Вы находитесь на странице: 1из 167

Трилогия еды

Джоанн  Харрис
Шоколад

«Эксмо»
Харрис Д.
Шоколад  /  Д. Харрис —  «Эксмо»,   — (Трилогия еды)

ISBN 978-5-699-24490-4

Сонное спокойствие маленького французского городка нарушено приездом


молодой женщины Вианн и ее дочери. Они появились вместе с шумным и
ярким карнавальным шествием, а когда карнавал закончился, его светлая
радость осталась в глазах Вианн, открывшей здесь свой шоколадный
магазин. Каким-то чудесным образом она узнает о сокровенных желаниях
жителей городка и предлагает каждому именно такое шоколадное лакомство,
которое заставляет его вновь почувствовать вкус к жизни. «Шоколад» – это
история о доброте и терпимости, о противостоянии невинных соблазнов и
закоснелой праведности. Одноименный голливудский фильм режиссера Лассе
Халлстрема (с Жюльетт Бинош, Джонни Деппом и Джуди Денч в главных
ролях) был номинирован на «Оскар» в пяти категориях и на «Золотой глобус»
– в четырех.

ISBN 978-5-699-24490-4 © Харрис Д.


© Эксмо
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Содержание
1 5
2 9
3 12
4 14
5 16
6 18
7 22
8 28
9 32
10 34
11 36
12 41
13 46
14 51
15 59
16 66
17 70
18 74
19 76
20 82
21 85
22 90
23 94
24 103
25 107
26 110
27 112
28 121
29 125
30 128
31 131
32 133
33 139
34 146
35 151
36 153
37 159
38 161
39 165

4
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Джоанн Харрис
Шоколад
В память о моей прабабушке
Мари Андре Сорен
(1892—1968)

 
1
 
11 февраля
Вторник на Масленой неделе
Мы прибыли сюда с карнавалом. Нас пригнал ветер, не по-февральски теплый ветер, что
полнится горячими сальными ароматами шкворчащих лепешек, сосисок и посыпанных слад-
кой пудрой вафель – их пекут на раскаленной плите прямо у обочины. В воздухе дурацким
противоядием от зимы вихрится конфетти, скользит по рукавам, манжетам и в конце концов
оседает в канавах. Люди лихорадочно толпятся вдоль узкой главной улицы, тянут шеи, хотят
разглядеть обитую крепом повозку – за ней тянется шлейф из лент и бумажных розочек. Анук
– в одной руке желтый воздушный шар, в другой игрушечная труба – смотрит во все глаза, стоя
между базарной корзиной и грустным бурым псом. Карнавальные шествия нам, мне и ей, не
в диковинку; двести пятьдесят разукрашенных повозок перед прошлым постом в Париже, сто
восемьдесят в Нью-Йорке, два десятка марширующих оркестров в Вене, клоуны на ходулях,
карнавальные куклы качают большими головами из папье-маше, девушки в мундирах вращают
сверкающие жезлы. Но когда тебе шесть, мир полон особого очарования. Деревянная повозка,
наспех украшенная позолотой и крепом, сцены из сказок. Голова дракона на щите, Рапунцель в
шерстяном парике, русалка с целлофановым хвостом, пряничный домик – картонная коробка
в глазури с позолотой, в дверях колдунья тычет пальцами с нелепыми зелеными ногтями в
группу притихших детей… В шесть лет ты способен постигать тонкости, которые годом позже
уже будут вне твоего разумения. За папье-маше, мишурой, пластиком она еще видит настоя-
щую колдунью, настоящее волшебство. Она смотрит на меня. Глаза сияют, сине-зеленые, как
Земля, открывшаяся взору с большой высоты.
– Мы здесь останемся? Останемся?
Приходится напоминать, что говорить надо по-французски.
– Но мы останемся? Останемся?
Она цепляется за мой рукав. На ветру ее волосы – будто ком сахарной ваты.
Я раздумываю. Городок не хуже других. Ланскне-су-Танн. Сотни две душ, не больше.
Крошечная точка на скоростном шоссе между Тулузой и Бордо. Моргнул – и уже проскочили.
Одна главная улица – два ряда деревянно-кирпичных домиков мышиного цвета, застенчиво
льнущих один к другому; боковые ответвления тянутся параллельно, словно зубцы кривой
вилки. Вызывающе белая церковь на площади; по периметру площади – магазинчики. Фермы,
разбросанные по недремлющим полям. Сады, виноградники, огороженные полоски земли, рас-
члененной согласно строгой иерархии местного сельского хозяйства: здесь яблони, там киви,
дыни, эндивий под панцирем из черного пластика, виноградные лозы – сухие зачахшие плети
в лучах скудного февральского солнца – ожидают марта, чтобы победоносно воскреснуть из
мертвых… Дальше – Танн, маленький приток Гаронны, нащупывает себе дорогу по болоти-
стому пастбищу. А что же местные жители? Мало чем отличаются от тех, кого мы встречали
прежде; может, чуть бледнее при свете нежданного солнца, чуть тусклее. Платки и береты
тех же оттенков, что и упрятанные под них волосы, – коричневые, черные, серые. Лица ску-
5
Д.  Харрис.  «Шоколад»

коженные, как прошлогодние яблоки; глаза утопают в морщинистой коже, будто стеклянные
шарики в затвердевшем тесте. Несколько ребятишек в красных, лаймовых, желтых развева-
ющихся одежках чудятся пришельцами с другой планеты. Крупная женщина с квадратным
несчастным лицом, кутая плечи в клетчатый плащ, что-то кричит на полупонятном местном
диалекте в сторону повозки, медленно катящей по улице вслед за старым трактором, который
ее и тащит. Из фургона коренастый Санта-Клаус, явно лишний в компании эльфов, сирен и
гоблинов, швыряет в толпу сладости, еле сдерживая злость. Пожилой мужчина с мелкими чер-
тами лица – вместо круглого берета, традиционного головного убора местных, на нем фетровая
шляпа, – глянув на меня с виноватой учтивостью, берет на руки грустную бурую псину, приту-
лившуюся у моих ног. Я вижу, как его тонкие красивые пальцы зарываются в собачью шерсть;
пес скулит; на лице его хозяина отражается сложная смесь чувств – любовь, тревога, угрызения
совести. На нас никто не смотрит, будто мы невидимки. Одежда выдает в нас чужаков, проез-
жих. Воспитанные люди, на редкость воспитанные; ни один не взглянет на нас. На женщину с
длинными волосами, заткнутыми за воротник оранжевого плаща, и длинным трепыхающимся
шелковым шарфом на шее. На ребенка в желтых резиновых сапогах и небесно-голубом макин-
тоше. У них другой колорит. Броский наряд, лица – чересчур бледные или слишком смуглые? –
волосы, все в них не такое, чужое, смутно непривычное. Обитатели Ланскне в совершенстве
владеют искусством наблюдения украдкой. Их взгляды словно дышат мне в затылок – вовсе не
враждебные, как ни странно, и тем не менее холодные. Мы для них – диковинка, карнавальная
экзотика, заморские гости. Я чувствую их взгляды, когда поворачиваюсь к уличному торговцу,
чтобы купить лепешку. Бумага жирная и горячая, пшеничная лепешка хрустит по краям, но
в середине толстая и пышная. Я отламываю кусок и даю Анук, вытираю растаявшее масло с
ее подбородка. Уличный торговец – полноватый лысеющий мужчина в очках с толстыми стек-
лами; от жара плиты на лице испарина. Он подмигивает Анук. Другим глазом подмечает каж-
дую мелочь, зная, что позже его будут расспрашивать.
– В отпуск приехали, мадам?
Согласно местному этикету, ему дозволено заговаривать с незнакомцами. Я вижу, что за
внешним безразличием торговца кроется жадное любопытство.
В Ланскне, соседствующем с Аженом и Монтобаном, туристы – большая редкость, и
посему любая новая информация здесь – как живые деньги.
– На время.
– Из Парижа, значит?
Это, должно быть, из-за одежды. В этом пестром краю люди блеклые. Сочные цвета,
по их мнению, ненужная роскошь; не к лицу. Яркая растительность по обочинам – это все
бесполезные навязчивые сорняки.
– Нет-нет, не из Парижа.
Повозка уже почти в конце улицы. Небольшой оркестр – две флейты, две трубы, тромбон
и военный барабан – идет за ней, тихо наигрывая неузнаваемый марш. Следом бегут с десяток
ребятишек, подбирают с земли невостребованные сласти. Кое-кто в карнавальных костюмах:
я  вижу Красную Шапочку и еще какого-то косматого персонажа; возможно, это волк. Они
беззлобно препираются из-за охапки лент.
Колонну замыкает фигура в черном. Поначалу я принимаю его за участника карнавала
– быть может, Врачевателя Чумы, – но вот он приближается, и я узнаю старомодную сутану
сельского священника. Ему за тридцать, хотя издалека он кажется старше – до того чопорен.
Он поворачивается ко мне; я вижу, что он тоже не местный уроженец. Широкоскулое лицо,
светлые глаза северянина, длинные, как у пианиста, пальцы покоятся на серебряном кресте,
висящем на шее. Возможно, именно это, его чужеродность, и дает ему право смотреть на меня.
Но я не замечаю дружелюбия в его холодных светлых глазах.

6
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Он сверлит меня оценивающим злобным взглядом, как человек, опасающийся за свою


территорию. Я улыбаюсь ему, он испуганно отворачивается. Шестом подзывает двух ребяти-
шек, показывает им на мусор, которым теперь усыпана вся дорога. Дети нехотя подбирают
и бросают ленты и фантики в ближайший мусорный бак. Отворачиваясь, краем глаза опять
ловлю его взгляд, который, возможно, сочла бы восхищенным, будь на месте священника
любой другой мужчина.
Полицейского участка в Ланскне-су-Танн нет, а значит, нет и преступности. Я пытаюсь
брать пример с Анук, пытаюсь разглядеть истину под внешним обличьем, но пока все расплы-
вается.
–  Мы останемся? Останемся, maman?  – Она настойчиво дергает меня за руку.  – Мне
здесь нравится, очень нравится. Мы ведь останемся?
Я подхватываю ее на руки и целую в макушку. От Анук пахнет дымом, жареными лепеш-
ками и теплом постели в зимнее утро.
Почему бы нет? Городок не хуже других.
– Да, конечно, – отвечаю я ей, зарываясь губами в ее волосы. – Конечно останемся.
И я почти не лгу. Возможно, на этот раз так и будет.

Карнавал окончен. Раз в год Ланскне ненадолго вспыхивает яркими красками и так же
стремительно остывает. На наших глазах толпа рассеивается, торговцы убирают горячие плиты
и навесы, дети снимают карнавальные костюмы и украшения. Все немного смущены и расте-
ряны от избытка шума и цвета, что испаряются, как июльский дождь,  – затекают в земные
трещины, бесследно растворяются в иссушенных камнях. Спустя два часа Ланскне-су-Танн
вновь невидим, словно заколдованный городок, что является взору лишь раз в год. Если бы не
карнавальное шествие, мы бы его, наверное, и вовсе не заметили.
Газ у нас есть, но электричество пока отсутствует. В первый вечер при свече я напекла
для Анук блинчиков, и мы поужинали у очага – старый журнал вместо тарелок, – поскольку
наш багаж доставят только назавтра. Лавка, что мы арендовали, прежде была пекарней. До сих
пор над узким дверным проемом – резной пшеничный сноп, на полу – толстый слой мучной
пыли; мы пробирались через груды старых писем, газет и журналов. Нам, привыкшим к доро-
говизне больших городов, арендная плата показалась баснословно низкой, и все равно, отсчи-
тывая деньги в агентстве, я поймала подозрительный взгляд его сотрудницы. В договоре об
аренде я зовусь Вианн Роше; моя подпись, иероглиф-закорючка, может означать что угодно.
При свече мы обследовали наши новые владения. Старые печи, жирные и закопченные, как
ни странно, еще вполне приличные, сосновые панели на стенах, почерневшая глиняная плитка
на полу. В дальней комнате Анук обнаружила свернутый навес. Когда мы потащили его на
свет, из-под выцветшей парусины врассыпную кинулись пауки. Жить мы будем над магазином:
спальня-гостиная, ванная, смехотворно крошечный балкон, терракотовый горшок с засохшей
геранью… Анук скривилась, когда увидела все это.
– Здесь так темно, maman. – Голос у нее испуганный, дрожит при виде такого запусте-
ния. – И грустно пахнет.
Она права. Запах такой, будто здесь годами томился дневной свет, пока не сквасился и
не протух. Стоит дух мышиных фекалий и призраков забытого прошлого, о котором никто не
жалеет. Гулко, словно в пещере. От убогого тепла наших тел только четче проступают тени.
Краска, солнце и мыльная вода сотрут въевшуюся грязь. Другое дело – скорбь, горестное эхо
заброшенного дома, где годами не звучал смех. В отблесках пламени свечи лицо Анук кажется
бледным, глазенки вытаращены. Она стискивает мою руку.
– И мы будем здесь спать? – спрашивает она. – Пантуфлю тут не нравится. Он боится.
Я улыбаюсь и целую ее в золотистую щечку.
– Пантуфль нам поможет.
7
Д.  Харрис.  «Шоколад»

В каждой комнате мы зажгли свечи – золотые, красные, белые и оранжевые. Я предпо-


читаю благовония собственного приготовления, но сейчас их нет, а для наших целей вполне
годятся и купленные свечи – с ароматами лаванды, кедра и лимонного сорго. Мы держим по
свечке, Анук гудит в игрушечную трубу, я стучу металлической ложкой о старую кастрюлю, и
десять минут мы топочем по комнатам, вопя и распевая во все горло: «Прочь! Прочь! Прочь!»,
пока наконец стены не сотрясаются и разъяренные призраки не убегают, оставляя за собой
едва уловимый запах гари и хлопья осыпавшейся штукатурки. Если всмотреться в трещинки
потемневшей краски, в грустные силуэты брошенных вещей, разглядишь неясные очертания
– будто остаточные изображения бенгальского огня в руке: тут стена сверкает золотом, там
кресло, немного потертое, но торжествующе сияет оранжевым, и старый навес вдруг заиграл
яркими оттенками, что высветились из-под слоя пыли и грязи. Анук с Пантуфлем топают и
поют: «Прочь! Прочь! Прочь!» – и расплывчатые силуэты все четче: красный табурет возле
стойки, покрытой винилом, гроздь колокольчиков у двери. Я, разумеется, понимаю, что это
всего лишь игра. Придуманное волшебство, чтобы успокоить испуганного ребенка. Нам пред-
стоит поработать, хорошенько потрудиться, дабы вещи взаправду засияли. Но пока достаточно
знать, что дом рад нам, как мы рады ему. У порога хлеб с солью, чтобы умилостивить обита-
ющих здесь богов. На подушках ветки сандалового дерева, чтобы нам снились приятные сны.
Позже Анук сказала, что Пантуфлю уже не страшно, значит, тревожиться не о чем. Не
задувая свечей, мы в одежде улеглись на пыльный матрас в спальне, а когда проснулись, уже
наступило утро.

8
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
2
 
12 февраля Пепельная среда
Разбудил нас звон колоколов. Я и не догадывалась, что наша лавка стоит так близко к
церкви, пока не услышала, как низкое резонирующее «бом-м» растворяется в мелодичном
перезвоне – «боммм фла-ди-дади-бомммм». Я глянула на часы. Шесть утра. Через щели раз-
битых ставней на постель струится серо-золотистый свет. Я поднялась и выглянула на площадь.
Мокрый булыжник блестит. Квадратная белая церковная башня резко вздымается в утренних
лучах из ямы темных витрин – булочной, цветочного магазина, похоронной лавки, торгую-
щей мемориальными табличками, каменными ангелами, неувядающими эмалевыми розами…
Среди настороженных глухих фасадов белая башня – словно маяк. На ее часах – шесть два-
дцать, римские цифры мерцают красным, вводя в заблуждение дьявола. Из неприступной ниши
на головокружительной высоте взирает на площадь Дева Мария – тоскливо, будто мучимая
тошнотой. На кончике короткого шпиля крутится флюгер – фигурка в длинном одеянии и с
косой показывает то строго на запад, то на запад-северо-запад. С балкончика, где стоит горшок
с дохлой геранью, я замечаю первых горожан, спешащих на мессу. Вон вчерашняя женщина
в клетчатом плаще. Я махнула ей, но она, не отвечая, лишь плотнее закуталась в свой плащ и
торопливо прошла мимо. Следом идет мужчина в фетровой шляпе, за ним по пятам семенит
его грустный бурый пес. Мужчина робко улыбается мне, я громко и радостно здороваюсь, но,
очевидно, местный этикет не допускает подобных вольностей, ибо мужчина тоже не отвечает,
спеша скрыться в церкви вместе со своим питомцем.
После уж никто не смотрел на мое окно, хотя я насчитала шестьдесят голов – в шарфах,
беретах, шляпах, надвинутых низко, прячущих лица от незримого ветра. Но я ощущала их
напускное, пронизанное любопытством равнодушие. У нас есть дела поважнее, говорили их
ссутуленные спины и втянутые в плечи головы. Однако они плелись по мостовой, как дети,
которых заставляют ходить в школу. Вот этот сегодня бросил курить, определила я, тот отка-
зался от еженедельных визитов в кафе, та – от любимых блюд. Не моя забота, само собой. Но в
этот момент я сознаю: если и есть на земле уголок, нуждающийся в капельке магии… Старые
привычки не умирают. И если вы некогда исполняли чужие желания, этот порыв никогда не
оставит вас. К тому же ветер, спутник карнавала, все еще дует, пригоняя едва уловимые запахи
жира, сахарной ваты и пороха, острые пряные ароматы приближающейся весны, от которых
зудят ладони и чаще бьется сердце… Значит, мы остаемся. На время. Пока не сменится ветер.

В городской лавке мы купили краску, кисти, малярные валики, мыло и ведра. Уборку
начали со второго этажа, сверху вниз, – срывали шторы, негодные вещи сбрасывали в кро-
шечный внутренний садик, где быстро росла груда мусора; мылили пол, то и дело окатывая
водой узкую закопченную лестницу, так что обе вымокли насквозь по нескольку раз. Щетка
Анук превратилась в подводную лодку, моя – в танкер; он с шумом пускал вниз по лестнице
стремительные мыльные торпеды, и они разрывались в холле. В самый разгар уборки звякнул
дверной колокольчик. С щеткой и мылом в руках я подняла голову и увидела рослую фигуру
священника.
А я-то все спрашивала себя, когда же он решит нанести нам визит.
С минуту он рассматривает нас. Улыбается. Настороженной улыбкой, благожелательной,
хозяйской. Так владелец поместья приветствует незваных гостей. Я чувствую, что его очень
смущает мой внешний вид – мокрый грязный комбинезон, волосы, подвязанные красным шар-
фом, голые ступни в хлюпающих сандалиях.

9
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Доброе утро. – К его начищенной черной туфле течет пенистый ручеек. Священник
косится на мыльный поток и вновь обращает взгляд на меня. – Франсис Рейно, – представля-
ется он, предусмотрительно делая шаг в сторону. – Кюре местного прихода.
Я смеюсь. Не могу сдержаться.
– А, вон оно что, – ехидничаю я. – Я думала, вы персонаж карнавального шествия.
Он смеется из вежливости. Хе, хе, хе.
Я протягиваю руку в желтой резиновой перчатке.
– Вианн Роше. А та бомбардирша сзади – моя дочь Анук.
Взрывы мыльных пузырей. Анук сражается с Пантуфлем на лестнице. Я чувствую, что
священник ждет от меня подробностей о мсье Роше. Гораздо проще, когда все изложено чер-
ным по белому, чин чином, официально. Тогда не приходится задавать неловких, неприятных
вопросов…
– Полагаю, вы были очень заняты утром.
Внезапно мне становится жаль его: он так старательно ищет ко мне подход. Опять при-
нужденно улыбается.
– Да, нам и впрямь надо поскорее навести тут порядок. Работы уйма – враз не переде-
лаешь. Но нас в любом случае не было бы сегодня в церкви, monsieur le curé. Мы не ходим
в церковь.
Это я из добрых побуждений – сразу дать понять, на чем мы стоим, успокоить его. Но он
меняется в лице, вздрагивает, будто я его оскорбила.
– Понятно.
Я веду себя слишком откровенно. Он бы предпочел, чтоб мы потоптались вокруг да
около, вкрадчиво походили кругами, как настороженные кошки.
– Но я очень признательна вам за радушный прием, – бодро продолжаю я. – Надеюсь, с
вашей помощью мы даже обзаведемся здесь друзьями.
Он и сам смахивает на кошку: холодные светлые глаза неизменно ускользают, наблюдают
неустанно, изучают, взгляд отстраненный.
– Сделаю все, что в моих силах. – Теперь, когда выяснилось, что мы не пополним ряды
его паствы, священник равнодушен. Однако, повинуясь голосу совести, вынужден предложить
нам больше, чем желал бы дать: – У вас есть какие-то конкретные просьбы?
– Вообще-то мы бы не отказались от помощников, – говорю я и, видя, что он начинает
отвечать, быстро добавляю: – Речь, разумеется, не о вас. Но может, вы знаете кого-нибудь, кто
хотел бы подзаработать? Например, штукатура, кого-нибудь, кто помог бы с ремонтом?
Это ведь тема побезопаснее.
– Нет, я таких не знаю. – Он настороже – впервые встречаю столь настороженного чело-
века. – Но поспрашиваю.
Может, и поспрашивает. Как и полагается, исполнит свой долг перед новоприбывшими.
Но наверняка никого не найдет. Такие люди не оказывают услуг из милости. Священник подо-
зрительно косится на хлеб с солью у порога.
– Это на счастье, – улыбаюсь я.
Его лицо каменеет. Он стороной обходит наш скромный дар домашним богам, словно
это скверна.
– Maman? – В дверях появляется всклокоченная головка Анук. – Пантуфль хочет поиг-
рать на улице. Можно?
Я киваю.
– Только из сада никуда. – Вытираю грязь с ее переносицы. – Ну и видок у тебя. Сущий
сорванец. – Ее взгляд обращается на священника, я вовремя замечаю в ее глазах смешинки. –
Анук, это мсье Рейно. Поздоровайся.
– Здравствуйте! – кричит Анук, бегом направляясь к выходу. – До свидания!
10
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Неясным пятном мелькают желтый свитер с красным комбинезоном, и она скрывается


за дверью, скользя по сальной кафельной плитке. Уже не в первый раз мне чудится, что следом
за ней исчез и Пантуфль – темная клякса на фоне дверной рамы еще темнее.
– Ей всего шесть, – объясняю я.
Рейно выдавливает кислую улыбку – очевидно, мимолетная встреча с моей дочерью
только укрепила все его подозрения относительно меня.

11
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
3
 
13 февраля, четверг
Слава богу, на сегодня я свободен. Как же утомляют меня эти визиты. Речь, конечно, не о
тебе, mon père. Мой еженедельный визит к тебе – это счастье, можно сказать, моя единственная
отрада. Надеюсь, цветы тебе нравятся. Не очень красивые, но пахнут изумительно. Я поставлю
их здесь, возле твоего кресла, чтобы ты мог ими любоваться. Отсюда чудесный вид на поля,
на Танн, вдалеке блестит лента Гаронны. И кажется, будто мы совсем одни. О, я не жалуюсь.
Вовсе нет. Просто одному человеку тяжело нести такое бремя. Все их мелкие заботы, обиды,
глупость, тысячи банальных проблем…
Во вторник у нас был карнавал. Они танцевали и кричали, как самые настоящие дикари.
Клод, младший сын Луи Перрена, выстрелил в меня из водяного пистолета. И как, думаешь,
отреагировал его отец? Сказал, что сын маленький и ему хочется немного поиграть. Я же, mon
père, всеми помыслами стремлюсь наставить их на путь истинный, избавить от греха. Но они
сопротивляются на каждом шагу, словно дети малые, из прихоти отвергают здоровую пищу,
продолжая есть то, от чего их тошнит.
Я знаю, ты понимаешь меня. Ты сам пятьдесят лет безропотно и с достоинством нес эту
ношу. И завоевал их любовь. Неужели времена так сильно изменились? Здесь меня боятся, ува-
жают… но вот любят ли? Нет. Лица угрюмые, недовольные. Вчера уходили со службы, посыпав
голову пеплом, а в лицах читалось виноватое облегчение. Возвращались к своим тайным при-
страстиям и порокам уединения. Они что, не понимают? Господь все видит. Я все вижу. Поль-
Мари Мускат бьет жену. Благочинно исповедуется каждую неделю, читает в наказание десять
молитв Святой Деве – и вновь за свое. Его жена – воровка. На прошлой неделе пошла на рынок
и украла с прилавка дешевую побрякушку. Гийом Дюплесси постоянно спрашивает, есть ли
у животных душа, и плачет, когда я говорю, что нет. Шарлотта Эдуард подозревает, что у ее
мужа есть любовница. Я знаю, что у него их целых три, но вынужден хранить тайну исповеди.
Какие же они все дети! Своими вопросами они бесят меня и сводят с ума. Но я не вправе
выказывать слабость. Овцы – отнюдь не покорные безобидные существа, как в идиллических
пасторалях. Это вам любой селянин подтвердит. Овцы хитры, порой жестоки и патологически
глупы. И у снисходительного пастыря нередко дерзки и непокорны. Поэтому я неизменно с
ними строг. И только раз в неделю позволяю себе немного расслабиться. Твои губы плотно
сомкнуты, mon père, как на исповеди. Но сердце у тебя доброе, и ты всегда готов меня выслу-
шать. На один час я могу скинуть свое бремя. И обнажить свое несовершенство.
У нас появилась новая прихожанка. Некая Вианн Роше – полагаю, вдова – с маленькой
дочкой. Помнишь пекарню старика Блэро? Он умер четыре года назад, и с тех пор его дом
стоял в запустении. Так вот, она арендовала эту пекарню и надеется открыть ее к концу недели.
Думаю, ее заведение просуществует недолго. У нас уже есть пекарня Пуату, на другой стороне
площади. И к тому же она здесь не приживется. Приятная женщина, но с нами у нее нет ничего
общего. Не пройдет и двух месяцев, как опять сбежит в большой город. Там ей самое место.
Забавно, но я ведь так и не выяснил, откуда она родом. Очевидно, парижанка, а может, из-
за границы приехала. Говорит без акцента – пожалуй, даже слишком чисто для француженки.
Гласные отрывистые, как у северян, но в глазах есть что-то от итальянцев или португальцев,
а кожа…
Впрочем, я ее почти не видел. Вчера целый день и сегодня она наводила порядок в
пекарне. Витрина прикрыта куском оранжевого пластика. Время от времени она сама или ее
маленькая дочка-дикарка выбегают на улицу, опорожняют в канаву ведро помоев или друже-
любно перебрасываются парой слов с кем-нибудь из рабочих. Меня поражает ее умение дого-
вариваться с людьми. Я предложил ей свои услуги в качестве посредника, но сомневался, что
12
Д.  Харрис.  «Шоколад»

найду желающих помочь. И вдруг рано утром вижу, как Клермон несет ей доски, а следом
Порсо со своими лестницами. Пуату снабдил ее кое-какой мебелью. Я видел, как он тащил
через площадь кресло и все время озирался, будто боялся, что его заметят. Даже сварливый
брюзга Нарсисс пошел со своим инвентарем облагораживать ее садик, хотя в ноябре, когда я
попросил его вскопать газон на кладбище, он сухо отказался.
Сегодня утром примерно в восемь сорок к ее лавке подъехал грузовой фургон. Мимо
проходил Дюплесси, он обычно в это время выгуливает собаку. Она окликнула его, попросила
помочь с выгрузкой. Дюплесси оторопел, так и не донеся руку до шляпы, – я был почти уверен,
что он откажет. Потом она что-то сказала – я не расслышал – и звонко рассмеялась. Вообще она
много смеется и неумеренно, комично жестикулирует. Тоже, видимо, черта, присущая жите-
лям больших городов. Мы здесь привыкли общаться сдержаннее, но, надо думать, она не имеет
в виду ничего дурного. Голову она по-цыгански обмотала фиолетовым шарфом, однако волосы
выбились, на них белая краска. Ее это, по-видимому, не смущало. Позже Дюплесси не смог
припомнить ее слова – промямлил только, что его это ничуть не затруднило, всего несколько
коробок, довольно тяжелых, хотя и маленьких, и открытых ящиков с кухонной утварью. Что
в коробках, он не спросил, но в пекарном производстве, считает он, с такими скудными запа-
сами далеко не продвинешься.
Не подумай, mon père, будто я все дни напролет только и делаю, что наблюдаю за пекар-
ней. Просто она почти напротив моего дома – того самого, mon père, что прежде принадле-
жал тебе. Весь минувший день и половину сегодняшнего в пекарне стучали молотками, кра-
сили, белили и скоблили – даже меня разобрало невольное любопытство. Мне не терпится
посмотреть на результат. И я не одинок в своем желании. Я слышал, как мадам Клермон само-
довольно судачила с приятельницами о мужниной работе возле лавки Пуату. Они говорили о
«красных ставнях», а потом заметили меня и тут же притихли, зашептались. Будто мне есть
дело до их пересудов. А новоприбывшая, безусловно, дает богатую пищу для сплетен, если
не сказать больше. Оранжевая витрина так и притягивает взоры. Словно огромная конфета, с
которой хочется содрать фантик, случайно залежавшийся соблазнительный ломоть карнавала.
Есть что-то тревожное в этом ярком куске пластика, в том, как он сверкает на солнце. Я буду
счастлив, когда ремонт завершится и бывшая пекарня вновь станет пекарней.
На меня многозначительно поглядывает медсестра. Она считает, я тебя утомляю. И как
только ты их выносишь? Их громкие голоса, воспитательские замашки? «А теперь нам пора
отдыхать». Ее игривость раздражает, режет слух. Она желает добра, говорят твои глаза. «Не
сердись на них, они знают, что делают». А вот я не добрый. Я пришел сюда не тебя утешать –
самому утешиться. И все же мне хочется верить, что мои визиты радуют тебя, вносят свежую
струю в твою жизнь, что превратилась в вялое, бесцветное прозябание. По вечерам телевизор,
час в день, смена положения пять раз в день, кормление через трубочку. О тебе говорят как
о неодушевленном предмете: «Думаешь, он нас слышит? Понимает что-нибудь?» Твое мне-
ние никому не интересно, тебя даже не спрашивают… Ты живешь в полной изоляции, но по-
прежнему чувствуешь, думаешь… Вот он, истинный ад, голый ужас, без наносной цветистости
средневековых представлений. Полнейшая изоляция. И все же я обращаюсь к тебе: научи, как
выйти к людям. Научи надежде.

13
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
4
 
14 февраля, пятница День святого Валентина
Мужчину с собакой зовут Гийом. Вчера он помог мне занести в дом багаж, а сегодня
утром стал моим первым посетителем. Пришел вместе со своим псом Чарли. Поприветствовал
с застенчивой учтивостью, почти по-рыцарски.
– Мило у вас здесь, – сказал он, оглядевшись. – Наверное, всю ночь трудились.
Я рассмеялась.
– Просто чудесное превращение, – добавил Гийом. – Не знаю почему, но я думал, вы
собираетесь открыть у нас еще одну пекарню.
– Чтобы пустить по миру беднягу мсье Пуату? С его-то больной поясницей и несчастной
женой-инвалидом, которая и по ночам не спит? Уж он был бы мне благодарен по гроб жизни.
Гийом нагнулся, поправляя на Чарли ошейник, но я заметила веселый блеск в его глазах.
– Значит, вы уже познакомились?
– Да. Я дала ему рецепт ячменного отвара от бессонницы.
– Если поможет, он на всю жизнь станет вам добрым другом.
– Поможет, – заверила я. Потом сунула руку под прилавок и вытащила розовую коро-
бочку с серебряным бантиком. – Держите. Это вам. Моему первому посетителю.
Гийом, кажется, чуточку перепугался.
– Ну что вы, мадам, я…
– Зовите меня Вианн. И я не приму отказа. – Я сунула коробочку ему в руки. – Вам
понравится. Это ваши любимые.
– Откуда вы знаете? – спросил он с улыбкой, осторожно убирая подарок в карман плаща.
–  Да вижу,  – лукаво сказала я.  – Я про всех знаю, кто что любит. Это вам и нужно,
поверьте мне.
Вывеска была готова только к полудню. Жорж Клермон, без конца извиняясь за опозда-
ние, собственноручно ее прибивал. Красные ставни изумительно смотрелись на фоне свежей
побелки, и Нарсисс, беззлобно сетуя на поздние заморозки, рассадил в моих горшках герань из
своей теплицы. Я вручила обоим по нарядной коробочке к Дню святого Валентина и отослала –
озадаченных, но счастливых. После толком никто не заходил, не считая нескольких ребятишек.
Так оно обычно и бывает с новыми лавками в маленьких городках: действует строгий этикет,
и местные сдержанны, якобы равнодушны, хотя в душе сгорают от любопытства. Заглянула
пожилая женщина в черном платье – традиционном одеянии местных вдов. Мужчина с красно-
коричневым лицом купил три одинаковые коробочки, даже не поинтересовавшись, что в них
лежит. Потом несколько часов никого. Как я и ожидала. Нужно время, чтобы привыкнуть к
новому. Кое-кто бросал пристальные взгляды на витрину, однако переступить порог не осме-
лился никто. За напускным равнодушием я улавливала смятение, шепотки, колыхание штор,
подготовку к решительному шагу. Наконец они пришли. Сразу целой компанией. Семь-восемь
женщин, среди них Каролина Клермон – жена Жоржа Клермона, смастерившего мне вывеску.
Девятая, шедшая в хвосте группы, осталась на улице. Я узнала в ней женщину в клетчатом
плаще. Она стояла у витрины, почти касаясь лицом стекла.
Посетительницы жадно рассматривают все, хихикают, мнутся, восторгаются своей про-
делкой, будто шкодливые школьницы.
– И вы все это сама делаете? – спрашивает Сесиль, хозяйка аптеки на главной улице.
–  Надо бы воздержаться,  – говорит Каролина, пухлая блондинка в пальто с меховым
воротником. – Как-никак Великий пост.
– Я никому не скажу, – обещаю я. Потом, глянув на женщину в клетчатом плаще, которая
так и стоит у витрины: – А ваша приятельница почему не заходит?
14
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Она вовсе не с нами, – отвечает Жолин Дру, женщина с заостренными чертами лица;
она преподает в местной школе. – Это Жозефина Мускат, – добавляет она, мельком глянув на
квадратное лицо за стеклом. В голосе сквозит презрительная жалость. – Вряд ли она войдет.
Жозефина, будто услышав, чуть покраснела и нагнула голову, зарывшись подбородком
в воротник. Она как-то странно прижимала руку к животу, будто оборонялась. Уголки рта
навечно опущены; губы шевелились, нашептывая то ли молитву, то ли проклятия.
Я стала обслуживать женщин – белая коробочка, золотая ленточка, два бумажных рожка,
розочка, розовый бантик с сердечком, – а они ахали и смеялись. Жозефина Мускат у витрины
что-то бормотала, раскачиваясь и прижимая к животу неуклюжие кулаки. Когда я занялась
последней покупательницей, Жозефина вызывающе вскинула голову и вошла. Последний заказ
оказался большим и сложным. Мадам желала вот только это, да еще то, то, то и то, да в
круглой коробочке, да с ленточками и цветочками, и с золотыми сердечками, и с визитной
карточкой, только без надписи – тут остальные дамы в восторге шаловливо закатили глазки –
хи-хи-хи-хи! – так что я едва не проглядела самое занимательное. Крупные руки Жозефины
удивительно проворны – огрубелые, красные руки, закаленные работой по дому. Одна прижата
к животу, вторая молниеносно взлетает, словно оружие в руке опытного стрелка, и серебряный
пакетик с розочкой – стоимостью в 10 франков – перемещается с полки в карман ее плаща.
Отличная работа.
Я не подаю виду, что заметила кражу, пока дамы со свертками не покинули магазин.
Жозефина, теперь одна перед прилавком, с притворным интересом рассматривает товар. Осто-
рожно крутит в нервных пальцах одну коробочку, вторую. Я закрываю глаза. Мысли ее пута-
ные, тревожные. В моем воображении мелькает стремительная череда образов: дым, горсть
блестящих безделушек, окровавленный палец. За всем этим кроется трепетный страх.
– Мадам Мускат, помочь вам что-нибудь выбрать? – Голос у меня спокойный, любез-
ный. – Или просто посмотреть зашли?
Она бормочет что-то нечленораздельное, поворачивается к дверям.
– По-моему, у меня есть то, что вам понравится.
Я достаю из-под прилавка серебряный пакетик – такой же, какой она украла, только
больше, – перетянутый белой лентой с желтыми цветочками. Она глядит испуганно, уголки
большого неулыбчивого рта опускаются еще ниже. Я придвигаю к ней пакетик.
– За счет магазина, Жозефина, – ласково говорю я. – Берите, не бойтесь. Это ваши люби-
мые.
Жозефина Мускат поворачивается и выбегает из магазина.

15
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
5
 
15 февраля, суббота
Я знаю, mon père, что пришел не в свой обычный день. Но мне нужно высказаться. Вчера
открылась пекарня. Только это не пекарня. Когда я проснулся вчера в шесть, обертку с фасада
уже сняли, навес и ставни на месте, над витриной поднят козырек. Некогда обычный невзрач-
ный старый дом, как все дома вокруг, теперь сиял, словно конфетка в красно-золотистом фан-
тике на ослепительно белом столе. На окнах горшки с красной геранью. Поручни оплетены
гирляндами из гофрированной бумаги. А над входом дубовая вывеска с черной надписью:
ШОКОЛАДНАЯ «НЕБЕСНЫЙ МИНДАЛЬ»
Бред, да и только. У подобного заведения, наверное, отбоя бы не было от покупателей в
Марселе, в Бордо или даже в Ажене, где с каждым годом все больше туристов. Но в Ланскне-су-
Танн? Да еще в первые дни Великого поста, традиционной поры воздержания? Святотатство,
быть может преднамеренное.
Утром я рассмотрел витрину. На белой мраморной полке ряды бесчисленных коробочек,
пакетиков, серебряных и золотых бумажных рожков, розеток, бубенчиков, цветочков, серде-
чек, длинных завитков разноцветных лент. В стеклянных колокольчиках и на блюдах – шоко-
лад, жареный миндаль в сахаре, «соски Венеры», трюфели, mendiants, засахаренные фрукты,
гроздья лесного ореха, шоколадные ракушки, засахаренные лепестки роз и фиалки… Прячась
от солнца за половинчатые жалюзи, они мерцают всеми оттенками темного, будто сокровища
в морской пучине, драгоценности в пещере Аладдина. А в самом центре она возвела пышное
сооружение – пряничный домик. Сдобные стены облицованы шоколадом, увиты необычными
глазированными и шоколадными лозами, лепнина из серебряной и золотой глазури, крыша
из вафельной черепицы усеяна засахаренными плодами, в шоколадных деревьях поют мар-
ципановые птицы… Там же ведьма собственной персоной – вся из черного шоколада от вер-
хушки колпака до подола длинной накидки – верхом на помеле, которым служит ей гигантский
guimauve, длинный корявый стебель алтея, наподобие тех, что свисают с уличных лотков на
карнавале…
Из окна я вижу ее витрину – глаз, полуприкрытый в лукавом заговорщицком прищуре.
Из-за этого магазина, торгующего соблазнами, Каролина Клермон нарушила Великий пост.
Сама призналась мне вчера на исповеди. Слушая ее захлебывающийся писклявый голосок, я
не верил, что она готова искренне раскаяться.
– О, mon père, мне так стыдно! Но что я могла поделать? Эта очаровательная женщина
так любезна. Я хочу сказать, я даже не понимала, что творю, спохватилась, когда уже было
поздно. А ведь если кто и должен отказаться от шоколада… Мои бедра за последние два года
растолстели до безобразия, хоть ложись и помирай…
– Две молитвы Деве.
Господи, что за женщина! Ее глаза полнятся обожанием и буквально пожирают меня
через решетку.
– Конечно, mon père, – разочарованно тянет она, якобы опечаленная моим резким тоном.
– И помните, почему мы соблюдаем Великий пост. Не для того, чтобы потешить соб-
ственное тщеславие или произвести впечатление на друзей. И не ради того, чтобы летом влезть
в дорогие модные одежды.
Я намеренно жесток. Она этого хочет.
– Да, вы правы, я тщеславна. – Она всхлипывает, уголком батистового платка промокает
слезинку. – Тщеславная, глупая женщина.
– Помните Господа нашего. Его жертву. Его смирение.
16
Д.  Харрис.  «Шоколад»

В нос бьет запах ее духов, какой-то цветочный аромат, в темном закутке тесно, запах
слишком насыщенный. Может, она пытается ввести меня в искушение? Если так, зря старается:
меня не проймешь.
– Четыре молитвы Деве.
Во мне говорит отчаяние. Оно подтачивает душу, разъедает клеточка за клеточкой, как
летучая пыль и песок разрушают храм, годами оседая на его камнях. Оно подрывает во мне
решимость, отравляет радость, убивает веру. Я хотел бы вести их через испытания, через тер-
нии земного пути. Но с кем я имею дело? День за днем передо мной проходит вялая процессия
лжецов, мошенников, чревоугодников, презренных людишек, погрязших в самообмане. Вся
борьба добра со злом сведена к толстухе, изводящей себя жалкими сомнениями перед шоко-
ладной лавкой: «Можно? Или нельзя?» Дьявол труслив: он не открывает лица. Не имеет сущ-
ности, распылен на миллионы частичек, что коварными червоточинами проникают в кровь и
душу. Мы с тобой, mon père, родились слишком поздно. Меня тянет к суровой добродетель-
ной поре Ветхого Завета. Тогда все было просто и ясно. Сатана во плоти ходил среди нас. Мы
принимали трудные решения, жертвовали детьми нашими во имя Господа. Мы любили Бога,
но еще больше боялись Его.
Не думай, будто я виню Вианн Роше. На самом деле ей вообще нет места в моих мыслях.
Она – лишь одно из проявлений зла, с которыми я должен бороться изо дня в день. Но как
подумаю о лавке с нарядным навесом, насмешка над воздержанием, над верой… Встречая
прихожан у церкви, я краем глаза ловлю движение за витриной. «Попробуй меня. Отведай.
Вкуси». В минуты затишья между псалмами я слышу, как гудит фургон, остановившись перед
шоколадной. Читая проповедь – проповедь, mon père! – я замолкаю на полуслове, потому что
слышу шуршание фантиков…
Утром моя проповедь была суровее обычного, хотя народу пришло мало. Ничего, завтра
они поплатятся. Завтра, в воскресенье, когда все магазины закрыты.

17
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
6
 
15 февраля, суббота
Уроки сегодня закончились рано. К полудню улицу заполонили ковбои и индейцы в
ярких куртках и джинсах – маленькие прячут учебники в ранцы или портфели, большие пря-
чут в ладонях сигареты. Проходя мимо лавки, те и другие вроде как равнодушно косятся над
поднятыми воротниками на витрину. Я замечаю мальчика в сером пальто и берете – подтя-
нут, собран; школьный ранец идеально ровно сидит на детских плечиках. Мальчик идет один.
У «Небесного миндаля» замедляет шаг, разглядывая витрину, но свет от стекла отражается,
и я не вижу лица. Рядом останавливаются четверо ребятишек, ровесников Анук, и мальчик
спешит удалиться. К витрине прижимаются два носа, потом все четверо пятятся и начинают
выворачивать карманы, подсчитывая ресурсы. С минуту решают, кого послать в магазин. Я
делаю вид, что занята за прилавком.
– Мадам?
На меня подозрительно таращится чумазое личико. Я узнаю Волка с карнавального
шествия.
– Сразу видно, что ты любитель карамели с арахисом, – говорю я серьезно, ибо покупка
конфет – серьезное дело. – Хороший выбор. Легко поделиться, в карманах не тает, и стоит вот
такой большой набор, – я показываю руками, – всего-то пять франков. Верно?
Вместо улыбки мальчик кивает, как деловой человек деловому человеку. Его монетка
теплая и чуть липкая. Он осторожно берет с прилавка пакетик и заявляет важно:
– Мне нравится пряничный домик. Тот, что в витрине.
Его друзья робко кивают от дверей, где стоят, прижимаясь друг к другу для храбрости.
– Круто.
Жаргонное словечко он произносит смачно, с вызовом, словно тайком закуривает.
– Очень круто, – улыбаюсь я. – Если хочешь, приходи сюда с друзьями, когда я уберу
дом с витрины. Поможете мне его съесть.
Он таращит глаза.
– Круто!
– Супер!
– А когда?
Я пожимаю плечами.
– Я скажу Анук, она вам передаст. Анук – моя дочь.
– Мы знаем. Мы ее видели. Она не ходит в школу.
Последняя фраза произнесена с завистью.
–  В понедельник пойдет. Жалко, что у нее тут пока нет друзей,  – я ей разрешила их
пригласить. Помочь мне украсить витрину.
Шаркают подошвы, липкие ладошки тянутся вверх, ребята пихаются и толкаются.
– Мы можем…
– Я могу…
Я – Жанно…
– Клодин…
– Люси…
На прощание я подарила каждому по сахарной мышке и смотрела, как они рассеялись
по площади, словно пушинки одуванчика на ветру. Одна за другой их куртки полыхнули на
солнце – красный, оранжевый, зеленый, голубой, – и вот они скрылись из виду. Я заметила в
тени арки на площади Святого Иеронима священника Франсиса Рейно. Он наблюдал за детьми
с любопытством и, по-моему, с осуждением во взоре. Вот ведь странно. Чем он недоволен?
18
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Он не заходил в лавку с тех пор, как засвидетельствовал свое почтение в наш первый день в
городе, но я много о нем слышала. Гийом говорил о нем почтительно, Нарсисс – раздраженно,
Каролина – кокетливо, с озорным лукавством, к которому, я подозреваю, она обычно прибе-
гает, ведя речь о любом мужчине не старше пятидесяти. Они отзываются о нем без теплоты.
Насколько я понимаю, он не местный, выпускник парижской семинарии. Весь его жизненный
опыт – из книг, он не знает этого края, его нужд, его потребностей. Это мнение Нарсисса –
он враждует со священником с тех самых пор, как отказался посещать службы во время убо-
рочной страды. Он не выносит человеческой глупости, говорит Гийом, – глаза насмешливо
блестят за круглыми стеклами очков, – то есть фактически весь род людской, ибо у каждого
из нас есть глупые привычки и пристрастия, от которых мы не в силах отказаться. Рассуждая,
Гийом с любовью треплет Чарли по голове, и пес, будто соглашаясь, важно вторит ему корот-
ким отрывистым лаем.
– Он считает, глупо так привязываться к собаке, – с грустью жалуется Гийом. – Как чело-
век тактичный, вслух он этого не говорит, но думает, что я веду себя неподобающе. В моем
возрасте…
Гийом, пока не вышел на пенсию, был директором местной школы, где теперь остались
всего два учителя, поскольку учеников все меньше, однако многие жители постарше до сих
пор называли его maître d'école. Глядя, как он ласково чешет Чарли за ушами, я чувствовала,
что его гложет печаль, – я заметила ее еще на карнавале; затаенная скорбь, почти вина.
– Человек в любом возрасте вправе выбирать друзей по своему усмотрению, – с жаром
перебиваю я. – Возможно, monsieur le curé не мешало бы и самому поучиться у Чарли.
Опять та же добрая грустная полуулыбка.
– Monsieur le curé старается как может, – мягко говорит Гийом. – Не надо требовать от
него большего.
Я промолчала. Щедрые люди щедры во всем. В моем ремесле быстро постигаешь эту
нехитрую истину. Гийом покинул «Небесный миндаль», унося в кармане пакетик вафель в
шоколаде. На углу улицы Вольных Граждан он наклонился и угостил вафлей Чарли. Погладил
пса; тот гавкнул, вильнул куцым хвостом. Говорю же: некоторые люди щедры, не задумываясь.

Городок уже не кажется мне чужим. Его обитатели тоже. Я начинаю узнавать лица, имена;
наматывается клубок первых историй, они сплетаются в пуповину, что однажды свяжет нас.
Ланскне сложен, чего поначалу не скажешь по его незатейливой географии: от главной улицы,
словно пальцы на руке, расходятся боковые ответвления – проспект Поэтов, улица Вольных
Граждан, переулок Революционного Братства; очевидно, кто-то из устроителей города был
ярым приверженцем Республики. И все эти пальцы тянутся к площади Святого Иеронима,
где поселилась я. Тут среди лип гордо возвышается белая церковь, погожими вечерами ста-
рики играют в шары прямо на красных булыжниках. За площадью в низине лежит район с
собирательным названием Марод 1 – переплетение узких улочек, скопление глухих покосив-
шихся деревянно-кирпичных домишек, что пятятся к Танну по неровной мостовой. Трущобы
Ланскне. Они подступают к самому болоту. Некоторые дома стоят прямо на реке, на гнию-
щих деревянных платформах. Десятки других теснятся вдоль каменной набережной; длинные
щупальца сырого смрада тянутся от стоячей воды к окошкам под самыми крышами. В городах
вроде Ажена такой вот причудливый, по-деревенски неказистый, разлагающийся Марод стал
бы местом паломничества туристов. Но в Ланскне туристов нет. Обитатели Марода – мусор-
щики, они живут на то, что удается выудить из реки. Здесь почти все дома заброшены, из про-
севших стен прорастают старые деревья.

1
 От les marauds (фр.) – презренные.
19
Д.  Харрис.  «Шоколад»

В обед я на два часа закрыла «Небесный миндаль», и мы с Анук отправились к реке. У


самой воды барахтались в зеленой грязи двое тощих ребятишек. Здесь даже в феврале стоит
сочная сладковатая вонь гнили и нечистот. День выдался холодный, но солнечный. Анук, в
красном шерстяном плаще и шапке, носилась по камням, громко беседуя с Пантуфлей, ска-
чущим за ней по пятам. Я уже настолько привыкла к Пантуфлю – как, впрочем, и к другим
сказочным бродяжкам, следующим за Анук незримыми тенями, – что порой мне кажется, я
почти вижу его – странное существо с серыми усами и мудрыми глазами, и дивная метамор-
фоза неожиданно расцвечивает мир, и я превращаюсь в Анук – смотрю ее глазами, хожу там,
где ходит она. В такие минуты я чувствую, что могу умереть от любви к ней, моей маленькой
скиталице. Мое сердце разбухает, едва не лопается, и я, чтоб и впрямь не умереть от избытка
чувств, тоже бегу со всех ног, и мой красный плащ развевается за плечами, будто крылья,
волосы струятся за спиной, как хвост кометы в клочковатом синем небе.
Дорогу мне перебежал черный кот. Я остановилась и затанцевала вокруг него против
часовой стрелки, напевая:

Où-ti-i, mistigri?
Passe sans faire de mal ici.2

Анук подпевала мне, кот с урчанием повалился в пыль и перевернулся на спину, требуя,
чтобы его погладили. Я наклонилась к нему и заметила щуплую старушку – она с любопыт-
ством наблюдала за мной из-за угла. Черная юбка, черный плащ, заплетенные в косу седые
волосы уложены на голове в аккуратный сложный узел, глаза внимательные и черные, как у
птицы. Я кивнула ей.
– Ты – хозяйка chocolaterie, – сказала она.
Несмотря на возраст – лет восемьдесят, должно быть, если не больше, – у нее звучный,
резкий и оживленный голос южанки.
– Да, верно.
Я назвала себя.
– Арманда Вуазен, – представилась старушка. – А вон мой дом. – Она кивком показала на
один из домиков у реки – опрятнее остальных, со свежей побелкой и алой геранью в ящиках за
окнами. Потом улыбнулась, отчего ее розовое кукольное личико собралось в миллионы мор-
щинок. – Я видела твой магазин. Симпатичный. Это ты молодец, постаралась. Только он не про
нас. Чересчур броский. – В ее тоне не было неодобрения – только ироничная обреченность. –
Я слышала наш m'sieur le curé уже против тебя ополчился, – язвительно добавила она. – Надо
полагать, он считает, что шоколадной не подобает стоять на его площади. – Вновь посмотрела
насмешливо, вопросительно: – Ему известно, что ты ведьма?
Ведьма, ведьма. Слово неверное, но я поняла, о чем она.
– Почему вы так решили?
– О, это же очевидно. Рыбак рыбака видит издалека. – Смех – точно какофония взбе-
сившихся скрипок. – M'sieur le curé не верит в чудеса, – сказала она. – По правде говоря, я
подозреваю, что он и в Бога не верит. – Ее голос полон снисходительного презрения. – Хоть и
имеет диплом богослова, а ему еще учиться и учиться. И моей глупой дочери тоже. В инсти-
тутах ведь жизни не учат, а?
Я согласилась и спросила, знаю ли ее дочь.
–  Да уж думаю. Каро Клермон. Безмозглая финтифлюшка, глупее не сыскать во всем
Ланскне. Говорит, говорит, говорит, – и хоть бы слово разумное сказала.
Увидев, что я улыбаюсь, она весело кивнула.

