в скромной хижине, приютившейся на скло­
не Альпийских гор, все хозяйственные заботы своего маленького мира!
И я, проклятый Богом, не удовольствовался тем, что разрушал горы, пре­
вращая их в обломки! Мне надо было разрушить и ее мир! Ты, адское
существо, требовало этой жертвы, так помоги же мне, дьявол, по край­
ней мере, сократить время мук! Пусть то, что должно неизбежно свер­
шиться — свершится тотчас же! Пусть судьба ее обрушится на меня, и
пусть погибнет она вместе со мной!
Мефистофель. Как опять все закипело! Как загорелось! Ступай
и утешь ее, глупец! Ведь только ограниченные головы считают кончен­
ными дела, из которых не видят исхода. Да здравствует тот, кто не теря­
ет присутствия духа! Ты столько уже времени провел в компании черта,
что пора было бы тебе заразиться его взглядами263. Ничего не может
быть на свете глупее черта, пришедшего в отчаяние.
КОМНАТА ГРЕТХЕН
Гретхен264 (сидит одна за прялкой).
летел мой покой! Тяжело сердцу! Никогда, никогда не най-
ду я его снова!
Где нет его, — там мне могила! Горькой желчью отравленным ка-
жется мне весь мир!
Помутилась моя бедная голова! Разрушился мой бедный рассудок!
Потерян мой покой! Тяжело сердцу! Никогда, никогда не найду я
его снова!
На него одного посмотреть подхожу я к окошку! Его одного искать
выхожу из дома!
Как горделива его поступь! Как благородна осанка! Какая улыбка!
Какая сила взгляда!
Речь — чарующий поток. Как жмет он руку! А поцелуй! Ах! его поце-
луй!.. Улетел мой покой! Тяжело сердцу! Никогда, никогда не найду я его
снова!
Стремлюсь я вся ему вослед! О, если бы могла я схватить его, удер-
жать, целовать без конца и умереть, целуя!

127
САД МАРТЫ
(Фауст и Маргарита.)

Маргарита,
бещай мне, Генрих265.
Фауст. Все, что могу.
Маргарита. Скажи, как ты относишься к религии? Ты, я знаю,
человек хороший и сердечный; но мне кажется, к ней ты слишком рав-
нодушен.
Фауст. Не возбуждай, дитя мое, этого вопроса. Обращением моим
с тобой ты ведь довольна и видишь хорошо, что для тех, кого люблю, я
готов пожертвовать телом и кровью. Смущать же кого-нибудь в его вере
и отношениях к церкви не стану никогда.
Маргарита. Этого мало: надо веровать самому.
Фауст. Надо ли?
Маргарита. Ах, если бы я могла тебя убедить! Ведь ты не чтишь
даже святых таинств.
Фауст. Я чту их.

129
5 Фауст
Маргарита. Да, но не соблюдаешь. У обедни и у исповеди ты не
был давно. Веруешь ли ты в Бога?
Фауст. Дорогая моя! кто посмеет сказать прямо: я верую в Бога?
Если ты спросишь об этом священников и мудрецов, то ответ их прозву­
чит насмешкой над вопрошающим.
Маргарита. Значит, ты не веруешь?
Фауст. Не понимай, дорогая, ошибочно моих слов. Кто решится
определить Его одним только именем266? Кто сознательно скажет: “Я в
Него верую!” и чье чувство позволит кому-нибудь дерзко объявить: “Я в
Него не верую?” Обнимающий все и держащий все в своих руках, не
обнимает ли и не охраняет ли Он потому и тебя, и меня, и Самого Себя?
Не простирается ли над нами небесный свод? Не лежит ли под нами
твердая земля? Не восходят ли, приветливо сверкая, вечные звезды? Если
глаза мои смотрят на твои, то не возбуждается ли этим все и в голове
твоей, и в сердце? Не сплетается ли в какую-то ткань, невидимую и ви­
димую вместе267? Если ты наполнишь созерцанием всего этого твое серд­
це, как бы оно ни было велико, и придешь в священный восторг, — тогда
назови это все, как хочешь: счастьем, сердцем, любовью, Богом! Приду­
мать особое имя я не могу. Значение в чувстве, а не в имени. Имя не
более как звук и дым, затемняющие небесный свет268.
Маргарита. Все это очень хорошо и верно. Священник наш го­
ворит почти то же самое, только немножко иными словами.
Фауст. Так говорят все, живущие в лучах небесного света сердца.
Говорит каждый на своем языке по-своему — так почему же не думать
и не говорить того же и мне?
Маргарита. Да, конечно, послушав тебя, можно твоими слова­
ми, пожалуй, удовлетвориться. Но есть в них и кое-что неправильное.
Ты говоришь не так, как следует доброму христианину.
Фауст. Милое дитя!..
Маргарита. Давно уж мучусь я, видя постоянно тебя в обще­
стве...
Фауст. Что ты хочешь сказать?
Маргарита. В обществе этого человека, которого ты всегда во­
дишь с собой. Он противен мне до глубины души. Ничто в жизни не по­
селяло в моем сердце такого неприятного чувства, как вид этого оттал­
кивающего человека.
Фауст. Милая крошка! не бойся его.
Маргарита. Что же делать, если присутствие его волнует мне
кровь? Я хорошо отношусь ко всем людям; но про него скажу, что, на­
сколько мне хочется всегда с радостью смотреть на тебя, настолько же
приводит меня он в какой-то ужас. Мне кажется, что он очень нехоро­
ший человек. Прости меня Боже, если я обвиняю его несправедливо.
Фауст. Всякие бывают чудаки! без них в жизни не обойдешься.
Маргарита. Но жить с таким я не согласилась бы ни за что на
свете. Чуть войдет в дверь — сейчас же начинает смотреть на меня так
насмешливо, скажу даже, наполовину злобно. Видно сейчас, что с учас­
тием не относится он ни к чему. У него точно написано на лбу, что не
любит он никого на свете. Вот с тобой мне и легко, и тепло, и привольно;
а он своим присутствием заставляет меня замкнуться в себе.
Фауст. Ангел! ты слишком уж чувствительна.
Маргарита. Нет, право, чувство это одолевает меня до такой сте­
пени, что чуть он появится там, где мы с тобой, мне начинает казаться,
будто даже я тебя не люблю. И представь, что в присутствии его я не
могу даже молиться! Это раздирает мне сердце, и ты, Генрих, должен
был бы чувствовать то же самое.
Фауст. Ты просто против него предубеждена...
Маргарита. Однако мне пора домой.
Фауст. Неужели же не выдастся такого часа, когда я мог бы спо­
койно тебя обнять? Прижаться моим сердцем к твоему и слиться с то­
бой душою?
Маргарита. Ах, если бы я только спала одна! Как охотно отвори­
ла бы я тогда тебе двери сегодня же ночью. Но матушка спит чутко.
А случись, что она застала бы нас с тобой, я умерла бы на месте.
Фауст. Об этом, ангел мой, не беспокойся. Вот скляночка. Три все­
го капли, примешенные в питье твоей матери, погрузят природу в ти­
хий, глубокий СОН269.
Маргарита. Чего только я не сделаю, если этого хочешь ты! Но я
надеюсь, что состав этот ей не повредит?
Фауст. Неужели, дорогая, я в таком случае посоветовал бы тебе
его дать?
Маргарита. Ах, милый мой, милый! Почему это я, взглянув на
тебя, не знаю сама, как подчиняюсь тотчас тебе во всем! Я столько уже
для тебя сделала, что, кажется, делать больше не остается ничего. (Ухо­
дит. Входит Мефистофель.)
Мефистофель. Где твоя мартышка? ушла?
Фауст. Опять шпионил?
Мефистофель. Слышал прекрасно все. Почтенный доктор вы­
слушал урок катехизиса и, как я надеюсь, с пользой для себя. Девочки
ведь очень заботятся, чтобы возлюбленный их был благочестив и прост
по старым порядкам. Они справедливо рассуждают, что если будет он
податлив на этом пункте, то нетрудно будет забрать его в руки и во всем
другом.
Фауст. Ты, гнусное чудовище, не видишь, как эта чистая невинная
душа, полная искренней верой, достаточной для того, чтобы дать ей бла­

132
женное счастье, терзается святой мукой при мысли о том, что может
погибнуть тот, кого она любит.
Мефистофель. А ты, сверхчувственный, но все-таки чувствен­
ный любовник, не видишь, как тебя водит за нос девчонка.
Фауст. Шут, свалянный из грязи и огня!
Мефистофель. А физиономистка она замечательная! В моем
присутствии делается с ней что-то такое, чего она не понимает сама. Под
маской моей подозревает она скрытый ум. Она чувствует, что я, навер­
ное, гений и, может быть, даже черт. А завтрашняя-то ночь!
Фауст. Что тебе до этого?..
Мефистофель. Найду чем позабавиться и я.
У КОЛОДЦА
(Гретхен и Аизхен
с кувшинами.)

Лизхен.
лышала ты о Барбельхен?
Гретхен. Ни слова. Я ведь почти нигде не бываю.
Лизхен. Мне Сибилла рассказала сегодня за верное, что попалась,
наконец, и она! А как, бывало, прежде поднимала нос!
Гретхен. Что же с ней случилось?
Лизхен. Очень некрасивая вещь270. Она теперь, кушая, кормит в
себе двух.
Гр етхен. Ах!..

134
Л и з х е н. И поделом ей! Сколько времени она бесстыдно вешалась
ему на шею! Являлась с ним на всех балах и праздниках. Везде первой
быть хотела. Угощал он ее всласть и вином, и пирожным. Красоту свою
без стыда напоказ выставляла! Принимала от него подарки. Бывало, то
поцелуются, то понежничают! Вот и дождалась, что цветочек ее сорвал-
ся с веточки.
Гретхен. Ах, бедная!..
Лизхен. Ты ее жалеешь? Наши матери, когда мы, бывало, пряли
по вечерам, нас от себя ни на шаг не отпускали; а она сидит с милым
дружком внизу, на скамье у дверей, или в темных аллеях с ним прогули-
вается. На то, что время долго шло, небось, не жаловалась! А вот теперь и
придется постоять на паперти в покаянной рубашке27!.
Гретхен. Он, наверное, на ней женится.
Лизхен. Ну, таким дураком он не будет! Ловкий мальчик, как он,
найдет чем позабавиться в другом месте272. Его уже и след простыл.
Гретхен. О, как это нехорошо!
Лизхен. Да ведь не будет лучше, если он на ней и женится! Парни
изорвут в клочки ее венок; а мы насыплем перед дверьми ее рубленой
соломы273. (Укодит.)
Гретхен (идя домой). Как могла я прежде так смело упрекать бед-
ных девушек, попавших в такую беду! Откуда брались у меня злые слова
для обличенья чужих грехов? Сколько я ни чернила их моими словами,
казалось мне, что они чернее еще! Гордилась я собой! Величалась — а вот
теперь стала сама такой же грешницей! Но Боже!.. Ведь то, что меня при-
вело к погибели, было так хорошо, так сладко!..
ЦВИНГЕР
(В стене ниша с изображением Mater Dolorosa.
Уподножия венки и цветы.)

JV етхен (ставит свежие цветы).


х, склони, Любвеобильная, милосердный взор на мою пе­
чаль! С сердцем, пронзенным мечом275, истомленная тысячью страданий,
смотришь Ты на смерть Твоего сына! Смотришь на Отца и воссылаешь
вздохи о Твоем и Его горе! Кто в состоянии почувствовать, как точат меня
муки, мною испытываемые276! Каким ужасом поражено мое сердце, как
дрожит оно и о чем молит, знаешь лишь Ты — Ты одна!.. Куда бы я ни
пошла, — мое горе, мое горе, мое горе всегда со мной! Оставшись одна,

137
я плачу, плачу, плачу! Сердце мое разрывается! Эти цветы, выросшие на
моих окнах, полила я слезами, прежде чем сорвала ранним утром для
того, чтобы поднести их Тебе! Ранние лучи солнца, проникнув в мою
комнату, застали меня уже сидящей в горе на постели! Помоги!.. Спаси
меня от позора и смерти!.. Ах, склони, Многострадальная, милосердный
взор на мое горе!
УЛИЦА ПЕРЕД ДОМОМ ГРЕТХЕН

Ночь

(Входит Валентин, солдат, брат Гретхен.)

Валентин.
огда, бывало, случалось мне сидеть на веселой пирушке, где
привыкли хвастать и где собеседники, хлопая стакан за стаканом, хвали­
ли своих красоток, — я, опершись локтями на стол, слушал со спокой­
ной уверенностью их хвастовство, смеясь себе в бороду; а затем, подняв
полный стакан, говорил: “всякий доволен по-своему; а все-таки скажите,
найдется ли в нашем околотке девочка лучше моей сестры Гретель? Го­
дится ли какая-нибудь ей в подметки?”277 И тут обыкновенно поднимал­
ся шум и звон стаканов; тик, ток!., клинг, кланг! Одни кричали: “прав он,
прав! Она краса всех женщин!”, хвастуны же прикусывали языки. А что
теперь? Есть от чего вырвать себе волосы! Есть от чего полезть на стену!
Первый встречный негодяй смеется мне в глаза, морщит нос; а я сиди,
не смея ответить, как попавшийся должник! Малейшее слово, в кото­
ром чудится мне обидная насмешка, бросает меня в жар и пот! Но ведь

140
если бы я даже выбросил насмешников вон из комнаты, то и этим не
доказал бы, что они лгут.
Что это? Кто сюда крадется? Если не ошибаюсь, их двое. Если это тот
негодяй, то сейчас поймаю его за ворот278. Живым из рук моих он не уйдет.
(Входят Фауст и Мефистофель.)
Фауст. Смотри, как там высоко, в церковном окне ризницы, свер­
кает огонек неугасимой лампады. Видишь, как он мало-помалу ослабе­
вает, и темнота надвигается со всех сторон? Мрак такой же ночи овладе­
вает и моей душой.
Мефистофель. А мне так привольно, как коту, когда, выскочив
через слуховое окно на крышу, крадется он вдоль стены. Я ведь чувствую
в себе даже какое-то благочестивое настроение, когда предстоит поте­
шиться похотливыми проказами. Так и теперь у меня подергиваются от
удовольствия все члены, чуть подумаю я об очаровательной Вальпургие­
вой ночи, которая будет послезавтра. Там действительно становится по­
нятно, почему иногда можно не спать.
Фауст. А что же, поднимется ли тогда на поверхность земли клад,
блеск которого уже сверкнул перед нашими глазами279?
Мефистофель. Скоро, скоро доживешь ты до удовольствия вы­
тащить на землю котелок. Я уже успел подсмотреть, что набит он слав­
ными талерами280.
Фауст. А найдутся ли там уборы и колечки, чтобы было чем укра­
сить мою милочку281?
Мефистофель. Видел я там одну такую вещицу — нечто вроде
ожерелья из жемчугов282.
Фауст. Отлично, отлично! Я ведь не могу явиться к ней без подарка.
Мефистофель. Я думаю, тебя не огорчит доставить себе с ней
кое-какие другие удовольствия, и даром. А между тем не хочешь ли по­
слушать под этим сияющим всеми звездами небом одно истинно худо­
жественное произведение? Я спою ей нравственную песенку, которая
обольстит ее окончательно.
(Поет с аккомпанементом цитры}ъъ)
“Что ты тут делаешь, Катюша, стоя на заре у двери твоего милого
дружка?.. Войди, войди! Впустит он тебя девушкой, но не девушкой вы­
пустит назад!”
“Берегись сладких слов! Вслед за ними мигом кончится и дело; а за­
тем счастливый вам путь, бедные, бедные создания! Что бы ни напевали
вам эти плуты, — не соглашайтесь ни на что иначе, как с обручальным
кольцом на пальце!”
Валентин (подходя). Кого ты тут приманиваешь, проклятый
крысолов284? К черту гудок, а за ним туда же и певец. (Выбивает у него
цитру из рук.)

142
Мефистофель. Цитра разбита вдребезги! не годна ни на что!
Валентин. То же будет и с твоей башкой!
Мефистофель. Не уступай, доктор, не уступай! Смелей вперед!
Держись возле меня. Вытягивай шпажонку285 и нападай! Отбиваться
буду я.
Валентин. Отбивайся! ( Сражаются.)
Мефистофель. Само собой, буду.
Валентин. А вот теперь?
Мефистофель. То же и теперь!
Валентин. Но что это?.. Не дерется ли со мной черт?.. Я чувствую,
что у меня немеет рука!
Мефистофель ( Фаусту). Тыкай прямо!
Валентин (падая). О, я убит!..
Мефистофель. Дурак усмирен! Скорей прочь! Мы должны ис­
чезнуть мигом. Крики об убийстве уже раздались. С полицией я лажу
хорошо, но с Божьим судилищем286 водиться не люблю. (Уходят.)
Марта (у окошка). Сюда, сюда!
Гр етхен (у окошка). Огня, дайте огня!..
Марта. Кричат!.. Бранятся!. Дерутся! (Сбегается народ.)
Голоса из толпы. Один уже лежит.
Марта (выходя). Неужели убийцы убежали?
Гретхен (подбегая). Кто убит?
Народ. Сын твоей матери287.
Гр етхен. О, Боже! Горе, горе!..
Валентин. Я умираю! Смерть идет за словами вслед! Ну, что вы
воете и причитываете? Подойдите ближе и слушайте! (Его обступают.)
Ты, Гретхен, молода, и концы в воду прятать не умеешь! Но я скажу тебе,
что если ты стала развратницей исподтишка, то иди уж лучше по этой
дорожке открыто и прямо.
Гр етхен. Брат! О, Боже, что это значит!..
Валентин. Полно Бога призывать! Что случилось, то случилось, и
так же пойдет дальше. Начала потихоньку с одним — на смену придут
другие; а когда наберется дюжина, то сделаешься ты общим добром все­
го города. Стыд на первых порах прячется от света, нахлобучивая на го­
лову и уши ночную тьму. Мы рады бываем его тогда задушить, да только
вот на горе растет-то он очень уж быстро; а вырастет, так начнет гулять
и при дневном свете, хотя красивей при том не сделается. Напротив, чем
гаже станет с виду, тем больше будет выставлять себя напоказ! Я уж
вижу время, когда все честные отвернутся от тебя, развратницы, как от
зараженного трупа. А если кто на тебя и взглянет, то перевернутся у тебя
под этим взглядом и душа, и сердце, не станешь ты больше носить золо­
той цепи и не будешь стоять в церкви перед алтарем! Не станут красиво

143
развеваться на тебе кружева в танцах! Скроешься ты в какой-нибудь
темной конуре, среди нищих и калек; и если даже простит тебя Господь
Бог, то все-таки останешься ты проклятой на земле!
Марта. Призовите лучше милосердие Божие на самого себя! Не­
ужели хотите вы умереть таким хульником?
Валентин. О, если бы мог я переломать тебе ребра, бесстыдная
сводня! Простились бы мне тогда, уверен я, с лихвой все мои грехи.
Маргарита. Брат!.. Брат мой! О, что за адская мука!
Валентин. Полно попусту плакать! Потеряв честь, сразила ты
мое сердце ударом, тяжелей какого не могла нанести. Иду через смерт­
ный сон к Богу как честный, храбрый солдат!
(Умирает.)
СОБОР

Служба, орган, пение288


(Третхен среди народа. Позади ее Злой дух289.)

Злой дух.
ак иначе чувствовала ты себя, Гретхен, когда приходи-
ла к алтарю невинная и шептала по старой книжке молитвы, чере-
дуя в твоем сердце помыслы о Боге с мечтами о детских играх! Грет-
хен! Что сталось с твоей бедной головой? Какое страшное преступ-
ление тяготит твое сердце? Хочешь ли ты молиться за душу твоей
матери, осужденной по твоей вине на долгие, долгие муки290! Чья
кровь на твоем пороге291? А под твоим сердцем не движется ли уже
маленькое существо, чья жизнь, равно как и твоя, поражена ужа-
сом твоего положения!
Гретхен. О горе, горе! Если бы могла я освободиться от ужасных
мыслей, налетающих на меня со всех сторон помимо воли!..

145
Хор. Dies irae, dies ilia
Solvet saeclum in favilla292.
(Орган.)
Злой дух. Страшись! Труба гремит! Гробы трепещут. И сердце
твое, загораясь, как искра под пеплом, чувством жестоких мук, тоже тре-
пещет293,
Гретхен. О, если б я могла скрыться отсюда! Орган захватывает
мне дыхание! Звуки гимна пронзают сердце до самой глубины!..
Хор. Judex erqo cum sedebit
Ouidquid latet, adparebit
Nil inultum remanebit294.
Гретхен. Мне тесно! Стены меня охватывают! Свод меня давит!..
Воздуху!..
Злой дух. Ты хочешь скрыться? Грех и позор скрыть нельзя! Про-
сишь воздуха, света? Горе тебе, горе!
Хор. Quid sum miser tunc dicturus?
Ouem patronum roqaturus?
Cum vix justus sit securus295.
Злой дух. Святые296 отвратят от тебя свой лик. Чистым душам
страшно будет протянуть тебе руку помощи. Горе тебе, горе!
Гретхен (обращаясь к сидящей возле женщине). Соседка, вашу
скляночку297! (Лишается чувств.)
ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ98

Гарцские горы близ местечек Ширке и Эленд299


(Фауст и Мефистофель.)

Мефистофель.
е хочешь ли сесть на помело300? Для себя я очень желал бы
хорошего, дюжего козла. Идя этой дорогой, мы от цели еще далеко.
Фауст. Пока чувствую себя крепким на ногах, довольно мне и этой
суковатой палки. Да и для чего сокращать нам дорогу? Блуждать в лаби-
ринте этих ущелий, карабкаться на эти скалы, с которых, вечно пенясь,
свергаются ручьи, — разве не вознаграждается таким удовольствием
понесенный труд? Сок весны начинает уже переливаться в стволах бе-
рез; даже сосны чувствуют ее влияние — так неужели не подействует
она живительно и на наши члены?
Мефистофель. Ну, я, по правде говоря, таких тонкостей не по-
нимаю. Члены мои предпочитают зиму. Снег и мороз понравились бы

147
мне на нашей дороге больше. Смотри, как тоскливо поднимается крас-
ный отрезок неполного месяца со своим запоздалым светом. Что за жал-
кое освещение! Того гляди рискуешь наткнуться с каждым шагом на
пень или камень. Погоди немного: я крикну на помощь нам блуждаю-
щий огонек. Вон там весело сверкает один30!. ты, друЖОК! Поди сюда!
Что тебе метаться без толку? Сослужи нам службу и посвети, пока мы
карабкаемся наверх.
Блуждающий огонь. Хоть я и надеюсь,что из уважения к вам
мне удастся смирить мою капризную натуру, но ведь мы только и уме-
ем, что метаться из стороны в сторону.
Мефистофель. Вот как! Ты, как вижу, хочешь подражать лю-
дям! Приказываю тебе именем черта идти прямо впереди нас, или я за-
дую тебя в один миг.
Блуждающий огонь. Догадываюсь из ваших слов, что вы
здесь хозяин, и потому подчиняюсь вашему приказанию. Но подумайте,
что ведь в нынешнюю ночь на горе нашей все идет вверх дном302, а пото-
му, если блуждающий огонек станет показывать вам дорогу, то не будь-
те к нему слишком требовательны.
(Фауст, Мефистофель и Блуждающий огонь поют попеременно503.)
Проникли мы в мир снов и колдовства! Веди нас, блуждающий огонь!
Честь тебе будет и хвала, если удастся нам хорошо пробраться в дальние
пустынные пространства.
Вижу, как теснятся деревья за деревьями и как быстро бегут мимо
нас. Стоят скалы, согнувшись, точно вытянув длинные носы. Храпят они
и гудят304!
Торопливо струятся по камням и муравам горные ключи. Но какой
слышу я шум? Какие песни? Не сладкие ли это голоса любви или небесно-
го блаженства минувших дней? Не звуки ли того, что мы любили? на что
надеялись? Эхо минувших времен раздается вновь, как старая легенда!
Угу!., шугу!.. — кричит сова. Не заснули ни сыч, ни пигалица305. Яще-
рицы снуют в кустах! Мелькают их длинные ноги и толстые брюшки.
Корни деревьев выползают, точно змеи, из песка и расщелин скал; спле-
таются в диковинные узлы; грозят напугать нас и охватить своими коль-
цами. Лапы полипов высовываются вслед путешественнику из сморщен-
ных жестких дыр стволов деревьев. Толпы мышей всех цветов снуют
между мхами и сухой травой; а светящиеся червячки крутятся безум-
ными, фантастическими роями в воздухе.
Что с вами? Остановились мы или идем дальше? Все кругом вертит-
ся, все пляшет! — скалы, деревья! Выглядывают какие-то злые рожи!
Блуждающие огни сверкают и сыплются без конца.
Мефистофель (Фаусту). Держись смело за меня. Вот на дороге
холм, с которого мы можем подивиться, как заблестит на горе Маммон306.

148
Фауст. Каким странным светом сверкает здесь красноватое сияние
зари! Оно проникает до дна самых глубоких ущелий. В одном месте под-
нимается пар; в другом какой-то чад; а то вдруг из почвы повеет чем-то
раскаленно-горячим, точно угаром. Там расплывается легкая туманная
полоса; там сверкает что-то, точно ручей. Бесчисленные серебристые нити
то пронизывают долину, как жилы, то вдруг скучиваются в одно место.
В воздухе крутятся, точно просыпанный золотой песок, искры! Но смот-
ри, смотри! Вон загорелась огнем во всю высоту целая скала!
Мефистофель. Как же почтенному господину Маммону не ос-
ветить для такого праздника приличным образом свой дворец? Счастье
твое, что ты мог это видеть; но я чую уже приближение буйных гостей!
Фауст. Какой бурный поднялся ветер! Как бешено дует он мне в
спину.
Мефистофель. Держись крепче за ребра старых скал, иначе
слетишь кувырком в пучину этих пропастей. Ночь от вставшего тумана
стала еще темней. Слышишь, как гудит и шумит в лесу? С испуга начали
летать даже совы. Шатаются и гнутся колонны вечнозеленых дворцов307.
Шумят и трещат, ломаясь, сучья; страшно скрипят стволы; из-под вы-
рванных со стоном корней зияют черные пасти308. Все громоздится, па-
дая и ломаясь, в страшную кучу, и лишь буйный вихрь воет и свищет,
прорываясь сквозь прогалины обломков! Слышишь голоса в воздухе?
Звучат они и вблизи, и вдали; по всей горе гудит шум и гром адского
поезда.
Ведьмы (поют xopoM). Летят ведьмы на Брокен! Пожелтело поле!
Зелен посев! Вон собралась толпа! Сидит наверху почтенный Уриан309!
Мчатся ведьмы на козлах через камни, через дебри! Смердят ведьмы,
смердят и козлы.
Голоса. Едет старуха Bay6o3w! Едет верхом на свинье!..
Хор. Почет, кому почет следует! Честь и слава старухе Баубо! Дорогу
ей! Дорогу свинье и свиной матери! (Вся ватага несется за ней гурьбой.)
Голос. По какой ты сюда явилась дороге?
Голос. Через Ильзенштейнзп. Заглянула там сове в гнездо. Сидит
да таращит глаза.
Голос. Ах, провалиться бы тебе в тартарары! Куда ты так прешь?
Голос. Фу ты — чуть кожу с меня не содрала! Смотрите, смотрите,
вот и след!
Ведьмы (хором). Широка дорога! Длинна дорога! Экая безумная
давка! Вилы колют, помело царапает! Того гляди дитя задохнется, а мать
развалится пополам3!2!
Полухор колдунов. Ползем мы тихо, как улитки в своей
скорлупе! А бабам надо лезть вперед! Ну, да ведь известно, что по дороге
к пакостям бабы всегда обгонят мужчин на тысячу шагов.

149
Полухор ведьм. Ну, это не совсем верно! Как бы ни торопи­
лись бабы; как бы далеко ни ушли по этой дорожке, хотя на тысячу ша­
гов вперед, — мужчины обогнали бы их одним прыжком.
Голоса (сверху). Сюда, сюда, к нам, вы, что сидите внизу313!
Голоса (снизу). Рады были бы подняться наверх. Мы здесь моемся
уже давно. Кажется, вычистили себя достаточно. Зато и плода от нас не
будет никакого314.
Оба хора. Стихает ветер, меркнут звезды, прячется тусклый ме­
сяц. Шумно мчится колдовской поезд, рассыпая тысячи искр.
Голоса (снизу). Стойте, стойте!
Голоса (сверху). Кто там зовет из расселины скал?
Голоса (снизу). Возьмите меня с собой! Возьмите меня с собой! Вот
уже триста лет, как я карабкаюсь и не могу достичь вершины. Хотелось
бы мне быть с такими же, как я315.
Оба хора. Вилы, помела, дубины, козлы — все сегодня к нашим
услугам! Кто не может подняться даже при такой помощи, тот пропа­
щий навсегда человек316.
Полуведьма (внизу). Карабкаюсь и я уже давно; а вон как дале­
ко успели взобраться другие! Нет мне покоя дома, да и здесь не могу
ничего добиться317.
Хор ведьм. Чтоб была сила, ведьмам надо натереться318, тогда и
тряпица будет хорошим парусом, а корыто кораблем. Кто не полетит
сегодня, не полетит никогда.
Оба хора. Покружась около вершины, спускайтесь вниз. Напол­
няйте низменную степь во всю ширину одурью вашего чертова запаха319.
(Опускаются.)
Мефистофель. Теснятся, толкаются, кувыркаются, ревут, свис­
тят, кружатся, мелют вздор; а кругом стоят дым коромыслом, смрад,
вонь, — воистину чертова атмосфера! (Фаусту.) Ну, а ты держись за
меня крепче, не то нас мигом разрознят. Эй, где ты?
Фауст (издали). Здесь.
Мефистофель. Вон куда тебя унесло! Вижу, что надо мне пустить
в дело мои хозяйские права. Эй, вы! Место! Идет господин Воланд320! До­
рогу, почтенная шваль. Дорогу! (Фаусту.) Сюда, доктор! Ухватись за
меня, и попробуем вырваться из этой давки одним прыжком. Безобра­
зие дошло до того, что становится противно даже мне. Вон там, вдали,
мелькает свет совсем иного рода. Меня что-то тянет к этим кустам.
Идем, идем! Проскользнем туда.
Фауст. Дух противоречия! веди меня, пожалуй, куда хочешь;
но только я спрошу: где же тут здравый смысл? Явились мы нароч­
но в Вальпургиеву ночь на Брокен и вдруг хотим добровольно уеди­
ниться.
Мефистофель. Да ты посмотри, какие там мелькают разно­
цветные огоньки. Ведь это сбирается презабавный клуб. В маленьком
свете чувствуешь себя менее одиноким.

Фауст. Я предпочел бы забраться повыше. Там вижу я пламя;


вижу, как вихрем крутится дым. Вся толпа стремится к духу зла. Близ
него, может быть, разрешатся интересные загадки321.
Мефистофель. И вместе с тем появятся новые. Пусть шумит и
бушует большой свет; а мы покамест приютимся в маленьком. Давно

151
ведь уже известно, что все большое творится на свете из мелочей. Смот­
ри, например: вон молодые ведьмочки разделись догола; а старые цело­
мудренно прикрылись. Будь, прошу, с ними учтив, хоть ради меня. Труд
не велик, а польза будет большая. Но я слышу музыку. Что за проклятый
скрип! К нему надо привыкнуть322. Идем, идем! Иначе быть не может.
Я проберусь вперед, а затем проведу тебя и, угодив тебе этим, скреплю
наш с тобой союз. Ну, что скажешь, дружище? Не правда ли, есть на что
полюбоваться323? Смотри, смотри! Всего не пересмотришь! Сотни огней
сверкают рядами, а кругом пляшут, ревут, что-то варят, пьют, нежнича­
ют! Скажи, где найдешь ты что-нибудь лучше и веселей?
Фауст. Ну, а сам-то ты как намерен туда явиться? Колдуном или
чертом?
Мефистофель. Путешествовать инкогнито мне не новость; но
в такой торжественный день без орденов явиться нельзя. Орденом Под­
вязки колено мое, правда, не украшено; но зато здесь точно такой же
почет лошадиному копыту. Смотри, смотри: ползет улитка. Она своими
щупальцами почуяла, что я здесь не из заурядных. Скрываться, как ви­
дишь, мне нельзя, если бы я этого даже захотел. Идем! Прогуляемся от
огня к огню. Я ведь здесь сват, а ты жених. (Обращается к группе стари­
кову сидящих у потухающих костров324.) Чем занимаетесь, почтенные
старички, сидя здесь, в стороне от всех? Похвальней было бы в такой
день шумно повеселиться и покутить среди молодежи! Курлыкать про
себя можно и дома.
Генерал. Рассчитывать на сочувствие народов нечего, что бы для
них ни делали. Они похожи в этом случае на женщин: льнут только к
тому, что молодо.
Министр. В настоящее время далеко ушла от нас правда! Я ува­
жаю только старину. Нет никакого сомнения, что золотой век был лишь
тогда, когда во главе стояли мы.
Выскочка. Мы, конечно, тоже не были глупы и тоже брались за
то, в чем ровно ничего не смыслили; но теперь ведь пошло вверх дном
все, и главнейшее именно то, что мы желали бы сохранить.
Автор. Может ли кто-нибудь нынче сказать, что прочел книгу с
благоразумным, умеренным направлением? Что же касается милой мо­
лодежи, то до таких дерзостей, как наша современная, она не доходила
никогда.
Мефистофель (принимая вдруг вид старика) 325. Да, да! Караб­
каясь на Брокен, конечно, в последний раз, я вижу ясно, что молодежь
дожила до последних дней. Если плохо слушаются меня мои собственные
ноги326, то какое же может быть сомнение в том, что состарился весь свет.
Ведьма-ветошниц а327. Постойте, честные господа, постойте! Не
пропускайте случая. Обратите внимание на мой товар. Есть всех сортов.

152
Такой лавки, как моя, не сыщется в целом свете. Нет вещи, не сделав-
шей людскому роду какой-нибудь пакости или зла. Нет кинжала, ко-
торый не пролил бы чьей-нибудь крови; нет чашечки, не влившей в чей-
нибудь здоровый желудок губительного яда; нет украшения, не сбив-
шего с пути прелестную добродетельную женщину; нет меча, не нару-
шившего честного договора и не сразившего противника подлым об-
разом с тыла.
Мефистофель. Что же ты, тетка, рассказываешь нам про ста-
рые дела328? Что было, то прошло. Расскажи лучше что-нибудь новень-
кое. Интересовать может только оно.
Фауст. Боюсь, как бы не помутился у меня совсем ум. Это какая-
то ярмарка.
Мефистофель. Видишь, как все прут кверху. Хочешь протол-
каться, а толкают тебя.
Фауст. Это кто там?
Мефистофель. Вглядись хорошенько: это Лилит329.
Фауст. Кто?
Мефистофель. Первая жена Адама. Берегись ее роскошных
волос — этой единственной красы, которой она может похвалиться.
Еслиона охватит извивами своих кос какого-нибудь юношу, то уже боль-
ше из них не выпустит.
Фауст. Вот сидят две какие-то еще: старая и молодая. Кажется, обе
наплясались всласть.
Мефистофель. Сегодня отдыха не знает никто. Начинается но-
вый танец. Пойдем! Пригласим обеих.
Фауст (пускаясь в пляску с молодой). Хороший я видел сон. Стоя-
ла яблоня, а на ней рдели два яблочка. Я соблазнился и полез за ними.
Молодая ведьма. Вам ведь еще в раю полюбились яблочки.
Очень рада, что нашлись они для вас и в моем саду.
Мефистофель (танцуя со старой). Раз видел я пребеспутный
сон. Стояло треснувшее дерево, а в дереве было дупло, очень скверное и
черное; но мне, представьте, оно понравилось.
Старая ведьма. Низко кланяюсь почтенному рыцарю с копы-
том и заявляю, что дупло к его услугам.
∏p октофантазмист330. Что за проклятый народ! Не доказано
ли им давно, что у духов нет настоящих ног; так чего же они пляшут, как
настоящие люди?
Молодая ведьма (танцуя). Что понадобилось этому на нашей
пирушке?
Фауст (танцуя). Э! Он суется везде! Вечно ворчит на танцующих.
Каждый шаг, который не может осудить, считает он как бы несделан-
ным. Больше всего злит его, когда он видит, что люди движутся вперед,

154
как мы. Вот если бы мы стали кружиться на одном месте, как делает это
он на своей старой мельнице331, то это ему, может быть, понравилось
бы; особенно если бы мы отблагодарили его за похвалу тем же.
∏p октофантазмист. Вы все еще тут? Нет, это неслыханно! Го-
ворят вам, исчезните! Вопрос этот ведь разрешен. Черти, как вижу, не хо-
тят уважать законов! Как мы ни поумнели, а привидения в Тегеле являют-
ся нам по-прежнему332. Сколько я ни работал над этим вопросом, все-таки
вымести накопившегося сору не могу! Это, наконец, невыносимо.
Молодая ведьма (ему). Да перестаньте же, наконец, нам на-
доедать.
∏p октофантазмист. Говорю вам прямо в глаза, что деспотиз-
ма духов терпеть я не буду. Мой дух этого не выносит. (Танцы продол­
жаются.) Нет, вижу, что сегодня не удастся мне ничего. Дальнейшее пу-
тешествие с ними я, впрочем, все-таки предприму и надеюсь дожить до
того времени, когда усмирю и чертей, и поэтов333.
Мефистофель. Он, путешествуя, завязнет в болоте, но это бу-
дет хорошим средством против его болезни. Если пиявки всех болот
вопьются ему в зад, то он освободится и от духов, и от собственного
рассудка334. (Обращаясь к Фаусту, который вдруг прекратил танцы.)
Что же ты бросил красавицу-даму, обворожившую тебя и танцами, и
пением?
Фауст. Ах, представь, что во время пения у нее вдруг выскочила
изо рта красная мышь335!
Мефистофель. Велика важность! Стоит ли на это обращать
внимание? Утешься тем, что мышь была красная, а не серая. Кто станет
толковать о таких пустяках в час пастушка336?
Фауст (пораженный). Я видел еще...
Мефистофель. Что ты видел?
Фауст Мефистофель! Смотри, там, вдали, одиноко рисуется блед-
ная прелестная фигура. Она едва движется, точно у нее связаны ноги. Не
знаю, глаза ли меня обманывают, но мне чудится, что я узнаю в ней мою
дорогую Гретхен...
Мефистофель. Оставь ее! Добра от нее не будет никому. Это
призрак, безжизненный идол! Встреча с ним может дурно кончиться.
Неподвижный взгляд студит в жилах кровь и превращает человека в ка-
мень. Ведь ты слыхал про Медузу337?
Фауст. Глаза ее действительно смотрят как глаза умершего, не за-
крытые любящей рукой. Но грудь! Это ведь грудь моей Гретхен! Ее
тело! то прелестное тело, которое я любил прижимать к сердцу!..
Мефистофель. Все это пустые бредни! Легко, как вижу, обма-
нуть тебя, доверчивый глупец! Знай, что дорогой возлюбленной кажется
она каждому, кто на нее смотрит.