2
 Киска, киска, ты куда? Проходи, не делай зла (фр.).
20
Д.  Харрис.  «Шоколад»

–  Не беспокойся, дорогая, меня в моем возрасте уже ничем не оскорбить. А она вся
в отца. Великое утешение.  – Старушка вгляделась в меня.  – Здесь мало чем можно пораз-
влечься, – заметила она. – Особенно в старости. – Она помолчала, всмотрелась пристальнее. –
Но пожалуй, с тобой мы все же позабавимся.
Ее голова коснулась моей, и меня словно обдало свежим дыханием. Я попыталась уловить
ее мысли, понять, не издевается ли она, но поймала только доброту и веселье.
– Я просто торгую шоколадом, – с улыбкой сказала я.
Арманда Вуазен фыркнула.
– Да ты, я вижу, и впрямь решила, будто я только вчера родилась.
– В самом деле, мадам Вуазен…
–  Зови меня Армандой.  – Черные глаза заискрились смехом.  – Так я чувствую себя
моложе.
– Хорошо. Но я в самом деле не понимаю…
– Я знаю, каким ветром тебя занесло, – перебила она. – Сразу почувствовала. Ты пришла
с карнавалом. В Мароде полно карнавальных: цыгане, испанцы, бродячие ремесленники,
выходцы из Алжира, прочий сброд. Я вас сразу узнала – тебя и твою малышку. Как теперь вы
себя называете?
– Вианн Роше, – улыбнулась я. – А это Анук.
– Анук, – ласково повторила Арманда. – А твой серенький дружок – зрение у меня теперь
не такое острое, как прежде, – кто он? Кот? Бельчонок?
Анук качнула кудрявой головой и с бодрым пренебрежением доложила:
– Это кролик. И зовут его Пантуфль.
–  Ах, кролик. Ну конечно же.  – Арманда лукаво подмигнула мне.  – Видишь, я знаю,
каким ветром вас занесло. Я и сама пару раз ощущала его дыхание. Может, я и стара, но меня
никому не одурачить. Никому.
Я кивнула.
– Может, и так. Приходите как-нибудь в «Миндаль». Я знаю, кто какие лакомства любит.
И вас угощу вашими любимыми. Получите большую коробку.
Арманда рассмеялась.
– О, шоколад мне нельзя. Каро и этот врач-недоумок запрещают. Как, впрочем, и все
остальное, что меня радует, – усмехнулась она. – Сначала запретили курить, потом пить, теперь
это… Бог знает, наверное, еще надо бы перестать дышать, тогда, глядишь, буду жить вечно. –
Она хохотнула, но как-то устало, прижала руку к груди – и мне стало жутко: я вспомнила Жозе-
фину Мускат. – Я их не виню, – продолжала Арманда. – Они так живут. От всего защища-
ются. От жизни. От смерти. – Она улыбнулась и вдруг стала похожа на проказливого сорванца,
несмотря на морщины. – Пожалуй, я к тебе все равно зайду, – сказала она. – Хотя бы для того,
чтоб досадить кюре.
Она скрылась за углом своего беленого дома, а я задумалась над ее последней фразой.
Анук неподалеку швыряла камни на обнажившийся берег у самой кромки воды.
Кюре. Кажется, я только о нем и слышу. Я стала размышлять о Франсисе Рейно.
Так уж порой случается, что в городках вроде Ланскне тон всему обществу задает один
человек – школьный учитель, владелец кафе или священник. Человек этот – сердцевина меха-
низма, вращающего ход жизни. Как пружина в часах приводит в движение колесики, что крутят
другие колесики, заставляют стучать молоточки и перемещают стрелки. Если пружина соско-
чит или сломается, часы остановятся. Ланскне – как сломанные часы: стрелки неизменно пока-
зывают без минуты полночь, колесики и зубчики вхолостую вращаются за угодливым никчем-
ным циферблатом. Поставь на церковных часах неправильное время, если хочешь провести
дьявола, говорила моя мама. Но тут, я подозревала, дьявол не поддался обману.
Ни на минуту.
21
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
7
 
16 февраля, воскресенье
Моя мать была ведьмой. По крайней мере, называла себя ведьмой, а частенько искренне в
это верила, так что в конце концов уже нельзя было определить, притворяется она или колдует
по-настоящему. Арманда Вуазен чем-то напоминала ее: блестящие коварные глаза, длинные
волосы, некогда, вероятно, иссиня-черные и блестящие, мечтательность вкупе с цинизмом. От
матери я научилась всему, из чего я создана. Искусству обращать поражение в успех, вытяги-
вать вилкой пальцы, дабы отвратить беду, шить саше, варить зелье, верить в то, что встреча с
пауком до полуночи приносит удачу, после – несчастье… Но главное, она передала мне свою
любовь к перемене мест, цыганскую непоседливость, что гнала нас скитаться по всей Европе и
за ее пределами: год в Будапеште, следующий – в Праге, полгода в Риме, четыре года в Афинах,
затем через Альпы в Монако и вдоль побережья – Канны, Марсель, Барселона… К восемна-
дцати годам я потеряла счет городам, в которых мы жили, и языкам, на которых говорили. На
жизнь мы тоже зарабатывали по-всякому: нанимались официантками, переводчиками, ремон-
тировали машины. Иногда покидали дешевые отели, где останавливались на одну ночь, через
окно, не оплатив счет. Ездили на поездах без билетов, подделывали разрешения на работу,
нелегально пересекали границы. Нас депортировали бессчетное число раз. Мать дважды аре-
стовывали, но отпускали, не предъявив обвинения. И имена мы переиначивали на ходу, под-
страиваясь под местные традиции: Янна, Жанна, Джоанн, Джованна, Анна, Аннушка… Гони-
мые ветром, мы, словно преступники, постоянно находились в бегах, переводя громоздкий
жизненный багаж в франки, фунты, кроны, доллары…
Не думайте, будто я страдала; в те годы жизнь была чудесным приключением. Нам было
хорошо, мне и маме. В отце я никогда не нуждалась. У меня было много друзей. И все же,
видимо, эта неустроенность – вечные скитания, необходимость постоянно экономить – порой
угнетала ее. Но мы продолжали мерить дороги, с годами все быстрее – задерживались в одном
месте на месяц, в крайнем случае на два, а потом вновь пускались в путь, точно изгнанники
в погоне за последними лучами солнца. Лишь через много лет я поняла, что убегали мы от
смерти.
Ей было сорок. Она умирала от рака. Она уже давно знает, призналась она, но в послед-
нее время… Нет, в больницу она не ляжет. Никаких больниц, ясно? Ей осталось жить считан-
ные годы, может, месяцы, а она еще хочет посмотреть Америку: Нью-Йорк, флоридский парк
Эверглейдс… Теперь мы почти каждый день проводили в дороге. Мать по ночам, думая, что
я сплю, гадала на картах. В Лиссабоне мы сели на пароход – нанялись работницами на кухню.
Освобождались в два-три часа ночи, поднимались с рассветом. И что ни ночь – карты. Заса-
ленные от времени и почтительного прикосновения пальцев, они ложились на койку. Мама
тихо бубнила себе под нос их названия, день ото дня все глубже погружаясь в пучину пута-
ного бреда, который в конечном итоге завладел ею полностью. «Десятка мечей, смерть. Тройка
мечей, смерть. Двойка мечей, смерть. Колесница. Смерть».
Колесницей оказалось нью-йоркское такси, когда однажды летним вечером мы закупали
продукты на запруженных улочках китайского квартала. Уж лучше такси, чем рак.

Спустя девять месяцев родилась моя дочь, и я назвала ее в честь себя и матери. Сочла,
что это самое подходящее имя. Ее отец о ней даже не подозревал, да я и сама точно не знаю,
от которого из увядшего венка любовников я зачала. Но это не имело значения. Можно было
бы очистить яблоко в полночь и, бросив кожуру через плечо, выяснить инициалы отца моей
дочери, но меня это никогда не интересовало. Лишний балласт только тормозит.

22
Д.  Харрис.  «Шоколад»

И все же… Разве не ослабли ветры, не стали дуть реже, с тех пор как я покинула Нью-
Йорк? Разве не щемит сердце, разве не сожалею я смутно всякий раз, когда мы вновь срыва-
емся с места? Да, пожалуй. Двадцать пять лет скитаний, и вот наконец пружина во мне начала
изнашиваться, я теряю задор, как мать растеряла в последние годы. Иногда я ловлю себя на
том, что смотрю на солнце и пытаюсь представить, каково это – наблюдать восход над одним
и тем же горизонтом пять лет, или десять, или двадцать. При этой мысли у меня странно кру-
жится голова, мною овладевают страх и тоска. А Анук, моя маленькая бродяжка? Теперь, когда
я сама мать, наша жизнь, полная рискованных приключений, видится мне в несколько ином
свете. Я вспоминаю себя в детстве: смуглая девочка с длинными растрепанными волосами, в
обносках из магазинов для бедных, на своей шкуре постигала математику, постигала геогра-
фию – сколько хлеба дадут на два франка? как далеко уедешь на поезде, заплатив за билет
пятьдесят марок? – и понимаю, что не хочу для Анук такой судьбы. Может, поэтому последние
пять лет мы не покидаем Франции. Впервые в жизни у меня появился счет в банке. Появилось
собственное дело.
Моя мать презирала бы меня за это. Но наверное, и завидовала бы. Отрешись от себя,
если можешь, сказала бы она мне. Забудь, кто ты есть. Не вспоминай, пока хватает сил. Но
однажды, девочка моя, однажды оно тебя настигнет. Уж я-то знаю.

Сегодня шоколадная открыта, как всегда. Только до обеда – вторую половину дня про-
веду с Анук, – но утром в церкви служба, и на площади будет народ. Вновь воцарился уны-
лый февраль: холодная морось выкрасила мостовые и небо в цвет старой оловянной тарелки.
Анук за прилавком читает книжку с детскими стишками, следя за дверью вместо меня, пока я
готовлю на кухне mendiants – «нищих»; они так называются потому, что в стародавние времена
ими торговали на улицах бедняки и цыгане. Это мое любимое лакомство – кружочки черного,
молочного или белого шоколада, а сверху тертая лимонная цедра, миндаль и пухлые ягоды
изюма сорта малага. Анук любит белые mendiants, a я предпочитаю черные, из лучшей семи-
десятипроцентной шоколадной глазури… Приятная горечь неведомых тропиков. Моя мать и
это бы презирала. И все-таки я тоже творила волшебство.
За те два дня, что прошли с пятницы, я купила и поставила у прилавка высокие табуреты,
и теперь интерьер «Миндаля» смахивает на дешевые кафе, куда мы частенько наведывались
в Нью-Йорке, – веселенький китч. Красные кожаные сиденья, хромированные ножки, стены
цвета нарциссов, из угла весело подмигивает старое оранжевое кресло Пуату. Слева – меню.
Анук сама написала и раскрасила в оранжевый и красный.
Горячий шоколад – 5 франков
Шоколадный пирог – 10 франков (кусок)
Пирог я испекла вечером, котелок горячего шоколада в печи дожидается первого посе-
тителя. Такое же меню я повесила в витрине – чтобы видно было с улицы. Я жду.
Служба в церкви началась и окончилась. Я смотрю, как прихожане угрюмо бредут под
холодной моросью. Дверь в шоколадную чуть приоткрыта, на улицу струится жаркий запах
выпечки и сластей. Кое-кто бросают тоскливые взгляды на источник аромата, но тут же украд-
кой глядят на церковь, пожимают плечами, кривят губы – то ли решимость, то ли просто раз-
дражение – и спешат мимо, сутуля на ветру понурые плечи, будто вход в шоколадную им пре-
граждает ангел с огненным мечом.
Время, говорю я себе. На это нужно время.
И все же накатывает нетерпение, почти гнев. Что на этих людей нашло? Почему не захо-
дят? Часы бьют десять, одиннадцать. Через площадь я вижу, как люди исчезают в дверях булоч-
ной и спустя несколько минут вновь появляются с батонами под мышками. Дождь прекратился,
но небо по-прежнему серое. Половина двенадцатого. Те немногие, кто задержался на площади,

23
Д.  Харрис.  «Шоколад»

расходятся по домам готовить воскресный обед. Мальчик с собакой огибает церковь, стара-
тельно уклоняясь от капель из желобов. Проходит мимо, едва удостоив взглядом витрину.
Будь они все прокляты. А я-то уже поверила, что начинаю приживаться здесь. Почему
они не заходят? Ослепли, что ли? Или, может, у них носы заложило? Что еще мне сделать?
Анук всегда улавливает мое настроение. Подходит, обнимает меня.
– Не плачь, maman.
Я не плачу. Я никогда не плачу. Ее волосы щекочут мне лицо, и у меня неожиданно
темнеет в глазах от страха, что однажды я могу ее потерять.
– Ты не виновата. Мы ведь старались. Все сделали как надо.
Совершенно верно. Вплоть до красных лент на двери и саше с кедром и лавандой – отвра-
тить зло. Я целую ее в голову. На моем лице влага. Что-то – должно быть, горьковато-сладкие
пары шоколада – жжет мне глаза.
– Все в порядке, chérie. Пусть живут как знают, нам нет до них дела. Давай лучше поба-
луем себя.
Мы налили себе по чашке шоколада и по примеру завсегдатаев нью-йоркских баров
взгромоздились на табуреты у прилавка. Анук пьет шоколад со взбитыми сливками и шоко-
ладной стружкой, я – горячий, черный, крепче эспрессо. Из чашек поднимается ароматный
дымок, мы закрываем глаза и видим, как они заходят – по двое, по трое, по десять человек
сразу; улыбаясь, они садятся рядом, суровая бесстрастность их лиц тает, они светятся госте-
приимством и радостью. Я вздрагиваю, открываю глаза. Анук стоит у двери. Мгновение я вижу
Пантуфля у нее на плече, он шевелит усами. Свет у нее за спиной будто смягчился, потеплел.
Манит.
Я соскакиваю с табурета.
– Не надо, прошу тебя.
Взгляд у нее темнеет.
– Я же хочу помочь…
– Прошу тебя.
Она выдерживает мой взгляд, лицо упрямо застыло. Мы обе во власти чар, они окуты-
вают нас золотистой дымкой. Это ведь так легко, проще простого, говорят ее глаза, словно
невидимые пальцы ласкают, словно беззвучные голоса зазывают посетителей…
– Нельзя. Мы не должны так делать, – пытаюсь объяснить я.
Это выделяет нас. Делает иными. Если мы хотим остаться, нужно быть как они. Пантуфль
– расплывчатый усатый силуэт на фоне золотистых теней – молча умоляет меня. Я зажмури-
ваюсь, заслоняюсь от него, а когда вновь открываю глаза, он уже исчез.
– Ничего страшного не происходит, – твердо говорю я. – У нас все будет хорошо. Можем
и подождать.
И наконец в половине первого наше терпение вознаграждено.

Анук первая заметила посетителя – «Maman!»  – но я уже на ногах. Это Рейно. Одна
ладонь прикрывает голову от капель с навеса, вторая зависает над дверной ручкой. Бледное
лицо покойно, однако в глазах что-то мерцает – затаенное удовлетворение. Я догадываюсь, что
он пришел не за сладостями. Звякает колокольчик. Рейно переступает порог, но к прилавку не
идет. Остается в дверях, и на ветру полы его сутаны влетают в магазин крыльями черной птицы.
– Мсье? – Он с подозрением смотрит на красные ленты. – Чем могу служить? Поверьте,
я знаю, что вам нужно.
Добродушно-шутливым тоном я автоматически бросаю стандартные фразы, с которых
обычно начинаю разговор с покупателями, но на сей раз лгу. Мне неведомы вкусы этого чело-
века. Он для меня – загадка, темная человекообразная брешь в воздухе. Я не нахожу точек

24
Д.  Харрис.  «Шоколад»

соприкосновения с ним, моя улыбка разбивается об него, как волна о камень. Он меряет меня
презрительным взглядом.
– Сомневаюсь.
Говорит он тихо, вкрадчиво, как и подобает священнику, но в голосе я слышу неприязнь.
Мне сразу вспоминаются слова Арманды Вуазен: «Я слышала, наш m'sieur le curé уже против
тебя ополчился». Интересно, почему? Инстинктивное недоверие к безбожникам? Или что-то
еще? Тайком под прилавком я вытягиваю пальцы вилкой, защищаясь от него.
– Вообще-то я не ожидал, что вы будете работать сегодня.
Теперь он увереннее – думает, что разгадал нас. Крохотная улыбка – точно устрица, губы
молочно-белые по краям и тонкие как бритва.
–  То есть в воскресенье?  – Я – само простодушие.  – Я надеялась перехватить ваших
прихожан, когда они толпой повалят из церкви.
Он не отреагировал на мою маленькую колкость.
– В первое воскресенье Великого поста? – Он удивлен, но за удивлением кроется пре-
зрение. – Я бы на это не рассчитывал. Жители Ланскне – простые люди, мадам Роше. Благо-
честивые, – мягко, учтиво подчеркивает он.
Я – мадемуазель Роше.
Крошечная победа, но этого достаточно, чтобы сбить с него спесь. Его взгляд метнулся к
Анук – она так и сидит за прилавком с высоким бокалом шоколада, рот испачкан шоколадной
пеной. И снова меня будто крапива ужалила: паника, безрассудный ужас оттого, что я могу
потерять дочь. Но кто посмеет ее отнять? Нарастает гнев; я отмахиваюсь от этой мысли. Может,
этот? Пусть только попробует.
– Разумеется. – Он невозмутим. – Прошу прощения, мадемуазель Роше.
Я мило улыбаюсь, догадываясь, что еще ниже пала в его глазах. Из чувства противоречия
пестую его негодование; чтобы скрыть страх, говорю громче, в голосе вульгарная самоуверен-
ность.
– Вы даже не представляете, как я рада, что встретила в этом сельском краю понимаю-
щего человека. – Я одариваю его ослепительной, чарующей улыбкой. – Видите ли, в большом
городе, где мы жили, до нас никому не было дела. Но здесь… – Вид у меня удрученный, но
ничуть не виноватый. – Такой чудесный городок, и люди такие услужливые, такие самобыт-
ные… Но ведь это не Париж, верно?
С едва уловимой ухмылкой Рейно соглашается.
– На мой взгляд, о провинциальном обществе говорят абсолютно справедливо, – продол-
жаю я. – Здесь каждому есть до тебя дело. Полагаю, это от недостатка развлечений, – любезно
объясняю я. – Всего-то три лавки и церковь. Я хочу сказать… – Я рассмеялась. – Впрочем, что
я вам рассказываю? Вы лучше меня все знаете.
Рейно серьезно кивнул.
– В таком случае объясните мне, пожалуйста, мадемуазель…
– О, зовите меня Вианн, – вставляю я.
– …почему вы решили перебраться в Ланскне? – Его елейный тон пропитан неприяз-
нью, тонкие губы еще больше напоминают закрытую устрицу. – Как вы верно заметили, это не
Париж. – Он взглядом дает мне понять, что Ланскне во всех отношениях, безусловно, достой-
нее столицы. – Вам не кажется, что такой стильный, – изящной рукой он с вялым безразличием
обвел интерьер шоколадной, – магазин пользовался бы большим успехом – смотрелся бы более
подобающе – в большом городе? Уверен, в Тулузе и даже в Ажене…
Теперь я понимаю, почему никто из жителей не осмелился зайти сегодня. Слово «подо-
бающе» обдает ледяным холодом, как проклятие пророка.
Я опять под прилавком выкидываю вилкой пальцы – с яростью. Рейно, будто ужаленный,
шлепает себя по шее.
25
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– По-вашему, удовольствия – это привилегия больших городов? – огрызаюсь я. – Любому


необходимо иногда расслабиться, побаловать себя роскошью.
Рейно молчит. Очевидно, не согласен. Так ему и говорю.
–  Полагаю, утром в церкви вы проповедовали строго противоположные принципы?  –
храбро осведомляюсь я. Не дождавшись ответа, прибавляю: – И все-таки я убеждена, что в
этом городе хватит места для нас обоих. У нас свобода предпринимательства, не так ли?
По его лицу вижу: он понял, что я бросила ему вызов. Я не отвожу глаза, набираюсь
дерзости, набираюсь злости. Рейно отшатывается, будто я плюнула ему в лицо.
Произносит тихо:
– Разумеется.
О, подобный тип людей мне хорошо знаком. Мы с мамой вдоволь насмотрелись на них за
годы скитаний по Европе. Те же любезные улыбки, презрение, равнодушие. Монетка, выпав-
шая из пухлой руки женщины у стен переполненного Реймского собора; молодые монахини
с осуждением взирают, как маленькая Вианн – голые коленки на пыльном полу – бросилась
ее подбирать. Мужчина в черном в чем-то гневно, горячо убеждает мою мать; она выскочила
из церкви бледная как полотно, сжимая мою руку так, что мне больно… Позже я узнала, что
она пыталась ему исповедаться. Что ее подвигло? Возможно, одиночество; потребность выска-
заться, довериться кому-нибудь, но не любовнику. Человеку с понимающим лицом. Она что,
не видела? Его лицо, теперь уже отнюдь не понимающее, искажено злобным негодованием. Это
грех, смертный грех… Пускай оставит ребенка на попечение добрых людей. Если она любит
свою маленькую – как ее зовут? Анна? – если она любит Анну, она должна – обязана – пойти
на эту жертву. Он знает монастырь, где о ребенке позаботятся. Он знает… он схватил ее за
руку, сдавил пальцы. Она что, не любит свое дитя? Не мечтает о спасении? Неужели не любит?
Неужели не желает спасения?
В ту ночь мать плакала, укачивая меня на руках. А утром мы покинули Реймс, тайком,
озираясь, – хуже, чем воры. Мать крепко прижимала меня к себе, будто украденное сокровище,
а у самой глаза воспаленные, взгляд как у загнанного зверя.
Я поняла, что он почти уговорил ее отказаться от меня. После она часто спрашивала,
счастлива ли я с ней, не страдаю ли без друзей, без своего дома… «Да, нет, нет»,  – раз за
разом отвечала я, целуя и убеждая ее, что не жалею ни о чем, ни о чем, однако ядовитое семя
пустило корни. Многие годы бежали мы от священника, от Черного Человека, и когда лицо
его временами всплывало в картах, мы вновь пускались в бега, пытаясь укрыться от черной
бездны, которую он разверз в ее сердце.
И вот он опять, когда я уже думала, что мы, я и Анук, наконец-то нашли свое место под
солнцем. Стоит в дверях, словно ангел у ворот.
Что ж, на этот раз, клянусь, я не побегу. Что бы он ни делал. Как бы ни настраивал против
меня людей. Лицо его словно рубашка карты, предвещающей зло, – бесстрастное, категорич-
ное. Ясно, что мы объявили друг другу войну, хоть вслух это и не высказано.
– Я так рада, что мы нашли общий язык, – говорю я звонко и холодно.
– Я тоже.
В его глазах мерцает огонек, которого я раньше не замечала. Я настораживаюсь. Вот оно
что. Он доволен, радуется, что мы столкнулись лбами. Уверен, что застрахован от поражения,
ни на секунду не допускает, что может проиграть.
Он поворачивается к двери. Спину держит прямо, едва заметно кивает на прощание. Ни
единого лишнего жеста. Вежливое презрение. Колючее ядовитое оружие праведника.
– M'sieurle curé! – Он оборачивается, и я вкладываю ему в ладони пакетик с лентами. –
Это вам. За счет заведения.
Улыбкой даю понять, что не потерплю отказа. Он смущенно принимает подарок.
– Я очень рада.
26
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Он чуть хмурится, словно досадуя на то, что меня порадовал.


– Право, я не любитель…
– Чепуха, – живо, безапелляционно перебиваю я. – Эти вам понравятся, я просто уверена.
Они напоминают мне вас.
Внешне он спокоен, но в душе, я думаю, вздрогнул. Потом с белым пакетиком в руке
вышел под унылые струи дождя. Я смотрела ему вслед. Он не побежал в укрытие. Зашагал под
дождем, все так же размеренно, не бесстрастно, а всем видом показывая, что смакует даже это
крошечное неудобство.
Мне хочется думать, что он съест конфеты. Хотя, скорее всего, кому-нибудь отдаст. И
все же, надеюсь, он заглянет в пакетик… Одним глазком, из любопытства.
«Они напоминают мне вас».
Дюжина лучших моих huîtres de Saint-Malo – крошечные плоские пралине в форме
захлопнутых устриц.

27
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
8
 
18 февраля, вторник
Вчера – пятнадцать покупателей. Сегодня – тридцать четыре. В том числе Гийом. Он
купил кулек вафель в шоколаде и чашку жидкого шоколада. Чарли, как всегда, с ним – лежит
покорно под табуретом, свернувшись клубочком. Гийом время от времени наклоняется и вкла-
дывает в его ненасытную, жаждущую угощения пасть кусочек коричневого сахара.
Нужно время, говорит мне Гийом, чтобы Ланскне принял чужака. В минувшее воскре-
сенье, рассказывает он, кюре Гейно произнес суровейшую проповедь о воздержании, и потому
многие, увидев в то утро, что «Небесный миндаль» открылся как ни в чем не бывало, сочли это
оскорблением церкви. Особенно громко негодовала Каролина Клермон, в очередной раз сев-
шая на диету. «Это возмутительно, мои дорогие, – во всеуслышание верещала она, обращаясь
к своим приятельницам из церковной общины, – прямо римские оргии времен заката импе-
рии, а та женщина бог весть что о себе возомнила, прискакала в город, как царица Савская,
бесстыдно щеголяет своим незаконнорожденным ребенком, будто… А, шоколад? Ничего осо-
бенного, мои дорогие, и вовсе не стоит тех денег…» В результате дамы заключили, что «это» –
чем бы оно ни было – долго не продлится и через две недели меня уже не будет в городе. Но
число покупателей по сравнению с минувшим днем удвоилось. Среди них – несколько зака-
дычных подружек мадам Клермон. Немного сконфуженные, с жадным блеском в глазах, они
твердят друг другу, что им просто любопытно, только и всего, просто захотелось увидеть сво-
ими глазами.
Я знаю все их любимые лакомства. Определяю их так же верно, как гадалка читает судьбу
по ладони. Моя маленькая хитрость, профессиональная тайна. Мать посмеялась бы надо мной,
сказала бы, что я впустую растрачиваю талант, но я не желаю выяснять их подноготную. Мне
не нужны их секреты и сокровенные мысли. Не нужны их страхи и благодарность. Ручной
алхимик, сказала бы мать со снисходительным презрением. Показывает никчемные фокусы, а
ведь могла бы творить чудеса. Но мне нравятся эти люди. Нравятся их мелкие заботы и пере-
живания. Я с легкостью читаю по их глазам и губам: этой, с затаенной горечью в чертах, при-
дутся по вкусу мои пикантные апельсиновые трубочки; вон той, с милой улыбкой, – абрико-
совые сердечки с мягкой начинкой; лохматая девушка по достоинству оценит mendiants; a эта
бодрая веселая женщина – бразильский орех в шоколаде. Для Гийома – вафли в шоколаде;
он их аккуратно съест над блюдцем в своем опрятном холостяцком доме. Нарсисс любит трю-
фели с двойным содержанием шоколада, а значит, за его суровой внешностью кроется доброе
сердце. Каролина Клермон сегодня вечером будет грезить о жженых ирисках и утром проснется
голодной и раздраженной. А дети… Шоколадные шишечки, крендельки, пряники с золоченой
окантовкой, марципаны в гнездышках из гофрированной бумаги, арахисовые леденцы, шоко-
ладные гроздья, сухое печенье, наборы бесформенных вкусностей в коробочках на полкило…
Я продаю мечты, маленькие удовольствия, сладкие безвредные соблазны, низвергающие сонм
святых в ворох орешков и нуги…
Это что, так плохо? Кюре Рейно, во всяком случае, не одобряет.
– Держи, Чарли. Ешь, старина.
Голос Гийома неизменно теплеет, когда он обращается к своему питомцу, и всегда про-
низан печалью. Пса он купил сразу же после смерти отца, рассказал Гийом. Восемнадцать лет
назад. Однако собачий век короче людского, и они состарились одновременно.
– Это здесь. – Он показывает мне опухоль под челюстью Чарли. Размером с куриное яйцо,
торчит, как нарост на дереве. – Все время растет. – Он умолкает, почесывая пса по животу.
Тот с наслаждением потягивается, дрыгая лапой. – Ветеринар говорит, ничего сделать нельзя.
Теперь мне ясно, откуда в его глазах любовь и вина.
28
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Ведь старого человека не усыпляют? – с жаром говорит он. – Нет, пока в нем… – он
подыскивает слова, – не угасло стремление к жизни. Чарли не страдает. Вовсе нет.
Я киваю, понимая, что он сам себя уговаривает.
– Лекарства убивают боль.
«Пока», – беззвучным эхом звенит непроизнесенное слово.
– Я пойму, когда настанет час. – В его добрых глазах ужас. – И буду знать, как поступить.
Я не испугаюсь.
Я молча наливаю ему бокал шоколада и посыпаю пену шоколадной пудрой, но Гийом,
занятый своим питомцем, не видит. Чарли переворачивается на спину, вертит головой.
– M'sieur le curé говорит, у животных нет души, – тихо молвит Гийом. – Говорит, я должен
избавить Чарли от мучений.
– У всего есть душа, – возражаю я. – Так говорила моя мать. У всего, что существует.
Гийом кивает, замкнувшись в кругу страха и вины.
– Как я буду без него жить? – спрашивает он. Его взгляд по-прежнему обращен к собаке,
и я понимаю, что он забыл про меня. – Что я буду без тебя делать?
Я за прилавком сжимаю кулак в немой ярости. Мне знакомо это выражение – страх,
угрызения совести, неутолимая жажда,  – хорошо знакомо. Такое же лицо было у матери в
ночь после встречи с Черным Человеком. И слова, произнесенные Гийомом «Что я буду делать
без тебя?» – я тоже слышала. Их шептала мне мать всю ту ужасную ночь. Я гляжу в зеркало
перед сном, проснувшись утром в нарастающем страхе – уверенности, – сознании, что моя дочь
ускользает от меня, что я теряю ее, потеряю наверняка, если не найду заветного Прибежища…
и вижу, что у меня такое же лицо.
Я обнимаю Гийома. Непривычный к женскому прикосновению, он на секунду напря-
женно застывает, потом расслабляется. Я чувствую, как волнами выплескивается из него жгу-
чая боль неминуемой утраты.
– Вианн, – тихо произносит он. – Вианн.
– Это естественно – так чувствовать, – твердо говорю я. – Это не запрещено.
Чарли из-под табурета лаем выражает свое возмущение.

Сегодня мы выручили почти триста франков. Впервые без убытков. Я сообщила об


этом Анук, когда та вернулась из школы. Однако дочь глядела рассеянно, оживленное личико
необычайно серьезно. Глаза – темные, мрачные, как небо перед грозой.
Я спросила, почему она расстроена.
– Из-за Жанно. – Голос у нее бесцветный. – Его мама запретила ему играть со мной.
Я вспомнила Жанно в костюме Волка на карнавальном шествии.
Тощий семилетний мальчик с косматой головой и подозрительным взглядом. Вчера вече-
ром он играл с Анук на площади. Они с воинственными криками гонялись друг за другом,
пока не стемнело. Его мать, Жолин Дру, одна из двух учительниц начальной школы, дружит
с Каролиной Клермон.
– Вот как? – Сдержанно. – И что же она говорит?
– Что я дурно влияю. – Она глянула на меня исподлобья. – Потому что мы не ходим в
церковь. Потому что ты открыла магазин в воскресенье.
Ты открыла.
Я смотрю на дочь. Мне хочется ее обнять, но меня настораживает этот неприступный
враждебный вид.
– А сам Жанно что думает? – мягко спрашиваю я.
–  А что ему делать? Она всегда рядом. Наблюдает.  – Голос громче, пронзительнее;
похоже, она вот-вот расплачется. – Почему с нами каждый раз так? – вопрошает она. – Почему
я никогда…
29
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Она заставляет себя умолкнуть, ее худенькая грудь сотрясается.


– У тебя есть другие друзья.
Это правда: вчера вечером я видела с ней человек пять детворы; площадь звенела от их
визга и смеха.
– Это друзья Жанно.
Логично. Луи Клермон. Лиз Пуату. Они – его друзья. Без Жанно компания скоро распа-
дется. Мне вдруг невыносимо больно за дочь: выдумывает невидимых друзей, населяет про-
странство вокруг себя. Какой эгоизм – вообразить, будто одна мать способна это пространство
заполнить. Эгоизм и слепота.
– Мы можем посещать церковь, если ты хочешь, – ласково говорю я. – Но ты же сама
понимаешь: это ничего не изменит.
– Почему? – С упреком. – Они ведь не верят. Им плевать на Бога. Они просто ходят в
церковь.
Я улыбнулась, не без горечи. Ей всего шесть, но порой она поражает меня своей прони-
цательностью.
– Может, и так, – отвечаю я, – но ты что, хочешь быть как они?
Она пожимает плечами – цинично и равнодушно. Переминается с ноги на ногу, словно
боится, что я начну читать нотацию. Я ищу подходящие слова, чтобы объяснить ей, а в мыслях
– только мать с обезумевшим лицом: укачивает меня, нашептывая почти с яростью: «Что я
буду делать без тебя? Что буду делать?»
Вообще-то я все уже давно объяснила – лицемерие церкви, охота на ведьм, преследование
бродяг и людей иной веры. Она понимает. Только усвоенные понятия плохо переносятся в
повседневность, не примиряют с одиночеством, с утратой друга.
– Это несправедливо.
Тон по-прежнему бунтарский; враждебность пригасла, но не потухла совсем.
Равно как и разграбление Святой земли, сожжение Жанны д'Арк, испанская инквизиция.
Но я не напоминаю об этом. Страдальческое лицо напряжено. Стоит мне дать слабину, и она
отвернется от меня.
– Найдешь других друзей.
Неубедительный, неутешительный ответ. Анук глядит с презрением.
– А мне нужен был этот.
Пугающе взрослый, пугающе усталый голос. Она отводит взгляд. Веки набухли слезами,
но она не кидается ко мне за утешением. Неожиданно я с ужасающей ясностью вижу ее,
ребенка, подростка, взрослую, совершенно незнакомую мне, какой она однажды станет, и едва
не кричу в страхе и растерянности. Будто мы с ней поменялись местами: она – взрослая, я –
ребенок…
«Пожалуйста, не уходи! Что я буду делать без тебя?»
Но я отпускаю ее без единого слова, как ни велико во мне желание обнять ее: слишком
остро ощущаю стену отчуждения. Я знаю, люди рождаются дикарями. Я могу надеяться разве
что на капельку ласки, на видимость послушания. В глубине пребывает дикость – необуздан-
ная, неприрученная, непредсказуемая.

Весь вечер она хранила молчание. Когда я укладывала ее спать, она отказалась от сказки,
но заснула лишь спустя несколько часов после того, как я погасила свет у себя. Лежа в темноте,
я слышала, как она меряет шагами комнату, время от времени разражаясь яростными отрыви-
стыми тирадами, обращенными то ли к самой себе, то ли к Пантуфлю, слишком тихими – слов
не разобрать. Позже, уверившись, что она спит, я на цыпочках пробралась в ее комнату, чтобы
выключить свет. Свернувшись клубочком, она лежала на краю кровати, выкинув в сторону
руку и так трогательно и неловко вывернув голову, что у меня от жалости защемило сердце.
30
Д.  Харрис.  «Шоколад»

В ладони она сжимала пластилиновую фигурку. Расправляя простыни, я эту фигурку забрала,
намереваясь положить в коробку для игрушек. Пластилин еще хранил тепло детской ручки
и пах начальной школой, нашептанными секретами, типографской краской и полузабытыми
друзьями.
Липкая шестидюймовая фигурка, старательно вылепленная детскими пальчиками. Глаза
и рот процарапаны булавкой, вокруг пояса – красная нитка и что-то – веточки либо сухая
трава – воткнуто в голову, обозначая косматые каштановые волосы… На туловище пластили-
нового мальчика выцарапаны буквы: прямо над сердцем – аккуратная заглавная «Ж», чуть
ниже, почти залезшая на нее, – «А».
Я осторожно положила фигурку на подушку рядом с головой Анук и вышла, потушив
свет. Незадолго до рассвета Анук забралась ко мне в постель, как она это часто делала, когда
была еще совсем малышкой, и я из мягких глубин дремоты услышала ее шепот:
– Не сердись, maman. Я тебя никогда не брошу.
От нее пахло солью и детским мылом. В темноте она крепко сжимала меня в теплых
объятиях. Счастливая, я укачивала ее, укачивала себя, обнимала нас обеих, и облегчение мое
было пронзительным, как боль.
– Я люблю тебя, maman. И всегда буду любить тебя навечно. Не плачь.
Я не плакала. Я никогда не плачу.
Я плохо спала посреди калейдоскопа снов и пробудилась на рассвете – на моем лице рука
Анук, в душе – отвратительное паническое желание схватить дочь в охапку и вновь пуститься
в бега. Как нам жить здесь? Какая глупость – решить, будто он не настигнет нас даже в этом
городе? У Черного Человека множество лиц, и все неумолимы, суровы и почему-то завистливы.
«Беги, Вианн. Беги, Анук. Забудьте свою маленькую сладостную мечту и бегите».
Но нет, на этот раз мы не убежим. Мы и так убежали слишком далеко. Анук и я. Мама
и я. Слишком далеко от самих себя.
За эту мечту я намерена цепляться.

31
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
9
 
19 февраля, среда
Сегодня у нас выходной. Школа закрыта, и, пока Анук играет возле Марода, я получу
заказанный товар и приготовлю партию лакомств на неделю.
Стряпаю я с удовольствием. Кулинарное искусство сродни волшебству: я словно ворожу,
выбирая ингредиенты, смешивая их, измельчая, заваривая, настаивая, приправляя специями
по рецептам из древних кулинарных книг. Традиционные предметы утвари – ступа и пест,
которые мать использовала, готовя благовония, – теперь служат обыденности, а мамины пря-
ности и амбра добавляют тонкости чудесам простым и чувственным. Мимолетность – вот что
отчасти восхищает меня. Столько труда, любви, искусного мастерства вкладывается в удоволь-
ствие, которое длится всего-то мгновение и которое лишь немногие способны по-настоящему
оценить.
Моя мать всегда снисходительно презирала мое увлечение. Она не умела наслаждаться
едой, воспринимала ее как утомительную необходимость, налог на нашу свободу. Я крала меню
из ресторанов и с тоской смотрела на витрины кондитерских, а настоящий шоколад впервые
попробовала, когда мне было лет десять, а может, и больше. Но интерес к кулинарии не уга-
сал. Рецепты я помнила наизусть, хранила в голове, как дорожные маршруты. Всевозможные
рецепты – выдранные из брошенных журналов на переполненных вокзалах, выведанные у слу-
чайных попутчиков, дикие произведения моего собственного сочинения. Ворожба и гадания
вычерчивали наш безумный маршрут по Европе. А карточки с рецептами размечали вехами
унылые границы, бросали якоря. Париж пах свежим хлебом и рогаликами, Марсель – буйа-
бессом и жареным чесноком, Берлин – ледяной кашей с квашеной капустой и картофельным
салатом, Рим – мороженым, которое я съела, не заплатив, в ресторанчике у реки.
У матери не было времени на вехи. Все географические карты в голове, все города оди-
наковы. Уже тогда мы по-разному смотрели на жизнь. Нет, она научила меня всему, что умела.
Как проникать в суть вещей, разбираться в людях, читать их мысли и сокровенные желания.
Водитель согласился подвезти нас и дал крюк в десять километров, чтобы доставить нас в Лион;
торговцы отказывались брать с нас плату; полицейский не обращал на нас внимания. Конечно,
нам везло не всегда. Порой удача отворачивалась – непонятно почему. Есть люди, которых не
прочтешь, до которых не достучишься. Например, Франсис Рейно. И даже когда у нас полу-
чалось, это вторжение смущало меня. Слишком уж легко. А вот шоколад – другое дело. Да,
чтобы его приготовить, нужно мастерство. Легкая рука, сноровка, терпение, каким никогда не
обладала мать. Но формула неизменна. Это безопасно. Безвредно. И не нужно заглядывать в
чужие сердца, брать, что хочу; я просто исполняю желания, делаю то, о чем просят.
Ги, мой кондитер, знает меня с давних времен. Мы работали вместе, когда родилась
Анук; Ги помог мне организовать мое первое заведение – маленькую кондитерскую на окра-
ине Ниццы. Теперь он живет в Марселе – импортирует натуральное тертое какао из Южной
Америки и на своей фабрике перерабатывает в различные сорта шоколада.
Я использую только лучшее. Брикеты шоколадной глазури чуть больше обычного кир-
пича, каждую неделю по ящику трех видов – черной, молочной и белой. Шоколад доводится до
кристаллического состояния – поверхность хрупкая и блестит. Некоторые кондитеры покупают
не брикеты, а шоколадную массу, но я люблю готовить смесь своими руками. Возня с необра-
ботанными тусклыми блоками шоколадной глазури беспредельно завораживает: дробишь их
вручную – я никогда не пользуюсь электрическими миксерами, – ссыпаешь в большие кера-
мические чаны, плавишь, помешиваешь, то и дело старательно измеряешь температуру специ-
альным термометром: пока смесь не получит достаточно тепла, чтобы случилось превращение.

32
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Алхимия своего рода – преобразование шоколадного сырья в лакомое «золото дураков»;


любительская алхимия, которую, наверное, даже мама бы оценила. Работая, я дышу полной
грудью и ни о чем не думаю. Окна распахнуты настежь, гуляют сквозняки – было бы холодно,
если б не жар печей и медных чанов, если б не горячие пары тающей шоколадной глазури. В
нос бьет одуряющая, пьянящая смесь запахов шоколада, ванили, раскаленных котлов и корицы
– терпкий грубоватый дух Америки, острый смолистый аромат тропических лесов. Вот так я
теперь путешествую – как ацтеки в своих священных ритуалах. Мексика, Венесуэла, Колумбия.
Двор Монтесумы. Кортес и Колумб. Пища богов пузырится и пенится в ритуальных чашах.
Горький эликсир жизни.
Возможно, это и чувствует Рейно в моей лавке – дух далеких времен, когда мир был огро-
мен и дик. Какао-бобам поклонялись еще до пришествия Христа – до того, как родился в Виф-
лееме Адонис и принесен был в жертву на Пасху Осирис. Какао-бобам приписывались маги-
ческие свойства. Напиток из них потягивали на ступеньках жертвенных храмов; какао-бобы
даровали исступленное блаженство, повергали в неистовый экстаз. Вот чего он боится? Рас-
тления через наслаждение, незаметного пресуществления плоти в сосуд разгула. Оргии ацтек-
ского жречества не для него. И все же в парах тающего шоколада что-то проступает – видение,
сказала бы моя мать, – дымчатый палец постижения, указующий… указующий…
Есть! На секунду я почти ухватила его. Блестящая поверхность пошла дымчатой рябью.
И снова – неясно, тонко и бледно, прячется, является… На мгновение я почти увидела ответ,
тайну, которую он скрывает – даже от себя – тщательно, с пугающей расчетливостью; ключ,
который даст ход всем нам, запустит в движение механизм.
Гадать на шоколаде трудно. Видения расплываются, клубятся в парах, что туманят мозг.
И я – не моя мать, до самой смерти сохранявшая столь могучий дар прорицания, что мы в оди-
чалом смятении бежали впереди него. И все же, прежде чем видение рассеялось, мне кажется,
я успела кое-что рассмотреть – комнату, кровать, на ней старика с воспаленными запавшими
глазами на белом лице… И огонь. Огонь.
Вот что я должна была увидеть?
Вот какова тайна Черного Человека?
Мне нужно знать его секрет, если мы хотим здесь остаться. А я намерена остаться. Чего
бы это ни стоило.

33
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
10
 
19 февраля, среда
Неделя, mon père. Всего-навсего. Прошла одна неделя. А кажется, гораздо больше. Сам
не понимаю, почему она так тревожит мой покой,  – мне ведь абсолютно ясно, что это за
женщина. Я заходил к ней на днях, пытался убедить, что не стоит открывать магазин в вос-
кресное утро. Бывшая пекарня преобразилась, меня смущали ароматы имбиря и специй. Я
старался не смотреть на полки со сладостями – коробочки, ленточки, пастельные бантики,
золотисто-серебристые горки засахаренного миндаля, сахарные фиалки, шоколадные лепестки
роз. Намек на будуар более чем ясен – так интимно, так пахнет розами и ванилью. Похоже на
комнату моей матери: сплошь креп и кисея, мерцание хрусталя в приглушенном свете, ряды
флакончиков и склянок на туалетном столике – сонм джиннов, ожидающих избавления из
плена. Есть что-то нездоровое в столь обильном средоточии изысканности. Отчасти исполнен-
ное обещание запретного блаженства. Я старался не смотреть, не нюхать.
Она вежливо поздоровалась. Теперь я увидел яснее: длинные черные волосы собраны в
узел, глаза темные, будто без зрачков. Идеально прямые брови придают ее облику суровость,
смягченную ироничным изгибом губ. Ладони квадратные, ногти коротко острижены – руки
профессионала. Никакой косметики, и все равно в лице сквозит что-то непристойное. Воз-
можно, открытый оценивающий взгляд, неизменно ироничные губы. К тому же она высока,
слишком высока для женщины, она ростом с меня. Смотрит мне прямо в глаза – плечи рас-
правлены, подбородок дерзко вскинут. На ней длинная расклешенная юбка, огненная, и обле-
гающий черный свитер. Опасная расцветка – точно змея, ядовитое насекомое, предостереже-
ние врагам.
А она – мой враг. Я это сразу почувствовал. Ее враждебность, ее подозрительность; меня
не обманывает ее тихий приятный голос. Нарочно завлекает меня в лавку, хочет посмеяться
надо мной. Ей будто известно такое, что даже я… Впрочем, ерунда. Что она может знать? Что
может сделать? Естественный порядок нарушен, и я негодую, как добросовестный садовник
вознегодовал бы при виде одуванчиков в саду. Семена разброда всюду дают всходы, mon père.
И разброд ширится. Ширится.
Я понимаю. Я теряю перспективу. Но мы, ты и я, все равно должны бдить. Помнишь
Марод и цыган, которых мы изгнали с берегов Танна? Помнишь, сколько времени и сил ушло
на это, сколько бесплодных месяцев потрачено на жалобы и ходатайства, пока мы не взяли
дело в свои руки? Помнишь мои проповеди? Одна за другой перед ними захлопывались двери.
Некоторые лавочники сразу встали на нашу сторону. Не забыли последнего нашествия цыган,
принесших в город болезни, воровство, проституцию. А вот на Нарсисса пришлось надавить:
он, по своему обыкновению, готов был предложить бродягам работу на своих полях в летнюю
страду. Но мы в конце концов выселили весь табор – угрюмых мужчин, их неряшливых потас-
кушек с наглыми глазами, их босоногих детей-сквернословов, их тощих собак. После ухода
цыган люди бесплатно убрали после них мусор и грязь. Одно семечко одуванчика, mon père, –
и они вернутся. Ты это понимаешь не хуже меня. И если она – это семечко…
Вчера я разговаривал с Жолин Дру. Анук Роше поступила в начальную школу. Развязная
девчонка с такими же черными волосами, как у ее матери, и радужной нахальной улыбкой.
Судя по всему, Жолин заметила, что ее сын Жан в числе других детей играет с этой девочкой в
какую-то непотребную игру на школьном дворе. Они вытряхивали в грязь из мешочка бусины
и кости. Видимо, гадали или еще какой ерундой занимались. Дурное влияние… Говорю же, я
знаю эту породу. Жолин запретила Жану играть с Анук, но парень упрям, тут же надулся. Дети
в этом возрасте понимают только язык строгой дисциплины. Я вызвался серьезно поговорить
с мальчиком, но мать не согласилась.
34
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Вот что это за люди, mon père. Слабые. Слабые. Интересно, сколько из них уже нару-
шили Великий пост? Сколько вообще намеревались его соблюдать? Меня же пост очищает от
скверны. Витрина лавки мясника приводит меня в ужас; обоняние так обострилось, что даже
кружится голова. Я вдруг совершенно перестал выносить аромат свежей выпечки из пекарни
Пуату по утрам; харчевня на площади Изящных Искусств смердит жареным жиром, будто
адское пекло. Сам я вот уже больше недели не прикасаюсь ни к мясу, ни к рыбе, ни к яйцам.
Живу на хлебе, супах, салатах да в воскресенье позволяю себе бокал вина. И я очистился, père,
очистился… Жаль только, что не могу сделать больше. Это – не мука. Это – не наказание.
Порой я думаю: вот если бы стать для них примером, если бы это я страдал, истекая кровью
на кресте…
Эта ведьма Вуазен насмехается надо мной, шагая мимо с корзиной продуктов. Она един-
ственная в семье благочестивых прихожан презирает церковь, ухмыляется мне, ковыляя мимо
в соломенной шляпке с красным шарфом, идет, стучит палкой по плитам и склабится… Я
терплю ее только из уважения к ее возрасту, mon père, и из жалости к ее родным. Упрямо
отказывается от лечения, от утешения и поддержки, думает, что будет жить вечно. Но в один
прекрасный день она сломается. Когда-нибудь они все ломаются. И я безропотно отпущу ей
грехи. Буду скорбеть о ней, несмотря на все ее заблуждения, гордыню, заносчивость. В итоге
она падет к моим ногам, mon père. В итоге все они падут, правда же?

35
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
11
 
20 февраля, четверг
Я ждала ее. Клетчатый плащ, волосы зализаны назад, руки проворные и нервные, как у
опытного стрелка. Жозефина Мускат, женщина с карнавала. Она дождалась, когда мои завсе-
гдатаи – Гийом, Жорж и Нарсисс – покинули шоколадную, и вошла, держа руки глубоко в
карманах.
– Горячий шоколад, пожалуйста, – заказала она, уставившись на пустые бокалы, которые
я не успела убрать, и неловко села на табурет за прилавком.
– Сию минуту.
Я не стала уточнять, как приготовить, – подала с шоколадной стружкой и взбитыми слив-
ками, положив на край блюдца две кофейные помадки. С минуту она, прищурившись, смот-
рела на бокал, потом робко прикоснулась к нему.
– Я тут на днях, – заговорила она неестественно беспечным тоном, – была у вас и забыла
заплатить. – Пальцы у нее длинные и, как ни странно, изящные, несмотря на мозолистые поду-
шечки. Лицо слегка расслабилось, затравленная тревога отпустила его, и теперь оно почти кра-
сиво. Волосы мягкого каштанового оттенка, золотистые глаза. – Прошу прощения.
Она почти с вызовом бросила на прилавок монету в десять франков.
– Ничего страшного. – Голос у меня беззаботный, безразличный. – С кем не бывает.
Жозефина подозрительно взглянула на меня и, убедившись, что я не рассержена, чуть
успокоилась.
– Вкусно, – похвалила она, глотнув из бокала. – Очень вкусно.
– Я сама готовлю, – объяснила я. – Из тертого какао, еще без какао-масла – его добавляют,
чтобы масса затвердела. Ацтеки столетия назад именно так шоколад и пили.
Жозефина вновь глянула подозрительно.
– Спасибо за подарок, – наконец произнесла она. – Миндаль в шоколаде. Мои любимые
конфеты. – И вдруг заговорила быстро, отчаянно, захлебываясь словами: – Я не нарочно. Про-
сто они обсуждали меня, я знаю. Но я не воровка. Это все из-за них… – теперь тон презри-
тельный, уголки губ опущены в гневе и самобичевании, – из-за стервы Клермон и ее подружек.
Лгуньи. – Она опять посмотрела на меня, дерзко, почти вызывающе. – Говорят, ты не ходишь
в церковь.
Голос звенящий, слишком громкий для крошечной шоколадной, оглушает нас обеих.
Я улыбнулась.
– Совершенно верно. Не хожу.
–  Значит, долго здесь не протянешь.  – Голос сорвался, по-прежнему ломкий.  – Они
выживут тебя отсюда, прогонят, как прогоняют всех, кто им не нравится. Вот увидишь. Все
это… – Она нервно обвела рукой полки, коробочки, витрину. – Ничто тебя не спасет. Я слы-
шала их болтовню. Слышала, что они говорили.
– Я тоже. – Из серебряного чайника я налила себе маленькую чашку шоколада – черного,
как эспрессо, – и помешала ложечкой. – Но я не обязана слушать, – спокойно сказала я и,
отпив из чашки, добавила: – И ты тоже.
Жозефина рассмеялась.
Мы обе замолчали. Пять секунд. Десять.
– Говорят, ты ведьма. – Опять это слово. Она с вызовом посмотрела мне в лицо. – Это
так?
Я пожала плечами, глотнула шоколада.
– Кто говорит-то?

36
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Жолин Дру. Каролина Клермон. Приспешницы кюре Рейно. Я слышала, как они бол-
тали у церкви. И дочь твоя что-то рассказывала детям. Про духов. – В голосе любопытство и
скрытая, невольная враждебность – ее природы я не понимала. – Надо же, духи! – хохотнула
Жозефина.
Я провела пальцем по золотому ободку чашки.
– Я думала, тебе плевать на то, что болтают все эти люди.
– Мне просто любопытно. – Опять с вызовом, словно боится пробудить к себе симпа-
тию. – И ты на днях говорила с Армандой. А с Армандой никто не разговаривает. Кроме меня.
Арманда Вуазен. Старушка из Марода.
– Она мне нравится, – просто сказала я. – Почему бы мне с ней не поговорить?
Жозефина стиснула кулаки на прилавке. Волнуется, голос трещит, как стекло на морозе.
– Потому что она сумасшедшая, вот почему! – Она неопределенно покрутила пальцем у
виска. – Сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая. – Она понизила голос. – Я вот что тебе
скажу. В Ланскне существует граница, – мозолистым пальцем она провела на прилавке черту, –
и если ты ее переступаешь, если не исповедуешься, не уважаешь мужа, не готовишь три раза
в день, не ждешь возвращения мужа, сидя у камина с пристойными мыслями в голове, если
у тебя нет… детей… и ты не ходишь с цветами на похороны друзей, и не пылесосишь свою
гостиную, и… не… вскапываешь… цветочные грядки! – Жозефина раскраснелась от напря-
жения, от клокотавшего внутри безудержного гнева. – Значит, ты – чокнутая! – выпалила она. –
Чокнутая, ненормальная. И люди… шепчутся… за… твоей спиной и… и… и…
Она умолкла, и боль уже не искажала ее черты. Я заметила, что взгляд ее устремлен
мимо меня за окно, но отражение в стекле заслонило то, на что она смотрела. Будто занавес
опустился на ее лицо – плотный, непроницаемый, безнадежный.
–  Извини. Меня чуть-чуть занесло.  – Она допила шоколад.  – Мне нельзя с тобой
общаться. Да и тебе со мной. И так уже не жди ничего хорошего.
– Это Арманда так думает? – мягко полюбопытствовала я.
– Мне пора. – Словно казня себя, она опять вдавила в грудь стиснутые кулаки. – Мне
пора.
Вновь смятение в глазах, губы искривились панически, и от этого лицо – почти отупев-
шее… Однако разгневанная, возмущенная женщина, что говорила со мной минуту назад, была
далеко не глупа. Что – или кого – она увидела, отчего так резко изменилась в лице? Едва она
ступила за порог и, горбясь под порывами воображаемого ураганного ветра, зашагала прочь,
я приблизилась к окну, глядя ей вслед. К ней никто не подошел. Вроде бы никто на нее не
смотрел. И тут я заметила Рейно. Он стоял у входа в церковь, в арочном проеме. Рядом с ним –
незнакомый лысеющий мужчина. Взгляды обоих прикованы к витрине «Небесного миндаля».
Рейно? Может, он – источник ее страха? Меня кольнуло раздражение при мысли, что,
возможно, священник настраивает Жозефину против меня. Помнится, она говорила о нем ско-
рее с пренебрежением, чем со страхом. Собеседник Рейно – коренастый мужчина. Заверну-
тые рукава клетчатой рубашки обнажают лоснящиеся красные руки, интеллигентские очочки
несуразны на крупном мясистом лице. Во всем облике невнятная враждебность, и я наконец
узнаю его. Я уже встречала его прежде – с белой бородой, в красном халате. Он бросал сладости
в толпу. На карнавале. Санта-Клаус. Швырял конфеты с такой злостью, будто надеялся выбить
кому-нибудь глаз. В этот момент у витрины остановились дети. Мужчин у церкви я теперь не
видела, но, думаю, разгадала причину поспешного бегства Жозефины.
– Люси, видишь того человека на площади? В красной рубашке? Кто это?
Девочка скорчила рожицу. Ее любимое лакомство – белые шоколадные мышки, пять
штук за десять франков. Я добавила ей в бумажный кулек еще две.
– Ты ведь его знаешь, верно?
Люси кивнула.
37
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Мсье Мускат. Хозяин кафе.


Я знаю – невзрачная забегаловка в конце улицы Вольных Граждан. С полдесятка метал-
лических столиков на тротуаре, выцветший навес с эмблемой «Оранжины». Старая вывеска –
«Кафе "Республика"». Сжимая кулек со сладостями, девочка отходит от прилавка, собираясь
выскочить на улицу, но потом, передумав, вновь поворачивается.
– А вот какие его любимые лакомства, вы никогда не догадаетесь, – сказала она. – Потому
что он ничего не любит.
– В это трудно поверить, – улыбнулась я. – Каждый человек что-нибудь да любит.
Люси поразмыслила с минуту.
– Ну, может, только то, что забирает у других, – звонко объявила она и ушла, махнув мне
на прощание через витрину. – Передайте Анук, что после школы мы идем в Марод!
– Обязательно.
Марод. Интересно, чем он их прельщает. Речка с вонючими коричневыми берегами.
Узкие улочки, по которым гуляет мусор. Оазис для детей. Укрытия, плоские камешки, которые
хорошо скачут по стоячей воде. Секреты шепотом, мечи из палок, щиты из листьев ревеня.
Военные действия в зарослях ежевики, тоннели, первопроходцы, бродячие собаки, слухи,
похищенные сокровища… Вчера Анук вернулась из школы, вышагивая упруго, и показала мне
свой новый рисунок.
– Это я. – Фигурка в красном комбинезоне с взъерошенными черными волосами. – Пан-
туфль. – На ее плече сидит, как попугай, кролик с навостренными ушами. – И Жанно.
Мальчик в зеленом вытянул руку. Оба ребенка улыбаются. Судя по всему, матерям –
даже матерям-учительницам – вход в Марод заказан. Анук повесила рисунок на стену над
пластилиновой фигуркой, которая до сих пор сидит у кровати.
– Пантуфль сказал мне, что делать.
Она мимоходом сгребла его в объятия. В этом свете я вижу его довольно отчетливо –
он похож на усатого ребенка. Порой я спрашиваю себя: может, надо как-то запретить ей этот
самообман; но знаю, что у меня не хватит мужества обречь свое дитя на одиночество. Может,
если мы останемся здесь, Пантуфль со временем уступит место более реальным друзьям.
– Я рада, что вам удалось остаться друзьями, – говорю я, целуя ее в кудрявую макушку. –
Передай Жанно, если хочет, пусть приходит сюда на днях. Поможете мне разобрать витрину.
И остальных друзей тоже зови.
– Пряничный домик? – Ее глаза засияли, как вода на солнце. – Ура! – В приливе радости
она заплясала по комнате, едва не опрокинула табурет, огромным прыжком обогнула вообра-
жаемое препятствие и кинулась на лестницу, перескакивая через три ступеньки. – Пантуфль,
догоняй!
Бам-бам! – Анук грохнула дверью о стену. Меня внезапно, как всегда, захлестнула волна
любви к дочери. Моя маленькая странница. Вечно в движении, ни минуты не молчит.
Я налила себе еще шоколада и обернулась на трезвон колокольчиков. На секунду я
застала его врасплох: он не контролировал своего лица – взгляд оценивающий, подбородок
выпячен. Плечи расправлены, на лоснящихся оголенных руках вздулись вены. Потом он улыб-
нулся – скупо, без тепла.
– Мсье Мускат, если не ошибаюсь?
Интересно, что ему нужно? Здесь он совсем не к месту. Набычившись, он рассматривал
товар, его взгляд подкрался к моему лицу, опустился к моей груди – один раз, второй.
–  Что ей здесь понадобилось?  – отчеканил он, не повышая голоса, и мотнул головой,
словно в недоумении. – Что, черт побери, ей может быть нужно в этой лавке? – Он показал на
поднос с засахаренным миндалем – пятьдесят франков за пакетик. – Это, что ли, э? – обраща-
ется он ко мне, разводя руками. – Кому чего подарить на свадьбу или на крестины. На что ей
подарки? – Он опять улыбнулся: старается подольститься – не выходит. – Что она купила?
38
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Насколько я понимаю, речь идет о Жозефине?


–  Да, это моя жена.  – Странно он это сказал – будто отрубил.  – Вот они, женщины.
Пашешь как проклятый, чтоб заработать на прожитье, а они что делают, э? Тратят все на… –
Он вновь обвел рукой шоколадные жемчужины, марципановые гирлянды, серебряную фольгу,
шелковые цветы. – Так она что, подарок купила? – В голосе подозрительность. – Кому это она
подарки покупает? Себе, что ль?
Он хохотнул, словно эта мысль нелепа.
Непонятно, какое ему дело. Но меня настораживали его агрессивный тон, нездоровый
блеск в глазах, нервная жестикуляция. Я боялась не за себя – за годы, проведенные с матерью,
я научилась себя защищать, – я боялась за Жозефину. Не успела я отгородиться, от него пере-
дался образ: окровавленный палец в дыму. Я сжала под прилавком кулаки, ибо изнанку души
этого человека видеть вовсе не хотела.
– Думаю, вы что-то не так поняли, – сказала я. – Я сама пригласила Жозефину на чашку
шоколада. По дружбе.
– О! – Он на мгновение оторопел. Потом вновь усмехнулся – будто гавкнул. На сей раз
почти искренне; его презрение отдает неподдельным удивлением. – Вы хотите подружиться с
Жозефиной?
Вновь глядит оценивающе. Я видела, что он сравнивает нас, то и дело похотливо стреляя
глазками на мою грудь. Вновь открыв рот, он вкрадчиво замурлыкал – очевидно, в его пред-
ставлении таков тон обольстителя.
– Ты ведь здесь новенькая, верно?
Я кивнула.
– Пожалуй, мы могли бы как-нибудь встретиться. Познакомились бы, получше узнали
друг друга.
– Пожалуй, – беспечно ответила я и добавила невозмутимо: – Может, вы заодно и жену
пригласите?
Пауза. Он вновь смерил меня взглядом, сощурился подозрительно.
– Она ж ничего такого не сболтнула, э?
– Чего, например? – уточнила я.
Он мотнул головой.
– Ничего. Ничего. Просто у нее язык как помело, вот и все. Рот не закрывается. Ничего
не делает, э! Болтает и болтает сутки напролет. – Опять короткий безжалостный смешок. –
Сама скоро увидишь, – добавил он с мрачным удовлетворением.
Я пробормотала что-то уклончивое. Затем, поддавшись порыву, достала из-под прилавка
пакетик миндаля в шоколаде и протянула ему. Сказала непринужденно:
– Будьте добры, передайте это от меня Жозефине. Я для нее приготовила, а отдать забыла.
Он в оцепенении уставился на меня. Повторил тупо:
– Передать?
– Бесплатно. За счет магазина. – Я одарила его обворожительной улыбкой. – Это подарок.
Он широко улыбнулся, взял симпатичный серебряный мешочек и, смяв, сунул в карман
джинсов.
– Конечно передам. Не сомневайся.
– Это ее любимые конфеты, – объяснила я.
– Много не наработаешь, если будешь угощать всех подряд, – снисходительно заявляет
он. – Месяца не пройдет, как разоришься.
И снова пристальный голодный взгляд, будто я – шоколадная конфета, которую ему не
терпится развернуть.
– Поживем – увидим, – елейно протянула я.

39
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Он вышел на улицу и, сутулясь, зашагал домой развязной походкой Джеймса Дина. Я


провожала его взглядом; вскоре он вытащил из кармана конфеты, предназначенные для Жозе-
фины, и вскрыл пакетик. Даже не потрудился отойти подальше. Наверное, догадывался, что я
наблюдаю. Одна, вторая, третья. Его рука с ленивой методичностью поднималась ко рту, и не
успел он перейти площадь, как пакетик уже был опустошен, а шоколад съеден. Он скомкал в
руке серебряную упаковку. Я представила, как он запихивает в рот конфеты, – прожорливый
пес стремится поскорее вылизать миску, чтобы стащить кусок мяса из чужой тарелки. Минуя
пекарню, он швырнул серебряный комок в урну у входа, но промахнулся: бумажный шарик
поплясал на ободке и упал на камни. А он, не оглядываясь, продолжал путь мимо церкви и по
улице Вольных Граждан, грубыми башмаками выбивая искры из гладких булыжников мосто-
вой.

40
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
12
 
21 февраля, пятница
С вечера опять похолодало. Флюгер на церкви Святого Иеронима всю ночь крутился
и елозил в сомнениях и тревоге, визгливо поскрипывая на ржавых креплениях, словно отго-
нял незваных гостей. К утру на город лег туман, да такой густой, что даже церковная башня,
высившаяся всего в двадцати шагах от шоколадной, казалась далеким призрачным силуэтом.
Сквозь ватную толщу тумана пробивался глухой бой колокола, призывавшего к обедне, но
лишь несколько человек отозвались на этот звон. Подняв воротники плащей и курток, они
спешили в церковь за отпущением грехов.
Когда Анук допивает молоко, я кутаю дочь в красный плащ и, не обращая внимания на
ее протесты, натягиваю ей на голову пушистую шапку.
– Ты что, завтракать не хочешь?
Она решительно мотает головой и хватает яблоко с блюда у прилавка.
– А меня ты не поцелуешь?
Это наш утренний ритуал.
Ловко обхватив меня руками за шею, она мокро лижет меня в лицо, отпрыгивает, хихи-
кая, посылает от двери воздушный поцелуй и выбегает на площадь. Я охаю в притворном
ужасе, вытираю лицо. Она радостно хохочет, показывает мне маленький острый язычок, кри-
чит: «Я люблю тебя!» – и красной змейкой уносится в туман, волоча за собой ранец. Я знаю,
что через полминуты пушистая шапка перекочует в ранец, где уже лежат учебники, тетради
и прочие неугодные напоминания о взрослом мире. На секунду я вновь вижу Пантуфля – он
скачет за ней по пятам – и спешу заслониться от нежеланного образа. Накатывает одиночество
утраты – как я буду целый день жить без нее? Я еле давлю в себе порыв ее окликнуть.
За утро шесть покупателей. Один из них – Гийом. Зашел по пути домой из лавки мясника
с куском кровяной колбасы, завернутой в бумагу.
– Чарли любит кровяную колбасу, – серьезно говорит он. – В последнее время у него
плохой аппетит, но колбасу-то он съест с удовольствием.
– Вы и о себе не забывайте, – мягко напоминаю я. – Вам тоже нужно питаться.
– Конечно. – Он виновато улыбается. – Я ем как лошадь. Честное слово. – Смотрит тре-
вожно. – Правда, сейчас Великий пост. Но ведь животным не обязательно поститься, как вы
считаете?
В его лице смятение; я  качаю головой. Черты лица у него мелкие, тонкие. Он из тех
людей, кто разламывает печенье надвое и оставляет половинку на потом.
– По-моему, вам обоим надо лучше о себе заботиться.
Гийом чешет у Чарли за ухом. Пес вялый, толком не глядит на пакет из мясной лавки в
корзине, которая стоит рядом.
– Мы справляемся. – Улыбка машинальна, как и ложь. – Правда, справляемся. – Он допи-
вает chocolat espresso. – Отличный шоколад, – как всегда, говорит он. – Мои комплименты,
мадам Роше.
Я уже давно не настаиваю на том, чтобы он обращался ко мне по имени. Его представ-
ления о приличиях не допускают фамильярности. Он оставляет деньги на прилавке, легонько
касается шляпы на прощание и открывает дверь. Чарли неуклюже поднимается и, чуть кре-
нясь, ковыляет за хозяином. Дверь за ними затворяется, и Гийом тут же наклоняется и берет
пса на руки.

41
Д.  Харрис.  «Шоколад»

В обед в шоколадную зашла еще одна посетительница. На ней бесформенное мужское


пальто, но я все равно мгновенно ее признала. Под черной соломенной шляпой – умное лицо,
сморщенное, как зимнее яблоко; из-под длинной черной юбки выглядывали тяжелые башмаки.
– Мадам Вуазен! Пришли, как и обещали? Позвольте, я налью вам что-нибудь.
Блестящие глаза внимательно рассматривали шоколадную, замечали каждую деталь. Она
остановила взгляд на меню, творении Анук.
Горячий шоколад – 10 франков
Шоколад-эспрессо – 15 франков
Шоколадный капуччино – 12 франков
Мокко – 12 франков
Старушка одобрительно кивнула.
– Сто лет ничего подобного не видела. Уже и забыла, что существуют такие заведения. –
Голос звучный, движения энергичные, что никак не вяжется с возрастом. Губы насмешливо
изогнуты, как у моей матери. – Когда-то я любила шоколад, – призналась она.
Пока я наливала мокко в высокий бокал и добавляла в пену «Калуа», она подозрительно
разглядывала табуреты у прилавка.
– Надеюсь, ты не заставишь меня лезть на этот стул?
Я рассмеялась.
– Если б я знала, что вы придете, припасла бы лестницу. Подождите минутку. – Я выта-
щила из кухни старое оранжевое кресло Пуату. – Попробуйте-ка сюда.
Арманда тяжело опустилась в кресло и обеими руками взяла бокал. Глаза у нее горели
нетерпением и восторгом, как у ребенка.
– Мммм. – Это больше, чем восторг. Почти благоговение. – Мммммм.
Она закрыла глаза, смакуя. Я едва ли не со страхом созерцала ее блаженство.
– Настоящий шоколад, да? – Она помолчала, блестящие глаза задумчивы под полуопу-
щенными веками. – Сливки, корица, наверное, и… что еще? «Тиа Мария»?
– Почти угадали.
– Запретный плод всегда сладок, – сказала Арманда, с удовлетворением вытирая со рта
пену. – Но это… – Она опять с жадностью глотнула. – Ничего вкуснее не пробовала, даже в
детстве. Держу пари, здесь тысяч десять калорий. А то и больше.
– Да почему же запретный? – полюбопытствовала я.
Маленькая и круглая, как куропатка, она, в отличие от своей дочери, не производила
впечатления женщины, которая озабочена своей фигурой.
– А, это врачи так думают, – отмахнулась Арманда. – Сама понимаешь. Что угодно ска-
жут. – Она опять втянула через соломинку шоколад. – Ох как вкусно. Здорово! Каро уже кото-
рый год пытается упрятать меня в какой-нибудь приют. Не нравится ей, что я живу по сосед-
ству. Не любит вспоминать, откуда сама взялась. – Она смачно хмыкнула. – Говорит, я больна.
Не способна заботиться о себе. Присылает ко мне своего докторишку, и тот давай мне пропи-
сывать: это можно, то нельзя. Можно подумать, они хотят, чтобы я жила вечно.
Я улыбнулась.
– Я уверена, Каролина вас очень любит.
Арманда бросила на меня насмешливый взгляд.
–  Прямо-таки уверена?  – Она вульгарно закудахтала.  – Не рассказывай мне сказки,
девушка. Ты прекрасно знаешь, что моя дочь любит только себя.
Я ведь не дура. – Ее сияющие глаза пристально сощурились на меня. – Я по мальчику
скучаю.
– По мальчику?

42
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Его зовут Люк. Мой внук. В апреле ему исполнится четырнадцать. Ты, наверное, видела
его на площади.
Мне смутно припомнился бесцветный мальчик в отглаженных фланелевых брюках и тви-
довой куртке. У него неестественно прямая осанка и холодные серо-зеленые глаза в обрамле-
нии длинных ресниц. Я кивнула.
– Я завещала ему все свое состояние, – говорит Арманда. – Полмиллиона франков. Он
их получит, когда ему исполнится восемнадцать лет; до тех пор деньги будут находиться в
доверительной собственности. – Она пожала плечами. – Мы с ним не видимся, – обронила
она. – Каро не разрешает.
Теперь я вспомнила, что видела их вместе: они шли в церковь, мальчик поддерживал
мать под локоть. Он единственный из всех детей в Ланскне никогда не покупает шоколад в
«Миндале», хотя, по-моему, я пару раз замечала, как он смотрел на мою витрину.
– Последний раз он навещал меня, когда ему было десять. – Голос у Арманды необычно
блеклый. – По его меркам, лет сто назад. – Она допила шоколад и со стуком поставила бокал
на прилавок. – Насколько я помню, это был день его рождения. Я подарила ему томик Рембо.
Он держался со мной очень… вежливо. – В ее тоне горечь. – Конечно, с тех пор я встречала
его несколько раз на улице. Да я и не жалуюсь.
– А почему вы сами к ним не зайдете? – удивилась я. – Пошли бы с ним погуляли, пого-
ворили, узнали бы его лучше.
Арманда покачала головой.
– Мы с Каро не общаемся. – Теперь она брюзжала. Иллюзия молодости испарилась вместе
с улыбкой, и Арманда вдруг стала невообразимо дряхлой. – Она меня стыдится. Одному богу
известно, что она говорит обо мне мальчику. – Арманда тряхнула головой. – Нет. Теперь уже
слишком поздно. Я это вижу по его лицу. Он весь такой учтивый. Присылает мне на Рождество
вежливые бессодержательные открытки. На редкость воспитанный мальчик. – Она невесело
рассмеялась. – Вежливый, воспитанный мальчик. – Она лучезарно и храбро мне улыбнулась. –
Если б знать, чем он занимается, – продолжала она, – что читает, за какую команду болеет, кто
его друзья, как он учится в школе. Если б знать…
– Если?
– Можно было бы убедить себя…
Я видела, что она вот-вот расплачется. Последовала короткая пауза, пока она боролась
со слезами.
– А знаешь, пожалуй, я не отказалась бы повторить. Нальешь мне этого твоего фирмен-
ного?
Она храбрилась, но ее бравада восхищала меня. Даже в горести она с успехом изображала
мятежницу; отхлебывая из бокала, облокотилась на прилавок с неким подобием щегольства.
– Прямо-таки Содом и Гоморра через соломинку. Мммм… Как будто я умерла и вознес-
лась на небеса. Ну, насколько смогу к ним приблизиться.
– Я могла бы узнать что-нибудь о Люке, если хотите. И передать вам.
Арманда задумалась. Я видела, что она наблюдает за мной из-под опущенных век. Оце-
нивает.
– Все мальчики любят сладости, верно? – наконец промолвила она как бы вскользь. Я
согласилась. – Полагаю, его друзья тоже здесь бывают?
Я сказала, что не знаю, с кем он дружит, но почти все дети регулярно наведываются в
шоколадную, это правда.
– Пожалуй, я тоже как-нибудь еще зайду, – решила Арманда. – Мне нравится твой шоко-
лад, хотя стулья у тебя ужасные. Может, даже и в завсегдатаи запишусь.
– Я вам буду рада.

43
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Арманда опять замолчала. Я догадывалась, что она привыкла все делать, как хочет и
когда хочет, и не терпит, чтобы ее торопили или давали ей советы. Пускай поразмыслит.
– Вот. Держи.
Решение принято. Не колеблясь, она выкладывает на прилавок стофранковую купюру.
– Ноя…
– Если увидишь его, купи ему коробку сладостей. Какую он пожелает. Только не говори,
что от меня.
Я взяла деньги.
–  И не поддавайся его матери. Она уже зуб заточила наверняка, сплетничает, злосло-
вит. Кто бы мог подумать, что мое единственное дитя станет одной из сестер Армии спасения
Рейно? – Она озорно прищурилась, на круглых щеках образовались морщинистые ямочки. –
О тебе уже слухи всякие ходят. Наверное, догадываешься какие. А будешь якшаться со мной,
только подольешь масла в огонь.
Я рассмеялась.
– Как-нибудь справлюсь.
– Не сомневаюсь. – Она вдруг уставилась на меня, усмешка исчезла из ее голоса. – Что-то
есть в тебе такое, – тихо произнесла она. – Что-то знакомое. Но все-таки, наверное, до Марода
мы не встречались, да?
Лиссабон, Париж, Флоренция, Рим. Столько людей. Столько жизней скрещивались с
нашими, мимолетно пересекались, пролетали по касательной к утку и основе наших маршру-
тов. Но нет, ее я раньше не видела.
– И этот запах. Как будто что-то горит. Как будто в летнюю грозу десять секунд назад
ударила молния. Запах июльских гроз и пшеничных полей под дождем. – Ее лицо светилось
восторгом, взгляд испытующий. – Это ведь правда? То, что я говорила? О том, кто ты есть?
Ну вот, опять.
Арманда весело рассмеялась и взяла меня за руку. Кожа у нее прохладная – листва, а не
плоть. Перевернула мою руку, взглянула на ладонь.
– Так и знала! – Она провела пальцем по линии жизни, по линии сердца. – Поняла, как
только тебя увидела! – Нагнув голову, она забормотала себе под нос, голос – не громче дыха-
ния, что обдавало мою руку. – Я знала это. Знала. Но подумать не могла, что когда-нибудь
встречу тебя здесь, в этом городе.—
Внезапно взгляд пронзительный, тревожный. – А Рейно знает?
– Не могу сказать.
Это правда: я понятия не имела, о чем она говорит. Но я тоже что-то чуяла – ветер пере-
мен, дух откровения. Далекий запах пожара и озона. Скрежет застоявшихся механизмов, запу-
стивших адскую машину мистической взаимосвязи. Или все-таки Жозефина права и Арманда
чокнутая? В конце концов, разглядела же она Пантуфля.
– Постарайся от него скрыть, – сказала она с безумным блеском в серьезных глазах. – Ты
ведь знаешь, кто он такой, а?
Я смотрела на нее. Должно быть, ее следующую фразу я просто вообразила. Или, может,
в одну из ночей, когда мы находились в бегах, наши сны соприкоснулись на мгновение.
– Он и есть Черный Человек.
Рейно. Как плохая карта. Вновь и вновь. Смех из-за кулис.

Анук давно спит, и я достаю карты матери – впервые после ее смерти. Я храню их в шка-
тулке из сандалового дерева. Мягкие, они пахнут воспоминаниями о ней. Я едва не кладу их на
место, ошеломленная наплывом воспоминаний, вызванных этим запахом. Нью-Йорк, дымя-
щиеся лотки с горячими сосисками. «Кафе де ля Пэ», безупречные официанты. Монахиня
с мороженым у собора Парижской Богоматери. Гостиничные номера на одну ночь, непривет-
44
Д.  Харрис.  «Шоколад»

ливые привратники, подозрительные жандармы, любопытные туристы. И над всем этим тень
Чего-то – безымянного и безжалостного, от которого мы убегали.
Я – не моя мать. Я – не беглянка. И все же потребность видеть, знать столь велика, что
я помимо своей воли достаю карты из шкатулки и начинаю раскладывать, как она, на краю
кровати. Гляжу через плечо: Анук по-прежнему спит. Я не хочу, чтобы она почувствовала мою
тревогу. Тасую, снимаю, тасую, снимаю, пока на руках не остается четыре карты. «Десятка
мечей, смерть. Тройка мечей, смерть. Двойка мечей, смерть. Колесница. Смерть».
Отшельник. Башня. Колесница. Смерть.
Это карты моей матери. Я тут ни при чем, убеждаю я себя, хотя не трудно догадаться,
кто скрывается под Отшельником. Но Башня? И Колесница? И Смерть?
Карта «Смерть», говорит мне внутренний голос – голос матери, не всегда предвещает
физическую смерть. Она может символизировать завершение определенного образа жизни.
Некий перелом. Смену ветров. Может, это и предсказали мне карты?
Я не верю в гадание. Если и верю, то по-другому, не так, как моя мать, по картам вычерчи-
вавшая беспорядочный узор траектории нашей жизни. Я не ищу в картах оправдания бездей-
ствию, не ищу поддержки, когда становится тяжело, или разумного объяснения внутреннему
хаосу. Сейчас я слышу ее голос – такой же, как на корабле, когда вся ее сила духа обратилась
в обычное упрямство, а чувство юмора – в безысходное отчаяние.
«А Диснейленд посмотрим? Как ты думаешь? И Флорида-Кис? И Эверглейдс? В Новом
Свете столько интересного, столько чудес, о которых мы и мечтать не могли. Думаешь, это
оно? Это и предсказывают карты?» К тому времени каждая выпавшая карта означала Смерть.
Смерть и Черного Человека, который теперь означал то же самое. Мы бежали от него, а он
следовал за нами в шкатулке из сандалового дерева.
В качестве противоядия я прочитала Юнга и Германа Гессе и узнала о «коллективном
бессознательном». Гадание – всего лишь способ открыть то, что тебе уже известно. То, чего
боишься. Демонов не существует. Есть совокупность архетипов, общих для всех цивилизаций.
Боязнь потери – Смерть. Боязнь перемен – Башня. Боязнь быстротечности – Колесница.
И все же мама умерла.
Я бережно убрала карты в душистую шкатулку. Прощай, мама. Здесь конец нашему путе-
шествию. Мы останемся и встретим лицом к лицу все, что бы ни принес нам ветер. Гадать на
картах я больше не буду.

45
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
13
 
23 февраля, воскресенье
Благослови меня, отец, ибо грешен я. Я знаю, ты слышишь меня, mon père, a никому
больше я не желал бы исповедаться. Уж точно не епископу, что отгородился от забот и тревог в
далекой епархии Бордо. А в церкви так пустынно. И я чувствую себя идиотом, стоя на коленях
у алтаря и глядя на страждущего Господа нашего в позолоте, поблекшей от свечного дыма. Из-
за темных пятен он кажется замкнутым и коварным, и молитва, прежде срывавшаяся с моих
уст благодарностью, источником радости, ныне вязнет на языке, звучит словно крик на горном
склоне, где в любую минуту на меня может сойти лавина.
Неужели я теряю веру, mon père? Это безмолвие во мне, отсутствие смирения, неспособ-
ность молиться, очиститься от скверны… это по моей вине? Эта церковь – средоточие всей
моей жизни, и, оглядываясь вокруг, я пытаюсь пробудить в себе любовь к ней. Хочу любить
так же сильно, как ты любил, эти статуи – святого Иеронима с щербатым носом, улыбающу-
юся Мадонну, Жанну д'Арк с хоругвью, святого Франциска с раскрашенными голубями. Сам
я птиц не люблю. Возможно, я грешу против моего тезки, но ничего поделать с собой не могу.
Клекочут, гадят – даже у входа в церковь; зеленоватым пометом загадили беленые стены храма,
пронзительно кричат во время службы… Я потравил крыс – они портили в ризнице облачения
и утварь. Разве не следует потравить и голубей, что мешают церковной службе? Я пытался
избавиться от них, mon père, но без толку. Наверное, их охраняет святой Франциск.
Я хотел бы жить достойнее. Собственная никчемность вселяет в меня страх. Я – умный
человек, гораздо умнее и образованнее любого из своей паствы, но какая польза от моего ума,
если он лишь подчеркивает, сколь слаба и ничтожна бренная оболочка, в которую Господь
облек своего слугу. Неужели это и есть мое предназначение? Я мечтал о великих свершениях,
о самопожертвовании и мученичестве. А вместо этого растрачиваю себя на пустые тревоги, не
достойные ни меня самого, ни тебя.
Суетность – мой грех, mon père. Вот почему Господь безмолвствует в своем доме. Я это
понимаю, но не знаю, как излечиться. Я стал поститься строже, не даю себе поблажки даже
в те дни, когда дозволено расслабиться. Сегодня, например, я вылил на гортензии свою вос-
кресную дозу возлияния и тотчас же воспрял духом. Отныне я намерен потреблять за трапезой
только воду и кофе – черный, без сахара, дабы в полной мере ощущать его горечь. Сегодня
пищей мне служили морковный салат и оливки – корни и ягоды в пустыне. Слегка кружится
голова, это правда, но я не тревожусь, и мне совестно оттого, что я нахожу удовольствие даже
в собственных лишениях. Потому я буду подвергать себя искушению. Я намерен пять минут
простоять у витрины лавки, где торгуют жареным мясом, глядя, как подрумяниваются на вер-
телах цыплята, и если Арнольд начнет поддразнивать меня, тем лучше. В любом случае лучше
бы ему закрыть лавку на время Великого поста.
Что касается Вианн Роше… Я почти не вспоминаю о ней в последние дни. Даже взглядом
не удостаиваю ее лавку, проходя мимо. Как ни странно, она вполне преуспевает, несмотря на
неурочную для торговли пору и осуждение благомыслящих элементов Ланскне, – видимо, дело
в новизне заведения. Но прелесть новизны постепенно исчезнет. Прихожанам едва хватает
денег на насущное. Они не смогут постоянно субсидировать роскошную лавку, которая была
бы уместнее в большом городе.
«Небесный миндаль». Одно название – преднамеренное оскорбление. Наверно, я съезжу
на автобусе в Ажен, в агентство недвижимости, и выскажу свое недовольство. С ней вообще
нельзя было заключать договор на это помещение. Оно в самом центре города, отчего и про-
цветает ее магазин, торгующий соблазнами. И епископа должно поставить в известность. Он
обладает большей властью, чем я, и, возможно, сумеет повлиять. Сегодня же ему напишу.
46
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Иногда я вижу ее на улице. В желтом плаще с зелеными маргаритками – девчоночий


наряд, даром что длинный, и на взрослой женщине смотрится несколько непристойно. Голову
она не прикрывает даже в дождь, и мокрые волосы блестят, как тюленья кожа.
Заходя под навес, она отжимает их, выкручивает. Под навесом ее лавки часто толпятся
люди. Пережидая нескончаемый дождь, рассматривают витрину. Теперь у нее в шоколадной
электрокамин, не далеко и не близко от прилавка: обогревает помещение, но товара не портит.
Табуреты, пирожные и пироги под стеклянными колпаками, серебряные кувшины с шоколадом
на полочке в печи. Не магазин, а самое настоящее кафе. Бывает, я вижу там человек по десять,
а то и больше, они беседуют – кто стоя, кто облокотившись на прилавок. По воскресеньям
и средам после обеда влажный воздух пропитывается запахом выпечки, а она сама стоит в
дверях, руки по локоть в муке, и бойко заговаривает с прохожими.
Просто удивительно, скольких горожан она уже знает по имени. Сам я целых полгода
знакомился с паствой. А у нее всегда наготове вопрос или замечание про их житейские заботы,
их проблемы. У Блэро спросит про артрит, у Ламбера – про сына-солдата, у Нарсисса – про
его знаменитые орхидеи. Она даже знает кличку пса Дюплесси. О, она коварна. Ее нельзя не
заметить. Если не ответишь, покажешься грубияном. Даже я… даже я вынужден улыбнуться
или кивнуть ей, хотя внутри у меня все кипит. Ее дочь – вся в мать, носится как угорелая в
Мароде с оравой ребятишек, и все они старше – кому восемь лет, кому девять. И они ее любят,
опекают, как младшую сестренку, как талисман. Всегда вместе – бегают, кричат, изображают
руками бомбардировщики и обстреливают друг друга со свистом и гудением. И Жан Дру с
ними, вопреки запретам матери. Пару раз она пыталась не пустить его гулять, но он день ото
дня непокорнее, сбегает через окно, если она запирает его в комнате.
Однако у меня появились заботы посерьезнее, mon père, и в сравнении с ними ослу-
шание нескольких своенравных сопляков – сущие пустяки. Сегодня, проходя мимо Марода
перед службой, я увидел пришвартованный у берега Танна плавучий дом – мы с тобой на
такие насмотрелись. Отвратительное сооружение: зеленая краска нещадно лупится, из жестя-
ной трубы вырываются клубы черного ядовитого дыма, гофрированная крыша, как на картон-
ных лачугах в марсельских трущобах. Мы с тобой знаем, что это означает. Чем грозит. Пер-
вые весенние одуванчики показали свои головки из сырого дерна по обочинам. Каждый год
они испытывают наше терпение, приплывая по реке из больших городов, бидонвилей или,
того хуже, из далеких краев – из Алжира и Марокко. Ищут работу. Ищут, где осесть, распло-
диться… Утром я выступил с проповедью против них, но знаю: все равно многие прихожане
– Нарсисс в том числе – окажут им радушный прием, в пику мне.
Эти люди – бродяги. Непочтительные, беспринципные. Речные цыгане, разносчики
болезней, воры, лжецы, даже убийцы – если им удается остаться безнаказанными. Позволь им
осесть, и они испоганят все наши труды, père. Испортят воспитание. Их дети станут носиться
по городу с нашими, отвращая наших детей от нас. Развращая их умы. Научат их ненависти и
неуважению к церкви. Приучат к лени и безответственности. Сделают из них преступников и
наркоманов. Неужто люди забыли то лето? Или настолько глупы, что полагают, будто подобное
не повторится?
После обеда я ходил к плавучему дому. Рядом уже швартовались еще два – красный и
черный. Дождь прекратился, и между двумя последними была натянута бельевая веревка, на
которой болтались детские тряпки. На палубе черного судна спиной ко мне сидел мужчина,
удил рыбу. Длинные рыжие волосы перетянуты лоскутом, голые руки до самых плеч разрисо-
ваны красно-коричневой татуировкой. Я смотрел на плавучие дома, дивясь на их мерзость и
вопиющую бедность. На что эти люди обрекают себя? Мы – процветающая страна. Европей-
ская держава. Наверняка для таких людей есть работа, полезная работа, приличное жилье…
Почему они пристойной жизни предпочитают бродяжничество, безделье, невзгоды? Или они

47
Д.  Харрис.  «Шоколад»

настолько ленивы? Рыжий на палубе черного судна выкинул вилкой пальцы в мою сторону,
как бы защищаясь, и вновь принялся рыбачить.
– Здесь нельзя находиться! – крикнул я. – Это частное владение. Плывите отсюда.
С лодок мне отвечали смехом и презрительным свистом. У меня от гнева застучало в
висках, но я не утратил самообладания.
– Давайте поговорим! – вновь крикнул я. – Я священник. Мы наверняка сумеем найти
какое-то решение.
В окнах и дверях всех трех плавучих домов появились лица. Я заметил четверых детей,
молодую женщину с младенцем и трех-четырех человек постарше. Все в каком-то сером бес-
цветном рванье – ничего другого эти люди не носят; лица у всех настороженные и подозри-
тельные. Они смотрели на рыжего, ожидая, что тот ответит за всех, и тогда я обратился к нему:
– Эй, ты!
Его поза – воплощение предупредительности и насмешливого почтения.
– Иди сюда, поговорим. Мне легче объяснить, когда я не кричу на всю реку, – сказал я.
– Валяй объясняй. Я отлично тебя слышу.
У него сильный марсельский акцент, так что я едва разобрал слова. Его люди на других
судах захихикали, подталкивая друг друга локтями. Я терпеливо ждал, пока они успокоятся.
– Это частное владение, – повторил я. – Боюсь, вам здесь нельзя оставаться. Тут живут
люди.
Я показал на прибрежные дома вдоль Болотной улицы. Верно, многие теперь пустуют,
разваливаются от сырости и небрежения, но некоторые по-прежнему заселены.
Рыжий наградил меня презрительным взглядом.
– Это тоже люди, – сказал он, кивая на обитателей плавучих домов.
– Я понимаю, и тем не менее…
– Не волнуйтесь, – перебил он меня. – Мы надолго не задержимся. – Тон у него катего-
ричный. – Нам нужно починиться, кое-что подкупить. В чистом поле мы это не можем. Про-
будем недели две, может, три. Переживете, э?
– Возможно, в городе покрупнее… – Его наглость бесила меня, но я сохранял спокой-
ствие. – В Ажене, например…
– Не пойдет. Мы только что оттуда.
Разумеется. В Ажене с бродягами разговор короткий. Шаль, что у нас в Ланскне нет
своей полиции.
– У меня барахлит мотор. И так уже всю реку маслом залил. Пока не починю, не смогу
плыть дальше.
Я приосанился.
– Вряд ли вы здесь найдете то, что ищете.
– Каждый волен думать, как хочет. – Он дает мне понять, что разговор окончен. И почти
забавляется. Одна старуха насмешливо фыркнула. – Даже священник.
Теперь и другие засмеялись.
Я не срываюсь. Эти люди недостойны моего гнева. Отворачиваюсь.
– Ба, никак сам мсье кюре пожаловал. – Голос раздался у меня за спиной, и я от неожи-
данности вздрогнул. Арманда Вуазен каркнула – это она так смеется. – Дергаешься, э? – ехид-
ничает она. – И правильно делаешь. Здесь-то ведь не твоя территория, верно? Что на этот раз
тебя привело? Язычников обращаешь?
– Мадам. – Несмотря на оскорбительные речи, я приветствую ее учтивым кивком. – Наде-
юсь, вы в добром здравии?
– Прямо-таки надеешься? – Ее черные глаза искрятся смехом. – А у меня-то сложилось
впечатление, что тебе не терпится проводить меня в последний путь.
– Вовсе нет, – холодно, с достоинством отвечаю я.
48
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Вот и хорошо. Потому как эта старая овечка в лоно церкви не вернется, – заявляет
она. – Как бы то ни было, этот орешек не по твоим зубам. Помнится, твоя мать говорила…
– Боюсь, сегодня я не располагаю временем для праздных бесед, – резче, нежели наме-
ревался, обрываю я. – Эти люди… – я показываю на речных цыган, – с этими людьми должно
срочно разобраться, пока ситуация не вышла из-под контроля. Мой долг – оберегать интересы
вверенной мне паствы.
–  Ох и пустозвон же ты стал,  – лениво бросает Арманда.  – Интересы вверенной тебе
паствы! Я ведь помню тебя мальчишкой, помню, как ты играл в индейцев в Мароде. Чему тебя
учили в большом городе, кроме напыщенности и самолюбования?
Я сердито смотрю на нее. Она единственная во всем Ланскне всякий раз стремится мне
напомнить о том, что уже давно забыто. Когда она умрет, понимаю я, вместе с ней умрет и
память о тех давно минувших днях, и я этому почти рад.
–  Может, вы спите и видите, как Марод отдадут на откуп бродягам,  – огрызаюсь я.  –
Однако другие горожане – в том числе ваша дочь, между прочим, – понимают, что, если пустить
их на порог…
Арманда фыркает.
– Она даже говорит как ты. Сыплет штампами из проповедей и пошлостями национали-
стов. Эти люди никому не причиняют вреда. Зачем идти на них крестовым походом, когда они
и сами скоро уйдут?
Я пожимаю плечами. Говорю строго:
– Мне очевидно, что вы даже не хотите понимать всей серьезности положения.
– Вообще-то я уже сказала Ру… – она незаметно указала на мужчину с черного судна, –
сказала, что он и его друзья могут оставаться здесь, пока он не починит свой мотор и не запа-
сется провизией. – Само коварство и торжество. – Так что ничего они не нарушили. Они здесь,
перед моим домом, с моего благословения. – Последнее слово она выделила голосом, словно
поддразнивая меня. – И их друзья, когда прибудут, тоже станут желанными гостями. – Она
бросила на меня дерзкий взгляд. – Все их друзья.
Что ж, этого следовало ожидать. Она поступила так лишь из желания досадить мне. Ей
нравится, что у нее скандальная репутация: она знает, что ей, самой старой жительнице города,
позволительны определенные вольности. Спорить с ней бесполезно, mon père. Мы в этом уже
не раз убеждались. Споры ее вдохновляют не меньше, чем общение с бродягами, их байки и
рассказы о приключениях. Неудивительно, что она уже успела с ними познакомиться, узнала,
как кого зовут. Я не стану перед ней унижаться, не доставлю ей такого удовольствия. Улажу
дело иначе.
По крайней мере, одно я выяснил у Арманды наверняка. Будут и другие. Поживем –
увидим сколько. Но этого я и боялся. Три судна сегодня. Сколько же ждать завтра?
По дороге сюда я зашел к Клермону. Он проинформирует жителей. Некоторые, я пола-
гаю, воспротивятся – у Арманды еще остались друзья. Нарсисса, возможно, придется убеж-
дать. Но в целом я надеюсь на поддержку горожан. В конце концов, со мной пока считаются,
и мое мнение что-то да значит. Муската я тоже повидал. К нему в кафе заходит много народу.
Он – глава городского совета. Да, у него есть свои недостатки, но он здравомыслящий человек,
добрый прихожанин. И если возникнет необходимость в суровых мерах – разумеется, не хоте-
лось бы прибегать к насилию, но с этими людьми и такой возможности нельзя исключать, – я
убежден, Мускат не откажет в содействии.
Арманда назвала это крестовым походом. Знаю, она хотела меня оскорбить, и тем не
менее… При мысли об этом конфликте меня охватывает возбуждение. Возможно ли, что я
действую по велению Господа?
Вот зачем я приехал в Ланскне, mon père. Чтобы защитить свой народ. Спасти его от
искушения. И когда Вианн Роше увидит, сколь велика власть церкви – сколь велико мое вли-
49
Д.  Харрис.  «Шоколад»

яние в городе, где каждая душа покорна мне, – она поймет, что проиграла. На что бы она ни
надеялась, к чему бы ни стремилась. Она поймет, что ей нельзя здесь оставаться. У нее нет
шансов на победу.
Я восторжествую.

50
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
14
 
24 февраля, понедельник
Сразу после церковной службы пришла Каролина Клермон. С ней сын – высокий мальчик
с бледным невыразительным лицом, на спине ранец. У Каролины в руках стопка рукописных
объявлений на желтой бумаге.
Я улыбнулась обоим. Лавка была почти пуста. Первых завсегдатаев я ждала к девяти,
а сейчас только половина девятого. За прилавком сидела одна Анук, перед ней – недопитая
чашка молока и pain au chocolat. Она солнечно глянула на мальчика, неопределенно взмахнула
пирогом и продолжила завтракать.
– Вам помочь?
Каролина огляделась с завистью и неодобрением. Мальчик смотрел прямо перед собой,
но я видела, что ему хочется скосить глаза на Анук. Учтивый, угрюмый, блестящие глаза в
обрамлении длинных ресниц непроницаемы.
–  Да,  – неестественно бодрым тоном произносит она, обнажая зубы в ослепительной
улыбке, приторной, как сахарная глазурь. – Я распространяю вот это… – она махнула стопкой
объявлений, – и, может, вы не против повесить одно в витрине. – Она протянула мне объявле-
ние. – Их все вешают, – добавила она, словно это могло повлиять на мое решение.
Я взяла объявление. На желтой бумаге жирно выведено черными прописными буквами:
Бродячим торговцам, лоточникам
и, лицам без определенного места жительства
ВХОД ВОСПРЕЩЕН.
Администрация оставляет за собой право
отказать в обслуживании в любой момент
– Это мне еще зачем? – Я озадаченно нахмурилась. – С какой стати я должна отказывать
кому-то в обслуживании?
Взгляд Каролины был полон жалости и презрения.
– Вы в нашем городе новенькая и еще многого не понимаете, – с сахарной улыбкой гово-
рит она. – Одно время у нас были проблемы. Это мера предосторожности. Сомневаюсь, что
кто-то из этих типов к вам заглянет. Но лучше уж заранее побеспокоиться о безопасности, чем
потом сожалеть, как вы считаете?
– О чем сожалеть?
Я по-прежнему не понимала.
– У нас появились цыгане. Речные бродяги, – нетерпеливо объяснила она. – Они опять
вернулись и намерены… – она в омерзении изящно сморщила носик, – заниматься тем, чем
они обычно занимаются.
– И? – мягко спросила я.
– А мы должны дать им понять, что не потерпим этого! – Каролина разволновалась. –
Договоримся всем миром, что не станем их обслуживать. Пусть убираются восвояси.
– Вон оно что. – Я поразмыслила. – А мы можем им отказать? – поинтересовалась я. –
Если эти люди располагают деньгами, которые они хотят потратить, разве мы можем им отка-
зать?
– Разумеется, – раздраженно ответила она. – Кто нам запретит?
Я еще немного подумала, затем вернула ей желтый листок. Каролина уставилась на меня.
– Вы не станете вешать объявление? – Ее голос вознесся на пол-октавы, по пути растеряв
интеллигентность.
Я пожала плечами.
51
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Мне кажется, если кто-то желает потратить тут деньги, я не вправе отнимать у него
такую возможность.
– Но ведь местное общество… – настаивала Каролина. – Вы разве хотите, чтобы вот такие
типы – бродяги, воры, арабы, в конце концов…
В памяти всплыли угрюмые нью-йоркские привратники, парижские дамы, туристы с
фотоаппаратами у базилики Сакре-Кёр – как они воротили нос от длинноногой девочки-
нищенки в коротком платьице, из которого она уже выросла… Каролина Клермон воспитыва-
лась вдали от больших городов, но цену модным вещам знает: скромный шарфик у нее на шее
помечен ярлыком фирмы «Гермес», и благоухает она духами от «Коко Шанель». Я не хотела
грубить, но не сдержалась.
– Сдается мне, – язвительно сказала я, – что обществу негоже совать свой нос в чужие
дела. Эти люди живут, как считают нужным, и ни я, ни кто другой им не указ.
Каролина одарила меня злобным взглядом.
– Что ж, если это ваша позиция, – с надменным видом она повернулась к выходу, – я не
стану больше отрывать вас отдел. – Она сделала ударение на последнем слове и пренебрежи-
тельно глянула на пустые табуреты. – Дай бог, чтобы вы не пожалели о своем решении.
– С чего бы мне жалеть?
Она раздраженно передернула плечами.
– Ну, если будут неприятности и тому подобное. – По ее тону я поняла, что разговор
окончен. – Эти люди способны на все. Наркотики, хулиганство…
Она ехидно улыбнулась, из чего я сделала вывод, что она была бы рада увидеть меня
жертвой беспорядков. Ее сын смотрел на меня в недоумении. Я улыбнулась ему и сказала:
– На днях я видела твою бабушку. Она много о тебе рассказывала.
Мальчик покраснел и пробормотал что-то нечленораздельное.
Каролина напряглась.
– Я слышала, что она была здесь. – Она выдавила улыбку, изобразила игривость: – Зря
вы потворствуете моей маме. У нее и без того скверный характер.
– А я от нее в восторге, – ответила я, не отрывая взгляда от мальчика. – Крайне интерес-
ная женщина. И очень умна.
– Для своего возраста, – заметила Каролина.
– Для любого возраста, – парировала я.
– Возможно, так кажется чужому человеку, – сдержанно отвечала она. – Но родные… –
Она сверкнула мне холодной улыбкой. – Поймите правильно: моей маме очень много лет. Ум ее
уже не тот, что прежде. Она видит действительность… – Каролина нервно взмахнула рукой. –
Впрочем, что я вам объясняю?
– Вы правы, – вежливо согласилась я. – В конце концов, это не мое дело.
Я увидела, как Каролина прищурилась, уловив колкость. Пускай ханжа, но отсутствием
ума она не страдала.
– Я хотела сказать…
Она замялась. На секунду я, кажется, уловила иронию в глазах ее сына – но, может, про-
сто почудилось.
– Дело в том, что моя мама не всегда понимает, что для нее хорошо, а что плохо. – Каро-
лина быстро овладела собой; на губах вновь заиграла улыбка, ослепительная, как ее налакиро-
ванные волосы. – Ваша лавка, например.
Я кивком попросила ее продолжать.
– У мамы диабет, – объяснила Каролина. – Врач постоянно предупреждает, что ей нужно
отказаться от сахара. Но она не слушает. И лечиться не желает. —
Она торжествующе взглянула на сына. – Вот скажите, мадам Роше, это нормально? Это
что – поведение нормального человека?
52
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Она опять повысила голос – получился вздорный визг. Ее сын смущенно глянул на часы.
– Maman, я о-опаздываю. – Учтиво и бесстрастно. – Извините, мадам, – обратился он ко
мне. – Мне пора в ш-школу.
– Вот, возьми. Это мои фирменные пралине. За счет магазина.
Я протянула ему скрученный целлофановый пакетик.
– Мой сын не ест шоколад, – сердито заявила Каролина. – У него слабое здоровье. Гипер-
функция. Он знает, что сладкое ему вредно.
Я смотрела на мальчика. На вид – абсолютно здоровый ребенок. Просто ему скучно и
он чуточку стесняется.
– Она часто о тебе думает, – сказала я ему. – Твоя бабушка. Зашел бы сюда как-нибудь,
повидался бы с ней. Она часто заглядывает.
Блестящие глаза под длинными коричневыми ресницами на мгновение вспыхнули.
– Может, и зайду, – сдержанно отозвался он.
– У моего сына нет времени расхаживать по шоколадным, – надменно произнесла Каро-
лина. – Мой сын – одаренный мальчик. Он знает, чем обязан родителям.
В ее словах слышались угроза и хвастливая категоричность. Она повернулась и проше-
ствовала мимо Люка. Тот уже стоял в дверях, покачивая ранцем.
– Люк, – тихо, но настойчиво окликнула я. Мальчик нехотя обернулся. Я потянулась к
нему, не отдавая себе отчета, взгляд проник под маску бесстрастной учтивости, и я увидела…
увидела… – Тебе понравился Рембо? – не раздумывая спросила я; голова шла кругом от калей-
доскопа образов.
Он виновато потупился.
– Что?
– Рембо. Она подарила тебе на день рождения стихи, верно?
– Д-да, – едва слышно ответил он. Глаза – яркие, серо-зеленые – уставились на меня. Он
едва заметно мотнул головой, будто предупреждая. – Но я их н-не читал, – сказал он громче. –
Я не л-любитель поэзии.
Потрепанная книжка, спрятанная на дне гардероба. Мальчик с неловким пафосом
нашептывает восхитительные строчки. Приди, пожалуйста, умоляю я молча. Ради Арманды,
прошу тебя.
Что-то дрогнуло в его глазах.
– Мне пора.
Каролина нетерпеливо ждала у выхода.
– Возьми, пожалуйста.
Я опять протянула ему маленький пакетик с пралине. У мальчика есть тайны. Они про-
сятся наружу. Незаметно для матери он забрал пакетик и улыбнулся.
– Скажите ей, я приду, – произнес он одними губами – быть может, я почти выдумала
его слова. – С-скажите, что в среду, когда m-maman в парикмахерской.
И он ушел.
Позже явилась Арманда, и я поведала ей о визите ее дочери и внука. Она качала головой
и тряслась от хохота, когда я пересказывала ей свой диалог с Каролиной.
– Хе-хе-хе! – Сидя в продавленном кресле с чашкой мокко в старческой ручке, она, как
никогда, походила на куколку с яблочным личиком. – Бедняжка Каро. Ишь как не любит, чтобы
ей о матери напоминали. – Она с наслаждением глотнула из чашки. – Когда же она угомо-
нится? – бурчала Арманда. – Рассказывает тебе, что мне можно, что нельзя. Диабет у меня,
видите ли. Это все ее доктора напридумывали. – Она крякнула. – А я-то ведь до сих пор жива,
нет? Я осторожна. Ан нет, им этого мало. Хотят, чтобы все жили по их указке. – Она покачала
головой. – Бедный мальчик. Он заикается, ты заметила?
Я кивнула.
53
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Мать постаралась, – презрительно бросила Арманда. – Оставила бы его в покое – так


ведь нет. Вечно его поправляет. Вечно чем-то недовольна. Только портит ребенка. Внушила
себе, что у него слабое здоровье. – Она фыркнула. – Дала бы пожить ему в полную силу, сразу
бы все болячки прошли, – решительно заявила она. – Пусть бы бегал, не думая о том, что
будет, если он упадет. Ему не хватает свободы. Воздуха не хватает.
Я сказала, что все матери опекают своих детей и это вполне естественно.
Арманда бросила на меня ироничный взгляд.
– Ты это называешь опекой? Как омела опекает яблони? – Она усмехнулась. – У меня
в саду росли яблони. Так вот, омела задушила их все, одну за другой. Мерзкое растение. И
ведь ничего собой не представляет – просто красивые ягодки. Слабенькое, но, боже, до чего
пронырливое! – Она глотнула из чашки. – И отравляет все, к чему ни прикоснется. – Арманда
многозначительно кивнула. – Это и есть моя Каро. В чистом виде.
После обеда я вновь встретила Гийома. Он заглянул в шоколадную только для того, чтобы
поздороваться. Задерживаться не стал, объяснив, что направляется к киоскеру за своей под-
пиской. Гийом любит читать о кино, хотя кинотеатры никогда не посещает. Каждую неделю
ему присылают целую кипу журналов: «Видео», «Синеклуб», «Телерама», «Фильм-экспресс».
Ему принадлежит единственная в городке спутниковая антенна, и в его одиноком домике есть
телевизор с большим экраном, а на стене над полками с бесчисленными видеокассетами висит
видеомагнитофон фирмы «Тошиба». Я отметила, что Чарли, смурной и вялый, опять сидит
у хозяина на руках. То и дело Гийом ласково поглаживал пса по голове – знакомый жест неж-
ности и утраты.
– Как он? – наконец спросила я.
– Держится молодцом, – ответил Гийом. – Еще полон жизненных сил.
И они продолжили путь. Щуплый франтоватый мужчина крепко прижимал к себе груст-
ного бурого пса, будто от этого зависела его судьба.
Мимо прошагала Жозефина Мускат. В шоколадную не зашла. Жалко; я надеялась еще
раз побеседовать с ней. Но она лишь на ходу бросила на меня безумный взгляд и поспешила
дальше, сунув руки глубоко в карманы плаща. Лицо опухшее, губы плотно сжаты, вместо глаз
узкие щелки, хотя, возможно, она просто щурилась от моросящего дождя, голова обмотана
бесцветным шарфом, словно бинтами. Я окликнула ее, но она, не отвечая, прибавила шаг,
словно убегала от неминуемой опасности.
Я пожала плечами: пускай идет. На это нужно время. Порой – вся жизнь.
Тем не менее позже, когда Анук играла в Мароде, я закрыла магазин до утра и зашагала
по улице Вольных Граждан в сторону кафе «Республика» – убогого заведеньица с мыльными
разводами на окнах и начерканным в них от руки неизменным spécialité du jour 3. Неряшливый
навес только затемнял и без того сумрачный зальчик, где с двух сторон от круглых столиков
стояли два притихших игровых автомата. Несколько посетителей за столиками, потягивая кто
кофе со сливками, кто пиво, угрюмо беседовали о пустяках. Пахло жирной пищей из микро-
волновки, в воздухе висела пелена сального сигаретного дыма, хотя в кафе вроде бы никто не
курил. У открытой двери на самом видном месте желтело рукописное объявление Каролины
Клермон. Над ним – черное распятие.
Я заглянула в кафе и, помедлив на пороге, вошла. Мускат оказался за стойкой бара. При
виде меня расплылся в улыбке. Его взгляд почти незаметно упал на мои ноги, поднялся к груди
– хлоп, хлоп. Глаза вспыхнули, как лампочки на ожившем игровом автомате. Мускат положил
ладонь на насос пивной бочки, согнув мясистую руку.
– Что желаете?
– Кофе с коньяком, пожалуйста.