155
Фауст. Что за блаженство, что за мука! Я не могу оторвать от этого
виденья глаз! Как странно украшает эту прелестную шейку впившийся
в нее красный шнурок не шире лезвия ножа338.
Мефистофель. Да, да! Я вижу этот шнурок тоже. Это след меча
Персея, когда он отрубил ей голову, и потому она может носить ее под
мышкой339. Вечное у тебя стремление к мечтательности! Взберемся-ка
лучше на этот холм. Здесь весело, как в Пратере340. Если я не ошибаюсь,
кажется, затевается даже театр.
(Обращаясь к одному и3 распорядителей.) Что у вас тут?
Сервибилис34!. Пожалуйте! Сейчас начнется новая пьеса! По-
следняя из семи. Давать меньше в один вечер у нас не принято. Автор —
любитель, и исполняется пьеса также любителями. Извините, если, ска-
зав вам это, я исчезну: я ведь любитель тоже, и моя обязанность подни-
мать занавес.
^Мефистофель. Встречая вас на Брокене, не могу не сказать, что
вы здесь на настоящем вашем месте342.
СОН В ВАЛЬПУРГИЕВУ НОЧЬ,
ИЛИ ЗОЛОТАЯ СВАДЬБА
ОБЕРОНА И ТИТАНИИ343

Интермедия
Директор театра.
егодня будет вам, доблестные сыны Мидинга344, отдых. Сце­
ну заменяет нам старая гора и свежая долина.
Герольд. Для того чтобы годовщина свадьбы могла назваться зо­
лотой, должно пройти пятьдесят лет. Но если при этом прекратилась
ссора, то такой день становится дороже золота345.
Пу к 346. Пук здесь! мечется, резвится и вертится; а за ним следом
бегут сотни других, спеша порадоваться вместе с вами.
Ариэль 347. Ариэль поет чистым, небесным голоском песни, пле­
няя своим пением и уродов, и красавцев.
Об е р о н. Пусть мркья и жены, желающие жить в мире, берут при­
мер с нас Чтобы полюбить друг друга сильней, надо на время расстаться.

157
Титания. Если муж дует губы, а жена капризничает, то отправь-
те, не теряя времени, ее на юг, а его на север.
Весь оркестр (fortissimo). Мухи, комары, со всей прочей их бра-
тией, а также лягушки и ютящиеся в траве кузнечики — вот наши му-
зыканты.
Соло. Смотрите, вон тащится волынка, надувшись, как мыльный
пузырь. Шник, шнак! шник, шнак! — гнусит она своим носом348.
Дух, образующийся вновь349. Если приклеить ножки па-
ука к брюшку жабы да прибавить крылышки, то, может быть, не вый-
дет из этого живого существа; зато, наверное, состряпается стихотво-
реньице!
П а р о ч к а35°. Коротенькие шажки и высокие прыжки среди мед-
вяной, душистой травы! Как ни хочется нам подняться на воздух, а не
удается никак.
Любопытный путешественник35!. Не маскарадная ли
это шутка? Должен ли я верить своим глазам? Неужели вижу я точно
перед собой красавца бога Оберона?
∏p авоверу тощий352. Хотя я не вижу когтей и хвоста, но не
сомневаюсь нимало, что он такой же переодетый черт, как и все боги
Греции.
Северный худо ж ни к353. Я произвожу теперь одни только эс-
кизы; но я готовлюсь к путешествию в Италию.
Пурист354. Забрался я сюда себе на горе! Как здесь все некоррект-
но! Из целой толпы ведьм напудрены только две355.
Молоденькая ведьма. Пудра и скромные уборы нужны для
старух и чопорных женщин; а я буду сидеть на моем козле голая и пле-
нять моим свежим, здоровым телом356.
П о жилая матрона. Мы слишком хорошо знаем жизнь, что-
бы затевать с вами споры. Как бы вы ни были молоды и привлекатель-
ны, облетит ваша красота, как облетела и наша.
Капельмейстер (оркестру). Комары и мухи, не лезьте и не
кружитесь около голых; а вы, лягушки в вашем болоте и кузнечики в тра-
ве, не выбивайтесь тоже из такта.
Флюгер357 (вертящийся в одну сторону). Вот общество, лучше
какого нельзя пожелать! Женщины точно рой непорочных невест;
а юноши многообещающие молодцы, как на подбор.
Флюгер (вертящийся в другую сторону). Если не откроется зем-
ля, чтобы поглотить их всех, то я одним прыжком брошусь в ад сам.
Ксени и358. Явились мы сюда, как насекомые с их жалами, для того,
чтобы чествовать по достоинству папашу нашего, Сатану.
Геннинге359. Смотрите, как мило острят они в своем шумном
кружке! Пожалуй, вздумают уверять, что у них доброе сердце.

158
Музагет360. Здесь, среди ведьм, брожу я с большим удовольстви­
ем, потому что, правду говоря, предводительствовать ими мог бы лучше,
чем музами.
Гений времени361 (Музагету). С порядочными людьми до­
биться чего-нибудь можно. Идем: держись за полу моего платья. Вер­
хушка Брокена неширока так же, как неширока и верхушка немецкого
Парнаса.
Любопытный путешественник. Скажите, кто этот худо­
щавый господин? Он выступает так горделиво, разыскивая, где только
можно, иезуитов362.
Журавль363. Ловлю рыбу я охотно как в чистой воде, так и равно
и в мутной. Вот почему видите вы, что такой благочестивый, как я, чело­
век ладит даже с чертями.
Дитя мир а364. Благочестивые, поверьте мне, проползут везде. Они
изберут местом своих собраний, пожалуй, самый Брокен.
Танцовщик365. Кажется, является новый хор? Слышу, как он гре­
мит и шумит. Нет, не тревожьтесь: это перекликанье болотных птиц в
тростниках.
Танцмейстер. Замечательно, как старается каждая вытягивать
ноги и плясать, насколько может. Хромая прыгает, неловкая скачет, не
заботясь о том, что из того выходит.
Беззаботный. Вся эта сволочь ненавидит друг друга; но волын­
ка заставляет плясать их равно всех, смиряя, как Орфей смирял жи­
вотных.
Догматик366. Усомниться и сознать свою ошибку не заставят
меня никакие нападки критики. Если черт есть, то он должен чем-ни­
будь быть — иначе его бы не было.
Идеалист367. Фантазия овладевает мной окончательно. Если дей­
ствительно мое “я” — все, то сегодня это “я” должно быть признано до­
вольно глупым368.
Реалист. Существующее начинает казаться мне чем-то сомни­
тельным, и это очень меня огорчает. В первый раз чувствую я здесь, что
не крепко стою на ногах369.
Су пер натур ал ист370. Как я рад, что сюда попал! Я наслажда­
юсь со всеми. Наблюдая чертей, могу я сделать заключение, что сущест­
вуют и добрые духи.
Скептик. Гоняясь за порхающими огоньками, они воображают,
будто мигом схватят в руки клад. Слово “черт” рифмует со словом “со­
мнение”, и потому я как скептик здесь совершенно на своем месте371.
Капельмейстер. Лягушки в болоте и кузнечики в траве оказа­
лись лишь плохими дилетантами. Мухи и комары одни понимают му­
зыку как следует372.

159
Искусные373, Беззаботные ловчаки — так следует назвать толпу
нас, весельчаков. Если нельзя будет ходить на ногах, то мы, перекувыр-
нувшись, встанем на головы.
Н еискусные. Было время, когда хватали лакомые кусочки и
мы; а вот теперь обратилась против нас судьба, и мы, износив сапоги,
ходим на голых подошвах.
Блуждающие огни374. Явились мы из болот — нашей родины;
а вот здесь успели встать в ряд со всеми и прослыть за значительных лиц.
Падающая звезда375. В блеске огня и света сверзлась я сюда с
высоты неба и упала в траву. Кто поможет мне встать снова на ноги?
Грубые376. Место, место! Сторонитесь все! Пригибайся, мелкая
трава! Идут тоже духи, хотя и с толстыми членами.
∏y к. Ну, вы, слоны, очень не напирайте! Сегодня тяжелым может
показаться ведь даже Пук.
Ариэль. Те, кому благая природа дала крылья, следуйте за моим
быстрым полетом на холмы, увенчанные розами.
Ор κecτp (pianissimo). Облака и покров тумана начинают спус­
каться сверху. Ветерок шелестит листьями и тростниками. Все рассеи-
вается и исчезает.
ПАСМУРНЫЙ ДЕНЬ. ПОЛЕ”
(Фауст и Мефистофель.)

Фауст.
скорбной нужде378, в отчаянии! Страдала на земле! За-
блуждалась и заточена в тюрьму! Заключена как преступница, осуж-
денная на страшные муки! И все это обрушилось над таким чистым,
нежным существом! Вот до чего дошло! И ты скрывал от меня это, под-
лый, недостойный дух! Стой, стой! Нечего злобно оглядываться твоими
дьявольскими глазами! Стой и терзай меня твоим невыносимым при-
сутствием! В тюрьме! В непоправимом положении! Во власти злых сил
и бесчувственного человеческого правосудия!.. А ты, между тем, отво-
дишь мне глаза какими-то глупейшими пустяками, скрывая ее расту-

161
6 Фауст
щие с каждой минутой страдания! оставляя ее беспомощно идти к по-
гибели...
Мефистофель. Она не первая.
Фауст. Пес! Тварь хуже зверя!.. О, преврати, бесконечный дух378,
этого презренного червяка опять в того пса, под чьим видом рыскал он
столько раз по ночам, завлекая мирного путника, сбившегося с дороги, и
валил его на землю, повиснув на его плечах! Возврати ему этот излюб-
ленный им вид и растяни его передо мной во прах, чтобы я мог растоп-
тать его ногами, отверженного!.. Она не первая!.. Да ведь в этих словах
рисуется горе, невыносимое для человеческой души! Как понять, как до-
пустить, чтобы такое горе, такие страдания могли выпасть на долю мно-
гих существ? Неужели, если испытала такое горе хоть одна, то этим не
искупились перед лицом Вечного, Всепрощающего грехи всех прочих?
Горе этой одной переворачивает мой мозг и мою душу; а ты, равнодуш-
но скаля зубы, ухмыляешься, указывая, что такова судьба многих!
Мефистофель. Ну, вот наше остроумие достигло опять тех гра-
ниц, когда, как говорят, у людей заходит ум за разум. Скажи, для чего
вздумал ты связываться с нами, если не можешь этой связи выдержать?
Для чего затеял летать, не справясь, обеспечен ли ты от головокруже-
ния? Ответ: кто к кому лез? Мы к тебе или ты к нам?
Фауст. Говорю тебе, не скаль твои противные зубы! Мне противно
на них смотреть! О, дивный, великий дух, удостоивший меня своим яв-
лением! Ты, видевший мое сердце и мою душу! Скажи, зачем связал ты
меня с этим позорным товарищем, у которого на уме только зло и чья-
нибудь погибель?..
Мефистофель. Ты скоро кончишь?
Фауст. Спаси ее, или горе тебе! Проклятья на твою голову впредь
на тысячелетия!
Мефистофель. Мне не дано власти разрешать узы мщенья380 и
отмыкать его затворы. Легко сказать — спаси! А кто довел ее до погибе-
ли? Я или ты? (Фауст дико озирается.) Ты бы схватился за громы? Да!
Хорошо, что они не даны во власть вам, жалким смертным! Известная
привычка всех тиранов срывать свое неудовольствие на первом попав-
шемся на глаза невинном.
Фауст. Веди меня к ней! Она должна быть освобождена.
Мефистофель. А подумал ли ты об опасности, какой подверга-
ешься? В городе совершено твоей рукой кровавое преступление! Духи,
мстители, витают над местом, где была пролита кровь, и ждут возвраще-
ния убийцы.
Фауст. И это говоришь мне ты!.. Смерть и злодейство всего мира
должны пасть на тебя, чудовище! Веди меня к ней, говорю тебе, и осво-
боди ее!..

162
Мефистофель. Изволь! — я тебя сведу, но прежде выслушай,
что могу я сделать. Пойми, что власти над землей и небом мне не дано381.
Я одурманю тюремщиков и добуду тебе ключи от темницы; а там выво-
ди ее на свободу сам, человеческой рукой. Я буду на страже и приготов-
лю волшебных коней. Вот все, что я могу сделать.
Фауст. Скорей! Скорей!..
НОЧЬ. ОТКРЫТОЕ ПОЛЕ
(Фауст и Мефистофель
мчатся на черных конях.)

Фауст.
то там такое копошится около плахи382?
Мефистофель. Кто их знает! что-то стряпают и творят.
Фауст. Поднимаются, опускаются, кружатся.
Мефистофель. Заняты колдовскими делами.
Фауст. Что-то сеют, чем-то чадят.
Мефистофель. Мимо! Мимо!
ТЮРЬМА
(Фауст со связкой ключей и лампой
останавливается перед дверью тюрьмы.)

Фауст.
хвачен я ощущением ужаса, от которого отвык уже давно!
Охвачен чувством, как будто обрушились на меня страдания всего чело­
вечества! Заключена она здесь, за сырой стеной, и все ее преступление
было лишь хорошим, чистым самообманом383! Дрожу я при мысли к ней
войти! Дрожу при мысли ее увидеть! Вперед! Вперед! Робкая мешкот­
ность повлечет за собой смерть. (Вставляет в замок ключ. Из тюрьмы
раздается пение.)
Маргарита (напеваяш ). Распутница-мать меня убила! Негодяй-
отец меня съел! Маленькая сестричка собрала мои кости и похоронила
их в прохладном местечке. А я сделалась хорошенькой лесной птичкой!
Лети, лети прочь!
Фауст (входя). Не чует она сердцем, что возлюбленный близко! Что
слышит он, как звучат ее цепи, как шелестит солома!
Маргарита (прячась в солому). Ах, ах!.. Это они!.. Это страшная
смерть385!..
Фауст (тихо). Тише, тише! Я пришел тебя освободить.

165
Маргарита (стараясь от него скрыться). Если ты человек, по-
чувствуй мое страдание!
Фауст. Ты разбудишь криком сторожей! (Хочешь снять с нес
оковы.)
Маргарита (падая на колени). Кто дал тебе, палач, право брать
меня теперь, в глухую полночь? Сжалься! Позволь мне пожить еще! Раз-
ве мало будет тебе времени утром? (Поднимается с соломы.) Ведь я
молода! Молода!.. Неужели надо умереть? Была я хороша — и это стало
моим преступлением!.. Был близ меня друг, но он теперь далеко! Разо-
рван мой венок, разбросаны цветы! О, не схватывай меня так грубо и
жестоко! Пощади меня! Что я тебе сделала? Не заставляй умолять тебя
напрасно! Ведь я тебя ни разу в жизни даже не видела!..
Фауст. Переживу ли я эту муку?..
Маргарита. Ты властен делать со мной, что хочешь; но погоди
миг! Мне надо накормить ребенка! Я баюкала его на сердце всю ночь.
Они его отняли, чтобы больнее меня огорчить, и теперь уверяют, будто я
его убила! Никогда, никогда я не утешусь!.. Про меня поют злые песни386!
Ах, как это нехорошо со стороны людей!.. Так поется, правда, в одной
старинной песне, но зачем же говорить, что это про меня?
Фауст (падая перед ней на колени). Тот, кто тебя любит, у ног тво-
их! Он освободит тебя от уз твоей муки!
Маргарита (бросаясь на колени тоже). О, да!., на колени! Призо-
вем святых! Смотри: здесь, под этими плитами, под этим полом зияет
ад!.. Демоны воют, страшно скрежеща зубами387.
Фауст (громко). Гретхен! Гретхен!
Маргарита (вслушиваясь). Это был голос друга!.. (Вскакивает.
Оковы с нес падают.) Где он?.. Я слышала, он меня звал! Я свободна! Ни-
кто не посмеет меня тронуть!.. Лечу, лечу ему навстречу!.. Прижмусь к
его сердцу! Он звал Гретхен! Он стоял на этом пороге! Стоял среди бесов-
ского шума и скрежета! Я различила милый дорогой голос даже в этом
адском грохоте!.
Фауст. Это я, я!
Маргарита. Ты? О, повтори это еще раз! (Обнимая его.) Он, он
точно! Куда исчезли мои муки? Где ужас тюрьмы, цепей? Это ты! Ты при-
шел меня спасти!.. Ну да, ну да!.. Перед глазами моими опять та улица, на
которой я встретила тебя в первый раз! Вот светлый садик, где мы с Мар-
той тебя ожидали.
Фауст (увлекая ее). Идем! Идем!..
Маргарита. Ах, погоди! Погоди минутку!., ведь я так люблю с то-
бою быть! (Ласкается к нему.)
Фауст. Скорей! Если ты не будешь спешить — мы горько в том
раскаемся.

166
Маргарита. Как! Ты не хочешь меня поцеловать? Пробыл без
меня так недолго и уж разучился целовать свою Гретхен? Скажи, поче-
му, обнимая тебя, чувствую я теперь какой-то страх? Ведь прежде одно
твое слово, один твой взгляд пронизывали меня небесным блаженством!..
Целуй меня, или примусь целовать тебя я! (Целует его.) О!., твои губы
холодны, немы! Где же твоя любовь?.. Кто у меня все это отнял? (Отво-
рачивиется от него.)
Фауст. Идем! Следуй за мной! Ободрись, дорогая! Я люблю тебя
всем сердцем, горячо, бесконечно! Но только следуй за мной! Прошу
тебя только об этом!
Маргарита (вглядываясь в него). Так это ты? Ты точно?..
Фауст. Я! Я! Идем!..
Маргарита. Ты разбиваешь мои цепи! Прижимаешь опять к
твоему сердцу! Но как же ты меня не боишься? Знаешь ли, милый, кого
ты хочешь спасти?..
Фауст. Идем! Идем! Ночь уже на исходе.
Маргарита. Погубила я мою мать388! утопила свое дитя! Разве
оно не было и твоим тоже? Да, да! Твоим! Ведь я вижу перед собой тебя!
Веришь ли ты этому? Дай мне руку! Это не сон! Дай мне твою дорогую
руку! Ах!., она мокрая! Оботри ее! Она вся в крови!.. Боже, что ты сде-
лал389? Спрячь твою шпагу! спрячь, прошу тебя!
Фауст. Не вспоминай о том, что прошло. Ты меня погубишь!
Маргарита. Нет! Нет! ты должен жить! Ты должен позаботить-
ся об их могилах! Позаботиться завтра же утром... Я сейчас тебе скажу,
что должен ты сделать! Положи мать на лучшем месте; брата возле нее;
меня подальше; но не очень далеко! Не очень! Малютку со мной! На мою
грудь! По правую сторону! Иначе подле меня ведь не будет лежать ни-
кто!.. Блаженством было мне покоиться близ тебя; но блаженство это не
возвратится! Мне кажется даже, что я не могу к тебе приблизиться! Что
ты отталкиваешь меня какой-то силой. Но все-таки передо мною сто-
ишь ты! стоишь и смотришь на меня так тепло, так ласково!..
Фауст. Если ты чувствуешь, что это я, то иди со мной!
Маргарита (показывая на дверь). Туда?
Фауст. На свободу.
Маргарита. Если там ждет гроб, если там сторожит смерть — то
идем! Идем на ложе вечного покоя, но ни шагу дальше! Ты уходишь? О,
Генрих! Если бы могла пойти с тобой и я!
Фауст. Ты можешь! Решись жить! Дверь открыта.
Маргарита. Не смею!.. Надежды для меня больше нет! К чему
бежать? Они меня стерегут. Ведь ужасно нищенствовать, да еще с нечи-
стой совестью390! Грустно бродить в чужой стороне, где все равно они
меня схватят.

168
Фауст. Тогда остаюсь с тобой и я!
Маргарита. Нет, беги! Беги скорей! Спаси твоего несчастного
ребенка! Дорога прямо! Прямо к ключу! В глубь леса по тропинке! Нале­
во, где доски нависли над прудом... Хватай его, хватай!., он еще карабка­
ется!.. он старается выплыть!., спаси его! Спаси!..
Фауст. Приди в себя! Образумься! Один шаг — и ты свободна!
Маргарита. Перейти бы нам только через гору! Там сидит на
камне моя мать! Холод пробегает по моим жилам! Там сидит на камне
моя мать! Сидит и качает головой, но она не манит меня! Не кивает! Го­
лова ее отяжелела! Она спит! Она не проснулась! Она засыпала на ра­
дость нам! Счастливое это было время391.
Фауст. Если не помогают ни мольбы, ни убеждения, то я увлеку
тебя отсюда силой.
Маргарита. Оставь меня!., я не хочу насилий! Не хватай меня так
грубо, так жестоко!.. Вспомни, что ведь я делала для тебя все по доброй
воле!
Фауст. День занялся! Дорогая! Милая!..
Маргарита. День? День? Да! Настает день! — мой последний
день! Ему следовало быть днем моей свадьбы! Не говори никому, что
Гретхен была твоею уже прежде392. Свершилось все! Погиб мой венок!..
Увидимся мы еще; но уже не для танцев! Толпа теснится!., теснится без­
молвно! Вместить ее не могут ни площадь, ни улицы! Звучит колокол!
Сломан жезл393! Они схватывают меня! Вяжут! Я уже на плахе. Всем чу­
дится на их собственной шее острие того топора, который должен сра­
зить меня!.. Толпа молчит, оцепенев, как в гробе!..
Фауст. О, если бы я не родился!..
Мефистофель (шумно врываясь). Скорей, иль вы пропали!
Воют! Без толку плачут! А кони мои дрожат и бесятся, чуя утро394.
Маргарита. Что это поднялось из пучины? Он!., он!., вели ему
уйти! Чего ему нужно в этом святом месте? Он пришел за мной!
Фауст. Ты должна жить!
Маргарита. Господень суд!., тебе я себя вручила!..
Мефистофель. Скорей, скорей! или я брошу с ней и тебя.
Маргарита. Твоя я, Боже! Отче!.. Спаси меня! Окружите меня не­
бесные сонмы святых ангелов! Генрих! мне страшно с тобой!..
Мефистофель. Она осуждена!
Голос с н е б а. Спасена!
Мефистофель^ Фаусту). Ко мне! За мной. (Исчезает с Фаустом.)
Гр етхен (из тюрьмы, чуть слышным голосом). Генрих! Генрих!
ВТОРАЯ ЧАСТЬ ТРАГЕДИИ
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ395

ЖИВОПИСНАЯ МЕСТНОСТЬ
(Вечерние сумерки. Утомленный, Фауст лежит на цветущем лугу в
тревожной дремоте. Рой малюток духов порхает около него.)

Ариэль396 (поет с аккомпанементом эоловой арфы).


огда цветы окропляются весенним дождем; когда благо­
датная зелень полей сверкает перед глазами земножителей — тогда ве­
ликая духовная сила маленьких эльфов397 спешит, как только может,
помочь — все равно, невинному или порочному, — одинаково жалея не­
счастного, кто бы он ни был. (Указывая на Фауста»)
Все вы, окружающие воздушным роем голову этого несчастного, долж­
на оказаться на высоте призвания благородных эльфов; должны успокоить
борьбу, кипящую в его сердце; отклонить вонзающиеся в него раскален­
ные, горькие стрелы самоупреков и очистить внутреннее его существо от
пережитой скорби. Четыре срока дает вам для этого ночь398; исполните же
без отлагательства вашу дружескую обязанность. Склоните сначала голову
его на свежее ложе, а затем погрузите во влагу потока Леты399, для того что­
бы оцепеневшие члены его получили возможность сгибаться вновь, когда,
укрепленный сном, встретится он со светом дня. Исполните же, эльфы, вашу
прекрасную обязанность, возвратив его благодатному свету.
Хор (чередуясь голосами). Когда воздух овеет теплыми струями
окаймленное зеленью пространство и легкий, напоенный ароматом по­
кров тумана спустится на землю, тогда начинайте, эльфы, лепетать ему

173
сладкие песни мира, сердечно баюкая его, как ребенка! Закройте перед
утомленным двери его глаз400.
Ночь уже наступила. Звезды в мирном покое ютятся одна к другой401.
Большие светила рядом с малыми, как искры, сверкают вблизи и вдали,
отражаясь в озере, и озаряют светом ночную небесную высь. Полный
месяц величаво царствует над всем, запечатлевая счастливый миг глубо­
чайшего покоя.
Но часы бегут! У спокоились и скорби, и радости. Почувствуй это, и
ты будешь здоров снова402! Доверься свету наступающего дня! Долины
зеленеют, холмы круглятся! Покрывшие их кустарники манят в свою
тень для отдыха, а созревшие нивы колышутся серебристыми волнами.
Для того чтобы исполнилась вся цепь желаний403, смотри туда, на
возникающий блеск404. Новое веяние коснулось тебя еще слегка: сон ведь
только оболочка405, потому стряхни его. Не мешкай смело приступить к
делу там, где обыкновенная толпа колеблется в страхе. Высокий дух, по­
нимающий и быстро схватывающий все, может на все и отважиться.
(Оглушительный гул возвышает восход солнца406.)
Ариэль. Слушайте, слушайте бурю, поднятую Горами407! Гул но­
ворожденного дня отдался эхом в ушах духов. Каменные ворота скри­
пят, открывая торжественный путь выкатывающейся колеснице Неба.
О, каким гулом сопровождается появление света! Он гудит! Он трубит!
Он ослепляет глаза и поражает уши! Невероятный звук перестает ка­
заться звуком408. Прячьтесь, эльфы, в цветочные чашечки! Глубже, глуб­
же, чтобы найти мирный приют! Прячьтесь в расселины скал, в листву
кустарников! Иначе вы будете оглушены!
Фауст. Быстро и свежо бьется пульс жизни, спеша радушно при­
ветствовать свет дня, прорывающего эфирный сумрак ночи. Ты, земля,
оказалась и в эту ночь такой же неизменной, какой была всегда409. Осве­
женная, услужливо дышишь ты под моими ногами и, овевая меня воз­
духом, возбуждаешь и укрепляешь во мне решительное намерение стре­
миться вперед, к высшему существованию! Мир облекся уже утренним
полусумраком; лес начинает гудеть тысячеголосой жизнью; полосы ту­
мана то поднимаются из долин, то в них прячутся; но небесный свет на­
чинает уже проникать в их глубину. Освеженные сучья и ветви деревьев
вырываются из туманного мрака, в котором спали ночью. Все вокруг рас­
цвечивается красками. Перлы росы струятся с цветов и листьев! Окру­
жающий меня мир превращается в рай!
Взгляни наверх! Верхушки исполинских гор возвещают уже, что на­
ступил торжественный час410. Им дано право насладиться прежде всех
лицезрением вечного света, доходящего до нас лишь позднее. Под луча­
ми его начинают ясно выделяться лежащие ниже зеленые долины
Альп. Тихо и постепенно проливается он дальше и дальше. Свершилось!
Озарено все! Но я должен отвратить глаза, ослепленные и пораженные
до боли его силой.
Не так ли бывает с нами, когда, поддавшись под гнетом страстного
желания ласкающей надежде, мы останавливаемся перед дверью ее ис-
полнения, вдруг почувствовав, что из этого вечного источника всего4п на
нас хлынет поток всесокрушающего пламени, перед которым придется
отступить! Хотели мы зажечь ничтожный факел нашей личной жизни, а
вместо того оказываемся окруженными целым морем огня, и какого
огня! Что это такое? Любовь или, напротив, ненависть охватывают нас
горячим, необъятным потоком, чередуясь одна с другой, и доводят до
того, что мы спешим боязливо укрыться вновь на земле под влиянием
младенческого cτpaxa4l2.
Останься же, солнце, за моей спиной; а я обращу с возрастающим
восторгом глаза мои на этот сверзающийся с вершины утеса водопад.
Прыгая с уступа на уступ, дробится он на тысячу потоков; они же, раз-
бившись, поднимаются вновь кверху клубами пены. Какое дивное зре-
лище представляет ежеминутно рождающаяся вновь на этом фоне пес-
трая радуга4!3! То сверкнув с полной ясностью, то расплывшись в возду-
хе, распространяет она вокруг прохладу своими дрожащими брызгами.
Не эмблема ли в ней людских стремлений? Взглянув на нее и подумав,
придешь к точному определению, что земная жизнь не более как рас-
крашенный отблеск вечности4!4.
ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ15
(Тронный зал. Тосударственный совет и придворные
в великолепные одеждах ожидают выеода императора.
Он входит и садится ни трон. Подле него становится
придворный астролог.)

Император.
ривет моим любезно верным вассалам, прибывшим из
близких и далеких мест! Мудрец, как вижу, уже здесь, но куда делся мой
дурак4!6?
Один из придворных. Спускаясь с лестницы вслед за хвос-
том твоей мантии, он шлепнулся вниз. Толстяка унесли; но умер он или
только пьян — неизвестно.

176
Другой придворный. На место старого дурака с поразитель­
ной скоростью явился новый. Одет богато и щегольски; но такая рожа,
что, взглянув на него, останавливаешься столбом. Стража на пороге скре­
стила алебарды, чтобы его задержать, но смелый дурак прорвался. Вот
он! (Входит Мефистофель, одетый шутом,, и преклоняет колени
перед троном.)
Мефистофель. Скажи, кого проклинают и радостно встреча­
ют? Кого отталкивают и призывают? Кого постоянно защищают? Кого
сурово бранят и обвиняют? Кого никто не смеет призвать, но, услышав
его имя, бывает доволен? Кто приближается к ступеням твоего трона и
сам себя от него прогоняет417.
Император. Уйми на этот раз твою болтовню. Загадки теперь
неуместны. Пусть занимаются ими эти господа418. Объяснись, и я буду
доволен. Мой старый дурак отправился, как кажется, в дальнее путеше-
ствие419. Поступай на его место и становись возле меня. (Мефисто­
фель всходит на ступени и становится возле императора.)
Голос в толпе. Новый шут! — Новая забота. — Откуда явил­
ся? — Как сюда попал? — Старый сгинул. — Потерял место. — Тот был
бочка. — Этот жердь420.
Император. Итак, возлюбленные, верные вассалы, прибывшие
из близких и дальних мест! приветствую вас еще раз! Звезды сулят нам
счастье и благополучие421. Но, скажите, для чего станем мы утомлять себя
делами совета в сегодняшний день, если решились посвятить его, подвя­
зав себе фальшивые бороды, светлому маскарадному веселью? Впрочем,
если вы полагаете, что иначе быть не может, то пусть будет так. Неиз­
бежное должно свершиться.
Канцлер. Добродетель окружает святым сиянием главу монар­
ха! Он один может достойно выполнять ее предписания. Правосудие —
вот что люди любят, чего требуют, чего желают и чего лишение перено­
сят с трудом! Поэтому монарх обязан доставить его своему народу. Но,
увы! — к чему может служить голове рассудок, сердцу — доброта и
руке — воля, если все в государстве колеблется, точно под приступом
лихорадки, и зло громоздится на зло? Тот, кто взглянет на происходя­
щее в обширном государстве с высоты трона422, подумает, что ему снит­
ся тяжелый сон. Он увидит, как чудовищные поступки сменяются один
другим; как беззаконие творит зло, прикрываясь именем закона, и как
целое море423 зла свободно разливается повсюду. Один присваивает себе
чужое стадо, другой — чужую жену. Те грабят церковные сосуды, крес­
ты, паникадила и спокойно, даже хвастаясь, пользуются всем этим в те­
чение многих лет без всякой кары для своей особы424. Просители тол­
пятся в судах, где судья сидит на своем пышном судейском стуле; а меж­
ду тем недовольство яростно растет, угрожая мятежом. Один опирается

177
на бесстыдство и преступление; другой находит себе защитников в са­
мих судьях, виновных в том же, в чем виновен он сам425. Слово “виновен”
раздается даже в таких делах, где защитой себе служила сама невин­
ность. Мир готов разрушиться, уничтожив, что должно существовать.
Как хотите вы, чтобы при таких условиях действовал здравый смысл —
этот единственный руководитель на пути к правде? Благомыслящий че­
ловек кончит тем, что невольно пойдет сам на лесть и подкуп; а судья,
лишенный возможности наказывать, войдет с преступниками в союз. Я,
кажется, изобразил в достаточно черном цвете все, но прибавлю, что
охотно сгустил бы краски еще более. (Помолчав.) Решиться на что-ни­
будь необходимо! Коль скоро все заражено и страдает, такой беспоря­
док может привести к гибели даже высшую власть.
Военачальник. Какой беспорядок господствует в эти дикие
дни! Солдаты, убивая, падают под ударами убийц сами, оставаясь глухи
к словам команды. Граждане за стенами городов, а рыцари в своих, сви­
тых на скалах, гнездах, кажется, вступили против нас в союз и берегут
свои силы только для себя. Наемные солдаты ропщут, дерзко требуя ус­
ловленной платы; а если бы мы уплатили им наши долги, то они, навер­
ное, немедленно разбежались бы. Отказать всем в том, что от нас требу­
ют, значит раздразнить гнездо ос. Государство, которое они взялись за­
щищать, опустошено и разграблено. Благодаря допущенным бесчинст­
вам и дерзким грабежам половина мира погибла, и если короли сидят
еще где-то на своих тронах, то ни один из них не видит, что беда может
добраться и до него426.
Казначей. Кто может положиться на союзников? Обещанные
нам субсидии иссякли, как вода искусственных каналов427. Взгляни, го­
сударь, в чьих руках очутилось добро всех твоих владений. Куда ни взгля­
нешь, везде увидишь новый выстроенный дом, хозяин которого хочет
независимо жить только для себя, и любопытно взглянуть, как все это
исполняют. Мы надавали всем столько прав, что самим нам не осталось
ничего. Мы не можем нынче положиться даже на так называемые пар-
тии428. Бранят они нас или хвалят, нам все равно нет пользы ни от любви
их, ни от ненависти. Гибеллины так же, как и Гвельфы, не подают о себе
ни слуха, ни духа ради покоя. Кто же станет помогать соседу, когда каж­
дый думает только о себе? Золотые ворота доходов заколочены. Каждый
шарит, царапает и сбирает лишь для себя; а наша касса остается пустой.
Кастелян429. Придется поговорить о бедах и мне. Каждый день
толкуем мы об экономии и с каждым днем тратим все больше и больше,
чем увеличивается и мое затруднительное положение. Повара, правда,
на недостаток провизии пока еще не жалуются. Наложенная доставка
кабанов, оленей, зайцев, коз, индеек, кур, гусей и уток продолжается до­
вольно аккуратно; но вина, вина! — вот чего становится мало! Было вре­

178
мя, когда бочки, полные вина наших лучших гор и лучших лет, громоз­
дились в подвалах одна на другую; но неутолимая жажда благородных
наших вельмож-гостей иссушила эти запасы до последней капли. Рату­
ша также должна была отворить свой зал. Сколько надо было посуды и
кубков для того, чтобы почтенные гости, удовлетворившись всласть, мог­
ли растягиваться под столами! Все это усчитывай я! плати за все я! А ведь
жид щадить меня не станет. В долг он дает, но данное продается за два
года вперед. Свиньи в таком хозяйстве жиреть не будут. Ведь у нас зало­
жены даже перины с постелей, а на стол подается хлеб, стоимость кото­
рого проедена вперед430.
Император (подумав, обращается к Мефистофелю). Ну, а ты,
дурак, тоже на что-нибудь пожалуешься?
Мефистофель. Я? никогда! Да и странно было бы жаловаться,
видя блеск, окружающий и тебя, и всех твоих! Жалоба в таком случае
была бы недостатком доверия! Какое может быть недоверие там, где са­
модержавный монарх во все входит и разит своих врагов собственно­
ручно? Где добрая воля, подкрепленная умом, и неутомимая деятель­
ность работают, не складывая рук! Могут ли быть мрак и неблагополу­
чие там, где сияют такие звезды?
Голоса в толпе. Каков плут! — Он себе на уме. — Лжет, как
по-писаному. — Если все пойдет так — угадываю, что будет. — Подклад­
ка видна. — А что дальше? — Сочинить какой-нибудь проект.
Мефистофель. Где же в этом свете нет недостатка? Тому нуж­
но то, этому — это! А у нас недостаток в деньгах. На полу их, конечно, не
найдешь; но с умом можно порыться глубже. В глубине гор, за каменны­
ми стенами, найдется много золота и в слитках, и в монетах431. Если же
вы спросите, кто его оттуда добудет, то я отвечу: умный человек при по­
мощи сил природы и духов.
Канцлер. Природы и духов? Так не говорят с христианами432.
Безбожников за такие слова жгут на кострах. Подобные речи опасны.
Природа — убежище греха; дух — дьявол. Они породили сомнение —
этого отвратительного гермафродита433. С нами так говорить нельзя. Из
недр древней монархии наших императоров возникли всего два сосло­
вия, служащие достойными опорами трона. Сословия эти — духовенст­
во и рыцарство. Они защищают трон против всяких гроз и в награду за
то поделили между собой церковь и государство. Смущенные головы
черни против этого восстают; но думающие так — еретики и чародеи,
губящие и города, и села. А ты твоими дерзкими затеями хочешь оск­
вернить высокий круг, введя в него таких людей! Тебя тянет к испорчен­
ным людям, общество которых, впрочем, родственно дураку.
Мефистофель. Слышу в словах ваших речь мудреца! То, до чего
вы не дощупались, представляется вам лежащим за тридевять земель;

179
чего не понимаете — признаете несуществующим; чего не проверили —
называете неверным; чего не свесили — объявляете не имеющим веса; а
чего не чеканили — то не цените ни в грош.
Император. Болтовня беде не поможет. Чего хочешь ты достичь
твоей великопостной проповедью? Нескончаемыми “если” и “как” я сыт
по горло. Дело в том, что нет денег; а потому надо их добыть.
Мефистофель. Добуду все, что вы пожелаете, и даже больше.
Дело очень легкое; но беда в том, что легкое-то именно и добывается с
трудом. То, что нам нужно, лежит близко; но нужно еще искусство, что­
бы его добыть. А кто за это возьмется? Вспомните, что в те ужасные вре­
мена, когда полчища пришельцев наводняли наши страны, всякий ста­
рался, по мере своего испуга, спрятать, где только мог, излюбленное им
добро. Так было во времена могучего Рима и так продолжалось во все
дни потом, вплоть до сегодняшнего. Спрятанное лежит в недрах земли,
а недра земли принадлежат со всем, что в них есть, императору.
Казначей. Для дурака говорит он очень неглупо. Таково дейст­
вительно право старого императора434.
Канцлер. Сатана расставляет вам золотую сеть. Благочестивые
дела не делаются таким образом.
Кастелян. Достал бы он только, что требуется для нужд двора. Я
согласился бы ради этого покривить даже душой.
Военачальник. Дурак не глуп: обещает всем, что кому нужно.
Что касается солдат, то они никогда не спрашивают, откуда валится в их
руки добро.
Мефистофель. Если вы подозреваете, что я вас обманываю, то
вот стоит человек! (Указывает па астролога.) Да, да! спросите у астро­
лога. Он знает звезды всех небесных сфер. Знает, где и когда всякая вос­
ходит и заходит435. (Обращаясь к астрологу.) Скажи им, что возвещают
небеса.
Голоса в толпе. Сошлись два плута. — Столкнулись хорошо,
дурак и обманщик! — И это возле трона! — Старая песня! — Дурак на­
шептывает — мудрец говорит.
Астролог (говорит под нашептывание Мефистофеляt436). Солн­
це само по себе есть уже настоящее золото. Вестник Меркурий служит
ему ради милостей и наград. Госпожа Венера очаровывает вас всех и смо­
трит на вас постоянно ласковым взглядом, утром и вечером437. Целомуд­
ренная Луна причудливо капризничает; Марс если не насильничает пря­
мо, то постоянно угрожает; Юпитер остается всегда самым благосклон­
ным светилом; Сатурн велик, но по отдаленности кажется нашим гла­
зам маленьким. Его как металл ценим мы невысоко; но, ничтожный по
ценности, он зато берет тяжестью438. Когда Луна-серебро соединяется с
Солнцем-золотом, то наступает счастливое время. Все приобретается