3
 Блюдо дня (фр.).
54
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Кофе он подал в коричневой чашечке с двумя кубиками сахара в обертке. Я села за столик
у окна. Два старика – один с орденом Почетного легиона на потертом лацкане – подозрительно
косились на меня.
– Может, тебе компанию составить? – самодовольно ухмыльнулся Мускат из-за стойки. –
А то вид у тебя немного… тоскливый. Сидишь одна, скучаешь.
– Спасибо, не надо, – вежливо отказалась я. – Вообще-то я хотела увидеть Жозефину.
Она здесь?
Мускат глянул на меня раздраженно, настроение у него резко испортилось.
– Ах да, подружка твоя, – сухо произнес он. – Чуть-чуть ты опоздала. Она только что
ушла наверх, легла отдыхать. Очередная мигрень. – Он принялся с яростью начищать бокал. –
Полдня шляется по магазинам, а потом весь вечер, чтоб ей пусто было, в постели валяется,
когда я тут один кручусь как проклятый.
– Она здорова?
Он посмотрел на меня и ответил сердито:
– Разумеется. С чего ей болеть? Если б только еще ее чертова светлость почаще отры-
вала от кровати толстую задницу, тогда, пожалуй, нам удавалось бы как-то сводить концы с
концами. – Кряхтя от напряжения, он запихнул в бокал обернутый в салфетку кулак. – Я хочу
сказать… – Он энергично тряхнул рукой. – Вот, посмотри вокруг. – Он глянул на меня, будто
собираясь продолжить, и вдруг устремил взгляд на дверь. – Э! – обратился он к кому-то вне
поля моего зрения. – Оглохли, что ли? Закрыто!
Мужской голос у меня за спиной ответил что-то невнятное. Мускат широко раздвинул
губы в безрадостной улыбке.
– Читать, что ли, не умеете, идиоты? – Из-за стойки бара он показал на желтое объявление
у двери. – Давайте отсюда, живо!
Я встала посмотреть, что происходит. У входа в кафе стояли в нерешительности пятеро
– двое мужчин и три женщины. Все незнакомые. Люди как люди, ничем не примечательные,
но от них разило инаковостью – штаны в заплатках, грубые башмаки и выцветшие футболки
безошибочно выдавали в них чужаков. Я могла бы их узнать. Я сама была такой. В переговоры
с Мускатом вступил рыжий мужчина, перетянувший лоб зеленым платком, чтобы волосы не
лезли в лицо. Взгляд у него настороженный, голос демонстративно ровный.
– Мы ничего не продаем, – объяснил он. – Просто хотим купить пару бокалов пива и
кофе. Мы не причиним вам неудобств.
Мускат презрительно глянул на него.
– Я же сказал: закрыто.
Худенькая невзрачная девушка с проколотой бровью потянула рыжего за рукав.
– Без толку, Ру. Давай лучше…
– Подожди. – Тот нетерпеливо стряхнул с себя ее ладонь. – Ничего не понимаю. Мадам,
что была здесь минуту назад… ваша жена… она собиралась…
– Плевать на мою жену! – взвизгнул Мускат. – Она при фонаре двумя руками задницы
своей отыскать не может! Над дверью мое имя, и я говорю: кафе за-кры-то!
Он сделал три шага из-за стойки и подбоченился в проходе, словно тучный ковбой из
вестерна. Я увидела желтоватый блеск костяшек его пальцев, впившихся в ремень, услышала
свист дыхания. Его лицо исказилось от гнева.
– Ясно. – Лицо Ру оставалось бесстрастным. Он сердито оглядел немногочисленных посе-
тителей кафе. – Значит, закрыто.
Снова огляделся. На мгновение я встретилась с ним глазами.
– Для нас закрыто, – тихо добавил он.
– А ты не так глуп, как кажешься, – с недоброй усмешкой заметил Мускат. – Мы с про-
шлого раза сыты вами по горло. Больше терпеть не станем!
55
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Что ж, ладно.
Ру повернулся и зашагал прочь. Мускат проводил его на негнущихся ногах, вышагивая,
будто пес, учуявший драку.
Оставив на столе недопитый кофе, я молча прошла мимо него на улицу. Надеюсь, чаевых
он от меня не ждал.
Речных цыган я нагнала на середине улицы Вольных Граждан. Опять начало моросить.
Все пятеро, понурые и мрачные, плелись к Мароду. Теперь и я увидела их суда. Десять, два-
дцать, целая флотилия зелено-желто-сине-бело-красных плавучих домов. На некоторых раз-
вевается мокрое белье, другие разукрашены картинами на сюжеты арабских сказок, ковры-
самолеты и единороги отражаются в мутной зеленой воде.
– Мне жаль, что так получилось, – сказала я. – Обитатели Ланскне-су-Танн не отличаются
гостеприимством.
Ру смерил меня невыразительным взглядом.
– Меня зовут Вианн, – представилась я. – Я держу chocolaterie. Прямо напротив церкви.
«Небесный миндаль».
Он выжидающе смотрел на меня. Я мгновенно узнала себя в этом старательном равно-
душии. Я хотела сказать ему – им всем, – что мне понятны их гнев и обида, я тоже прошла
через унижение, что они не одиноки. Но еще я знала, что эти люди горды и сохранят свой
никчемный дух противоречия, когда лишатся всего остального. В сочувствии они нуждались
меньше всего.
– Заглянули бы ко мне завтра, – ненавязчиво предложила я. – Пивом я не торгую, но,
думаю, мой кофе вам понравится.
Он взглянул на меня пристально – заподозрил, что я издеваюсь.
– Приходите, прошу вас, – настаивала я. – Кофе с пирогом за счет заведения. Приглашаю
всех.
Худенькая девушка глянула на своих друзей и пожала плечами. Ру отвечал ей таким же
телодвижением.
– Может быть, – уклончиво сказал он.
– У нас весь день расписан по минутам, – дерзко пискнула девушка.
– Найдите окошко, – улыбнулась я.
Опять тот же оценивающий подозрительный взгляд.
– Может быть.
Они зашагали в Марод, а я смотрела им вслед. С холма ко мне бежала Анук, и полы ее
красного плаща развевались, будто крылья экзотической птицы.
– Maman, maman! Смотри, корабли!
Мы созерцали их с восхищением – плоские баржи, высокие плавучие дома с рифлеными
крышами, железные дымовые трубы, фрески, многоцветные флаги, лозунги, нарисованные
амулеты, охраняющие от несчастных случаев и кораблекрушений, маленькие барки, удочки,
прикрепленные к сваям на ночь верши на речных раков, драные зонтики на палубах, загора-
ющиеся костры в стальных цилиндрах на берегу реки. Запахло горелым деревом, бензином,
жареной рыбой. Над водой понеслась музыка – пугающе человеческий мелодичный стон сак-
софона. На середине Танна я различила фигуру рыжеволосого мужчины, одиноко стоявшего
на палубе незатейливого черного плавучего дома. Заметив, что я смотрю, он поднял руку. Я
помахала в ответ.
Уже почти стемнело, когда мы отправились домой. В Мароде саксофону аккомпанировал
барабан, его бой отражался от воды глухим эхом. Кафе «Республика» я  миновала, даже не
взглянув.

56
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Почти у вершины холма я ощутила чье-то присутствие рядом. Я обернулась и увидела


Жозефину Мускат – без плаща, но в шарфе на голове, закрывавшем половину лица. Мерт-
венно-бледна в полумраке. Призрачная тень.
– Беги домой, Анук. Жди меня там.
Анук с любопытством взглянула на меня, затем повернулась и послушно помчалась вниз
по склону; ее плащ неистово трепыхался.
– Я слышала про твой поступок. – Голос у Жозефины сиплый и тихий. – Ты ушла из-
за речных бродяг.
– Разумеется, – кивнула я.
– Поль-Мари был в бешенстве. – Ярость в ее голосе сродни восхищению. – Слышала бы
ты, как он тебя честил!
Я рассмеялась.
– К счастью, мне не приходится выслушивать бредни Поля-Мари, – ровно сказала я.
– Мне теперь тоже запрещено с тобой общаться, – доложила Жозефина. – Он считает,
что ты оказываешь на меня дурное влияние. – Она помолчала, глядя на меня с нервным любо-
пытством, и добавила: – Он не хочет, чтобы у меня были друзья.
– Сдается мне, у Поля-Мари слишком много желаний, я только о них и слышу, – мягко
заметила я. – Он меня вовсе не интересует. А вот ты… – Я коснулась ее руки. – Ты, на мой
взгляд, очень интересная личность.
Жозефина покраснела и глянула в сторону, словно ожидала кого-то увидеть за плечом.
– Ничего ты не понимаешь, – пробормотала она.
– Мне кажется, понимаю. – Кончиками пальцев я тронула шарф, скрывавший ее лицо. –
Зачем ты это носишь? – резко спросила я. – Хочешь рассказать?
Она посмотрела на меня с надеждой и страхом. Тряхнула головой. Я осторожно потянула
за шарф.
– Ты ведь недурна собой, – сказала я, обнажая ее лицо. – Могла бы стать красавицей.
Под нижней губой свежий кровоподтек, синеватый в сумраке. Она открыла рот, собира-
ясь солгать. Я перебила ее:
– Неправда.
– Откуда ты знаешь? Я ведь даже не сказала…
– А тебе и не нужно ничего говорить.
Молчание. Над рекой флейта рассыпала звонкие ноты между барабанным боем.
–  Глупо, да?  – От омерзения у нее заплетался язык. На месте глаз зияли крошечные
полукруглые щелки. – Его я никогда не виню. Разве что так, немного. Порой даже забываю, что
произошло на самом деле. – Жозефина глубоко вдохнула, будто собралась нырнуть. – Наты-
каюсь на двери. Падаю с лестницы. Н-наступаю на грабли. – В ней клокотал истеричный смех,
она захлебывалась словами. – Он говорит, я невезучая. Невезучая.
– А в этот раз за что? – ласково спросила я. – Из-за речных цыган?
Она кивнула.
– Они же ничего плохого не хотели. Я собиралась их обслужить. – Ее голос взлетел до
визга. – Не понимаю, почему я вечно должна делать так, как хочет эта стерва Клермон! «Мы
должны держаться вместе, – кровожадно передразнила она. – Ради всеобщего спокойствия.
Ради наших детей, мадам Мускат…» – Судорожно вздохнув, она вновь заговорила своим голо-
сом: – Хотя обычно она даже не здоровается со мной, встречая на улице… воротит от меня нос,
как от чумной! – Жозефина опять глубоко вздохнула, с трудом давя в себе ярость. – Только и
слышу: Каро то, Каро это. Я же вижу, как он смотрит на нее в церкви. «Почему ты не берешь
пример с Каро Клермон?»  – Теперь она изображала мужа, в голосе пьяный гнев. Даже его
манеры – выпяченный подбородок, агрессивную чванливую позу.  – «В сравнении с ней ты

57
Д.  Харрис.  «Шоколад»

неуклюжая свинья. Она – элегантная женщина. Стильная. У нее хороший сын, лучший ученик
в школе. А ты чем можешь похвастать, э?»
– Жозефина.
Она обернулась, лицо убитое.
– Извини. На мгновение я почти забыла, где…
– Знаю.
Мои пальцы зудели от гнева.
– Ты, наверное, считаешь, что я дура, потому что столько лет с ним живу?
Голос у нее унылый, взгляд темный, в глазах – обида.
– Нет, не считаю.
– Да, я дура, – заявила Жозефина, будто и не слышала меня. – Бесхарактерная дура. Я его
не люблю… даже не помню, любила ли когда-нибудь… но как подумаю, чтобы его оставить… –
Она растерянно замолчала. – По-настоящему оставить… – повторила она тихо, недоуменно. –
Нет. Это бесполезно. – Она вновь посмотрела на меня, теперь лицо непроницаемое, как отру-
била. – Вот почему я не могу с тобой общаться, – произнесла она с безысходным смирением. –
Я не хотела, чтобы ты мучилась догадками… ты заслуживаешь лучшего. Но так и должно быть.
– Нет, – возразила я. – Ничего не потеряно.
– Потеряно. – Она отчаянно, ожесточенно отбивалась от всего, что могло даровать ей
утешение. – Ты что, не понимаешь? Я – дрянь. Воровка. Я тебе лгала. Я – воровка. Я все время
ворую!
–  Да, знаю,  – ласково сказала я. Ясность засияла между нами, как рождественская
игрушка. – Можно жить гораздо лучше, – наконец промолвила я. – Миром правит не Поль-
Мари.
– А мог бы, – упрямо заявила Жозефина.
Я улыбнулась. С таким-то упрямством, если направить его наружу, а не внутрь, она могла
бы горы свернуть. И это в моих силах. Я чувствую ее мысли, они так близко, зовут меня. Мне
ничего не стоит навести в них порядок… Я нетерпеливо отмахнулась от этой идеи. Я не вправе
навязывать ей решение.
– Раньше тебе не к кому было податься, – сказала я. – Теперь есть.
– Правда?
В ее устах это прозвучало почти капитуляцией.
Я промолчала. Пусть ответит сама.
Она смотрела на меня в молчании. В ее глазах отражались речные огни Марода. И опять
мне подумалось, как мало нужно, чтобы она стала красавицей.
– Спокойной ночи, Жозефина.
Не оглядываясь, я зашагала вверх по холму, зная, что она смотрит мне вслед. Я свернула
за угол и скрылась из виду, а она еще долго стояла и смотрела туда, где я исчезла.

58
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
15
 
25 февраля, вторник
Опять нескончаемый дождь. Льет, будто кусок неба опрокинулся и изливает горести на
аквариум жизни внизу. На площади галдят дети. В плащах и ботах они похожи на ярких пласт-
массовых утят; их крики отражаются от низких облаков звонким эхом. Я работаю на кухне,
вполглаза наблюдая за снующей на улице ребятней. Утром я разобрала витрину – убрала из-за
стекла колдунью, пряничный домик и шоколадных зверушек, выжидательно сидевших вокруг,
уставив на него гладкие глянцевые мордочки, а потом Анук и ее друзья жевали сладкие укра-
шения в перерывах между походами в затопленный дождем Марод. Жанно Дру – в каждой
руке по коврижке, глаза сияют – жадно наблюдает за моей возней на кухне. У него за спиной
стоит Анук, за ней – остальные. Стена детских глаз и шепота.
–  А дальше что?  – Спрашивает по-взрослому, в облике невозмутимость, подбородок
измазан шоколадом. – Что вы теперь будете делать? Что поставите в витрину?
– Секрет, – пожала плечами я, вливая crème de cacao в эмалированный таз с расплавлен-
ной шоколадной глазурью.
– Нет, правда, – не унимался он. – Надо что-то приготовить на Пасху. Ну, знаете. Яйца
и прочее. Шоколадных курочек, кроликов, все такое. Как в Ажене.
Я помню их из детства; парижские chocolateries – корзины яиц в фольге, полки уставлены
кроликами, курочками, бубенчиками, марципановыми фруктами, засахаренными каштанами,
черным пасленом и филигранными гнездами с печеньем и карамелью, тысяча и одна сахар-
ная восточная миниатюра, скорее уместная в арабских гаремах, чем на торжествах по случаю
страстей Господних.
– Помню, мама рассказывала мне про пасхальные сладости.
У нас не хватало денег на изящные лакомства, но у меня всегда был свой cornet-surprise –
бумажный пакет с моими пасхальными подарками: монетками, бумажными цветами, раскра-
шенными яркой эмалью вареными яйцами, коробочкой из папье-маше, разрисованной цвет-
ными цыплятами, зайчиками и смеющимися детьми среди лютиков, одной и той же коробочкой
каждый год, в которой я старательно копила на следующий праздник крошечные шоколадки в
целлофане, чтобы потом подолгу с наслаждением смаковать их одну за одной темными незна-
комыми ночами, застававшими нас на пути между большими городами; смаковать, глядя на
мерцающие блики неоновых вывесок сквозь щели жалюзи и слушая в темной тиши медленное
и, казалось, вечное мамино дыхание.
– Она говорила, что в канун Страстной пятницы колокола ночью тайком покидают свои
колокольни и церковные башни и на волшебных крыльях летят в Рим.
Мальчик кивнул, скривив губы в эдакой циничной усмешке недоверчивого подростка.
– Их встречает Папа Римский в бело-золотых одеждах, в митре, с золоченым жезлом. И
они выстраиваются перед ним в ряд – большие колокола и маленькие, clochettes, и bourdons,
колокольчики и куранты, carrillons u chimes, do-si-do-mi-sols – и терпеливо ждут, когда он
дарует им свое благословение.
Моя мать знала множество нелепых детских сказок, от которых у нее самой глаза заго-
рались восторгом. Ей доставляли удовольствие любые выдумки и предания – про Иисуса, про
Остару, про Али-Бабу, и в ее сознании грубая ткань народных поверий всякий раз превра-
щалась в сверкающую парчу занимательных историй, которые она сама принимала за непре-
ложную истину. Исцеление магическим кристаллом, путешествия в астрал, похищения людей
инопланетянами, самовозгорания – моя мать во все это верила или притворялась, что верит.
– И Папа до глубокой ночи благословляет их одного за другим, а тысячи опустевших
колоколен Франции в ожидании их возвращения молчат до самого пасхального утра.
59
Д.  Харрис.  «Шоколад»

И я, ее дочь, с вытаращенными глазенками внимала пленительным апокрифам о Митре,


о Бальдре Прекрасном и Осирисе, о Кецалькоатле, о летающем шоколаде и коврах-самолетах,
о трехликой богине и полной чудес хрустальной пещере Аладдина и о пещере, где на третий
день воскрес Иисус Христос, аминь, абракадабра, аминь.
– И слова благословения превращаются в шоколадки всех на свете форм и видов, и коло-
кола переворачиваются, чтобы принять их в себя и отнести домой, а потом всю ночь летят
и в пасхальное воскресенье, достигнув своих башен и колоколен, вновь переворачиваются и
начинают звонить, делясь своей радостью…
Колокола Парижа, Рима, Кельна, Праги. Перезвон с утра, набат траура, они размечали
перемены в годы наших скитаний. Пронзительный трезвон пасхальных колоколов до сих пор
болью отзывается в ушах.
– И шоколадки летят над полями и городами, а потом вываливаются из звонящих коло-
колов. Некоторые падают и разбиваются. Но дети высоко на деревьях строят гнезда и ловят в
них падающие яйца, пралине, шоколадных курочек и кроликов, зефир и миндаль…
Жанно поворачивается ко мне, оживившись, широко улыбается.
– Круто!
– Вот почему на Пасху вам дарят шоколад.
– Сделайте это! Пожалуйста, сделайте! – неожиданно с силой и благоговением произно-
сит он.
– Что сделать? – спрашиваю я, ловко обваливая трюфели в какао-порошке.
–  Ну это! Пасхальную сказку. Это же будет так здорово… колокола, Папа Римский и
все такое… Можно устроить праздник шоколада… на целую неделю… И у нас тоже были бы
гнезда… и мы бы искали пасхальные яйца… и… – Он взволнованно умолкает и настойчиво
тянет меня за рукав. – Мадам Роше… пожалуйста…
Анук за его спиной пристально смотрит на меня. За ней десять чумазых мордочек шеве-
лят губами в беззвучной мольбе.
– Grand Festival du Chocolat.
Я раздумываю. Через месяц зацветет сирень. Я всегда делаю для Анук гнездышко с
яйцом, на котором серебряной глазурью пишу ее имя. Этот праздник мог бы стать нашим лич-
ным триумфом, наглядным свидетельством того, что городок принял нас. Идея для меня не
нова, но в устах этого мальчика она звучит почти как свершившийся факт.
– Нужны афиши, – говорю я будто бы с сомнением.
– Мы напишем! – первой предлагает Анук.
Ее лицо пылает возбуждением.
– И флаги… знамена…
– Вымпелы…
– И шоколадный Иисус на кресте с…
– Папа Римский из белого шоколада…
– Шоколадные барашки…
– Будем катать с горки крашеные яйца, искать сокровища…
– Пригласим всех, это будет…
– Круто!
– Как круто…
Я смеюсь, машу руками, призывая к молчанию. С моих пальцев летит едкая шоколадная
пудра.
– Афиши за вами, – говорю я. – Остальное предоставьте мне.
Анук бросается ко мне, раскинув руки. От нее пахнет солью, дождем, кисловато разит
почвой и тиной, в спутанных волосах блестят капельки воды.

60
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Пойдемте в мою комнату! – кричит она мне в ухо. – Можно, maman, да? Скажи, что
можно! Мы начнем прямо сейчас. У меня есть бумага, карандаши…
– Можно, – говорю я.
Спустя час витрину украшает огромный плакат – эскиз Анук в исполнении Жанно. На
нем крупными неровными зелеными буквами выведено:
GRAND FESTIVAL DU CHOCOLAT
В «НЕБЕСНОМ МИНДАЛЕ»
Открытие состоится
в пасхальное воскресенье
ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ!
НАЛЕТАЙ, ПОКА НЕ КОНЧИЛОСЬ!!!
Вокруг текста резвятся причудливые существа. Фигура в сутане и высокой короне – я
так понимаю, Папа Римский. У ног его толпятся наклеенные колокола из бумаги. Все колокола
улыбаются.

Почти всю вторую половину дня я обрабатываю новую партию брикетов шоколадной гла-
зури и украшаю витрину. Трава – толстый слой зеленой папиросной бумаги. Цветы – бумажные
нарциссы и маргаритки. К оконной раме пришпилены поделки Анук. Скалистый склон горы
сооружен из жестяных банок из-под какао-порошка, выкрашенных в зеленый. Склон покрыт
мятым целлофаном, изображающим наледь. Мимо змейкой вьется, убегая в долину, синяя
шелковая лента реки, на которой мирно восседают, не отражаясь в воде, плавучие дома. А
внизу процессия шоколадных фигурок: кошки, собаки, кролики, кто с глазами-изюминами,
кто с розовыми марципановыми ушками, хвосты из лакричника, в зубах сахарные цветочки…
И мыши. Мыши, где только можно. На косогорах, в укромных уголках, даже на палубах плаву-
чих домов. Розовые и белые мышки из засахаренного арахиса, из шоколада всех цветов, пест-
рые, отлитые под мрамор мышки с трюфелями и мараскином, изящно подкрашенные мышки,
пятнистые мышки в сахарной глазури. А над ними возвышается во всем своем великолепии
Крысолов. На нем красно-желтый наряд, в одной руке дудочка из ячменного сахара, в другой
– шляпа. У меня на кухне сотни формочек: тонкие пластмассовые – для яиц и фигурок, кера-
мические – для рельефов и шоколадных конфет с ликером. Я могу воссоздать любую гримасу
на полой шоколадной скорлупке, потом узкой трубочкой выдавливаю волосы и прочие детали.
Туловище, руки и ноги я отливаю отдельно, проволокой и расплавленным шоколадом скреп-
ляю в цельный силуэт… Осталось только приодеть фигурку: красный плащ из марципана, такая
же рубаха с поясом и шляпа с длинным пером, подметающим землю у его ног в сапогах. Мой
Крысолов немного похож на Ру – такой же рыжий, в таком же пестром наряде.
Витрина получилась привлекательной, но мне хочется еще подзолотить ее, и я, не в силах
устоять перед искушением, закрываю глаза, озаряя свое творение радушным золотистым теп-
лом. Воображаемая вывеска сверкает призывно, как огонь маяка: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.
Что в этом плохого? Я хочу подарить людям счастье. И сознаю, что этим гостеприимным
кличем бросаю вызов Каролине Клермон, стремящейся изгнать из городка скитальцев; но я,
довольная, не нахожу в том вреда. Я хочу, чтобы они пришли. Со дня нашего разговора я порой
мельком видела их на улице, но они вели себя как бродячие собаки в больших городах, что
роются в мусоре и не подпускают к себе никого, – все время настороже, ловко уклонялись от
столкновений с кем бы то ни было. Чаще мне попадался на глаза их Крысолов, их посол Ру –
обычно с коробками или пакетами продуктов, – иногда Зезет, худенькая девушка с проколотой
бровью. Накануне вечером двое ребятишек пытались торговать лавандой у церкви, но Рейно
их прогнал. Я окликнула детей, хотела зазвать к себе, но они были слишком недоверчивы –
лишь настороженно покосились на меня и со всех ног помчались с холма в Марод.

61
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Поглощенная своими планами и украшением витрины, я потеряла счет времени. Анук


на кухне сделала друзьям бутерброды, и они всей гурьбой вновь исчезли в направлении реки.
Я включила радио и замурлыкала себе под нос, аккуратно укладывая шоколад в пирамиды.
В пещере волшебной горы мерцают несметные сокровища: разноцветные горки кристалличе-
ского сахара, засахаренные фрукты, конфеты. За горой, укрытые от света ее невидимым скло-
ном, лежат сладости на продажу. В сущности, пора уже готовиться к Пасхе: наверняка покупа-
телей прибавится. Хорошо, что в холодном подвале есть где хранить припасы. Нужно заказать
подарочные упаковки, ленты, целлофан и отделку.
В пылу работы я не сразу заметила, как в полуоткрытую дверь вошла Арманда.
–  Ну-ну, привет,  – отрывисто, как всегда, поздоровалась она.  – Вот, захотелось опять
отведать твоего фирменного шоколада, но ты, вижу, занята.
Я осторожно выбралась из витрины.
– Вовсе нет. Я ждала вас. К тому же я почти закончила, да и спина у меня разламывается.
– Что ж, если не помешаю…
Она держалась иначе. Голос по-особому бодрый, в манерах – напускная беспечность,
чтобы скрыть напряжение. На ней черная соломенная шляпка, украшенная лентой, и плащ,
тоже черный, но менее поношенный.
– Сегодня вы на редкость элегантны, – заметила я.
Арманда отрывисто хохотнула.
– Такого о себе я давненько не слышала. – Она ткнула пальцем в один из табуретов. –
Как думаешь, сумею я взобраться на него, не сломав ногу?
– Давайте я вам лучше кресло из кухни принесу, – предложила я, но старушка остановила
меня властным жестом.
– Чепуха! – Она взглядом смерила табурет. – В молодости я очень даже ловко лазила. –
Она задрала длинные юбки, открыв моему взору тяжелые ботинки и плотные серые чулки. –
В основном по деревьям. Залезала и швыряла сверху ветки на головы прохожим. Ха!
Опираясь на прилавок, она взобралась на табурет и удовлетворенно крякнула. Из-под
черной юбки на мгновение взметнулось что-то пугающе алое.
Нелепо довольная собой, Арманда умостилась на табурете и разгладила на коленях пла-
тье, из-под которого выглядывал краешек красной нижней юбки.
– Исподнее из красного шелка, – усмехнулась она, заметив мой удивленный взгляд. –
Наверное, думаешь, что я – старая дура. А мне нравится это белье. Я уже так долго хожу в
трауре… как только надену что-нибудь приличное, сразу кто-то умирает. Поэтому я, кроме
черного, ничего теперь и не ношу. – Она засмеялась. – А вот нижнее белье – другое дело. –
Она заговорщицки понизила голос. – По почте выписала из самого Парижа. Заплатила целое
состояние. – Арманда затряслась в беззвучном смехе. – Ну что, шоколад-то будет?
Я приготовила крепкий черный шоколадный напиток и, памятуя о ее диабете, лишь
самую малость сдобрила его сахаром. Арманда, видя, как я мнусь, с упреком ткнула пальцем.
– Никаких ограничений! – распорядилась она. – Готовь, как полагается. Чтоб шоколадная
стружка была, и ложечка для сахара, и все такое. Или ты тоже, как остальные, считаешь, что
я выжила из ума? Я что, похожа на дряхлую старуху?
Я поспешила уверить ее в обратном.
– Тогда ладно. – Она с видимым наслаждением глотнула крепкий сладкий напиток. –
Вкусно. Очень вкусно. Должно быть, бодрящий, да? Стимулятор – так они называются?
Я кивнула.
– Да еще, говорят, афродизиак, – добавила Арманда, проказливо поглядывая на меня
над чашкой. – Мужчинам, что сидят в кафе, я бы посоветовала не терять бдительности. Любви
все возрасты покорны!

62
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Она пронзительно рассмеялась. Она была взвинчена, когтистые руки дрожали.


Несколько раз она хваталась за свою шляпку, якобы ее поправляя.
Я украдкой под прилавком глянула на часы, но Арманда заметила.
– Не надейся, что он объявится, – бросила она. – Этот мой внук. Я все равно его не жду.
Каждый жест отрицал ее слова. Жилы на ее горле вздулись, как у старой танцовщицы.
Мы поболтали о пустяках, обсудили ребячью идею о празднике шоколада – Арманда
закатывалась смехом, когда я рассказывала ей об Иисусе и Папе Римском из белого шоколада, –
поговорили о речных цыганах. Судя по всему, Арманда сама, на свое имя, заказала для них
провизию. К великому негодованию Рейно. Ру предложил заплатить наличными, но она пред-
почла, чтобы он залатал ей течь в крыше. Жорж Клермон будет в бешенстве, с озорной усмеш-
кой доложила она.
– Он думает, будто, кроме него, мне не на кого положиться, – злорадствовала Арманда. –
Такой же противный, как она, тоже вечно скулит об упадке, о сырости. Хотят выжить меня
из дома, вот к чему клонят. Хотят, чтобы я променяла свой чудесный домик на какой-нибудь
мерзкий приют для престарелых, где даже в туалет нужно отпрашиваться! – возмущалась она,
гневно сверкая глазами. – Ничего, я им покажу. Ру прежде был строителем, до того как стал
речным бродягой. Он с друзьями из моего дома конфетку сделает. И уж лучше честно запла-
тить чужим, чем позволить этому недоумку чинить мою крышу бесплатно.
Дрожащими руками она опять поправила шляпу.
– Я, знаешь ли, вовсе его не жду.
Это она не про зятя. Я глянула на часы. Двадцать минут пятого. Уже темнело. А ведь
я была так уверена… Вот к чему приводит вмешательство в чужие дела, ругала я себя. Как
просто сделать больно – себе и другим.
– Я и не думала, что он придет, – продолжала Арманда все тем же бодрым безапелляци-
онным тоном. – Она уж об этом позаботилась. Растолковала мальчику, что к чему. – Старушка
начала слезать с табурета. – Я и так отняла у тебя кучу времени. Должно быть…
– Б-бабушка.
Арманда резко обернулась, чудом не опрокинувшись с табурета. В дверях стоял ее внук.
На нем джинсы и синяя спортивная фуфайка, на голове – мокрая бейсболка. В одной руке
маленькая потрепанная книжка в твердом переплете. Голос тихий и робкий:
– Мне пришлось д-дождаться, когда м-мама уйдет. Она в п-парикмахерской. Вернется
к шести.
Арманда впилась в него взглядом. Они не коснулись друг друга, но мне показалось, будто
между ними сверкнул электрический разряд. Слишком сложный букет, мне не разобраться,
но я различила тепло, гнев, смущение, угрызения совести… и за всем этим – притаившуюся
нежность.
– Ты же вымок до нитки. Пойду приготовлю питье.
Я направилась в кухню. Едва я удалилась, голос мальчика вновь зазвучал – тихо и нере-
шительно.
– Спасибо за к-книгу, – сказал он. – Я принес ее с собой.
Он держал книжку, словно белый флаг. Потрепанный томик, как и всякая книга, кото-
рую с любовью читают и перечитывают. Это не укрылось от внимания Арманды, и черты ее
смягчились.
– Прочти свое любимое, – попросила она.
Я возилась на кухне, наливая шоколад в два высоких бокала, смешивая сливки и ликер
«Калуа», гремя горшками и бутылками, чтобы у бабушки с внуком создалась иллюзия уеди-
нения, и слушала, как мальчик декламирует – поначалу скованно, затем голос обрел силу и
ритмичность. Слов я не различала, но издали казалось, будто он то ли молится, то ли обличает.
Я отметила, что, читая стихотворение, мальчик не заикается.
63
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Я осторожно поставила на прилавок два бокала. При моем появлении Люк умолк на полу-
слове, глядя на меня с вежливым недоверием из-под челки, словно пугливый пони. Он цере-
монно поблагодарил меня и пригубил бокал – больше с опаской, чем с удовольствием.
– Вообще-то мне это н-нельзя, – неуверенно произнес он. – Мама г-говорит, у меня от
ш-шоколада высыпают п-прыщи.
– А я от него, того и гляди, подохну, – сострила Арманда.
При виде выражения лица внука она рассмеялась.
– Да будет тебе, парень. Неужели ты веришь всему, что говорит мать? Или она до того
промыла тебе мозги, что у тебя не осталось и крупицы здравого смысла, унаследованного от
меня?
Люк растерялся.
– Я… просто это о-она так г-говорит, – запинаясь, повторил он.
Арманда покачала головой.
– Если мне захочется послушать Каро, я назначу ей встречу, – заявила она. – А вот тебе-
то самому есть что сказать? Ты ведь умный парень – во всяком случае, когда-то был не глуп.
Ты сам что думаешь?
Люк глотнул из бокала.
– Думаю, она, возможно, преувеличивает. – Он едва заметно улыбнулся. – Ты з-здорово
выглядишь.
– И как видишь, без прыщей, – сказала Арманда.
От неожиданности мальчик рассмеялся. Так он мне нравился больше. Глаза вспыхнули
зеленым, на губах заиграла озорная улыбка – как ни странно, такая же, как у его бабушки. Он
по-прежнему держался скованно, но под чопорностью я уже видела живой ум и отточенное
чувство юмора.
Люк допил шоколад, но от пирога отказался, хотя Арманда съела целых два куска. Сле-
дующие полчаса они мило беседовали, а я, чтобы их не смущать, притворялась, что занята. Раз
или два я ловила его взгляд, наблюдавший за мной с настороженным любопытством, но едва
я оборачивалась, мальчик тут же отводил глаза. Я предоставила их самим себе.

В половине шестого они попрощались. О следующем свидании разговора не было, но


расстались они непринужденно – явно оба подумывают об очередной встрече. Меня слегка
удивило, что в них так много общего. Они вели себя одинаково, кружа друг возле друга с осто-
рожностью друзей, воссоединившихся после долгих лет разлуки. Те же повадки, тот же прямой
взгляд, схожесть черт – скошенные скулы и заостренные подбородки. Когда лицо мальчика
застывало, это сходство не так бросалось в глаза, но, оживляясь, он становился поразительно
похож на бабушку, и главное – с его лица сползала столь ненавистная ей холодная учтивость.
Глаза Арманды сияли из-под шляпы. Люк расслабился и почти не заикался; казалось, он про-
сто чуть растягивает слова. Я заметила, что мальчик замешкался на выходе – очевидно, решал,
должен ли поцеловать бабушку. Возобладала подростковая нелюбовь к физическому выраже-
нию чувств. Он нерешительно махнул на прощание и вышел.
Арманда, раскрасневшаяся от триумфа, повернулась ко мне. Мгновение ее лицо свети-
лось любовью, надеждой, гордостью. Но через секунду она уже овладела собой, к ней верну-
лась сдержанность, что объединяет ее с внуком. Напустив на себя беспечность, она ворчливо
произнесла:
– Мне было очень приятно, Вианн. Пожалуй, еще как-нибудь зайду. – Потом, глядя в
упор, она коснулась моей руки. – Мы встретились только благодаря тебе. Сама я бы никогда
не придумала, как это сделать.
Я пожала плечами.
64
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Рано или поздно вы бы встретились и без меня. Люк уже не ребенок. Пора учиться
быть самостоятельным.
– Нет, это твоя заслуга, – упрямо сказала она, качая головой. Я стояла близко и ощущала
аромат ее духов – ландыш. – Ветер дует иначе с тех пор, как ты поселилась здесь. Я и сейчас
это чувствую. И не только я. Весь город проснулся, жужжит, как улей. Вжих!
Она довольно хохотнула.
– Я ведь ничего особенного не делаю, – возразила я, тоже рассмеявшись. – Шиву, никого
не трогаю. Продаю шоколад. Просто живу.
Я смеялась, но мне было неловко.
– Это не имеет значения, – отвечала Арманда. – Все равно это делаешь ты. Посмотри,
сколько всего изменилось: я, Люк, Каро, люди на реке… – она дернула головой в направлении
Марода, – даже этот, в своей башне из слоновой кости на той стороне площади. Мы все меня-
емся. Мы ожили. Как старые часы, которые долгие годы показывали одно и то же время.
Почти дословно мои мысли недельной давности. Я энергично помотала головой.
– Я тут ни при чем. Это его работа. Рейно. Не моя.
На задворках сознания внезапно всплыл образ, точно карту перевернули: Черный Чело-
век в часовой башне раскручивает часовой механизм, все быстрее, быстрее, боем извещая о
переменах и выдворяя нас из города… И вместе с этой тревожной картиной возникло другое
видение: старик в кровати с трубочками в носу и руках, над ним стоит Черный Человек, то ли
горюя, то ли торжествуя, а у него за спиной пылает огонь…
– Это его отец? – спросила я первое, что пришло в голову. – Старик, которого он наве-
щает. В больнице. Кто он?
Арманда удивленно воззрилась на меня.
– Откуда ты знаешь?
– Иногда у меня возникают… предчувствия… про некоторых людей.
Мне почему-то не хотелось признаваться, что я гадаю на шоколаде, не хотелось произ-
носить слова, к которым приучила меня мать.
– Предчувствия.
Арманду распирало любопытство, но она не стала допытываться.
–  Значит, старик существует?  – Мне не давала покоя мысль, что я коснулась чего-то
важного. Может, это мое оружие в тайной борьбе с Рейно. – Кто он? – не сдавалась я.
Арманда пожала плечами.
– Да так, тоже священник, – презрительно ответила она, положив конец расспросам.

65
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
16
 
26 февраля, среда
Утром, открывая магазин, я увидела у входа Ру. На нем джинсовый комбинезон, волосы
на затылке стянуты в хвостик. Должно быть, он ждал уже некоторое время: на волосах и плечах
блестели капельки осевшего утреннего тумана. Он изобразил некое подобие улыбки и через
мое плечо заглянул в шоколадную, где играла Анук.
– Привет, маленькая незнакомка, – поздоровался он с ней и улыбнулся, на этот раз по-
настоящему, отчего его недоверчивое лицо на мгновение просияло.
– Входи. – Я поманила его внутрь. – Надо было постучать. Я же не видела, что ты здесь
стоишь.
Ру буркнул что-то с сильным марсельским акцентом и, тушуясь, нерешительно пересту-
пил порог. Двигался он с некоей странной грациозной неуклюжестью, будто стены его стес-
няли.
Я налила ему в высокий бокал горький шоколад, приправленный ликером «Калуа».
– Мог бы и друзей своих привести, – вскользь отметила я.
В ответ он пожал плечами. Я видела, что он осматривается – подозрительно, но с инте-
ресом, – отмечая каждую деталь.
– Присаживайся.
Я показала на табуреты у прилавка. Ру мотнул головой.
– Спасибо. – Он глотнул из бокала. – Вообще-то я пришел спросить, не согласитесь ли
вы помочь мне. Нам. – Голос смущенный и одновременно сердитый. – Речь не о деньгах, –
быстро добавил он, чтоб я не успела и слова вставить. – Мы за все заплатим. У нас трудности…
организационные.– Он глянул на меня в невнятном гневе. – Арманда… мадам Вуазен… ска-
зала, что вы поможете.
Он начал рассказывать, а я слушала, не перебивая, время от времени подбадривая его
кивком. Как выяснилось, я ошибалась, сочтя его косноязычным: просто ему была глубоко нена-
вистна роль просителя. Говорил Рус сильным акцентом, но грамотно, как образованный чело-
век. Он пообещал Арманде, что починит ей крышу, рассказал он. Работа несложная, займет
дня два, не больше, однако, к несчастью, доски, краску и прочие материалы в городе можно
приобрести только у одного продавца – Жоржа Клермона, а тот наотрез отказался их продать и
Ру, и самой Арманде. Если маме нужно починить крышу, пускай обратится к нему, а не к кучке
нечистых на руку проходимцев. Сам он годами просит – умоляет, – чтобы она позволила ему
отремонтировать ее дом бесплатно. Пустишь в дом цыган, и бог весть что может произойти.
Исчезнут и ценности, и деньги… Уж сколько раз бывало, что пожилых женщин избивали, а
то и убивали ради их скудных пожитков. Нет, это полный абсурд, и как человек совестливый,
он не может допустить…
– Лицемерный козел, – выругался Ру. – Ведь он ничего о нас не знает, ничего! Послушать
его, так все мы воры и убийцы. Я всегда плачу за себя. В жизни не попрошайничал. Всегда
работаю…
– Выпей еще шоколада, – мягко предложила я, наполняя ему бокал. – Не все мыслят так,
как Жорж и Каролина Клермон.
– Знаю.
Весь будто ощетинился, скрестил руки на груди.
– Я иногда прошу Клермона починить мне что-нибудь, – продолжала я. – Скажу ему, что
хочу кое-что отремонтировать. Если дашь мне список материалов, я все достану.
– Я заплачу, – вновь подчеркнул Ру, словно это вопрос, который невозможно переоце-
нить. – Деньги – не проблема.
66
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Разумеется.
Он немного успокоился и отхлебнул шоколада, пожалуй впервые оценив вкус. Лицо его
внезапно озарила обаятельная улыбка.
–  Она очень добра к нам, Арманда,  – сказал он.  – Заказала провизию, лекарства для
малыша Зезет. Вступилась за нас, когда опять этот ваш каменнолицый священник явился.
– Он не мой священник, – быстро вставила я. – В его представлении я, как и вы, – опасное
зло для Ланскне.
Ру уставился на меня в изумлении.
– Серьезно, – подтвердила я. – По-моему, он считает, что я тут всех разлагаю. Каждую
ночь шоколадные оргии. Неумеренность плоти, когда всякий порядочный человек должен быть
в постели, в одиночестве.
Его глаза такого же неопределенного оттенка, как городское небо в дождь. Когда он сме-
ется, в них мерцают коварные искорки. Анук, сидевшая тихо как мышка, что было ей отнюдь
не свойственно, мгновенно подхватила его смех.
– А ты разве завтракать не хочешь? – пропищала она. – У нас есть pain au chocolat. Круас-
саны у нас тоже есть, но pain au chocolat вкуснее.
Ру мотнул головой.
– Нет, спасибо.
Я поставила перед ним тарелку с куском пирога.
– За счет заведения. Попробуй. Я сама пеку.
Очевидно, это было неосмотрительно с моей стороны. Он опять замкнулся, улыбка испа-
рилась, сменившись знакомым напускным безразличием.
– Я в состоянии заплатить, – с вызовом отвечал он. – У меня есть деньги.
Он вытащил из кармана комбинезона горсть монет. Они покатились по прилавку.
– Убери, – распорядилась я.
– Я же сказал: я могу заплатить, – вспылил он. – Я не нуждаюсь…
Я накрыла его ладонь своей. Он попытался отдернуть руку, но потом встретился со мной
взглядом.
– Никто ни в чем не нуждается, – ласково произнесла я, сообразив, что своим дружелю-
бием задела его гордость. – Я ведь сама тебя пригласила. – Он по-прежнему смотрел на меня
враждебно. – Я всех угощала. Каро Клермон. Гийома Дюплесси. Даже Поля-Мари Муската,
который выдворил тебя из кафе. – Я помолчала, давая ему возможность осмыслить мои слова. –
И никто не отказывался. Почему ты считаешь, что вправе отвергнуть мое гостеприимство?
Или ты какой-то особенный?
И тогда он устыдился своей вспышки. Промямлил что-то невнятно себе под нос. Потом
вновь посмотрел мне в глаза и улыбнулся.
– Извини, – сказал он. – Я просто не так понял. – Помедлив сконфуженно, он наконец
взял пирог. – Но в следующий раз я жду вас в своем доме, – решительно заявил он. – И я буду
глубоко оскорблен, если ты не придешь.

Потом Ру держался нормально, гораздо свободнее. Мы поговорили на нейтральные темы,


но вскоре он разоткровенничался. Я узнала, что он жил на воде уже шесть лет, поначалу один,
потом нашел себе спутников. Раньше был строителем и теперь зарабатывал на жизнь, выполняя
ремонтные работы, а летом и осенью убирая урожай. Очевидно, к бродячему образу жизни его
вынудили какие-то неприятности, но я понимала, что пытать его не следует.
С появлением моих первых завсегдатаев он тут же засобирался. Гийом вежливо попри-
ветствовал его, Нарсисс дружелюбно кивнул, но все же мне не удалось убедить Ру остаться и
поговорить с ними. Он запихнул в рот остатки пирога и прошествовал за дверь с надменным
равнодушием, которое, как ему казалось, при чужаках уместнее всего.
67
Д.  Харрис.  «Шоколад»

У двери он, словно опомнившись, обернулся.


–  Не забудь про приглашение. В субботу, в семь вечера. И маленькую незнакомку не
забудь привести.
С этими словами он вышел, не успела я его поблагодарить.

Гийом дольше обычного пил свой бокал шоколада. Нарсисса сменил Жорж, затем
Арнольд пришел купить три трюфеля, пропитанные шампанским, – он всегда покупал три трю-
феля со вкусом шампанского и при этом виновато тупился, скрывая собственное нетерпение, –
а Гийом все сидел и сидел на своем обычном месте, и с лица его не сходила тревога. Несколько
раз я пыталась его разговорить, но он вежливо отделывался односложными фразами, думая о
своем. Под его табуретом неподвижно лежал вялый Чарли.
– Вчера я беседовал с кюре Рейно, – наконец произнес Гийом, да так неожиданно, что я
вздрогнула. – Спросил его, как поступить с Чарли.
Я вопросительно взглянула на него.
– Ему трудно понять, – продолжает Гийом, как всегда негромко, но внятно. – Он думает,
я упрямлюсь, отказываясь слушать ветеринара. Хуже того, он считает меня глупцом. В конце
концов, Чарли ведь не человек.
Он замолчал. Я слышу, как он тяжело сглатывает, пытаясь совладать со своим горем.
– Что, он совсем плох?
Ответ я уже знала. Гийом посмотрел на меня печально.
– Видимо, да.
– Понятно.
Гийом машинально нагнулся и почесал Чарли за ухом. Пес безучастно взмахнул хвостом
и тихо заскулил.
– Хороший пес. – Гийом растерянно улыбнулся мне. – Кюре Рейно неплохой человек.
Он не хотел быть жестоким. Но сказать так… такие слова…
– Что он сказал?
Гийом пожал плечами.
– Что я из-за своего пса на много лет стал всеобщим посмешищем. Что ему все равно,
как я живу, но нужно быть круглым идиотом, чтобы нянчиться с собакой, будто это дитя малое,
и тратить деньги на бесполезное лечение.
Во мне заклокотал гнев.
– Какая мерзость!
Гийом покачал головой.
– Просто ему трудно понять, – повторил он. – Он не любит животных. А мы с Чарли
уже так давно вместе… – У него на глаза навернулись слезы, и Гийом, чтобы скрыть их, резко
тряхнул головой. – Я иду к ветеринару. Вот только допью шоколад. – Его бокал уже двадцать
минут как пуст. – Ведь это не обязательно делать сегодня, правда? – В голосе отчаяние. – Он
еще довольно энергичен. И ест лучше в последнее время, я же вижу. Кто меня заставит? –
Теперь он говорил как капризный ребенок. – Я пойму, когда придет время. Пойму.
У меня нет слов, что облегчили бы его страдания. И все же я попыталась помочь. Я
нагнулась и погладила Чарли. Под моими пальцами – кожа да кости. Некоторые смертельные
болезни поддаются лечению. Разогревая пальцы, я осторожно ощупывала больное место, мыс-
ленно рассматриваю. Опухоль увеличилась. Я понимала, что Чарли обречен.
– Это твой пес, Гийом, – сказала я. – Тебе виднее.
–  Совершенно верно.  – Его лицо на миг просветлело.  – Лекарства снимают боль. Он
больше не скулит по ночам.
Я вспомнила мать в последние месяцы. Мертвенно-бледное лицо, обесцвеченная кожа,
плоть тает с каждым днем, обнажая хрупкую красоту выпирающей кости. Лихорадочный блеск
68
Д.  Харрис.  «Шоколад»

в глазах – «Флорида, дорогая, Нью-Йорк, Чикаго, Большой каньон… мы еще столько всего не
видели!» – слезы украдкой по ночам. «Когда-то нужно остановиться, – уговаривала я. – Это
бессмысленно. Ищешь себе оправданий, выдумываешь цели на сейчас, лишь бы дожить до
конца недели. И в итоге становится ясно, что страдаешь-то прежде всего оттого, что утратила
достоинство. Нужно сделать передышку».
Ее кремировали в Нью-Йорке, пепел развеяли над гаванью. Почему-то нам всегда
кажется, что мы умрем в собственной постели, в окружении близких. Забавно. Ведь так часто
бывает – краткое столкновение, ты в растерянности, и внезапное осознание, и замедленное
паническое бегство, а за спиной встает солнце, точно маятник раскачивается, как от него ни
беги.
– Будь у меня выбор, я предпочла бы такую смерть. Безболезненный укол. В присутствии
доброго друга. Все лучше, чем ночью в одиночестве или под колесами такси на улице, где
никому и дела нет. – Тут я сообразила, что говорю вслух. – Прости, Гийом, – сказала я, увидев
его искаженное лицо. – Это я о своем.
– Ничего страшного, – тихо ответил он, выкладывая монеты на прилавок. – Я уже ухожу.
Одной рукой он взял шляпу, другой подобрал Чарли и вышел, горбясь чуть больше обыч-
ного. Щуплый невзрачный человечек несет то ли пакет с продуктами, то ли старый плащ, то
ли что-то совсем другое.

69
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
17
 
1 марта, суббота
Я слежу за ее лавкой. И понимаю, что занимаюсь этим со дня ее приезда. Смотрю, кто
заходит, кто выходит, кто посещает тамошние секретные сборища. Наблюдаю, как в детстве
наблюдал за осиными гнездами, – завороженно, с отвращением. Поначалу они наведывались
туда украдкой – в сумерках либо рано утром. Под видом обычных покупателей. Выпьют кофе,
купят пакетик изюма в шоколаде для ребятишек. А теперь уже и не притворяются. И цыгане
всюду ходят в открытую, косятся дерзко на мое зашторенное окно. Рыжий с нахальными гла-
зами, тощая девчонка, женщина с обесцвеченными волосами, бритый араб. Она зовет их по
именам – Ру, Зезет, Бланш, Ахмед. Вчера в десять подъехал фургон Клермона со стройма-
териалами – досками, краской, смолой. Водитель молча сгрузил товар у ее порога, она выпи-
сала чек. А потом я видел, как ее бродячие приятели, ухмыляясь во весь рот, взвалили на
плечи ящики, доски и коробки и, хохоча, поволокли в Марод. Одно слово, мошенница. Лгунья.
Зачем-то подстрекает их. Наверняка чтобы унизить меня. Мне ничего не остается, как хранить
горделивое молчание и молиться о ее падении. Но как же она мне мешает! Мне уже пришлось
разбираться с Армандой Вуазен, закупавшей для них продукты. Но я спохватился слишком
поздно. Речные цыгане успели запастись провизией на две недели. Из Ажена, который выше
по реке, они привозят хлеб и молоко. Я исхожу желчью при мысли, что они могут задержаться
надолго. Но как тут быть, когда в приятелях у них такие люди? Ты бы нашел выход, père. Если
б только ты мог дать мне совет. Я знаю, ты не стал бы уклоняться от своего долга, даже наи-
неприятнейшего.
Если б ты сказал мне, как поступить. Хотя бы пальцами шевельнул. Или подмигнул. Хоть
как-то дал знать. Дал понять, что я прощен. Нет? Ты неподвижен. Лишь тяжко дышит за тебя
прибор – вшш-памп, – наполняет воздухом твои атрофированные легкие. Я знаю, однажды ты
очнешься, исцеленный и безгрешный, и мое имя будет первым словом, кое ты произнесешь.
Как видишь, я верю в чудеса. Я, прошедший огонь. Искренне верю.

Сегодня я решил поговорить с ней. Разумно, без взаимных упреков, как отец с дочерью.
Мне казалось, она должна понять. Наше знакомство началось не очень удачно. Я надеялся,
мы сможем начать заново. Видишь, père, я был готов проявить великодушие. Готов понять.
Однако, приблизившись к шоколадной, я увидел в окно, что у прилавка стоит бродяга Ру. Его
светлые глаза воззрились на меня с насмешливым презрением – такие типы иначе и не смотрят.
В руке бокал с каким-то питьем. Грязный комбинезон, длинные распущенные волосы.
Явно опасный громила, и меня на секунду охватила тревога за эту женщину. Неужто она не
сознает, какую угрозу навлекает на себя, общаясь с такими людьми? Неужто ей не страшно за
себя, за свое дитя? Я уже хотел было пойти прочь, но мое внимание привлек плакат в витрине.
С минуту я делал вид, будто рассматриваю его, а сам тайком с улицы наблюдал за ней, за ними
обоими. На ней платье, ткань винного цвета, волосы распущены. До меня доносился ее смех.
Я опять обратил взгляд на плакат. Он написан неровным детским почерком.
GRAND FESTIVAL DU CHOCOLAT
В «НЕБЕСНОМ МИНДАЛЕ»
Открытие состоится
в пасхальное воскресенье
ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ!

70
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Я перечитал текст, во мне закипало возмущение. Из шоколадной по-прежнему доносился


ее голос и звяканье стекла. Увлеченная разговором, она еще не замечала меня, стояла спиной к
двери, вывернув ступню, как танцовщица. В лодочках на босу ногу, без каблуков и с бантиками.
Открытие состоится
в пасхальное воскресенье
Теперь мне все ясно.
Коварство, ее проклятое коварство. Должно быть, она изначально это планировала, этот
праздник шоколада, хотела устроить его одновременно с самой священной из церковных цере-
моний. Наверное, вынашивала идею с самого карнавала, с самого приезда – чтобы подточить
мой авторитет, высмеять мое учение. Она и ее речные приятели.
Мне следовало тотчас удалиться, но я был слишком зол и, толкнув дверь, переступил
порог шоколадной. Насмешливо звякнули колокольчики, объявляя о моем приходе. Она с
улыбкой повернулась ко мне. Если бы минуту назад я не получил неопровержимых доказа-
тельств подлости ее натуры, я мог бы поклясться, что улыбка искренна.
– Мсье Рейно.
Воздух пропитан густым и жарким запахом шоколада. В отличие от безвкусного порош-
кового, что я пробовал в детстве, этот шоколад источает сочную терпкость, как душистые бобы
на кофейных лотках на рынке, благоухание «Амаретто» и тирамису, дымный жженый аромат
– он проникает мне в рот, у меня текут слюнки. На прилавке дымится серебряный кувшин. Я
вспоминаю, что не завтракал.
– Мадемуазель. – Я стараюсь говорить повелительно, однако гнев сжимает мне горло, и
вместо праведного рева я лишь возмущенно квакаю, как воспитанная лягушка. – Мадемуазель
Роше. – Она смотрит, ждет продолжения. – Я только что ознакомился с вашим объявлением!
– Благодарю, – говорит она. – Вам что-нибудь налить?
– Нет!
– У меня восхитительный chococcino, – соблазняет она, – как раз для вашего слабого
горла.
– У меня не слабое горло!
– Разве? – Голосу нее притворно заботливый. – А мне показалось, вы немного хрипите.
Тогда, может, grand crème? Или мокко?
Усилием воли я беру себя в руки.
– Я не стану вас беспокоить, спасибо.
Рыжий подле нее тихонько хохотнул и сказал что-то на своем мерзком наречии. Руки его
в краске, въевшейся в трещинки и линии на ладонях и костяшках. Я встревожился. Значит, он
работает? На кого? Будь это Марсель, полиция немедленно арестовала бы его за нелегальную
деятельность. При обыске судна наверняка можно обнаружить достаточно улик – наркотики,
краденые вещи, порнографию, оружие,  – чтобы надолго упрятать его за решетку. Но мы в
Ланскне. Только очень серьезное преступление вытащит сюда полицию.
– Я ознакомился с вашим объявлением, – начал я опять, стараясь держаться с достоин-
ством.
Она смотрит на меня с вежливым интересом, а в глазах искрится смех.
– И должен сказать… – тут я кашлянул, поскольку в горле опять скопилась желчь, – дол-
жен сказать, что вы выбрали… вы выбрали весьма неподходящее время для своего… празд-
ника.
– Я выбрала время? – невинно переспрашивает она. – Вы имеете в виду празднование
Пасхи? – Она озорно улыбнулась. – Если не ошибаюсь, церковные праздники в вашей компе-
тенции. Поговорите с Папой Римским.
Я остановил на ней холодный взгляд.

71
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Думаю, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.


Опять тот же вежливый вопросительный взгляд.
–  Праздник шоколада. Приглашаются все.  – Во мне кипящим молоком поднимался
неукротимый гнев. Меня слепила ярость, на мгновение я потерял контроль над собой. С осуж-
дением ткнул в нее пальцем: – Я догадываюсь, зачем вы все это затеяли.
– Позвольте предположить. – Голос у нее мягкий, заинтересованный. – Это враждебный
выпад против вас лично. Злостная попытка расшатать устои католической церкви. – Она рас-
смеялась, и визгливость смеха выдала ее. – Боже упаси, чтобы шоколадная на Пасху торговала
пасхальными яйцами.
Голос дрожащий, почти испуганный, хотя я не понял, чего она боится. Рыжий свирепо
пялился на меня. Она перевела дух; страх, мелькнувший в ее лице, исчез под маской невоз-
мутимости.
– Я уверена, здесь хватит места нам обоим, – ровно произнесла она. – Вы не передумали?
Может, все-таки выпьете шоколада? Я могу объяснить, что…
Я остервенело тряхнул головой, будто пес, которого донимают осы. Ее спокойствие
бесило меня. Я слышал в голове какой-то гул, шоколадная закачалась перед глазами. Сливоч-
ный запах шоколада сводил с ума. Все чувства обострились до предела: я ощущал аромат ее
духов, ласку лаванды, теплое пряное благоухание ее кожи. И смрад болот, одуряющую смесь
мускуса, моторного масла, пота и краски, исходившие от ее рыжего приятеля.
– Я… нет… я… – Будто в ночном кошмаре, я забыл все, что намеревался сказать. Что-то
про уважение, кажется, про общество. Про то, что мы должны действовать заодно, про добро-
детель, порядочность, нравственные принципы. Но у меня кружилась голова, и я просто хватал
ртом воздух. – Я… я…
Меня терзала мысль, что это она наслала на меня порчу, проникла в мое сознание и по
ниточке выдергивает из меня разум…
Она наклонилась ко мне, изображая участие. Вновь накатил ее запах.
– Вам плохо? – Я слышал ее голос будто издалека. – Мсье Рейно, вам плохо?
Дрожащими руками я оттолкнул ее.
– Это ничего. – Наконец-то ко мне вернулся дар речи. – Просто… дурно стало. Ничего.
Желаю хорошего…
Нетвердой походкой я слепо направился к выходу. По лицу мне полоснуло красное саше,
свисающее с дверного косяка. Еще одно свидетельство ее идолопоклонства. Я не могу изба-
виться от мысли, что именно эта нелепая вещица, этот пучок трав и костей, вызвала у меня
недомогание, помутила мой рассудок. Шатаясь, я вывалился на улицу, набрал полные легкие
воздуха.
Едва на голову мне упали капли дождя, разум сразу просветлел, но я продолжал идти.
Все шел и шел.
Я шел не останавливаясь, пока не добрался до тебя, mon père. Сердце гулко колотилось,
по лицу струился пот, но теперь я наконец-то чувствую, что очистился от нее. Вот каково было
тебе, mon père, в тот день в старой канцелярии? У твоего соблазна было такое же лицо?
Одуванчики распространяются, их горькие стебли пробиваются сквозь чернозем, белые
корни уходят вглубь, укрепляются. Скоро они зацветут. Я вернусь домой берегом реки, père,
понаблюдаю за плавучим поселком, что растет с каждым днем, заполоняя разлившийся Танн.
Со времени нашей с тобой последней встречи лодок прибавилось. Река буквально вымощена
ими, и мост не нужен, чтобы перебраться на другой берег.
ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ
Так вот что она замышляет? Хочет собрать здесь бродяг, устроить вакханалию изли-
шеств? Сколько сил мы положили, чтобы истребить последние языческие традиции, père, как

72
Д.  Харрис.  «Шоколад»

проповедовали, как увещевали. Объяснили всем, что значат яйцо и заяц – живучие символы
цепкого язычества. И на время воцарился порядок. Но с ее появлением нужно снова браться
за метлу. На сей раз враг коварнее. И моя паства – доверчивые глупцы – приняла ее, внимает
ей… Арманда Вуазен. Жюльен Нарсисс. Гийом Дюплесси. Жозефина Мускат. Жорж Клермон.
В завтрашней проповеди я назову их имена и имена всех тех, кто внимает ей. Праздник шоко-
лада, скажу я им, – лишь часть одной огромной болячки. Она водит дружбу с речными цыга-
нами. Злостно пренебрегает нашими обычаями и ритуалами. Развращает наших детей. Налицо
все признаки, скажу я им, все признаки ее коварства.
Этот ее праздник обречен. Даже подумать смешно, что он может состояться при такой
оппозиции. Я буду читать проповеди против него каждое воскресенье. Буду называть имена ее
помощников и молиться об их спасении. Цыгане уже посеяли смуту в городе. Мускат жалуется,
что своим присутствием они распугали его клиентуру. В их становище вечно шумят, играет
музыка. Марод превратился в плавучие трущобы. Река загрязнена бензином и мусором. А его
жена, я слышал, приветила их. К счастью, Мускат не робкого десятка. Клермон рассказывал, на
прошлой неделе он живо отправил их восвояси, когда те посмели переступить порог его кафе.
Видишь, père, при всей их браваде они обычные трусы. Мускат перекрыл тропинку из Марода,
чтобы они не шастали мимо. При мысли о том, что они могут учинить насилие, меня пробирает
дрожь ужаса, père, но, с другой стороны, это было бы к лучшему. Тогда я смог бы вызвать
полицию из Ажена. Пожалуй, переговорю еще раз с Мускатом. Он придумает, как поступить.

73
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
18
 
1 марта, суббота
Судно Ру – ближайшее к берегу, пришвартовано чуть поодаль от остальных, напротив
дома Арманды. На носу развешаны бумажные фонарики – точно светящиеся фрукты. Марод
встретил нас острым запахом жареной пищи, что готовится на берегу. Окна Арманды с видом
на реку распахнуты настежь, на воду неровными бликами падает свет из дома. Меня поразило
отсутствие мусора, поразило, как тщательно все отходы сгребаются в металлические контей-
неры, где потом сжигаются. На одной из лодок дальше по реке зазвучала гитара. Ру сидел на
небольшом пирсе и смотрел на воду. Возле него уже собралась группка людей.
Я узнала Зезет, девушку по имени Бланш, араба Махмеда. Рядом кто-то стряпал на пере-
носной жаровне, в которой пылали угли.
Анук тотчас побежала к костру. Я услышала, как Зезет ласково предупредила ее:
– Осторожно, детка, не обожгись.
Бланш протянула мне кружку с теплым пряным вином.
– Попробуй.
Улыбаясь, я взяла вино. Оно приятное, с острым привкусом лимона и мускатного ореха,
и до того крепкое, что перехватило горло.
Впервые за многие недели ночь выдалась ясная, в неподвижном воздухе из наших ртов
вылетают бледные дракончики дыхания. Над рекой висела легкая дымка, в ней тут и там –
огоньки с лодок.
– Пантуфль тоже хочет, – заявила Анук, показывая на кастрюлю с вином.
– Пантуфль? – ухмыльнулся Ру.
– Это ее кролик, – поспешила объяснить я. – Ее… воображаемый друг.
– Я не уверен, что Пантуфлю это придется по вкусу, – говорит он. – Может, лучше налить
ему яблочного сока?
– Я у него спрошу, – сказала Анук.
Ру здесь совсем другой, раскованнее. Его силуэт выделяется в отблесках пламени – над-
зирает за готовкой. Мне запомнились речные раки, разделанные и запеченные на углях, сар-
дины, молодая сахарная кукуруза, сладкий картофель, яблоки в карамели, обваленные в сахаре
и обжаренные в кипящем масле, пышные блины, мед. Мы ели прямо руками из оловянных
тарелок, пили сидр и пряное вино. Несколько ребятишек вместе с Анук играли на берегу.
Пришла Арманда.
– Эх, будь я моложе, – вздохнула она, грея руки над жаровней, – я бы проводила так
каждую ночь. – Она взяла с углей горячую картофелину и, чтобы остудить, ловко покидала с
ладони на ладонь. – Вот о такой жизни я мечтала в детстве. Плавучий дом, куча друзей, гулянья
каждый вечер… – Она бросила на Ру сардонический взгляд и заявила: – Пожалуй, я убежала
бы с тобой. У меня всю жизнь слабость к рыжим мужчинам. Может, я и стара, но, клянусь,
могла бы тебя кое-чему научить.
Ру улыбнулся. Ни тени смущения; он был добродушен, постоянно наполнял кружки
вином и сидром. Чувствовалось, что ему нравится принимать гостей. Он флиртовал с Арман-
дой, щедро осыпая ее комплиментами, от которых она заливалась квакающим смехом. Анук
он научил бросать в реку плоские камешки, чтобы они скакали по воде, а затем показал нам
свой дом, опрятный и чистый, – крошечная кухня, хранилище с запасами воды и провизии,
спальня с плексигласовой крышей.
– Когда я покупал это судно, на него было жалко смотреть, – рассказывал он. – Я его отре-
монтировал, и теперь оно ничем не хуже сухопутных. – Он смущенно улыбнулся. Так обычно

74
Д.  Харрис.  «Шоколад»

улыбаются взрослые, сознаваясь в пристрастии к детским забавам. – Столько труда вложил, и


все ради того, чтобы потом лежать ночью на койке и слушать плеск воды, смотреть на звезды.
Анук не преминула выразить свое одобрение.
– Мне нравится твой дом, – заявила она. – Очень! И он совсем не похож на кучу нав…
нав… или как там говорит мама Жанно.
– На кучу навоза, – подсказал Ру.
Я быстро глянула на него. Он смеялся.
– Нет, мы вовсе не такие плохие, как некоторые думают.
– А мы вообще не считаем тебя плохим! – возмутилась Анук.
Ру в ответ пожал плечами.
Позже была музыка – флейта, скрипка и несколько барабанов, которыми служили жестя-
ные банки и металлические контейнеры для мусора. Анук подыгрывала импровизированному
оркестру на игрушечной дудке. Дети плясали так бешено и так близко к воде, что в конце кон-
цов пришлось их отогнать от реки на безопасное расстояние. В двенадцатом часу мы с дочерью
собрались домой. Анук валилась с ног от усталости, но уходить упорно отказывалась.
– Ты же не навсегда уходишь, – заметил Ру. – Мы будем рады тебя видеть в любое время.
Я поблагодарила его и взяла Анук на руки.
– Пожалуйста.
Он устремил взгляд на склон за моей спиной, и улыбка на его губах дрогнула, между
бровями пролегла складка.
– Что такое?
– Не знаю. Скорей всего, ничего.
Марод – темный район. Единственное светлое место – возле кафе «Республика», где один
на всю округу сияющий фонарь льет сальный желтый свет на узкую тропинку. За кафе улица
Вольных Граждан постепенно переходит в широкий яркий бульвар, обсаженный деревьями.
Ру, прищурившись, по-прежнему смотрел вдаль.
– Показалось, будто кто-то идет с холма, только и всего. Наверное, тени пляшут. Сейчас
никого не видно.
С Анук на руках я стала подниматься по склону. Вслед нам нежно пела каллиопа. Оби-
татели плавучего городка продолжали веселиться. В отблесках угасающего костра вырисовы-
вался силуэт Зезет. Она танцевала на пирсе. У ее ног металась ее тень. Минуя кафе «Респуб-
лика», я заметила, что дверь приоткрыта, хотя света в окнах не было. Изнутри донесся тихий
стук затворяемой двери, будто за нами кто-то наблюдал. Может, просто ветер.

75
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
19
 
2 марта, воскресенье
С наступлением марта дожди кончились. Небо неприветливое, пронзительно синее в про-
светах между стремительными облаками, а ночью поднялся кусачий ветер, беснуется на углах,
бьется в окна домов. Церковные колокола, словно тоже поддавшись этой внезапной перемене,
оглашают округу отчаянным звоном. Им ржавым визгом вторит скрипучий флюгер, что вра-
щается под круговертью небес. Анук, играя в своей комнате, напевает песенку о ветре:

V’là l’bon vent, v’là l’joli vent,


V’là l’bon vent, ma mie m’appelle.
V’là l’bon vent, v’là l’joli vent,
V’là l’bon vent, ma mie m’attend.4

Мартовский ветер – злой ветер, говаривала моя мать. И все же я рада ему. Он насыщает
воздух запахами живицы, озона и солью далекого моря. Хороший месяц – март: февраль отсту-
пает черным ходом, у парадной двери ждет весна. Самое время для перемен.
Пять минут я стою одна на площади, раскинув руки, и ветер треплет мои волосы. Плащ
я забыла, и красная юбка бьется вокруг ног. Я – бумажный змей на ветру. В мгновение ока
взмываю я ввысь – над церковной башней, над собой. Теряюсь на долю секунды, видя алую
фигурку внизу на площади, одновременно тут и там. Запыхавшись, опускаюсь в себя и заме-
чаю Рейно – он глядит на меня из высокого окна. Глаза темны от негодования, лицо бледное
– яркое солнце лишь чуть-чуть подцвечивает кожу. Кулаки лежат на подоконнике, костяшки
белые, как лицо.
Ветер ударил мне в голову. Я весело машу Рейно и возвращаюсь в лавку. Знаю, он сочтет
мой жест за вызов, но в такое утро мне все равно. Ветер прогнал мои страхи. Я машу Черному
Человеку в его башне, и ветер с ликованием рвет на мне юбки. Я в исступлении, я чего-то жду.
Эта новая отвага объяла и обитателей Ланскне. Они словно тоже осмелели. Я смотрю, как
они идут в церковь. Дети бегут, растопырив руки, словно бумажные змеи, подхваченные вет-
ром. Заливаются яростным лаем собаки, просто так. Даже у взрослых лица раскрасневшиеся,
глаза слезятся от холода. Каролина Клермон вырядилась в новое демисезонное пальто и новую
шляпку, сын поддерживает ее под локоток. Люк мимоходом глядит на меня, улыбается украд-
кой, прикрывая лицо ладонью. Жозефина в коричневом берете и Поль-Мари Мускат идут под
ручку, точно влюбленные, но у нее лицо замкнутое, взгляд вызывающий. Ее муж свирепо гля-
дит на меня через витрину и ускоряет шаг, кривя губы. Мимо идет Гийом, сегодня без Чарли,
но на запястье болтается яркий пластиковый поводок. Без своего питомца он кажется потерян-
ным и несчастным. Арнольд смотрит на меня и кивает. Нарсисс останавливается, проверяя,
как поживает герань в кадке у двери, – трет листок меж толстых пальцев, нюхает зеленый сок.
Он хоть и суров с виду, но сладкое обожает, и я знаю, что позже он обязательно зайдет выпить
мокко с шоколадными трюфелями.
Горожане заполняют церковь, и настойчивое «дон! дон!» колокола постепенно стихает.
Рейно встречает прихожан в открытых воротах – уже в белой сутане, руки сложены на груди,
вид озабоченный. Кажется, он опять посмотрел на меня, стрельнул глазами в мою сторону
через площадь и при этом чуть напрягся, но, возможно, мне просто почудилось.
Я сажусь у прилавка, наливаю себе шоколада и жду окончания службы.

4
 Вот снова дует добрый ветер, веселый ветер.Мой милый друг меня зовет.Вот снова дует добрый ветер, веселый ветер,И
милый снова меня ждет (фр.).
76
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Служба сегодня затянулась. Полагаю, с приближением Пасхи Рейно становится требова-


тельнее. Прошло полтора часа с лишним, прежде чем из церкви стали выходить первые прихо-
жане. Нагнув головы, тушуясь, они спешили по площади. Нахальный ветер рвал на них шарфы
и нарядные куртки, бесстыдно залезал под юбки, раздувая их колоколом. Арнольд, шагая мимо
шоколадной, виновато улыбнулся мне: сегодня он воздержится от трюфелей с шампанским.
Нарсисс зашел, как обычно, но был еще менее разговорчив – вытащил газету из кармана
твидового пальто и уткнулся в нее, потягивая из чашки. Прошло еще пятнадцать минут, а
добрая половина прихожан оставалась в церкви – очевидно, ждали очереди в исповедальню. Я
налила себе еще шоколада. Воскресенье – тягучий день. Нужно потерпеть.
Неожиданно знакомая фигура в клетчатом плаще выскользнула из приоткрытых ворот
церкви. Жозефина оглядела площадь и, убедившись, что она пуста, кинулась к шоколадной.
При виде Нарсисса замешкалась у двери, но все же решилась войти. Стиснутые кулаки она
прижимала к животу, словно оборонялась.
–  Я ненадолго,  – с ходу начала она.  – Поль на исповеди. У меня всего пара минут.  –
Голос резкий, настойчивый. Она тараторила: слова торопливо ложились в ряд, как костяшки
домино. – Держись подальше от этих людей, – выпалила она. – От бродяг. Передай им, чтобы
уходили. Предостереги их.
Ее лицо дергается, ладони сжимаются и разжимаются.
Я посмотрела на нее.
– Присядь, Жозефина. Прошу тебя. Выпей что-нибудь.
– Не могу! – Она энергично тряхнула головой. Взлохмаченные ветром волосы в беспо-
рядке рассыпались по лицу. – Говорю же: нет времени. Просто сделай, как я сказала. Прошу
тебя. – Она давится словами, задыхается и все время поглядывает на ворота церкви, словно
боится, что кто-нибудь увидит ее со мной. – Он читал проповедь против них, – быстро шепчет
она. – И против тебя. Он говорил о тебе. Разные ужасы.
Я равнодушно пожала плечами.
– Ну и что? Какое мне дело?
Жозефина в отчаянии сдавила кулаками виски.
– Ты должна их предостеречь, – повторила она. – Скажи им, чтобы уходили. И Арманду
предупреди. Скажи ей, что сегодня в проповеди он ее упоминал. И тебя тоже. И меня припом-
нит, если увидит меня здесь, и Поль…
– Я ничего не понимаю, Жозефина. Что он может сделать? И вообще, при чем тут я?
– Просто скажи им, ладно? – Она вновь затравленно глянула на церковь, откуда кто-то
выходил. – Все, надо бежать. Мне пора.
Она направилась к двери.
– Жозефина, подожди…
Она обернулась. На ее лицо жалко было смотреть. Она вот-вот расплачется.
– Опять то же самое, – сказала она хрипло и надрывно. – Как только мне удается с кем-
то подружиться, он вмешивается и все портит. И теперь так же будет. Ты уедешь, а я…
Я шагнула вперед, я хотела ее успокоить, но она отпрянула, неловко отмахнулась.
– Не надо! Я не могу! Я знаю, ты хочешь добра, но я… просто… я просто не могу! –
Усилием воли она взяла себя в руки. – Пойми, я здесь живу. Вынуждена здесь жить. А ты –
вольная птица, можешь поехать куда пожелаешь. Ты…
– И ты тоже, – мягко заметила я.
И тогда она посмотрела на меня, кончиками пальцев быстро коснулась моего плеча.
– Ты не понимаешь, – без обиды сказала она. – Ты – другая. Одно время я тоже думала,
что могу стать другой. – Она повернулась. Возбуждение угасло в ней, сменившись отрешен-
ностью, которая, как ни странно, даже красила ее. Жозефина опять сунула руки в карманы. –
77
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Прости, Вианн. Я правда старалась. Ты не виновата. – На мгновение ее черты ожили. – Пре-


дупреди людей с реки, – настаивала она. – Пускай уезжают. Они тоже ни в чем не виноваты…
просто я не хочу, чтобы кто-то пострадал, – тихо закончила она. – Ладно?
– Никто не пострадает, – пожала плечами я.
– Вот и хорошо. – Она выдавила мучительную улыбку. – За меня не беспокойся. У меня
все хорошо. Правда. – Опять та же натянутая, болезненная улыбка. Она направилась к выходу.
В ее руке что-то блеснуло, и тут я заметила, что карман ее плаща набит бижутерией. Из ее паль-
цев посыпались тюбики помады, пудреницы, ожерелья и кольца. – Держи. Это тебе, – бодро
сказала она, впихивая в мою ладонь горсть награбленных сокровищ.  – Бери. У меня этого
добра много.
И, ослепительно улыбнувшись, она выскочила из шоколадной, а я стояла и смотрела, как
из моей руки слезами льются на пол цепочки, серьги и яркие пластмассовые безделушки в
позолоте.

После обеда мы с Анук отправились гулять в Марод. В лучах весеннего солнца лагерь
речных скитальцев приветлив и жизнерадостен: стекла и краска блестят, на веревках, натяну-
тых между судами, полощется на ветру выстиранное белье. Арманда сидела в кресле-качалке
у себя в тенистом палисаднике и смотрела на реку. Ру с Махмедом на крутом скате ее
крыши латали худые места кровельной плиткой. Я отметила, что сгнивший карниз фронтона и
щипцы заменены на новые и выкрашены в ярко-желтый. Я махнула мужчинам и присела возле
Арманды на ограду палисадника. Анук убежала к реке искать своих вчерашних приятелей.
Вид у старушки утомленный, лицо одутловатое под широкими полями соломенной
шляпы. На коленях лежал кусок материи с вышивкой – безжизненный, нетронутый. Арманда
коротко кивнула мне, но ничего не сказала. Кресло под ней незаметно покачивается – тик-тик-
тик-тик. На тропинке под креслом спит ее кошка.
– Сегодня утром приходила Каро, – наконец произнесла она. – Полагаю, я должна чув-
ствовать себя польщенной. – Раздраженно поерзала, закачалась. Тик-тик-тик-тик. – Кем она
себя возомнила? – рявкнула Арманда. – Тоже мне Мария Антуанетта! – Она о чем-то мрачно
задумалась, раскачиваясь все сильнее. – Все наставляет меня: это можно, то нельзя. Врача сво-
его притащила… – Она остановила на мне свой пронизывающий птичий взгляд. – Зануда и
прилипала. Всегда такой была. Вечно рассказывала сказки своему папочке. – Она хохотнула. –
Как бы то ни было, характер свой она унаследовала не от меня. И близко ничего от меня нет.
Не нужны мне ни доктора, ни священники. Я сама знаю, что делать.
Арманда с вызовом вскинула подбородок и закачалась еще быстрее.
– Люк тоже с ней приходил? – спросила я.
–  Нет,  – мотнула головой она.  – Он уехал в Ажен на шахматный турнир.  – Ее черты
смягчились. – Она не знает, что я с ним встречалась, – с удовлетворением доложила Арманда. –
И никогда не узнает. – Она улыбнулась. – Мой внук – отличный малый. Умеет держать язык
за зубами.
– Я слышала, нас с вами сегодня упоминали в церкви, – сообщила я. – Говорят, мы якша-
емся с нежелательными элементами.
Арманда фыркнула.
– В своем доме я сама себе хозяйка, – отрывисто бросила она. – Я уже говорила это Рейно.
И отцу Антуану, что был до него, тоже. Но они так ничего и не поняли. Вечно талдычат одну
и ту же чушь. Единство общества. Традиционные ценности. И все в таком духе.
– Значит, такое уже бывало? – полюбопытствовала я.
– Ода. – Она энергично тряхнула головой. – Давно. Рейно тогда, наверное, было столько
лет, сколько сейчас Люку. Конечно, бродяги и после у нас объявлялись, но надолго не задер-
живались. До сего времени. – Она окинула взглядом свой недокрашенный дом. – Красивый
78
Д.  Харрис.  «Шоколад»

будет дом, да? – удовлетворенно произнесла она. – Ру говорит, к ночи все доделает. – Она вдруг
нахмурилась. – Я вправе давать ему работу, сколько захочу, – раздраженно заявила она. – Он
честный человек и хороший мастер. И Жорж пусть мне не указывает. Это не его дело.
Арманда взяла в руки вышивку и опять положила, не сделав ни стежка.
–  Не могу сосредоточиться,  – сердито сказала она.  – Мало того что пришлось встать
ни свет ни заря из-за этих колоколов, так потом еще Каро заявилась с кислой мордой. «Мы
молимся за тебя каждый день, мамочка, – передразнила она. – И ты должна понять, почему
мы так волнуемся за тебя». О себе они волнуются, дрожат за свое положение. Очень стыдно
иметь такую мать – сразу видно, откуда ты такая выросла. – Арманда жестко и самодовольно
усмехнулась. – Пока я жива, они знают: есть на свете человек, который помнит все. Были у нее
неприятности из-за одного парня. Кто за это заплатил, а? Да и этот Рейно, господин Непороч-
ность… – Глаза ее злорадно заблестели. – Держу пари, только я одна и жива еще из тех, кто
помнил тот давнишний случай. Вообще-то про него мало кто знал. А то большой вышел бы
скандал, не умей я держать язык за зубами. – Она плутовато покосилась на меня. – И не смотри
так, девушка. Я еще не разучилась хранить тайны. Думаешь, почему он меня не трогает? Ведь
если б задался целью, мог бы такого наворотить! Каро знает. Уже пыталась.
Арманда весело рассмеялась: хе-хе-хе.
– А мне казалось, Рейно не из местных, – удивилась я.
Арманда покачала головой.
– Мало кто помнит. Он уехал из Ланскне еще мальчишкой. Так было для всех проще. –
Она помолчала, погрузившись в воспоминания. – Но на этот раз пускай и не рыпается. Ни
против Ру, ни против его друзей. – Она помрачнела, голос изменился: теперь он старческий,
брюзгливый, больной. – Мне нравится, что они здесь. С ними я сразу будто помолодела.
Маленькими когтистыми руками она бесцельно затеребила вышивку на коленях. Кошка,
дремавшая под креслом, ощутив над собой движение, поднялась и с урчанием запрыгнула
хозяйке на колени. Арманда чесала ей голову, а кошка, играя, норовила цапнуть старушку в
подбородок.
–  Ларифлет,  – промолвила Арманда. Я не сразу сообразила, что она говорит о своей
питомице.  – Девятнадцать лет у меня живет. По кошачьим меркам, почти такая же старая,
как я. – Арманда цокнула языком, обращаясь к кошке, и та заурчала громче. – Я вроде как
аллергик. Астма или что-то еще. А я сказала, что лучше задохнусь, чем откажусь от своих
кошек. А вот от некоторых людей могла бы отказаться, не задумываясь.
Ларифлет лениво шевелила усами. Я посмотрела на реку: Анук играла под пирсом с
двумя черноволосыми ребятишками из плавучего поселка. По обрывкам их разговоров я
заключила, что Анук, младшая из троих, у них за лидера.
– Пойдем угощу тебя кофе, – предложила Арманда. – Я перед твоим приходом как раз
собиралась кофе сварить. И для Анук лимонад найдется.
Я сама сварила кофе в забавной кухоньке Арманды с чугунной плитой и низким потол-
ком. Здесь идеальная чистота, но окно выходит на реку, и потому освещение зеленоватое, как
под водой. С темных некрашеных балок свисают пучки сухих трав в муслиновых саше. На
беленых стенах висят медные кастрюли. Дверь, как и все двери в доме, с отверстием у осно-
вания – чтобы кошки свободно входили и выходили. Одна из них с высокой полки с интере-
сом наблюдала, как я варю кофе в эмалированной оловянной кастрюльке. Лимонад, отметила
я, у Арманды не сладкий, а в сахарницу вместо сахара насыпан заменитель. Старушка хоть и
храбрилась, но мерами предосторожности, судя по всему, не брезговала.
– Мерзкое пойло, – прокомментировала она беззлобно, потягивая напиток из расписан-
ной вручную чашки. – Говорят, на вкус никакой разницы. А разница есть. – Она с омерзением
поморщилась. – Это Каро приносит, когда заходит. Лазает по моим шкафам. Полагаю, из доб-
рых побуждений. Дурочка, что с нее взять.
79
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Я сказала, что ей следует беречь свое здоровье. Арманда фыркнула.


– Какое здоровье в моем возрасте? То одно отказывает, то другое. Так устроена жизнь. –
Она глотнула горьковатый кофе. – Рембо, когда ему было шестнадцать, заявил, что хочет испы-
тать в жизни все, что только можно, и в полную силу. Что ж, мне без малого восемьдесят, и
я прихожу к выводу, что он был прав.
Она улыбнулась, и меня вновь поразило, до чего молодое у нее лицо – строение черепа
и цвет кожи тут ни при чем, оно изнутри светится умом и жизнерадостностью, как будто она
едва начала открывать для себя прелести жизни.
– Думаю, записываться в Иностранный легион вам поздновато, – улыбнулась я. – Да и
Рембо, по-моему, временами терял чувство меры.
Арманда скорчила проказливую гримасу.
– Совершенно верно. И я тоже не прочь предаться излишествам. Отныне я отказыва-
юсь от всяких ограничений, буду буйствовать, наслаждаться громкой музыкой и непристойной
поэзией. Буду бесчинствовать,– самодовольно возвестила она.
Я рассмеялась.
– Не говорите глупостей, – с шутливой строгостью пожурила я. – Неудивительно, что вы
так расстраиваете близких.
Она смеялась со мной, весело качаясь в своем кресле, но мне запомнился не ее смех, а
то, что скрывалось за ним, – лихорадочная страсть, безысходное ликование.
И только позже, глубокой ночью, проснувшись в поту от какого-то тяжелого полузабы-
того кошмара, вспомнила я, у кого видела такой взгляд.
«Мы же еще не видели Флориду, душечка. И Эверглейдс. И Флорида-Кис. А как же Дис-
нейленд, милая? Как же Нью-Йорк, Чикаго, Большой каньон, Чайнатаун, Нью-Мексико, Ска-
листые горы?»
Но в Арманде я не видела материнского страха; Арманда не отбивалась несмело от
смерти, ее фантазии не уносились безрассудно в неизвестность. В Арманде ощущались только
здоровая жажда жизни и острое осознание быстротечности времени.
Интересно, что сказал ей врач сегодня утром, и понимает ли она на самом деле, сколь
серьезно ее положение. Я еще долго лежала с открытыми глазами, размышляя, а когда наконец
забылась сном, мне пригрезилось, что я, Арманда, Рейно и Каро шествуем по Диснейленду,
держась за руки, как Королева Бубен и Белый Кролик из «Алисы в Стране чудес», все в огром-
ных белых перчатках, как в мультиках. У Каро на огромной голове красная корона, а Арманда
зажала в каждом кулаке по сахарной вате. Откуда-то издалека надвигается гул нью-йоркских
машин.
«О боже, не смей это есть, это яд!»– пронзительно взвизгнул Рейно, но Арманда, с пол-
нейшим самообладанием на блестящем лице, обеими руками жадно запихивала в рот сахар-
ную вату. Я попыталась предупредить ее о надвигающемся на нее такси, но она лишь взглянула
на меня и ответила голосом матери: «Жизнь – карнавал, душечка, и с каждым годом под коле-
сами машин гибнет все больше пешеходов. Это данные статистики». И вновь принялась пожи-
рать вату. А Рейно обернулся ко мне и проскрипел: «Это все ты виновата, ты и твой праздник
шоколада. – Голос еще жутче оттого, что не резонирует. – Пока ты не объявилась, у нас все
было хорошо, а теперь все умирают, УМИРАЮТ, УМИРАЮТ, УМИРАЮТ…»
Я заслонилась от него руками и прошептала: «Нет, это не я. Это вы, это же вы, вы –
Черный Человек, вы…» Потом я опрокинулась в зеркало, вокруг полетели врассыпную карты.
«Девятка мечей, СМЕРТЬ. Тройка мечей, СМЕРТЬ. Башня, СМЕРТЬ. Колесница, СМЕРТЬ».
Я пробудилась с криком. Возле меня стояла Анук, на сонном смуглом личике застыла
тревога.
– Maman, что с тобой?

80
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Она обвила меня за шею теплыми руками. От нее пахнет шоколадом, ванилью и мирным,
безмятежным сном.
– Ничего. Страшный сон. Пустяки.
Она напевает тихим тонким голоском, и мне кажется, будто мир перевернулся, и я рас-
творяюсь, прячусь в ней, как наутилус в своей спирали, скручиваюсь, скручиваюсь, скручива-
юсь, на лбу ее прохладная ладонь, ее губы в моих волосах.
– Прочь, прочь, прочь, – машинально произносит она. – Прочь отсюда, злые духи. Теперь
все хорошо, maman. Я их прогнала.
Не знаю, откуда она берет эти заклинания. Так обычно говорила моя мать, но я не помню,
чтобы сама учила этому Анук. Но она повторяет их, как давно вызубренное заклинание. Мгно-
вение я цепляюсь за нее, парализованная любовью.
– Все у нас будет хорошо, правда, Анук?
– Конечно. – Голос у нее звонкий, взрослый и уверенный. – Иначе и быть не может. –
Она кладет голову мне на плечо и, сонная, сворачивается калачиком в моих объятиях. – Я
тоже тебя люблю, maman.
За окном светает. На сереющем горизонте мерцает исчезающая луна. Я крепко прижи-
маю к себе засыпающую дочь, ее кудряшки щекочут мне лицо. Вот чего боялась моя мать? –
спрашиваю я себя, прислушиваясь к птичьему гомону: сначала одинокое «кра-кра», потом
целый хор. Вот от чего она бежала? Не от собственной смерти, а от тысяч крошечных пересе-
чений своей судьбы с судьбами других людей, от разрушенных связей, прерванных знакомств,
от обязательств? Неужели все эти годы мы просто убегали от возлюбленных, от друзей, от
мимоходом брошенных слов, которые могли бы изменить течение жизни?
Я пытаюсь вспомнить свой сон, лицо Рейно, испуганное и растерянное. «Я опоздал, опоз-
дал». Он тоже бежит от какого-то рока, а может, навстречу ему, навстречу своей невообрази-
мой судьбе, в которой невольно замешана я. Но сон дробится, рассыпается, словно колода карт
по ветру. Трудно вспомнить, Черный Человек преследует кого-то или кто-то преследует его.
Трудно верить, что он и есть Черный Человек. И вновь всплывает мордочка Белого Кролика.
Он похож на испуганного ребенка на карусели, с которой ему не терпится спрыгнуть.
– Кто звонит в колокол, кто размечает перемены?
Запутавшись в собственных видениях, я лишь секундой позже догадалась, что этот голос
– мой, что я заговорила вслух. Но, погружаясь в сон, я почти уверена, что слышу другой голос,
похожий то ли на голос Арманды, то ли на мамин.
«Ты звонишь в колокол, Вианн, – тихо молвит он. – Ты».

81
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
20
 
4 марта, вторник
С первыми всходами пшеницы сельский пейзаж сочнее, чем мы с тобой привыкли видеть.
Издалека видится зеленое буйство – над колыханием ростков петляют первые пробудившиеся
трутни, и поля будто дремлют. Но мы-то знаем, что через два месяца жгучее солнце иссушит
зелень до стерни, почва обнажится, потрескается, покроется красной коростой, сквозь кото-
рую даже чертополох пробивается неохотно. Горячий ветер выметет то, что не уничтожило
солнце, надует засуху, а с нею и вонючую тишь, порождающую болезни. Я помню лето семь-
десят пятого, mon père, помню испепеляющий зной и добела раскаленное небо. В то лето бед-
ствия осаждали нас. Сначала наползли речные цыгане – сели на мель в Мароде и своими гряз-
ными плавучими посудинами испоганили скудные остатки воды в реке. Потом вспыхнул мор,
поразивший сперва их животных, затем наших. Какое-то бешенство. Глаза закатываются, ноги
сводит судорогой, тело вздувается, хотя животные отказывались пить, потом обильная испа-
рина, дрожь и смерть среди полчищ иссиня-черных мух. О боже, воздух, тягучий и сладкова-
тый, как сок гнилых фруктов, кишел этими мухами. Ты помнишь? Стояла такая невыносимая
жара, что из высохших болот к реке стекались на водопой отчаявшиеся дикие звери – лисы,
хорьки, куницы, собаки, – изгнанные из своих обиталищ голодом и засухой. Многие из них –
бешеные. Мы отстреливали их, едва они приближались к реке, убивали из ружей или забивали
камнями. Дети и цыган тоже закидывали камнями, но те, такие же загнанные и отчаявшиеся,
как и их скотина, упорно возвращались. Воздух синел от мух, смердело гарью: цыгане пытались
огнем остановить болезнь. Первыми подохли лошади, затем коровы, быки, козы, собаки. Мы
не подпускали бродяг к себе, отказывались продавать им продукты, воду, лекарства. Застряв-
шие на мелеющем Танне, они пили бутылочное пиво и тухлую воду из реки. Я помню, как
наблюдал за ними из Марода, смотрел на притихшие согбенные фигурки у ночных костров,
слушал чьи-то всхлипы – женщины ли, ребенка – над темной водой.
Некоторые горожане, слабовольные существа – в том числе Нарсисс,  – повели речи о
милосердии. О сострадании. Но ты не дрогнул. Ты знал, что делать.
На проповеди ты называл имена тех, кто отказывался содействовать обществу. Мускат
– старый Мускат, отец Поля, – выдворял их из кафе, пока они не поняли, что лучше туда не
соваться. По ночам между цыганами и горожанами вспыхивали драки. Церковь осквернили.
Но ты держался стойко.
И вот однажды мы увидели, как они пытаются снять свои суда с мели. Одни впряглись
в лодки спереди, другие подталкивали сзади. Грунт еще был мягкий, и местами они прова-
ливались в ил по бедра, ища опору в склизких камнях. Заметив, что мы наблюдаем, кое-кто
из них сипло и грубо выкрикивал проклятия. Но прошло еще две недели, прежде чем они
наконец-то убрались из города, бросив на реке свои разбитые суда. Огонь, сказал ты, mon
père, огонь, оставленный без присмотра пьяницей и его шлюхой, которым принадлежало судно.
Пламя быстро распространилось в сухом наэлектризованном воздухе, и вскоре в огненном
танце заплясала вся река. Трагическая случайность.
Конечно, без сплетен не обошлось: смутьяны всегда найдутся. Дескать, ты спровоциро-
вал пожар своими проповедями, кивнул старому Мускату и его сыну, чей дом расположен в
таком месте, откуда все видно и слышно, однако в ту ночь оба ничего не видели и не слышали.
Правда, большинство горожан с уходом бродяг облегченно вздохнули. А когда пришла зима и
полили дожди, вода в Танне вновь поднялась, и река поглотила останки брошенных судов.

Сегодня утром я опять ходил туда, père. Это место не дает мне покоя. За двадцать лет оно
почти не изменилось. Та же коварная застоялая тишь – предвестник опасности. Когда я про-
82
Д.  Харрис.  «Шоколад»

ходил мимо, на грязных окнах колыхнулись занавески. Кажется, кто-то тихонько засмеялся.
Сумею ли я выстоять, père? Или потерплю поражение, несмотря на все мои добрые намерения?
Три недели. Три недели кошмара. Мне следовало бы очиститься от сомнений и слабостей.
Но страх не покидает меня. Минувшей ночью я видел ее во сне. То был не чувственный сон,
нет – я грезил о неясной угрозе. Это потому, что она вносит сумятицу в мои мысли, père.
Беспорядок.
Жолин Дру говорит, что и дочь у нее такая же скверная. Носится как сумасшедшая по
Мароду, болтает о нелепых ритуалах и суевериях. Жолин утверждает, что девочка ни разу не
была в церкви, не умеет молиться. Жолин завела с ней разговор о Пасхе и воскресении Христа,
а девчонка отвечала бессвязным языческим бредом. А этот праздник, что она задумала… Ее
афиши развешаны в витринах всех магазинов города. Дети обезумели от возбуждения.
– Оставьте их в покое, святой отец, детство бывает раз в жизни, – твердит мне Жорж
Клермон.
Его жена лукаво поглядывает на меня из-под выщипанных бровей.
– Я не вижу в том никакого вреда, – жеманно поддакивает она. Подозреваю, они столь
терпимы, потому что их сын заинтересовался праздником. – К тому же все, что способствует
торжеству Пасхи…
Я не пытаюсь им объяснять. Выступать против детского праздника – только навлечь на
себя насмешки. И так уже Нарсисс под гогот неблагонадежных элементов называет меня гене-
ралом антишоколадной кампании. Но как же меня это терзает! Допустить, чтобы она исполь-
зовала церковный праздник для подрыва авторитета церкви, для подрыва моего авторитета…
Я и без того едва не ударил в грязь лицом. Больше рисковать нельзя. А ее влияние с каждым
днем растет.
И немалую роль в этом играет сама шоколадная. Полукафе, полукондитерская, в ней
такой уют, такая доверительность. Дети обожают шоколадные фигурки, которые им вполне по
карману. Взрослых манит еле уловимый дух греховности, секретов шепотом, озвученных бед.
Некоторые семьи начали еженедельно заказывать шоколадные торты к воскресному обеду. Я
вижу, как они после службы выносят оттуда украшенные лентами коробки. Жители Ланскне-
су-Танн никогда прежде не потребляли так много шоколада. Вчера Туанетта Арнольд ела –
ела! – прямо в исповедальне. Я ощущал ее сладкое дыхание, но вынужден был сохранять ее
анонимность.
– Благошлови меня, отец мой. Я шогрешила.
Я слышу, как она жует, слышу тихое хлюпанье: ее язык касается зубов. Она исповедуется
в пустячных грехах, но я, весь во власти нарастающего гнева, едва ли понимаю, о чем она
говорит. Запах шоколада в тесном закутке с каждой секундой острее. Голос у нее отяжелел от
сладкого, и соблазн наполняет мой рот слюной. В конце концов я не выдерживаю.
– Вы что-то едите? – резко спрашиваю я.
– Нет, père. – Она почти оскорблена. – Как можно? С чего бы мне…
– Я уверен, вы что-то жуете, – громко говорю я, даже не пытаясь понизить голос, и при-
поднимаюсь в темной кабинке, хватаясь за выступ. – За кого вы меня принимаете? За идиота? –
Опять чавканье, и мой гнев вспыхивает с новой силой. – Я прекрасно слышу вас, мадам, –
грубо говорю я. – Или вы решили, что раз вас не видно, то и не слышно ничего?
– Святой отец, уверяю вас…
– Замолчите, мадам Арнольд, хватит лгать! – взревел я.
Внезапно запах шоколада исчез, чавканье прекратилось. Вместо этого возмущенное
«ох!», паническая возня. Она выскочила из кабинки и побежала прочь, скользя по паркету на
высоких каблуках.
Оставшись один в исповедальне, я пытался уловить ненавистный запах, вспоминал хлю-
панье и то, что испытывал сам: уверенность, негодование – праведность – своего гнева. Но меня
83
Д.  Харрис.  «Шоколад»

обступала темнота, пропитанная ароматом благовоний и свечным дымом, а отнюдь не запахом


шоколада, и мною начали овладевать сомнения, уверенность моя пошатнулась. Потом, вдруг
осознав всю нелепость произошедшего, я безудержно расхохотался. Приступ веселья, обуяв-
ший меня, был столь же пугающим, сколь и неожиданным. Я был потрясен, обливался потом,
живот скрутило. Внезапно мне пришла в голову мысль, что, пожалуй, только она способна в
полной мере оценить весь комизм ситуации; это спровоцировало новую вспышку судорожного
смеха, и я, сославшись на легкое недомогание, вынужден был прервать исповедь. Нетвердым
шагом я направился к ризнице, ловя на себе недоуменные взгляды прихожан. Надо быть осто-
рожнее. В Ланскне любят сплетничать.
После того случая недоразумений не возникало. Я объясняю свою вспышку в испове-
дальне легким жаром, мучившим меня накануне ночью. Разумеется, повторений не допус-
каю. В качестве меры предосторожности довольствуюсь еще более скудным ужином, дабы не
было проблем с желудком, из-за которых, возможно, у меня и случился нервный срыв. Тем не
менее вокруг я улавливаю неопределенность – почти предвкушение. Дети совсем ополоумели
от ветра, носятся по площади, раскинув руки, кличут друг друга птичьими голосами. Взрос-
лые тоже изменчивы, их мотает из крайности в крайность. Женщины разговаривают слишком
громко, а когда я прохожу мимо, смущенно умолкают; одни едва не плачут, другие агрессивны.
Сегодня утром я попытался завести беседу с Жозефиной Мускат – она сидела у кафе «Респуб-
лика», – и эта хмурая косноязычная женщина накинулась на меня с оскорблениями – глаза
сверкают, голос дрожит от ярости.
– Не смейте обращаться ко мне, – зашипела она. – Вы уже сделали свое дело.
Храня достоинство, я не снизошел до ответа, иначе мог бы разгореться скандал. Она
преобразилась на глазах – в ней появилась жесткость, вялость черт исчезла, сменившись злоб-
ной сосредоточенностью. Еще одна перебежчица в стан врага.
Как же они не понимают, mon père? Почему отказываются видеть, сколь пагубно влия-
ние этой женщины? Она внесла раскол в общество, лишает нас целеустремленности. Играет на
самых затаенных недостатках и пороках человеческой натуры. Завоевывает любовь горожан,
их преданность, о чем – да поможет мне Бог! – мечтаю и я, ибо слаб. Лживыми проповедями
она призывает с симпатией, терпимостью и состраданием относиться к жалким бездомным
отщепенцам, поселившимся на реке, и разложение ширится. Оружие дьявола не зло, а наши
слабости, père. Уж тебе-то это известно лучше остальных. К чему мы придем, не имея глубо-
кой веры в чистоту своих убеждений и помыслов? На что нам надеяться? Сколько еще ждать,
прежде чем порча затронет саму церковь? Мы с тобой знаем, сколь быстро распространяется
гниль. Того и гляди, пойдут кампании за «богослужения для всех конфессий, в том числе и для
поборников нерелигиозных убеждений», за отмену исповеди как «бессмысленной карательной
меры», начнется прославление «внутреннего "я"», и не успеют они опомниться, как вместе со
своими якобы передовыми взглядами и безвредным либерализмом по тропе благих намерений
отправятся прямиком в ад.
Смешно, не правда ли? Неделю назад я усомнился в собственной вере. Был слишком
занят собой, чтобы заметить симптомы. Слишком слаб, чтобы играть свою роль. И все же в
Библии ясно сказано, что мы должны делать. Сорняки и пшеница не живут на одном поле. Это
вам любой крестьянин подтвердит.

84
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
21
 
5 марта, среда
Сегодня Люк опять пришел на встречу с Армандой. Он держится увереннее и, хотя по-
прежнему сильно заикается, раскован настолько, что время от времени позволяет себе скром-
ные шутки, от которых и сам расплывается в глуповатой удивленной улыбке, будто роль шут-
ника ему внове. Арманда выглядит замечательно. Черную соломенную шляпу она сменила на
шарф из мокрого шелка, щеки розовые, как яблочки, но я подозреваю, что не хорошее настро-
ение разрумянило ее лицо: румянец ненатурален, как и ее неестественно яркие губы. За корот-
кое время вдвоем они с внуком обнаружили, что у них гораздо больше общего, чем они пред-
полагали. Избавленные от назойливого присутствия Каро, они непринужденно болтают. Даже
трудно поверить, что еще неделю назад оба едва кивали друг другу на улице. Они поглощены
разговором, увлеченно беседуют, понизив голоса, секретничают. Политика, музыка, шахматы,
религия, регби, поэзия – они перескакивают с одной темы на другую, точно гурманы в ресто-
ране, не оставляющие без внимания ни единого блюда. Арманда пустила в ход все свои чары,
демонстрируя поочередно вульгарность, эрудицию, обаяние, озорство, серьезность и мудрость.
Сомнений нет: она обольщает внука.
На этот раз первой опомнилась Арманда.
– Поздно уже, парень, – бесцеремонно перебила она мальчика. – Тебе пора домой.
Люк умолк на полуслове, нелепо разочарованный.
– Я… и не подозревал, что уже с-столько времени прошло. – Он продолжал сидеть бес-
цельно, словно не хотел уходить. – Да, наверное, нужно идти, – наконец вяло произнес он. –
Если припозднюсь, м-ма-ма закатит скандал. Или еще что-нибудь. Ты же знаешь, к-какая она.
Арманда, щадя чувства внука, мудро воздерживалась от резкостей в адрес Каро, но сей-
час, в ответ на его мягкую критику, коварно усмехнулась.
– Знаю, как не знать. Вот скажи мне, Люк, а тебе никогда не хотелось побунтовать…
хоть чуть-чуть? – Глаза Арманды искрились смехом. – В твоем возрасте полагается бунтовать
– носить длинные волосы, слушать рок, обольщать девушек и так далее. А то ведь стукнет
восемьдесят, и будешь горько жалеть о жизни, истраченной впустую.
Люк мотнул головой.
– Рискованно, – коротко ответил он. – Лучше уж п-просто жить.
Арманда довольно рассмеялась.
– Значит, до следующей недели? – На этот раз он чмокнул ее в щеку. – В этот же день?
–  Думаю, я выберусь.  – Она улыбнулась.  – Кстати, завтра вечером я буду обмывать
ремонт, – прибавила она. – Хочу поблагодарить всех, кто чинил мне крышу. Ты тоже приходи,
если хочешь.
Люк замялся в нерешительности.
– Конечно, если Каро будет против… – насмешливо протянула Арманда, задорно глядя
на внука.
–  Я, наверное, смогу найти предлог,  – сказал Люк, приосаниваясь под ее взглядом.  –
Почему ж не повеселиться?
– Веселье обеспечено, – оживилась Арманда. – Весь город придет. Кроме, разумеется,
Рейно и его библиолюбов. – Она лукаво усмехнулась. – Что, по моим понятиям, большой плюс.
Мальчик прыснул и тут же виновато потупился.
– Б-библиолюбы, – повторил он. – Бабуля, это круто.
– Я всегда крута, – с достоинством отвечала Арманда.
– Попробую что-нибудь придумать.

85
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Перед самым закрытием, когда Арманда допивала свой шоколад, появился Гийом. На
этой неделе он почти не заглядывал в шоколадную. Вид у него помятый, бесцветный, под
полями фетровой шляпы прячутся грустные глаза. Педантичный всегда и во всем, он попри-
ветствовал нас, по обыкновению, сдержанно и церемонно, но я видела, что он нервничает.
Плащ на его ссутуленных плечах висел как на вешалке, будто под ним вообще нет плоти. В
мелких, как у обезьяны капуцина, чертах застыли недоумение и мука.
Он пришел без Чарли, но я опять заметила на его запястье собачий поводок. Анук с
любопытством воззрилась на Гийома из кухни.
– Я знаю, вы уже закрываетесь, – отрывисто, но ясно произнес он – так храбрилась невеста
солдата в одном из его обожаемых английских фильмов. – Я вас долго не задержу.
Я налила ему чашку чернейшего шоколада-эспрессо и подала на блюдце с двумя его
любимыми вафлями в шоколаде. Анук, взгромоздившись на табурет, с завистью смотрит на
них.
– Я не спешу, – заверила я.
– И мне некуда спешить, – со свойственной ей прямотой заявила Арманда. – Но если
мешаю, могу уйти.
Гийом покачал головой.
– Нет, что вы. – Свои слова он подкрепил улыбкой. – У меня нет секретов.
Я догадывалась о его несчастье, но ждала объяснений. Гийом взял вафельку, машинально
надкусил над ладонью, чтобы не накрошить.
– Я только что похоронил Чарли, – ломким голосом сообщил он. – Под розовым кустом
в моем садике. Ему бы понравилось.
Я кивнула.
– Еще как.
В нос мне ударил кислый запах почвы и мучнистой росы – запах горя. Под ногти Гийома
забилась земля. Анук не сводила с него серьезного взгляда.
– Бедный Чарли, – сказала она.
Гийом ее будто и не слышал.
– Мне пришлось его усыпить, – продолжал он. – Он уже не мог ходить и скулил, когда
я его брал на руки. Всю ночь скулил не переставая. Я не оставлял его ни на минуту, но уже
понимал, что это конец. – Вид у Гийома виноватый, будто он стыдится своего невыразимого
горя. – Глупо, конечно. Как говорит кюре, это ведь просто собака. Глупо так убиваться из-за
пса.
–  Вовсе нет,  – встряла в разговор Арманда.  – Друг есть друг. А Чарли был хорошим
другом. И даже не слушайте Гейно, он ничего в этом не понимает.
Гийом глянул на нее с благодарностью.
– Спасибо за добрые слова. – Повернулся ко мне: – И вам спасибо, мадам Гоше. На про-
шлой неделе вы пытались меня предупредить, а я не прислушался, не был готов. Мне, навер-
ное, казалось – если игнорировать все признаки, можно поддерживать в Чарли жизнь вечно.
В черных глазах Арманды, устремленных на Гийома, появилось что-то странное.
– Порой выживание – худший вариант из возможных, – мягко заметила она.
Гийом кивнул.
– Да, мне следовало раньше его усыпить. Оставить ему хоть немного самоуважения. –
На его беззащитную улыбку больно было смотреть. – По крайней мере, не тянуть до прошлой
ночи.
Я не знала, как его утешить, да думаю, он и не нуждался в моих словах. Ему просто
хотелось высказаться. Не желая оскорблять его горе штампами, я промолчала. Гийом доел
вафли и опять улыбнулся – той же душераздирающей восковой улыбкой.

86
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Как это ни ужасно, – вновь заговорил он, – но у меня такой аппетит! Будто целый месяц
не ел. Только что похоронил своего пса, а готов съесть… – Он смущенно умолк. – По-моему,
это кощунство. Все равно что есть мясо в Страстную пятницу.
Арманда хохотнула и положила руку ему на плечо. Рядом с ним она кажется такой креп-
кой, такой сильной.
– Пошли, – скомандовала она. – У меня есть хлеб, rillettes и замечательный камамбер.
Ждут не дождутся, когда их съедят. Да, и вот еще что, Вианн… – властно обратилась она ко
мне, – мне, пожалуйста, коробку этих твоих сладостей. Вафли в шоколаде, кажется? Большую
коробку.
Это, по крайней мере, в моих силах. Может, хоть сладостями утешу человека, который
потерял лучшего друга. Украдкой я кончиками пальцев прочертила на крышке коробки маги-
ческий знак – знак, отводящий беду и сулящий удачу.
Гийом было воспротивился, но Арманда его осадила:
– Чепуха. – С ней не поспоришь, энергия бьет через край, и Гийом, истерзанный щуплый
человечек, невольно приободрился. – Все равно – что тебе делать дома? Будешь сидеть в оди-
ночестве и горевать? – Арманда решительно тряхнула головой. – Нет уж, дудки. Давненько мне
не случалось развлекать благородного мужчину. Уж не откажи в удовольствии. К тому же, –
добавила она задумчиво, – мне нужно кое-что с тобой обсудить.
Арманда не отступается. Для нее это дело принципа. Упаковывая коробку вафель в шоко-
ладе, перетягивая ее длинными серебристыми лентами, я наблюдаю за ними. Гийом уже отре-
агировал на ее тепло, он смущен, но благодарен.
– Мадам Вуазен…
– Арманда, – поправляет она. – Когда меня называют «мадам», я чувствую себя дряхлой
старухой.
– Арманда.
Маленькая победа.
– И это тоже можно оставить. – Она аккуратно освобождает его запястье от поводка. Ее
сочувствие грубовато, но не снисходительно. – Незачем таскать бесполезный груз. Это ничего
не изменит.
Я слежу, как Арманда ведет Гийома к выходу. На полпути она обернулась и подмигнула
мне. На меня вдруг накатила волна пронзительной любви к ним обоим.
А они уже исчезли в темноте.