180
тогда без затруднений. Дворцы, сады, роскошная грудь, розовые щеч­
ки — таковы дары, которые может доставить разумный человек, обла­
дающий властью, не дарованной прочим.
Император. Я слышу речь его вдвойне, но тем не менее она
меня не убеждает.
Голоса в толпе. Нам-то что за дело до всего этого? — Глупая
шутка. — Календарное вранье439, алхимическая стряпня! — Слыхали мы
обо всем этом не раз. — Напрасные надежды. — А если даже он и при­
дет, все равно окажется таким же мошенником440.
Мефистофель. Все, как вижу, изумлены и не верят в возмож­
ность великого открытия. Один воображает, что все это сделает корешок
мандрагоры441; другой хочет приплести к делу черную собаку442. Не пони­
маю, почему, если у кого-нибудь зачешутся подошвы или задрожат при
ходьбе колени, то один начинает глумиться над этим, а другой принима­
ется уверять, что тут вмешалось колдовство443, между тем как это только
таинственное действие вечно движущейся природы, заявляющей о своей
силе из глубоких пучин. Поэтому, если вы почувствуете беспокойство в
членах и неловкость в той или другой части тела, то немедленно начинай­
те с решительностью рубить и копать землю: тут зарыто сокровище.
Голоса в толпе. У меня что-то отяжелели ноги. — А у меня
свело руку. — Это ревматизм. — У меня скребет большой палец. — А у
меня разболелась вся спина. — Судя по таким признакам, здесь, должно
быть, зарыт богатейший клад.
Император. Живо за дело! Ты от нас не увернешься. Докажи на
деле, что болтовня твоя не вздор. Открой нам драгоценные тайны. Если
ты не солгал, я отложу в сторону скипетр с мечом и примусь за дело соб­
ственными благородными руками; если же слова твои ложь, я отправлю
тебя в ад.
Мефистофель((? сторону). Ну, дорогу туда я найду и без вашей
помощи. (Громко.) Всего количества богатств, лежащих втуне и не зна­
ющих хозяина, я не могу даже перечислить. Так, например, проводящий
плугом борозды бедняк-крестьянин вдруг выворачивает, вместе с глы­
бой земли, золотой горшок, или, скобля со старых стен селитру445, от­
крывает замурованный в той стене сверток с золотом, который с вос­
торгом и страхом хватает своей нищенской рукой. Но какие должен
пробить своды, через какие тесные ущелья должен проникнуть тот, кто
умеет искать сокровище, прежде чем доберется до соседства с подзем­
ными мирами! Зато в дальних, укрытых со всех сторон подземельях уви­
дит он себя окруженным рядом золотых сосудов, блюд, тарелок, руби­
новых бокалов. Если же захочет из них выпить, то к услугам его найдутся
тут же бочки со старым вином — старым до того, что (поверите ли сви­
детельству знающего человека?) драгоценная влага держится лишь

181
толстым слоем винного камня, покрывшего стенки бочек, дерево кото­
рых уже давно сгнило446! Значит, не одни только золотые драгоценности
охраняются в этом месте мрака и ужаса, но и эссенция благородного
напитка! Найти к ним путь может, однако, только мудрец! Сделать это
светлым днем нечего и пробовать. Таинственные дела совершаются во
мраке.
Император. Предоставляю это тебе. Какая нам польза от мра­
ка? Ценное должно выводиться на свете. Темной ночью не распознаешь
мошенника. Ночью все коровы черны, а кошки серы. Поэтому, если плуг
твой может выкопать из земли горшки с золотом, то подавай их нам
при свете дня.
Мефистофель. Тогда бери заступ с лопатой и копай сам. Му­
жицкая работа принесет тебе пользу. Целое стадо золотых тельцов вы­
копаешь ты из недр земли и без всяких хлопот с восторгом украсишь
тогда драгоценностями как самого себя, так и твою возлюбленную. Кра­
сота возвышается самоцветными, блестящими каменьями, так же как и
царское достоинство.
И мператор. Скорей, скорей! долго ли нам еще дожидаться?
Астролог (говорит опять под нашептывание Мефистофеля).
Умерь, государь, такое непреодолимое желание. Пусть отпразднуется
сначала затеянный нами веселый маскарад. В возбужденном состоянии
достигнуть цели нельзя, а потому надо сперва прийти в себя и успоко-
иться447. Подземное должно быть заслужено надземными средствами.
Кто хочет добра — сделайся сперва добрым сам! Алчущий удовольст­
вий — смири сначала порывы нрава. Желающий хорошего вина — вы­
жимай его из спелых гроздьев; а ожидающий чудес — посели в себя веру,
что они будут448!
Император. Ну, хорошо! Повеселиться в ожидании столь же­
ланной покаянной среды я согласен449. Мы тем приятней отпразднуем
бешеную Масленицу. (Трубы, все уходят, кроме Мефистофеля.)
Мефистофель. Глупцы никак не могут понять, что удача дости­
гается только трудом и стараньем450.
ОБШИРНАЯ ЗАДА,
К КОТОРОЙ ПРИМЫКАЮТ ДРУГИЕ КОМНАТЫ.
РОСКОШНОЕ УБРАНСТВО ДЛЯ МАСКАРАДА45

е полагайте, что вы находитесь в немецкой земле среди тан­


цев шутов, чертей и покойников453. Ждет вас иной, более светлый празд­
ник. Повелитель ваш перешел себе на пользу, а вам на удовольствие высо­
кие Альпы, добыв себе этим прекрасное государство. Там выхлопотал он
от щедрот святейших подошв454 право надеть на себя корону, для нас же
привез из этого путешествия веселую дурацкую шапку. Этим мы все пе-
реродились455. Каждый светский, образованный человек с величайшим
удовольствием напяливает колпак этот себе на голову и уши, делаясь по­
хожим на сумасшедших глупцов и получая право умничать, как только

183
вздумается. Я уже вижу, как они толпятся, расходятся и нежно спарива-
ются. Одна компания примыкает к другой; шатаются из стороны в сторо-
ну без устали — словом, все идет, как шло всегда. Ведь мир, со всеми его
разнообразнейшими глупостями, не что иное, как один большой дурак.
(Вхобят садовницы и поют под аккомпанемент мандолин.)
Садовницы456. Молодые флорентинки — украсили мы себя в се-
годняшнюю ночь, чтобы заслужить ваше одобрение, и явились к вели-
колепному немецкому двору.
Вплели мы в наши темные волосы прелестные цветы. Играют при
этом равно роль шелковые пряди и искусственные бутоны.
Их мы считаем особенно достойными похвалы, потому что блестя-
щие искусственные цветы не вянут и цветут круглый год. Симметрично
прикололи мы разные цветные украшения. Вы можете критиковать в
отдельности каждое, но общее понравится нам наверное.
Приятно смотреть на нас, миленьких садовниц. Ведь природа жен-
щин так родственна с искусством.
Герольд. Покажите, что в принесенных вами на головах пышных
корзинках, а равно и в тех, которые вы держите в руках. Пусть каждый
выбирает из них, что захочет. Спешите! Пусть раскинется здесь, под зе-
леными сводами, целый цветник. Продавщицы и товар равно достой-
ные привлечь внимание публики.
Садовницы. Покупайте в добрый час! Только просим не торго-
ваться. Понимай и решай дело каждый с одного краткого, разумного
слова.
Садовница (с плодами олив ни ветке). Я не завидую цветни-
кам; ссор и толпы избегаю: они противны моей природе. Я основа тихой
сельской жизни457 и залог мира для всякой местности. Надеюсь, что се-
годня удастся мне достойно украсить чело, вполне заслуживающее та-
кой награды.
Другая (в венке и3 золотых колосьев). Дары Цереры458 украсят
вас с лаской и любовью. Пусть то, что более всего нужно для людской
пользы, сделается для вас украшением.
Третья (в фантастическом венке). Пестрые цветы, похожие на
мальвы, чудно выглядывают из мха. Это хотя и ненатурально, но так тре-
бует мода.
Четвертая (с фантастическим букетом). Назвать меня не ре-
шился бы даже Теофраст459, но я все же надеюсь понравиться если не
всем, то по крайней мере некоторым, кому желала бы принадлежать,
украсив их волосы, или найти, если бы они на то согласились, местечко
на их груди, близ сердца.
П я тая (вызывающим голосом). Пусть пестрое и фантастическое
красуется по прихоти ежедневной моды. Оно никогда не распустится

184
так утонченно прекрасно, как натуральное. Пусть зеленые стебли и зо­
лотые колокольчики выглядывают из роскошных волос, мы же...
Ш естая (с розовыми бутонами, прерывист). Мы скромно пря-
чемся; но счастлив будет, кто сумеет нас отыскать во всей нашей свеже-
сти. Розовые бутоны загораются с наступлением лета, и кто же тогда ли-
шит себя счастья их сорвать? Обещание и исполнение — вот мысль, воз-
буждаемая и в уме, и в сердце царством флоры. (Садовницы красиво
расставляют свой товар под 3слеными сводами. Bxo∂xm садовники,
распевая под аккомпанемент теорб460.)
Садовники. Пусть спокойно растут цветы! Пусть роскошно ук-
рашают ваши головки! В этом плоды соперничать с ними не будут, но
зато они ублажат ваш вкус...
Смуглолицые садовники461 предлагают вам вишни, персики, сливы.
Покупайте! Глаза — плохие судьи того, что должны решить язык и вкус.
Полакомьтесь с наслаждением спелейшими плодами! Можно вос-
певать в стихах розы, но яблоки надо кушать.
Позвольте нам соединиться с вашими роскошными цветами, и тог-
да мы устроим богатейшую выставку наших общих товаров.
Под веселыми сводами аллей и в зелени беседок всякий найдет тог-
да, что пожелает: и свежие почки, и зелень, и цветы, и плоды. (Оба
хора принимаются рпсстпвлятъ под 3вуки гитар и теорб свой то-
βap. Ёкодят мать с дочерью462.)
Мать. Чуть ты, дочка, родилась на свет, нарядила я тебя в чепчик,
и такая ты была миленькая личиком и свеженькая тельцем, что я уже
тогда начала загадывать, как ты станешь невестой, обручишься с бога-
тым женихом и выйдешь замуж. А вот теперь сколько лет прошло без
пользы! Пестрые толпы ухаживателей, сколько ты ни крутилась с од-
ними в танцах, а других даже и локотками тихонько толкала, — все
проходили мимо, не оглянувшись. Какие мы ни выдумывали праздни-
ки — все было напрасно. Играли и в фанты, и в “третьего человека” 463,
а не попался никто! Но сегодня, кажется, дураков собралось довольно,
а потому будь, милочка, полюбезнее со всеми. Авось кто-нибудь и на-
клюнется.
(Молобенькие девушки собираются в толпы и начинают вс-
село болтать. Входят рыбаки и птицеловы с сетями, крючками,
липкими прутьями и прочими орудиями их ремесла464, начинаются ве­
селия беготня, ловля друг друга и оживленные разговоры. Затем вкодят
шумно и неуклюже дровосеки.)
Дровосеки465. Эй, вы! Место! Нам нужны просеки466, нужна
ширь! Мы рубим лес, валим с треском деревья! А как начнем их носить,
то берегись, кто с нами столкнется. Пусть нам в похвалу каждый заме-
тит, что если бы мы, грубый народ, не работали, то могли ли бы сделать

186
для себя что-нибудь вы, белоручки, какими бы ни были умниками? Знай­
те же, что если бы мы не потели, все вы замерзли бы.
П оли шин ели467 (глупо кривляясь). Вы, дурачье, уже родились с
согнутой спиной; а вот мы так никогда ничего не носили и потому —
умники! Дурацкие наши шапки и балахоны носить не трудно. Обувшись
в туфли и ничего не делая, шныряем мы в толпе по рынкам и площадям.
Над нами смеются, а мы себя выставляем и в ус не дуем! Пролезаем вез­
де, как угри! Пляшем и шутим вволю! Хвалите нас или ругайте — нам
это все равно.

Паразиты468 (обращаясь с низкопоклонными ужимками к дро­


восекам). Хорошие вы люди, честные дровосеки, и кумовья ваши, уголь­
щики! От поклонов, поддакиваний и кудрявых фраз, какими говорят
люди, дующие одним и тем же ртом и тепло, и холодно, смотря по жела­
нию слушателя, пользы нет ведь никакой! А вот если бы не стало вдруг
дров да угольных запасов, чтобы топить очаги, то пришлось бы нам
ждать сошествия огненных потоков с неба! Теперь же, видя, как горит
огонек, как трещит жаркое и кипит в кастрюльках суп, истинный ла­
комка, блюдолиз, чуя носом и жаркое, и рыбу, готовится попировать за
столом милостивца.
П ьяница469 (в полусознании). Не смей никто мне сегодня пере­
чить! Нет мне нынче удержу! Вольно дышу! Пою песни, и пью, пью, пью
без конца! Звените стаканами: танк, танк! Ей ты, что стоишь сзади! вы­
ходи и чокайся! Чокайся — и дело с концом!

187
Жена, увидя мой пестрый наряд, рассердилась и раскричалась, и как
я ни старался им похвастать, обозвала меня маскарадным чучелом470. Но
все же я пью, пью, пью! Стаканы звенят! Тинк! Тинк! Чокайтесь, вы, мас­
карадные чучела, тоже! Если стаканы звенят, то и дело с концом!
Не говорите, что я себя не помню. Куда надо — туда пришел! Не дает
в долг хозяин — даст хозяйка; а не то так и горничная. Буду пить, пить,
пить! Чокайтесь все: тинк, тинк! Чокайтесь друг с другом! Вот так! Ка­
жется, дело будет скоро с концом!
Как я забавляюсь и где — пусть это останется, как было! Оставьте
меня лежать, где я свалюсь, потому что держаться на ногах я больше
не могу.
Хор. Каждый чокайся и пей! Провозглашай тосты! Тинк, тинк! Си­
дите крепче на скамьях и стульях; а кто свалится под стол, для того и
дело с концом. (Геролъд провозглашает выход поэтов, воспевающих
природу, двор и рыцарство; певцов любви и энтузиастов. Все они тол­
каются и мешают друг другу сказать слова. Протискивается вперед
только один471.)
Сатирик. Знаете ли вы, что меня, поэта, всего более бы позаба­
вило? Спеть и поведать то, чего никто не захотел бы слушать. (По­
эты ночи и могил извиняются, что не могут ничего сказать, будучи
заняты разговором о появившемся вампире, вследствие чего может
произойти новый род поэзии. Геролъд принимает их извинение и
провозглашает появление греческой мифологии. Аица, представля­
ющие ее, хотя и являются в современных костюмах, но не теряют
от этого своей прелести. Входят три Трации: Аглая, Тегемона и
Евфрозина472.)
Аглая. Прелесть вносим мы в жизнь. Приучайтесь с ласковой гра­
цией делать благодеяния людям.
Гегемона. Принимайте дары также с ласковой прелестью. Ни­
чего нет приятнее исполнившихся желаний.
Евфрозина. И пусть в течение тихой вашей жизни будет также
пленительно ласкова ваша благодарность.
(Являются три Парки473.)
Атропос. Меня пригласили на праздник как старшую из трех.
Много есть о чем подумать, обсуждая нежную нить жизни.
Чтобы она была для вас мягкой и гибкой, выбрала я ее из лучшего
льна. Сделать же ее ровной и тонкой сумеют мои искусные пальцы.
Увлекаясь весельем танцев, не забывайте, что крепость нити имеет
предел; а потому берегитесь! — нитка может порваться.
Клото. Знайте, что в последнее время обязанность перерезывать
нить ножницами перешла ко мне, так как исполнением этого дела на­
шей старухой были недовольны474.

188
Часто сучила она нить без конца, позволяя дышать и пользоваться
светом совершенно лишним людям, и, напротив, повергала в бездну
смерти существа, полные прекраснейших надежд.
Сознаюсь, впрочем, что при всей своей молодости сотни раз ошиба­
лась и я; а потому, чтобы сдержать мое усердие, прячу я на сегодняшний
день мои ножницы в футляр.
Охотно ограничивая себя таким образом, я с удовольствием являюсь
на этот праздник. Продолжайте же веселиться без конца в этот свобод­
ный для вас день.
Лахезис. Мне, единственно разумной, предоставлено по-прежне­
му поддерживать порядок. Колесо мое, вечно движущееся, никогда не
грешило излишней торопливостью.
Нити бегут, нити сматываются, и каждой я намечаю ее путь. Ни од­
ной не позволю уклониться в сторону. Все должны, кружась, попасть на
веретено.
Если бы я забылась хоть на минуту, то пришлось бы дрожать за весь
мир. Часы считаются, годы бегут и затем ткач получает готовый моток475.
(Являются три Фурии476.)
Герольд. Тех, которые войдут теперь, вы, как бы ни были сведу­
щи в познании древних сказаний, на первый взгляд не узнаете. Личнос­
тей, причинивших в действительности много зла, примете вы, увидя их,
за самых желанных гостей.
Это — Фурии! Поверит ли этому кто-нибудь, найдя их с виду преле­
стными, дружелюбными, благодетельными и молодыми? Но попробуй­
те с ними поговорить, и вы убедитесь, как, несмотря на кроткую голуби­
ную наружность, они умеют жалить не хуже змей.
Хотя они и коварны, но в нынешний день, когда каждый глупец вы­
ставляет напоказ свои недостатки и ими хвалится, они точно так же не
хотят хитрить, выставляясь ангелами, и объявляют себя прямо язвой и
городов, и сел.
Але к т о. Спасенья вам не будет! Вы нам доверитесь, потому что алы
красивы, молоды и умеем приласкать по-кошачьему. Если кто-нибудь из
вас заведет красотку — мы будем ему сперва легонько щекотать уши на­
говорами, а затем смело и решительно заявим, что она строит глазки и
тому, и другому; что она и глупа, и горбата, и хромает. Если это будет даже
невеста, мы уроним в его глазах и ее. Сумеем обработать на этот лад и
невесту! Нашепчем ей, что милый ее дружок несколько недель тому назад
очень некрасиво отзывался о ней перед какой-нибудь другой. Если они
после этого даже помирятся, то малая толика яду все-таки останется.
Мегера. Это будут еще только невинные шутки; а затем примусь
за дело я и сумею, во всяком случае, отравить самое лучшее счастье. Че­
ловек изменчив так же, как и время.
Всякий, даже схвативший в руки желаемое, скоро к нему привык­
нет и будет непременно мечтать о желаемом еще больше; начнет бегать
от теплоты солнечных лучей, задавшись страстным желанием, чтобы лед
растаял.
Обращаться с такими людьми я умею. Призову на помощь верного
Асмодея477, чтобы посеять в подходящий час раздор и разрознить сошед­
шиеся парочки.
Тизифона. Вместо злоязычья действую я против негодяев пря­
мо кинжалом и ядом. Как бы кто кого ни любил — рано или поздно
погибель постигнет каждого.
Считаемое сладчайшим сегодня, превратится, перебродив, в желчь
завтра. Не помогут тут никакие просьбы, никакие предосторожности!
Раз дело сделано — надо его искупить.
О пощаде не моли никто! Моленья эти слушают скалы! Слышите?
эхо повторяет слово “мщенье” Кто изменил — тот не должен жить!
Герольд( Фуриям). Не угодно ли вам теперь отойти в сторону, по­
тому что приближающееся не вашей породы. Видите, как надвигается
целая гора, гордо увешанная цветными коврами478. На голове длинные
клыки и хобот, напоминающий своею гибкостью змею. Дам вам по сек­
рету ключ к разгадке того, что вы видите. На шее сидит прекрасная жен­
щина и ловко управляет шагами животного с помощью небольшой па­
лочки. Другая женщина величественно стоит выше первой, на спине, ок­
руженная таким сиянием, что глаза мои им ослеплены. По сторонам
идут еще две благородные женщины в оковах. Одна угнетена страхом, а
другая, напротив, весела и радостна. Первая желает свободы, а вторая
чувствует себя свободной. Пусть теперь все заявят, кто они такие.
Боязнь. Чадящие факелы, лампы и светочи тускло сверкают сре­
ди смущенного праздника, среди этих лживых личин! Ах, как крепко
держит меня моя цепь!
Прочь, смешные шуты! Ваше гримасничанье будит во мне подозре­
ния. Все мои противники сговорились теснить меня в эту ночь.
Друг сделался моим врагом. Я узнала его под маской. Он хотел меня
убить и, узнанный мной, поспешил скрыться.
О, как желала бы я убежать куда бы то ни было — хоть совсем прочь
со света! Но ведь там грозит полное уничтожение, и эта мысль удержи­
вает меня между мраком и ужасом.
Н а д еж да. Привет мой вам, дорогие сестры479! Вы веселились в ма­
скараде и вчера, и сегодня; но я знаю наверное, что завтра намерены вы
явиться без масок480. Если мы не особенно хорошо себя чувствуем здесь,
при свете факелов, то завтра, ясным днем, с полной свободой погуляем и
вместе, и врозь по прекрасным полянам; будем по прихоти отдыхать или
резвиться и беззаботно стремиться вперед, ни в чем себя не стесняя!

191
Желанные гости везде, входили мы с этой уверенностью и сюда. Ведь
есть же где-нибудь, наверное, хорошее!
Мудрость. Двух из величайших врагов человечества, Боязнь и
Надежду, держу я в цепях, не позволяя им приблизиться к обществу.
Ваше спасение там, где не будет их. Я веду живого колосса с башней на
спине, и вы видите, как покорно он идет, шаг за шагом, по крутым тро-
пинкам.
А вверху, над зубцами, восседает богиня с деятельными широкими
крыльями, готовая ринуться для приобретения всего куда бы то ни было.
Слава и блеск окружают ее, далеко бросая лучи свои во все стороны.
Она зовется Победой — богиней всякой деятельности.
Зоило-Терсит481. Хо, хо! явился я кстати, чтобы хорошенько от-
делать вас всех! Главная моя цель, впрочем, госпожа Победа, — та самая,
что стоит наверху. Распустив пару своих белых крыльев, воображает она
себя орлом и думает, что, где бы она ни появилась, ей принадлежит все —
и народы, и земли. Но там, где свершается что-либо прославленное, я бы-
ваю недоволен. Возвысить низкое, уронить высокое, выпрямить, что кри-
во, и согнуть, что прямо, — вот что доставляет мне удовольствие, и в этом
духе действую я на всем земном шаре.
Герольд (бьет Зоило-Черсита). Вот тебе, подлая собака, удар свя-
щенной палкой482! чтобы ты скорчился и завертелся! Но что я вижу? —
двойной карлик свертывается в какой-то отвратительный клубок. Чуде-
са! Клубок раздувается, как яйцо; лопается пополам, и из него выходят,
как пара близнецов, ехидна и летучая мышь! Одна извивается в пыли;
другая, черная, летит к потолку. Обе хотят, вырвавшись на свободу, сой-
тись вновь. Не желал бы я быть в их обществе третьим.
Голоса в толпе. Смелей! — Там уже танцуют. — Нет, мне хо-
телось бы отсюда убраться. — Чувствуешь ты, как нас оплетают эти кол-
довские отродья. — Мышь задела меня крыльями за волосы, а змея про-
ползла по моей ноге. — Никто не ранен, но страха натерпелись все. —
Испорчено все удовольствие. — Это проделка мерзавцев.
Герольд. С тех пор, как обязанность Герольда в маскарадах пору-
чена мне, я с полным усердием наблюдал, чтобы не прокралось в дверь
этого места удовольствий что-нибудь, могущее принести вам вред. Об
этом старался я непоколебимо и неуклонно; но теперь боюсь, как бы ша-
ловливые призраки не пробрались через окна и не поставили меня в не-
возможность защитить вас от их проказ и чародейства. Если мне показал-
ся подозрительным даже исчезнувший карлик, то я вижу, что сюда с си-
лой врывается что-то новое. Значение являющихся фигур я был бы готов
объяснить вам по своей должности охотно; но чего не понимаю, того не
могу и объяснить. Помогите сделать мне это вы все. Видите ли вы, как что-
то появляется среди толпы? Это великолепная, запряженная четверкой

192
колесница. Подвигается она чудным образом, не раздвигая толпы. Тес-
ноты я не вижу нигде! Вокруг сверкают, рассыпаясь, какие-то цветные
звезды, точно блестки волшебного фонаря. Близится все это с шумом,
похожим на ураган. Раздайтесь, раздайтесь! Я дрожу от страха483.
Мальчик-возница (с колесницы). Стойте, бегуны! Сложите
ваши крылья! Повинуйтесь знакомой узде! Смиритесь, если я вас сми-
ряю, и беситесь, если я стану вас погонять. Воздадимте честь этому мес-

ту. Взгляните, как растет число наших почитателей. Толпа теснит толпу!
За дело, Герольд! Спеши по своей обязанности возвестить о нашем при-
бытии и назвать нас по именам, прежде чем мы от вас удалимся. Мы
ведь аллегории, и ты должен знать, что изображаем.
Герольд. Назвать тебя, не зная, кто ты, я не могу, а потому по-
пробую лучше описать.
Мальчик. Попробуй!
Герольд. Во-первых, должно сознаться, что ты молод и красив. Ты
юноша, расцветший еще только наполовину, но женщины могут смот-
реть на тебя как уже на взрослого. Ты обещаешь быть ловким ухажива-
телем и опасным их соблазнителем.
Мальчик. Недурно сказано! Но продолжай! старайся разгадать
загадку вполне!
Герольд. Смотря на блеск черных твоих глаз и темноту кудрей,
на которых сверкает блестящая повязка, а также видя, как грациозно

193
7 Фауст
ниспадает от плеч до пяток твоя обшитая блестящей каймой мантия, мож­
но было бы принять тебя за девочку; но ты, наверное, ценишься девочками,
на радость им и горе, уже теперь. Побывать в их школе ты рке успел484.
Мальчик. Ну, а кто, по-твоему, вот этот, величаво сидящий на
троне485?
Герольд. Он кажется мне богатым и милостивым королем. Благо
тому, кто сумеет заслужить его благосклонность. У него нет иной цели,
как зорко присматриваться, нет ли где-нибудь нужды. Помогать людям
считает он большим счастьем, чем наслаждаться богатством самому.
Мальчик. Не останавливайся на том, что сказал. Ты должен опи­
сать его подробней.
Герольд. Истинно достойное описано быть не может. Смотря на
его здоровое, похожее на полный месяц, лицо, свежие губы, цветущие,
красующиеся под великолепным тюрбаном щеки и богатые складки
одежды, что можно прибавить еще к описанию его наружности? Он ка­
жется мне повелителем.
Мальчик. Это Плутус! Плутус — бог богатства, явившийся сюда во
всем своем величии. Великий император жаждет с ним познакомиться.
Герольд. Расскажи нам теперь подробности о себе. Как и что?
Мальчик. Я расточительность! — я поэзия! — я поэт, то есть че­
ловек, достигающий совершенства, только когда он растратит всю свою
собственность486. Поэтому я богат! Богат неисчислимо и считаю себя в
этом отношении равным Плутусу. Я оживляю и украшаю его пиры и
празднества, давая то, чего недостает ему.
Герольд. Тебе идет даже твое хвастовство. Но покажи теперь нам
свое искусство.
Мальчик. Смотрите: мне стоит только щелкнуть двумя пальца­
ми, чтобы с колесницы посыпались блестящие искорки. (Щелкает.) Вот
вам жемчужное ожерелье! Получайте уборы для шеи, для ушей, гребни,
безукоризненные диадемы, богатейшие перстни. Около меня вспыхива­
ют также огоньки, ожидая места и времени, когда они могут вспых-
нуть487.
Герольд. Как эта прелестная толпа на все бросается и все хватает!
Раздатчик совсем стеснен. Видя, как драгоценности сыплются из его рук,
можно счесть это сном. Каждый хватает, где и что может! Но, кажется,
ждет нас новый фокус. Что бы ни схватил, замечаю я, с такой жадностью
ловящий, пойманное выгоды ему не приносит: подарок только льстит,
а впрок нейдет. Жемчужное ожерелье рассыпается, и в руках схвативше­
го остается горсть копошащихся жуков! Бедный простофиля их бросает,
а они начинают летать и жужжат над его головой. У других вместо солид­
ных вещей оказываются в руках капризные бабочки. Как ловко умеет этот
плут много обещать, а дает вещи, похожие на золото только блеском

194
Мальчик. Хотя ты, как я заметил, умеешь докладывать о масках,
но понять сущность, скрывающуюся под этой наружной оболочкой,
придворному Герольду не по способностям. Для этого надо быть более
проницательным. Я, впрочем, старательно избегаю возбудить чье-либо
неудовольствие. К тебе обращаюсь я, повелитель, с речью и вопросом.
(Обращается к Плутусу.) Ответь, не мне ли поручил ты управлять тво-
ей ретивой четырехупряжной колесницей? И не исполнял ли я, соглас-
но с твоими указаниями, поручение это всегда счастливо и успешно? Не
завоевывал ли для тебя, летая на смелых крыльях, пальмовые ветви?
Вспомни, как часто с неизменяемым счастьем вступал я за тебя в состя-
зания! А когда лавры украшали твое чело, разве не моя умелая рука их
сплетала?
Плуту с. Если мое свидетельство требуется, то признаю охотно,
что действительно дух от духа моего488; что поступаешь ты всегда соглас-
но с моими мыслями и даже более богат, чем я. Прибавлю, в награду за
твою службу, что венок из зеленых ветвей ценю я более всех моих про-
чих корон489. Провозглашаю перед всеми правдивое слово, что ты воз-
любленный мой сын, к которому я благоволю490.
М а л ь ч и к (обращаясь к толпе). Смотрите! я рассыпал вокруг луч-
шие мои дары. То там, то здесь сияют над головами некоторых присут-
ствующих зажженные мной огоньки492. Они перелетают с головы на го-
лову. На одной держатся дольше, с другой исчезают мгновенно; но и
удерживаясь, редко струятся пламенем вверх, причем даже в этом слу-
чае светят недолго; у большинства же тухнут, печально догорев, раньше
чем их успеют рассмотреть.
Женские голоса. Вон там, на верху колесницы, сидит, должно
быть, какой-нибудь шарлатан492, угнездившись, точно сыч493. Похож он
на скомороха, отощавшего от голода и жажды. Таких людей не видал
никто. Его не за что даже ущипнуть.
Тощий. Прочь от меня, противное женское отродье! Знаю, что для
тебя желанным гостем я никогда не бываю. В те времена, когда женщи-
на заботилась еще о домашнем очаге, я назывался Скупостью. Тогда был
в хозяйстве добрый порядок. В дом плыло больше добра, чем уходило из
него. Я заботился о сундуках и шкапах. Пусть это было даже пороком,
но теперь, в новые времена, когда женщина позабыла бережливость и
когда, по примеру всех неисправных плательщиков, у нее явилось боль-
ше желаний, чем есть в кармане талеров, — плохо стало приходиться
мужу! Куда он ни взглянет, везде находит только долги. Если жена что-
нибудь и зарабатывает, то растрачивает494 это на себя или на милых
дружков. Есть и пить предпочитает в компании пустых ухажеров. Все
это заставляет меня любить золото еще больше — и вот чем я объясняю,
что слово «скупость» — мужского рода495.

195
Одна женщина. Пусть это чудовище скаредничает со своими
чудовищными драконами496. Все, что он сказал, ложь и клевета! Он хочет
раззадорить мужчин, точно мы мало от них терпим и без того.
Женские голоса. Пугало!.. Надавайте ему пощечин!.. Не взду-
мал ли этот испитой нам грозить!.. Очень мы испугаемся его рожи!.. Дра-
коны ведь сделаны из жердей и картона. Нападайте на него смело.
Герольд. Во имя моего жезла — смирно! Мое вмешательство,
впрочем, кажется, едва ли будет нужно. Взгляните, как яростные чудо-
вища распускают в завоеванном ими пространстве свои двойные кры-
лья. Гневно раскрываются усыпанные зубами и изрыгающие пламя их
пасти. Толпа бежит! Место очищено. (Плуту с-Фауст скодит с ко­
лесницы.) Смотрите! Как величественно он сходит! Драконы по его зна-
ку задвигались. Вот они снимают с колесницы ящик с золотом и сидящей
на нем Скупостью. Он стоит уже у его ног. Чудно все это произошло.
П л у т у с (мильчику). Ну, вот ты облегчен от удручавшей тебя слиш-
ком большой тяжести. Можешь бодро и свободно воспарить к твоей
сфере. Она ведь не здесь, где теснятся около нас смущенные, дикие, ис-
каженные лица. Твое место, где все ясно, как ясень ты сам; где ты при-
надлежишь одному себе и себе же одному доверяешь; где царствуют
прекрасное и доброе! В уединении должен ты жить!.. Среди него твори
твой мир497.
Мальчик. Считаю я себя твоим достойным посланником и люблю
тебя как твой близкий родственник! Где ты — там довольство, а где я — там
каждый чувствует себя приобретшим что-нибудь хорошее. Среди противо-
речий жизни люди часто колеблются — предаться ли им тебе или мне. Твои
последователи, конечно, могут беззаботно предаваться праздности; но для
последовавших за мной дело всегда найдется. Деятельность моя не тайная.
Чтобы открыть себя, стоит мне только дохнуть. Прощай же! Ты благосклон-
но смотришь на мое счастье; но если шепнешь только слово, я немедля вер-
нусь к тебе вновь498. (Ус3жаст вместе с колесницей.)
Плуту с. Пришло время освободить от оков сокровища. Замки
открою я прикосновением герольдова жезла. Смотрите, дело сделано: в
медном котле кипит золото, точно кровь. В нем пока еще плавают ко-
роны, цепи, перстни; но все это грозит растаять и поглотиться общей
массой.
Крики в толпе. Смотрите, смотрите! Как великолепно пенит-
ся! — Вскипает в ящике до краев! — золотые сосуды плавятся — обра-
щаются в отчеканенные кружки! — Червонцы прыгают точно прямо из-
под пресса. — О, как это зрелище волнует мне грудь!.. Как это соответст-
вует всем моим желаниям!.. Все, что я желал, — передо мною на полу!..
Предлагают — пользуйтесь. — Стоит только нагнуться, чтобы сделаться
богатым. — А мы постараемся быстрее молнии овладеть всем ящиком.

196
Герольд. Куда вы лезете, глупцы? На что надеетесь? Ведь это толь-
ко маскарадная забава. Разве от сегодняшнего вечера можно ожидать
чего-нибудь большего? Неужели вы в самом деле вообразили, будто вам
будут раздавать золото и ценности? В этой забаве совершенно достаточ-
но будет для вас жетонов. О, глупцы! Искусную подделку принимаете вы
за правду. На что вам в таком случае истина? Глупейшую мечту старае-
тесь вы схватить обеими руками! К тебе обращаюсь, Плутус, герой мас-
карада! Разгони эту челядь.
Плутус. Для этого достаточно будет твоей палки. Ссуди мне ее на
короткое время. Я обмакну ее в растопленную, горячую массу. Ну, мас-
ки! теперь берегитесь! Какие засверкали молнии! Какие посыпались ис-
кры! Палка объята пламенем. Кто подойдет близко — будет нещадно
сожжен. Ну, я начинаю!..
Крики в толпе. Беда! — с нами покончено! — Беги кто куда
может! — Назад! Назад! Стойте! Не напирайте! — Мне так и брызнуло
искрами в лицо! — А мне кажется, что каленая палка давит мне пле-
чи! — Погибли мы! — Погибли все! — Назад вы, маски! — Назад, глупая
толпа!.. Ах, улетел бы я отсюда, будь у меня крылья!
Плутус. Осадили всех, но, кажется, никто не сожжен. Хотя страх
толпу разогнал, но, желая поддержания порядка, я черчу для всех запо-
ведный круг499.
Герольд. Славный совершил ты подвиг! Премного благодарен я
за него твоему могуществу.
Плутус. Дело, любезный друг, еще не кончено. Беспорядок гро-
зит впереди500.
Скупость. Теперь, кажется, можно, если кто пожелает, удобно
рассмотреть все стеснившееся в кругу общество. Вперед, конечно, как
всегда, протискались женщины. Они ведь суются везде, где можно по-
глазеть или чем-нибудь полакомиться. Моя особа не заржавела еще сов-
сем, и потому хорошенькая женщина кажется мне хорошенькой по-
прежнему. А так как приволокнуться мне сегодня ничего не стоит, то я и
намерен заняться этим делом. В очень большой толпе слова, однако, часто
не долетают до ушей с полной ясностью; а потому я благоразумно попро-
бую (и надеясь в том успехе) высказать мои мысли выразительной панто-
мимой. Если недостаточно будет для этого рук, ног и телодвижений, то
постараюсь подняться на хитрость. Вылеплю что-нибудь из золота, как из
глины. Металл этот легко ведь превращается во что угодно5°1.
Герольд. Что затеял этот тощий дурак? Голодный вздумал тоже
острить! Вижу, собирает он куски золота; мнет их в руках, размягчает,
скатывает в шарики, лепит что-то безобразное! Вот пошел к женщи-
нам: они визжат, разбегаются, не соблюдая даже приличия. Негодяй, как
кажется, на пакости мастер. Боюсь, чтобы забава его не оскорбила нрав-

197
ственности. Допустить этого я не могу. (Плутусу.) Дай, прошу, мою пал-
ку, чтобы его прогнать.
Плутус. Он не предчувствует, что нам грозит извне502. Пусть про-
должает покамест свои дурачества. Скоро ведь придется ему прекратить
их поневоле. Постановление мое хоть и имеет силу, но необходимость
еще сильней503.
Шум и пение (за сценой). Дикая толпа приближается. Спусти-
лась она с вершин гор и поднялась из лесистых долин. Ничто не может
ей противостоять. Они чувствуют своего великого Пана504. Они знают,
чего не знает никто505, и шумно вторгаются в опустевший круг.
Плутус. Знаю хорошо и вас, и вашего великого Пана. Согласно
свершили вы смелое шествие. Я также знаю кое-что, чего не знают дру-
гие506, и потому обязательно открываю вам вход в замкнутый круг. Да
будет благоприятна судьба вашему появлению! Могут случиться чудеса.
Вы не знаете, куда стремитесь, и этого не предвидите.
Дикая песня. Разряженный мишурный народ! Являетесь вы в
грубом виде, в диком виде! Бежите вы вприскочку. Все в вас нелепо, все в
вас неуклюже507.
Фавн ы508. Несется в веселой пляске толпа Фавнов с дубовыми вен-
ками на всклокоченных головах. Заостренные уши, выглядывающие
сквозь космы волос, приплюснутые носы и широкие рожи — все это не
вредит нашим успехам среди женщин. Какой бы красотке не протянул
Фавн неуклюжую руку, приглашая с ним поплясать, вряд ли она ему от-
кажет.
Сатир509. За Фавнами бежит вприпрыжку Сатир с козлиными
кривыми ногами. Крепкие, сильные ноги ему нужны. Для него раздолье
карабкаться, как козы, на вершинах гор. Освежившись на свободном
воздухе, задирает он насмешками и детей, и женщин, и мужчин, вооб-
ражающих, что они тоже наслаждаются жизнью в тумане и дыму своих
долин, между тем как свежий, безмятежный мир горных высей принад-
лежит исключительно ему одному.
Гномы520. Вот, семеня короткими ногами, является и толпа карли-
ков. Ходить стройно, парами они не любят. В платьях из мха и со сверка-
ющими лампочками в pyκax5n, быстро движутся они толпами, копо-
шась, точно светящиеся муравьи, и все работают только для себя, пере-
крещиваясь друг с другом в непрерывной беготне.
Близкие родственники добрым домашним духам522 и хорошо изве-
стные как хирурги скал, выпускаем мы кровь из горных жил310, гро-
моздим в кучи металлы, и везде нас приветствуют утешительными воз-
гласами: счастливо выбраться524! Это говорится с хорошим намерением.
Мы добрые друзья людей; но, правду говоря, случается, что вынесен-
ное нами из земли на свет золото побуждает к воровству и разврату.