Спустя несколько часов мы с Анук еще не спим. Лежим в кроватях и смотрим, как в окне
медленно проплывает небо. После визита Гийома Анук весь вечер была серьезна – ни следа от
ее обычной безудержной жизнерадостности. Дверь между спальнями она оставила открытой,
и я со страхом жду неизбежного вопроса; я сама задавала себе его ночами после смерти матери
– и ответа не знаю до сих пор. Он так и не прозвучал. Но глубокой ночью, когда я уже решила,
что дочь давно спит, она залезает ко мне в постель и сует холодную ручонку в мою ладонь.
– Maman? – Она знает, что я не сплю. – Ты ведь не умрешь, правда?
Я тихонько смеюсь в темноте.
– Обещать не могу.
– Но ты ведь еще долго не умрешь? – настаивает она. – Будешь жить много-много лет, да?
– Хотелось бы надеяться.
–  О.  – Осмысливая мои слова, она удобнее устраивается на кровати, прижимается ко
мне. – Мы живем дольше собак, да?
Да, говорю я, дольше. Снова пауза.
– А где, по-твоему, теперь Чарли, maman?
У меня наготове много лживых объяснений, утешительных. Но я не могу солгать.
87
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Не знаю, Нану. Мне нравится думать, что все мы возрождаемся. В новом организме –
не старом и не больном. А может, в птице или в дереве. Но на самом деле этого никто не знает.
– А. – Тоненький голосок полон сомнений. – Даже собаки?
– А почему нет?
Это красивая сказка, фантазия. Порой я увлекаюсь ею, как ребенок своими выдумками;
и в лице моей маленькой незнакомки вижу оживленные черты матери…
– Значит, мы найдем Гийому его пса, – оживляется Анук. – Прямо завтра. Тогда он пере-
станет грустить, да?
Я пытаюсь объяснить, что не все так просто, но она настроена решительно.
– Обойдем все фермы и выясним, у каких собак есть щенята. Как думаешь, мы узнаем
Чарли?
Я вздыхаю. Казалось бы, пора привыкнуть к ее замысловатой логике. Своей убежденно-
стью она так живо напомнила мне мать, что я едва сдерживаю слезы.
– Не знаю.
– А Пантуфль узнает, – не сдается она.
– Спи, Анук. Завтра в школу.
– Он узнает его. Я точно знаю. Пантуфль все видит.
– Тсс.
Наконец ее дыхание выровнялось. Спящее личико обращено к окну, и я вижу на мокрых
ресницах отблеск мерцающих звезд. Если бы только я могла быть уверена, ради нее… Но ни в
чем нельзя быть уверенной. Колдовство, в которое столь безоговорочно верила мама, в конеч-
ном итоге ее не спасло; что бы мы вместе ни делали, это не объяснялось простым совпадением.
Не так все просто, говорю я себе. Карты, свечи, благовония, заклинания – всего лишь детский
трюк, чтобы изгнать темноту. И все же мне больно при мысли, что Анук огорчится. Во сне ее
личико так спокойно и доверчиво. Я представляю наш завтрашний бессмысленный поход на
поиски щенка, в которого переселился дух Чарли, и сердце мое возмущается. Не следовало
говорить ей то, что я не способна доказать…
Стараясь не разбудить дочь, я осторожно соскальзываю с кровати. Голыми ногами бес-
шумно ступаю по гладким холодным половицам. Тихо скрипнула дверь. Анук что-то пробор-
мотала во сне, но не проснулась. На мне лежит ответственность, убеждаю я себя. Сама того
не желая, я дала обещание.
Мамины вещи по-прежнему в шкатулке, упакованы в сандаловое дерево и лаванду.
Карты, травы, книги, масла, ароматизированные чернила для гаданий, заклинания, амулеты,
кристаллы, разноцветные свечи. Я редко открываю эту шкатулку, разве что свечи иногда
достаю. От нее слишком остро пахнет утраченными надеждами. Но ради Анук – ради Анук,
кто так живо напоминает мне мать, – я должна попытаться. Я сама себе чуточку смешна. Давно
пора спать, набираться сил, завтра нелегкий день. Но перед глазами стоит лицо Гийома. Слова
Анук лишают сна. Опасное это дело, в отчаянии твержу я себе. Вновь принимаясь за почти
забытое ремесло, я лишь усугубляю свою инаковость, нам еще сложнее будет остаться здесь…
Некогда привычный ритуал, которым я столько лет пренебрегала, вспомнился на удив-
ление легко. Очерчиваю круг – стакан воды, тарелка с солью, горящая свеча на полу… И сразу
спокойнее на душе, будто я возвратилась в те дни, когда всему находилось простое объяснение.
Я сажусь на пол, скрестив ноги, закрываю глаза и замедляю дыхание.
Моя мать обожала колдовские обряды и заклинания. Я же исполняла их с неохотой. Ты
слишком скованна, с насмешкой укоряла она меня. Сейчас она так близко – глаза мои закрыты,
на пыльных подушечках пальцев ее запах. Может, поэтому ворожба сегодня дается мне так
легко. Люди, не знающие подлинного колдовства, полагают, что это вычурный церемониал.
Подозреваю, моя мать, обожавшая театральность, потому и превращала ритуал в пышное пред-
ставление. Однако истинное чародейство прозаично: просто сосредоточиваешь сознание на
88
Д.  Харрис.  «Шоколад»

желаемой цели. Чуда не происходит, внезапные видения не посещают меня. Я отчетливо вижу
в своем воображении пса Гийома в золотистом радушном сиянии, но в обозначенном кругу
собака не проступает. Возможно, она появится завтра или послезавтра – якобы совпадение,
как оранжевое кресло или высокие красные табуреты, что привиделись нам здесь в первую
ночь. А может, никогда не появится.
Глянув на часы, лежащие на полу, я с удивлением замечаю, что уже почти половина чет-
вертого. Я просидела дольше, чем думала, ибо свеча догорает, руки-ноги замерзли и онемели.
Но смутная тревога исчезла, и я отдохнувшая, удовлетворенная – не понять почему.
Я забираюсь обратно в постель – Анук уже оккупировала почти всю кровать, широко рас-
кинув руки на подушках, – и сворачиваюсь калачиком в тепле. Моя требовательная маленькая
незнакомка будет умиротворена. Постепенно меня окутывает дрема, и секунду мне кажется,
будто я слышу голос матери, очень близко, что-то шепчет.

89
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
22
 
7 марта, пятница
Цыгане покидают город. Сегодня рано утром я прогуливался в Мароде и видел, как
они собираются – снимают верши, сматывают свои бесконечные веревки с бельем. Некото-
рые отплыли ночью, под покровом темноты, – я слышал, как свистят и гудят их суда, словно
дразня напоследок, – но большинство из суеверия дождались рассвета. В тусклых серо-зеле-
ных сумерках нарождающегося дня они похожи на беженцев военного времени. Бледные, как
призраки, угрюмо увязывают в тюки последний хлам своего плавучего цирка. То, что вече-
ром было крикливым и волшебно-вульгарным, оказалось грязным выцветшим тряпьем. Пах-
нет гарью и бензином. Хлопает парусина, тарахтят разогревающиеся двигатели. Кое-кто даже
удосужился оторваться от работы и взглянуть на меня – губы плотно сжаты, глаза сощурены.
Все молчат. Ру среди оставшихся я не вижу. Возможно, он уплыл с первой партией. На реке,
зарываясь в воду носами под тяжестью груза, стоят около тридцати плавучих домов. Девушка
по имени Зезет перетаскивает с развалившегося судна на свое какие-то почерневшие обломки.
На обгорелом матрасе и коробке с журналами балансирует корзина с цыплятами. Зезет бросает
на меня полный ненависти взгляд, но не произносит ни слова.
Не думай, будто мне не жалко этих людей. Я не таю на них зла, mon père, но я обязан
думать о своей пастве. Я не вправе тратить время на добровольные проповеди чужакам, от
которых в награду наверняка услышу только насмешки и оскорбления. И все же не скажешь,
что я неприступен. Любого из них, кто готов искренне покаяться, я буду рад принять в своей
церкви. И они знают, что при необходимости всегда могут обратиться ко мне за советом.
Минувшей ночью я плохо спал. Я вообще плохо сплю с тех пор, как начался Великий
пост. Нередко поднимаюсь до зари, ища забытья на страницах какой-нибудь книги, или в тиши
темных улиц Ланскне, или на берегах Танна. Вчера бессонница мучила меня больше обыч-
ного, и я, зная, что не засну, в одиннадцать вечера отправился из дома прогуляться у реки.
Я обошел стороной Марод и становище бродяг и зашагал через поля к верховьям реки. Шум
цыганского лагеря ясно разносился в ночи. Оглянувшись, я увидел костры на берегу, а на фоне
их оранжевого сияния – танцующие силуэты. Я посмотрел на часы и, сообразив, что гуляю
уже почти час, повернул назад. У меня не было желания возвращаться через Марод, но дорога
домой по полям заняла бы на полчаса больше, а у меня от усталости кружилась голова и во
всем теле чувствовалась слабость. Хуже того, холодный воздух и бессонница пробудили во мне
острый голод, который, я знал, ранним утром я утолю несоизмеримо легким завтраком из кофе
и хлеба. Только поэтому, père, я пошел через Марод: мои тяжелые ботинки оставляли глубокие
следы на глинистом берегу, мое дыхание окрашивалось светом цыганских костров. Вскоре я
приблизился настолько, что начал различать происходящее в лагере. Они там устроили празд-
нество. Я увидел фонари, свечи по бортам барок, и этот балаган, как ни странно, отдавал рели-
гиозностью. Пахло дымом и еще чем-то мучительно вкусным – возможно, жарились сардины.
И сквозь эти запахи пробивался, плыл над рекой густой горьковатый аромат шоколада Вианн
Роше. Как я сразу не догадался, что она тоже должна быть там. Если б не она, цыгане уже давно
покинули бы нас. Она стояла на пирсе у дома Арманды. В своем длинном красном плаще и
с распущенными волосами среди костров она походила на идолопоклонницу. На секунду она
обернулась ко мне, и я увидел, как на ее вытянутых ладонях вспыхивает синеватое пламя. Что-
то горело у нее меж пальцев, отбрасывая пурпурные блики на лица людей вокруг…
На мгновение я оцепенел от ужаса. В голове завихрились нелепые мысли – тайное жерт-
воприношение, поклонение дьяволу, сжигание заживо в дар какому-нибудь жестокому древ-
нему богу – и я едва не убежал. Кинулся прочь, но поскользнулся в жирной грязи и ухватился
за терновник, в зарослях которого прятался. Потом наступило облегчение. Облегчение и пони-
90
Д.  Харрис.  «Шоколад»

мание. И вместе с тем меня обжег стыд за собственное безрассудство, ибо в эту самую минуту
она опять повернулась ко мне, и пламя в ее ладонях угасло прямо на моих глазах.
– Боже правый! – От пережитого стресса у меня подкашивались колени. – Это же блины.
Блины, сбрызнутые бренди. Только и всего.
Я задыхался, истерический смех душил меня, и, чтобы сдержать его, я вонзил кулаки в
живот, который и так болел от напряжения. На моих глазах она подожгла в бренди очередную
горку блинов и принялась ловко раскладывать их со сковороды по тарелкам. Горящая жидкость
переливается из тарелки в тарелку, словно огни святого Эльма.
Блины.
Вот что они сделали со мной, père. Я слышу – и вижу – то, чего нет. Это она сотворила со
мной такое. Она и ее приятели с реки. А внешне – прямо-таки сама невинность. Лицо открытое,
радостное. Голос над водой – она смеется вместе со всеми – чарующий, звонкий, полнится
любовью и юмором. Я невольно задумался, как бы мой голос звучал среди тех, других, как бы
звучал мой смех вместе с ее смехом, и на душе вдруг стало ужасно тоскливо, холодно и пусто.
Если б только я мог, думал я. Если б только мог выйти из укрытия и присоединиться
к ним. Есть, пить вместе с ними – при мысли о еде, внезапно превратившейся для меня в
необузданную потребность, во рту от зависти скопилась слюна,  – поедать блины, греться у
жаровни, нежиться в тепле, источаемом ее золотистой кожей…
Это ли не искушение, père? Я убеждаю себя, что устоял, что подавил его силой духа, что
моя молитва – «прошу тебя о прошу тебя о прошу тебя о прошу тебя помилуй» – это просьба
об избавлении, а не об удовлетворении желания.
Ты тоже чувствовал себя таким вот стариком? Молился? И когда в тот день в канцелярии
ты уступил соблазну, чем было для тебя удовольствие? Наслаждением, ярким и теплым, как
цыганский костер? Или судорожным всхлипом изнеможения, что беззвучным криком умирает
во тьме?
Я не должен был винить тебя. Человек – даже священник – не может бесконечно сдер-
живать лавину. А я тогда, будучи совсем еще юнцом, не знал, каково это – быть один на один с
искушением; не знал, каков кислый привкус зависти. Я был очень молод, père. Я преклонялся
пред тобой. Меня покоробил не сам акт, возмутило не то, с кем ты его совершал, – я не мог
смириться с тем простым фактом, что ты способен на грех. Даже ты, père. И, осознав это, я
понял, сколь зыбко, сколь ненадежно все в этом мире. Никому нельзя доверять. Даже себе.
Не знаю, как долго я наблюдал за ними, père. Наверное, очень долго, ибо, наконец шевель-
нувшись, не почувствовал ни рук ни ног. Я видел в толпе Ру и его друзей, видел Бланш, Зезет,
Арманду Вуазен, Люка Клермона, Нарсисса, араба, Гийома Дюплесси, девушку с татуировкой,
толстуху с зеленым шарфом на голове. Там были даже дети – в основном дети речных цыган,
но среди них затесались и такие, как Жанно Дру и, разумеется, Анук Роше. Некоторые чуть не
засыпали, другие плясали у самой кромки воды или ели колбасу, завернутую в толстые ячмен-
ные блинчики, или пили горячий лимонад, сдобренный имбирем. Мое обоняние так неесте-
ственно обострилось, что я различал запах каждого блюда в отдельности – рыбы, запекающейся
в золе жаровни, подрумяненного козьего сыра, блинов из темной муки и светлой, горячего
шоколадного пирога, confit de canard, пряной утятины… Голос Арманды звучал громче всех;
она смеялась, как расшалившийся ребенок. Фонари и свечи мерцали на реке, словно рожде-
ственские огни.
В первую минуту я принял тревожный вскрик за возглас ликования. Кто-то то ли звучно
гикнул, то ли хохотнул, а может, взвизгнул в истерике.
Я решил, что, наверное, один из малышей упал в воду. Потом увидел пожар.
Огонь вспыхнул на ближайшей к берегу лодке – она швартовалась в некотором удалении
от пирующих. Возможно, опрокинулся фонарь, или кто-то плохо затушил сигарету, или свеча
капнула на сухую парусину. Какова бы ни была причина, пламя распространялось быстро,
91
Д.  Харрис.  «Шоколад»

в считанные секунды перекинувшись с крыши плавучего дома на палубу. Огненные языки,


поначалу прозрачно-голубые, как пламя на блинах, раскалялись, расползались, окрашиваясь
в ярко-оранжевый: так пылают стога сена в жаркую летнюю ночь. Рыжий Ру очнулся первым.
Полагаю, это загорелось его судно. Пламя едва успело изменить цвет, а он уже мчался к пыла-
ющему плавучему дому, перепрыгивая с лодки на лодку. Одна из женщин что-то кричала ему
вслед надрывно и страдальчески, но он не обращал внимания. Удивительно резвый парень. За
полминуты перебежал через два судна, на ходу расцепив канаты, которыми те были связаны,
и пинком отогнав одно от другого, и побежал дальше. Мой взгляд упал на Вианн Роше. Она
смотрела на пожар, вытянув перед собой руки. Остальные толпились на пирсе. Все молчали.
Отвязанные барки, покачиваясь и поднимая рябь на реке, медленно плыли по течению. Судно
Ру уже было не спасти; его обугленные куски, поднятые в воздух жаром, летали над водой.
Тем не менее я увидел, как Ру схватил полуобгорелый рулон брезента и попытался забить им
пламя; к огню было не подступиться – слишком жарко. На Ру загорелись джинсы и рубашка.
Отшвырнув брезент, он голыми ладонями затушил на себе пламя. Прикрывая рукой лицо,
предпринял еще одну попытку добраться до каюты; громко выругался на своем непонятном
наречии. Арманда что-то взволнованно кричала ему – кажется, что-то про бензин и бензобаки.
Страх и восторг ностальгически стиснули мое нутро. Все как тогда – смрад горелой
резины, оглушительный рев пожара, отблески… Я будто вернулся в пору ранней юности: я –
подросток, ты – curé, и мы оба каким-то чудом избавлены от ответственности.
Спустя десять секунд Ру спрыгнул в воду с пылающего судна и поплыл назад. Еще
несколько минут – и взорвался бензобак; глухой хлопок вместо ослепительного фейерверка.
Ру исчез за скользившими по воде нитями огня. Больше не опасаясь, что меня заметят, я под-
нялся во весь рост и вытянул шею, высматривая его. Кажется, я молился.
Видишь, père, мне не чуждо сострадание. Я боялся за него.
Вианн Роше, в мокром до подмышек красном плаще, стояла по пояс в медленных водах
Танна и, приложив ладонь козырьком к глазам, оглядывала реку. Рядом с ней по-старушечьи
голосила Арманда. И когда они вытащили его, насквозь промокшего, на пирс, мне настолько
полегчало, что ноги мои подкосились сами собой, и я молитвенно упал на колени прямо в
грязь. Но я ликовал, видя их лагерь в огне. Это было грандиозное зрелище. И я радовался, как
тогда в детстве, оттого что наблюдаю украдкой, оттого что знаю… Прячась в темноте, я чув-
ствовал себя могущественным. Мне казалось, что все это – пожар, смятение, спасение чело-
века – неким образом устроил я сам. Что это я своим тайным присутствием на пиршестве спо-
собствовал повторению того далекого лета.
Я, а не чудо. Чудес не бывает. Но это знамение. Знамение свыше.
Домой я пробирался крадучись, держась в тени. Один человек без труда может пройти
незамеченным сквозь толпу зевак, плачущих малышей, сердитых взрослых, молчаливых бро-
дяг, что стоят у пылающей реки, взявшись за руки, будто зачарованные дети в какой-нибудь
злой сказке. Один человек… или двое.
Его я увидел, когда достиг вершины холма. Он был потный и ухмылялся.
Лицо багровое, очки измазаны, рукава клетчатой рубашки засучены выше локтей. В
отсветах пожарища его кожа лоснилась и краснела, как полированный кедр. Мне он не уди-
вился. Просто улыбнулся. Глупой заговорщицкой улыбкой, точно ребенок, которого снисхо-
дительный родитель застиг за озорством. От него несло бензином.
– Добрый вечер, mon père.
Я не осмелился его признать, словно, признав, взял бы на себя ответственность, от коей
избавило бы меня молчание. Поэтому я, невольный соучастник, нагнул голову и, прибавив
шаг, молча прошел мимо, зная, что потное лицо Муската, на котором плясали блики пожара,
обращено мне вслед. Когда я наконец оглянулся, его на холме уже не было.

92
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Оплывающая свеча. Брошенный в воду окурок, случайно угодивший в кучу дров. Выбив-
шийся из фонаря огонь воспламенил блестящую бумагу, и она искрами осыпалась на палубу.
Начаться могло из-за чего угодно.
Из-за чего угодно.

93
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
23
 
8 марта, суббота
Утром я вновь навестила Арманду. Она сидела в кресле-качалке в своей гостиной с низ-
ким потолком. На коленях у нее лежала кошка. После пожара в Мароде она сникла. Вид у
нее был болезненный и непреклонный. Ее круглое, пухлое, как яблоко, лицо постепенно ску-
коживалось, рот и глаза утопали в морщинах. На ней было серое домашнее платье, на ногах –
толстые черные чулки, гладкие прямые волосы не прибраны.
– Они уплыли, заметила? – вяло, почти безразлично сказала она. – Ни одного судна на
реке не осталось.
– Знаю.
Спускаясь в Марод по холму, я смотрела на опустевшую реку; их отсутствие – шок, точно
уродливая заплатка пожелтевшей травы там, где недавно стояло шапито. От плавучего поселка
остался лишь корпус судна Ру – полузатопленный остов, чернеющий над илистым Танном.
– Бланш и Зезет перебрались чуть вниз по реке. Сказали, вернутся сегодня, посмотрят,
как тут дела.
Негнущимися, как палки, пальцами она принялась заплетать в косу длинные седые
пожелтевшие волосы.
– А Ру? Как он?
– Злится.
И по праву. Уж он-то знает, что пожар был не случаен; знает, что у него нет доказательств,
а если бы и были, справедливости все равно не добьешься. Бланш и Зезет предложили ему
место на своем тесном суденышке, но он отказался. Дом Арманды еще не доделан, сухо сказал
он, сначала нужно закончить ремонт. Я не разговаривала с ним после ночи пожара. Видела
его однажды мельком на берегу. Он сжигал мусор, оставленный его товарищами. Угрюмый,
неприступный, глаза красные от дыма, и, когда я обратилась к нему, он мне не ответил. Во
время пожара волосы его опалились, и он коротко их остриг, так что теперь выглядел как
ежистая обгорелая спичка.
– И что он намерен делать?
Арманда пожала плечами.
– Не знаю. Думаю, он ночует где-то здесь, в одном из заброшенных домов. Вчера вечером
я оставила ему продукты на крыльце, утром их уже не было. И денег я ему предлагала, но он не
берет. – Она раздраженно дернула себя за косу. – Упрямый болван. На что мне все эти деньги, в
моем-то возрасте? Охотно поделила бы их между ним и кланом Клермонов. Все равно, зная эту
семейку, можно не сомневаться, что мои сбережения в скором времени перекочуют в ящик для
пожертвований Рейно. – Она издевательски усмехнулась. – Упертый идиот. Рыжие все такие.
Упаси господи с ними связываться. Слова им не скажи. – Она сердито затрясла головой. –
Взбесился вчера и хлопнул дверью. С тех пор я его не видела.
Я невольно улыбнулась.
– Вы – два сапога пара. Оба упрямые.
Арманда бросила на меня негодующий взгляд.
– Я?! Как ты можешь сравнивать меня с этим рыжим грубияном…
Смеясь, я сказала, что беру свои слова обратно, и добавила:
– Пойду поищу его.

Я искала его целый час на берегу Танна, но так и не нашла. Не помогли даже мамины
методы. Правда, я обнаружила место его ночлега. Дом неподалеку от Арманды, один из наи-
менее запущенных. Стены склизкие от плесени, но верхний этаж вполне пригоден для жилья,
94
Д.  Харрис.  «Шоколад»

а в некоторых окнах даже стекла сохранились. Шагая мимо этого дома, я заметила, что дверь
взломана, а в камине гостиной еще недавно пылал огонь. Были и другие признаки обитания:
обугленный брезент со сгоревшего судна, груда плавника, кое-какая мебель, очевидно брошен-
ная за ненадобностью прежними хозяевами дома. Я окликнула Ру – ответа не было.

В половине девятого пора было открывать «Небесный миндаль», и я прекратила поиски.


Если захочет, сам объявится. У шоколадной меня ждал Гийом, хотя дверь не была заперта.
– Что же вы ждете на улице? Зашли бы, – сказала я.
– О нет. – Он грустно усмехнулся. – Подобные вольности непозволительны.
– А вы не бойтесь рисковать, – со смехом посоветовала я. – Входите, угощу вас новыми
эклерами.
Он еще не оправился после смерти Чарли: все такой же усохший, съежившийся, даже
как будто стал меньше ростом. Горе сморщило его озорное и не по возрасту моложавое лицо.
Но он не утратил чувства юмора, не утратил шутливости и мечтательности, спасающих его от
жалости к себе. Сегодня утром ему не терпелось поговорить о несчастье, постигшем речных
цыган.
– Кюре Рейно на утреннем богослужении ни словом об этом не обмолвился, – сообщил
он, наливая в чашку шоколад из серебряного кувшинчика. – Ни вчера, ни сегодня. Ни слова.
Я согласилась, что это очень странно, если учесть интерес Рейно к скитальцам.
– Может быть, ему известно что-то такое, что он не вправе предавать огласке, – предпо-
ложил Гийом. – Ну, сами понимаете. Тайна исповеди.
Ру о чем-то разговаривал с Нарсиссом возле питомника, доложил Гийом. Может, Нарсисс
даст ему работу. Во всяком случае, хотелось бы надеяться.
– Он часто нанимает поденщиков, – рассказывал Гийом. – Он ведь вдовец. Своих детей
нет. Кроме племянника в Марселе, оставить ферму не на кого. И ему все равно, кто у него
работает в летнюю страду. Если работник хороший, ему нет разницы, ходит тот в церковь или
нет.
Гийом чуть заметно улыбнулся, как всегда улыбался, когда собирался высказать, на его
взгляд, очень смелое суждение.
– Иногда я спрашиваю себя, – задумчиво продолжал он, – разве Нарсисс, как христианин,
не лучше – в самом прямом смысле – меня или Жоржа Клермона… или даже кюре Рейно. –
Он глотнул шоколада. – Я хочу сказать, Нарсисс по крайней мере помогает людям, – серьезно
добавил он. – Тем, кто нуждается в деньгах, он дает работу. Разрешает бродягам становиться
лагерем на его земле. При этом все знают, что он вот уже много лет спит со своей экономкой.
И в церковь ходит, только чтобы встретиться с клиентами. Зато он помогает людям.
Я сняла крышку с блюда с эклерами и положила пирожное ему на тарелку.
– На мой взгляд, нет такого понятия, как хороший или плохой христианин, – возразила
я. – Есть плохие и хорошие люди.
Гийом кивнул и двумя пальцами взял маленький круглый эклер.
– Может быть.
Он надолго замолчал. Я тоже налила себе шоколад, добавила в него ореховый ликер и
посыпала крошкой из фундука. Запах из чашки теплый и дурманящий. Так пахнет поленница
на солнце поздней осенью. Гийом ест эклеры со сдержанным удовольствием, влажной поду-
шечкой указательного пальца собирая крошки с тарелки.
– Если так судить, то, по-вашему, выходит, что грех, искупление, умерщвление плоти –
все, во что я верил всю жизнь, – это просто пустые слова?
Его серьезный вид вызвал у меня улыбку.
– По-моему, вы беседовали с Армандой, – мягко сказала я. – На что я могу сказать только
одно: каждый из вас вправе остаться при своих убеждениях. Пока вас это устраивает.
95
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– О. – Он смотрит на меня с опаской, будто вот-вот у меня на голове прорастут рога. –
А вы сами – не сочтите меня назойливым – во что верите вы?
В ковры-самолеты и магические руны, в Али-Бабу и явления Святой Богородицы, в путе-
шествия в астрал и предсказания будущего по осадку в бокале из-под красного вина…
«Флорида? Диснейленд? Эверглейдс? Как же все это, милая? Неужели не увидим, а?»
Будда. Путешествие Фродо в Мордор. Пресуществление. Дороти и Тото. Пасхальный
кролик. Инопланетяне. Чудовище в шкафу. Воскрешение мертвых к Судному дню. Жизнь по
велению карт… Бывали времена, когда я во все это верила. Или делала вид, что верила. Или
делала вид, что не верила.
«Как скажешь, мама. Лишь бы ты была счастлива».
А теперь? Во что я верю теперь?
– Я верю, что самое главное на свете – быть счастливым, – наконец отвечаю я.
Счастье. Простое, как бокал шоколада, или мудреное, как сердце. Горькое. Сладкое.
Живое.
После обеда пришла Жозефина. Анук уже вернулась из школы и почти тотчас убежала
играть в Марод. Я укутала ее в красную куртку и строго-настрого наказала немедленно воз-
вращаться домой, если начнется дождь. Ветер полон благоухания свежеспиленной древесины,
особенно коварен и резок на перекрестках. Жозефина в клетчатом плаще, застегнутом под
горло, в красном берете и новом красном шарфе, который плещет ей в лицо. Она вошла в мага-
зин – дерзкая, самоуверенная – и на мгновение предстала ослепительной красавицей: щеки
горят румянцем, в глазах беснуется ветер. Потом иллюзия рассеялась, и она стала собой – руки
запрятаны глубоко в карманы, голова наклонена, будто Жозефина собралась бодаться с неве-
домым противником. Она сняла берет, открыв моему взору спутанные волосы и свежий рубец
на лбу. Она была чем-то напугана до смерти и одновременно пребывала в эйфории.
– Дело сделано, Вианн, – беззаботно объявила она. – Я подвела черту.
Один кошмарный миг я была уверена, что сейчас услышу от нее признание в убийстве
мужа. Такое у нее было лицо – такая дикость и очарование, такая бесшабашность, и губы кари-
катурно растянуты, будто она надкусила кислый фрукт. Горячими и холодными волнами попе-
ременно от нее исходил страх.
– Я ушла от Поля, – объяснила она. – Наконец-то решилась.
Глаза у нее – как ножи. Впервые с нашего знакомства я увидела Жозефину такой, какой
она была десять лет назад, до того как Поль-Мари Мускат превратил ее в тусклую нескладную
тетку. Она едва помнила себя от страха, но под пеленой ее безумия крылось леденящее душу
здравомыслие.
– Он уже знает? – спросила я, забирая у нее плащ.
Карманы набиты чем-то тяжелым, но, скорее всего, не бижутерией.
Жозефина мотнула головой.
– Он думает, я пошла за продуктами, – ответила она, задыхаясь. – У нас кончилась пицца,
он меня отправил пополнять запасы. – Она улыбнулась шаловливо, почти по-детски. – Я взяла
часть денег на хозяйство. Он их держит в коробке из-под печенья, под стойкой бара. Девятьсот
франков.
Под плащ она надела красный свитер и черную плиссированную юбку. Прежде, сколько
я помню, на ней всегда были джинсы. Жозефина глянула на часы.
–  Chocolat espresso, пожалуйста. И большой пакет миндаля.  – Она выложила на стол
деньги. – Как раз успею до автобуса.
– До автобуса? – смешалась я. – Куда ты собралась?
– В Ажен. – Вид у нее ершистый, упрямый. – Потом не знаю. Может, в Марсель. Лишь
бы подальше от него. – Она глянула на меня подозрительно и удивленно. – Только не вздумай

96
Д.  Харрис.  «Шоколад»

меня отговаривать, Вианн. Это ведь ты подбросила мне эту идею. Мне бы самой в жизни не
додуматься.
– Знаю, но…
– Ты же говорила, что я свободна.
В ее тоне упрек.
Совершенно верно. Свободна пуститься в бега по совету фактически незнакомца, бро-
сить все, сорваться с насиженного места и отдаться на волю ветров, как непривязанный воз-
душный шарик. Мое сердце внезапно холодом сковал страх. Неужели это цена за то, чтобы
я осталась здесь? Отправить ее скитаться вместо себя? А разве я предложила ей хоть какой-
то выбор?
– Но здесь ты жила в безопасности, – с трудом выдавила я, в ее лице видя мамино. Отка-
заться от безопасности ради капельки знаний, ради промелька океана… а что дальше? Ветер
всегда приносит нас к подножию той же стены. Нью-йоркское такси. Темный переулок. Лютый
холод. – От этого просто так не убежишь, – сказала я. – Я знаю, что говорю. Пробовала.
– Я не могу оставаться в Ланскне, – вспылила она, едва сдерживая слезы. – С ним. Теперь.
– Когда-то мы так жили, я помню. Вечно в дороге. Вечно в бегах.
У нее тоже есть свой Черный Человек. Я вижу его в ее глазах. Авторитетным тоном и
коварной логикой он держит тебя в оцепенении, послушании и страхе. И чтобы избавиться от
страха, ты бежишь в надежде и отчаянии, бежишь, дабы в конце концов понять, что носишь
этого человека в себе, он у тебя под сердцем, как зловредное дитя… Моя мать в итоге это
поняла. Он мерещился ей за каждым углом, на дне каждой чашки. Улыбался с каждой афиши,
выглядывал из каждой проезжающей машины. Приближался с каждым ударом сердца.
–  Побежишь – не остановишься. Всю жизнь будешь в бегах,  – яростно убеждала я.  –
Лучше оставайся со мной. Останься, будем бороться.
Жозефина посмотрела на меня.
– С тобой?
Ее изумление почти комично.
– Почему нет? У меня есть свободная комната, раскладушка…
Она замотала головой, и я подавила порыв вцепиться в нее, заставить ее остаться. Я
знала, что могу.
– Поживи у меня, пока что-нибудь не подберешь, пока не найдешь работу…
Она истерично расхохоталась.
– Работу? Да что я могу? Только убирать… готовить… опорожнять пепельницы… нали-
вать пиво, вскапывать сад и ублажать м-мужа по ночам каждую пятницу…
Она захлебывалась смехом, держась за живот.
Я попыталась взять ее за плечо.
– Жозефина. Я серьезно. Что-нибудь подвернется. Незачем тебе…
– Если б ты видела, каким он бывает порой. – Все еще смеясь, она выплевывала слова, как
пули; дребезжащий голос полнился отвращением к самой себе. – Распаленная свинья. Жирный
волосатый боров.
Она расплакалась, зарыдала громко и судорожно, как минуту назад смеялась, жмурясь и
прижимая ладони к щекам, словно боялась взорваться. Я ждала.
– А потом, сделав свое дело, отворачивается и храпит. А утром я пытаюсь… – Ее лицо
искажает гримаса, губы дергаются, силясь выговорить слова. – Я пытаюсь… стряхнуть… его
запах… с простыней, а сама все время думаю, что же со мной случилось? Куда делась Жозе-
фина Бонне, живая смышленая школьница, мечтавшая стать балериной… – Она резко повер-
нулась ко мне – красная, заплаканная, но уже спокойная. – Это глупо, но я убеждала себя,
что где-то, наверное, произошла ошибка, однажды кто-нибудь подойдет ко мне и скажет, что

97
Д.  Харрис.  «Шоколад»

ничего подобного на самом деле не происходит, что весь этот кошмар снится какой-то другой
женщине, а со мной ничего такого не было…
Я взяла ее за руку. Пальцы холодные и дрожат. Один ноготь содран, в ладонь въелась
кровь.
– Самое смешное, что я пытаюсь вспомнить, каково это было – его любить, а вспомнить
нечего. Одна пустота. Полнейшая. Вспоминается что угодно – как он впервые меня ударил или
то… казалось бы, должно же хоть что-то остаться в памяти, даже о Поле-Мари. Хоть какое-
то оправдание. Столько лет потеряно.
Жозефина вдруг замолчала и глянула на часы.
– Совсем заболталась, – удивилась она. – Все, на шоколад времени нет, а то опоздаю на
автобус.
Я посмотрела на нее.
– Автобус пусть идет, а ты лучше выпей шоколада. За счет заведения. А вообще-то такое
событие следовало бы отметить шампанским.
–  Нет, мне пора,  – капризно возразила она, судорожно прижимая к животу кулаки, и
пригнула голову, словно атакующий бык.
– Нет. – Я не отрывала от нее глаз. – Ты должна остаться. И дать ему бой. Иначе, считай,
ты от него не уходила.
Она отвечала мне взглядом, из которого уже испарялся вызов.
– Не могу. – В голосе отчаяние. – Не смогу ему противостоять. Он будет поливать меня
грязью, все переврет…
– У тебя тут есть друзья, – ласково сказала я. – И может, ты сама этого не понимаешь,
но ты очень сильная.
И тогда Жозефина очень медленно села на красный табурет, уткнулась лицом в прилавок
и беззвучно заплакала.
Я не мешала ей. Не стала говорить, что все утрясется. Не попыталась утешить. Порой
лучше оставить все как есть, пускай горе идет как идет. Я ушла в кухню и принялась не спеша
готовить chocolat espresso. К тому времени, когда я разлила шоколад по чашкам, добавила
коньяк и шоколадную крошку, собрала желтый поднос, на каждое блюдце положила по кусочку
сахара в обертке, Жозефина уже успокоилась. Я знаю, это не великое волшебство, но иногда
помогает.
– Почему ты передумала? – спросила я, когда ее чашка наполовину опустела. – Когда мы
в последний раз об этом говорили, ты была настроена остаться с Полем.
Она пожала плечами, избегая моего взгляда.
– Из-за того, что он опять тебя ударил?
На этот раз она удивилась. Ее рука взметнулась ко лбу, где воспаленно багровела рассе-
ченная кожа.
– Нет.
– Тогда почему?
Она вновь отвела глаза. Кончиками пальцев коснулась своей чашки, будто хотела уве-
риться, что та ей не снится.
– Ни из-за чего. Не знаю. Просто так.
Она лгала, это было очевидно. Я машинально попыталась проникнуть в ее мысли, кото-
рые с легкостью читала еще минуту назад. Я хотела знать, не заставила ли ее, не вынудила ли
вопреки всем моим благим намерениям. Но мысли ее были бесформенными и дымчатыми. Я
ничего не разглядела, кроме темноты.
Давить не имело смысла. Жозефина, от природы неподатливая и упрямая, не терпела,
чтобы ее подгоняли. Сама расскажет со временем, решила я. Если захочет.

98
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Мускат хватился жены только ближе к ночи. К этому времени мы уже постелили ей в
комнате Анук, которая пока будет спать рядом со мной на раскладушке. Весть о переселении
к нам Жозефины она приняла невозмутимо, как принимала многое другое. На мгновение мне
стало нестерпимо горько за дочь, у которой впервые в жизни появилась собственная комната;
я пообещала, что это ненадолго.
– У меня идея, – сказала я. – Давай устроим тебе комнату на чердаке: вместо двери будет
люк, в крыше круглые оконца, а подниматься будешь по приставной лестнице. Как ты на это
смотришь?
Затея опасная, обманчивая. Намек на то, что мы намерены осесть.
– И я оттуда буду видеть звезды? – загорелась Анук.
– Само собой.
– Вот здорово! – воскликнула она и помчалась наверх делиться радостью с Пантуфлем.

Мы сидим за столом в тесной кухне. Стол достался нам в наследство от пекарни. Гро-
моздкий, вытесанный из необработанной сосновой древесины, сплошь в рубцах, оставленных
ножом, и в эти шрамы забилось тесто, усохшее до консистенции застывшего цемента, – поверх-
ность его теперь похожа на гладкий мрамор. Тарелки разнородные: одна зеленая, другая белая,
у Анук – в цветочках. Бокалы тоже разные: высокий, маленький, один все еще с наклейкой
«Moutarde Amora». Но впервые в жизни такие вещи нам принадлежат. Раньше мы пользова-
лись гостиничной посудой, пластмассовыми ножами и вилками. Даже в Ницце, где мы жили
больше года, мебель была чужая, арендованная вместе с магазином. Владение нам все еще в
новинку, оно дурманит и пьянит. Для нас это экзотика, невиданное чудо. Я завидую кухонному
столу, завидую его порезам и ожогам от горячих пекарных форм. Его незыблемому чувству
времени и жалею, что не могу сказать: вот это я сделала пять лет назад. Оставила эту отметину,
мокрой кофейной чашкой посадила вот это пятно, здесь прожгла сигаретой, а вот эту лесенку
на шероховатом дереве настучала ножом. А вот здесь, в укромном уголке за ножкой, Анук
вырезала свои инициалы, когда ей было шесть лет. А этот рубец от ножа для мяса появился
жарким летним днем семь лет назад. Помнишь? Помнишь то лето, когда река обмелела? Пом-
нишь?
Я завидую столу, его незыблемому чувству места. Он стоит тут давно. Он тут свой.

Жозефина помогла мне приготовить ужин: салат из зеленой фасоли и помидоров, заправ-
ленных ароматным растительным маслом, красные и черные оливки, купленные на рынке в
четверг, хлеб с грецкими орехами, свежий базилик, поставляемый Нарсиссом, козий сыр и
красное вино из Бордо. За ужином мы беседовали, но не о Поле-Мари Мускате. Я рассказывала
Жозефине о нас, об Анук и о себе, о краях, где мы побывали, о своей шоколадной в Ницце, о
том, как мы жили в Нью-Йорке, когда родилась Анук, и о прежних временах, рассказывала о
Париже, Неаполе и прочих городах, где нам с матерью случалось ненадолго оседать, пока мы
бесконечно скитались по миру.
Сегодня мне хочется вспоминать только радужное, светлое, смешное. В воздухе и без
того витает слишком много грустных мыслей. Чтобы их рассеять, я поставила на стол белую
свечу. Ее аромат навевал ностальгию, умиротворял, и я вслух вспоминала о маленьком Урк-
ском канале, о Пантеоне, о площади Художников в Париже и восхитительной берлинской
Унтерден-Линден, о пароме до острова Джерси, о свежеиспеченных венских пирожных, кото-
рые надо есть из горячей бумаги прямо на улице, о набережной в Жуан-ле-Пене и танцах на
улицах Сан-Педро. Лицо Жозефины постепенно оттаивало, а я все вспоминала. Рассказала,
как мама однажды продала осла фермеру из деревни неподалеку от Риволи, а упрямое живот-
ное раз за разом возвращалось к нам, ухитряясь отыскивать нас аж в Милане. Поведала исто-
рию о лиссабонских торговцах цветами и о том, как мы покинули город в рефрижераторе цве-
99
Д.  Харрис.  «Шоколад»

точника, который четыре часа спустя высадил нас, полуокоченевших, у раскаленных добела
доков Порту. Жозефина улыбалась, потом начала смеяться. Временами мы с матерью бывали
при деньгах, и тогда Европа согревала нас солнцем и надеждой. И в этот вечер я вспоминала
такие дни. Вспоминала богатого араба в белом лимузине – он пел матери серенады в Сан-Ремо;
вспоминала, как мы смеялись и были счастливы и как потом долго благоденствовали на деньги,
которые он нам дал.
– Ты столько всего видела. – В голосе Жозефины зависть и чуточка благоговения. – А
еще такая молодая.
– Мы с тобой почти ровесницы.
Она покачала головой.
– Нет, я – тысячелетняя старуха. – На ее губах заиграла добрая мечтательная улыбка. – Я
бы тоже хотела путешествовать. Просто идти за солнцем, не думая о том, куда завтра приведет
дорога.
– От этого устаешь, поверь мне, – мягко сказала я. – И через некоторое время начинает
казаться, что каждый новый край ничем не отличается от предыдущего.
Она с сомнением посмотрела на меня.
– Поверь мне. Я знаю, что говорю.
Вообще-то я лукавила. Каждый край самобытен, и возвращение в город, где ты жил
когда-то, сродни возвращению в дом старого друга. А вот люди обезличиваются – одни и те же
лица в городах, за тысячи километров друг от друга, одни и те же гримасы. Пустые враждебные
взгляды чиновников, любопытные взгляды крестьян, скучные скользящие взгляды туристов.
Одни и те же влюбленные, матери, нищие, калеки, торговцы, поклонники бега трусцой, дети,
полицейские, таксисты, сутенеры. Время идет, и тебя начинает мучить паранойя – кажется,
будто все эти люди тайком следуют за тобой из города в город, в другой одежде, в другом обли-
чье, но по существу те же самые. Занимаются своей рутиной, а сами косятся на нас, чужаков,
незваных пришельцев.
На первых порах тебя распирает чувство превосходства. Мы – раса избранных, путеше-
ственники. Мы видели и испытали гораздо больше, чем они, кто довольствуется монотонным
«сон – работа – сон», возделыванием аккуратных садиков, одинаковыми загородными котте-
джами и жалкими мечтами. Мы их за это даже чуть-чуть презираем. А потом приходит зависть.
Поначалу мы посмеиваемся над собой. Что-то кольнуло вдруг и почти сразу исчезло при виде
женщины в парке, склонившейся над малышом в коляске; лица обоих озарены, но не лучами
солнца. Потом зависть дает о себе знать второй раз, третий – двое влюбленных идут по набе-
режной, держась за руки; вот молодые сотрудницы некой фирмы весело смеются за столиком,
подкрепляясь в обед кофе с круассанами… – и вскоре поселяется в душе ноющей болью. Нет,
куда б ни завели тебя скитания, каждый уголок на земле по-прежнему самобытен. А сердце
со временем начинает разъедать ржа. Смотришь утром на себя в гостиничное зеркало, а лицо
твое будто помутнело, затерлось от множества таких вот случайных взглядов. К десяти часам
простыни будут выстираны, ковер вычищен. Странствуя, мы регистрируемся в гостиницах под
разными именами. Идем по жизни, не оставляя следов. Не отбрасывая тени, как призраки.

Из раздумий меня вывел властный стук в дверь. Жозефина приподнялась, вдавливая


кулаки в ребра. В ее глаза закрадывался страх. Конечно, мы ждали его. Ужин, беседа – это все
было притворство, самоуспокоение. Я встала.
– Не волнуйся. Я его не впущу.
Глаза Жозефины от страха остекленели.
– Я не стану с ним разговаривать, – прошептала она. – Не могу.
– Может, поговорить и придется, – ответила я. – Но бояться не надо. Сквозь стены он
не проникнет.
100
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Она улыбнулась дрожащей улыбкой.


– Я даже голос его слышать не хочу. Ты не знаешь, какой он. Скажет, что…
– Я прекрасно знаю, какой он, – решительно перебила я, направляясь в неосвещенный
торговый зал. – Что бы ты ни думала, он далеко не уникален. Кочевая жизнь учит разбираться
в людях, а они в большинстве своем мало чем отличаются друг от друга.
– Просто я ненавижу сцены, – пробормотала Жозефина мне в спину. Я уже включала
свет. – И ненавижу крик.
– Это ненадолго, – пообещала я. Стук возобновился. – Анук нальет тебе шоколада.

Дверь заперта на цепочку. Я повесила ее, когда мы приехали, – в силу привычки, заве-
денной в больших городах, где меры безопасности не бывают лишними, – хотя здесь в подоб-
ной предосторожности необходимости пока не возникало. Свет из магазина падает на Муската,
и я вижу, что лицо его искажено от ярости.
– Моя жена здесь? – пьяно хрипит он, изрыгая вонючий пивной перегар.
– Да. – Прибегать к уловкам нет причин. Следует сразу поставить его на место. – Боюсь,
она ушла от вас, мсье Мускат. Я предложила ей несколько дней пожить у меня, пока она не
определится. Сочла, что так будет лучше.
Я стараюсь говорить бесстрастно, вежливо. Мне хорошо знакомы такие люди. Мы с
мамой встречали их тысячи раз, в тысячах разных мест. Мускат остолбенело таращится на
меня, а когда смысл сказанного до него доходит, злобно щурится и разводит руками, прики-
дываясь безвредным, недоумевающим, готовым все обратить в шутку. Какое-то мгновение он
кажется почти обаятельным, но потом делает шаг к двери и обдает меня тухлятиной изо рта
– смесью пивных паров, дыма и прокисшего гнева.
– Мадам Роше. – Мягко, почти просительно. – Передайте моей жирной корове, чтоб она
сию секунду подняла задницу и выметалась на улицу, пока я сам ее не вытащил. И если ты,
грудастая стерва, встанешь на моем пути… – Он гремит дверью. – Сними цепь. – Он елейно
улыбается, гнев прожигает его и смутно воняет химикатами. – Я сказал: сними эту чертову
цепь, пока я ее не сорвал.
Разъяренный, он кричит женским голосом, визжит, как недорезанная свинья. Я мед-
ленно, с расстановкой, еще раз объясняю ситуацию. Он бранится и вопит в досаде. Несколько
раз пинает дверь с такой силой, что даже петли дрожат.
– Если вы попытаетесь вломиться в мой дом, – ровно говорю я, – я сочту вас опасным
злоумышленником и приму соответствующие меры. В ящике кухонного стола я держу газовый
баллончик, который носила с собой, когда жила в Париже. Пару раз мне случалось его приме-
нять. Очень действенное средство.
Угроза несколько охлаждает его пыл. Очевидно, он полагал, что запугивание – исключи-
тельно его прерогатива.
– Ты не понимаешь, – скулит Мускат. – Она моя жена. Я люблю ее. Не знаю, что она
тебе говорила, но…
– Что она мне говорила, мсье, не имеет значения. Это ее решение. На вашем месте я
прекратила бы скандалить и ушла домой.
– Черта с два! – Его рот так близко к щели, что меня настигает фонтан его горячей воню-
чей слюны. – Это все ты, стерва, виновата. Ты напичкала ее бреднями об этой идиотской эман-
сипации. – Визгливым фальцетом он передразнивает Жозефину: – Только и слышишь от нее:
«Вианн говорит это. Вианн думает то». Пусть выйдет на минуту, посмотрим, что она сама ска-
жет.
– Не думаю, что…
– Ладно. – Жозефина тихо приблизилась ко мне и теперь стоит за спиной, держа в обеих
руках чашку с шоколадом, словно руки греет. – Придется с ним поговорить, а то не уйдет.
101
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Я смотрю на нее. Она спокойна, взгляд просветлел. Я киваю:


– Давай.
Я отступаю в сторону, и Жозефина подходит к двери. Мускат опять что-то ревет, но она
перебивает его на удивление твердо и ровно:
– Поль. Послушай меня. – От неожиданности он умолкает на полуслове. – Уходи. Мне
больше нечего тебе сказать. Ясно?
Она дрожит, но голосом волнения не выдает. На меня горячо накатывает гордость за
Жозефину, я ободряюще сжимаю ее плечо. С минуту Мускат молчит, заговаривает вновь угод-
ливым тоном, хотя я по-прежнему слышу в его голосе гнев, жужжащий как помехи, сбивающие
далекий радиосигнал.
– Жози, – вкрадчиво молвит он. – Не глупи. Выйди, и мы все спокойно обсудим. Ты ведь
моя жена, Жози. Неужели это не стоит того, чтобы еще раз попытаться?
Жозефина качает головой.
– Слишком поздно, Поль, – говорит она, и это конец разговору. – Извини.
Очень мягко, очень решительно она захлопывает дверь, и, хотя Мускат еще несколько
минут ломится в шоколадную, попеременно бранясь, умоляя и угрожая, даже пуская слезу в
порыве сентиментальности и увлечения собственной игрой, второй раз мы ему не открываем.

В полночь я услышала, как он кричит на улице. Потом в окно с глухим стуком шмякнулся
комок грязи, измазавший чистое стекло. Я встала посмотреть, что происходит. Внизу на пло-
щади стоял Мускат, приземистый и злобный, как гоблин. Руки упрятаны глубоко в карманы,
над ремнем выпирает круглое брюшко. Очевидно, он был пьян.
– Вы не сможете прятаться там вечно! – Я увидела, как в одном из домов за его спиной
засветилось окно. – Все равно когда-нибудь выйдете! И тогда, сучки, уж тогда я вам покажу!
Я машинально выкинула в его сторону пальцы, обращая его злость на него самого.
«Прочь отсюда, злой дух. Прочь».
Этот рефлекс мне тоже передался от матери. И все же, как ни странно, я сразу почув-
ствовала себя в безопасности. Я вернулась в постель и еще долго лежала без сна, слушая тихое
дыхание дочери и глядя на текучие формы лунного света в листве. Кажется, я снова пыталась
гадать, в подвижных узорах высматривая некий знак, слово утешения… Ночью, когда снаружи
стоит на страже Черный Человек, а на церковной башне скрипит пронзительно – кри-крии –
флюгер, в подобные вещи легче поверить. Но я ничего не увидела, ничего не ощутила, и, когда
наконец забылась сном, мне пригрезился Рейно: он стоял в ногах больничной койки какого-то
старика – с крестом в одной руке, со спичками в другой.

102
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
24
 
9 марта, воскресенье
Рано утром пришла Арманда – посплетничать и выпить шоколаду. В новой светлой соло-
менной шляпке с красной лентой она выглядит свежее и бодрее, чем минувшим днем. На свою
трость Арманда нацепила красный бантик, сделав из нее вычурный аксессуар – точно флаг,
возвещающий о непокорном духе ее хозяйки. Она заказала chocolat viennois с куском слоеного
торта из белого и черного шоколада и забралась на табурет. Жозефина, помогавшая мне по
магазину, – она согласилась пожить у нас несколько дней, пока не решит, как ей быть дальше, –
с опаской поглядывала на старушку из кухни.
–  Я слышала, вчера вечером здесь вышел скандал,  – с присущей ей прямотой начала
Арманда. Ее бесцеремонность искупалась добротой, лучившейся из ее блестящих черных
глаз. – Этот выродок Мускат, говорят, орал и дебоширил.
Я объяснила, что произошло, как могла сдержанно. Арманда выслушала с одобрением.
– Я только удивляюсь, что она тянула столько лет, – сказала она, когда я договорила. –
Весь в отца.
И языком так же мелет. И руками. – Она дружелюбно кивнула Жозефине, стоявшей в
кухонном проеме с горшочком горячего молока в руке. – Всегда знала, что когда-нибудь ты
образумишься, девонька. И не вздумай теперь поддаваться на уговоры. Не возвращайся.
– Не беспокойтесь, – с улыбкой отвечала ей Жозефина. – Не поддамся.
В это утро в «Небесном миндале» было больше посетителей, чем в любое воскресенье
с нашего приезда в Ланскне.

В обед появился Гийом вместе с Анук. В суматохе последних дней мне лишь пару раз
довелось с ним побеседовать, но теперь, когда он вошел, я поразилась переменам в нем. Он
больше не усохший, не сморщенный. Почти щеголь со своим ярко-красным шарфом; шаг упру-
гий. Краем глаза я ухватила у его ног расплывчатую тень. Пантуфль. Анук, беспечно размахи-
вая ранцем, промчалась мимо Гийома и, поднырнув под прилавок, бросилась мне на шею.
– Maman! – протрубила она мне в ухо. – Гийом нашел собаку!
Обнимая дочь, я повернулась к Гийому. Тот стоял у входа, краснея. У его ног сидела в
умилительной позе маленькая бело-коричневая дворняжка, еще совсем щенок.
– Шш, Анук. Это не мой пес. – На лице Гийома радость и смущение. – Он бродил возле
Марода. Наверное, кто-то хотел от него избавиться.
Анук уже скармливала щенку сахар.
– Его нашел Ру, – пискнула она. – Услышал, как песик скулит у реки. Он мне сам сказал.
– Вот как? Ты видела Ру?
Анук рассеянно кивнула и принялась щекотать щенка. Тот, радостно урча, перевернулся
на спину.
– Такая лапочка, – сказала Анук. – Вы его возьмете?
Гийом улыбнулся капельку печально.
– Вряд ли, милая. Знаешь, после Чарли…
– Но ведь он потерялся, ему некуда больше…
– Уверен, много найдется людей, которые пожелают приютить такого чудного щенка. –
Гийом нагнулся и ласково потрепал пса за уши. – Дружелюбный малыш, жизнерадостный.
– А как вы его назовете? – не унималась Анук.
Гийом покачал головой.
– Вряд ли он задержится у меня так надолго, та mie.
Анук смешливо косится на меня, и я качаю головой, беззвучно ее предостерегая.
103
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Я подумал, может, вы повесите объявление в витрине, – говорит Гийом, усаживаясь за


прилавок. – Вдруг отыщется хозяин.
Я налила мокко и подала Гийому с двумя вафельками в шоколаде на блюдце.
– Конечно, – улыбнулась я.
Глянув на Гийома минутой позже, я увидела, что щенок сидит у него на коленях и жует
вафли. Дочь глянула на меня и подмигнула.
Нарсисс принес мне корзину эндивия из своего питомника. Увидев Жозефину, вытащил
из кармана букетик анемонов и вручил ей. «Чтоб веселее у вас тут было», – пробормотал он.
Жозефина покраснела от удовольствия и начала было благодарить. Смущенный Нарсисс ворч-
ливо отмахнулся и зашаркал прочь.
Вслед за доброжелательными повалили любопытные. Во время утренней службы прошел
слух, что Жозефина Мускат переселилась в «Небесный миндаль», и все утро у нас отбоя не
было от клиентов. Пришли Жолин Дру и Каролина Клермон, обе в весенних костюмах-двойках
и шелковых шарфах, с приглашением на благотворительное чаепитие в Вербное воскресенье.
Арманда при виде дочери и ее приятельницы довольно хохотнула.
– Ба, да сегодня у нас прямо воскресный парад мод! – воскликнула она.
Каро с раздражением посмотрела на мать.
– Вообще-то, maman, тебе здесь нечего делать, – укоризненно произнесла она. – Или ты
забыла, что сказал врач?
– Я-то не забыла, – отвечала Арманда. – Не пойму только, зачем портить мне утро, при-
сылая это убожество. Я что, слишком медленно помираю?
Напудренные щеки Каро стали пунцовыми.
– Maman, как ты можешь так говорить…
– Придержи руки, чтоб не в свое дело не лезли, а я тогда придержу язык, – сострила
Арманда, и Каро поспешила ретироваться из шоколадной, второпях едва не разбивая плитку
острыми каблучками.
Потом заглянула Дениз Арнольд, спросила, не нужно ли нам чего из ее магазина.
– Я так, на всякий случай интересуюсь. – Глаза горят от любопытства. – Как-никак у вас
теперь гостья и все такое.
В случае нужды мы знаем, куда обратиться, заверила я.
Следом явились Шарлотта Эдуард, Лидия Перрен и Жорж Дюмулен. Одна решила зара-
нее купить подарок на день рождения; второй захотелось поподробнее узнать о празднике
шоколада – «какая оригинальная затея, мадам!»; третий выронил кошелек где-то у церкви и
спрашивал, не находила ли я его. Жозефину я поставила за прилавок, повязав ей один из своих
чистых желтых передников, чтоб она не запачкала одежду шоколадом, и она управлялась на
удивление хорошо. Сегодня она принарядилась. Красный свитер и черная юбка смотрятся без-
укоризненно, по-деловому; темные волосы аккуратно уложены и перетянуты лентой. Покупа-
телей Жозефина, как и полагается, встречает приветливой улыбкой, голову держит высоко, и,
хотя взгляд ее в тревожном ожидании время от времени обращается на дверь, в ее облике и
намека нет на страх за себя или свою репутацию.
– Бесстыдница, – прошипела Жолин Дру Каро Клермон, когда они вдвоем торопливо
покидали шоколадную. – Ни грамма совести. Как подумаю, что этому бедняге пришлось вытер-
петь…
Жозефина стояла спиной, но я заметила, как она вся напряглась. В шоколадной в это
время наступило затишье, и слова Жолин прозвучали отчетливо. Гийом поспешил закаш-
ляться, чтобы их заглушить, но я знала, что Жозефина все равно услышала.
Воцарилось неловкое молчание.
Потом заговорила Арманда.

104
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Что ж, девонька, – оживилась она, – считай, что добилась своего, раз те две не одобряют.
Добро пожаловать в лагерь диссидентов!
Жозефина подозрительно глянула на старушку и, убедившись, что шутят не над ней, рас-
смеялась – непринужденно, беззаботно. Потом, сама удивившись, прикрыла рот рукой, словно
хотела удостовериться, что это и впрямь ее смех. Отчего и вовсе расхохоталась, и остальные
вместе с ней. Мы все еще дружно смеялись, когда звякнули колокольчики и в шоколадную
тихо вошел Рейно.
– Monsieur le curé.
Еще не успев увидеть его, я заметила, как изменилась в лице Жозефина – снова тупая
неприязнь, снова руки прижаты к животу.
Рейно степенно кивнул.
– Madame Мускат. – Он сделал ударение на первом слове. – Я был очень огорчен, не
увидев вас в церкви сегодня утром.
Жозефина буркнула что-то маловразумительное. Рейно шагнул к прилавку, и она встала
боком, будто собираясь скрыться в кухне, но потом передумала и развернулась к нему.
– Молодец, девонька, – одобрительно прокомментировала Арманда. – Пускай тебе голову
не морочит. – Она вперилась взглядом в Рейно и решительно взмахнула куском торта. – Оставь
эту девушку в покое, Франсис. Ей от тебя требуется разве что благословение.
Рейно ее проигнорировал.
– Послушай меня, ma fille, – важно обратился он к Жозефине. – Нам нужно поговорить. –
Его взгляд в отвращении метнулся к красному саше-талисману у двери. – Не здесь.
Жозефина покачала головой.
– Прошу прощения, но я занята. И не хочу ничего слышать от вас.
Губы Рейно упрямо сжаты.
– Теперь ты нуждаешься в помощи церкви как никогда. – Холодный быстрый взгляд на
меня. – Ты поддалась слабости. Позволила, чтобы тебя ввели в заблуждение. Брачный обет
священ…
–  Брачный обет священ?  – насмешливо перебила его Арманда.  – Где ты откопал эту
чушь? Уж кто-кто, а ты…
– Прошу вас, мадам Вуазен… – Наконец-то в его невыразительном голосе зазвучали хоть
какие-то интонации. Глаза ледяные. – Я был бы вам очень признателен, если бы…
– Разговаривай, как тебя учили родители, – вспылила Арманда. – Будто картошки в рот
напихал. Тебе мать что, не объясняла? Нормальные люди так не говорят. – Она фыркнула. –
Все избранного из себя строишь, а? Забыл, какие мы, в этой твоей модной школе?
Рейно весь напружинился. Я чувствовала, как от него волнами исходит напряжение.
Он заметно похудел за последние недели, кожа натянулась над темными впадинами висков,
как барабан, под заострившимся подбородком обозначились сухожилия. Жидкая прядь волос,
наискось падающая на лоб, придает ему обманчиво простодушный вид, но в остальном он –
сама спесь и претенциозность.
–  Жозефина.  – Тон проникновенный и повелительный, отсекающий всех нас, будто,
кроме них двоих, в шоколадной никого. – Я знаю, ты хочешь, чтобы я помог тебе. Я беседовал
с Полем-Мари. Он говорит, что ты переутомилась. Говорит…
Жозефина тряхнула головой.
– Mon père. – Тупости в лице как не бывало, к Жозефине вернулось спокойствие. – Я
знаю, вы желаете мне добра. Но я не изменю своего решения.
– Но ведь ты клялась перед алтарем… – Рейно разволновался, с искаженным от досады
лицом навис над прилавком, вцепившись в него, словно ища опору. Еще один взгляд украдкой
на яркое саше у двери. – Я знаю, ты запуталась. Тебя сбили с толку. – Многозначительно: –
Если б только мы могли поговорить наедине…
105
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Нет, – твердо сказала Жозефина. – Я останусь здесь, с Вианн.


– И надолго? – Он пытался изобразить скептицизм, но голос выдавал смятение. – Может,
мадам Роше тебе и друг, но она – деловая женщина. На ней магазин, дочь. Долго она сможет
держать чужого человека в своем доме?
Этот аргумент оказался действеннее. Жозефина замялась, в глазах вновь отразилось
сомнение. Не перепутаешь – я слишком часто видела такой взгляд у матери, недоверие в гла-
зах, страх.
«Нам никто не нужен». Незабываемый яростный шепот в жаркой тьме номера очередной
безликой гостиницы. «Зачем нам другие?» Отважные слова, а слезы, если они и были, скрыла
темнота. Но я чувствовала, как она, крепко прижимая меня к себе под одеялом, трясется едва
ощутимой мелкой дрожью, будто изнутри ее разъедает лихорадка. Вероятно, поэтому она убе-
гала от них – от добрых мужчин и женщин, предлагавших ей свою дружбу, любовь, понимание.
Мы были заражены, пропитаны недоверием, мы несли свою гордость – последнее прибежище
изгоев.
– Я предложила Жозефине работу в шоколадной, – вмешалась я сдержанно и привет-
ливо. – Мне понадобится помощь, чтобы устроить праздник шоколада на Пасху.
Наконец-то невозмутимость сошла с лица Рейно – оно дышало откровенной ненавистью.
– Обучу ее готовить шоколад, – продолжала я. – Она будет замещать меня у прилавка,
пока я на кухне.
Жозефина смотрела на меня, взгляд – затуманенное изумление. Я ей подмигнула.
– Приняв мое предложение, она окажет мне большую услугу. И я уверена, деньги ей не
помешают, – ровно добавила я. – Что касается проживания… – я обратилась к ней, глядя на
нее в упор, – Жозефина, можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Мы будем только рады.
Арманда весело хохотнула.
– Как видишь, mon père, – возликовала она, – ты зря тратишь свое драгоценное время.
Все прекрасно уладилось без тебя. – Она глотнула шоколад – греховное наслаждение как оно
есть. – Замечательный напиток. Очень рекомендую. А ты плохо выглядишь, Франсис. Поди,
все вином церковным причащаешься?
Он отвечал ей улыбкой, похожей на сжатый кулак.
– Очень остроумно, мадам. Рад, что вы еще не утратили чувства юмора.
С этими словами он резко развернулся на каблуках, кивнул посетителям, отрывисто бро-
сил: «Monsieur-dames» и вышел, чеканя шаг, словно вежливый нацист в плохом фильме про
войну.

106
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
25
 
10 марта, понедельник
Я вышел из лавки, и вслед мне стаей крикливых птиц несся их смех. От запаха шоколада
и от моего гнева кружилась голова, меня охватила ярость сродни эйфории. Мы были правы,
père. Это совершенно оправдает нас. Покусившись на три важнейшие для нас сферы – при-
ход, религиозные праздники и священнейший из церковных обрядов, – она наконец-то обна-
ружила свое истинное лицо. Ее влияние пагубно; оно стремительно растет; она завладела уже
десятком, двумя десятками малодушных умов. Сегодня утром на кладбище я увидел первый
одуванчик, вклинившийся в пятачок з а надгробием. Стебель толстый, как палец. Значит, уже
пустил корни, ощупывает тьму под каменной плитой, и его уже не выкорчевать. Через неделю
он вырастет опять, еще крепче.
Утром на причастии я встретил Муската, хотя на исповедь он не остался. Он осунув-
шийся и злой; праздничная одежда будто стесняет его. Он тяжело переживает уход жены.
Выйдя из chocolaterie, я увидел, что он ждет меня, дымя сигаретой у маленькой арки возле
главного входа.
– Ну что, père?
– Я разговаривал с вашей женой.
– Когда она вернется?
– Не хотелось бы вас обнадеживать, – мягко ответил я, качая головой.
– Упрямая корова. – Он бросил сигарету на землю и растер каблуком. – Прошу прощения
за сквернословие, père, но другого она не заслуживает. Как подумаю, скольким я пожертвовал
ради этой чокнутой стервы… сколько денег на нее истратил…
– Она тоже немало натерпелась, – подчеркнул я, намекая на неоднократные признания
в исповедальне.
Мускат передернул плечами.
– Я и не говорю, что я ангел. Знаю свои слабости. Но вот скажите мне, père… – он умо-
ляюще развел руками, – у меня разве не было оснований? Каждое утро просыпаюсь и вижу ее
тупую морду. Постоянно нахожу у нее в карманах вещи, которые она на рынке сперла: духи,
помаду, украшения. Как ни появлюсь в церкви, все на меня смотрят и смеются. Э? – Он тор-
жествующе взглянул на меня. – Э, père? Я разве не тащу свой крест?
Все это я уже слышал. Неряха, тупица, воровка, лентяйка, дома ничего не делает. Об
этом не мне судить. Моя роль – предложить совет и утешение. И все же он мне омерзителен
своими оправданиями и своей убежденностью в том, что, если б не она, он добился бы в жизни
гораздо большего.
– Наша задача – не разбираться, кто больше виноват, – попенял я. – Мы должны попы-
таться спасти твой брак.
Мускат мгновенно стушевался.
– Простите, père. Я… зря я так сказал. – Притворяясь искренним, он обнажил в улыбке
зубы, желтые, как старинная слоновая кость. – Не думайте, будто она мне безразлична, père.
Как-никак я же хочу, чтобы она вернулась, так?
Еще бы. Чтобы было кому готовить для него, гладить его одежду, работать в его кафе.
И чтобы доказать своим приятелям, что Поль-Мари Мускат никому, ни единой живой душе,
не позволит выставить себя дураком. Мне отвратительно его лицемерие. Однако вернуть ее в
лоно семьи должно. Хоть в этом я с ним согласен. Но совсем по другим причинам.
– Такими идиотскими способами, какие избрал ты, Мускат, – съязвил я, – жен не воз-
вращают.
Он возмутился.
107
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Я не вижу необходимости…


– Не дури.
Боже, père, какое же нужно терпение с этими людьми?
–  Угрозы, брань, постыдный пьяный дебош вчера? Думаешь, этим можно чего-то
добиться?
– А что, я должен был «спасибо» ей сказать? – не сдавался он. – Все теперь только и суда-
чат о том, что меня жена бросила. А эта наглая сучка Роше… – Его злобные глазки сощурились
за стеклами очков в тонкой металлической оправе. – Поделом ей будет, если с ее моднючей
шоколадной что-нибудь случится, – сухо сказал он. – Навсегда избавимся от этой стервы.
Я пристально посмотрел на него.
– Вот как?
Он высказывал вслух почти мои собственные мысли, mon père. Да поможет мне Бог,
когда я смотрел на пылающее судно… Меня затопил варварский восторг, недостойный моего
призвания; я не должен испытывать таких языческих чувств. И я боролся с ними, père, давил
их в предрассветные часы, выкорчевывал, но они, как одуванчики, прорастали вновь, цепкими
корешками укрепляясь в душе. Наверно, поэтому – потому что я понимал – я ответил ему
резче, нежели намеревался:
– Что ты задумал, Мускат?
Он что-то пробормотал себе под нос.
– Вероятно, пожар? «Случайное» возгорание? – Меня распирал гнев. Я ощущал во рту
его металлический и одновременно сладковато-гнилой привкус. – Как тот пожар, что избавил
нас от цыган?
Он самодовольно ухмыльнулся.
– Может быть. Эти старые дома – некоторые готовы вспыхнуть сами собой.
– А теперь послушай меня. – Меня вдруг объял ужас: быть может, в тот вечер он принял
мое молчание за одобрение. – Если я только подумаю, заподозрю – вне исповедальни, – что ты
сотворил нечто подобное… если что-нибудь случится с шоколадной лавкой…
Я взял его за плечо, впиваясь пальцами в мясистую плоть.
Мускат обиженно надулся.
– Но, père… вы же сами сказали, что…
– Я ничего не говорил! – Мой голос рассыпчатым эхом – та-та-та – прокатился по пло-
щади, и я поспешил сбавить тон. – Безусловно, я никогда не подразумевал, чтобы ты… – Я
прокашлялся: внезапно перехватило горло. – Мы живем не в Средневековье, Мускат, – отче-
канил я. – Никто не вправе толковать законы Божьи в угоду личным интересам. А равно и
государственные законы, – веско добавил я, глядя ему в лицо. Белки в уголках его глаз желтые,
как его зубы. – Надеюсь, мы понимаем друг друга?
– Да, mon père, – угрюмо ответил он.
– Так вот: если что-нибудь случится, Мускат, хоть что-нибудь – окно разобьется, что-то
загорится – любая неприятность…
Я выше его на целую голову. Я моложе его, здоровее. Он ежится, инстинктивно чуя угрозу
насилия. Я несильно пихнул его, и он спиной отлетел к каменной стене. Я едва сдерживал свой
гнев. Как он посмел – как он посмел! – взять на себя мою роль, père? Жалкое ничтожество.
Вынудил меня официально защищать женщину, которую я считаю своим врагом. Усилием
воли я взял себя в руки.
– Держись подальше от лавки, Мускат. Если что-то придется предпринять, я это сделаю
сам. Ясно?
– Да, père, – уже смиреннее отвечает он, наконец-то остудив свой пыл.
– Я сам все улажу.

108
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Три недели до ее праздника шоколада. Это все, что мне осталось. За три недели приду-
мать, как нейтрализовать ее влияние. В своих проповедях я осуждаю ее, но тем самым лишь
подвергаю осмеянию себя. Шоколад, говорят мне, это не нравственная категория. Даже Клер-
моны считают, что я поднял шум из-за пустяка: она с притворным участием жеманится –
дескать, вид у меня переутомленный; он открыто ухмыляется. А сама Вианн Роше и вовсе не
обращает внимания. Она даже не стремится вписаться в наше общество. Наоборот, всячески
подчеркивает свою чужеродность. Дерзко здоровается со мной через всю площадь, поощряет
эксцентричность таких, как Арманда, и сумасбродство детей, следующих за ней по пятам. Она
даже в толпе выделяется. Если все размеренно шагают по улице, она непременно бежит. Ее
волосы, ее одежда неизменно развеваются по ветру; безумные расцветки – оранжевые, желтые,
в горошек, в цветочек. В мире дикой природы попугая, затесавшегося в стаю воробьев, вскоре
растерзали бы за яркое оперение, а ее все привечают, даже восхищаются ею. То, за что обычно
укоряли бы, не вызывает осуждения лишь потому, что это – Вианн. Даже Клермон не может
устоять пред ее чарами, а неприязнь его жены не имеет ничего общего с моральным превос-
ходством – это обычная зависть, коя делает Каро мало чести. Вианн Роше, по крайней мере, не
лицемерка, не использует слово Божье ради положения в обществе. Однако подобная мысль –
которая подразумевает явно, будто я расположен, даже благоволю к этой женщине, что мне, как
священнику, непозволительно, – весьма для меня опасна. Я не вправе любить или жаловать.
Гнев и благосклонность для меня равно неприемлемы. Я должен сохранять беспристрастность
– ради паствы своей и церкви. Вот какова моя верность.

109
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
26
 
12 марта, среда
Шли дни, но Мускат не попадался нам на глаза. Жозефина, на первых порах не покидав-
шая стены «Небесного миндаля», теперь соглашалась без меня дойти через площадь до булоч-
ной или цветочной лавки. Поскольку она отказалась возвращаться за своими вещами в кафе
«Республика», я одолжила ей кое-что из своей одежды. Сегодня на ней синий свитер и цвета-
стый саронг, и в этом наряде она свежа и миловидна. За те дни, что Жозефина живет у меня,
она изменилась до неузнаваемости. Исчезла маска глухой враждебности, исчезла насторожен-
ность в манерах. Она кажется выше, стройнее, перестала горбиться и кутаться в несколько
слоев одежды, от которых она казалась грузной и коренастой. Она подменяет меня за прилав-
ком, когда я работаю в кухне; я уже научила Жозефину кондиционировать и смешивать раз-
ные сорта шоколада, готовить пралине, что попроще. У нее умелые, искусные руки. Я смеюсь,
напоминая ей, как она продемонстрировала ловкость рук в свой первый визит в шоколадную.
Жозефина краснеет.
– Я бы в жизни ничего у тебя не украла! – с трогательной искренностью негодует она. –
Вианн, неужели ты думаешь…
– Разумеется, нет.
– Знаешь, я…
– Конечно.
Жозефина быстро подружилась с Армандой, хотя прежде они были едва знакомы. Ста-
рушка теперь наведывается к нам каждый день – поболтать или купить пакетик любимых абри-
косовых трюфелей. Нередко она приходит вместе с Гийомом – он тоже появляется ежедневно.
Сегодня забегал Люк. Втроем они заказали по чашке шоколада с эклерами и сели в углу. До
меня время от времени доносились их смех и восклицания.
Перед закрытием появился Ру. Переступил порог шоколадной опасливо и робко. После
пожара я впервые увидела его вблизи; он сильно изменился. Похудел, волосы зализаны назад,
лицо угрюмое и пустое. Одна ладонь обмотана грязным бинтом. Лицо с одной стороны лица
шелушится, как после солнечного ожога.
При виде Жозефины Ру пришел в замешательство.
– Извините. Я думал, Вианн…
Он развернулся к двери.
– Подождите, прошу вас. Она в кухне.
Начав работать в шоколадной, Жозефина заметно раскрепостилась, но сейчас слова
дались ей с трудом – возможно, ее напугал вид Ру.
Тот топтался на месте.
– Вы ведь из кафе, – наконец произнес он. – Вы…
– Жозефина Бонне, – перебила она. – Я теперь живу здесь.
– А.
Я как раз входила в зал и заметила, что его светлые глаза смотрят на нее испытующе.
Однако он воздержался от дальнейших расспросов, и Жозефина поспешила удалиться в кухню.
– Очень рада, что ты пришел, Ру, – прямо сказала я. – У меня к тебе просьба.
– О?
Один звук в его устах может быть очень содержательным. Этот содержал вежливое недо-
умение и подозрительность. Ру – будто ощетинившаяся кошка, готовая выпустить когти.
– Мне необходимо кое-что сделать в доме, и я подумала, может, ты согласишься…
Я подыскиваю нужные слова, потому что он, я знаю, с ходу отвергнет мое предложение,
если сочтет, что оно сделано из милости.
110
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– К нашей общей приятельнице Арманде, насколько я понимаю, это не имеет отношения,
верно? – Тон беспечен, но суров. Он повернулся туда, где сидели Арманда и ее собеседники,
и язвительно крикнул: – Что, опять занимаемся тайной благотворительностью? – Потом вновь
обратил ко мне каменное лицо: – Я пришел сюда не работу клянчить. Просто хотел спросить,
может, ты видела кого у моего судна в ту ночь.
Я покачала головой.
– Мне очень жаль, Ру, я никого не заметила.
– Что ж, ладно. – Он шагнул к двери. – Спасибо.
– Подожди… – окликнула я. – Выпей хотя бы чего-нибудь.
– В другой раз, – отрывисто, почти грубо отказался он.
Я чувствовала, что ему хочется хоть на ком-то сорвать злость.
– Мы по-прежнему твои друзья, – сказала я, когда он уже был у выхода. – И Арманда, и
Люк, и я. Не брыкайся. Мы ведь хотим помочь.
Ру развернулся. Лицо мрачное. Вместо глаз – щелки.
– Усвойте раз и навсегда, вы все. – Его тихий голос полон ненависти, акцент настолько
сильный, что слова едва можно разобрать. – Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Зря я вообще
с вами связался. А застрял я здесь только потому, что хотел выяснить, кто поджег мое судно.
Он распахнул дверь и по-медвежьи вывалился на улицу под сердитый перезвон коло-
кольчиков.
Мы все переглянулись.
– Рыжие, они и есть рыжие, – с чувством произнесла Арманда. – Упрямые как ослы.
Жозефина стояла в оцепенении.
– Какой ужасный человек, – наконец промолвила она. – Можно подумать, это ты подо-
жгла его судно. Какое он имеет право так с тобой разговаривать?
Я пожала плечами.
– Его мучат беспомощность и гнев, и он не знает, кого винить, – мягко объяснила я. –
Вполне естественная реакция. К тому же он думает, что мы предлагаем ему помощь из жало-
сти.
– Просто я ненавижу сцены, – сказала Жозефина, и я поняла, что она думает о муже. –
Слава богу, что он ушел. Как думаешь, он теперь уедет из Ланскне?
– Вряд ли, – покачала головой я. – Куда ему ехать-то?

111
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
27
 
13 марта, четверг
Вчера после обеда я ходила в Марод, чтобы поговорить с Ру – с тем же успехом, что и
в прошлый раз. Заброшенный дом, где он ночевал, был заперт изнутри, ставни закрыты. Я
сразу представила, как он сидит в темноте наедине со своим гневом, будто загнанный зверь. Я
окликнула его. Он наверняка меня услышал, но не отозвался. Я хотела оставить ему записку на
двери, но передумала. Захочет – сам придет. Анук отправилась со мной, прихватив бумажный
кораблик, который я сложила для нее из журнальной обложки. Пока я стояла у дома Ру, Анук
пускала кораблик в реке, длинным гибким прутом придерживая его у берега. Не дождавшись
ответа от Ру, я вернулась в «Небесный миндаль», где Жозефина уже готовила шоколадную
массу на следующую неделю; дочь я оставила на берегу.
– Остерегайся крокодилов, – серьезно сказала я.
Анук глянула на меня из-под желтого берета, сверкнула улыбкой и, держа в одной руке
прут, в другой – дудку, громко и немелодично затрубила тревогу, перескакивая с ноги на ногу
в нарастающем восторге.
– Крокодилы! На нас напали крокодилы! – кричала она. – Орудия к бою!
– Осторожно, в воду не свались, – предупредила я.
Анук послала мне щедрый воздушный поцелуй и вернулась к своему занятию. Когда я
посмотрела на нее с вершины холма, она уже закидывала крокодилов комьями грязи. До меня
донеслось отдаленное гудение ее трубы – паа-па-раа! – перемежаемое воплями – прашш! прум!
Бой продолжался.
Странно, что это до сих пор удивляет – эта яростная волна нежности. Если сильно при-
щуриться на солнце, что зависло низко, я впрямь вижу орудийные вспышки и крокодилов –
длинные бурые тени в воде. Анук носится между домами, куртка и берет – красные и желтые
вспышки в тенях, и я почти различаю вокруг нее этот зверинец. Вот она замерла, обернулась,
с пронзительным криком «Я люблю тебя!» помахала и вернулась к игре, своему серьезному
занятию.

После обеда мы прекратили обслуживание и затем полдня вдвоем с Жозефиной труди-


лись не покладая рук – делали пралине и трюфели, чтоб хватило до конца недели. Я уже начала
готовить пасхальные сладости, а Жозефина научилась искусно украшать фигурки зверей и упа-
ковывать их в коробочки, перевязанные разноцветными лентами. Мы сносим запасы в подвал
– идеальное место для хранения шоколада; там сухо, темно и холодно, но не как в холодиль-
нике, где шоколад обычно покрывается белым налетом. В подвале хватает места и для сладо-
стей на продажу, и для нашего провианта. Под ногами старые плиты, прохладные и гладкие,
отшлифованные временем до дубового оттенка. На потолке – одна-единственная лампочка.
Внизу подвальной двери из необработанной сосны вырезано отверстие для кошки, что некогда
жила здесь. Даже Анук нравится этот подвал, где воздух пропитан вековым запахом камня и
вина. Пол и беленые стены она разукрасила цветными мелками – нарисовала животных, замки,
птиц и звезды.
Арманда с Люком задержались в шоколадной – поболтали, потом вместе ушли. Теперь
они встречаются чаще и отнюдь не всегда в «Небесном миндале». Люк признался мне, что на
прошлой неделе дважды навещал бабушку у нее дома и каждый раз по часу возился в саду.
– Теперь д-дом отремонтирован, и она хочет разбить в саду к-клумбы, – серьезно сказал
он. – А сама уже не может копать, как раньше. Говорит, хочет, чтобы в этом году у нее вместо
сорняков росли ц-цветы.

112
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Вчера он принес ей ящик рассады из питомника Нарсисса и высадил во вскопанный грунт


у стены.
–  Посадил л-лаванду, примулы, тюльпаны и нарциссы,  – объяснил Люк.  – Она любит
яркие, которые пахнут сильно. Она теперь хуже видит, и у меня поэтому еще сирень, желто-
фиоль и ракитник – в общем, такие, которые она заметит. – Он застенчиво улыбнулся. – Я
хочу успеть до ее дня рождения.
Я спросила, когда у Арманды день рождения.
– Двадцать восьмого марта, – ответил мальчик. – Ей исполнится восемьдесят один. Я уже
п-подарок придумал.
– Вот как?
Он кивнул.
– Наверное, куплю ей шелковую к-комбинацию. – Тон у него смущенный. – Она любит
нижнее белье.
Подавив улыбку, я сказала, что он выбрал замечательный подарок.
– Придется съездить в Ажен, – озабоченно продолжал он. – А потом спрятать подарок
от мамы, а то она скандал закатит. – Он вдруг улыбнулся: – Может, давайте устроим для нее
вечер? Поздравим со вступлением в следующее д-десятилетие.
– Надо бы спросить, что она сама об этом думает, – посоветовала я.

В четыре часа вернулась Анук – уставшая, довольная и по уши в грязи. Я наполнила


ванну, сняла с дочери грязную одежду и окунула в горячую воду с медовым ароматом. Пока
я купала дочь, Жозефина заварила чай с лимоном, и потом мы все вместе сели полдничать
шоколадным пирогом, бриошами с ежевичным джемом и крупными сладкими абрикосами из
теплицы Нарсисса. Жозефина за столом была задумчива и крутила на ладони абрикос.
– Я все думаю про этого человека, – наконец промолвила она. – Про того, что утром
приходил.
– Ру.
Она кивнула.
– Его судно сгорело… – неуверенно произнесла она. – Ты думаешь, это не был несчаст-
ный случай, да?
– Он считает, что нет. Говорит, что там пахло бензином.
– По-твоему, как бы он поступил, если б нашел… – и дальше с усилием в голосе, – винов-
ного?
Я пожала плечами.
– Понятия не имею. Почему ты спрашиваешь, Жозефина? Ты знаешь, кто это сделал?
– Нет, – торопливо ответила она. – Но если бы кто-то знал… и скрыл… – Ее голос дрог-
нул. – Он… я имею в виду… что он…
Я посмотрела на нее. Избегая моего взгляда, она рассеянно катала по ладони абрикос. В
мыслях ее я внезапно различила дым.
– Ты знаешь, чьих это рук дело, верно?
– Нет.
– Послушай, Жозефина, если ты что-то знаешь…
– Я ничего не знаю, – сухо ответила она. – Хотела бы знать, но не знаю.
– Не волнуйся. Тебя никто ни в чем не обвиняет.
Я старалась говорить ласково, я уговаривала.
– Я ничего не знаю! – взвизгнула она. – Правда, не знаю. И потом, он ведь все равно
уезжает. Он сам сказал. Он не местный и вообще зря сюда приехал, и…
Она оборвала фразу, громко щелкнув зубами.

113
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– А я его сегодня видела, – доложила Анук с набитым ртом: она жевала бриошь. – И дом
его видела.
Я с любопытством посмотрела на дочь.
– Он с тобой разговаривал?
Она энергично кивнула.
– Конечно. Он сказал, что в следующий раз сделает мне настоящий корабль, из дерева,
который не утонет. Если какие-нибудь выродки и его тоже не сожгут.
Анук очень точно передает акцент Ру. В ее устах призрак слов Ру гарцует и рычит.
Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку.
– У него дома холодно, – продолжала Анук. – Прямо посреди ковра печка. Он сказал, я
могу приходить к нему, когда захочу. Ой… – Она виновато прикрыла рот ладонью. – Он сказал,
чтобы только я тебе ничего не говорила.  – Она театрально вздохнула.  – А я проболталась,
maman. Да?
Я со смехом обняла дочь.
– Да.
Жозефина встревожилась.
– Не нужно ходить в этот дом! – нервно сказала она. – Ты же не знаешь этого человека,
Анук. Вдруг он злой.
– Думаю, ей ничего не грозит. – Я подмигнула Анук. – Пока она мне пробалтывается.
Анук подмигнула в ответ.
Сегодня хоронили одну из жилиц дома для престарелых «Мимозы», что вниз по реке, и
посетителей у нас было мало – никто не заходил то ли из страха, то ли из уважения к умершей.
От Клотильды в цветочной лавке я узнала, что скончалась старушка девяноста четырех лет,
родственница покойной жены Нарсисса. Я видела Нарсисса; его единственная дань печальному
событию – черный галстук, надетый под старый твидовый пиджак. Видела Рейно в черно-белом
одеянии священника. Прямой, как палка, он стоял на входе в церковь с крестом в одной руке;
другую он благосклонно вытянул, приглашая внутрь всех, кто пришел проводить несчастную
в последний путь. Таковых оказалось немного. Может, с десяток старушек, все незнакомые.
Некоторые пухленькие, точно нахохлившиеся птички, как Арманда, другие – усохшие, почти
прозрачные от дряхлости, одна в инвалидной коляске, которую толкала белокурая медсестра.
Все в черном – в черных чулках, в черных шляпках или платках. Одни в перчатках, другие при-
жимают бледные скрюченные руки к плоской груди, словно девственницы на картинах Грюне-
вальда. Тихонько кудахча, они маленькой стайкой направлялись к церкви Святого Иеронима. Я
видела в основном склоненные головы и иногда чье-нибудь серое лицо с блестящими черными
глазами, что подозрительно косились на меня с безопасного расстояния, а медсестра, автори-
тетная и деятельная, уверенно руководила шествием, катя перед собой инвалидную коляску.
По-моему, ни одна не печалилась. Старушка в коляске держала молитвенник и, когда они вхо-
дили в церковь, пронзительно запела – словно замяукала. Остальные хранили молчание и,
прежде чем скрыться во тьме храма, кивали Рейно, а некоторые вручали ему записки в чер-
ных рамочках, чтобы он прочел их во время богослужения. Единственный на весь городок
катафалк прибыл с опозданием. Внутри – обитый черным гроб с одиноким букетиком. Уныло
зазвонил колокол. Ожидая посетителей в пустом магазине, я услышала орган, несколько без-
жизненных нестройных нот, словно камешки бултыхнулись в колодец.
Жозефина вышла из кухни, где искала меренги с шоколадным кремом, и промолвила с
содроганием:
– Ужас какой.
Я вспомнила нью-йоркский крематорий, звучный орган, исполнявший Токкату Баха,
дешевую блестящую урну, запах лака и цветов. Священник переврал мамино имя —Джин
Рошер. Церемония длилась минут десять, не больше.
114
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Смерть нужно встречать как праздник, – говорила она мне. – Как день рождения. Я
хочу взлететь, как ракета, когда наступит мой час, и рассыпаться в облаке звезд под всеобщее
восхищенное «Аххх!».
Я развеяла ее прах над гаванью вечером четвертого июля. Гремел салют, с пирса взлетали
«бомбы с вишнями», торговали сахарной ватой, пахло жженым кордитом, горячими сосисками
в тесте, жареным луком; от воды поднимался едва уловимый смрад сгнившего мусора. Вот
Америка, о которой она мечтала, гигантский парк развлечений: сверкает неон, играет музыка,
люди поют и толкаются – сентиментальный дешевый шик, который она любила. Я дождалась
самой яркой части представления и, когда небо взорвалось разноцветной дрожью, высыпала
пепел на ветер, и хлопья праха, медленно кружась и оседая в воздухе, мерцали сине-бело-
красными искорками. Я хотела бы сказать что-нибудь, но все уже давно было сказано.
– Ужас какой, – повторила Жозефина. – Ненавижу похороны. Никогда на них не хожу.
Я промолчала. Глядя на тихую площадь, я слушала орган. По крайней мере, играли не
Токкату. Помощники гробовщика внесли гроб в церковь. Казалось, он очень легкий – судя по
тому, как быстро, без почтительной медлительности шагали они по мостовой.
– Плохо, что мы так близко к церкви, – беспокойно продолжала Жозефина. – Я вообще
ни о чем думать не могу, когда вижу такое.
– В Китае люди на похороны надевают белое, – сказала я. – И дарят друг другу подарки,
завернутые в красное, на счастье. Устраивают фейерверки. Общаются, смеются, танцуют и
плачут. А в конце все по очереди прыгают через угли погребального костра, благословляя дым.
Жозефина с любопытством посмотрела на меня.
– Ты и там жила?
– Нет, – покачала головой я. – Но в Нью-Йорке мы знали много китайцев. Для них смерть
– прославление жизни покойного.
На лице Жозефины отразилось сомнение.
– Не представляю, как это можно прославлять смерть, – наконец сказала она.
– А они не смерть прославляют. Жизнь, – объяснила я. – От начала до конца. Даже ее
завершение.
Я сняла с горячей решетки кувшинчик с шоколадом и наполнила два бокала, а спустя
некоторое время принесла с кухни две меренги, еще теплые и вязкие в шоколадной оболочке,
украсила их взбитыми сливками и ореховой крошкой и разложила по блюдцам.
– По-моему, нельзя сейчас есть. Грешно как-то, – сказала Жозефина, но я заметила, что
она тем не менее все съела.

Время близилось к полудню, когда участники похорон потянулись из церкви, ошелом-


ленно жмурясь на солнце. Перекусив шоколадом с меренгой, мы немного повеселели. В воро-
тах церкви опять появился Рейно, старушки сели в маленький автобус с ярко-желтой надписью
«Мимозы» на боку, и площадь вновь приняла свой обычный облик. Проводив скорбящих, в
шоколадную пришел Нарсисс, взмокший, в наглухо застегнутой рубашке. Когда я выразила
ему соболезнования, он пожал плечами.
– А я ее толком и не знал, – равнодушно сказал он. – Двоюродная бабушка моей жены.
Попала в богадельню двадцать лет назад. Умом тронулась.
Богадельня. Я заметила, как Жозефина поморщилась. Да, «Мимозы» – всего лишь кра-
сивое название, которым нарекли приют, куда приходят умирать. Нарсисс просто соблюдал
условности. Его родственница умерла давным-давно.
Я налила ему шоколад, черный и горьковато-сладкий.
– А пирога не желаешь? – предложила я.
– Вообще-то я в трауре, – мрачно ответил он, поразмыслив с минуту. – А что за пирог?
– Баварский, с карамельной глазурью.
115
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Ну, разве что маленький кусочек.


Жозефина смотрела в окно на пустую площадь.
– Тот человек опять здесь околачивается, – заметила она. – Из Марода. В церковь пошел.
Я выглянула на улицу. Ру стоял у бокового входа в церковь. Дерганый, нервно переми-
нается с ноги на ногу, крепко обхватив себя руками, будто пытается согреться.
Что-то случилось. Внезапно меня охватила твердая, паническая уверенность: произошло
нечто ужасное. Ру вдруг развернулся и быстро зашагал к «Небесному миндалю». Он почти
влетел в шоколадную и застыл у двери с поникшей головой, виноватый и несчастный.
– Арманда, – выпалил он. – Кажется, я ее убил.
Мы в немом недоумении уставились на него. Он неловко и беспомощно развел руками,
словно отгоняя плохие мысли.
– Я хотел вызвать священника, а телефона у нее нет, и я подумал, может, он… – Ру умолк.
От волнения его акцент усилился, и казалось, будто он сыплет непонятными иностранными
словами, гортанно рычит, говорит на странном наречии – то ли арабский, то ли испанский, то
ли верланх 5, то ли загадочная помесь всех трех. – Я видел, что она… она сказала, в холодиль-
нике… там лекарство… – Он опять замолчал, не совладав с нарастающим волнением. – Я не
трогал ее. Я ее не трогал. Я бы ни за что… – Он выплевывал слова, точно выбитые зубы. – Они
скажут, я ее избил. Хотел украсть ее деньги. Это неправда. Я дал ей бренди, а она взяла и…
Он умолк. Я видела, что он пытается овладеть собой.
– Так, успокойся, – ровно сказала я. – Остальное расскажешь по дороге. Жозефина оста-
нется в магазине. Нарсисс вызовет врача из цветочной лавки.
– Я туда не вернусь, – уперся Ру. – Я уже сделал, что мог. Не хочу…
Я схватила его за локоть и потащила за собой.
– У нас нет времени. Мне нужна твоя помощь.
– Они скажут, это я виноват. Полиция…
– Ты нужен Арманде. Пойдем, быстро!
По дороге в Марод Ру сбивчиво поведал о том, что произошло. Он, устыдившись своей
вспышки в «Миндале» накануне и видя, что дверь дома Арманды открыта, решил зайти и уви-
дел, что старушка сидит в кресле-качалке в полуобморочном состоянии. Ему удалось привести
ее в чувство настолько, что она сумела произнести несколько слов. «Лекарство… холодиль-
ник…» На холодильнике стояла бутылка бренди. Ру наполнил стакан и влил ей в рот несколько
глотков.
– А она взяла и… обмякла. И я не смог привести ее в чувство. – Его душило отчаяние. –
Потом я вспомнил, что у нее диабет. Я хотел помочь, а сам, наверное, ее убил.
– Ты ее не убил. – Я запыхалась от бега, в левом боку нещадно кололо. – Она очнется.
Ты вовремя позвал на помощь.
– А если она умрет? Думаешь, мне поверят? – сердито вопрошал он.
– Не ной. Врача уже вызвали.

Дверь дома Арманды по-прежнему распахнута настежь, в проеме маячит кошка. В


остальном дом замер. Из болтающейся водосточной трубы с крыши стекала дождевая вода.
Ру скользнул по ней оценивающим взглядом профессионала: «Нужно поправить». У входа он
помедлил, словно ожидая приглашения.
Арманда лежала на коврике перед камином, лицо – как бледный гриб, губы синие. Слава
богу, Ру уложил ее в правильную позу: одна рука под головой вместо подушки, шея повернута,
чтобы не затруднялось дыхание. Арманда была неподвижна, но возле губ дрожит спертый воз-
дух – значит, дышит. Рядом сброшенная с колен неоконченная вышивка и опрокинутая чашка:

5
 Верлан – французский молодежный сленг, основанный на переставлении слогов в словах.
116
Д.  Харрис.  «Шоколад»

кофе выплеснулся на ковер пятном в форме запятой. Ни дать ни взять сцена из немого фильма.
Ее кожа под моими пальцами холодна, как рыбья чешуя; в прорезях век, тонких, как мокрая
гофрированная бумага, виднеется темная радужка. Черная юбка задралась чуть выше колен,
открывая постороннему взору алую оборку. При виде старых больных коленок в черных чул-
ках и яркой шелковой нижней юбки под невзрачным домашним платьем меня вдруг пронзила
острая жалость к старушке.
– Ну? – в волнении рявкнул Ру.
– Думаю, выживет.
В его глазах – недоверие и подозрительность.
– В холодильнике должен быть инсулин, – сказала я. – Наверное, это лекарство она и
просила. Быстро давай его сюда.
Арманда хранит его вместе с яйцами. Пластмассовая коробочка с шестью ампулами
инсулина и одноразовыми шприцами. На другой полке – коробка трюфелей с надписью
«Небесный миндаль». Кроме конфет, продуктов в доме почти нет. Открытая банка сардин,
клякса свиного фарша в жирной бумаге, несколько помидоров. Я ввела ей препарат в вену
на сгибе локтя. Это я умею. К финалу болезни, которую мама пыталась излечить множеством
нетрадиционных методов – акупунктурой, гомеопатией, ясновидением, – мы все чаще стали
прибегать к старому испытанному способу – морфию. Покупали его на черном рынке, если
не могли достать рецепт. И хотя мать не жаловала наркотики, она была счастлива, когда боль
утихала, и, обливаясь потом, жадно смотрела на башни Нью-Йорка, что миражами плыли пред
ее взором. Я приподняла Арманду. Легкая как перышко, голова безвольно болтается. Пятно
румян на щеке – с ним она похожа на клоуна в отчаянии. Я стискиваю ее застывшие негнущи-
еся ладони, растираю суставы, грею пальцы.
– Арманда. Очнись. Арманда!
Ру стоит растерянный, обнадеженный, в замешательстве, наблюдает. Пальцы Арманды в
моих ладонях – будто связка ключей.
– Арманда, – громко и властно говорю я. – Тебе сейчас нельзя спать. Очнись.
Наконец-то. Еле уловимый трепет, точно листья шуршат:
– Вианн.

В следующую секунду Ру уже стоит на коленях возле нас. Лицо пепельное, но глаза сияют.
– Ну-ка повтори, упрямая карга! – Его облегчение так велико, что больно смотреть. – Я
знаю, ты тут, Арманда. Я же знаю, что ты меня слышишь! – Он посмотрел на меня, напряженно,
нетерпеливо, почти смеясь: – Она ведь заговорила, да? Мне не померещилось?
– Она сильная, – покачала головой я. – И ты пришел вовремя, а то она провалилась бы
в кому. Скоро укол подействует. Продолжай говорить с ней.
– Хорошо. – И он заговорил, сбивчиво, задыхаясь, выглядывая в ее лице признаки созна-
ния. Я растирала ей руки, и они постепенно теплели. – Не шути так с нами, Арманда. Ишь
чего удумала, старая ведьма! Ты же здорова как лошадь. Тебе еще жить да жить. К тому же я
ведь только что починил твою крышу. Я зачем пахал – чтобы все это досталось твоей дочери?
Я знаю, ты слышишь, Арманда. Ты же меня слышишь. Чего ты ждешь? Хочешь, чтобы я изви-
нился? Ладно, извини. – По его лицу струились слезы. – Ты слышала? Я извинился. Я – небла-
годарная скотина, извини. А теперь очнись и…
– …орун проклятый…
Ру умолк на полуслове. Арманда сдавленно хихикнула. Ее губы беззвучно зашевелились,
взгляд блестящих глаз стал осмысленным. Ру нежно взял ее лицо в ладони.
– Напугала тебя, а?
Голос слабенький, как паутинка.
– Нет.
117
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– А вот и напугала. – Удовлетворенно и шаловливо.


Тыльной стороной ладони Ру отер глаза.
– Ты ведь еще не расплатилась со мной за всю работу, – надтреснутым голосом произнес
он. – Я испугался, что так и не получу своих денежек, только и всего.
Арманда усмехнулась. Она постепенно набиралась сил, и нам общими стараниями уда-
лось поднять ее и усадить в кресло. Бледность еще не сошла с ее лица, сдувшегося, точно гни-
лое яблоко, но взгляд был ясный и живой.
Ру повернулся ко мне – лицо непринужденное, впервые со дня пожара. Наши руки сопри-
коснулись. На долю секунды промелькнули его черты при луне, изгиб голого плеча на траве,
призрачный аромат сирени… Мои глаза распахнулись в глупом удивлении. Ру, должно быть,
тоже что-то почувствовал: шарахнулся от меня как ошпаренный.
Позади Арманда тихо хмыкнула.
– Я попросила Нарсисса позвонить врачу, – сообщила я ей с деланной беспечностью. –
Он будет здесь с минуты на минуту.
Арманда посмотрела на меня. Понимание связало нас, и уже не впервые я спросила себя,
насколько глубоко видит Арманда.
– Этого остолопа я в своем доме не потерплю, – заявила старушка. – Можешь сразу ото-
слать его восвояси. Я не нуждаюсь в его наставлениях.
– Но вы больны, – запротестовала я. – Могли умереть, если б Ру случайно не зашел.
Арманда остановила на мне насмешливый взгляд.
– Вианн, – терпеливо сказала она. – Смерть – удел стариков. Такова жизнь. Это случается
сплошь и рядом.
– Да, но…
– А в богадельню я не пойду, – продолжала Арманда. – Так им от меня и передай. Заста-
вить они меня не могут. Я прожила в этом доме шестьдесят лет и умереть тоже хочу здесь.
– Никто ни к чему тебя не принуждает, – резко сказал Ру. – Просто ты зачем-то прене-
брегаешь лекарствами. Впредь принимай их аккуратно.
– Не все так просто, – улыбнулась Арманда.
– Почему же? – упрямился Ру.
– Спроси у Гийома, – пожала плечами она. – Мы с ним много говорили. Он понимает. –
Она еще не вполне окрепла, но голос уже почти обрел здоровую звучность. – Я не хочу прини-
мать лекарства каждый день, – спокойно сказала Арманда. – Не хочу соблюдать бесконечные
диеты. Не хочу, чтобы меня обслуживали добрые сиделки, которые будут сюсюкать со мной,
как с ребенком ясельного возраста. Мне, слава богу, восемьдесят, и если я в этом возрасте не
в состоянии решить, чего хочу… – Она внезапно оборвала свою речь и спросила: – Кто там?
Слух у нее отличный. Я тоже уловила едва слышное тарахтение машины на неровной
дороге. Врач.
– Если там этот лицемерный шарлатан, скажите ему, что он зря тратит время, – вспылила
Арманда. – Скажите ему, что я абсолютно здорова. Пусть ищет себе других пациентов. Я в
нем не нуждаюсь.
– По-моему, он привез с собой половину Ланскне, – сообщила я, выглянув в окно.
Автомобиль, синий «ситроен», был набит людьми. Кроме врача, бледного человечка в
черном костюме, на заднем сиденье теснились Каролина Клермон, ее подруга Жолин и Рейно.
Спереди сидел Жорж Клермон. Смущенный и сконфуженный, он всем своим видом выказывал
немой протест. Хлопнула дверца машины, прибывшие разом засуетились, и над шумом их
возни взмыл по-птичьи пронзительный голосок Каролины:
– Я ведь ее предупреждала! Разве я не говорила ей, Жорж? Никто не посмеет обвинить
меня в том, что я пренебрегаю дочерним долгом. Я пожертвовала всем ради этой женщины,
и посмотрите, как она…
118
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Под быстрыми шагами захрустел гравий, открылась дверь, и дом огласился какофонией
голосов незваных гостей.
– Maman? Maman? Держись, дорогая, это я! Я иду! Сюда, пожалуйста, мсье Кюссонне,
сюда, в… ах да, вы же здесь бывали, верно? О боже, сколько раз я говорила ей… так и знала,
что это случится…
– По-моему, зря мы ввалились толпой, ты не находишь, Каро, дорогая? – робко вставил
Жорж. – Давай не будем мешать доктору.
–  Интересно, что он делал в этом доме?  – чопорным, надменным тоном вопрошает
Жолин. – Во всяком случае…
– …Следовало прийти ко мне… – доносится тихий голос Рейно.
Визитеры еще не вошли, а Ру уже ощетинился, озираясь, ища, куда бы скрыться. Поздно.
Сначала появились Каролина с Жолин – обе с одинаковыми безупречными прическами, в оди-
наковых костюмах-двойках и шарфах от «Гермеса», следом – Клермон в темном костюме и
галстуке – весьма необычный наряд для работы на лесопилке – или, может, жена заставила его
переодеться по такому случаю? – а затем врач и священник. Все застыли на пороге. На лицах –
шок, ярость, обида, вежливое недоумение, виноватость… Сцена из мелодрамы. Ру – одна рука
перевязана, мокрые волосы лезут в глаза – встретил их дерзким взглядом. Я сама, в оранжевой
юбке, которую заляпала в грязи, пока бежала по Мароду, стояла у двери. Арманда, бледная, но
спокойная, бодро покачивалась в старом кресле. Ее черные глаза сверкали коварством, один
палец скрючен, вылитая ведьма…
– И так, стервятники слетелись. – Голос любезный, опасный. – Быстро же вы примчались,
а? – Пристальный взгляд в сторону Рейно, стоящего в хвосте группы. – Что, решил, наконец-то
пришел твой час, да? – съязвила она. – Думал успеть прочесть наскоро пару молитв, пока я без
памяти? – Она вульгарно хохотнула. – Не повезло тебе, Франсис. Рано меня отпевать.
– Вижу, – с кислым видом отвечал Рейно. Покосился на меня. – Наше счастье, что маде-
муазель Роше умеет обращаться со шприцами.
В его словах крылась издевка.
Каролина будто приросла к полу. Она улыбалась, но в лице ее читалась явная досада.
– Maman, chérie, вот видишь, что получается, когда мы оставляем тебя одну. Ты так нас
всех напугала.
Арманда скучающе слушала дочь.
– Столько людей на ноги подняла, всех оторвала отдел…
Ларифлет запрыгнула старушке на колени, и та стала рассеянно поглаживать кошку.
– Теперь ты понимаешь, почему мы говорим тебе…
– Что мне будет лучше в богадельне? – сухо договорила Арманда. – В самом деле, Каро.
Ну никак ты не угомонишься. Вся в отца. Глупая, но настойчивая. Чем он меня и подкупил.
Каро теряла терпение.
– «Мимозы» вовсе не богадельня, и если б ты соизволила хоть раз взглянуть…
– Кормление через трубочку, оправление нужды под присмотром, дабы не свалиться с
унитаза…
– Ты ведешь себя нелепо.
Арманда рассмеялась.
– Моя милая девочка, я уже в том возрасте, когда могу вести себя как захочу. Могу быть
нелепой, если мне нравится. Я уже настолько стара, что мне дозволено все.
– Ну вот, капризничаешь, как ребенок, – надулась Каро. – «Мимозы» – очень хороший,
привилегированный пансион. Там ты сможешь общаться с ровесниками, гулять, ни о чем не
заботиться…
– Заманчивая перспектива.
Арманда продолжала лениво покачиваться в кресле.
119
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Каро повернулась к врачу – щуплый нервный человечек неуклюже топтался подле, скон-
фуженный и неуместный, точно скромник, случайно угодивший на оргию.
– Симон, скажи ей!
– Вообще-то я не уверен, что имею право…
– Симон со мной согласен, – решительно перебила его Каро. – В твоем возрасте, да еще
с таким здоровьем, просто нельзя жить одной. Да что говорить, ты можешь в любой момент…
– Совершенно верно, мадам Вуазен, – поддержала подругу Жолин. Голос у нее ласковый
и рассудительный. – Вы бы прислушались к Каро… я хочу сказать, конечно, вам не хочется
терять независимость, но ради вашего же блага…
Глаза Арманды быстры, и блестящи, и насмешливы. Под ее взглядом Жолин осеклась и
отвернулась, краснея.
– Прошу всех уйти, – спокойно сказала Арманда. – Всех без исключения.
– Ho, maman…
– Всех без исключения, – безапелляционно повторила старушка. – Вот этому шарлатану
уделю две минуты наедине – вынуждена напомнить вам, мсье Кюссонне, о том, что вы давали
клятву Гиппократа, – и к тому времени, когда закончу с ним, надеюсь, никого из вас, стервят-
ников, здесь не будет. – Она попыталась встать с кресла. Я поддержала ее под руку. – Спасибо,
Вианн, – сказала Арманда, скривив губы в озорной усмешке. – И тебе спасибо… – Это отно-
силось к Ру – тот по-прежнему с безучастным видом стоял в углу. – Я хочу поговорить с тобой,
когда врач уйдет. Так что задержись.
– С кем? Со мной? – смешался Ру.
Каро посмотрела на него с нескрываемым презрением.
– Мне кажется, maman, сейчас тебе лучше быть с родными…
– Если ты мне понадобишься, я знаю, где тебя найти, – отрезала Арманда. – Мне нужно
сделать кое-какие распоряжения.
Каро глянула на Ру.
– О-о? – Ее возглас был пропитан неприязнью. – Распоряжения?
Она смерила Ру взглядом, и я заметила, как он вздрогнул. Тот же рефлекс, что прежде
у Жозефины. Ру напружинился, ссутулился, засунул руки глубоко в карманы, словно пытался
уменьшиться. Но от пристального недружелюбного внимания трудно скрыть недостатки. На
секунду Ру увидел себя ее глазами – грязного, неуклюжего – и из чувства противоречия сыграл
роль, которую она ему отвела.
– Ну, чего вылупилась? – рявкнул он.
Каролина вздрогнула и попятилась. Арманда усмехнулась.
– Увидимся позже, – сказала она мне. – Еще раз спасибо.
Каро, не скрывая разочарования, вышла вслед за мной. Раздираемая любопытством и
нежеланием со мной разговаривать, она все же снизошла до расспросов, но держалась занос-
чиво. Я вкратце поведала о том, что произошло. Рейно слушал с непроницаемым лицом, будто
статуя из его церкви. Жорж, пытаясь замять неловкость, глупо улыбался за всех и сыпал баналь-
ностями.
Ни один из них не предложил подвезти меня до дому.