198
Нет недостатка гордым людям и в добываемом нами железе, которое
они употребляют для выдуманных ими огульных смертоубийств515.
Те, которые не соблюдают трех заповедей516, равно не обращают вни­
мания и на остальные. Но ведь все это совершается не по нашей вине,
а потому будьте ко всему этому так же снисходительны, как снисходи­
тельны мы.
Великаны517. Зовут нас дикими людьми и хорошо знают на Гар­
це. Голые и сильные, идем мы толпой, как и следует великанам! Ствол
сосны в правой руке, а по телу перевязь из ветвей и листьев. Такой стра­
жи, как мы, нет даже у самого Папы.
Нимфы518(поют хором, окружив великого Пана). Он приближа­
ется!.. Всемирное все519! Он олицетворен в виде великого Пана! Пусть ок­
ружат его самые прелестные из нашего круга!.. Пусть танцуют около
него в самой веселой пляске, потому что он, хотя добр и серьезен, но
любит в то же время, чтобы все окружающие его веселились. Под голу­
бым сводом неба живет он всегда бодрый, но его убаюкивает журчание
ручейков и манит к покою веянье зефира. Поэтому, когда в полдень он
успокоится сном, то в час этот не смеет шелохнуться ни один листок на
дереве. Здоровый бальзамический запах трав наполняет тихий дремлю­
щий воздух, а Нимфы, не смея пошевелиться, засыпают в том положе­
нии, в каком была каждая. Зато, когда он неожиданно проснется и могу­
чий его голос прозвучит как громовой раскат или шум бурного моря, то
никто не знает, куда деться от страха. Храброе войско разбегается вмиг,
и трепет объемлет даже героя. Воздайте же честь тому, кто честь заслу­
жил, и возгласите хвалу приведшему нас сюда!
Депутация гномов(обращаясь к великому Пану). Если блес­
тящее богатство, пронизывающее золотыми жилами грудь скал, пови­
нуется и открывает свои тайники только перед мудрым волшебным
жезлом520, то полученное милостиво раздаешь ты при дневном свете
всем; мы же, подобно Троглодитам521, остаемся в подземных глубинах.
Мы только что открыли дивный источник, обещающий без труда
доставить то, достижение чего казалось почти невероятным.
От тебя зависит исполнить это дело. Прими его под твое покрови­
тельство. Сокровища, попавшие в твои руки, приносят ведь благо всему
миру!
Плутус (Герольду). Мы должны теперь взглянуть на дело серьез­
но и смело дать свершиться тому, что должно свершиться. Бодрость тво­
его духа несомненна, но сейчас наступит нечто ужасное — ужасное до
того, что откажутся ему верить и современники, и потомство522. Ты, вер­
но, должен будешь записать случившееся в протокол.
Герольд (схватив жезл, который Плутус держал в руке). Кар­
лики тихонько ведут великого Пана к источнику огня523, который то

199
вскипает, поднявшись вверх, то опять опускается, оставляя открытой
мрачную пасть. Вот, вот кипенье и пламя возобновились! Великий Пан с
довольным лицом смотрит на изумительное чудо, любуясь, как огнен­
ная пена разлетается жемчужными брызгами направо и налево. Как
можно доверяться таким опасным вещам? Вот он наклоняет голову, что­
бы заглянуть в огненную глубину, но туда внезапно падает его отвязав­
шаяся борода. Кто бы мог быть этот безбородый человек524? Поспешно
хватается он рукой за подбородок и скрывает этим свое лицо. Опасность
грозит нешуточная. Борода пылает! Огонь быстро перескакивает на ко­
рону, на голову, на грудь и зажигает их! Праздник кончается бедой! Тол­
па бросается тушить огонь, но спастись от него никто не может сам! Как
пламя свирепствует! Как растет! Одно пылающее место зажигает дру­
гое! Объятый страшной стихией, пылает весь маскарад! Но что я слышу?
Какая новость перелетает из уст в уста, из уха в ухо? О, на веки несчаст­
ная ночь! Какую беду ты нам принесла! Завтра объявится то, чего не хо­
телось бы знать никому. Я уже теперь слышу, как кричат, что подобную
беду приходится терпеть императору!525 О, если бы ужасная правда была
иной! Ведь с ним сгорит и вся его свита! Да будут прокляты выдумавшие
нарядить его в смолистые сучья526 и завести здесь дикое веселье всем на
погибель! О, юность, юность! Неужели никогда не будешь знать ты меры
твоим увлеченьям? А ты, высокий сан! неужели никогда не научишься
ты разумно употреблять твою власть? Пылает уже лес527. Острые языки
огня взвиваются кверху и жгут деревянные балки потолка. Пожар угро­
жает сделаться общим. Мера бед переполнилась! Не могу даже предста­
вить себе, что может нас спасти. В одну ночь великолепный император­
ский дворец будет превращен в груды пепла!
Плутус. Довольно страха! Пора прийти на помощь. К делу, могу­
чая сила волшебного жезла! Пусть от твоего удара содрогнется и загремит
земля! Ворвись, внешний воздушный океан, и наполни зал благоухающей
прохладой! Надвиньтесь, влажные туманы, налетите, тяжелые тучи, и ох­
ватите этот пылающий хаос! Струитесь потоками дождя! Бушуйте!
Крутитесь, маленькие облачка, бросайтесь во все стороны! Испаряйте
свою влагу без торопливости528, боритесь с силою огня везде! Успокаи­
вающие и влажные, превратите игру этого поддельного огня в шумя­
щий дождь529. Если вздумали грозить нам гибелью духи, то должны
прийти на помощь маги.
ПАРК, ОСВЕЩЕННЫЙ СОЛНЦЕМ

(Император придворные Фауст и Мефистофель,


одетые прилично, но без претензий. Оба преклоняют колени перед
императором.)

Фауст.
ростите нам, властитель, маскарадную шутку пожара.
Император (делая им знак встать). Чем чаще будете вы забав­
лять меня такими шутками, тем лучше. Окруженный пылающей атмо­
сферой, я воображал себя Плутоном! Скалистая бездна, черная, как ночь
и уголь, пылала передо мною огненными языками! Дикое пламя взвива­
лось то там, то здесь тысячами снопов, сливаясь над головой моей высо­
ким огненным куполом, сгоравшим и ежеминутно вновь возникавшим!
Через прогалины пламенных столбов видел я, как метались вдали вере­
ницы народов, как соединялись в огромную толпу и воздавали мне обыч­
ные почести530. Среди них узнал я немало моих придворных — сам же
казался себе повелителем огненных саламандр.
Мефистофель. И ты действительно повелеваешь ими, потому
что власть твою признают все стихии! Покорность огня ты уже видел.
Попробуй броситься в море, в то место, где кипит и пенится оно с осо­
бенной яростью — увидишь, что едва нога твоя коснется усыпанного
драгоценными перлами дна, влага сольется над головой твоей дивным
сводом, и светло-зеленые, с пурпурными гребнями, волны531 построят
над тобой, как центром их движения, очаровательное жилище. Дворец
этот будет двигаться за тобой, куда бы ты ни направил шаги. Водяные
стены, точно получив жизнь, будут со скоростью стрел звучно метаться
из стороны в сторону. Морские чудовища изумленно столпятся при виде

201
нового для них зрелища твоего спокойного величия! Драконы, блестя
золотом чешуи, будут весело играть кругом. Посмеешься ты над ярос-
тью акулы, разинувшей перед тобой свою пасть! Как ни выражал тебе
твой двор постоянно свое восхищение, но такой толпы, какою будешь
ты окружен тогда, не случалось тебе видеть даже среди твоих придвор-
ных. Не ощутишь ты недостатка и в нежно-пленительных картинах.
Будут подплывать к великолепному дворцу из вечно прохладных глу-
бин любопытные Нереиды — молодые, как рыбки, с боязливым, хотя
и соблазнительным видом; прочие же с благоразумно сдержанным.
Молва о прибытии нового Пелея дойдет, наконец, до Фетиды. Она про-
тянет ему руку и уста для поцелуев, пригласив появиться на высотах
Олимпа532,
Император. Ну, воздушные пространства я предоставляю тебе.
Взойти на ступени этого трона никогда не будет поздно.
Мефистофель. Но земля, повелитель, ведь уже принадлежит
тебе вся533.
И мператор. Скажи, какой счастливый случай привел тебя сюда
прямо из царства тысячи одной ночи534? Ты красноречив, как Шехера-
зада, и я обещаю осыпать тебя высшими моими милостями. Будь всегда
возле, чтобы развлекать меня в те так часто повторяющиеся минуты,
когда становятся мне противны дрязги вашей обыденной жизни.
Кастелян (поспешно вкодя). Наисветлейший! в жизнь не случа-
лось мне являться к тебе с вестью более счастливой, чем та, которую я
приношу! Громко заявляю в твоем присутствии, как я восхищен! Счеты
погашены все до последнего. От процентных тисков мы освободились
тоже. Адские мои муки кончены! Такого блаженства не ощутил бы я
даже в раю!
Военачальник (вхобя вслед). Жалованье солдатам уплачено;
войско обязалось служить по-прежнему. Ладскнехты ободрились, точно
в них влили свежую кровь; а трактирщики и девчонки просто ликуют!
Император. Как вы запыхались! Как сияют радостью ваши лица!
Что заставило вас прибежать сюда так поспешно?
Казначей (ука3ывия ни Фауста и Мефистофеля). Спроси их, ви-
новников всего дела.
Фауст. Докладывать дела следует канцлеру.
Канцлер (медленно выступая вперед). Удалось мне дожить на
старости до радостного дня. Взгляни на этот дарованный нам судьбой и
богатый последствиями листок535, чьей помощью былое зло преврати-
лось во благо. (Читает): “Да будет ведомо каждому, кто ведать пожела-
ет, что листок этот объявляется имеющим ценность тысячи крон. Стои-
мость эта обеспечивается верным залогом тех бесчисленных богатств,
которые скрыты в недрах принадлежащих государству земель. Приня-

202
ты меры, чтобы сокровища эти были добыты и употреблены на возме-
щение долга536.
И мператор. Да это преступление! Чудовищный обман! Кто ос-
мелился подделать монаршую именную подпись? Неужели такой про-
ступок остался безнаказанным?
Казначей. Вспомни, государь, что сделал эту подпись ты сам, и
не далее как сегодня ночью. Когда стоял ты в образе великого Пана,
канцлер и мы подошли к тебе со словами: “Доставь, государь, себе вели-
кое праздничное удовольствие, облагодетельствовав твой народ одним
взмахом пера537!” Ты тотчас же красиво начертал свое имя; тысяча копи-
ровалыциков воспроизвела в течение ночи подпись тысячами же. А для
того, чтобы милость стала доступна каждому, мы отпечатали листки вся-
ких цен: в десять, тридцать, пятьдесят и сто монет. Ты не можешь себе
представить, каким благодеянием стало это для народа! Взгляни, до чего
все ожило и ликует в твоей столице, казавшейся еще так недавно заплес-
невевшей, как смерть. Имя твое, конечно, всегда счастливило мир, но ни
разу еще не приветствовалось оно с таким восторгом. Вперед забудут
даже буквы азбуки, кроме тех, которыми пишется твое имя538. Оно ста-
ло знаком блаженства для всех.
Император. И подданные мои принимают эту бумагу за чистое
золото? Двор и войско соглашаются получить ею свое жалованье? Как я
ни изумлен, но согласиться с очевидным надо поневоле.
Кастелян. Разлетевшиеся листки невозможно поймать вновь.
Они распространяются с быстротою молнии. Лавки менял стоят отво-
ренными с утра до ночи. Золото и серебро выменивают на листки даже с
уступкой. Получив их, бегут в лавки мясников, пекарей, в трактиры. По-
ловина мира думает только о кутежах, а другая о том, чтобы щегольнуть
новыми платьями. Купцы отрезают, портные шьют. Вино в погребах
льется рекой при криках: “да здравствует император!”, в кузнях же ва-
рят, жарят и без умолку стучат тарелками.
Мефистофель. А кто вздумает одиноко прогуляться по терра-
сам города, тот встречает толпу красавиц, разряженных в пух и прах.
Завидя такого дурака, красотка, кокетливо спрятав один глазок за опа-
хало из павлиньих перьев, улыбнется, и любовное дело сладится гораздо
скорей, чем с помощью красноречия и любезных острот. Новые деньги
избавляют от труда носить тяжелые кошельки и мешки. Листочки легко
спрятать в грудной карман. С любовными письмами спариваются они в
этом месте превосходно. Попы благочестиво носят их между листами
молитвенников, а солдаты получили возможность легче двигаться, осво-
бодясь от тяжелых поясов539, Я прошу, ваше величество, меня простить,
если, говоря об этом деле, я вдался в описание мелочей и тем умалил
великое его значение.

203
Фауст. Неисчислимые сокровища, глубоко спрятанные в недрах
твоих земель, лежат там без всякой пользы. Самая широкая мысль по-
чувствовала бы себя ограниченной, если бы вздумала счесть эти богатст-
ва! Самая пылкая фантазия, в высочайшем своем полете, не была бы в
состоянии это сделать; но возвышенные умы, способные проникать в
глубину вопросов, имеют к бесконечному бесконечное доверие.
Мефистофель. Такие бумажки, заменяя золото и драгоценно-
сти, в высшей степени удобны. Имея их, знаешь, что имеешь. С ними
нет надобности ни торговаться, ни прицениваться. При попойках или
в делах любви можно с помощью их наслаждаться вволю. Если понадо-
бится металл, то под рукой меняла; а в случае недостатка монеты и у
него можно металл выкопать. Наконец, для того, чтобы погашать вы-
пущенные бумажки, пригодятся, в крайнем случае, драгоценные сосу-
ды и цепи. Таким образом, скептически смеющиеся над этой опера-
цией будут, во всяком случае, посрамлены. Кто раз привыкнет к этой
системе, не захочет другой. В принадлежащих императору странах,
наверное, не будет впредь недостатка ни в золоте, ни в драгоценнос-
тях, ни в бумажках.
И мператор. Государство обязано вам восстановлением своего
благосостояния, а потому награда за такое дело должна, по возможнос-
ти, быть равна с заслугой. Отныне вверяется вам попечение о подзем-
ных сокровищах нашей страны с назначением вас их достойными стра-
жами. Вам хорошо известны те дальние, сокровенные места, где богат-
ства эти зарыты, а потому пусть раскопки делаются не иначе, как только
по вашему указанию. Соединитесь же теперь, распорядители наших со-
кровищ540! Принимайтесь бодро за исполнение высоких ваших обязан-
ностей, и да будет в трудах ваших счастливое соединение обоих миров:
надземного и подземного.
Казначей. Несогласий между нами не должно быть впредь ни-
каких. Я очень рад, получив в товарищи колдуна. (Укодит с Фаустом.)
Император. Намереваясь одарить всех служащих при моем
дворе, я желаю знать, какое употребление сделает из моих подарков
каждый.
П аж (принимая подарок). Я заживу весело, счастливо и без забот.
Другой (тоже). Я сейчас же куплю моей красотке перстень и
цепь.
Камергер (тоже). Я буду впредь пить, улучшив мое вино вдвое
по качеству и увеличив вдвое же его количество.
Другой (тоже). А у меня начинают уже прыгать в кармане иг-
ральные кости.
Знаменосный барон542 (пораздумав). Я погашу долги моего
замка и моих земель.

204
Другой (тоже). А я приложу полученное сокровище к тем, кото­
рые у меня уже накоплены.
Император. Я думал, что в вас возбудятся охота и рвение к ка­
ким-нибудь новым подвигам; но кто вас хорошо знает, поймет ваши на­
мерения легко. Вижу, что какими бы сокровищами вас ни осыпали, вы
останетесь, чем были прежде.
Шут542 (входя). Вы сыплете милостями; нельзя ли уделить что-ни­
будь и на мою долю?
Император. Как! Ты еще жив? Подаренное ты, наверное, про­
пьешь?
Шут. В ваших волшебных бумагах я понимаю мало толку543.
Император. Еще бы понимал! Ты, во всяком случае, употребишь
их дурно.
Шут. Вон сколько сыплется их еще. Не знаю, что мне с ними делать.
И мператор. Бери, бери! Это на твою долю, (уходит.)
Шут. Значит, в моих руках пять тысяч крон?
Мефистофель. Ну что, двуногий винный мех? Ты воскрес
снова?
Шут. Это случалось со мной уже не раз; но никогда не чувствовал я
себя так хорошо, как нынче.
Мефистофель. Радость, кажется, пробрала тебя до поту.
Шут. Скажите, неужели это в самом деле деньги?
Мефистофель. Столько денег, что будет чем ублажить и брюхо
твое, и горло.
Шут. Значит, я могу купить на это и землю, и дом, и скот?
Мефистофель. Ну, конечно! Протяни только руку — не будет
нужды ни в чем.
Шут. Могу приобрести и замок, и леса, и охоту, и рыбную ловлю?
Мефистофель. Верно! Очень интересно будет увидеть тебя
важным барином.
Шут. Сегодня же вечером водворяюсь в моих владениях. (Уходит.)
Мефистофель. Сомневайтесь после этого в уме нашего дурака.
ТЕМНАЯ ГАЛЕРЕЯ544

(Фауст и Мефистофель.)

Мефистофель.
ля чего завел ты меня в эту темную галерею? Мало нам
разве предметов для забавы, фокусов и надувательства там, среди пест-
рой придворной толпы?
Фауст. Пожалуйста, оставь этот тон. Он надоел мне давно и ка-
жется изношенным, как подошвы старых сапог545. Все твои уловки и ви-
лянья ведут ведь только к тому, чтобы избавиться от прямого ответа на
мои вопросы. Но я занят делами поважнее. Кастелян и камергер при-
стали ко мне с ножом к горлу. Император пожелал — и желание долж-
но быть исполнено немедленно — чтобы мы показали ему Париса с Еле-
ной — эти два совершенных образца мужчины и женщины. Видеть их
хочет он воочию, в ясном изображении. Поэтому скорей за дело! Я не
могу не исполнить данного слова.
Мефистофель. Глупо было обещать такую глупость.
Фауст. Виноват ты, потому что не подумал, куда могут завести нас
твои фокусы. Дал ему богатство — теперь поневоле надо его забавлять.
Мефистофель. Ты думаешь, что затею эту легко исполнить в
один миг? Нет, мы стоим в этом случае на крутых ступеньках. Ты по-
ступил как глупец, который, получив нежданно богатство, поспешил

206
наделать новых долгов. Вызвать Елену далеко не такая легкая задача,
как наделать призрачных бумажных денег. Доставить сколько угод-
но всякого сорта ведьм, привидений, зобатых карликов546 и тому по-
добного добра могу я сейчас же, но, хотя чертовы любовницы тоже
чего-нибудь да стоят, все же не могут они идти в сравнение с герои-
нями547.
Фауст. Ну вот и началась старая песня! У тебя оказывается все не-
возможным. Ты решительно отец всяких препятствий и затруднений.
За всякую услугу плати тебе особо. Ведь я хорошо знаю, что ты можешь
спроворить дело в один миг.
Мефистофель. Языческий мир не в моей власти. У него собст-
венный ад. Средство, впрочем, есть.
Фауст. Говори, и, пожалуйста, без заминки.
Мефистофель. Неохотно открываю я эту высшую тайну. Есть
богини, царящие в величественном уединении. Около них не существу-
ет ни пространства, ни тем более времени. Ум смущается при одной по-
пытке о них заговорить. Это Матери548.
Фауст (в3дрогнув от ужаса). Матери?..
Мефистофель. Ты вздрогнул?
Фауст. Матери, Матери! Чудно как-то звучит это слово.
Мефистофель. Немудрено! Это богини, неведомые вам, смерт-
ным, и чье имя неохотно произносим даже мы549. Необходимость при-
бегнуть к их помощи накликана тобой, а потому и спуститься в глубо-
кую пучину, где они обитают, должен ты сам550.
Фауст. Какая же ведет к ним дорога?
Мефистофель. Дороги к ним нет. Должен ты будешь ринуться
в недостигаемое, умолить неумолимое! Готов ли ты на это? Не предста-
вится тебе надобности сбивать замки или ломать затворы. Будешь ты
охвачен ощущением безусловной пустоты. Имеешь ли ты понятие о том,
что такое пустота и полное уединение551?
Фауст. Мудрые эти изречения прошу тебя оставить. От них пах-
нет опять кузней ведьмы, то есть давно прошедшими временами552. Не­
ужели должен я приняться за прежний вздор? Начать снова пустому
учиться и пустому учить? Ведь когда, бывало, я говорил, как мне каза-
лось, даже умно — противоречие в ответ моим словам раздавалось
вдвое громче. Это повело к тому, что, желая укрыться от неприятных
впечатлений, обрек я себя на уединение, на одинокую жизнь, как в пу-
стыне, сам; а чтобы не остаться совершенно одному, связался, наконец,
даже с чертом.
Мефистофель. Если бы пришлось тебе переплыть океан и ты
поразился бы видом его безграничности, то даже в минуту грозящей
опасности видел бы ты, как бушуют и сшибаются волны, то есть что-

207
нибудь да все же бы видел! В зеленых волнах плескались бы перед тобой
дельфины, и на небе неслись бы облака, свершали бы свое течение солн-
це, луна и звезды. Но в вечной пустоте, куда ты сбираешься идти, не уви-
дишь ты ничего! Не услышишь звука собственных шагов и не найдешь
даже твердого предмета, к которому мог бы прислониться для отдыха.
Фауст. Ты говоришь, как глава мистаготов553, морочивших верных
неофитов; но только ведешь дело навыворот, а именно: вместо себя, учи-
теля, посылаешь в пустоту для приобретения силы и знаний меня! По-
ступаешь, как известная кошка, заставлявшая таскать для себя каштаны

из горячей золы. Ну, что же! Попробуем узнать, в чем дело! В твоем ни-
что надеюсь я найти все554.
Мефистофель. Вперед прославляю твой успех! Видно по всему,
что познакомиться с чертом успел ты основательно. Возьми же этот ключ555.
Фауст. К чему эта игрушка?
Мефистофель. Сперва возьми и не осуждай, не зная.
Фауст. Он прирос к моей руке! Он светится, сверкает!
Мефистофель. Скоро узнаешь, какую силу ты в нем приобрел.
Ключ этот поможет тебе найтись там, куда ты попадешь. Ступай за ним:
он приведет тебя к Матерям.
Фауст (содрогаясь). К Матерям! Слово это заставляет меня каж-
дый раз вздрогнуть, как от удара556.
Мефистофель. Неужели ты так ограничен, что боишься новых
слов, и согласен слушать лишь то, что уже слышал прежде? Тебе, при-
выкшему ко многим диковинным вещам, нечего расстраиваться слова-
ми, как бы они ни звучали.
Фауст. Если я перед чем-нибудь и останавливаюсь, то вовсе не
ради желания этим средством успокоиться. Я считаю, напротив, беспо-

208
койство лучшим ощущением человека, как ни дорого заставляет нас
жизнь платить за такие чувства. Охваченные ими, мы чувствуем беско-
нечное.
Мефистофель. Итак, спускайся! Я мог бы с таким же правом
сказать: восставай. Смысл обоих выражений был бы один и тот же557.
Расстанься с тем, что имеет существование, и погрузись в свободное
от всяких образов пространство. Насладись лицезрением того, что
уже перестало существовать. Все это сгустится около тебя, как рой
смутных видений; но ты держи крепко ключ и разгоняй их с его по-
мощью.
Фауст (с одушевлением). Хорошо. Чем крепче сжимаю я ключ в
руке, тем более чувствую прилив новых сил. Сердце мое разрывается,
готовясь к великим делам!
Мефистофель. Чуть увидишь горящий треножник, — знай,
что ты достиг глубочайшей глубины глубин. Освященные этим огнем,
предстанут перед твоими глазами Матери. Одни из них сидят, другие
стоят или ходят, как это и должно быть. Возникновение образов, ис-
чезновение, вечная игра вечного ума! Окруженные образами всех со-
зданий, Матери тебя не увидят, потому что видеть могут они только
схемы. Соберись с духом, как только можешь, потому что опасность
будет представляться большая. Направься к треножнику и коснись его
ключом.
(Фауст становится в решительную по3у, подняв руку с ключом.)
Мефистофель (о3ирия его). Вот так! Треножник прирастет к
ключу и пойдет за тобой, как верный раб. Поднимешься ты спокойно,
споспешествуемый счастьем, и прежде чем Матери это заметят, будешь
ты с треножником здесь вновь. Тогда вызывай из мрака ночи желанных
тобой героя и героиню. Ты будешь первым, осмелившимся свершить та-
кое дело. Оно свершится, и свершится тобой! Туманный фимиам пре-
вратится с помощью магических заклинаний в богов558.
Фауст. Что же мне делать теперь?
Мефистофель. Стремись вниз всеми силами твоего существа.
Топнув ногой, ты погрузишься и, топнув же, поднимешься наверх.
(Фауст топает ногой и проваливается.)
Мефистофель. Лишь бы послужил ему как следует ключ. Очень
любопытно знать, удастся ли ему вернуться.
ЯРКО ОСВЕЩЕННЫЙ ЗАЛ’’

(Император и принцы. Между придворными


3аметно оживленное Движение.)

Камергер (Мефистофелю).
а вами в долгу обещанное представление с духами. Торо­
питесь же! Государь в нетерпении.
Кастелян. Он только что меня об этом спрашивал. Помните, что
заставлять его величество дожидаться неучтиво.
Мефистофель. Товарищ мой удалился именно с тем, чтобы на-
ладить это дело. Как его наладить, он знает и работает над ним неутоми-
мо, запершись в своей комнате. Труд требуется немалый и особенный!
Тот, кто желает добыть сокровище красоты, должен обратиться к выс-
шему знанию магии мудрых.
Кастелян. Какие вам нужны для этого знания — нам дела нет,
лишь было бы скорей исполнено желание императора.
Дама блондинка (подходя к Мефистофелю). Позвольте по-
просить вас на одно словечко. Взгляните на мое лицо: оно, как вы видите,
чисто; но, увы! не так бывает досадным летом. Темные веснушки, покрыв
его, доводят меня до отчаяния. Не можете ли рекомендовать мне сред-
ства против такой беды?
Мефистофель. Какая жалость! Прелестное личико делается в
мае похожим на леопардову кожу! Возьмите лягушачьей икры пополам

210
с жабьими языками и сделайте из всего этого спиртовую настойку, а за-
тем старательно перегоните ее при свете полной луны. Тем, что полу-
чится, примачивайте осторожно ваши пятнышки. Ручаюсь, что с прихо-
дом весны не явится ни одного.
Дама брюнетка. Вы окружены со всех сторон, но позвольте
обратиться к вам за советом и мне. Я имела несчастье застудить ногу и
не могу ни танцевать, ни свободно ходить. Представьте, что вы мешаете
мне даже делать с прежней ловкостью реверансы!
Мефистофель. Прошу вас позволить мне наступить на вашу
ножку моей.
Дама. Ах! ведь эта вольность разрешается только между влюблен-
ными!
Мефистофель. О! прикосновенье моей подошвы, дитя мое, го-
раздо серьезней! “Подобное — подобным!” — вот основа для исцеления
всех болезней560! Нога лечится ногой, а равно то же правило применимо
и к прочим членам тела. Потому решитесь и не сопротивляйтесь.
Дама (вскрикивает). Ай, больно, больно!.. Нога моя горит! Какой
вы тяжелый! Мне показалось, что вы наступили мне на ногу копытом561.
Мефистофель. Зато вы будете здоровы. Можете теперь танце-
вать, веселиться и заигрывать под столом ножкой с милым дружком
сколько вам будет угодно.
Третья дама (протискиваясь к Мефистофелю сквозь толпу).
Пустите меня, пустите! Болезнь моя так серьезна, что я чувствую, от нее
закипает мое сердце! Представьте, что еще вчера уверял он, будто в моих
глазах все его счастье; а сегодня ухаживает за другой — на меня же не
хочет и смотреть!
Мефистофель. Случай действительно важный; но выслушайте,
что я скажу. Возьмите этот уголек и постарайтесь, незаметно подкрав-
шись к неверному, тихонько черкнуть его по рукаву, по плечу, по ман-
тии — словом, по чему будет удобнее. Ручаюсь, что он тотчас же ощутит
глубокое раскаяние. А вы между тем проглотите уголек, но только ни-
как не запивая его ни вином, ни водой. Увидите, что неверный явится к
вашим дверям с плачем и вздохами сегодня же вечером.
Дама. Но скажите, ведь это не яд?
Мефистофель (с негодованием). О, не оскорбляйте достойное
уважения. Такой уголек найдешь не скоро! Он с костра, который разжи-
гали мы с большим усердием562.
П аж (Мефистофелю). Я влюблен, а меня отвергают, называя ре-
бенком!
Мефистофель (тихо). Фу, сколько их лезет! Не знаю, кого слу-
шать! (Громко.) Бросьте искать счастье в ухаживании за молодыми.
Дамы почтенных лет оценят ваше внимание лучше. (К нему теснятся

211
другие.) Ну, вот еще новые! Трудная обязанность! Не бросить ли вранье
и не начать ли говорить им, чтобы отстали, правду563. Средство скверное,
но что делать, если положение становится затруднительным? О, Матери,
Матери! Хоть бы отпустили вы скорей Фауста! (Оглядываясь.) Свечи в
зале начинают гореть тусклым огнем. Придворная публика в нетерпе-
нии прогуливается рядами по длинным ходам и дальним галереям. По-
немногу сбираются в громадном рыцарском зале. Высокие стены уве-
шаны коврами, ниши и углы сверкают, украшенные оружием. Я думаю,
что для вызова в этом месте духов нет надобности даже в заклинатель-
ных словах. Они обитают здесь и без того.
РЫЦАРСКИЙ ЗАЛ 64

(Слабое освещение. Император и придворные занимают


места перед приготовленной сценой.)

Герольд,
бязанный по моей должности объявить о представлении,
я смущаюсь несколько мыслью о присутствии здесь духов. Понятно, что
отважиться объяснять удобные темные вопросы нелегко.
Кресла и стулья заняты. Император сидит как раз возле стены и мо-
жет удобно любоваться изображенными на коврах славными битвами
прежних героических времен565. Сидят в строгом порядке и властитель,
и двор. Остальные зрители расселись на скамьях в глубине залы. Влюблен-
ные парочки, воспользовавшись боязливым настроением публики, ожи­
дающей появления духов, успели, не возбудив ничьего внимания, занять
местечки рядом. Все, словом, готово, и духи могут явиться. (Трубы.)
Астролог. Пускай же представление начнется немедленно. Так
приказал государь. Раздвиньтесь, стены! Ждать дольше нечего! Час вол-
шебства настал! Ковры раздвигаются, точно скрученные огнем566. Стена
раздается и отодвигается назад. Открывается глубокая сцена. Таинствен-
ный свет разливается по ней, чтобы дать нам возможность видеть, и я
выступаю на авансцену567.
Мефистофель (высовывая голову и3 суфлерской будки). Сидя
здесь, надеюсь я заслужить одобрение публики. Подсказывание ведь
главное красноречие черта. (Астрологу.) Ты, кому известно течение всех
небесных звезд, конечно, хорошо поймешь и мое нашептывание.

213
Астролог. Чудесной силой, как вы видите, возникло перед ваши-
ми глазами массивное здание античного храма568. Подобно Атласу, но-
сившему на плечах своих небо, возвышается ряд его колонн, поставлен-
ных в более чем достаточном числе, так как, чтобы выдержать тяжесть
самого огромного строения, было бы довольно двух.
Архитектор. Вы называете храм античным. Имя это одобрить
я не могу. Назвать храм следует тяжелым и неуклюжим! Нельзя давать
имя благородного грубому и великого — большому. Я люблю сооруже-
ния тонкие и стрельчатые, легко стремящиеся вверх. Вид сходящегося
под острым углом зенита возвышает душу. Вот какие здания вызывают в
нас хорошие чувства по преимуществу.
Астролог (публике). Приготовьтесь почтительно встретить послан-
ные вам решением звезд часы. Пусть магическое слово скует и настроит на
внимание ваш ум с тем, чтобы свободно могла развернуться перед вами
дивная фантазия! Смотрите на то, что вы смело пожелали видеть. Невоз-
можному следует верить именно потому, что оно невозможно569.
(Фауст поднимается и3 3смли ни другой стороне сцены.)
Астролог. Смотрите на этого дивного, увенчанного человека в
греческой одежде. Он исполнит сейчас то, что бодро предпринял. Вмес-
те с ним возник из глубокой пучины треножник. Я уже чувствую запах
фимиама, поднимающегося из его чаши! Он готовится благословить ве-
ликое дело, из которого может выйти только добро570.
Фауст (торжественным голосом). Говорю во имя ваше, Матери,
живущие в безграничном пространстве, в вечном удалении от существу-
ющего, но все-таки ему соприсущие! Вечно порхают около вас безжиз-
ненные, но вместе с тем живые образы жизни571. То, что когда-нибудь
существовало в полной красе и блеске, продолжает жизнь у вас, потому
что существовавшее хочет жить вечно! Всемогущие властительницы, рас-
пределяете вы эти существа под светлыми покровами дня и под сводом
ночи572. Одних вызывает благое течение жизни, других — смелый маг. С
полной готовностью и с доверием к делу дает он каждому желающему
возможность увидеть достойное имени чудес.
Астролог. Едва сверкающий ключ коснулся чаши треножни­
ка, густой туман немедленно наполнил все пространство. Он расте-
кается, как облака; клубится, свертывается, сливается вновь, и поди-
витесь искусству духов: движение тумана производит музыку! Из ве-
селых звуков истекает что-то неведомое! Блуждание облаков все пре-
вращает в мелодию. Колонны, фризы звучат, и мне кажется, что поет
весь храм. Туман начинает спадать, и из глубины приближается под
такт музыке прекрасный юноша. Здесь оканчивается моя должность.
Называть его нет надобности, потому что кто не узнал бы в нем кра-
савца Париса!

214
Одна из дам. О, какой дивный облик цветущей юношеской
силы!
Другая. Свеж, как сочный персик!
Третья. Как прелестно очертанье тонких, сладких губ!
Четвертая. Ты, кажется, охотно прильнула бы к ним своими.
П я тая. Хорош действительно; но нельзя сказать, чтобы был очень
изящен.
Ш естая. Не мешало бы прибавить ему и ловкости.
Рыцарь. Сколько ни смотрю, вижу только пастуха. Принца не на-
хожу следов; а тем более ни тени придворных манер.
Другой. А сверх того, он явился почти голый! В этом виде маль-
чишка действительно недурен; но я хотел бы видеть его в латах.
Дама. Как он мило и грациозно сел!
Рыцарь. Вы, я думаю, с удовольствием посидели бы у него на ко-
ленях.
Другая дама. Как изящно закинул под голову руку!
Камергер. Невежа! это неприлично.
Дама. Вы, мужчины, готовы найти дурное во всем.
Камергер. Разве можно вести себя так в присутствии императора?
Дама. Ведь он играет роль. Предполагается, что он здесь один.
Камергер. Соблюдать учтивость следует даже в театре, особенно
в таком.
Дама. Красавец заснул тихим, сладким сном.
Камергер. И начал даже храпеть! Иллюзия полная!
Молодая дама (восторженно). Я чувствую, что к запаху фими-
ама в чаше примешивается что-то особенно нежное, освежающее до глу-
бины мое сердце.
Пожилая дама. Это правда! Свежее дыхание красавца прони-
кает в душу. Этот запах от него.
Еще более старая. Избыток юной силы! Она в молодости ки-
пит ведь в теле, как амброзия, и разливает вокруг себя аромат. (Являет­
ся Елена.)
Мефистофель. Так вот она какова! Ну, покой моего сердца ею
бы не смутился. Хороша, конечно, но не в моем вкусе.
Астролог. Говорю как честный человек, что делать мне не оста-
ется больше ничего! Красавица явилась! О, если бы мне был дан огнен-
ный язык!.. Много пелось о красоте ее всеми!.. Кто ее увидит, потеряет
сознание собственного существа. Безгранично счастлив был тот, кому
она принадлежала!
Фауст. Верить ли глазам? Точно ли предстал передо мной из-
лившийся полной струей источник чистейшей красоты?.. Ужасный,
свершенный мной путь принес блаженные плоды! Каким ничтож-

215
ным и закрытым казался мне мир прежде и каким вижу я его те-
перь, после моего жреческого подвига573! Он стал для меня желатель-
ным, долговечным, осмысленным!.. Пусть исчезнет во мне движущая
сила жизни, если я когда-нибудь оторвусь574 от овладевшего мной к
тебе чувства!.. Восхитивший и осчастлививший меня прелестный об-
раз, виденный мной когда-то в волшебном зеркале, был лишь ни-
чтожным подобием575 такой красоты! Ты та, которой я посвящаю на-
пряжение всех моих сил, всю мою страсть, мою склонность, любовь,
обожание, безумие!..
Мефистофель (из суфлерской будки). Опомнись! не выходи из
роли!
П о жилая дама. Высока, статна, но голова мала576.
Молодая. Посмотрите на ногу: неуклюжей не выдумать.
Дипломат. Видал я немало похожих на нее принцесс. Мне она
кажется красавицей от головы до пяток.
Придворный. Вот она кокетливо и благосклонно приближает-
ся к спящему.
Дама. И как дурна кажется в сравнении с этим чистым образом
юности.
Поэт. Красота ее озаряет и его.
Дама. Эндимион и Луна577. Живая картина!
Поэт. Именно! Богиня склоняется, точно желая насладиться ды-
ханием красавца. Завидно смотреть!.. Целует!.. Мера переполнена!..
Старая дама. Перед всеми-то! да ведь это скандал!
Фауст. Чудовищно! Знак такой милости мальчишке!..
Мефистофель. Тише, молчи! Не мешай призракам делать, что
они хотят.
∏p идворный. Отходит на цыпочках. Он просыпается.
Дама. Она оглядывается. Я этого ожидала.
Придворный. Он изумлен. Увиденное кажется ему чудом.
Дама. Зато, наверное, не кажется чудом ей.
Придворный. Вот подходит со скромным видом к нему вновь.
Дама. Я вижу ее насквозь. Она намеревается дать ему урок. Муж-
чины бывают ведь в подобных случаях ужасно глупы. Он, как и все, вооб-
ражает себя первым.
Рыцарь. По моей оценке она дивно величественна.
Дама. Интриганка! Я называю это уже неприличным.
П аж. О, как желал бы я быть на его месте!
∏p идворный. Кто не попался бы в такую сеть!
Дама. Драгоценная эта штучка прошла через многие руки. Нему-
дрено, что золото потерлось.
Другая. Потеряла цену с десятилетнего возраста578.

216
Рыцарь. Всякий рад случаю получить хорошее. Что до меня, то я
удовольствовался бы тем прекрасным, которое осталось.
Ученый. Вижу ее действительно, но все-таки сомневаюсь, точно
ли это она. Я удостоверяюсь во всем лишь письменным свидетельством:
то, что видишь, может показаться преувеличенным. Читал я, что восхи-
тила она в особенности седобородых старцев Трои579. Если не ошиба-
юсь, случилось то же самое и здесь. Я уже не молод, но она мне нравится.
Астролог. Он, как кажется, уже не ребенок, а, напротив, очень
смелый герой. Смотрите, как ловко он ее схватил и высоко поднял по-
чувствовавшими силу руками580, несмотря на ее сопротивление. Неуже-
ли он ее похитит?
Фауст. Дерзкий безумец! Ты смеешь!.. Стой! Слышишь ли ты? Это
уже слишком!
Мефистофель. Ты в представлении с духами хочешь, кажется,
играть сам.
Астролог. Еще одно слово: судя по происходящему, пьесу следу-
ет назвать “Похищением Елены”.
Фауст. Как... Похищением? Разве ничего не значу здесь я? Разве
волшебный ключ еще не в моих руках? Он провел меня через пучину
ужасов и волны пустоты до этого твердого места! Здесь стою я крепко!
Здесь я в мире действительности! Здесь дух может вступить в распрю с
духами!.. Может завоевать великое, двойное царство582! Далекая прежде,
стоит она теперь близ меня! Спасши ее в этот раз, я получу двойное пра-
во назвать ее моей!.. Дерзай смело!.. Взываю к вам, Матери! Вы должны
мне это позволить! Кто увидел Елену раз, у того отнять ее невозможно!
Астролог. Фауст! Фауст! Что ты делаешь? Смотрите: он насильно
ее схватывает! Образ ее уже меркнет. Он направляет ключ на юношу!
Касается его! Беда нам, беда!.. (Страшный взрыв. Фауст падает без
чувств. Призраки исчезают.)
Мефистофель (exβamuβ Фауста,уносит его ниплсншк). Ну,вот
вам и потеха! Вижу, что связаться с дураком накладно даже черту. (Мрак
и общее смятение.)
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ582

ГОТИЧЕСКАЯ, С ВЫСОКИМИ СВОДАМИ КОМНАТА,


БЫВШАЯ ПРЕЖНИМ КАБИНЕТОМ ФАУСТА

(Мефистофель выкодит из-за зашгвсски и, подняв ee, открывает


Ф ay ст а, спящего на старой постели его отца)

Мефистофель.
ежи, несчастный, опутанный неразрываемыми узами
любви! Нелегко вернется к рассудку тот, кого сразила Елена!583 (Огляды­
вается.) Смотрю туда, сюда, во все стороны и вижу, что ничего здесь не
изменилось, ничего не повреждено. Только расписанные стекла в окнах
как будто потускнели да развелось больше пауков. Чернила высохли, по-
желтела бумага, но все осталось, как было, на местах. Сохранилось и то

219
перо, которым Фауст подписал договор, продавший его душу черту!
Да! — в трубочке засохла даже капля крови, которую я ему выпустил.
Единственная в своем роде вещь! Желаю ей осчастливить какого-нибудь
собирателя редкостей, попав ему в руки. Висит на старом крюке и старая
шуба. Напоминает она мне забавную мою проделку с учеником и препо­
данные ему мною теории — те теории, над которыми он, ставши уже
юношей, может быть, ломает голову до сих пор. Разбирает меня охота на­
пялить на себя этот теплый косматый плащ и явиться снова в образе до­
цента, убежденного в своей непогрешимости. Ученые умеют проделывать
эту штуку превосходно; но черт отвык от нее давно584. (Снимает и встря­
хивает плащ. Из него вылетает рой насекомых.)
Хор насек омы х585. Здравствуй, здравствуй, наш старый покро­
витель! Мы кружимся, жужжим и знаем тебя хорошо! Ты насадил нас
сюда втихомолку и поодиночке, а мы пляшем около тебя, нашего отца,
тысячами. Люди так умеют скрывать коварство в своем сердце, что за­
метить его в них трудней, чем отыскать вшей и сверчков в шубе.
Мефистофель. Как радуют меня эти маленькие твари! Правду
говорят: сей только — жатва будет! Сколько ни трясу я эту старую сермя­
гу — новые и новые сыплются вверх, вниз, во все стороны! Сыпьтесь, голуб­
чики! Прячьтесь в сотни дыр, в старые сундуки, в складки пожелтевшего
пергамента, в горшечные обломки, в глазные впадины черепов. В таком гряз­
ном, мертвом захолустье тлю, подобную вам, не выведешь веками. (Завер­
тывается в шубу.) Покрой-ка мне плечи еще раз! Попробую сделаться се­
годня вновь принципалом586. Назваться так самому, впрочем, недостаточно.
Где найду я здесь публику для признания меня в этом достоинстве? (Зво­
нит в стоявший на столе колокол. Раздаемся пронзительный, резкий звук,
от которого вздрагивают стены и двери. Из глубины длинного темного
коридора выходит нетвердыми шагами Фамулус.)
Фамулус587. Что за шум! Что за погром? Дрожат стены и качаются
лестницы! Сквозь цветные стекла сверкает молния! Колеблется пол! Со стен
валятся известка и щебень! Крепко запертые двери отворились точно вол­
шебством! А здесь!.. О, ужас! Какой-то великан стоит, закутавшись в старую
шубу Фауста! Перед его взглядом, перед его кивком у меня подкашиваются
ноги! Бежать ли?., оставаться ли на месте?.. Ах, что со мной будет!..
Мефистофель (делая ему знак приблизиться). Подойдите, лю­
безный друг. Имя ваше ведь Никодемус?
Фамулус. Я зовусь, достопочтенный господин, действительно
так... Oremus588.
Мефистофель. Ну, это намерение мы отложим в сторону.
Фамулус. Как я рад, что вы меня знаете.
Мефистофель. Знаю прекрасно. Почти старик — и все еще сту­
дент! Поросшая мхом голова589. Старый ученый учится вечно, потому что
больше он ни на что не способен. Этим путем удается построить хоть
маленький карточный домик590, чего иной раз не сумеет сделать и вели-
кий ум. Впрочем, что касается до вашего принципала, то он действитель-
но человек необыкновенный. Кто не знает достопочтенного доктора Ваг-
нера, первого мудреца в современном ученом мире? Всю науку держит
он в руках один и приумножает ее сокровища ежедневно. Жаждущие
знаний слушатели, равно как и простые зеваки, сбираются вокруг него
толпами. В настоящее время светит с кафедры он один. Врата знания
предметов как высшего, так и низшего порядка отворяет он ключом сво-
ей мудрости, как апостол Петр врата рая. Сравниться в блеске и славе с
его именем не может ничье. Перед ним потемнело даже имя доктора
Фауста — до того стал он в глазах всех единственным.
Фамулус. Извините, высокоуважаемый господин, если я осме-
люсь вас прервать и вам возразить. Обо всем, что вы изволили сказать, не
может быть даже речи. Скромность — первое его качество. Непонятное
исчезновение великого человека59! ошеломило его до того, что он до сих
пор не может прийти в себя. Он живет, утешаясь единственно надеж-
дой на его возвращение. Комната доктора Фауста сохраняется со време-
ни его отсутствия совершенно в том же виде, в каком была при нем,
ожидая возврата своего старого хозяина. В нее едва осмеливаюсь вхо-
дить даже я. Не понимаю, что свершилось здесь велением звезд сегодня!
Стена точно чего-то испугалась. Двери вздрогнули так, что отскочил за-
мок. Не случись этого, не могли бы войти сюда и вы.
Мефистофель. А где скрывается ученый муж теперь? Не мо-
жете ли вы провести меня к нему или попросить его прийти сюда?
Фамулус. Не могу никак. Он так строго запретил его беспоко-
ить, что я не осмелюсь сделать даже попытку нарушить этот приказ. Вот
уже несколько месяцев, как, занятый свершением великого дела, пре-
бывает он в невозмутимейше тихом уединении. Опрятнейший из всех
ученых, он в настоящее время стал похож на угольщика. Лицо его за-
коптилось дымом от носа до ушей, а от печного жара покраснели даже
глаза. В таком виде сидит он, ловя каждую минуту и ничего не слыша,
кроме звона угольных щипцов.
Мефистофель. Неужели он откажется принять меня? — чело-
века, который может помочь ему счастливо кончить затеянное дело?
(Фамулус уходит, Мефистофель важно усаживается в кресло.)
Едва успел я усесться, как вижу, что сюда жалует новый знакомый мне
гость. Кажется, впрочем, что он заразился уже новыми идеями592, пото-
му в обращении стесняться не будет. (Bxo∂wn развязной тххюдкой Ба­
калавр.)
Бакалавр. Вижу ворота и двери настежь! Можно, значит, наде-
яться, что вылезет он, наконец, живым человеком из тины, в которой

221
сидел до сих пор, увязнув в ней, как мертвец, и жалким образом губил
себя, умирая еще при жизни.
Эти стены и потолки давно покосились, грозя, если не будет приня-
то мер, обрушиться и вас задавить. Я хотя и не робкого десятка, но да-
ром лезть на опасность, оставаясь здесь, меня не заманят.
Что могу я приобрести, придя сюда вновь? Не в эту ли комнату явил-
ся я много лет тому назад скромным, боязливым фуксом593 и не здесь ли,
поверив болтовне старого бородача, настроил себя на его лад?
Черпая из старых фолиантов свои познания, люди эти вливали их в
меня, не веря сами тому, чему учили, и портя тем жизнь и мне, и себе.
Но что это? Вон там, в нише, сидит один из них, чуть видный в полусвете.
Присматриваясь, замечаю с изумлением, что сидит он, закутанный в
ту самую темную шубу, в то руно, которое было надето на нем, когда я
его покинул в последний раз. Он казался мне тогда, пока не успел я его
раскусить, гораздо ловчее и умней; но теперь поймать себя я не дам, и
потому иду смело вперед к нему. (Подходит к Мефистофелю.)
Если мутные волны Леты совершенно не потопили, почтенный гос-
подин, в вашей лысой голове то, что зовется памятью, — узнайте во мне
ученика, вышедшего уже из-под академической ферулы. Вас нахожу я
таким же, каким оставил, но сам сделался совсем другим.
Мефистофель. Очень рад, что привлек вас поднятым мной зво-
ном. Вы были оценены мной как следует уже в первое свидание. По ли-
чинке судят и о куколке, и о будущей блестящей бабочке. Явясь тогда с
длинными кудрями и кружевным воротничком, вы были и приняты
мной как ребенок. Косы, не правда ли, вы не носили никогда? Сегодня
вижу я вас коротко остриженным594, с развязными, решительными ма-
нерами. Не являйтесь только домой, растеряв все, что имели прежде595.
Бакалавр. Перестаньте, почтенный старец, говорить двусмыс-
ленности! Примите в соображение, что хотя мы свиделись с вами в ста-
ром месте, но время переменилось и принесло с собой новые идеи. По-
этому и рассуждать нам надо на иной лад. Вы в былые времена свободно
насмехались над дельной, здоровой молодежью; но что удавалось вам
легко тогда, того никто не посмеет сделать нынче.
Мефистофель. Когда говорят молодежи чистую правду, то это,
конечно, не нравится незрелым выскочкам. Мы видим, однако, что ког-
да, по прошествии нескольких лет, они испытают на собственных пле-
чах то, от чего их предостерегали, в них родится убеждение, будто они
открыли это сами, — старого же учителя называют дураком.
Бакалавр. Скорее плутом, потому что какой же учитель станет
говорить чистую правду в лицо? Каждый сумеет ее искусно преувели-
чить или уменьшить. Будут говорить то серьезно, то уж слишком благо-
разумно мягко, как говорят с малыми детьми.

222
Мефистофель. Для ученья есть свое время; но вы, как вижу,
уже совершенно созрели, чтобы учить других. Нескольких солнечных и
лунных оборотов было достаточно для приобретения вами опытности
во всем.
Бакалавр. Опытности? Глупость и вздор ваша опытность! Может
ли приобретенное ею сравниться с плодом деятельности чистого ума596?
Мефистофель (помолчав). Мысль эта приходила мне в голову
уже давно. Вижу, что я был глупцом, и называю себя этим именем совер­
шенно справедливо.
Бакалавр. Вот чему я радуюсь от души! Вижу в словах ваших
смысл! В первый раз в жизни встречаю умного старика!

Мефистофель. Искал я зарытый золотой клад, а выкопал гряз­


ные угли.
Бакалавр. Согласитесь же, что ваша лысая голова стоит не более
этих пустых черепов.
Мефистофель (заискивающим голосом). Неужели ты не заме­
чаешь, любезный друг, как ты неучтив?
Бакалавр. Учтивая речь на немецком языке — ложь.
Мефистофель (подвигаясь на своем кресле все ближе и ближе в
авансцене, говорит, обращаясь к публике). Здесь, наверху597, лишают
меня и света, и возможности дышать. Не найду ли я более благосклон­
ного приема у вас?
Бакалавр. Я нахожу бессмысленным, что люди, дожив до самой
жалкой поры жизни, хотят быть чем-нибудь, именно когда они не стоят
ничего! Жизнь в движении и крови; а у кого же кровь кипит сильней,
как не у юношей? Их кровь — живая кровь, полная свежей силы, творя­
щая новую жизнь из жизни же! В эту пору возбуждения только и мож­
но что-нибудь сделать. Перед вставшими силами сокрушается слабое,

223
а великое ими творится. Что успели сделать мы в то время, когда поко­
ряли половину вселенной? Спали! Раздумывали! Мечтали! Взвешивали!
Строили планы! одни планы! Разве не правда? Старость — лихорадка
без жару, рождающаяся в холоде жестокой необходимости. Ученых,
достигших тридцатилетнего возраста, следует считать уже умершими,
и было бы всего лучше своевременно отправлять их на тот свет дейст-
вительно598.
Мефистофель. Против этого предложения черт не возразил бы
ни слова.
Бакалавр. Черт существует только в нашем воображении599.
Мефистофель (тихо). Берегись, однако, как бы он не подста­
вил тебе ногу.
Бакалавр. Благороднейшее убеждение юности в том, что она во­
ображает, будто свет не существовал, пока она его не создала! Она, по ее
мнению, заставила солнце вставать из волн океана! С ней началось из­
менчивое течение луны! День стал прекрасным, ее увидя! Земля украси­
лась для встречи ее зеленью и цветами! По ее мановению загорелись в
ночь создания чудным блеском звезды. “Кто, как не я, — говорит она, —
освободила людей от загородок филистерства, стеснявших мысль? Сво­
бодная и повинующаяся единственно тому, что диктует мне мой дух,
мчусь я по дороге, озаренной моим внутренним светом! мчусь с востор­
гом, предшествуемая сиянием и оставляя мрак позади!” (Уходит.)
Мефистофель. Утешайся, забавный чудак, твоим выспренним
восторгом! Как бы огорчилась твоя прозорливость, узнав, что нет ничего
на свете, ни умного, ни глупого, что не было бы уже давно передумано
людьми, жившими до вас! Опасного, впрочем, в твоих бреднях нет ниче­
го. Пройдет несколько лет, и все изменится. Как ни неистово бродит ви­
ноградное сусло — в конце концов все-таки сделается вином. (Обраща­
ясь в партер к молодым зрителям.) Вы, милые дети, остаетесь к моим
словам равнодушными! Я вас извиняю. Помните только, что черт стар;
а потому, чтобы его понять, должны состариться и вы.
ЛАБОРАТОРИЯ6
00

Комната в характере Средневековья.


Бесчисленное множество загадочных приборов

Вагнер (сидя перед горном).


олокол прозвучал! Под громким его ударом содрогнулись
закопченные стены. Недолго может длиться неизвестность торжест-
венного ожидания. Мрак начинает рассеиваться. Внутри реторты заго-
рается что-то, как живой уголь, — нет! Как дивный карбункул60!, рас-
пространяя во мраке молниеносные лучи! Появляется яркий белый
свет. О, если бы дело не было потеряно и в этот раз! Боже! Кто ломится
в дверь?
Мефистофель (входя). Привет! Являюсь с добрыми намерени-
ями.

225
8 Фауст
Вагнер. Привет звезде часа602! Сдержите и речь, и дыхание. Гото-
во свершиться великое дело.
Мефистофель (тахо). Что же такое здесь творится?
Вагнер. Творится человек!
Мефистофель. Человек? Какую же влюбленную парочку запря-
тали вы в этой дымной норе?
Вагнер. Оборони Бог! Прежний способ зачатия объявили вы глу-
пой шуткой. То нежное начало, из которого получала свое происхожде-
ние жизнь, — та вытекавшая из неведомой глубины сила, чье назначе-
ние заявлять о себе, питаясь сперва своими соседними, а затем и посто-
ронними веществами, — все это теперь лишено достоинства и отверг-
нуто! Если подобными проделками забавляются еще животные, то чело-
век, вооруженный великими ниспосланными ему способностями дол-
жен выработать для своего воспроизведения иной, более высокий спо-
соб. (Показывая на колбу.) Видите, видите? — уже светится! Есть, зна-
чит, надежда, что, смешав сотню веществ, — потому что вся задача в сме-
шении — мы можем действительно без труда составить человеческое
вещество, закупорить его в колбе и как следует очистить перегонкой,
кончив этим все дело. (Оборачивается снова к горну.) Идет, идет! — мас-
са осветляется, а с этим растет и моя уверенность в успехе. Что счита-
лось в природе непроницаемой тайной, то мы теперь разумно исследо-
вали, и что она производила в прежнее время организацией, произве-
дем мы нынче кристаллизацией.
Мефистофель. Кто долго жил, тот приобрел и большую опыт-
ность. Такому человеку ничего случающееся в мире не может показать-
ся новым. Мне во время моей скитальческой жизни не раз случалось ви-
деть ©кристаллизовавшихся людей603.
Вагнер (все время пристально смотревший ни колбу). Возника-
ет, светится, вскипает! Еще минута, и дело будет кончено. Великий по-
двиг кажется вначале безумным, но мы посмеемся над случайностями и
достигнем того, что мыслитель сумеет сделать прекрасно мыслящий
мозг. (Рассматривая с восторгом колбу.) Стекло звучит, поддаваясь под
нежными усилиями. Масса мутится, осветляется! Производимое долж-
но возникнуть. Я уже вижу премилые очертания маленького движуще-
гося человечка. Чего можем мы пожелать еще? Чего может пожелать
весь свет? Тайна вышла из мрака! Прислушайтесь к голосу этой лютни:
она издает звук, она заговорит.
Го мункул (кричит Bamepy из колбы). Эй, папенька! Как мо-
жешь? Дело вышло удачно. Приласкай меня! Прижми нежно к твоему
сердцу; только не очень крепко, чтобы не разбилось стекло. Таково свой-
ство существующего. Естественному кажется узок весь мир; искусствен-
ное же довольствуется закрытым пространством. (Товорит Мсфисто-

226
фелю.) Ты, плут, двоюродный братец, тоже здесь604? Спасибо! В хоро­
шую сошлись мы минуту! Счастливая привела тебя к нам судьба. Но так
как я начал существовать, то хочу быть деятельным. Хочу тотчас же при­
няться за работу. Ты в этом деле горазд, а потому расчистишь к нему
дорогу и мне.
Вагнер. Постой, еще одно слово. Со стыдом должен я сознаться,
что и старые, и молодые до сих пор без успеха осаждают меня многими
вопросами. Вот, например, один, которого не может решить никто: по­
чему душа и тело, соединенные в человеке так прекрасно, что крепкая
связь их, по-видимому, никогда не может нарушиться, тем не менее веч­
но между собой враждуют. А затем...605.
Мефистофель (прерывая). Постой! Я спрошу вещь интересней.
Почему так дурно уживаются мужчина с женщиной? Вот вопрос, кото­
рого, я думаю, дружок мой, ты не разрешишь никогда. А поработать есть
над чем, и мне кажется, малютка хочет заняться именно этим.
Гомункул. Чем же мне тут заняться?
Мефистофель (указывая на среднюю дверь). Вот где ты мо­
жешь показать твое искусство606.
Вагнер (по-прежнему смотрит на колбу). А, право, ты ведь пре­
милый мальчик. (Боковая дверь открывается. Через нее виден Фауст,
спящий на постели.)
Гомункул (удивленным голосом). Есть о чем подумать607! (Кол­
ба с Гомункулом вырывается из рук Ъагнера и начинает летать над
Фаустом, освещая его внутренним своим сиянием608.) Чудная мест­
ность! Светлые воды среди густых зарослей! Обнаженные женщины! Что
за красота! Одна лучше другой! Но вот блистательно выделяется единст­
венная. Такая могла произойти только из героического, даже божест­
венного корня! Она опускает ногу в прозрачные струи. Благородный жар
жизни, согревающий дивное тело, освещается колеблющимся хрусталем
волн. Но какой шум, какое плесканье струй раздаются на гладкой по­
верхности? Испуганные женщины разбегаются, и лишь оставленная все­
ми царица смотрит с гордым видом удовлетворенной женщины, как
приближается к ногам ее скрывавшийся под скромным видом, но все-
таки настойчивый в задуманном царственный лебедь609. Он останавли-
вается610! Но тут внезапно встает туман и облекает густым покровом ин­
тереснейшую сцену любви.
Мефистофель. Что за сказки ты выдумываешь? Кажется, ты на­
столько же великий фантазер, насколько мал ростом. Я не вижу ровно
ничего.
Гомункул. Немудрено! Ведь ты дитя Севера. Провел жизнь с мо­
лодости в стране туманов, в дикой земле, среди рыцарей и попов — так
откуда же глаза твои могли добыть свободную прозорливость611? Ты чув­

227
ствуешь себя, как дома, только в потемках. (Оглядывается.) Какие здесь
закопченные своды! Что за безобразие! Что за отталкивающий вид!
Стрельчатые оконечности! Завитки! Все так низко! Если он проснется в
этой обстановке, то почувствует в ней такое мучительное состояние, что,
пожалуй, умрет на месте. Ведь он только и бредит о чистых лесных ручь-
ях, о лебедях, об обнаженных красавицах — так как же ему освоиться с
тем, что найдет он здесь? Я, самое невзыскательное существо, едва дышу
здесь сам! Прочь отсюда вместе с ним!
Мефистофель. Предложение твое мне нравится.
Гомункул. Солдата следует посылать в битву, а девочку на празд-
ник с танцами, и тогда все будет сделано как следует. Как раз теперь,
вспомнил я, должна произойти классическая Вальпургиева ночь. Лучше-
го средства, чтобы посадить его в самую подходящую обстановку, нельзя
выдумать.
Мефистофель. О такой ночи я не слыхал ни разу.
Гомункул. Еще бы такие вещи доходили до ушей вашей братии!
Вы знакомы ведь только с привидениями романтизма. Но призраки мо­
гут быть и чисто классические.
Мефистофель. Куда же должны мы направить наш путь? Со-
знаюсь, что против моих античных коллег уже теперь чувствую я преду-
беждение6!2.
Го мункул. Страна, излюбленная дьяволом, подобным тебе, ле-
жит на северо-западе, а мы должны отправиться на юго-восток, где сво-
бодно течет по обширной равнине Пеней, разливаясь бесчисленными
заливами среди поросших лесом и кустарником берегов. Равнина дохо-
дит до горных ущелий, где лежат древний и новый Фарсал613.
Мефистофель. О, горе! Нельзя ли мне отказаться и не посещать
этого места тирании и рабства? Я этого не вынесу. Ведь там, едва резня
прекратится в одном месте, как тотчас же начинается в другом, причем
дерущиеся не замечают, что все это проделки спрятавшегося за их пле-
чами Асмодея6!4. Уверяют, будто подвизаются за свободу, а в сущности
просто дерутся одни рабы с другими6!5.
Гомункул. Предоставь людям жить, как требует их сварливая
натура. Каждый должен защищать себя, чем может. Ребенок рано или
поздно кончит тем, что сделается взрослым. (Указывая на Фауста.)
Теперь главный вопрос в том, чтобы исцелить его. Если у тебя есть на
то средство, то испробуй его немедленно; а если нет, то предоставь
дело мне.
Мефистофель. Можно, конечно, было бы пустить в ход кое-ка-
кие брокенские фокусы; но языческий мир для меня заперт626. Гречес-
кий народ вообще многого не стоит. Он умел только пленять людей кра-
сивыми картинами плотских грехов — картинами, в сравнении с кото-

228
рыми наши грехи кажутся действительно тусклыми и невеселыми. Но
что же мы предпримем?
Гомункул. Ты, однако, ведь не разочарованный, и потому, если я
поманю тебя фессалийскими ведьмами6!7, то, думаю, речь моя прозву-
чит в ушах твоих не совсем дурно.
Мефистофель (страстным тоном). Фессалийские ведьмы!
О, да! Это действительно особы, слышать о которых случалось мне не
раз. Не знаю, стал ли бы я проводить с ними ночи напролет, но попытка
не шутка; а потому...
Гомункул. Раскидывай же твой плащ, чтобы завернуть в него ры-
царя. Тряпка эта перенесет вас, как бывало и прежде, куда следует, а я
буду освещать дорогу6!8.
Вагнер (с беспокойством). А я?..
Гомункул. Ну, ты оставайся дома, где ждут тебя дела поважней.
Продолжай рыться в твоих старых пергаментах. Разыскивай по предпи-
санной программе начала жизни и осмотрительно группируй их по ря-
дам. Тщательно обдумывай все, “что” происходит в жизни, и еще тща-
тельнее “как”. Я между тем пошатаюсь по свету и, может быть, успею
поставить точку над своим i619. Тогда великая цель будет достигнута. Для
такой награды потрудиться можно. Ждут впереди золото, почести, сла-
ва, долгая здоровая жизнь, а вдобавок, может быть, знание и доброде-
тель! Прощай620!
Вагнер (огорченный). Прощай! Поступок твой щемит мне сердце.
Боюсь, что мы никогда более не увидимся.
Мефистофель. Итак, бодро и смело к берегам Пенея! Родствен-
ником моим621 пренебрегать не следует. (Обращаясь к зрителям.) Ока-
зывается, что в конце концов мы всегда делаемся зависимыми от наших
собственных созданий622.
КЛАССИЧЕСКАЯ ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ23

Фарсальские поля. Сумерки

Эрихто624.
рачная Эрихто, являюсь я по-прежнему на торжествен­
ный праздник этой ночи, хотя и не в том отталкивающем виде, какой
придали мне жалкие поэты625, не знающие меры ни в хулах, ни в похва­
лах. Мне чудится уже, что в долине раскидываются похожие на волны
палатки как призраки этой ужасной ночи. Как много раз повторялось
это видение и будет повторяться вечно! Никто не бывает согласен усту­
пить другому царство, завоеванное силой и силой же управляемое626.
Как ни неспособен бывает человек управлять самим собой, но уп­
равлять волей своего соседа он хочет непременно, руководясь одним
лишь своим высокомерием. Здесь произошла великая, подтверждающая
эту мысль, битва. Насилие, восстав на насилие, разорвало мирный цвету­
щий венок свободы и возложило суровый венок славы на голову победи­
теля. Здесь великий627мечтал о кровавых днях своей бывшей славы. При­
слушиваясь к переменчивому голосу судьбы, бодрствовал на этом месте
Цезарь! Хотя свет уже знает, кому выпала на долю удача, но видение боя
повторится сегодня628. Сторожевые огни горят, распространяя красно­
ватое сияние. Грудь земли дышит пролитой кровью, и, привлеченные за­
гадочным блеском ночи, сбираются уже рои древних эллинских сказа­
ний. Около огней сбираются, смутно колеблясь или останавливаясь не­
подвижно, видения старых баснословных времен. Месяц, хотя еще не
полный, но проливающий уже ясный свет, поднимается, распространяя
повсюду свой кроткий блеск. Очертания обманчивых палаток теряются
во мраке; огни сверкают голубым оттенком. Но что я вижу над собой?
Появился какой-то неожиданный метеор. Он блестит и освещает что-
то телесное. Я чую жизнь. Приближаться к живым существам мне не
следует, потому что мое прикосновение для них гибельно. Этим я толь-
ко усилю без всякой пользы и без того уже дурное, сложившееся обо
мне мнение. Видение спускается. Удаляюсь благоразумно прочь629. (Уда­
ляется. Bβepxy на воздукс появляются Фауст, Мефистофель и
Г о мунку л на волшебном плаще.)
Гомункул. Пролетим еще раз вокруг этих неприветливых огней
и картин. Кажется, и в полях, и в долинах не увидим мы ничего, кроме
призраков.
Мефистофель. Вижу, что и здесь точно такие же отвратитель-
ные приведения, какие высовывались, бывало, передо мной из окон ста-
рых домов в грязи и мусоре нашего Севера! Чувствую себя совершенно
как дома.
Гомункул. Вон там шагает перед нами на длинных ногах какая-
то великанша630.
Мефистофель. Можно подумать, что она испугалась, увидя нас
летящими по воздуху.
Гомункул. Пусть ее шагает! а ты спусти между тем на землю тво-
его рыцаря. Коснувшись земли, он тотчас вернется к жизни, потому что
искал ведь именно ее в баснословном царстве631.
Фауст (коснувшись земли). Где она?..
Гомункул. Ответить не можем, но нужные сведения, вероятно,
получим. Погуляй пока до утренней зари между огнями. Тому, кто не
испугался спуститься к Матерям, бояться нечего.
Мефистофель. Найдется, что делать, и мне, но самым лучшим
для общего удовольствия, я полагаю, было бы отправиться на поиски
приключений между огнями каждому отдельно. Для того же, чтобы не
потеряться и сойтись вновь, ты, малютка, будешь подавать нам сигналы
твоим светом и звоном632.
Гомункул. Буду и светить, и звенеть! (Стекло колбы звенит и
светится.) А теперь идемте на поиски новых, чудных приключений.
Фауст (один). Где же она?.. Не буду, впрочем, пока об этом спра-
шивать. Разве не здесь почва, которую она попирала ногами? Разве не
здесь волны, катившиеся ей навстречу, или воздух, вылетавший из уст ее,
когда она говорила?.. Очутившись каким-то чудом в Греции, я почувст-
вовал тотчас, на какой почве стою. Бодрый свежий дух вернулся ко мне
во время моего сна, и я чувствую себя приобретшим духовную силу, как
Антей633! Что бы ужасное я здесь ни встретил, пойду смело бродить сре-
ди этого лабиринта огней. (Удаляется.)
Мефистофель (бродя взад и вперед). Чем больше брожу я сре-
ди этих огней, тем больше чувствую себя здесь чужим634! Везде голые,

231
едва прикрытые фигуры. Сфинксы оголены уже до бесстыдства; Гри-
фы635 — тоже. Крылья и волосы не прикрывают ничего ни спереди, ни
сзади. Конечно, не можем похвастать особенной нравственностью и мы;
но античную безнравственность нахожу я чересчур животрепещущею.
Не мешало бы укротить ее немного в духе новых веяний и прикрыть
чем-нибудь более модным. (Смотря нп Сфинксов и Трифов.) Преотвра-
тительный народ! Но что делать! Придется мне как прибывшему в гости
представиться им любезно и учтиво. Позвольте приветствовать вас, пре-
красные дамы и мудрые старцы636.
Грифы (хриплыми голосами). Не старцы, а Грифы. Признавать
себя старцем никому не лестно. Хотя в каждом слове слышится произвед-
ший его корень, как, например, в словах: грозный, грубый, гробовой, гряз-
ный, которые звучат тоже вроде нашего имени, но это нас расстраивает.
Мефистофель. А не находите вы, продолжая на ту же тему, со-
звучия в почтенном имени Грифов со словом грабить?
Гриф (тем жс тоном). Ну, конечно. В этом случае сходство того и
другого испытано. Грабеж порой осуждается, но чаще его хвалят. Грабят
же нынче все: и золото, и короны, и честь девушек. Грабителям благо-
приятствует сама фортуна.
Исполинские муравьи637. Вы заговорили о золоте. Много
было его у нас собрано и спрятано в ущельях и пещерах; но все это раз-
грабили Аримаспы638. Вон они стоят и хохочут, вспоминая, как нас обо-
брали.
Грифы. Мы заставим их в этом раскаяться.
Аримаспы. Только не в сегодняшнюю праздничную ночь. До
утра же успеем мы награбленное прокутить. Это нам в этот раз удастся.
Мефистофель (сев среди Сфинксов). Привыкать к здешней об-
становке начинаю я охотно и легко. Каждого из компании вижу насквозь.
Сфинкс. Вы, люди, понимаете нас лишь потому, что облекаете голос
нас, духов, в образы. Скажи, кто ты, чтобы познакомиться нам ближе639,
Мефистофель. Меня зовут многими именами. Нет ли здесь анг­
личан? Этот народ шатается везде, посещая поля битв, водопады, обрушив-
шиеся стены, классические, таинственные места. Раздолье было бы для их
наблюдений здесь! Они могли бы при этом засвидетельствовать, что виде-
ли меня на старых театральных подмостках под именем Old Iniquity640.
Сфинкс. Почему же тебя так звали?
Мефистофель. Не знаю сам, почему.
Сфинкс. Как же это? Имеешь ты понятие о звездах? Что, напри-
мер, скажешь ты о настоящем часе?
Мефистофель (смотря ни небо). Что скажу? Звезды идут одна
вслед другой. Подрезанный месяц светит ясно, а мне на том месте, где я
сижу и греюсь, прижавшись к твоей львиной шкуре, хорошо. Желать

232
чего-нибудь большего значило бы испортить, что есть. Задай загадку или
выдумай шараду.
Сфинкс. Стоит показать на тебя, и загадка будет готова. Попро-
буй разгадать: “что нужно благочестивому человеку так же, как и греш-
ному. Для первого это нагрудник, в который он усердно тычет рапирой,
а для второго — верный товарищ для безумных поступков. И все это де-
лается лишь для забавы Зевса”641.
Первый Гриф (ворчливым голосом, указывая ни Мефистофе­
ля). Не нравится мне этот.
Второй Гриф (грубо). Чего ему от нас надо?
Оба. Совсем здесь этому уроду не место.
Мефистофель (тикже грубо). Ты, может быть, думаешь, что у
гостя вашего ногти царапают хуже твоих острых когтей? Попробуй!
Сфинкс (скромно). Если желаешь остаться здесь, оставайся; но
уйти из нашего общества захочешь ты сам. В твоей стране для тебя раз-
долье; но здесь же, если я не ошибаюсь, чувствуешь ты себя прескверно.
Мефистофель. Если посмотреть на тебя сверху, то скажешь,
пожалуй, что ты недурен. Но снизу скотская твоя наружность меня про-
сто пугает.
Сфинкс. Ты, лицемер, выразился так на свою же голову. У нас
внизу, по крайней мере, здоровые ноги; с твоими же уродскими копыта-
ми совестно в нашем кругу даже показаться. (Сидящие ни ветвях дере­
вьев Сирены641 начинают наигрывать музыкальную прелюдию.)
Мефистофель. Что это за птицы качаются там, на ветвях то-
полей?
Сфинкс. Берегись их! Они погубили своим пением немало самых
твердых характерами людей.
Сирены. Зачем вы обманываете сами себя, сидя среди этих от-
вратительных чудовищ? Смотрите на нас: мы собрались толпой для слад-
когласного пения, как это и подобает Сиренам.
Сфинксы (поют, передразнивая Сирен). Заставьте их спустить-
ся с ветвей: увидите, что они прячут под ними свои гнусные ястреби-
ные когти, которыми и вцепятся в вас, если преклоните вы уши к их
пению.
Сирены. Прочь ненависть! Прочь зависть! Будем наслаждаться
чистейшими радостями, какие только существуют под небесным сво-
дом. Пусть на земле, на воде и повсюду представляются глазам вашим
картины лишь такого счастья, с каким встречают желанных гостей.
Мефистофель. Слышу что-то совершенно для меня новое. Зву-
ки, выходящие из горла, сплетаются со звуками струн. Пустое это чири-
канье на меня, впрочем, не действует. Царапая уши, оно ничего не гово-
рит сердцу643,

233
Сфинксы. Ну, тебе ли болтать о сердце? Пустой кожаный ме-
шок, да вдобавок сморщенный — вот самое приличное для твоей рожи
сердце. (Входит Фауст.)
Фауст. Как здесь все чудно! Мне нравятся даже те неизящные, гру-
бые черты, какие я вижу в этих чудовищах! Они сулят мне переход к
более высокому и лучшему. Чего-чего только не вспоминаю я, глядя на
то, что вижу перед собой! (Указывая на Сфинксов.) Перед одним из та-
ких стоял некогда Эдип644. (Указывая ни Сирен,) Перед этими корчился
Улисс, скрученный пеньковыми узами645, (Указывая на Грифов,) А эти
верно и нелицемерно его сохранили. Какая-то бодрость духа проникает
при этом виде во все мое существо. Величественно то, что я вижу, — ве-
личественно и воспоминание.
Мефистофель. В былые времена, уверен я, стал бы ты то, что
видишь, проклинать; а теперь вот перед ним умиляешься. Известное,
впрочем, дело, что тому, кто стремится к своей возлюбленной, кажутся
приятными гостями даже уроды.
Фауст (Сфинксам). Ответьте мне, существа с женскими лицами,
не видал ли кто-нибудь из вас Елену?
Сфинксы. О временах ее судить мы не можем, потому что за-
долго до того, когда она жила, последних из нас перебил Геркулес. Жела-
емые тобой сведения может дать тебе Хирон. Он, наверное, прискачет
сюда на сегодняшнюю волшебную ночь, и если тебе удастся его остано-
вить, то дело твое будет подвинуто значительно вперед646.
Сирены. Ты можешь узнать все и без Хирона. Когда посетил нас
Улисс, то он, уезжая, не торопился и рассказал нам много интересного.
Мы тоже доверили и открыли бы тебе все, если бы ты согласился по-
блуждать в нашей стране по берегам зеленого моря647.
Сфинкс. Не вдайся, благородный человек, в обман, и вместо того,
чтобы связывать себя, как это сделал Улисс, веревками, допусти связать
себя лучше нашим добрым советом. Если тебе удастся увидеться с вели-
ким Хироном, то ты узнаешь все, как мы тебе это обещали. (Фауст
удаляется.)
Мефистофель (недовольным голосом). Я слышу шум чьих-то
крыльев, но кто несется мимо, не могу рассмотреть. Вижу только, что
летят вереницами. Такой вид привел бы в отчаяние охотника.
Сфинкс. Это летят, подобно бурному зимнему вихрю, быстрые
Стимфалиды648, недосягаемые даже для стрел Ахилла. С гусиными нога-
ми и клювами коршунов приветствуют они нас громким карканьем,
желая посетить наш круг в качестве старинных родственниц.
Мефистофель (вздрогнув). Но я слышу еще какое-то шипенье!
Сфинкс. Этого не бойся! Перед тобой головы Лернейской гид-
ры649. Отделенные от туловищ, они все еще воображают себя чем-то. Но

234
что с тобой? К чему эти беспокойные движения? Куда ты стремишься?
Хочешь уйти? А, вижу! Ты поворачиваешь голову в ту сторону, где пока-
зался новый хоровод. Ну, что же? Не стесняйся! Ступай туда и приветст-
вуй прелестных гостей. Это Ламии650, веселые девчонки с вечной улыб-
кой и вызывающим личиком. До них большие охотники Сатиры, а по-
тому лошадиное копыто может надеяться тоже на успех651.
Мефистофель. Посидите здесь, чтобы я мог отыскать вас, вер-
нувшись.
Сфинкс. Изволь. Попробуй присоседиться к этой веселой шайке.
Мы, жители Египта, привыкли покоиться на своих тронах целыми тыся-
челетиями. Кто уважает наш неподвижный покой, тот может изучать по
нас пути луны и солнца652. Возлежа перед пирамидами, созерцали мы с
неподвижным лицом и разлитие Нила, и войны, и мир, и судьбу народов!
НА БЕРЕГАХ ВЕРХНЕГО ПЕНЕЙ5
(Является Пеней, богрскщ ни берегах которой происходит
действие, окруженный ручьями и Нимфами.)

Пеней.
ачайтесь, тростники! Шелестите, родные им водяные тра­
вы! Содрогайтесь, ветки ив! Шепчитесь, листья тополей в вашем прерван-
ном сне! Какой-то отдаленный рокот, сопровождаемый дрожанием, про-
будил меня и заставил, забыв покой, подняться из глубины потока654.
Фауст (подходя креке). Если меня не обманул слух, то кажется,
что из-под этой густой сетки ветвей и кустарников раздался человечес-
кий голос. Струи лепечут, и что-то веселое напевает даже ветерок.
Нимфы655 (Фаусту). Лучше всего будет для тебя спуститься к реке
и освежить ее струями утомленное тело. Тогда ты насладишься вновь
покинувшим тебя покоем, а мы будем тешить тебя журчаньем, пением
и шелестом.
Фауст. Это не сон! Я бодрствую656! О, носитесь вокруг меня, не-
подражаемые образы! Оставайтесь в том виде, в каком видят вас мои
глаза! Каким дивным проникнут я чувством! Не сон ли это? Не воспо-
минание ли того зрелища, которым я раз уже насладился657? Вода ук-
радкой струится под свежим навесом густых, тихо колеблющихся вет-
вей. Журчанье чуть слышно. Сотни ручьев, сбегаясь со всех сторон, сли-
ваются в чистое, точно нарочно для ванны устроенное ложе. Молодые,
здоровые тела купальщиц, удваиваясь отражением в зеркале потока,

236
чаруют глаза. Собравшись веселой гурьбой, одни смело плавают, дру-
гие боязливо переходят воду вброд, и все весело кричат, плещут, играя,
друг в друга водой. Кажется, было бы довольно для глаз любоваться и
этим зрелищем, но мечты мои летят дальше! Глаза жадно стремятся
проникнуть за эту завесу роскошных ветвей и густой зелени, где скры-
вается великая царица658!
Чудо!.. Стая лебедей тихо и величественно выплывает из залива! Спо-
койно и мирно, но вместе с тем гордо, самодовольно изгибаются их див-
ные шеи и головы! Один выделяется из стаи и смело обгоняет прочих;
перья поднимаются дыбом; волна набегает на волну, разбиваемая его
быстрым напором! Он стремится к священному приюту. Прочие плава-
ют туда и сюда, сверкая блестящими перьями. И вот вся стая смело бро-
сается на купающихся девушек! Те забывают со страху даже службу сво-
ей царице, думая только о собственном спасении.
Нимфы. Припадите, сестры, чутким ухом к зеленой почве берега.
Раздался звук лошадиных копыт. Кто бы мог это быть и с какой вестью
спешит он сюда в эту ночь?
Фауст. Мне тоже кажется, что земля дрожит под бегом спешаще-
го скакуна. Взгляну в ту сторону. Не пошлет ли мне удачу сама благо-
склонная судьба? О, чудо небывалое! Скачет всадник. Бодрость и муже-
ство написаны в чертах его лица. Он сидит на белом, сверкающем коне...
Нет, я не ошибся! Я его узнаю! Это великий сын Филиры659! (Является
Хирон.) Стой, Хирон! Мне надо сказать тебе слово.
Хирон. В чем дело? Чего ты хочешь?
Фауст. Умерь твой бег.
Хирон. Я не знаю отдыха.
Фауст. Так возьми меня с собой.
Хирон. Садись на мою спину и расспрашивай тогда о чем хочешь.
Куда ведет твой путь? Ты стоишь на этом берегу. Хочешь, я мигом пере-
везу тебя через реку на тот?
Фауст (садясь ему на спину). Вези куда хочешь. Я все равно оста-
нусь навек благодарным тебе, великому человеку, благородному воспи-
тателю, взрастившему себе на славу целое поколение героев, доблестных
Аргонавтов и многих других, давших своими подвигами повод поэтам
всего света их прославлять660.
Хирон. Пусть это останется при них. Как воспитательница была
не в большой чести даже действовавшая под видом Ментора Паллада661.
Воспитанники обыкновенно кончают тем, что начинают жить по-свое-
му, как будто бы их не воспитывали вовсе.
Фауст. В твоем лице обнимаю я и чту всей силой души и тела так-
же врача, знающего до сокровеннейших тайн целебную силу растений и
корней! Ты целитель больных и раненых662.

237
Хирон. Если передо мной падал раненый герой, то я ему действи-
тельно успевал помочь и делом, и советом. Но теперь искусство мое пе-
решло в руки знахарок и попов663.
Фауст. Ты истинно великий человек, потому что не любишь по-
хвал себе. Такие люди скромно от них уклоняются, считая себя подоб-
ными всем.
Хирон. А ты кажешься мне ловким лицемером, умеющим льстить
и властям, и толпе.
Фауст. Ты, однако, не будешь запираться, что был знаком с вели-
чайшими людьми твоего времени; что преследовал в твоей деятельности
благороднейшие цели и вообще провел жизнь как полубог, занимаясь
лишь важным. Скажи, кого из знакомых тебе героев считаешь ты слав-
нейшим?
Хирон. В величественном кругу Аргонавтов каждый участник был
славен на свой лад и потому мог замещать своими, дарованными ему
достоинствами, недостатки других. Диоскуры664 первенствовали свежим
юношеским пылом и красотой. Решимость и готовность лететь на по-
мощь другим были прекрасными качествами Бореадов665. Разумным глу-
боким мужем совета был любимец женщин Язон666. Затем следует на-
звать нежного, всегда задумчивого Орфея, чья лира, оживляясь под его
пальцами, покоряла всех. Прозорливый Линцей667 бодрствовал день и
ночь, чтобы безопасно провести священный корабль через скалы и мели.
Смело навстречу опасностям шли все, но когда кто-нибудь отличался в
отдельном случае особенно, похвала прочих прославляла героя едино-
гласно.
Фауст. Что же ты ничего не скажешь о Геркулесе?
Хирон. О, не растравляй моей тоски! Я не видел ни Феба, ни Арея,
ни Гермеса, ни других, носящих подобные имена; но предо мной воочию
стоял тот, кого общая людская хвала возвеличила как бога. Происходя
из царственного рода, он, будучи еще только юношей, восхищал уже
всех! Покорный воле старшего брата, подчинялся он и обаянию преле-
стных женщин668. Никогда не будет в состоянии Геа воспроизвести по-
добного героя и никогда не будет вознесен ни один подобный ему герой
на Олимп669, Напрасно стараются певцы достойно восхвалить его в пес-
нях, а художники — в каменных изваяниях.
Фауст. Сколько ни трудились скульпторы, никогда не могли они
изобразить его столь прекрасным, каким он был в действительности. Ты
описал мне прекраснейшего мужчину — опиши теперь прекраснейшую
женщину.
Хирон. Что?.. О красоте женщин не стоит говорить, потому что в
большинстве случаев они бездушные, холодные куклы. Похвалу мою
может вызвать только такое существо, в котором соединены веселость и

238
жизнерадостность. Красота любуется сама собой; но неотразимо пле-
нить других может только выразительная прелесть. Такова была, напри-
мер, Елена, когда я ее вез.
Фауст. Ты ее вез?..
Хирон. Да! На этой самой спине.
Фауст. Неужели ум мой помутился еще больше?.. Неужели я ос-
частливлен блаженством сидеть на том же самом месте?..
Хирон. Она держалась рукой за мои волосы так же, как держишь-
ся теперь ты670.
Фауст. Я все более и более теряю голову! Расскажи мне все! Ведь
она единственная мечта, к которой я стремлюсь! Говори, откуда ты ее
вез и куда? Говори! Говори!..
Хирон. На вопрос твой ответить нетрудно. Диоскуры в то время
только что успели освободить сестру из рук похитителей, которые не при-
выкли легко уступать добычу из рук, и потому, ободряясь, бросились в по-
гоню. Быстрый бег братьев был задержан Элевзипскими болотами. Пока
они освобождались из тины, я успел выбиться из нее и выплыть, вынеся с
собой и Елену, которая с милой улыбкой вскочила мне на спину, вцепив-
шись руками в мою мокрую гриву. Надо было видеть, с какой дивной гра-
цией поблагодарила она меня за эту услугу и как была в эту минуту очаро-
вательна! Молоденькая, прелестная — истинная отрада для глаз стариков!
Фауст. И это имея всего семь лет?..
Хирон. Вижу, что ты обманут толкованиями филологов точно так
же, как обманывают они себя сами. Мифологическая женщина — суще-
ство совсем особого рода. Поэты изображают ее такой, какой признают
нужным изобразить. Никогда она не делается ни совершеннолетней, ни
старой и всегда сохраняет свою красоту. Похищаемая в юности, она пле-
няет и в старости. Время не может наложить уз на мечту поэта.
Фауст. О, пусть не подчиняется законам времени и она! Ведь
Ахилл отыскал ее в Фере тоже независимо от указаний времени671. Ка-
кое редкое счастье достигнуть таким образом блаженства любви напе-
рекор самой судьбе! Не удастся ли и мне страстным стремлением любви
вернуть вновь к жизни это единственное, неподражаемое существо?
Было время, когда ее, вечную, богоравную, столь же великую, сколько
прелестную, видел ты; сегодня же вижу ее перед собой я, столько же пре-
лестную, сколько желаемую! Ею наполнены все мои чувства, все мое су-
щество! Не получив ее, я не могу жить!
Хирон. С людской точки зрения ты, чужестранец, очарован; но более
разумные существа назовут тебя сумасшедшим672. Дело, однако, на твое сча-
стье, может уладиться. Я каждый год посещаю на некоторое время Манто,
дочь Эскулапа673. Она проводит дни в тихих мольбах отцу, чтобы он, к своей
чести, просветил, наконец, умы врачей и они перестали бы морить людей

240
своими чересчур смелыми средствами. Из числа Сивилл она милее всех мо-
ему сердцу, потому что, не увлекаясь их кривляньями, держит себя всегда
благодушно и спокойно. Если ты остановишься у нее на некоторое время,
она, наверное, основательно вылечит тебя силой своих целебных трав.
Фауст. Да я совсем не желаю быть вылеченным! Силами духа вла-
дею я вполне. Будь иначе, я пресмыкался бы, как другие674.
Хирон. Не презирай целительных струй благородного источника.
Слезай с моей спины, мы приехали.
Фауст. Скажи, в какую страну примчал ты меня этой темной но-
чью, через мокрые пески?
Хирон. Здесь состязались Рим с Грецией, в стране, лежащей по
правую сторону Пенея, влево от Олимпа, в великом царстве, утопающем
в песках675. Царь бежал отсюда, уступив триумф гражданину676. Смотри:
невдалеке виднеется в лунном свете вечный храм677.
Манто (сидя в сонном полузабытьи в xpaмe). Звучат под копыта-
ми священные ступени. Чую прибытие полубогов.
Хирон. Хорошо, но открой глаза.
Манто (просыпаясь). Привет тебе! Вижу, что ты меня не забываешь.
Хирон. Храм твой стоит по-прежнему.
Манто. А ты все по-прежнему неустанно рыщешь?
Хирон. Если тебе нравится жить, сидя дома, то для меня радость
рыскать по свету.
Манто. Пусть движется время, а я буду сидеть. Но кто это?
Хирон. Принесла его сюда недобрая ночь. Сведенный с ума Еле-
ной, хочет он овладеть ею во что бы то ни стало; но не знает, как и где
этого достигнуть. Вылечить его под силу только Эскулапу.
Манто. Я люблю людей, стремящихся к невозможному.
(Хирон между тем уже ускакал.)
Манто. Приблизься, дерзновенный, и радуйся! Темный ход ведет
отсюда к Персефоне. В подземной глубине Олимпа сидит она, тайно ожи­
дая запрещенных вестей678. Отсюда я провела к ней однажды Орфея. Вос-
пользуйся случаем лучше него679. Смело вперед! (Спускаются в a∂630.)
ВНОВЬ НА ВЕРХОВЬЯХ ПЕНЕЙ68

Сирены.
огрузитесь в волны Пенея! Привольно в них плавать и пле-
скаться, напевая песню за песней на утешение счастливцам. Без воды
нет спасения! Проплывем веселой толпой до Эгейского моря, где най-
дем довольно всяких утех. (Проискодит землетрясение.) Волны, вспе-
нясь, бросились назад, оставив прежнее русло! Почва дрожит, вода ко-
леблется!.. Берег растрескивается и дымится! Бежим, бежим все!.. Свер-
шающееся чудо не принесет никому добра. Бежим, верные подруги,
туда, на тот более ласковый берег моря, на который неизменно набега-
ют тихие волны! Туда, где луна, подернутая священной росой, светит
двойным ликом, отражаясь от поверхности вод. Там вольно движущая-
ся жизнь, тогда как здесь устрашающее землетрясение. Бежит туда вся-
кий, у кого уцелел рассудок, потому что здешнее место страшно.
Сейсмос682 (поворачиваясь под землей). Повернуться еще раз да
тряхнуть хорошенько плечами — тогда, авось, удастся выбраться на по-
верхность, где согнется передо мной все.
Сфинксы. Что за неприятные встряхивания! Что за страшный
грохот! Толчки! Колебанья! Все шатается направо и налево! Досадное беспо-
койство. Мы, Сфинксы, впрочем, не сдвинулись бы с места, если бы сорвал-
ся с цепи даже весь ад. Поднимается какой-то удивительный холм Это дело
рук того же старика, который воздвиг из морских волн остров Делос, чтобы
дать на нем приют страдающей роженице683. Он, расправляя руки и сгибая

242
спину, как новый Атлас684, теснит, движет, толкает перед собой все, перево­
рачивая вверх дном и наш берег, и мирные землю, песок и камни. Свежий
покров долин истерзан им в клочки. Неутомимый, вечно работающий, по­
хожий на колоссальную кариатиду, со страшной массой камней на голове,
он пока остается еще зарытым по грудь в землю, но освободиться из нее
совсем не успеет. Сфинксы стерегут это место.
Сейсмос. Все, что видно кругом, сделал я, я один! Признать за
мной эту заслугу должны все! Был ли бы ваш мир так прекрасен, если бы
я не колебал его и не встряхивал! Разве рисовалось бы перед вами в голу­
бом эфире дивное зрелище гор, коль скоро не выдвинул бы их на утеху
вашим глазам моей силой я в то время, когда на глазах моих великих
предков, Ночи и Хаоса, сражался я, в союзе с Титанами, против богов и
бросался горами Пелионом и Осой, как мячиками685? Согретые юноше­
ским жаром, мы, как безумцы, увенчали тогда Парнас, нагромоздив на
него еще две горы в виде двойной шапки и создав приют для Аполлона,
который поселился с тех пор на этой горе вместе с благословенной пле­
ядой своих Муз686. Я воздвиг высокий трон даже для мечущего громовые
стрелы Юпитера687, теперь же стараюсь с невероятными усилиями под­
няться из-под земли и громким голосом приглашаю веселых обитате­
лей начать здесь новую жизнь.
Сфинкс. Можно было бы подумать, что этот внезапно появив­
шийся жил и хозяйничал здесь испокон века, если бы мы сами не виде­
ли, как он только что поднялся из земли. Пусть разрастаются кругом леса
и кусты; пусть дрожат, громоздясь друг на друга, скалы, — Сфинксы, что
бы ни говорили кругом, не обратят на это внимания и останутся на мес­
тах, в своем прежнем священном покое.
Грифы. Золото в кусках, золото в крупинках засверкало, видим
мы, в открывшихся расселинах скал. Не давайте предупредить себя в за­
владении сокровищем. Вперед, муравьи688! Хватайте добычу!
Муравьи (своим). Великаны подняли горы, а вы, бегающие ма­
ленькими шажками, лезьте скорее наверх! Суйтесь проворно и туда, и
сюда. В этих щелях каждая крупинка стоит того, чтобы ее добыть. Шарь­
те во всех углах, не пропуская ничего! Бегай! Торопись! Работай прилеж­
но, копошащаяся толпа! Тащите наверх только золото, а до пустых кам­
ней нам дела нет689.
Грифы. Сюда, сюда! Наваливайте золото грудами; а мы уж забе­
рем его в свои лапы. Замки у нас первый сорт. Сокровище сберечь су­
меем.
П и гм е и690. Не знаем сами, как мы сюда явились, но явились и дей­
ствительно заняли место. Если же явились, то не спрашивайте нас, отку­
да мы пришли. Приспособиться для веселой жизни можно во всякой
стране. Где бы ни образовалась трещина в скале — карлики явятся тут

243
как тут и, сойдясь парочками со своими карлицами, примутся за образ­
цовую работу. Не знаем, так ли происходили дела в раю, но здесь они
идут, по нашему мнению, прекрасно, и мы благословляем нашу счастли­
вую звезду. Мать-земля дает всем, что надо, и на западе, и на востоке.
Дактили691. Если она произвела в одну ночь маленьких существ,
то может произвести еще меньших. Равных себе найдут все.
Старший Пигмей. Занимайте живо места и принимайтесь за
работу. Заменяйте силу проворством Куйте мечи и латы для войска, поль­
зуясь временем, пока господствует мир. Вы, бодро работающие толпой
муравьи, добывайте нам металлы; а вам, маленьким Дактилям, отдается
приказ таскать дрова. Жгите их, переслоив кучами, и готовьте угли.
Генералиссимус Пигмеев. Смело вперед с луками и стре­
лами в руках! Бейте цапель, высокомерно усевшихся на этом пруду. Од­
ним выстрелом всех как одну! Вперед — с перьями на шлемах!
Муравьи и Дактили. Кто нас спасет? Куем мы из железа
цепи для нас же самих. Не пришло еще время нашей свободы, и потому
надо покориться.
Ивиковы журавли692 (пролетая в вышине). Убийства! стоны
умирающих! Мы слышим боязливое трепетание крыльев! Что за вопли,
что за жалобы раздаются и поднимаются до высоты, на которой мы ле­
тим? Кажется, все уже убиты! Озеро красно от крови! Отвратительная
жажда добычи ограбила благородное украшение цапель! Их перья раз­
веваются уже на шлемах этих толстобрюхих, кривоногих уродцев! При­
зываем вас, перелетающих вместе с нами через моря, цапель! Призыва­
ем к мести в деле, столь вам близком! Не щади никто ни сил, ни крови!
Вечная вражда этому отродью! (Разлетаются.)
Мефистофель693 (показываясь в долине). Забирать в руки на­
ших северных ведьм удавалось мне без труда; но со здешними, чужими
мне тварями, дело так легко на лад не пойдет. Блоксберг — местность
спокойная. Там не заблудишься и вернешься на место, где был, без тру­
да. Ильзенберг с его каменной верхушкой торчит перед глазами по­
стоянно; веселая Генрихова гора тоже, равно как и скалы-храпуны,
завывающие перед Элендом. Все это прочно укреплено на тысячи лет.
Ну, а как знать, куда идешь и куда придешь здесь, когда под ногами
дрожит земля? Шел я весело вдоль ровной долины, как вдруг сзади
меня поднялась гора! Горой, правда, назвать этот пригорок нельзя, но
все-таки он настолько высок, что разлучил меня с моими Сфинксами.
Огни, освещающие чудеса этой ночи, впрочем, кое-где еще горят, и
плутовская, заманившая меня толпа пляшет и кивает передо мной по-
прежнему — потому осторожно вперед! Привыкнув ловить лакомые
кусочки везде, где их можно встретить, попробую, не удастся ли пой­
мать что-нибудь и здесь.
Ламии (завлекая Мефистофеля). Скорей, скорей! Сперва вперед,
а там остановитесь да поболтайте! Весело ведь завлекать старого греш­
ника! Себе на горе плетется он, ковыляя на своих хромых ногах. Он за
нами, а мы разбежимся во все стороны!
Мефистофель (остановясь). Проклятая судьба всех мужчин.
Надувают и осмеивают их со времен Адама! Стараются они легко, а ум­
неют туго. Кажется, меня дурачили уже довольно. Ведь можно было по­
нять, что все эти твари не стоят ни гроша. Бедра перетянуты! Щеки на­
мазаны! Нет ни на одной живого, здорового места! Куда ни ткнешь —
везде гниль. Кажется, знаешь, видишь и понимаешь это все, а между тем
пускаешься с ними в пляс по первому их знаку.
Ламии (остановясь). Стойте! Он раздумывает, останавливается.
Идите ему навстречу, чтобы не выпустить из наших рук.
Мефистофель (продолжая идти). Пойду, впрочем! Нечего ко­
лебаться, поддаваясь сомнению. Ведь если бы не было на свете ведьм, то
и черт не захотел бы быть чертом.
Ламии (самым ласковым тоном). Окружите этого героя! Любовь
к которой-нибудь из нас вспыхнет в его сердце, наверное.
Мефистофель. В этом полумраке кажетесь вы мне красавица­
ми, а потому и я буду обращаться с вами любезно.
Эмпу за694 (протискиваясь сквозь толпу). И со мной также! При­
ми, пожалуйста, меня в твою свиту в качестве равной с ними.
Ламии. Эта лишняя сумеет всегда втереться в наш круг и испор­
тить нам все удовольствие.
Эмпу за (Мефистофелю). Привет тебе от твоей любезной тетки
Эмпузы с ослиной ногой! У тебя тоже ведь одна нога конская; но это не
мешает мне приветствовать тебя как дорогого родственника.
Мефистофель. Думал я, что встречу здесь только чужих, а меж­
ду тем, на досаду себе, наталкиваюсь, что ни шаг, на новую родню! Родня
да родня от Гарца вплоть до Греции! Совершенно перелистывание ста­
рой книги!
Эмпу за. Я действую всегда решительно и могу переменить вид
сколько угодно; но, чтобы достойно почтить любезного родственника, яв­
ляюсь на этот раз с ослиной головой.
Мефистофель. Я замечаю, что народ этот очень уважает родст­
во. Но, как бы то ни было, от родства с ослиной головой я отрекаюсь.
Ламии. Оставь эту уродину. Она портит все, что есть хорошего.
Стоит ей где-нибудь появиться, как красивое и миловидное исчезает с ее
приходом без следа.
Мефистофель. Эти хорошенькие дряблые сестрицы подозри­
тельны мне тоже. Боюсь, что за румяными их щечками таятся тоже ка­
кие-нибудь превращенья.

245
Ла м и и. Испытай! Нас здесь много: хватай на удачу. Если ты счастлив
в игре, то, авось, вытащишь что-нибудь хорошее и здесь. Чего, впрочем, ис­
кать такому развратнику? Воздыхатель ты прежалкий, а туда же задираешь
нос и чванишься!.. Ну, вот теперь, как он вмешался в нашу толпу, сбрасывай­
те проворные маски и покажитесь ему в своем настоящем виде.
Мефистофель (ловя Аамий). Кажется, я удачно поймал луч­
шую. (Вглыдывается.) Фу! Что за тщедушная метла! (Схватывает дру­
гую.) А эта что за рожа!
Ламии. А ты думал, что стоишь лучших? не воображай.
Мефистофель Вот эту маленькую я, пожалуй, взял бы, да только
она, как ящерица, выскользает из рук, а коса ее вьется, как уж. Попро­
бую поймать ту, длинную... Фу! Ни дать ни взять виноградный тирс с на­
саженной наверху шишкой пинны. Чем же это кончится?.. Потешусь,
может быть, с этой толстухой. Попробую в последний раз... Что дальше,
то хуже! Мягкая! Отвислое брюхо! Таких дорого ценят только на Восто­
ке. Вот тебе раз!.. Лопнула, как поганый гриб!
Ламии. Окружите его! Закрутите! Летайте черной толпой, как
молнии, вокруг этого чертова отродья! Теснитесь! Летайте неслышно,
как летучие мыши на мягких крыльях. Он должен считать себя счастли­
вым, что отделался на этот раз так дешево.
Мефистофель ( отбиваясь от них). Нет, вижу, что я умнее не
стал! Глупо здесь все так же, как и на севере. Ведьмы — такие же уроды;
поэты и люди — такие же дураки! Тот же маскарад, та же пляска раз­
врата! Старался поймать хорошенькую маску, а находил только каких-
то пугал. Конечно, почему иной раз не обмануться приятной иллюзией;
но только с тем, чтобы это длилось не очень долго. (Теряет дорогу среди
скал.) Где же я, наконец? Как отсюда выбраться? Вместо прежней доро­
ги какой-то хаос. Шел отсюда ровной тропинкой, а теперь теряюсь в
обломках, напрасно карабкаюсь то вверх, то вниз. Где отыщу я моих
Сфинксов? Я счел бы себя глупцом, если бы поверил, что такая гора вы­
двинулась в одну ночь. Можно, право, подумать, что здешние ведьмы в
своем поезде притащили с собой на шабаш и Брокен.
Ореада695 (изнутри первозданной горы). Всходи здесь. Моя гора
стоит в первобытном виде с незапамятных времен. Эти каменистые тро­
пинки — последние отроги Пинда. Стояла я незыблемо уже в то время,
когда переходил через меня Помпей, ища спасения в бегстве696. Все, со­
зданное фантазией, исчезает передо мной с первым криком петуха697.
Много раз видела я, как быстро возникали подобные сказочные видения
и так же быстро исчезали.
Мефистофель. Честь и хвала тебе, благородная вершина, увен­
чанная мощными дубами! В чащу твоих ветвей не могут проникнуть
даже лучи полного месяца; но я все-таки замечаю, что в них что-то блес­

246
тит странным светом. О! вот какие бывают иной раз неожиданные
встречи! Ведь это Гомункул! Куда ты спешишь, маленький приятель?
Гомункул (в своей колбе). Да вот все бросаюсь из стороны в сто­
рону, ища места, где мог бы разбить свою колбу и родиться окончатель-
но698; но только, на горе мое, все, что встречал до сих пор, никоим образом
не возбркдает во мне желания продолжать дело дальше. Скажу тебе по
секрету, что в настоящую минуту я напал на след двух философов, из раз­
говора которых подслушал беспрестанно повторяющееся слово: “приро­
да! Природа!” Я теперь от них не отстану. Они, конечно, знают о земной
сущности всю подноготную, и я надеюсь, в конце концов, получить от них
наставление, что будет мне всего умнее предпринять.
Мефистофель. Попробуй лучше исполнить твое намерение ро­
диться собственными средствами. Философы бывают на своем месте лишь
там, где поднимется вопрос о существах бестелесных. В этом случае они, для
обнаружения своего искусства и своих знаний, немедленно создадут, в при­
дачу к прежним подобным существам, дюжину новых. Поумнеть можешь
ты только после того, как много раз ошибешься; а потому повторяю, что
если ты хочешь родиться, то рождайся собственными средствами.
Гомункул. Но ведь не следует же пренебрегать и добрым советом
Мефистофель. Ну, если так, то ступай! Мы еще увидимся. (Рас­
ходятся. Входят Фалес и Анаксагор699.)
Анаксагор ( Фалесу). Твой упрямый ум так-таки не хочет сдать­
ся! Каких тебе нужно еще доказательств?
Фалес. Волна сгибается, покорная всякому ветру; но от твердой
скалы она отбегает.
Анаксагор. Скалу эту выдвинула сила огня!
Фалес. Все живое произошло действием влаги!
Гомункул (помещаясь между ними). Позвольте мне идти рядом
с вами. Я ощущаю страстное желание родиться700.
Анаксагор. Удалось ли тебе когда-нибудь, Фалес, сделать в одну
ночь подобную гору из жидкой грязи?
Фалес. Творческий поток природных сил никогда не действует в
какие-нибудь один день, одну ночь и один час. Он лишь мало-помалу
дает форму вещам, не употребляя насилия даже в самых гигантских сво­
их творениях.
Анаксагор. Но здесь оно было! Страшный огонь Плутона и
взрывчатая сила Эолова дыхания разломали ужасным напором старую,
застывшую кору ровной земной поверхности, вследствие чего, понятно,
должна была тотчас возникнуть гора.
Фалес. Что же из этого следует дальше? Как бы ни возникла гора,
но она возникла. В таких спорах теряются только время и труд да наду­
вается без пользы терпеливый народ.

247
Анаксагор. Зато гора быстро населилась Мирмидонцами701, за­
нявшими все ущелья. Пигмеи, муравьи, Дактили и прочая разная ме­
люзга полезла отовсюду. ( Гомункулу.) Ты, одиноко живя в своей естест­
венной тюрьме, конечно, никогда не мог постичь ничего великого; но
если ты чувствуешь способность властвовать, то, хочешь, я короную тебя
королем здешних мест702.
Гомункул. Что скажешь на это, Фалес?
Фалес. Не советую тебе принимать это предложение. С мелюзгой ве­
ликих дел не сделаешь; между тем как среди великих может прослыть вели­
ким и маленький. Оглядись вокруг! Черная стая журавлей угрожает возбуж­
денной толпе и будет угрожать точно так же ее королю. С острыми клювами
и когтями бросаются они на маленький народец Судьба грозит ему, как мол­
ния. Цапли уже злодейски умерщвлены среди мирного спокойного убежи­
ща на пруду. Но сразивший их смертоносный дождь стрел будет иметь по­
следствием кровавое возмездие, возбудив в их близких родственниках жаж­
ду крови жестоких Пигмеев. Для чего послужат тогда карликам и щиты, и
шлемы, и копья, и отнятые ими у цапель для украшения перья? Вон как
прячутся и Дактили, и муравьи. Вся армия дрогнула, смешалась и бежит!
Анаксагор (помолчав минуту, торжественным голосом). Если
я до сих пор благоговел перед божествами подземными, то теперь воз­
ношу мольбу к высшим сферам. О, ты, вечная, никогда не стареющая,
троеликая и триименная богиня! К тебе взываю я в годину бедствия мо­
его народа! Диана, Луна, Геката703! Ты, освежающая грудь, прозреваю­
щая глубочайшие тайны, спокойно сияющая, проницательная своей
страшной силой704! Яви перед нашими глазами ужасную пучину твоих
тайн и покажи твое могущество без помощи колдовства. (Минута мол­
чания.) Неужели мольба моя услышана? Неужели, вознесшись к небу,
она достигла того, что ради нее изменились законы природы? Шарооб­
разный трон богини705 растет с каждой минутой! Она приближается,
устрашая наши взоры! Загорается раскаленно-красным светом! Стой,
могучий грозный шар!.. Ты уничтожишь своим падением и море, и зем­
лю! Неужели правда, что фессалийские колдуньи, посвященные в пре­
ступные тайны магии, обладают искусством совращать тебя с твоего
пути и насильно исторгать у тебя губительнейшие познания706? Свет­
лый облик твой потемнел! Он распадается, пламенеет и мечет искры!
Какой треск! Какое шипенье! Громовые раскаты слились с ревом урага­
на! Простертый перед твоим троном, молю, богиня, прости дерзновен­
ного, вызвавшего все это!.. (Падает ниц.)
Фалес. Что такое увидел и услышал этот человек? Я решительно
не понимаю, что случилось, и потому никак не могу разделить его чувст­
ва. Сознаюсь, что произошло что-то страшное, но луна спокойно плывет
по небу на прежнем месте.

248
Гомункул. Взгляни на лагерь Пигмеев! Верхушка горы была
круглой, а теперь стала остроконечной. Я почувствовал страшный удар и
понял, что с луны упал на землю громадный утес, уничтоживший без
разбора и друзей, и врагов. Несмотря на это, я не могу не восхититься
дивной творческой силой, которая, действуя и сверху, и снизу, могла воз­
двигнуть такую гору в одну ночь707!
Фалес. Успокойся! Ведь это были только его бредни708. Большой
беды в том, что погиб маленький скверный народец, нет, и ты должен счи­
тать себя счастливым, не сделавшись их королем Отправимся теперь на
веселый морской праздник, где ожидаются чудные гости709. (Уходят.)
Мефистофель (карабкаясь по другой стороне горы). Пришлось
карабкаться по наваленным гранитным глыбам, корням старых дубов и
сучьям. На моем Гарце услаждаешься, по крайней мере, смолистым за­
пахом сосен, напоминающим запах серы... А здесь, у этих греков, такого
запаха нет даже следа. Очень интересно было бы узнать, чем разжигают
и поддерживают они адский огонь для грешников?
Дриада710. Умничать на своей родине можешь ты сколько угодно,
но здесь, в чужой стороне, ум твой оказывается невелик. Вместо того что­
бы вздыхать об отечестве, почти лучше этот священный дубовый лес.
Мефистофель. Думают всегда о том, чего лишились. Привычка
делает раем всякое место. Но скажи, что за тройная фигура рисуется
при слабом свете в глубине этой пещеры?
Дриада. Это Форкиады711. Подойди и поговори с ними, если тебе
не страшно.
Meфистофель. Почему же не подойти? Смотрю и дивлюсь. Как
ни много я вообразил о себе, но сознаюсь, что чего-либо подобного ни­
когда не видел! Они гаже корня мандрагоры712. Увидев это тройное чу­
довище, не найдешь безобразным даже самый отверженный грех! Этих
трех сестер не пустили бы у нас в самое отвратительное отделение ада; а
вот тут поселились они в стране красоты, прославленной именем антич­
ной! Кажется, они шевелятся, почуя мое приближение. Свистят и ши­
пят! Сущие вампиры.
Ф о р к и а д а. Подайте мне, сестры, наш глаз. Надо посмотреть, кто
осмелился приблизиться к нашему храму.
Мефистофель. Позвольте мне, достопочтенные, к вам прибли­
зиться и испросить вашего тройного благословения. Подхожу я, как со­
вершенно вам незнакомый, но имеющий, если не ошибаюсь, право на­
зваться вашим дальним родственником. Я уже имел счастье лицезреть
древние, почтенные божества; преклонялся и перед Опсой, и перед
Реей713; видел не далее как вчера или третьего дня ваших сестер, Парок и
Хаос714, но подобных вам не встречал нигде, а потому умолкаю, восхи­
щенный до глубины души.

249
Форкиада. Он, кажется, не глуп.
Мефистофель. Я дивлюсь, что вас до сих пор не воспели поэты.
Объясните мне, как это могло случиться? Скульптурного вашего изоб­
ражения я тоже не видел ни разу. Почему же резец, изображавший
столько раз и Юнону, и Палладу, и Венеру, не попробовал своего искус­
ства над вами?
Форкиады. Мы уединенно прожили век в тиши темной ночи, и ни
одной из всей нашей троицы подобные вопросы не приходили в голову.
Мефистофель. Как же могло случиться, что, отрекшись от све­
та, прожили вы таким образом, никому не показываясь и не видя нико­
го сами? Вам следовало бы жить там, где равноправно царят роскошь и
искусство; где каждый день куски мрамора торопливо превращаются в
изображения героев! Где...
Форкиады. Молчи и не возбуждай в нас желаний!.. Для чего знать
об этом всем нам, рожденным во мраке, ему родственным и не знаю­
щим не только кого-нибудь, но даже самих себя?
Мефистофель. В таком случае, конечно, рассуждать об этом не­
чего. Но ведь можно частицу своего существа воплотить в других715. Вот
вы довольствуетесь одним глазом и одним зубом втроем. Попробуйте
соединиться в двух, а наружность третьей предоставьте принять на не­
которое время мне. Это допускает даже мифология.
Одна из Форкиад Что вы скажете? Молшо это или нет?
Прочие. Попробуем. Но только глаз и зуб мы оставим себе.
Мефистофель. Ну вот, вы хотите оставить себе лучшее! Каким же
образом достичь тогда, чтобы воспроизведение имело полное сходство?..
Форкиады. Для этого зажмурь один из твоих глаз. Сделать это
нетрудно; а затем высунь один из твоих клыков, и тогда сделаешься ты
похожим на нас в профиль, как брат на сестер.
Мефистофель. Много чести!.. Пусть будет так.
Форкиады. Согласны и мы.
Мефистофель (делаясь похожим на Форкиад). Готово! Станов­
люсь возлюбленным сыном Хаоса.
Форкиады. А мы его дочери, несомненно.
Мефистофель. Стыдно будет только, если меня будут считать
гермафродитом716.
Форкиады. Что за красавица наша новая третья сестра! Теперь у
нас два глаза и два зуба!
Мефистофель. Придется мне теперь прятаться от всех глаз. Та­
кой ролей испугаются даже черти в аду.
СКАЛИСТЫЙ БЕРЕГ ЭГЕЙСКОГО МОРЯ

Полная луна стоит в зените

Сирены (поют, сидя ни сκaлax и обращаясь к Кунс).


ужасную ночь фессалийские колдуньи преступно низвели
тебя на землю718. Взгляни теперь с высоты твоего ночного свода на ко-
леблющееся, сверкающее тихим светом море и озари поднимающиеся
на нем волны. Будь, прекрасная Луна, благосклонна к нам, всегда гото-
вым тебе служить.
Нереиды и Тритоны719 (являются в виде морскик чудовищ).
Трубите громкими, резкими звуками, колышащими все море! Созывай-
те жителей морских глубин! Заслыша рев бури, укрылись мы в спокой-
ной пучине, но пленительная песня вызвала нас наверх. Смотрите, как в
восторге украсились мы золотыми цепями! Как хорошо сочетаются с
ними запястья и пряжки поясов. Все это ведь ваше добро! Море погло-
тило эти доставшиеся нам сокровища благодаря тем песням, какие пели
вы, демоны этого залива720.
Сирены. Знаем мы, что в морской глубине спокойно гуляют рыбы,
чуждые всяких страстей. Глядя же на вашу торжественно примчавшуюся
ватагу, хотелось бы нам, чтобы вы были побольше, чем рыбами.
Нереиды и Тритоны. Мы об этом подумали прежде, чем
явились сюда. Потому ободритесь, любезные сестры и братья. Предпри-
нятое нами путешествие достаточно доказывает, что мы больше, чем
рыбы721, (удаляются.)

251
Сирены. Исчезли в один миг! Отправились в Самофракию. Уп-
лыли с попутным ветром. Что хотят они делать в этом царстве великих
Кабиров722, этих странных божеств, которые сами себя рождают, не
зная, что они такое?
Остановись милостиво, Луна, на твоей высоте. Пусть продолжится
ночь, и день не смутит нас своим светом723.
Фалес (появляясь ни берегу с Гомункулом). Я охотно сведу тебя к
старому Нерею724. Пещера его отсюда недалеко, но в том беда, что ста-
рый брюзга нелюдим и упрям. Он привык бранить все, что бы ни дела-
лось на свете, но ему открыто будущее, и потому его уважают и чтут все.
Беседа с ним принесла пользу многим.
Гомункул. Попробуем постучаться к нему и мы. Позвенеть моей
колбой и посветить в ней мне ведь ничего не стоит.
Нер ей. Кажется, до ушей моих донеслись человеческие голоса.
Ужасно неприятно их слышать. Вот существа, стремящиеся достигнуть
божеских совершенств и приговоренные оставаться вечно тем, чем
были! Как давно мог бы я уже жить, наслаждаясь полным покоем, если
бы не нарушала его моя готовность делать добро лучшим из них. Сооб-
разив, однако, все, мною сделанное, прихожу я к выводу, что было бы в
результате то же самое, если бы в дела эти я совсем не вмешивался.
Фалес. Тем не менее доверяют тебе, старец моря, все! Поэтому,
будучи таким мудрецом, не отвергай сурово и нас. Взгляни благосклон-
но на это светящееся, похожее на человеческий образ пламя, доверчиво
ожидающее твоего совета725.
Нерей. Совета? Да разве советы приносили людям пользу хоть
когда-нибудь? Известно, что мудрое слово в ушах глупца цепенеет. Да и
не одно слово! Мы часто видим, как даже суровые, слишком хорошо го-
ворящие сами за себя факты — и те не могут сломить людского упрямст-
ва. Как отечески убеждал я Париса бросить его намерение прежде, чем
страсть увлекла его в объятия чужой жены! Со смелым, вызывающим ви-
дом стоял он на греческом берегу, слушая слова, какие диктовало зрение
моего духа! Видел я отягченное дымом и заревом пожаров небо! Видел зда-
ния, пылавшие среди сцен убийств и смерти. Передо мной рисовался ги-
бельный день Трои, ужасы которого были затем воспеты и прославлены
на тысячелетия! Но слова старика казались безумцу пустой болтовней! Он
отдался своей страсти, и Илион пал, обратился в гигантский труп, окоче-
невший после долгих страданий и ставший лакомой добычей для орлов
Пинда726! А Улисс! Разве не предостерегал я и его против хитростей Цир-
цеи, зверства Циклопа, его собственной медленности и легкомыслия727 и
мало ли чего еще? Воспользовался ли он моими советами до того времени,
когда после долгих блужданий по морям счастливый случай не выбросил
его волнами, достаточно уже поздно, на гостеприимный берег?

252
Фалес. Подобное поведение, конечно, должно огорчать мудреца,
но тот, кто добр, не останавливается в своих благодеяниях. Крупица при­
знательности вполне перевешивает в его глазах целый центнер неблаго­
дарности. Вот мы явились просить теперь ни мало ни много: мальчик
желает разумным образом произойти на свет.
Нерей. Не портите мне хорошего расположения духа. Я чувст­
вую себя сегодня настроенным совершенно иначе, чем прежде. При­
глашены мной сюда мои дочери, морские грации — Дориды728. Ни зем­
ля ваша, ни самый Олимп не видали красавиц, одаренных такой пре­
лестью движения. С очаровательной грацией перепархивают они с
морских драконов на Нептуновых коней. С влажной стихией сродни­
лись они до такой степени, что, кажется, их может поддерживать даже
морская пена. Затем явится на сверкающей разноцветными ракови­
нами Венериной колеснице и сама красавица из красавиц — Галатея!
Та самая, которой, с тех пор как покинула нас Киприда, стали созда­
вать божеские почести на Пафосе729. Давно уже владеет она тем, как
наследница богини, и городом, и храмом, и торжественной колесни­
цей. Поэтому уходите прочь! В час, когда сердце отца полно светлой
радостью, не станет он ни кого-нибудь ненавидеть, ни говорить кому-
либо неприятные речи. Идите к Протею730. Обратитесь с вашим во­
просом к этому чудаку. Он научит вас и происходить на свете, и во что
угодно превращаться.
Фалес. Ничего, как видно, не приобрели мы нашей попыткой.
Протей ускользает из рук, едва успеешь его схватить; а если, удержан­
ный, что-нибудь и скажет, то сказанное бывает так темно, что от слов
его мутится ум. Совет его нам, однако, во всяком случае, нужен, а пото­
му попробуем обратиться и к Протею. (Уходят.)
Сирены (сидя на вершинах скал). Что это появилось вдали, скользя­
щее на волнах? На сияющих радостью Нереид приятно смотреть, как на
белые паруса, несомые ветром Спуститесь вниз. Слышите вы их голоса?
Нереиды и Тритоны. То, что мы держим в руках, должно
возбудить удовольствие в вас всех731. Отполированные щиты Хелоны732
отражают строгие образы. Это божества, которых мы привезли с собою!
Пойте им торжественные гимны.
Сирены. Маленькие ростом, но великие силой! Спасаете вы по­
гибающих, и за то люди почитают вас испокон веку733!
Нереиды и Тритоны. Мы везем на наш мирный праздник
Кабиров. Кто чтит их, к тому будет милостив и Нептун.
Сирены. Уступаем вам честь и место. Неодолимые силой, спаса­
ете вы матросов с разбитых кораблей734.
Нереиды и Тритоны. Привезли мы трех. Четвертый не хо­
тел за нами последовать, объявив, что он главный, думающий за всех735.
Сирены. Богам, конечно, вольно препираться друг с другом; но
мы должны почитать их всех из боязни навлечь беду на себя.
Нереиды и Тритоны. Их, собственно, семь.
Сирены. Где же остались трое прочих?
Нереиды и Тритоны. Не умеем вам ответить. Надо спра­
виться об этом на Олимпе. Говорят, там есть еще восьмой, о котором
никто ничего не знает, не ведает. Милостивые к нам, они, кажется, еще
не все готовы. Ни с кем не сравнимые, стремятся они всегда куда-то
вдаль, стараясь достичь недостижимого.
Сирены. Мы привыкли молиться божествам, где бы они ни царст­
вовали, — все равно, на солнце или на луне. Это всегда принесет пользу.
Нереиды и Тритоны. Быть распорядителями на этом празд­
нике очень лестно нашему самолюбию.
Сирены. Такая честь не доставалась на долю даже героям древ­
ности. Если они чванились тем, что добыли золотое руно, то вы привезли
Кабиров.
Те и другие (повторяют в виде припева). Если они добыли зо­
лотое руно, то вы (мы) привезли Кабиров. (Нереиды и Тритоны
проплывают мимо.)
Гомункул. Все эти диковинные существа кажутся мне похожи­
ми на те старые глиняные горшки, споря о которых ученые мудрецы
чуть не ломают своих крепких лбов.
Фалес. Это ведь, собственно, и требуется. Старым вещам придает
ценность ржавчина.
Протей (невидимый). Забавно слушать такие речи мне, старому
балагуру. Что чуднее на вид — тому и больший почет.
Фалес. Протей, где ты?
Пр от е й (говорит голосом, раздающимся из разных мест,, как чре­
вовещатель). Здесь, а также и здесь!
Фалес. Прощаю тебе твои старые балагурства. Но перестань ду­
рачиться, когда надо услужить другу. Я знаю, что ты не там, откуда слы­
шится твой голос.
Пр от ей (голосом, несущимся как бы издали). Прощай!
Фалес (тихо Гомункулу). Он возле нас. Попробуй посветиться.
Старик любопытен, как рыбы, и потому, где бы ни спрятался, прима-
нится огнем, как они.
Гомункул. Посветить-то я посвечу, да только осторожно. Боюсь,
как бы не лопнуло стекло.
Протей (являясь в виде огромной черепахи). Что это так приятно
светится?
Фалес (пряча колбу с Гомункулом). Вот дело теперь пойдет! (Про­
тею.) Хочешь посмотреть, так подползай ближе к нам. Маленький труд

255
тебя не утомит, а потому явись нам обыкновенным двуногим челове­
ком. Кто хочет видеть, что у нас спрятано, должен сперва заслужить
наше на то согласие.
Протей (являясь в благородном человеческом образе). Хитришь
ты и лукавишь по-прежнему?
Фалес. А тебе тоже по-прежнему только бы менять свой вид!
(Открывает Гомункула.)
Протей (изумленным голосом). Светящийся карлик! Не видывал
ничего подобного!
Фалес. Требуется совет, как бы ему окончательно доделаться. Про­
изошел он, по его рассказу, самым удивительным образом, сформировав­
шись только наполовину. В умственных способностях недостатка у него
нет; но зато совершенное отсутствие всего прочного и осязательного. Тя­
жесть заимствует он только от стекла, в котором сидит, и потому крайне
хотелось бы ему получить настоящую телесность.
Протей. Истинный ты сын девы. Также явился на свет раньше,
чем получил на то право.
Фалес (тихо). Меня смущает в нем еще одно: я подозреваю, что
он гермафродит736.
Протей. Тем благоприятнее для него. Долго рассркдать тут нечего.
Дело совершится в вольном просторе морских волн. Маленькие организ­
мы в морской воде зарождаются, в ней живут, поглощая других, еще мень­
ших, и, вырастая, мало-помалу достигают более совершенных форм737.
Го м у н к ул. Каким здесь веет чудным, мягким воздухом. Запах зе­
лени мне чрезвычайно нравится.
Протей. Очень понятно, милое дитя. Запах этот понравится тебе
еще гораздо более, если мы перейдем на этот длинный узкий полуост­
ров. Оттуда увидим мы лучше и плывущую мимо процессию. Идем же.
Фалес. Иду с вами и я.
Гомункул. Что за изумительное шествие трех духов! (Подплы­
вают с трезубцем Нептуна Родосские Тельхиныш верхом на
морских конях и драконах.)
Хор Тельхинов. Мы выковали Нептуну его трезубец, которым
усмиряет он бушующие волны! Если Громовержец рассекает своим Пе­
руном густые тучи, то Нептун вторит ужасному грохоту тем, что навст­
речу молниям, сверкающим в вышине, воздвигает волны за волнами вни­
зу. Тогда все, что только есть между небом и землей, исчезает, истрепан­
ное бурей, в пучине. Но сегодня Нептун вручил свой скипетр-трезубец
нам, и мы шествуем с ним торжественно и мирно.
Сирены (Тельхинам). Вам, посвятившим себя Гелиосу и прослав­
ляющим лучезарный день, приносим мы привет в этот оживленный час
чествования луны.

256
Тельхины. Многолюбимая, сияющая на высоте небосклона бо-
гиня! С радостью внимаешь ты прославлению твоего брата739, прекло-
няя слух к хвалам благословенного Родоса, воспевающего ему вечный
пэан! Одинаково смотрит он на нас своим огненным, сияющим взором
как в начале, так и в конце своего дивного пути по небу! Любимые богом
холмы, города, берега и воды приветствуют его радостно и светло! Исче-
зает между ними и нами всякий туман, чуть бросит он на землю свой
луч и, повеяв тихим ветерком, очистит воздух острова! Видит он на нем
себя изображенным в сотнях статуй, представляющих его и юношей, и
гигантом, и великим, и кротким! Ведь мы были первыми, научившими-
ся изображать величие богов в благородном человеческом образе!
Протей. Пусть их поют и хвастают! Как ни изображай лучезарно-
го бога — все это будут одни мертвые куклы. Хлопочут, плавят металлы, а
чуть успеют вылить его в форму, так и воображают, будто в самом деле
что-то создали! А чем кончается затея этих хвастунов? Изображения бо­
тов величаво стоят лишь до первого землетрясения; чуть же оно их разру-
шит, приходится снова переливать куски740. Земные произведения, како-
вы бы они ни были, во всяком случае не более как жалкие игрушки. Вода к
жизни ближе! (Гомункулу.) Сейчас понесет тебя по вечным волнам дель-
фин-Протей. (Превращается в дельфина.) Готово! В волнах найдешь ты
свое счастье. Садись ко мне на спину: я обручу тебя с океаном
Фалес (Гомункулу). Прими похвальный совет начать преобразо-
вание с основ. Готовься к неустанной деятельности. Пройдя через тыся-
чу разнообразнейших ступеней, достигнешь ты в свое время человечес-
кой формы741. (Гомункул садится ни дельфина.)
∏p отей. Отдайся твоим несовершенным, полудуховным еще су-
ществом, во власть широкой влаги742, В ней почувствуешь ты, как быстро
начнут расти и развиваться твои жизненные силы и как свободно бу-
дешь ты двигаться, не питая в себе слишком высоких стремлений. Если
удастся тебе сделаться человеком, то этим должны кончиться все твои
домогательства.
Фалес. Ну, так что же? Быть в свое время дельным, хорошим чело-
веком — очень завидная судьба.
∏p отей (Фалесу). Да! Если выйдет человек вроде тебя. Для таких
действительно существует продолжение жизни. Твоя личность выделя-
ется перед моими глазами среди бледной людской толпы в течение мно-
гих уже столетий743.
Сирены (сидя ни скалак). Откуда взялся этот рой маленьких об-
лачков, окруживших месяц точно светлым ожерельем? А! это стая голу-
бей, согретых любовью и сверкающих белыми, как свет, перьями. Па-
фос прислал сюда стаю своих страстных птичек744. Этим довершим мы
наш праздник. Блаженство стало полным и ясным.

========= 257 =============


9 Фауст
Hepей (Фалесу). Ночной путник назвал бы эту свиту месяца воз-
душным явлением; но мы, призрачные существа, держимся иного, един-
ственно справедливого мнения. Перед нами не облака, а голуби, сопро-
вождающие украшенный блестящими раковинами поезд моей доче-
ри, — чудный поезд, учрежденный с незапамятных времен.
Фалес. Я, со своей стороны, тоже вполне одобряю то, что нравит-
ся такому почтенному человеку, как ты. Очень похвально, когда в тихом,
теплом приюте сохраняются священные предания745. (Появляются
Псиллы и Марсы746 на морских быках, тельцах и oвнax.)
Псиллы и Марсы. В диких ущельях Кипра, не угрожаемые бо-
гом морей и не тревожимые Сейсмосом747, овеваемые вечно свежим воз-
духом, живем мы, как жили в прежние дни, спокойные и довольные,
оберегая колесницу Киприды. В тихом шорохе ночи, невидимые для но-
вого поколения748, везем мы по плещущимся волнам возлюбленную дочь.
Чуткие стражи, не боимся мы ни Орла, ни Крылатого Льва, ни Креста,
ни Луны749, Какие бы ни происходили на земле раздоры, убийства, ис-
требления городов и жатв, мы, несмотря ни на что, неуклонно и безо-
пасно провезем нашу владычицу.
Сирены. Легко колыхаясь в умеренной поспешности, смыкаясь
то кругами, то извиваясь вереницей, как змеи, приближаются сопро-
вождающие колесницу Нереиды — эти простые, но все-таки привлека-
тельные своей простотой и дикостью существа. Везут они Галатею —
этот верный по красоте портрет ее матери Дориды. Схожие серьезным
видом с божествами и, подобно им, достойные бессмертия, они все-таки
прелестны как женщины.
Дориды (проплывая перед Переем нп дельфинпк). Ссуди нам,
Луна, твой свет и твои тени для того, чтобы, облеченная ими, явилась в
достойном виде красота юности! Мы хотим с мольбой представить отцу
наших дорогих мужей. (Hepею.) Вот юноши, которых спасли мы от
страшной грозившей им опасности. Найденные распростертыми на
ложе тростников и мха, они были согреты нашими попечениями и хо-
тят теперь отблагодарить нас горячими поцелуями за эту услугу. Взгля-
ни на них благосклонным взглядом.
Нер ей. Двойное добро должно и цениться вдвойне. Успели вы
оказать им благодеяние, а себе доставить этим счастье.
Дориды. Если, отец, одобряешь ты наш поступок и хочешь упро-
чить заслуженное счастье, то сделай, чтобы пользовались они в наших
объятиях такой же вечной юностью, какая дарована нам.
Нер ей. Можете наслаждаться прекрасной вашей добычей и
сделать юношей вашими мужьями, но я не могу сделать для вас то,
на что властен один Зевс. Зыбкие, баюкающие и колыхающие вас вол-
ны не могут быть прочной основой и для любви; а потому, если склон-

258
ность ваша над вами только посмеялась, то оставьте ее спокойно на
берегу.
Дориды (юношам). Если так, то, как вы нам ни дороги, прелест­
ные юноши, мы должны с горестью расстаться! Мечтали мы о вечной
верности, но этого не хотят боги.
Юноши. Если вы будете так ласково обращаться с нами, смелыми
юношами-моряками, и впредь, то знайте, что лучшего мы никогда не
видели и не желаем. (Появляется Галатея, везомая на колеснице, сде­
ланной из раковины.)
Не рей. Ты ли это, дорогая?..
Галатея. Отец! О, что за счастье!.. Стойте, дельфины! Этот взгляд
меня оковывает.
Нер ей. Они уже проплыли мимо, стремясь вдаль, среди клубя­
щихся волн! Какое им дело до глубоких влечений сердца! О, зачем не взя­
ли они меня с собой? Меня может, впрочем, утешить на целый год даже
мимолетный брошенный на нее взгляд.
Фалес. Хвала, вечная хвала! Я расцветаю под наплывом проникше­
го меня созерцания красоты и истины! Все на свете произошло из влаги!
Все ею поддерживается и сберегается! Продолжай, океан, благоприят­
ствовать вечному движению! Если бы не питал ты облаков; если бы не
превращались они в ручьи и не сливались в потоки и реки, то какое зна­
чение имели бы тогда и горы, и равнины, и весь мир? Животрепещущую
жизнь поддерживаешь ты один!
Эхо (отдаваясь хором в нескольких местах). Животрепещущую
жизнь поддерживаешь ты один!
Нер е й. Видно вдали, как, колыхаясь на волнах, возвращаются они
назад; но взоры наши уже не встретятся. Согласно установленному по­
рядку праздника, бесчисленная толпа извивается кольцами, как растя­
нутая цепь; но я постоянно вижу перед глазами только раковину трона
Галатеи. Блестит он среди всего прочего, как звезда! Возлюбленная моя
сияет и в толпе! Удаленная, она кажется все-таки близкой и благодетель­
ной благодаря этому сиянию.
Гомункул. Как восхитительно прекрасна освещаемая мною бла­
готворная влага!
Пр от е й. В этой животворящей влаге даже твой свет, кажется, зву­
чит каким-то чудным гулом.
Нерей. Что за новое таинственное зрелище представляется на­
шим глазам среди этой толпы? Каким светом озарились раковины у под­
ножия Галатеева трона? Он то вспыхивает, то умеряется, точно управля­
емый биением пульса любви.
Фалес. Это Гомункул, зачарованный Протеем. Мы видим симпто­
мы властительного стремления. Я предчувствую звон угрожающего толч-

259
ка. Стекло его разобьется, столкнувшись с блестящим троном Галатеи.
Он горит, сверкает... он уже разливается...
Сирены. Какое сияющее чудо совершается в волнах, набегающих
с искрами одна на другую! Они колеблются, блестят! Все охватывается
огнем! Так властвует Эрос — начало и конец всего. Слава морю! Слава
волнам, вступившим в союз со священным огнем! Слава воде! Слава
огню! Слава чудному событию750!
Общий хор. Слава тихо веющему воздуху! Слава таинственным
глубинам земли! Воздайте торжественные почести всем четырем сти­
хиям!
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ751

ПЕРЕД ДВОРЦОМ МЕНЕЛАЯ В СПАРТЕ

(Входят Елена, сопровождаемая хором пленных троянок.


Паншалис751, руководительница хора.)

Елена.
ного раз вызывавшая похвалы и много раз упрекаемая Еле­
на — являюсь я сюда прямо с берега, к которому пристали мы, опьянен­
ные качкой морских волн, принесших нас на своих взбороненных хреб­
тах благодаря милости Посейдона и силе Эвра753 от Фригийских равнин
в залив отечественной земли, где царь Менелай радуется в кругу своих
храбрейших воинов нашему возврату. Прими же меня с приветом, вы­
сокий дом, построенный отцом моим Тиндареем, по его возвращении
сюда, близ холма Паллады — тот лучший во всей Спарте дом, в котором
я выросла среди веселых детских игр с сестрой моей Клитемнестрой, а
также с братьями Кастором и Поллуксом! Привет мой вам, железные

261
ворота, чьи крылья широко и гостеприимно распахнулись для входа из-
бранного мной и вошедшего сюда в качестве моего жениха Менелая!
Откройтесь передо мною вновь, чтобы я могла поспешно исполнить, как
следует жене, приказ моего царя-супруга! Откройтесь, а затем захлоп-
нитесь вновь, чтобы осталось забытым за вашим порогом все, что слу-
чилось со мной бурного и рокового! Ведь с тех пор, как я, беззаботно
покинув это место для посещения, по священной обязанности, храма
Цитеры, была похищена фригийским разбойником754, много приклю-
чилось событий, очень охотно рассказываемых, но неприятных для слу-
ха тех, чья история, разрастаясь все более и более, превращается в сказ-
κy∙
Хор. Не презирай, великая царица, высочайшей, выпавшей одной
тебе на долю славы — славы красоты, которою ты превзошла всех! Ге-
рой, предшествуемый известностью своего имени, шествует с гордо под-
нятой головой; но даже самый твердый человек преклоняется перед все-
побеждающей красотой.
Елена. Довольно! Я прибыла сюда на корабле с моим супругом,
приказавшим мне отправиться в город раньше его. Какие у него наме-
рения — угадать я не могу. Должна ли я считать себя супругой, царицей
или жертвой, обреченной искупить тяжкое горе царя и долгие перене-
сенные греками страдания? Не знаю, завоевана я или взята в плен? Судь-
бу мою и славу бессмертные предсказали мне двусмысленно. Тревож-
ные признаки угрожающего мне за красоту мою горя пугают меня и
здесь, на этом пороге. Уже на корабле супруг мой смотрел на меня лишь
изредка и не сказал ни одного ободрительного слова. Сидя против меня,
он, казалось мне, замышлял что-то недоброе. Когда же достигли мы глу­
бокого залива Эврота755 и носы передних кораблей радостно приветст-
вовали берег, он, точно возбужденный каким-то богом, внезапно сказал:
“Пусть воины мои сойдут с кораблей здесь. Я хочу сделать им на мор-
ском берегу смотр. Ты же, — продолжал он, обратясь ко мне, — следуй
по священному, обильному плодами берегу Эврота, направляя бег ко-
ней по украшенному зеленью лугу, пока не достигнешь роскошной, ок-
руженной суровыми горами, равнины, где выстроен на бывшем плодо-
носном поле Лакедемон. Войди во внутренность украшенного высоки-
ми башнями царского дворца и прими под свою власть мною оставлен-
ных там служанок вместе с их разумной старой надзирательницей.
Пусть покажет она тебе богатое собрание сокровищ, оставленных тво-
им отцом, а равно мной накопленных как в военное, так и в мирное вре-
мя. Найдешь ты все в полном порядке: преимущество царей заключает-
ся именно в том, что они, возвращаясь домой, находят всякую вещь на
том самом месте, на каком ее оставили. Прислуга не должна сметь де-
лать своевольных перемен ни в чем”.

262
Хор. Утешь и глаза твои, и сердце взглядом на эти дивные, постоян­
но умножаемые сокровища. Чудные цепи и диадемы гордо покоятся, во­
ображая себя чем-то ценным; но появись среди них лишь ты — отдай им
приказ, и они будут к твоим услугам! Порадуемся мы, глядя, как вступят в
состязанье красота с золотом, перлами и драгоценными каменьями.
Елена. Затем властитель сказал новое повелительное слово: “Когда
ты все как следует осмотришь, то возьми, сколько сочтешь нужным, тре­
ножников и сосудов, употребляемых для принесения жертвы, по священ­
ным правилам. Приготовь котлы, чаши, блюда и высокие кувшины с во­
дой из святого источника, а также сухое дерево, быстро вспыхивающее
пламенем. Чтобы был под рукой и хорошо отточенный нож... Все, словом,
поручаю я твоим заботам”. Вот что он мне сказал и приказал, со мной раз­
лучаясь; но ни словом повелитель при этом не обмолвился о живом суще­
стве, которое намеревался он заклать в честь Олимпийцев. Вопрос застав­
ляет задуматься; но я не тревожусь и предоставлю все воле высших богов,
поступающих всегда по своему изволению. Люди могут признавать по­
ступки их добрыми или дурными, но, будучи смертными, должны им под­
чиняться. Не раз ведь случалось, что жертвоприноситель, поднимая тяже­
лый топор над склоненной шеей животного, не мог его поразить, удер­
жанный рукой близкого врага или вмешательством божеств.
Хор. Что случится — знать ты не можешь, — потому смело иди впе­
ред. Добро и зло слетают на людей нежданно. Мы не верим даже пред­
сказаньям. Ведь пылала в наших глазах Троя, и видели мы перед собой
позорную смерть; а между тем благополучно прибыли вместе с тобой
сюда, где с радостью тебе служим, любуясь сияющим на небе солнцем и
тобой, милостивой к нам, первой красавицей на земле!
Елена. Будь что будет! Какая бы судьба мне ни предстояла, я долж­
на прежде всего войти в царский дом, давно покинутый, сожалеемый и
почти заброшенный, но постоянно, не знаю как, представлявшийся
моим глазам. Не вхожу я, однако, на эти ступени уже той веселой посту­
пью, какою, бывало, прыгала по ним в дни детства!
Хор. Бросьте, сестры, несмотря на то, что вы пленницы, ваш печаль­
ный вид. Утешайтесь счастьем властительницы — счастьем Елены, воз­
вращающейся к отчему очагу, хотя и поздно, но потому-то именно твер­
дой и радостной стопой.
Восхвалите восстановивших прежнее756 и благосклонно взглянувших
на ее возвращение святых богов. Тот, кто избежал опасности, порхает
над прошлым, как бы оно ни было тяжело, как на крыльях, — несчаст­
ные же пленные, томясь своим желанием, тщетно простирают из-за
стен тюрьмы руки.
Но ее, удаленную отсюда, схватил в свои объятия бог и принес из
разрушенных стен Илиона сюда, в старый, вновь восстановленный от-

263
чий дом, с тем чтобы после несказанных радостей и горестей вспомнила
она, освеженная, ранние дни детства.
Панталис. Оставьте охватывающую нас радостью стезю пения757
и обратите взгляд на створки дверей. Что вижу я там, сестры? Не возвра-
щается ли царица торопливым шагом обратно к нам? Что случилось с
тобой, царица? Что, вместо привета твоих близких, могло тебя так испу-
гать под кровом твоего дома? Скрыть твоего волнения ты не можешь. В
чертах твоего лица сквозит благородный гнев, чередуясь с изумлением.
Елена (взволнованная, смотря в оставшуюся открытой дверь).
Дочь Зевса не может поддаться чувству обыкновенного страха. Веяние
поверхностного ужаса тронуть ее не способно; но тот ужас, который,
рождаясь из пучины древней ночи758 первобытных времен, восстает в
тысяче видов, подобно раскаленным облакам, исторгающимся из огне-
дышащей горы, способен устрашить даже сердце героя. Так, сегодня
ужасные стигийские божества759 отметили мое возвращение в отчий
дом знамением, при виде которого я, готовая переступить давно желан-
ный порог, поспешно вернулась назад как нежеланная гостья. Зато здесь,
очутясь вновь на свете, объявляю враждебным властям, кто бы они ни
были, что далее они меня не изгонят! Я освящу дом, чтобы огонь очага
мог приветствовать жену так же, как он приветствует мужа.
П анталис. Открой, благородная госпожа, твоим, готовым во
всем тебе способствовать служительницам, что с тобой случилось?
Елена. То, что я видела, увидите и вы собственными глазами, если
только ночь не скрыла вновь в своих глубинах возникший из нее при-
зрак. Но чтобы вы все-таки это знали, я передам вам случившееся со
мной на словах. Едва успела я торжественным шагом войти во внутрен-
ние покои дворца, полная мыслью о том, что обязана была исполнить, —
меня удивила тишина, господствовавшая в пустынных переходах. Не
смутил моего слуха ни малейший шум шагов ходивших людей, ни весе-
лый вид торопливо работавших. Не встретили меня ни прислужницы,
ни их надзирательницы, дружелюбно приветствующие, по обычаю, даже
чужих посетителей. Когда же приблизилась я к очагу, то внезапно увиде-
ла, что возле остатков тлеющих углей неподвижно сидела какая-то вы-
сокая ростом, закутанная женщина, погруженная скорее в задумчи-
вость, чем в дремоту. Приняв ее за служанку, которой была, может быть,
поручена предусмотрительностью моего супруга какая-нибудь работа,
я приказала ей повелительным голосом приняться за дело; но она про-
должала неподвижно сидеть, погрузясь в себя по-прежнему.
Принужденная, наконец, угрозой моей двинуться с места, она под-
няла правую руку, точно приказывая мне покинуть и очаг, и комнату.
Разгневанная, повернулась я к ней спиной и направилась к ступеням,
ведшим в возвышенный и украшенный спальный покой760, помещаю-

264
щийся близ кладовой сокровищ; но видение, быстро встав и повелитель­
но загородив мне дорогу, поднялось передо мной во весь рост, страшно
сверкая впалыми, налитыми кровью глазами, как призрак, устрашающий
равно и взор, и душу. К чему, впрочем, бросать на ветер слова, рассказывая
то, что описать невозможно. Смотрите! вот она! Явиться сюда не помешал
ей даже дневной свет!.. Но мы до возвращения моего супруга властитель­
ницы этого места! Друг красоты Феб изгонит отсюда и ввергнет обратно в
ад ужасных, порожденных мраком ночи, призраков.
(Форкиада161 показывается в открытых дверях на пороге.)
Хор. Прожила я довольно, хотя светлые кудри юности развевают­
ся еще около моей головы! Видела я много страшного, видела ужасы вой­
ны, видела ночь, погубившую Илион.
Среди облаков пыли сшибались воины при грозных кликах богов.
Слышала я разносившийся по равнине, окаймлявшей стены, медно­
громкий голос раздора.
Увы! они стояли еще, Илионские стены; но огонь, охватывая дом за
домом, распространялся все дальше и дальше, разносимый по городу им
же поднятым ветром.
Спасаясь бегством, видела я, как в чаду и вихре поднимавшегося язы­
ками пламени шествовали раздраженные боги, рисуясь исполинскими
фигурами на клубившихся и освещенных пожаром облаках дыма.
Не могу сказать, точно ли я видела все эти ужасы или пораженный
страхом дух мой нарисовал их лишь в моем воображении, — сказать это,
повторяю, я не могу; но то, что вижу в настоящую минуту перед глазами
это чудовище — я знаю точно! И могла бы схватить его руками, если бы
не удерживал их страх опасности.
Которая же ты из дочерей Форкиса? Я причисляю тебя к этому роду.
Не одна ли ты из этих, рожденных темноволосыми граций, с одним гла­
зом и одним зубом, которыми они пользуются поочередно762?
Осмеливаешься ли ты, чудовище, появляться под глазом знатока кра­
соты Феба рядом с образцом этой красоты? Ты продолжаешь прибли­
жаться, ободренная мыслью, что священный взор его не обратит внима­
ния на уродство, точно так же, как не смотрит он на мрак.
Но нас, смертных, злосчастная судьба, увы, принуждает страдать,
когда мы смотрим на что-либо уродливое и ужасное, возмущающее
сердце любящих красоту.
Если ты все-таки продолжаешь к нам дерзко приближаться, то вы­
слушай, по крайней мере, слова проклятия и угрозы из уст, враждебных
тебе, рожденных богами счастливцев.
Форкиада. Старо слово, но остается верным и высоким его
смысл. Стыдливость и красота никогда не идут об руку по зеленым пу­
тям земли. В обеих живет старая, глубоко вкорененная ненависть друг к
другу. На какой бы они не встретились дороге, каждая тотчас повернет-
ся к своей сопернице спиной, и затем обе будут продолжать путь в раз-
ные стороны: стыдливость — огорченная, а красота — дерзко самонаде-
янная, и это продлится до тех пор, пока не охватит ее своим покровом
темная ночь Оркуса или не усмирит прежней гордости подошедшая ста-
рость. Вы, бесстыдные чужестранки, надутые самолюбием, кажетесь мне
похожими на журавлей, когда их шумящий рой мчится высоко среди об-
лаков над нашими головами и невольно заставляет мирного путешествен-
ника на них взглянуть. Но проходит миг, и дело кончается тем, что они
улетают своей дорогой, а он продолжает идти своей. То же будет и с вами.
Скажите, однако, кто вы такие, осмелившиеся, подобно толпе ди­
ких, опьяненных Менад, дерзко ворваться в царский дворец? Кто вы та-
кие, позволившие себе насмехаться над домовой смотрительницей, лая
на нее, как лает на луну стая собак? Или вы воображаете, что я не знаю,
какой вы породы — вы, рожденные среди войн и распрей, молодые раз-
вратницы, сладострастные сами и делающие такими же мужчин? вы,
лишающие силы и воинов, и мирных граждан? Глядя на вас, мне кажет-
ся, что я смотрю на тучу саранчи, налетевшей и покрывшей зеленые па-
жити. Расточительницы вы плодов чужого труда! Уничтожительницы
установившегося благоденствия! Завоеванный вы и продающийся на
рынке товар!
Елена. Бранить служительниц в присутствии госпожи значит при-
сваивать себе ее хозяйские права. Она одна может награждать достой-
ных похвалы и наказывать виноватых. Я вполне была довольна услугами,
какие они оказывали мне в то время, когда был сперва осажден, а затем
пал Илион, разрушенный превосходной силой врагов. Равно не менее
усердно служили они мне потом, когда переносили мы тяжкие нужды
длинного странствия — время, в которое обыкновенно каждый думает
только о себе763. Того же самого ожидала я и здесь от этой веселой тол-
пы. Господин оценивает слугу не по тому, каков он с виду, но сообразно
лишь с тем, как он служит; потому замолчи и перестань скалить на них
зубы. Если ты хорошо содержала и вела царский дом в отсутствие госпо-
жи, то честь тебе за то и хвала; теперь же с ее возвращением должна ты
скромно удалиться, не подвергая себя опасности получить вместо заслу-
женной награды наказание.
Форкиада. Угрожать домашней прислуге, бесспорно, великое
право благородной супруги осчастливленного богами хозяина, если пра-
во это заслужено ею долгими годами разумного управления домом. Так
как ты, вновь здесь объявившаяся, поступаешь действительно на долж-
ность царицы и госпожи, то принимай в руки давно ослабшие бразды
правления и начинай царствовать как над всем добром, так равно и над
нами; но защити при этом меня, старейшую из этой толпы, кажущейся

266
перед твоей красотой лебедя похожей на стаю гогочущих общипанных
гусей.
Предводительница хора. Как уродство перед красотой ка­
жется еще уродливее!
Форкиада. А глупость перед разумом еще глупее!
(Дальнейшие реплики женщины хора произносят, выходя
поочередно из рядов).
1-я Хоретида. Расскажи нам что-нибудь о твоем отце Эребусе
и матери Ночи.
Форкиада. А ты о возлюбленной сестре твоей, Сцилле764.
2-я Хоретида. Чудовищ найдется немало и в твоей родословной.
Форкиада. А тебе, чтобы отыскать твоих предков, надо погру­
зиться в Оркус.
3 -я Хоретида. Живущие там все-таки окажутся моложе тебя.
Форкиада. Ступай туда соблазнять старца Тирезия765.
4-я Хоретида. Кормилица Ориона766 годится тебе в правнучки.
Форкиада. Тебя же, думаю я, вскормили Гарпии своими нечис-
тотами767.
5-я Хоретида. А чем поддерживаешь ты свою образцовую ху­
добу?
Форкиада. Не плотью и кровью, до которых ты такая охотница.
6 -я Хоретида. А ты кормишься падалью, сама похожая на труп.
Форкиада. Зубы вампира сверкают в твоей гнусной пасти.
Предводительница хора. Сказав, кто ты, я зажму твою...
Форкиада. Назови сначала себя — этим разгадается загадка.
Елена. Без гнева, но с неудовольствием вмешиваюсь я в вашу ссо­
ру и приказываю ее прекратить! Для властителя нет ничего неприятней
возникшей между служителями тайной вражды, похожей на внутрен­
ний нарыв. Ответ на получаемые приказания перестает выражаться
тогда немедленным, единодушным их исполнением, но звучит дерзким
ропотом, смущающим того, кто тщетно эти приказания отдает. И это
еще не все. Вашей продолжительной распрей вызвали вы перед моими
глазами неприятные картины, смутившие меня до того, что мне среди
свежих полей моей родины кажется, будто я охвачена пучиной Орку-
са. Не знаю, воспоминанье это или бред, но я чувствую, что не могу
решить, встает ли передо мной прошедшее, созерцаю ли я настоящее
или вижу себя и в будущем опять страшной причиной опустошения
городов? Женщины мои содрогаются от страха, но ты (обращаясь к
Форкиаде), старейшая из них и оставшаяся спокойной, скажи мне ра­
зумное слово.
Форкиада. Тому, кто много лет пользовался всевозможным сча­
стьем, начинают казаться сном даже величайшие милости богов. Ты,

267
взысканная этими милостями свыше всякой меры, встречала в жизни
только страстно в тебя влюбленных, бросавшихся ради любви к тебе на
самые отчаянные предприятия. Тезей, этот красавец-герой, равнявший­
ся силой с Геркулесом, возбужденный любовью к тебе, овладел тобой
первым768.
Елена. Он похитил меня, как молодую лань, когда мне было всего
десять лет. Город Афина в Аттике дал мне тогда приют.
Форкиада. Скоро освобожденная Кастором и Поллуксом, ты,
свободная, стала предметом искательства целой толпы героев.
Елена. Тайное влечение, как я в том охотно сознаюсь, заставило
меня избрать из всех Патрокла — этот верный образ Пелида769.
Форкиада. Воля твоего отца соединила тебя с Менелаем, смелым
мореплавателем и хорошим хозяином.
Елена. Он вверил ему и свою дочь, и управление государством. Гер­
миона была плодом этого брака.
Форкиада. Но когда он храбро завоевывал на далеком Крите на­
следство, к тебе, оставшейся одинокой дома, явился красавец гость770.
Елена. К чему вспоминаешь ты о моем тогдашнем полувдовстве и
об ужасных вышедших из того последствиях?
Форкиада. Для меня, свободнорожденной дочери Крита, послед­
ствием твоего поступка был плен и долгое рабство.
Елена. Ты была немедленно сделана здесь управительницей с по­
ручением тебе охраны и города, и храбро завоеванных сокровищ.
Форкиада. Которые ты бросила, привлеченная окруженным
башнями Илионом и неисчерпаемыми радостями любви.
Елена. Не думай, что это были радости. Напротив, бесконечные
горести излились на мое сердце и мою голову.
Форкиада. Но говорят, что ты существовала тогда в двойном
виде; что видели тебя в одно время и в Илионе, и в Египте771.
Елена. Не смущай моих и без того уже потрясенных мыслей
рассказом о подобных нелепостях. Я, кажется, начинаю сама забы­
вать, кто я.
Форкиада. Далее рассказывают, что Ахилл, пламенея прежней к
тебе любовью, силой вырвался против воли судьбы из темного царства
теней с тем, чтобы соединиться с тобой во что бы то ни стало.
Елена. Говорят, что я была в то время уже тенью сама и потому
соединилась лишь с его тенью. Значит, это был сон, чему доказательст­
вом служит самый рассказ о том. Но мне дурно!.. Я, кажется, сейчас дей­
ствительно сделаюсь тенью... (Падает на руки женщине хора.)
Хор (Форкиаде). Замолчи, замолчи, зловещая! Зловредная! Из такой
отвратительной пасти, с одним зубом, только и могут вырываться по­
добные злые речи.

268
Злость волка, являющаяся под мягким благодетельным руном овцы,
для меня страшнее открытой ярости треглавого пса.
Боязливо прислушиваясь, стоим мы, спрашивая: когда, как и откуда
явилось такое коварное, тихо подкравшееся чудовище?
Вместо дружеских, утешительных, погружающих в волны забвения
медоточивых слов роешься ты в прошлом, откапывая вместо хорошего
одно дурное, затмевая этим блеск настоящего и кротко сияющую на­
дежду на будущее.
Замолчи, замолчи, чтобы готовая покинуть тело душа царицы могла
в нем удержаться и сохранить этим красавицу из красавиц, какую толь­
ко видело солнце.
(Елена, придя в себя, становится опять посередине.)
Ф о р к иа да. Стряхни, солнце наших дней, закрывшие тебя легкие
облака! Дивило ты нас, даже будучи закрытым, — явись же теперь в пол­
ном блеске! Самой тебе приятно видеть, как преклоняется перед тобой
весь мир. Вы зовете меня безобразной, но я хорошо понимаю красоту.
Елена. Не в силах я еще прийти в себя от чувства пустоты, охва­
тившего меня во время моего беспамятства. Охотно отдохнула бы я еще,
как того требует мое ослабшее тело; но царицы, как и все люди, должны
скрепляться духом и бодро идти навстречу угрожающей опасности.
Форкиада. Вот теперь стоишь ты перед нами во всем величии
красоты. Взор твой обличает желание что-то повелеть. Говори, что долж­
ны мы сделать?
Елена. Должны вознаградить часы, потерянные во время вашей
ссоры. Готовьте все, что нужно для жертвы, как это приказал царь.
Форкиада. Готово все: чаши, треножник, острый топор, арома­
ты для куренья и вода, чтобы омыть жертву. Укажи лишь ее.
Елена. Царь жертвы не назвал.
Форкиада. Не назвал? О, горе!
Елена. Каким поражена ты горем?
Форкиада. Царь подразумевал тебя!
Елена. Меня?..
Форкиада (указывая на женщин хора). Тоже и их.
Хор. О, горе! О, ужас!..
Форкиада. Ты падешь под топором.
Елена. Ужасно, но предчувствовано! .. О, я несчастная!..
Форкиада. Судьба эта неизбежна.
Хор. Увы!.. А мы? Что будет с нами?
Форкиада. Царица умрет благородной смертью; а вы, как стая
попавшихся в тенета дроздов, повиснете рядом на балке, поддерживаю­
щей крышу.
(Елена и хор стоят в ужасе неподвижной группой.)

269
Форкиада. Призраки! Стоите вы, как обезумевшие истуканы, ис-
пуганные мыслью расстаться со светом дня, который не принадлежит
вам более772, Люди — эти похожие на вас призраки — точно также не-
охотно расстаются со светлым солнечным сиянием; но за них не вступа-
ется никто, и от ожидающего их конца ни один равно не спасется. Они
это знают все, хотя нравится это немногим. Довольно, впрочем! Спасе-

нья нам нет, а потому живо к делу, (ударяет в ладони; ни пороге появля­
ются замаскированные карлики, быстро исполняющие, что Форкиада
говорит далее.)
Эй, вы! Сюда, черные, круглые уродцы! Сбирайтесь проворней! При-
шел час вашей потехи! Напакостить можно вволю. Ставьте жертвенник
с позолоченными рогами; кладите острый топор на серебряный его
край. Наполните водой кувшины, чтобы было чем омыть темные пятна
крови, и растяните на земле дорогой ковер, на который царственно ко-
ленопреклонится жертва и затем будет в него почетно завернута, хотя и
с отрубленной головой.
Предводительница хора. Царица стоит в безмолвной за-
думчивости; девушки поникли головами, как смытая трава; но мне, стар-
шей из них, следует, по священной обязанности, обратиться с речью к тебе,

- ......... - . 270 . ............ . ... - ■:


старейшей из нас всех. Ты опытна, умна и кажешься мне настроенной к
нам благодушно, несмотря на то, что толпа эта глупо тебя оскорбляла, не
узнав. Ответь же, каким средством считаешь ты возможным нас спасти.
Форкиада. Ответить нетрудно. Средство спастись как самой ца-
рице, так равно и всем вам зависит от нее. Нужна только решительность,
и решительность самая поспешная.
Хор. О, почтеннейшая из Парок773! мудрейшая из Сивилл! Ты дер-
жишь в руках золотые ножницы нашей судьбы — возвести же нам свет-
лый день и спасенье! Нам уже чудится, как, вися, качаются и вздрагива-
ют всеми членами наши нежные тела — мечта и радость которых уте-
шаться танцами и наслаждением на груди нас любящих.
Елена. Пусть дрожат и боятся они — я страха и горя не чувствую!
Но все же, если ты найдешь средство нас спасти, мы будем вечно тебе
благодарны! Для мудрого и дальновидного может сделаться возможной
сама невозможность. Поэтому говори!
Хор. Да, да! говори, и говори скорей, какими средствами можем мы
избавиться от ужасных петель, уже готовых стянуть отвратительными
ожерельями наши шеи. Мы уже чувствуем их на себе и задыхаемся от
одной этой мысли! Задыхаемся и погибнем, если не сжалится над нами
богиня богинь, великая матерь всего — Реа774.
Форкиада. Будете ли вы настолько терпеливы, чтобы спокойно
выслушать длинную повесть? Рассказать придется о многом.
Хор. Да, да, будем! Ведь, слушая, мы остаемся живыми.
Форкиада. Тому, кто, живя дома, бережет свое добро, поддержи-
вает стены и чинит кровлю жилища для защиты его от потоков дождя,
будут дарованы в удел долгие и счастливые дни. Но кто, переступив лег-
комысленной ногой святой порог, оставит свой дом — тот хотя и найдет
по возвращении старое гнездо на прежнем месте, но увидит, что все в
нем не только переменилось, но, может быть, даже разрушилось.
Елена. К чему поднимать память о том, что давно и хорошо изве-
стно? Хочешь говорить, так говори, никого не оскорбляя.
Форкиада. Правдивый рассказ о том, что было, оскорбить не мо­
жет. Менелай хищнически переплывал из одной гавани в другую, грабя
берега и острова. Покорив все, возвратился он сюда с богатой добычей.
Целые десять лет провел он под Илионом; а сколько употребил времени
на возвращение — того я не знаю. Но в каком же виде нашел он здесь
дворец Тиндарея? Что встретил в государстве?
Елена. Неужели говорить неприятности до того сроднилось с тво-
ей натурой, что ты не можешь открыть рта, не сказав упрека?
Форкиада. Долгое время стояли пустынными отроги гор, про-
стирающихся на севере Спарты и опирающихся на Тайгет, откуда весе-
лой струей выбегает Эврот, образуя затем среди тростников убежище

271
для ваших лебедей. Там, в сокрытой среди гор долине, поселилось уже
давно смелое племя, пришедшее из Кимерийских полночных стран и
построившее себе неприступный крепкий замок, из-за стен которого
безнаказанно грабит оно и страну, и ее жителей.
Елена. Как могло это произойти? Ты рассказываешь небылицы.
Форкиада. Времени у них было довольно: случилось это около
двадцати лет тому назад.
Елена. Есть у них повелитель? Много ли этих разбойников и в со­
гласии ли они живут?
Форкиада. Они не разбойники, и у них есть повелитель. Я не ска­
жу о нем ничего дурного, хотя потерпеть от него пришлось и мне. До­
статочно сильный, чтобы отнять все, он довольствуется добровольными
дарами, которые не называет даже данью775.
Елена. Каков он с виду?
Форкиада. Недурен... Мне, по крайней мере, он нравится. Это весе­
лый, смелый и утонченно-развитый, разумный человек, каких между грека­
ми встретишь не часто. Народ этот зовут варварами, но я не думаю, чтобы
хоть один из них оказался жестоким людоедом, каких встречали мы между
осаждавшими Илион776. Я чту его великодушие и вполне ему доверяюсь. Но
его замок! вот на что стоило бы вам посмотреть! Совсем не похож он на
грубые циклопские стены, которые ваши отцы — такие же точно цикло­
пы — кое-как складывали, громоздя один нетесаный камень на другой. Там,
напротив, все правильно и стройно. Глядя на стены со стороны, кажется,
будто они стремятся к небу, прямо, прочно построенные и отполирован­
ные, как сталь. У того, кто на них взберется, закрркится голова Внутри рас­
кинулся обширный двор, окрркенный постройками всевозможных стилей
и приспособленными для всевозможных потребностей. Увидите вы стол­
бы, колонны, своды, арки, балконы, галереи, наконец гербы.
Хор. Что это такое — гербы?
Форкиада. Уже Аякс носил на щите изображение змеи, как это
вы сами видели. Щиты семи героев, осаждавших Фивы, равно были бога­
то украшены разными изображениями, из которых каждое имело свой
смысл. Можно было найти на них и луну, и звезды, сверкающие на полу­
ночном небе, а также изображения богинь, героев, лестниц, мечей, факе­
лов — словом, всего, что угрожает осажденным городам. Обьиай носить
такие сверкающие всевозможными красками знаки издавна унаследован
от предков той кучкой героев, о которых идет речь. Увидите вы львов, ор­
лов, разные пасти и клювы, рога буйволов, крылья, розы, павлиньи хвосты,
а также разноцветные полосы — золотые, черные, серебряные, синие и
красные. Все это развешено по колоннам, карнизам и стенам широких,
как мир, зал, в которых можете вы и танцевать.
Хор. А скажи, найдутся там и танцоры?
Форкиада. Лучшие! Толпа юношей с золотыми кудрями, цвету-
щих и благоухающих, как сама юность! Такой аромат струился некогда
от Париса, когда встретилась с ним царица.
Елена. Ты опять выходишь из роли. Говори последнее слово.
Форкиада. Последнее слово за тобой. Ответь мне разумным ре-
шительным “да”, и стены описанного замка тотчас охватят тебя.
Хор (Елене). О, скажи это краткое слово! Спаси себя и нас!
Елена. Неужели я должна точно бояться, что царь Менелай хочет
погубить меня таким жестоким поступком?
форкиада. Разве ты забыла, как поступил он с твоим Дейфобом,
братом умерщвленного в битве Париса? Как ему, настойчиво и счастли-
во овладевшему тобой после твоего вдовства, отрубил он нос, уши и над-
ругался над его трупом? На это страшно было смотреть777!
Елена. Он поступил с ним так из-за меня.
Форкиада. А теперь поступит точно так же по собственной при-
хоти с тобой. Обладание красотой неразделимо. Кто овладел ею раз, ско-
рей ее уничтожит, чем допустит даже мысль о совместном с кем-нибудь
пользовании. (За сценой трубы778. Все вздрагивают.)
Как резко пронизывают уши и грудь звуки трубы, так точно неудер-
жимо вселяется в сердце человека ревность, никогда не дающая ему за-
быть, чем он некогда обладал и чего лишился.
Хор. Разве ты не слышишь звука рогов? Разве не видишь сверкания
оружия?
Форкиада. Привет царю и повелителю! Охотно отдам я ему от-
чет в исполненном приказании.
X о р. А мы?..
Форкиада. Судьбу свою вы знаете. Смерть царицы будет сигна-
лом вашей. Спасенья вам нет. (Молчанье.)
Елена. Я размыслила о том, что лучше всего предприняты Хорошо
понимаю, что ты злой демон, и боюсь, как бы не сделала ты злом самое
добро; но во всяком случае, мы отправимся в твой замок. Что делать даль-
ше — знаю я. Тайная, глубоко скрытая в сердце царицы, должна остать-
ся тайной для всех. Веди нас, престарелая!
Хор. О, как охотно, как торопливо отправляемся мы в этот путь!
Смерть остается за нами; а впереди ждут неприступные стены. Да за-
щитят они нас, подобно стенам Илиона, которые были разрушены толь-
ко коварной хитростью.
(Вся сцена обволакивается поднявшимся туманом.)
Что это? Что?.. Оглянитесь, сестры! Ведь сейчас был светлый день! Гу-
стой туман поднялся от священных струй Эврота! Мирный, поросший
тростником берег уже исчез из глаз. Не видать больше и гордо-прелест-
ных лебедей, тихо плававших дружелюбной стаей по волнам.

273
Но я слышу — слышу по-прежнему чистые, несущиеся издалека зву­
ки их песни! Эта песня, говорят, предвещает смерть! О, если бы не про­
звучала в ней вместо ожидаемого спасения погибель и нам — нам, схо­
жим с ними нашей белоснежной шеей; а вместе с нами и ей, воспитан­
ной тоже лебедем779! Горе нам! Горе!
Все вокруг покрылось туманом! Мы едва различаем друг друга! Что с
нами делается! Идем ли мы, скользим ли быстрыми шагами по дну? Ви­
дите ли вы что-нибудь? Не предшествует ли нам Гермес780? Не сверкает
ли его жезл, повелительно требующий, чтобы мы вернулись в ужасную,
неприветную пучину Аида, пустую и вместе полную неосязаемых, жи­
вущих в ней призраков?
Да! Делается все темней и темней! Туман спадает, но свет не возвра­
щается. Все кругом кажется чем-то серым, замкнутым, точно стенами.
Перед глазами действительно выдвигаются стены, стесняя свободный
взор. Что это? Двор или глубокое подземелье? Во всяком случае, что-то
страшное. Увы, сестры! Мы в плену! В таком же, в каком были и прежде.
(Из тумана выдвигаются стены средневекового замка с фантастичес­
кими украшениями.)
Предводительница хора. Истинные вы женщины! Безум­
ные, опрометчивые, повинующиеся мгновению! Игрушки случая и в сча­
стье, и несчастье! Не умеете вы твердо встретить ни то, ни другое! Каж­
дая должна непременно противоречить другой, и никогда не придете
вы к согласию. В горести, в радости ли — смеетесь вы или плачете на
один и тот же тон. Умолкните и ждите покорно то, что глубокоразум­
ная царица решит предпринять и для себя, и для нас.
Елена. Где ты, Питонисса781? Каково бы ни было твое настоящее
имя, выйди из-под сводов этого мрачного замка и покажись нам. Если
ты удалилась с тем, чтобыхообщить о нашем прибытии дивному власте­
лину этих мест и приготовить нам его благосклонный прием, то прими
за то мою благодарность и спеши устроить мое свидание с ним. Я жаж­
ду единственно конца моих заблуждений и мирного покоя.
Предводительница хора. Напрасно ищешь ты ее, царица.
Неприветливый призрак исчез. Осталась она, может быть, в том самом
тумане, которым, не знаю как, непостижимо были принесены мы сюда.
Заблудилась она, может быть, в лабиринте переходов этого, составивше­
гося из множества построек, замка, в то время как отправилась к хозяи­
ну его с требованием достойного тебе приветствия. Но смотри: наверху,
в галереях, в окнах, в дверях засуетилась целая толпа слуг. Это подает
нам надежду на хороший прием.
Хор. Сердце мое воспрянуло! Взгляните, в каком порядке и как
стройно, тихими шагами спускается толпа прекрасных юношей. По чье­
му приказу мог бы собраться так рано и двигаться так правильно этот
молодой, прелестный народ? Не знаю, что восхищает меня больше:
стройное ли их движение, вид ли их кудрей, обрамляющих ясное чело,
или прелестные их щеки цвета румяного персика, подернутые таким же
нежным, как он, пухом? Охотно бы я их укусила, если бы не боялась, что
рот мой — страшно вымолвить — вдруг наполнится прахом782. Но тем
не менее красавцы приближаются. Что несут они в руках? Ступени для
трона, ковры и подушки для сиденья, занавесы и балдахин. Он уже рас-
кидывается над головой царицы, как гирлянда облаков, а она, пригла-
шенная сесть, поднимается по ступеням трона. Поднимайтесь и вы; ста-
новитесь в порядке вокруг. О, достоин, трикраты достоин такой благос-
клонный для нас прием! (Все, что говорил xop, исполняется. Затем
вслед за вошедшими и разместившимися в порядке служителями появ­
ляется ни верхней площадке лестницы Фауст в богатой одежде сред­
невекового рыцаря. Tuxo и с достоинством спускается он вниз735.)
Предводительница хора (внимательно его оглядев). Если
боги облекли его не на короткое лишь время, как это они нередко дела-
ют, такой величавой наружностью, то, наверное, удастся ему все, что бы
ни вздумал он предпринять, — в кровавых ли битвах с мужчинами или в
нежных домогательствах перед красавицами. Многим должна я его
предпочесть из числа виденных и высокооцененных моими глазами!
Тихим, важным и почтительным шагом приближается властитель!
Взгляни на него, царица!
Фауст (приближаясь в сопровождении окованного Линцея784.) Вме-
сто торжественной, как подобало бы встречи, вместо почтительного
приветствия привожу я к тебе закованного в цепи слугу, чья неради-
вость в исполнении его обязанности стала причиной, что я не испол-
нил своей. (Линцею.) Преклони колени перед великой царицей и со-
знайся ей в твоем преступлении. Вот, благородная властительница, че-
ловек с зоркими глазами, которому поручено было окидывать взгля-
дом с высокой башни широкое окружавшее ее пространство как неба,
так и земли. Обо всем, что могло перед ним открыться, начиная от
окаймляющих долину холмов до укрепленного города, должен был он
сообщать. Что бы это ни было — движущиеся ли волны стад или толпы
вооруженных войск. Мы покровительствуем первым и отважно встре-
чаем вторых. Но какую же оплошность сделал он сегодня! Явилась ты,
а он доклада об этом не сделал, чем уничтожил возможность устроить
почетный, обязательный прием такой высокой гостье! Дерзко поста-
вил он этим на ставку собственную жизнь и пролил бы уже заслужен-
но кровь, если бы право казнить и миловать не было предоставлено
здесь твоему усмотрению.
Елена. Точно ли ты предоставляешь мне высокое право быть по-
велительницей и судьей или желаешь, как я могу думать, только меня

276
испытать — я во всяком случае исполню первую обязанность судьи: вы­
слушать обвиненного. (Аинцею.) Говори!
Линцей (склоняясь пред Еленой на колени). Останусь ли я коле­
нопреклоненным, останусь ли на тебя взирающим, останусь ли живым
или умру — я все равно чувствую себя отданным во власть тебе, дарован­
ной нам богами женщине!
Ожидая утреннюю зарю, встающую на востоке, я внезапно увидел,
что солнце чудным образом поднялось на западе.
Быстро обратив глаза в эту сторону, я вместо гор, пропастей и рав­
нин увидел тебя — единственную!
Я одарен зрением рыси, сидящей на дереве; но в этот миг глаза мои
помутились, как это бывает спросонок.
Я потерял сознание, где был. Башня, ворота, площадка — все смеша­
лось в моих глазах, и я видел только, как из колеблющегося тумана вы­
двигался образ богини.
Обратясь к нему и глазами, и всем существом, я упивался видом этого
света! этой красоты, ослеплявшей все, ослепившей и меня, несчастного!
Я забыл и обязанность стража, и рог, в который, по данной клятве,
должен был затрубить. Ты можешь грозить мне погибелью, но красота
умиротворяет всякий гнев.
Елена. Я не могу карать за проступки, которых сама была причи­
ной. Горе мне! Не знаю, какая жестокая судьба присудила мне смущать
сердца мужчин всегда и везде, так что они ради меня не щадили ни себя,
ни всего прочего, достойного уважения! Путем обманов, ссор и оболь­
щений, полубоги, герои, боги и даже демоны — все делали меня, где бы
то ни было, причиной зла! Начала я с того, что смутила мир одной вели­
кой бедой; а затем число этих бед увеличилось, сперва вдвое, затем втрое
и, наконец, вчетверо785. (Указывая на Линцея.) Пусть возвратят ему сво­
боду и отпустят с миром. Ослепленных богами карать нельзя.
Фауст. С удивлением вижу я, царица, союз поразившего с пора-
женным786. Вижу лук, с которого слетела стрела, и вижу раненого!
Стрелы мчатся за стрелами, поражая и меня. Окрыленные, летают они
со свистом по всем направлениям двора и замка. Чем стал вдруг я? Ты
в один миг взбунтовала преданнейших моих слуг, сделала неверными
самые стены замка. Я уже боюсь, что даже войско мое покорно пре­
клонится перед победоносной, непобедимой женщиной. Не остается
мне ничего более, как уступить тебе все, что я считал в мечтах своих до
сих пор моим. Позволь мне добровольно склониться к твоим ногам,
признав тебя владычицей, овладевшей, едва ты появилась, и троном, и
всем моим добром.
Линцей (возвращается с ларцем и служителем, несущим другие
драгоценности). Ты видишь меня, царица, возвратившимся! Богач вы­

277
маливает подаяния одного только взгляда. Смотря на тебя, чувствует он
себя и нищим, и богатым, как царь.
Чем был я до сих пор и чем стал в эту минуту? Чего должен я желать
и что должен делать? К чему может послужить самое острое зрение, если
оно ослепляется видом твоего трона?
Пришли мы сюда с востока и покорили запад. Шли мы такой длинной
и широкой вереницей, что передние ничего не знали о шедших в конце.
Когда первый ряд падал в битве, на смену ему являлся второй; а за­
тем стоял с готовыми уже копьями третий. Каждый чувствовал свою
силу умноженной в сто раз. Павших тысячами не замечал никто787.
Шли мы бурными, порывистыми толпами. Делались властелинами
всякого места, куда появлялись. Где они повелевали сегодня, там завтра
грабили и захватывали оставшееся другие.
Быстро оглядывали мы все, что можно было взять. Один похищал
прелестнейших женщин, другой — крепконогих быков. Лошадей, ко­
нечно, забирали всех.
Я люблю исключительно редкости. То, что было уже во владении дру­
гого, меня не привлекало и казалось мне дрянью788.
Я разыскивал одни сокровища. С моим острым зрением я видел их в
каждом кармане. Для меня были прозрачны все сундуки...
Благодаря этому скоро сделался я обладателем несметных слитков
золота и драгоценных каменьев. Но из всех них блистать на твоей груди
достоин только зеленый изумруд.
Жемчужины — эти капли морских глубин — пусть дрожат и кача­
ются в твоих ушах, украшая, между ними и устами, твои щеки, перед
чьим румянцем кажется ничтожным даже блеск рубинов.
Здесь к твоим ногам складываю я эти сокровища — эту жатву столь
многих кровопролитных битв.
Как ни много здесь сундуков, но осталось их у меня еще больше. Раз­
реши, чтобы мой жизненный путь слился с твоим, и я наполню кладо­
вую твою сокровищами доверху.
Ведь едва успела ты взойти на ступени трона, перед тобой преклони­
лись и ум, и богатство, и власть! — преклонились перед тобою, единст­
венной!
Все эти сокровища, которые были моими, отдаю я тебе! Дорого и
высоко я их ценил, считая прочным богатством789, но теперь вижу, что
они ничего не стоят.
Превратилось мое воображаемое богатство в ничто, как увядшая
трава! О, возврати ему его ценность твоим благосклонным светлым
взглядом!
Фауст. Убери прочь этот скарб, завоеванный быстротой и смелос­
тью. Убери, не ожидая ни упрека, ни награды. Все, что есть в замке, при­

278
надлежит царице и без того — так к чему же предлагать ей что-нибудь
еще особенное? Поди и приведи сокровища в порядок. Очаруй наши
взоры картиной невиданного великолепия. Пусть заблестят своды кла­
довых, как небесный свод! Создай райский приют из безжизненного ма-
териала790. Пусть расстилаются перед царицей ковры живых цветов, что­
бы одну нежную, мягкую почву попирали ее шаги! Чтобы дивный блеск,
от какого могут не ослепнуть только боги, сиял перед ее глазами!
Л и н ц е й. Плохо исполняется то, что властитель должен приказы­
вать; если же слуга исполняет свой долг охотно сам, то такой труд для
него пустая игрушка. Красота царицы властвует и над нами, и над всем
нашим добром. Ей покорилась вся наша армия; притупились и прекло­
нились перед нею наши мечи. Перед лицом ее померк и охладел свет
самого солнца! Все в сравнении с нею кажется пустым и ничтожным.
(Уходит.)
Елена (Фаусту). Я желаю с тобой говорить. Взойди на ступени и
сядь. На пустом возле меня месте должен сесть властелин, упрочив тем
и мое здесь владычество.
Фауст. Сперва позволь мне, великая царица, коленопреклоненно
принести тебе клятву верности и поцеловать твою протянутую мне и
возвышающую меня до тебя руку. Утверди меня этим в звании соправи­
теля твоего безграничного царства. Пусть во мне одном совместятся
должности твоего почитателя, слуги и стража.
Елена. Дивные вижу и слышу я чудеса! Охваченная изумлением,
хочу спросить о многом; но, прежде всего, объясни мне, почему речь это­
го человека отдавалась в ушах моих как-то странно и вместе с тем при­
ятно? Слова его звучали, точно приспособляясь друг к другу. Едва одно
влетало в мое ухо — другое спешило уже с лаской ему навстречу7791.
Фауст. Если тебе понравился звук речи нашего народа, то как же
будешь ты восхищена нашими песнями! Какое благодатное впечатление
произведут они и на слух твой, и на чувства! Попробуем поговорить на
этот лад сейчас же. Обмен слов вызывает этот лад и его поддерживает.
Елена. Что же должна я сделать, чтобы заговорить так красиво?
Фауст. Это очень легко. Слова должны лишь вырываться из серд­
ца. Если грудь переполнена желанием, то обращаются с вопросами...
Елена (прерывает Фауста и отвечает в рифму на его последнее
слово). К тому, кто это желанье разделяет.
Фауст. Дух наш не заботится тогда ни о прошедшем, ни о буду­
щем, и лишь в одном настоящем...
Елена (отвечая так же). Видит свое счастье.
Фауст. В нем наше блаженство, уверенность в обладании, залог!
Кто все это утвердит?
Елена (отвечая так же). Моя рука.

279
Хор. Кто посмеет сказать дурное слово о нашей царице за то, что
она дарит господина замка своей благосклонностью? Ведь со дня паде­
ния Илиона, во время нашего опасного, полного печали странствия, мы
как пленницы не раз подвергались их горестной участи. Женщины,
знакомые с притязаниями мужчин, знаем мы их хорошо, но свободы
выбора у нас нет. Одинаковое право над нашим нежным телом долж­
ны мы предоставлять и золотокудрым пастухам, и черномазым Фав­
нам — словом, всем, в чьи руки толкнет нас случай. (Указывая на Фау­
ста и Елену.) Вот они все более и более сближаются друг с другом,
плечо к плечу, колено к колену. Соединив руки, колышутся образы их,
как в колыбели, рисуясь на пышных складках богато убранного трона.
Величие не боится открытого заявления перед глазами народа о своем
счастье792.
Елена. Я чувствую себя здесь и далекой, и близкой вместе; но с ра­
достью повторяю: “Я здесь, я здесь!”
Фауст. Я едва дышу! Голос мой дрожит! Исчезло чувство места и
времени! Не сон ли это?
Елена. Самой себе кажусь я отжившей и в то же время призван­
ной к жизни вновь, соединенной с тобой и верной неизвестному.
Фауст. Не вдавайся в подробное исследование этой странной
судьбы. Настоящим надо пользоваться, хотя бы оно длилось одно только
мгновение793.
Форкиада (быстро входя). Проходите вы тут по складам азбуку
любви; занимаетесь пустым волокитством, без толку умничаете, а меж­
ду тем теперь не до того. Разве вы не слышите приближающейся бури?
Не слышите звучащих труб? Опасность близка! Менелай с полчищем
народа идет на вас. Готовьтесь к ужасной распре. (Обращаясь к Фаус­
ту.) Окруженный толпой врагов, будешь ты изуродован, подобно Дей-
фобу, и горько расплатишься за твои забавы с женщинами. (Указывая
на женщин свиты.уЭчмх пустых развратниц перевешают, а для нее
(указывая на Елену) готов уже при алтаре остро отточенный топор.
Фауст. Дерзкая помеха! Отвратительная гостья! Я не люблю бе­
зумной торопливости даже в минуту опасности. Дурная весть безобра­
зит в наших глазах даже самого красивого принесшего эту весть гонца.
Но ты, безобразная сама по себе, любишь являться лишь с самыми дур­
ными вестями. Знай, однако, что в этот раз порадоваться тебе не удастся.
Все, что ты скажешь, будет сказано на ветер! Опасности нет никакой, да
если бы и была действительно — угроза ее прозвучала бы тщетно.
(За сценой слышны шум, взрывы, трубы и рога. Военный марш об­
наруживает движение многочисленного войска.)
Фауст (Елене). Сейчас увидишь ты, как сомкнется неразрывным
кольцом толпа героев. Благосклонности женщин достоин только тот, кто
умеет храбро их защитить. (Обращаясь к военачальникам, приближаю­
щимся uз-зa колонн зала.)
Со сдержанным, спокойным пылом, обеспечивающим победу, сби-
райтесь, цвет юношей севера и красавцы востока.
Закованные в сталь и гремящие сверкающим оружием794, идут наши
толпы, разрушившие столько царств. Земля дрожит при вашем прибли-
жении, и громовой гул раздается вам вслед.

Едва достигли вы Пилоса, старый Нестор был уничтожен. Наше не-


укротимое войско разрушило все союзы маленьких царей795.
Отбросьте немедленно Менелая от этих стен назад к морю. Пусть он
плавает на нем и грабит: это ведь и призванье его, и судьба.
Царица Спарты велела мне передать вам, военачальники, свой при-
вет. Замок и долина останутся в ее владении, а вам достанутся выгоды
завоеваний.
Пусть германцы защищают заливы Коринфа, укрепив их стенами,
Готам же вверяется Ахайя, с множеством ее ущелий.
Полчища Франков направятся в Элиду; Месения достанется Саксон-
цам; Норманны водворят безопасность на морях и восстановят величие
Арголиды.
Все водворятся тогда твердо в своих владениях и получат возмож-
ность распространять силу и власть за их пределы. Но Спарта, это древ-
нее местопребывание царицы, останется первенствующим государст-
вом над всеми796.

281
С удовольствием будет царица взирать на вас, обладателей стран,
пользующихся ненарушимым благом. Преклонитесь же перед ней, с
мольбою утвердит ваши права и озарит вас светом. (Фауст сходит со
ступеней трона. Князья окружают его для принятия подробнейших
приказаний.)
Хор. Кто хочет обладать красотой, должен прежде всего озаботить­
ся вооружить себя для ее защиты. Легко овладеть величайшим сокрови­
щем мира, но нельзя быть уверенным в прочности обладанья. Хитрые
проныры могут отнять его лестью, а разбойники — открытой силой.
О таких случаях должно крепко подумать.
Я восхваляю нашего повелителя и ставлю его выше всех прочих за
смелость и ум, благодаря которым успел он заключить такие прочные
союзы, что даже сильнейшие властители покорно ему повинуются, при­
сматриваясь к малейшему мановению его руки. В исполнении его при­
казаний видят они пользу для самих себя. Повелитель награждает их
благодарностью, и все свершается к высшей славе обеих сторон.
Кто же осмелится при таких условиях отнять у него царицу? Ему
должна она принадлежать! Этого желают все и вдвойне желаем мы, ко­
торых он защищает, так же как и ее, крепкими стенами в замке и могу­
щественным войском вне его.
Фауст. Получили они от нас роскошные дары в виде прекрасных
богатых земель. Пусть же теперь отправится каждый принимать их в
свое владение. Сами мы останемся здесь, в центре государства.
Наперерыв один перед другим будут они защищать этот окружен­
ный почти со всех сторон морем полуостров, связанный лишь рядом лег­
ких холмов с главной горной цепью Европы797.
Пусть эта лучшая из всех освещаемых солнцем стран будет впредь сча­
стливым обиталищем для каждого поселившегося на ней народа! Принад­
лежит она теперь моей царице, увидевшей ее в первый раз в тот миг, когда,
среди тростников Эврота, вышла она, сверкающая красотой, из яйца Леды,
ослепив своим появлением глаза и великой своей матери, и братьев798.
Страна эта, смотрящая на одну тебя, подносит тебе лучшие свои
дары! Предпочти отечество принадлежащему тебе миру!
Холодные лучи солнца прокрадываются здесь сквозь зубчатые вер­
шины горных хребтов, и едва озарится ими зелень долин, легкие серны
спешат уже на добычу своей скудной пищи.
Ключи журчат, сливаясь в стремительные потоки; ущелья, луга и от­
косы гор зеленеют; а на их бесчисленных, точно подрезанных вершинах
привольно пасутся тонкорунные стада.
Поодиночке, осторожно ступая, пробираются рогатые быки по кру­
тым скалам, где в бесчисленных высокосводных пещерах готов мирный
приют для всех.
Там покровительствует им Пан799; там обитают в свежих зарослях
кустов жизнерадостные нимфы; а стремящиеся в высшие сферы дере-
вья, теснясь одно к другому, поднимают к небу свои ветви.
Вековые леса! Сучья могучих дубов цепляются друг за друга каприз-
ными извивами. Кроткий клен, полный сладкого сока, стройно подни-
мается вверх, точно презирая законы тяжести800.
В тихих тенистых убежищах струится с материнской любовью теп-
лое молоко, готовое и для детей, и для ягнят. Недалеко и плоды — спе-
лый дар равнин, а также мед, сочащийся из дуплистых стволов деревьев.
Благосостояние здесь наследственно. Щеки рдеют, как губы. Каждый
поселившийся здесь не оставит места никогда802. Все довольны и здоровы.
Начав развиваться с младенческих лет, дитя спокойно достигает воз-
раста зрелости. Мы дивимся, видя это, и спрашиваем себя: люди живут
здесь или боги?
Аполлон жил здесь под видом пастуха, вследствие чего красивейшие
из них стали походить на него. Там, где силы природы действуют в чис-
той среде, не стесняемые ничем, соединяется в дружеском союзе все су-
ществующее802. (Садясь возле Елены.)
Такое счастье улыбнулось и мне, и тебе. Пусть же прошлое сомкнет-
ся за нами. Почувствуй себя отпрыском высших божеств! Ты принадле-
жишь первобытному веку803.
Не в тесных стенах этого замка следует тебе жить. Существует для
нашей счастливой жизни соседняя со Спартой Аркадия, полная вечной
юношеской силы.
Лелеемая мыслью поселиться на ее благословенной почве, предашь-
ся ты светлой судьбе. Трон наш обратится в свежую беседку, и аркад-
ской свободой будет дышать наше счастье! (Сцена превращается в сад с
множеством скал и беседок, увитых 3eленью. Скалы покрыты тенис­
тым лесом. Фауста и Елены нс видно. Женщины xopa спят в
разных положениях на mpaβ^,)
Форкиада. Как долго спали здесь девушки — я не знаю; а равно
не могу сказать, приснилось ли им то, что видела я собственными глаза-
ми наяву. Поэтому я их разбужу. Воображаю, как удивится этот моло-
дой народ, а равно и вы, бородачи, что сидите здесь, ожидая объясне-
ния достоверно свершившегося чуда805. Вставайте, вставайте! Встрях-
ните ваши кудри! Протрите глаза! Перестаньте мигать и слушайте, что
я скажу.
Хор. Говори, говори! Расскажи нам, какое случилось чудо. Мы с удо-
вольствием выслушаем даже то, чему нельзя поверить. Нам уже надоело
вечно смотреть на эти скалы.
Форкиада. Чуть успели открыть вы глаза после сна и уже жалуе-
тесь на скуку! Ну, слушайте же! Господину нашему и госпоже был при-

283
готовлен, как идиллической влюбленной парочке, укромный приют в
этой обвитой зеленью беседке.
Хор. Как, в этой?
Форкиада. Вдали от всех — и только мне одной было разрешено
тайно им служить. Я держала себя в почтительном отдалении, как следу-
ет удостоенной доверием прислуги, делая вид, будто занималась посто-
ронним. Ходила то туда, то сюда; притворялась, что собираю, как знаю-
щая, корешки, мох, кору деревьев, их же оставляла вдвоем.
Хор. По твоим словам можно подумать, будто в этих гротах целый
мир с деревьями, лугами, ручьями и озерами! Что за сказки ты нам пле-
тешь!
Форкиада. Ну, без сомнения!.. Этого не видите лишь вы, неопыт-
ные! Там глубины неизведанные! Чертоги на чертогах! Дворцы на двор-
цах! Все это выследила и открыла я, задумчиво здесь гуляя; но однажды
раскат громкого смеха, пронесшись по обширным галереям, внезапно
поразил мой слух. Смотрю: прелестный мальчик, весело танцуя, пере-
пархивает с колен матери на колени отца и обратно806. Нежные ласки,
милые резвости, баловство безумной любви, грациозные шутки и весе-
лые восклицания — все это, быстро следуя одно за другим, поразило
меня и очаровало! Похожий в своей прелестной наготе на гения без кры-
льев или на Фавна без его скотской наружности, весело прыгал дивный
мальчик; но едва он касался ногами земли, она, точно каким-то обрат-
ным толчком, заставляла его подниматься вновь на воздух — поднимать-
ся так быстро, что при втором или третьем прыжке он уже касался го-
ловой высокого свода потолка. Напрасно боязливо останавливала его
мать: “Прыгай, дитя мое, сколько хочешь, — были ее слова, — но бере-
гись попытки летать. Вольный полет тебе запрещен”. За ней обратился к
нему со своим советом и отец. “В земле, — говорил он, — заключена та
сила, которая дает тебе возможность подниматься наверх. Чуть ее кос­
нувшись подошвой, чувствуешь ты прилив сил, подобно сыну земли, Ан-
тею” 807. Но мальчик, не слушая, переносился с одного утеса на другой,
как надутый воздухом шар, и вдруг исчез в мрачной расселине скал. Мы
считали его уже погибшим. Мать вскрикнула. Отец старался ее утешить;
я стояла в глубоком страхе, пожимая плечами, как вдруг — о, чудо!., не
скрыты ли были в глубине какие-нибудь сокровища? — но мальчик по-
явился вновь, украшенный гирляндами цветов. Разноцветные ленты пор-
хали, извиваясь, вокруг его головы и висели, связанные бантами на пле-
чах. В руке держал он золотую лиру, точно младенец-Аполлон, и в таком
наряде весело приблизился к краю пропасти. Все мы оцепенели от изум-
ления. Родители бросились в восторге друг другу в объятия, а на голове
мальчика зажглось какое-то сияние. Что это было — трудно сказать. Зо-
лотой ли убор или пламя, окружающее чело того, кто одарен силою ге-

284
ния? В таком виде гордо стоял он, обнаруживая уже в ребенке будущего
провещателя всего, что прекрасно! — провещателя, по нервам которого
уже теперь текли потоки дивных звучащих веками песен. Сейчас увиди­
те и услышите все это вы сами, на радость и диво себе.
Хор. Неужели ты, уроженка Крита, видишь в этом чудо? Неужели
никогда не слыхала ты вдохновенной речи поэзии? Не слыхала ничего о
древних отцовских сказаниях Ионии и Эллады, этого божественного,
героически доставшегося нам наследия?
Все, что свершается на свете в настоящее время, не более как бедное
отзвучье славных событий прошедших дней. Никогда твой правдивый
рассказ о чем бы то ни было не сравнится хотя бы с пленительным, бо­
лее похожим на правду, чем сама правда, вымыслом о сыне Майи808.
Этот славный, здоровый мальчик был, чуть родившись, запеленай
толпой суетливых нянек в дорогие пуховые пеленки; но сильный и креп­
кий шалун не захотел такого стеснения для своих гибких членов и, раз­
метавши пурпурные повязки, вырвался на свободу, как вырывается из
куколки бабочка, смело и весело устремляясь в пронзенный солнечны­
ми лучами эфир.
Ловкостью, проворством этого поступка он заставил уже провидеть
в себе вечного покровителя воров, плутов и вообще всех, гоняющихся за
прибылью. Доказал он это скоро и делами: у властителя морей украл он
трезубец; у Арея ловко вытащил из ножен меч; у Феба похитил лук и
стрелы; у Гефеста — щипцы, и, наверное, украл бы перун у отца-Зевеса,
если бы только не испугался огня. Эрота ловко обманывал он в играх, а у
Киприды стащил ее пояс, в то время как она его ласкала. (Из грота раз­
даются прелестные звуки арфы. Все глубоко тронуты. Музыка продол­
жается до следующего перерыва.)
Форкиада. Слушайте эти прелестные звуки и бросьт