120
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
28
 
15 марта, суббота
Сегодня утром я опять ходил к Арманде Вуазен в надежде с ней поговорить. И она опять
отказалась принять меня. Дверь мне открыл ее рыжий цербер. Встав в дверях, чтобы я не про-
ник в дом, он на своем варварском диалекте прорычал, что Арманда чувствует себя хорошо
и для полного выздоровления ей необходим покой. С ней ее внук, сообщил он, и друзья наве-
щают ее каждый день. Последнее было сказано с сарказмом, так что я невольно прикусил язык.
Волновать ее нельзя, добавил он. Мне противно умолять этого человека, но я знаю свои обя-
занности. С какой бы низкой компанией она ни связалась, как бы ни насмехалась надо мной,
мой долг неизменен. Нести утешение – даже если им пренебрегают – и направлять. Однако
говорить о душе с этим человеком бесполезно – взгляд у него пустой и безучастный, как у
зверя. И все же я попытался объяснить. Арманда стара, сказал я. Стара и упряма. Нам обоим
отведено так мало времени. Неужели он не понимает? Неужели позволит, чтобы она погубила
себя небрежением и самонадеянностью?
–  Она ни в чем не нуждается,  – заявил он мне, пожимая плечами. Его лицо дышало
откровенной неприязнью. – Никто ею не пренебрегает. Она скоро поправится.
– Неправда. – Я намеренно резок. – Она своими лекарствами играет в русскую рулетку.
Не слушает врача. Ест шоколад, во имя всего святого! Ты только подумай, к чему это может
привести, с ее-то здоровьем! Почему…
Теперь его лицо замкнутое, отчужденное, озлобленное.
– Она не желает вас видеть.
– Неужели тебе все равно? Неужели безразлично, что она убивает себя обжорством?
Он передернул плечами. Я чувствовал, что он кипит от гнева, хотя силится сохранять
невозмутимость. Взывать к его лучшим чувствам бессмысленно: он просто стоит на страже,
как ему велено. Мускат говорит, что Арманда предлагала ему деньги. Возможно, ему выгодно,
чтобы она поскорее умерла. Арманда порочна и своенравна. Как раз в ее духе лишить наслед-
ства родных ради какого-то бродяги.
– Я подожду, – сказал я. – Буду ждать целый день, если придется.
Я ждал в саду два часа. Потом полил дождь. Зонтик я не взял, и моя сутана отяжелела от
влаги. Я окоченел, начала кружиться голова. Спустя некоторое время окно кухни распахнулось,
и на меня дохнуло одуряющими запахами кофе и горячего хлеба. Сторожевой пес воззрился
на меня угрюмо и презрительно, и я понял, что он даже пальцем не пошевелит, если я у него
на глазах упаду в обморок. Я медленно побрел вверх по холму к церкви, и Рыжий смотрел мне
вслед. Кажется, я слышал, как где-то на реке смеялись.
С Жозефиной Мускат я тоже потерпел поражение. Она перестала посещать церковь,
однако мне удалось несколько раз побеседовать с ней. Увы, тщетно. В ней теперь будто сидит
металлический стержень. Она упряма и непреклонна, хотя разговаривает с неизменным почте-
нием и голоса не повышает. Она не рискует отходить далеко от «Небесного миндаля», и сегодня
я застал ее прямо у магазина. Она подметала у крыльца, обвязав голову желтым шарфом. При-
ближаясь к ней, я услышал, что она тихо напевает себе под нос.
– Доброе утро, мадам Мускат, – учтиво поздоровался я, зная, что вернуть ее в лоно семьи
и церкви можно только лаской и рассудительностью.
Потом, когда цель будет достигнута, можно будет заставить ее покаяться.
Она скупо улыбнулась мне. Теперь вид у нее увереннее: спину держит прямо, голову –
высоко; копирует повадки Вианн Роше.
– Я теперь Жозефина Бонне, père.
– Это против закона, мадам.
121
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Подумаешь, закон.
Она пожала плечами.
– Закон, установленный Господом, – с осуждением подчеркиваю я. – Я молюсь за тебя,
ma fille. Молюсь за спасение твоей души.
Она рассмеялась – не без добродушия.
– Значит, ваши молитвы услышаны, père. Я еще никогда не была так счастлива.
Она непоколебима. Едва ли неделю прожила под крылом этой женщины – и уже говорит
ее словами. Их смех невыносим. Их издевательские колкости в духе Арманды раздражают,
повергают меня в ступор, приводят в ярость. Я уже чувствую, как что-то во мне поддается
слабости, к которой, мне казалось, я невосприимчив. Глядя через площадь на шоколадную,
на яркую витрину, на горшки с розовой, красной и оранжевой геранью на балкончиках и по
сторонам от двери, я чувствую, как предательское сомнение начинает подтачивать мой разум,
а во рту собирается слюна при воспоминании о ее запахах – сливок, пастилы, жженого сахара,
опьяняющей смеси коньяка и свежемолотых какао-бобов. Эти запахи преследуют меня – бла-
гоухание женских волос у нежной впадинки на шее под затылком, аромат спелых абрикосов на
солнце, теплых бриошей и круассанов с корицей, лимонного чая и ландышей. Фимиам пропи-
тывает воздух, летит по ветру, будто знамя восстания, дух дьявола, но не серный, как нас учили
в детстве, а тончайший, ностальгический, целый букет многообразных пряностей, от него зве-
нит голова и воспаряет душа. Я то и дело стою у церкви и тяну шею навстречу ветру, пытаясь
уловить ароматы шоколадной. Эти запахи снятся мне, и я пробуждаюсь взмокший и голодный.
Во сне я объедаюсь шоколадом, катаюсь в шоколаде, и он отнюдь не рассыпчат, но мягок, как
плоть, словно тысячи подрагивающих губ ласкают, по чуть-чуть пожирают меня. Умереть от их
нежного обжорства – величайший из всех соблазнов, что я знал, и в такие мгновения я почти
понимаю Арманду, укорачивающую себе жизнь с каждым глотком этого роскошества.
Я сказал: почти.
Я знаю свой долг. Теперь я сплю очень мало, ужесточив свою епитимью, дабы изба-
виться от сих постыдных порывов. Все суставы мои нестерпимо ноют, но я рад: боль отвлекает.
Физическое наслаждение – лазейка для дьявола, трещина, через которую он запускает свои
щупальца. Я избегаю приятных запахов. Ем один раз в день, и то самую простую и безвкус-
ную пищу. Когда нет обязанностей по приходу, обустраиваю церковное кладбище: вскапываю
клумбы и пропалываю сорняки у могил. За последние два года кладбище пришло в запусте-
ние – неловко видеть буйные заросли в этом некогда ухоженном саду. Среди трав и чертопо-
лоха в изобилии растут лаванда, душица, золотарник и шалфей. Такое немыслимое разнооб-
разие запахов выбивает меня из равновесия. Я предпочел бы упорядоченные ряды кустов и
цветов, может, обнес бы кладбище живой изгородью. Нынешняя пышность возмутительна –
жестокая, беспринципная борьба за существование: одно растение душит другое в тщетной
попытке добиться господства. Нам дана власть над природой, сказано в Библии. Но я не чув-
ствую себя властелином. Меня мучает беспомощность, ибо, пока я копаю, подрезаю, облаго-
раживаю, неистребимые армии зеленых сорняков просто-напросто занимают свободные пози-
ции у меня за спиной и, вытягивая вверх длинные зеленые языки, насмехаются над моими
усилиями. Нарсисс наблюдает за мной со снисходительным недоумением.
– Лучше бы посадить здесь что-нибудь, père, – советует он. – Засеять свободные участки
чем-нибудь стоящим. А то сорняки так и будут лезть.
Он, разумеется, прав. Я заказал сотню растений из его питомника – покорных растений,
которые я высажу стройными рядами. Мне нравятся бегонии, ирисы, бледно-желтые георгины,
лилии – чопорные пучки цветков на концах стеблей, красивые, но лишенные аромата. Краси-
вые и неагрессивные, обещает Нарсисс. Природа, укрощенная человеком.
Посмотреть на мою работу пришла Вианн Роше. Я не обращаю внимания. На ней бирю-
зовый свитер, джинсы и красные замшевые туфли. Волосы пиратским флагом вьются по ветру.
122
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– У вас чудесный сад. – Она провела рукой по зарослям, сжала кулак и поднесла к лицу,
вдыхая осевший на ладони запах. – Столько трав. Мелисса, мята, шалфей…
– Я не знаю названий, – перебил я. – Я не садовник. К тому же это все сорняки.
– А я люблю сорняки.
Само собой. Сердце мое разбухало от злости – а может, от запаха? Я выпрямился, стоя
по пояс в колышущейся траве, и позвонки хрустнули.
– Вот скажите мне, мадемуазель. – Она послушно обратила ко мне лицо, улыбнулась. –
Объясните, чего вы добиваетесь, побуждая моих прихожан выкорчевывать свою жизнь из бла-
годатной почвы, жертвовать благополучием…
Она в недоумении.
– Выкорчевывать?
Она озадаченно глянула на кучу сорняков на тропинке.
– Я говорю о Жозефине Мускат, – вспылил я.
– А-а. – Она ущипнула стебелек лаванды. – Она была несчастна.
Очевидно, в ее понимании это исчерпывающее объяснение.
– А теперь, нарушив брачный обет, бросив все, отказавшись от прежней жизни, она, по-
вашему, стала счастливее?
– Конечно.
– Замечательная философия, – презрительно усмехнулся я. – Если ее исповедует человек,
который не верит в грех.
– Я и впрямь не верю в грех, – засмеялась она. – Не верю.
– В таком случае мне очень жаль ваше несчастное дитя, – уколол я ее. – Она воспитыва-
ется в безбожии и безнравственности.
– Анук знает, что хорошо, а что плохо, – ответила она, глядя пристально, уже не забав-
ляясь, и я понял, что наконец-то задел ее за живое. Одна крошечная победа. – Что касается
Бога… – отчеканила она, – не думаю, что, надев сутану, вы получили единоличное право обще-
ния с Господом. Я убеждена, мы с вами вполне могли бы ужиться в одном городе, вы не нахо-
дите? – закончила она уже мягче. Я не снизошел до ответа – знал, что кроется за ее терпимо-
стью, – вместо этого приосанился и изрек с достоинством:
–  Если вы и впрямь хотите сеять добро, уговорите мадам Мускат пересмотреть свое
поспешное решение. И убедите мадам Вуазен проявлять здравомыслие.
– Здравомыслие?
Она изображает недоумение, хотя на самом деле прекрасно понимает, о чем идет речь. Я
почти слово в слово повторяю ей то, что сказал рыжему церберу. Арманда стара, своевольна и
упряма. Однако люди ее возраста не способны правильно оценить свое здоровье. Соблюдение
диеты, прием лекарств – упорное небрежение фактами…
– Но Арманда вполне счастлива у себя дома, – возражает она почти рассудительно. – Она
не хочет в приют для престарелых. Она хочет умереть там, где живет.
– Она не имеет права! – Отзвук моего голоса отозвался на площади, как щелчок кнута. –
Не ей решать. Она могла бы еще долго жить, возможно, лет десять…
– Она и проживет. Что ей мешает? – В ее тоне сквозит упрек. – Ноги у нее ходят, ум
ясный, она самостоятельна…
– Самостоятельна! – Я едва скрываю раздражение. – Да она ослепнет через полгода. И
что она тогда будет делать со своей самостоятельностью?
Впервые Вианн Роше пришла в замешательство.
– Ничего не понимаю, – наконец промолвила она. – По-моему, со зрением у нее все в
порядке. Она ведь даже очки не носит, верно?
Я внимательно посмотрел на нее. Она ничего не знала.
– Значит, вы не беседовали с ее врачом?
123
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– С какой стати? Арманда…


– Арманда серьезно больна, – перебил я. – Но постоянно это отрицает. Теперь вы пони-
маете, сколь она безрассудна в своем упрямстве? Она не желает признаться даже себе, даже
близким…
– Расскажите, прошу вас.
Взгляд твердый, точно агат.
И я рассказал.

124
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
29
 
16 марта, воскресенье
Поначалу Арманда делала вид, будто не знает, о чем речь. Потом, перейдя на властный
тон, потребовала, чтобы я сказала, «кто это наболтал», одновременно обвиняя меня в том, что
я сую нос в чужие дела и вообще не понимаю, о чем говорю.
– Арманда, – сказала я, едва она умолкла, чтобы перевести дух. – Поговори со мной.
Объясни, что это значит. Диабетическая ретинопатия…
Она пожала плечами.
– Почему ж не объяснить, если этот чертов докторишка все равно всем растрезвонит? –
Тон у нее сварливый. – Обращается со мной так, будто я не в состоянии самостоятельно за
себя решать. – Она сердито глянула на меня. – И ты, мадам, туда же. Квохчешь надо мной,
суетишься… Я не ребенок, Вианн.
– Я знаю.
– Что ж, ладно.
Арманда взялась за чашку, стоявшую у ее локтя, но, прежде чем поднять, крепко обхва-
тила ее пальцами, проверила, надежно ли она сидит в руке. Это не Арманда слепа, а я. Крас-
ный бант на трости, неуверенные жесты, незаконченная вышивка, шляпки с полями, скрыва-
ющими глаза…
– Помочь мне ничем нельзя, – продолжала старушка помягче. – Насколько я понимаю,
это неизлечимо, а посему никого, кроме меня, не касается. – Она глотнула из чашки и помор-
щилась. – Настой ромашки. – Это сказано без воодушевления. – Якобы выводит токсины. На
вкус – кошачья моча. – Так же осторожно и неторопливо она отставила чашку. – Плохо вот
только, что читать не могу. Совсем перестала шрифт разбирать. Мне Люк читает иногда. Пом-
нишь, как я попросила его почитать мне Рембо в ту первую среду?
Я кивнула.
– Вы так говорите, будто с тех пор лет десять прошло.
– Так оно и есть. – Голос у нее бесцветный, почти без интонаций. – Я добилась того, о
чем прежде и мечтать не смела, Вианн. Мой внук навещает меня каждый день. Я беседую с
ним, как со взрослым. Он хороший парень и добрый, переживает за меня…
– Он любит вас, Арманда, – вставила я. – Мы все вас любим.
– Ну, может, и не все, – хмыкнула она. – Однако это не имеет значения. У меня есть
все, что нужно для полного счастья. Дом, друзья, Люк. – Она строптиво уставилась на меня и
решительно заявила: – И я не позволю, чтобы у меня все это отняли.
– Я не понимаю. Ведь вас никто не может принудить…
–  Я не о конкретных лицах,  – резко перебила она.  – Пусть Кюссонне сколько влезет
талдычит об имплантации сетчатки, сканограммах, лазерной терапии и прочей ереси… – она
не скрывала презрения к современной медицине, – фактов это не изменит. Правда состоит в
том, что я скоро ослепну и предотвратить это не может никто.
Она сложила на груди руки: дескать, конец.
– Мне следовало раньше к нему обратиться, – добавила она без горечи. – Теперь процесс
необратим, и зрение с каждым днем хуже. Еще полгода я что-то смогу видеть – это самое
большее, что он может мне обещать,  – а потом богадельня, хочу я того или нет, до самой
смерти. – Она помолчала и проронила задумчиво, повторяя слова Рейно: – Глядишь, еще лет
десять проживу.
Я хотела возразить ей, что еще не все потеряно, но передумала.

125
Д.  Харрис.  «Шоколад»

–  И не смотри на меня так, девонька.  – Арманда озорно подтолкнула меня локтем.  –


После шикарного обеда из пяти блюд тебе хочется кофе и ликера, правильно? Ты ведь не ста-
нешь есть на десерт кашу, верно? Просто ради того, чтобы напихать в себя побольше?
– Арманда…
– Не перебивай. – Ее глаза блестят. – Это я к тому, что нужно знать, когда остановиться,
Вианн. Нужно вовремя отодвинуть тарелку и попросить десерт. Через две недели мне стукнет
восемьдесят один…
– Но это все равно еще не возраст, – взвыла я. – Не могу поверить, что вы готовы так
просто взять и сдаться.
Арманда посмотрела на меня.
– И все же ты сама посоветовала Гийому не лишать Чарли последней капли достоинства.
– Но вы же не собака! – сердито огрызнулась я.
– Нет, – тихо ответила Арманда. – И у меня есть выбор.

Жестокий город – Нью-Йорк с его аляповатыми таинствами; зимой – нестерпимо


холодно, летом – невыносимо душно. Через три месяца даже к шуму привыкаешь, переста-
ешь замечать сплошную пелену – гул машин и людских голосов, – что дождем обволакивает
город. Она переходила улицу, возвращаясь домой из кулинарии с пакетом в руках, – в пакете
лежал наш обед. Она посреди улицы, а я шла навстречу, перехватила ее взгляд, мельком гля-
нула на рекламу «Мальборо» у нее за спиной – мужчина на фоне красных гор… Я видела, как
оно надвигалось. Открыла рот, чтобы крикнуть, предупредить. Оцепенела. Всего на секунду,
на одну секунду. Этого хватило. От страха ли мой язык прирос к нёбу? Или просто все тело
замедляется при виде неминуемой опасности и мысль добирается до мозга спустя мучитель-
ную вечность? Или меня парализовала надежда, та самая надежда, которая приходит, когда с
тебя содраны все грезы и остается лишь непрерывная медленная пытка самообманом?
«Конечно, maman, конечно, мы доберемся до Флориды. Обязательно доберемся».
На ее лице застыла улыбка, глаза слишком яркие, сверкают, как салют Четвертого июля.
«Что я буду делать, как я буду без тебя?»
«Не волнуйся, maman. Мы прорвемся. Обещаю. Доверься мне».
Рядом стоит Черный Человек, у него на губах мерцает улыбка, и в эту нескончаемую
секунду я понимаю, что на свете есть нечто страшнее, гораздо страшнее смерти. Потом оце-
пенение проходит, и я кричу, но мое предостережение запоздало. Она обращает ко мне расте-
рянный взор, бледные губы складываются в улыбку – «что, что такое, дорогая?» – и мой вопль
– то, что я прокричала вместо «maman», – потонул в визге тормозов…
«Флорида!» Похоже на женское имя – это взвизгнула на всю улицу молодая женщина и
с перекошенным лицом, побросав покупки – охапку бакалейных продуктов, пакет молока, –
выскочила на дорогу. «Флорида!» Словно так и зовут немолодую женщину, умирающую на
улице, и она умерла прежде, чем я успела подбежать, она скончалась тихо и буднично, так что
я едва не устыдилась – зачем же так шуметь? – и огромная женщина в розовом спортивном
костюме утешала меня, обхватив мясистыми руками, а на самом деле мне полегчало, точно
вскрыли нарыв, и мои слезы были слезами горькой жгучей радости оттого, что я наконец-то
добралась до конца. Добралась целой и невредимой – или почти невредимой.
– Не плачь, – ласково сказала Арманда. – Сама же всегда утверждаешь, что самое главное
на свете – счастье.
Я с удивлением обнаружила, что лицо мокрое.
– К тому же мне нужна твоя помощь. – Неизменно практичная, Арманда вытащила из
кармана носовой платок и протянула мне. Он пах лавандой. – Я закачу вечеринку на день рож-
дения, – объявила она. – Люк придумал. Затраты – не вопрос. Тебя я попросила бы обеспечить
меню.
126
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Что?
Я смешалась от этих скачков между смертью и праздником, а потом обратно.
– Мое последнее блюдо, – объяснила Арманда. – До этого буду принимать все лекарства,
как пай-девочка. Даже чай этот вонючий буду пить. Хочу отпраздновать восемьдесят первый
день рождения, Вианн, чтобы рядом были все друзья. Бог свидетель, даже дочь свою глупую
приглашу. Устроим твой праздник шоколада с шиком. А потом… – Она равнодушно пожала
плечами. – Не каждому так везет, – заметила она. – Не каждому выпадает шанс все спланиро-
вать, навести порядок в каждом углу. И вот еще что… – Ее взгляд пронизывал насквозь, будто
лазер. – Никому ни слова. Никому! Я не потерплю вмешательства. Это мой выбор, Вианн. Мой
праздник. И я не желаю слышать плач и нытье на своем торжестве. Ясно?
Я кивнула.
– Обещаешь?
Она будто с неугомонным ребенком разговаривала.
– Обещаю.
Ее лицо вновь засияло от удовольствия – как всегда, если она заводила речь о вкусной
еде. Арманда потерла руки.
– А теперь обсудим меню.

127
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
30
 
18 марта, вторник
Мы работали, и Жозефина вслух удивлялась, почему я так молчалива. Мы уже наделали
триста пасхальных упаковок с шоколадными конфетами – перевязанные лентами, они лежали
аккуратными стопками в подвале, – но я планировала приготовить вдвое больше. Если удастся
продать все, прибыль будет солидная – глядишь, выручки хватит на то, чтобы мы осели здесь
навсегда. Если нет… альтернативы я не допускала даже в мыслях, хотя флюгер на башне скри-
пуче хохотал надо мной. Ру уже начал обустраивать для Анук комнату на чердаке.
Праздник шоколада – рискованное предприятие, но так уж устроены наши судьбы. К
тому же мы делаем все возможное, чтобы затея увенчалась успехом. В Ажен и соседние города
разослали афиши. Договорились, чтобы местное радио ежедневно сообщало о нашем празд-
нике на Пасхальной неделе. Будут цветы, игры, музыка – несколько старых друзей Нарсисса
организовали небольшой оркестр. Я беседовала с лоточниками, торгующими на рынке по
четвергам, и те обещали разбить на площади палатки с безделушками и сувенирами. Дети
под предводительством Анук и ее приятелей будут искать пасхальные яйца; каждый получит
cornet-surprise. A в «Небесном миндале» мы установим огромную шоколадную статую Остары:
в одной руке сноп, в другой – корзина с яйцами для всех участников. До Пасхи меньше двух
недель. Мы делаем миниатюрные шоколадки с ликером, розочки, монетки в золотой оболочке,
фиалковые помадки, шоколадные вишенки, миндальные рулетики и по пятьдесят штук выкла-
дываем их остывать на смазанные жиром противни. После начиняем этими сладостями акку-
ратно расщепленные полые яйца и фигурки животных. В каждое карамельное гнездо на яйца в
твердой сахарной скорлупе сажаем хохлатую шоколадную курочку. Шеренги пегих кроликов,
начиненных позолоченным миндалем, ждут, когда их обернут в фольгу и разложат по короб-
кам. По полкам шагают марципановые существа. Дом полнится запахами ванили, коньяка,
яблок в карамели и горького шоколада.
А теперь еще нужно готовиться и ко дню рождения Арманды. У меня есть список блюд
и напитков, которые она хочет видеть на своем столе. Гусиную печенку, шампанское, трюфели
и свежие лисички нам доставят из Бордо, plateaux de fruits de mer – из ресторанчика Ажена.
Торты и шоколад я приготовлю сама.
– Здорово, – восторгается из кухни Жозефина, слушая мой рассказ о празднике.
Я напоминаю себе про обещание, данное Арманде.
– Ты тоже приглашена, – говорю я. – Она так сказала.
– Спасибо, – откликается Жозефина, краснея от удовольствия. – Все так добры ко мне.
Потрясающе благодушная женщина, размышляю я. В каждом видит доброе начало. Даже
Поль-Мари не убил в ней оптимизма. Его поведение, говорит Жозефина, – отчасти ее же вина.
Он слабый человек, и ей давно следовало дать ему отпор. Каро Клермон и ее закадычные при-
ятельницы вызывают у Жозефины снисходительную улыбку.
– Они просто глупые, – мудро замечает она.
Вот такая незамысловатая душа. Теперь она безмятежна, в ладу с миром. Ая, напротив,
из мерзкого духа противоречия все чаще теряю покой. И все же я завидую ей. Так мало нужно,
чтобы привести ее в это состояние. Немного тепла, несколько тряпок из моего гардероба, сво-
бодная комната, где она сама себе хозяйка… Как цветок, она тянется к свету, бездумно, не
анализируя процессы, что ею двигают. Мне бы так.
И опять я мыслями невольно обращаюсь к воскресной беседе с Рейно. Его мотивы для
меня до сих пор загадка. В последнее время вид у него отчаянный – он трудится на церковном
кладбище, с остервенением вгрызаясь в землю мотыгой, порой вместе с сорняками выдирая
целые кусты и цветы. По спине струится пот, на сутане темный треугольник. Но работа в саду не
128
Д.  Харрис.  «Шоколад»

радует его. Лицо перекошено от напряжения. Он будто ненавидит землю, которую разрыхляет,
ненавидит растения, которые пропалывает. Он похож на скрягу, что вынужден сжигать в печке
накопленные банкноты. В лице голод, отвращение и невольный восторг. Но он не бросает своей
каторги.
Я наблюдаю за ним, и во мне просыпается знакомый страх, хоть я сама не понимаю, чего
боюсь. Этот человек, мой враг, – он как машина. Его испытующий взгляд словно пронизывает
меня насквозь. Ценою огромных усилий я заставляю себя смотреть ему в глаза, улыбаться,
изображать беспечность, хотя внутри что-то визжит, яростно рвется бежать. Он ненавидит
меня жгучей ненавистью, но не праздник шоколада тому причиной. Мне это абсолютно оче-
видно, как будто я читаю его мрачные мысли. Его возмущает само мое существование. Я для
него – живое надругательство над устоями. Сейчас он украдкой поглядывает на меня из сада,
косится на витрину и, скрывая торжество, вновь принимается за работу. Мы не общались с
воскресенья, и он решил, что победа осталась за ним, ведь Арманда больше не появляется в
«Небесном миндале». Я по глазам вижу: он считает, его вмешательство образумило старушку.
Пусть думает что хочет, если ему так нравится.
Анук призналась, что минувшим днем Рейно приходил в школу, рассказывал про Пасху
– безобидная болтовня, но меня бросило в дрожь при мысли, что он опекает мою дочь: почитал
им, обещал наведаться еще. Я спросила, разговаривал ли он с ней.
– Ara, – беззаботно отвечала она. – Он хороший. Сказал, что я могу прийти в его церковь,
если хочу. Там есть святой Франциск и много зверюшек.
– А ты хочешь?
– Может, и схожу, – пожала плечами Анук.
Я убеждаю себя – в предрассветные часы, когда все мнится возможным и нервы мои
скрипят, как несмазанные петли флюгера, – что мой страх неоправдан. Что он может нам сде-
лать? Как может навредить, если даже очень хочет? Он ничего не знает. Абсолютно ничего не
знает о нас. Он не имеет силы и власти.
«Имеет, – говорит во мне голос матери. – Ведь это Черный Человек».
Анук беспокойно ворочается во сне. Чуткая к перепадам моего настроения, она всегда
чувствует, если я не сплю, и сейчас силится выкарабкаться из трясины сновидений. Я дышу
ровно и глубоко, пока она вновь не затихает.
Черный Человек – выдумка, твердо говорю я себе. Воплощение страхов в образе карна-
вальной куклы. Страшная сказка на ночь. Тень в незнакомой комнате.
В ответ мне снова является то же видение, яркое и четкое, как цветной диапозитив: у кро-
вати старика стоит в ожидании Рейно; его губы шевелятся, будто он читает молитву, позади
него – стена огня, точно витраж под солнцем. Тревожная картина. Что-то хищническое сквозит
в позе священника, два окрашенных в багрянец лица чудовищно похожи, отблески пламени,
гуляющие между ними, предвещают угрозу. Я пытаюсь применить мои знания психологии.
Черный Человек как вестник Смерти – это архетип, отражающий мой страх перед неведомым.
Неубедительно. Частица моего существа, все еще принадлежащая матери, аргументирует крас-
норечивее.
«Ты – моя дочь, Вианн, – неумолимо говорит она. – Ты понимаешь, что это значит».
Это значит срываться с места всякий раз, когда меняется ветер, искать будущее по гадаль-
ным картам, вся жизнь – бесконечная фуга…
– Но ведь я – обычный человек.
Я едва ли сознаю, что думаю вслух.
– Maman? – сонно окликает Анук.
– Шш, – успокаиваю я. – Еще не утро. Спи.
– Спой мне песенку, maman, – бормочет она, нащупывая меня в темноте. – Про ветер.
И я пою. Пою и слушаю свой голос и тихий скрип флюгера.
129
Д.  Харрис.  «Шоколад»

V’là l’bon vent, v’là l’joli vent,


V’là l’bon vent, ma mie m’appelle,
V’là l’bon vent, v’là l’joli vent,
V’là l’bon vent, ma mie m’attend.

Вскоре дыхание Анук вновь выровнялось: она спала. Ее рука, отяжелевшая во сне, по-
прежнему покоилась в моей. Когда Ру закончит чердак, у Анук снова появится комната и
мы перестанем стеснять друг друга по ночам. Сегодняшняя ночь слишком живо напоминает
ночевки в гостиницах, где останавливались мы с матерью, влажные от нашего дыхания, сквозь
запотевшие окна пробивается неумолчный гул городских улиц.

Via l'bon vent, v'ià l'joli vent…

На сей раз – нет, молча клянусь я себе. На сей раз мы не уедем. Что бы ни случилось. Но
и погружаясь в сон, я обдумываю это, и мысль не только желанна – она невероятна.

130
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
31
 
19 марта, среда
В последние дни в магазине Роше суеты поменьше. Арманда Вуазен больше не наведыва-
ется, хотя я встречал ее несколько раз после выздоровления. Шагала уверенно, почти не опи-
раясь на трость. Нередко ее сопровождает Гийом Дюплесси со своим тощим щенком. И Люк
Клермон каждый день ходит в Марод. Каролина Клермон, узнав, что ее сын тайком навещает
бабушку, досадливо усмехнулась.
– Последнее время ничего не могу с ним поделать, père, – пожаловалась она. – То не
ребенок, а золото, такая умница, такой послушный, а то вдруг… – Она жеманно прижала ухо-
женные руки к груди. – Я только поинтересовалась – в самой тактичной форме, – почему же
он не сказал мне, что навещает бабушку… – Она вздохнула. – Как будто я стала бы возражать.
Глупыш. Разумеется, я не возражаю, сказала я ему. Это замечательно, что ты так хорошо с ней
ладишь… в конце концов, ты ее единственный наследник… А он вдруг как взбесился, заорал
на меня, закричал, что ему плевать на деньги, что он специально ничего не говорил, знал, что
я все испорчу, что я назойливая библиолюбка – ее слова, père, голову даю на отсечение…
Тыльной стороной ладони она отерла глаза – стараясь не испортить безупречный макияж.
– Чем я провинилась, père? – посетовала она. – Я все делаю для этого ребенка, ни в чем
ему не отказываю. А он отвернулся от меня, швыряет мне в лицо оскорбления… ради этой
женщины… – В глазах слезы, но тон жесткий. – Это так больно, больнее, чем укус змеи, –
застонала она. – Вы не представляете, père, каково это матери.
–  О, вы не единственная, кто пострадал от благожелательного вмешательства мадам
Роше, – сказал я. – Посмотрите, сколько в городе перемен – и всего за несколько недель.
– Благожелательного вмешательства! – фыркнула Каролина, шмыгнув носом. – Вы слиш-
ком добры, père. Это порочная, коварная женщина. Она едва не погубила мою мать, настроила
против меня сына…
Я кивнул – дескать, продолжайте.
– Не говоря уже о том, что она сотворила с браком Муската, – прибавила Каролина. –
Меня поражает ваше терпение, père. Я просто в недоумении. – Ее глаза злобно блестят. – Не
понимаю, почему вы не используете свое влияние, père.
Я пожал плечами.
– Да ведь я обычный сельский священник. У меня нет большой власти. Я могу осудить,
но…
– Вы способны сделать гораздо больше, чем просто осудить! – сердито воскликнула Каро-
лина. – Зря мы не прислушались к вам, père. Зря стали терпеть ее здесь.
– Задним числом легко судить, – сказал я, пожимая плечами. – Помнится, даже вы заха-
живали к ней в лавку.
Она покраснела.
– Теперь мы могли бы вам помочь. Поль Мускат, Жорж, Арнольды, Дру, Прюдомы… Мы
будем действовать сообща. Всем расскажем. Обратим народ против нее. Еще не поздно.
– А повод? Эта женщина законов не нарушает. Все, что вы ни скажете, назовут злобной
сплетней, и вы останетесь при своем.
Каролина сморщила губы в улыбке.
– Мы могли бы провалить ее драгоценный праздник. Даже не сомневайтесь, – заявила
она.
– Вот как?

131
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Конечно. – Возбуждение обезобразило ее черты. – У Жоржа масса знакомых. И человек


он состоятельный. Мускат тоже влиятелен. К нему многие заходят, а он умеет агитировать.
Городской совет…
Еще как умеет. Я помню его отца, помню лето речных цыган.
– Если ее праздник провалится – а я слышала, она уже немало потратила на подготовку, –
тогда, быть может, удастся ее…
– Не исключено, – вкрадчиво ответствовал я. – Разумеется, сам я в вашей кампании не
участвую. С моей стороны это было бы… актом немилосердия.
По ее лицу я вижу, что она поняла намек.
– Конечно, mon père.
Ее голос полнился нетерпением и злорадством. Презренная женщина. Пыхтит и виляет
хвостом, как разгоряченная сучка. Но такие вот ничтожества зачастую и есть наши орудия,
père.
Уж кому, как не тебе, знать…

132
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
32
 
21 марта, пятница
Ремонт на чердаке почти завершен. Штукатурка местами еще не высохла, но новое окно
готово – круглое, в медном обрамлении, как иллюминатор. Завтра Ру настелит пол; отцикле-
вать и покрыть лаком половицы – и можно переносить кровать Анук в ее новую комнату. Двери
нет. Входом служит люк с опускной лестницей из десяти ступеней. Анук уже горит нетерпе-
нием. Почти постоянно торчит в проеме, надзирает за работой Ру и дает ценные указания.
Остальное время проводит со мной на кухне, наблюдает за приготовлениями к Пасхе. Часто с
ней Жанно. Они сидят рядышком у кухонной двери и тараторят дуэтом. Мне приходится под-
купом выпроваживать их на улицу. После болезни Арманды к Ру вернулось прежнее располо-
жение духа. Он насвистывает, кладя последние мазки на чердачные стены. Ремонт он сделал
отлично – жалеет только, что его инструменты утрачены. Те, которыми он работает, позаим-
ствованы с лесопилки Клермона – Ру говорит, они плохи. Намерен купить другие, как только
сможет.
– В Ажене есть место, где торгуют старыми речными судами, – сказал он мне сегодня,
подкрепляясь чашкой шоколада с эклерами. – Хочу купить старый корпус и отремонтировать
за зиму. Сделаю красивый и удобный плавучий дом.
– И сколько денег на это нужно?
Он пожал плечами.
– Тысяч пять франков, может, четыре. Посмотрим.
– Арманда тебе с удовольствием бы одолжила.
– Я не возьму. – В этом вопросе он непреклонен. – Она и так мне помогла достаточно. –
Указательным пальцем он обвел ободок чашки. – К тому же Нарсисс предложил мне работу.
Сначала в питомнике, потом на винограднике, когда пора будет урожай собирать, а там кар-
тошка, бобы, огурцы, баклажаны… В общем, до ноября без дела сидеть не буду.
– Замечательно.
Внезапный прилив теплоты – он снова бодр, снова в хорошем настроении. Он и выгля-
дел теперь лучше. Стал уравновешеннее, избавился от этой ужасной затравленной гримасы
– прежде его лицо напоминало наглухо заколоченное окно дома с привидениями. Последние
несколько дней Ру ночевал у Арманды – она сама просила.
– На тот случай, если меня опять прихватит, – серьезно сказала она, заговорщицки под-
мигнув мне за его спиной.
Может, это и уловка, но я рада, что Ру присматривает за Армандой.
В отличие от Каро Клермон. В среду утром она явилась в «Небесный миндаль» вместе с
Жолин Дру – якобы для того, чтобы поговорить об Анук. Ру за прилавком потягивал мокко.
Жозефина – она все еще побаивалась Ру – упаковывала в кухне конфеты. Анук завтра-
кала: на прилавке перед ней – желтая чашка с какао и половинка круассана. Женщины одарили
Анук сахарными улыбками и брезгливо покосились на Ру. Тот отвечал им дерзким взглядом.
– Надеюсь, я не помешала? – с вышколенной учтивостью обратилась ко мне Жолин.
За ее приветливостью и обаянием – ничего, кроме равнодушия.
– Вовсе нет. Мы завтракаем. Позвольте предложить вам шоколад?
– Нет-нет, что вы. Я никогда не завтракаю. – Выразительный взгляд на Анук – моя дочь,
увлеченная завтраком, и не подумала заметить. – Если можно, хотелось бы с вами поговорить, –
проворковала Жолин. – С глазу на глаз.
– С глазу на глаз, конечно, можно, – отвечала я. – Но думаю, нет необходимости. Вы все
можете сказать прямо здесь. Я уверена, Ру не станет возражать.
Ру усмехнулся, а Жолин сразу скисла.
133
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Видите ли, это несколько деликатный вопрос.


– Вы уверены, что стоит говорить со мной? По-моему, деликатные вопросы больше в
компетенции кюре Рейно…
– Нет, я желала бы поговорить именно с вами, – процедила сквозь зубы Жолин.
– Да? – Вежливо: – И о чем же?
–  Это касается вашей дочери.  – Она сдержанно улыбнулась.  – Как вам известно, я ее
классный руководитель.
– Да, я в курсе. – Я налила Ру еще мокко. – А в чем дело? Она плохо учится? Не успевает?
Я отлично знаю, что Анук прекрасно успевает. Она читает запоем с четырех с полови-
ной лет, а по-английски изъясняется почти так же бегло, как по-французски, – наследие нью-
йоркской жизни.
– Нет-нет, – заверила меня Жолин. – Она очень умная, сообразительная девочка.
Быстрый взгляд в сторону Анук, но моя дочь по-прежнему слишком поглощена своим
завтраком. Думая, что я не вижу, она ловко стянула с витрины шоколадную мышку и запихнула
ее в середину своего круассана, чтобы он по вкусу напоминал pain au chocolat.
– Значит, она плохо себя ведет? – преувеличенно озабоченным тоном уточнила я. – Хули-
ганит? Грубит? Не слушается?
– Нет-нет. Разумеется, нет. Ничего подобного.
– А что же тогда?
Лицо у Каро кислое.
– На этой неделе кюре Рейно несколько раз приходил в школу, – уведомила она меня. –
Поговорить с детьми о Пасхе, объяснить значение этого религиозного праздника и так далее.
Я кивком дала понять, что внимательно слушаю. Жолин участливо улыбнулась мне.
– Видите ли, Анук… – опять смущенный взгляд на мою дочь, – не скажу, что это хули-
ганство, но она задает очень странные вопросы. – Жолин скривила губы в неодобрительной
усмешке и повторила: – Очень странные.
– Ну, моя дочь всегда отличалась пытливым умом, – беззаботно отвечала я. – Уверена, вы
и сами поощряете дух любознательности в ваших учениках. И потом, – съязвила я, – не хотите
же вы сказать, что бывают сферы, в которых мсье Рейно до того несведущ, что не способен
ответить на вопрос ребенка?
Глупо улыбаясь, Жолин заверила меня в обратном.
– Но своими вопросами она расстраивает остальных детей, мадам, – строго сказала она.
– Правда?
– Анук убеждает их, что Пасха на самом деле вовсе не христианский праздник и что Гос-
подь наш… – она помедлила в замешательстве, – что предание о воскресении Христа позаим-
ствовано из более древних сказаний о каком-то боге урожая. О каком-то божестве плодородия
языческих времен.
Она выдавила ледяной смешок.
– Да. – Я провела рукой по кудряшкам дочери. – Она у нас начитанная девочка, правда,
Нану?
– Я только спросила про Остару, – без тени смущения объяснила Анук. – Кюре Рейно
говорит, что в ее честь праздники давно не устраивают, а я сказала, что мы устраиваем.
Я прикрыла ладонью рот, пряча улыбку.
– Думаю, он просто не понял тебя, солнышко. Видимо, не стоит мучить его вопросами,
раз они его так огорчают.
– Они огорчают детей, мадам, – уточнила Жолин.
–  Вовсе нет,  – возразила Анук.  – Жанно говорит, надо на праздник развести костер,
зажечь красные и белые свечи и все такое. Жанно говорит…
– Жанно говорит слишком много, – перебила ее Каролина.
134
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Должно быть, весь в маму, – заметила я.


Жолин оскорбилась.
– Вы, я вижу, не очень-то обеспокоены, – сказала она, чуть приглушив свою улыбку.
– Не вижу причин, – невозмутимо отвечала я, пожимая плечами. – Если я вас правильно
поняла, моя дочь просто участвует в обсуждениях в классе.
– Есть темы, которые не подлежат обсуждению, – вспылила Каро, и на мгновение под
пастельным лоском я узрела в ней ее мать, властную и деспотичную. Я даже прониклась к ней
симпатией за то, что она проявила характер. – Некоторые вещи должно принимать на веру, и,
если бы ваш ребенок воспитывался по законам морали… – Она смущенно прикусила язык. –
Впрочем, я не собираюсь учить вас, как воспитывать вашего ребенка, – сухо закончила она.
– Это радует, – с улыбкой сказала я. – Мне бы не хотелось с вами ссориться.
Обе женщины смотрели на меня с обескураженной неприязнью.
– Вы уверены, что не хотите шоколаду?
Каро тоскливым взглядом скользнула по полкам с пралине, трюфелями, миндальным
печеньем, нугой, эклерами, вафлями в шоколаде, вишнями с ликером и засахаренным минда-
лем.
– Удивительно, как у вашего ребенка еще не сгнили зубы, – съязвила она.
Анук обнажила в улыбке оскорбительно здоровые зубы. Видимо, их белизна разозлила
Каро еще больше.
– Мы впустую тратим время, – холодно заметила она.
Я промолчала, Ру подавил смешок. На кухне у Жозефины играло радио, и несколько
секунд в зале слышалось только резонирующее от напольной плитки треньканье.
–  Пошли,  – скомандовала Каро. Жолин растерянно топталась на месте.  – Я сказала:
пошли! – Недовольно взмахнув рукой, Каро устремилась из шоколадной. Жолин засеменила
следом. – Не думайте, будто я не знаю, какую игру вы ведете, – злобно бросила Каро мне на
прощание.
Обе женщины вышли на улицу и, цокая каблучками по мостовой, зашагали через пло-
щадь к церкви.

Наутро мы нашли первую листовку. Скомканная, она лежала на тротуаре возле нашей
лавки. Жозефина подобрала ее, когда подметала у порога, и показала мне. Сложенный вдвое
листок печатного текста, фотокопия на розовой бумаге. Подписи нет, но стиль выдает автора.
Заголовок: ПАСХА И ВОЗВРАТ К ВЕРЕ.
Я быстро проглядела воззвание. В общем, вполне предсказуемо. Великий праздник и
самоочищение, грех, молитвы и радость покаяния. Мое внимание привлек отпечатанный жир-
ным шрифтом подзаголовок в середине.
НОВЫЕ ВОЗРОЖДЕНЦЫ

Надругательство над Святым Праздником


Всегда найдется Горстка людей, пытающихся Использовать Наши
Священные Традиции в Собственных Интересах. Индустрия поздравительных
открыток. Сеть супермаркетов. Но еще большее Зло представляют люди,
которые Стремятся Возродить Древние Обычаи, привлекая наших Детей
к участию в Языческих Обрядах, кои они называют Увеселительными
Мероприятиями. Слишком многие из нас не усматривают в том никакого
Вреда и относятся к подобным «забавам» с  неоправданной Терпимостью.
Иначе как объяснить, что наше общество согласилось на проведение
так называемого Праздника Шоколада возле нашей Церкви в Пасхальное
Воскресенье? Это Издевательство над священными устоями, которые
135
Д.  Харрис.  «Шоколад»

символизирует Пасха. Во имя ваших Невинных Детей мы настоятельно


призываем всех Бойкотировать этот так называемый Праздник и Подобные
Ему Торжества.

Символ Пасхи – Церковь, а не шоколад!


– Церковь, а не шоколад, – расхохоталась я. – Замечательный лозунг, ты не находишь?
Жозефина встревожилась.
– Не понимаю тебя, – промолвила она. – Ты будто совсем не переживаешь.
– А чего переживать-то? – Я пожала плечами. – Это же просто листовка. И я абсолютно
точно знаю, кто ее написал.
Она кивнула.
–  Каро.  – С чувством.  – Каро и Жолин. Это в их духе. Весь этот бред про невинных
детей. – Она презрительно фыркнула. – Но к ним прислушиваются, Вианн. Народ дважды поду-
мает, прежде чем пойти. Жолин – наша учительница, а Каро – член городского совета.
– Да? – Здесь, оказывается, и городской совет есть. Напыщенные фанатики и сплетники. –
Ну и что они могут сделать? Арестуют всех, что ли?
Жозефина качнула головой.
– Поль тоже член совета, – тихо сказала она.
– И что?
– Ты же знаешь, какой он. На все способен. – В голосе Жозефины отчаяние. Я заметила,
что в моменты потрясений она возвращается к старой привычке – большими пальцами впива-
ется в грудную клетку. – Он сумасшедший, ты же знаешь. Он же…
Она растерянно замолчала и стиснула кулаки. И опять – она будто хотела мне что-то
сообщить, будто ей известно что-то. Я коснулась ее руки, осторожно внедряясь в ее мысли, но
вновь не увидела ничего, кроме грязного серого дыма на фоне багрового неба.
Дым! Я сжала ее ладонь. Дым! Теперь я знала, что вижу, и различала детали: его лицо –
бледное расплывчатое пятно в темноте, нахальная торжествующая ухмылка. Жозефина молча
смотрела на меня, в глазах сгустилось понимание.
– Почему ты мне не сказала? – наконец спросила я.
– У тебя нет доказательств, – заявила она. – Я ничего не говорила.
– Этого и не требовалось. Поэтому ты боишься Ру? Из-за того, что сделал Поль?
Она вызывающе выпятила подбородок.
– Я его не боюсь.
– Но ты с ним и не общаешься. Даже в одной комнате с ним не остаешься. Никогда не
смотришь ему в глаза.
Жозефина скрестила руки на груди, словно говоря: я все сказала.
– Жозефина? – Я повернула ее лицо к себе, заставила посмотреть в упор. – Жозефина?
– Ну хорошо. – Глухо, угрюмо. – Да, я знала. Знала, что задумал Поль. И сказала ему, что
предупрежу их, если он попытается. Тогда он меня и ударил. – Она глянула на меня ядовито,
невыплаканные слезы кривили ее рот. – Да, я трусиха. – Голос громкий и бесформенный. –
Теперь ты знаешь, какая я. Ты смелая, а я – лгунья и трусиха. Я его не остановила. Могли
погибнуть люди. Ру, или Зезет, или ее ребенок. По моей вине! – Она судорожно втянула воз-
дух. – Не говори ему. Я этого не вынесу.
– Я ничего не скажу, – ласково произнесла я. – Ты сама ему расскажешь.
Она остервенело замотала головой.
– Нет. Нет. Я не могу.
– Успокойся, Жозефина, – увещевала я. – Ты ни в чем не виновата. Никто ведь не погиб,
верно?
– Я не могу. Не могу, – упрямо твердила она.
136
Д.  Харрис.  «Шоколад»

–  Руне такой, как Поль,  – убеждала я.  – Ты даже не представляешь, до чего ты и Ру


похожи.
– Я не знаю, что ему сказать. Пусть бы уезжал поскорей, – выпалила она, ломая руки. –
Забрал бы свои деньги и отправлялся отсюда.
– Ты этого не хочешь, – заметила я. – Да он и не уедет. – Я пересказала наш разговор с Ру
– что он хочет купить старое судно в Ажене и что Нарсисс предложил ему работу. – По крайней
мере, он заслуживает того, чтобы знать, кто виноват, – настаивала я. – Тогда он поймет, что
виновен один Мускат, и один Мускат здесь его и ненавидит. Ты же понимаешь, Жозефина. Ты
же представляешь, каково ему сейчас.
Она вздохнула.
– Не сегодня. Расскажу, но как-нибудь в другой раз, хорошо?
– В другой раз легче не будет, – предупредила я. – Хочешь, я пойду с тобой?
Она вытаращилась на меня.
– Скоро у него перерыв, – объяснила я. – Отнеси ему чашку шоколада.
Она молчала. Лицо бледное, взгляд пустой, опущенные руки тряслись. Я взяла из горки
на столе шоколадную конфету с орехами и сунула в ее приоткрытый рот.
– Придает смелости, – объяснила я и, отвернувшись, налила большую чашку шоколада. –
Не стой как истукан. Шуи.
Она непонятно булькнула, как будто прыснула от смеха. Я вручила ей чашку.
– Готова?
– Пожалуй, – с полным ртом ответила она. – Пойду попробую.

Я оставила их одних. Перечитала листовку. «Церковь, а не шоколад». Да, забавно. Нако-


нец-то у Черного Человека появилось чувство юмора.
На улице ветрено, однако тепло. Марод сверкает в солнечных лучах. Я медленно бреду к
Танну, наслаждаясь теплом, – солнце греет мне спину. Весна пришла внезапно, будто за камен-
ным утесом вдруг открылась взору широкая долина. В одночасье сады и газоны запестрели
нарциссами, ирисами, тюльпанами. Зацвели даже трущобы Марода, но здесь сады ударились
в буйную эксцентричность. На балконе дома у реки раскинула ветви бузина, крышу устилает
ковер из одуванчиков, на осыпающемся фасаде торчат головки фиалок. Некогда окультурен-
ные растения вернулись к дикости: между зонтиками болиголова пробиваются длинноногие
кустики герани; тут и там виднеются цветки выродившегося самосевного мака – всех оттен-
ков, от оранжевого до розовато-лилового, кроме его родного красного. Несколько солнечных
дней – и они уже пробудились ото сна, спрыснутые дождем, тянут головки к свету. Выдернешь
пригоршню этих якобы сорняков, и окажется, что вместе со щавелем и крестовником растут
шалфей, ирисы, гвоздики и лаванда. Я долго бродила у реки, чтобы Жозефина и Ру успели
уладить свои разногласия, а потом медленно, окольными путями, зашагала домой – поднялась
по переулку Революционного Братства, прошла по улице Поэтов, окаймленной темными, глу-
хими стенами почти без окон, где лишь изредка попадались веревки с бельем между балко-
нами да с какого-нибудь карниза свисали зеленые гирлянды вьюнков.
Они сидели вдвоем в зале, а на прилавке между ними – ополовиненный кувшин шоко-
лада. Жозефина заплаканная, но почти счастливая – сразу видно, что сбросила тяжесть с души.
Ру хохочет над тем, что она сказала. Он так редко смеется – его смех экзотичен, непривычно
режет слух. Они отличная пара, отмечаю я, на какой-то миг почти позавидовав.

Позже, когда Жозефина отправилась за покупками, я спросила у Ру, как прошел разго-
вор. О Жозефине он отзывался очень осторожно, но глаза его сияли, будто в них пряталась
улыбка. Муската, как выяснилось, он подозревал и без ее признания.

137
Д.  Харрис.  «Шоколад»

– Она молодец, что ушла от этого ублюдка, – словно мимоходом ядовито сказал Ру. – Он
такое творил… – Он вдруг смешался, отвернулся, без причины отодвинул чашку, придвинул
обратно. – Такой человек не заслуживает жены, – пробормотал он.
– Что будешь делать? – спросила я.
– А что тут сделаешь? – прозаично заметил Ру, пожимая плечами. – Мускат будет все
отрицать. Полиции плевать с высокой башни. Да я бы предпочел полицию и не вмешивать.
Он не продолжал. Очевидно, некоторые факты его биографии лучше не ворошить.
Как бы то ни было, с той поры Жозефина перестала чураться Ру, приносила ему шоколад
и печенье, когда он делал перерыв в работе, и я часто слышала, как они смеются. Рассеянный
испуг больше не появлялся в ее лице. Я заметила, что она стала тщательнее одеваться. Сегодня
утром даже объявила, что заберет свои вещи из кафе.
– Давай схожу с тобой, – предложила я.
Жозефина мотнула головой.
– Сама управлюсь. – Вид у нее счастливый, она в восторге от собственного решения. – К
тому же если я не посмотрю в глаза Полю… – Она умолкла и смущенно потупилась. – Просто
я подумала, что нужно сходить, вот и все. – В ее раскрасневшемся лице непреклонность. – У
меня там книги, одежда… Я хочу их забрать, пока Поль не выкинул.
Я кивнула.
– Когда пойдешь?
– В воскресенье, – не колеблясь ответила она. – Он будет в церкви. Если повезет, вообще
с ним не встречусь. Я ведь ненадолго. Туда и обратно.
Я пристально посмотрела на нее.
– Ты уверена, что тебе не нужны провожатые?
Жозефина качнула головой.
– Это как-то неправильно будет.
Ее чопорность вызвала у меня улыбку, но я поняла, что она имела в виду. Это его терри-
тория – их территория, – и там повсюду неизгладимые следы их брака. Мне там не место.
– Ничего со мной не случится, – улыбнулась она. – Я знаю, как с ним обходиться, Вианн.
Раньше же получалось.
– Надеюсь, до этого не дойдет.
–  Не дойдет.  – Как ни поразительно, она взяла меня за руку, будто успокаивая мои
страхи. – Обещаю.

138
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
33
 
23 марта
Вербное воскресенье
Колокольный звон глухо разбивается о беленые стены жилых домов и лавок. Резонируют
даже булыжники мостовой, гудят монотонно под подошвами моих ботинок. Нарсисс принес
rameaux – скрещенные веточки; я раздам их прихожанам в конце богослужения. Прихожане
будут их хранить всю Страстную неделю – кто на груди, кто на каминных полках, кто у кровати.
И тебе, père, я тоже принесу веточку. И свечу зажгу у постели. Не вижу причин лишать тебя
праздника. Медсестры и сиделки смотрят на меня с плохо скрываемой иронией. Только ува-
жение к моей сутане и страх не дают им зубоскалить в открытую. Их нарумяненные кукольные
лица едва не лопаются от затаенного смеха, девчачьи голоса то и дело взмывают в коридоре,
но далеко, и в больнице такая акустика, что я с трудом разбираю слова: «Думает, он его слы-
шит… ага… думает, он очнется… нет, в самом деле?., ну и ну!., беседует с ним… я как-то
слышала… молился… хи-хи-хи-хи-хи!» Хихикают, точно школьницы, и смех рассыпанными
бусинами скачет по плитам.
Разумеется, мне в лицо они смеяться не рискуют. Они словно монашки – в белых халатах,
волосы убраны под накрахмаленные шапочки, глаза опущены. Монастырские воспитанницы,
вызубрили формулы почтения – «oui, mon père; non, mon père», – a в душе забавляются. Мои
прихожане равно лицемерны – косятся дерзко во время богослужения, а после с неприличной
поспешностью устремляются в шоколадную. Но сегодня они дисциплинированны как никогда.
Приветствуют меня уважительно, почти в страхе. Нарсисс извиняется за то, что его rameaux –
не настоящая верба, а скрученные и сплетенные под вербу веточки можжевельника.
– Это растение не нашей полосы, père, – ворчит он. – Плохо у нас приживается. Не выдер-
живает морозов.
Я по-отечески хлопаю его по плечу.
– Не тревожься, mon fils. – Заблудшие овечки возвращаются в лоно церкви, и оттого я
сегодня милостив, благодушен и снисходителен. – Не волнуйся.
Каролина Клермон обеими руками в перчатках тискает мою ладонь.
– Восхитительная проповедь, – мурлычет она. – Чудесная.
Жорж поддакивает. Люк, угрюмый и замкнутый, стоит подле. За ним – чета Дру с сыном.
Тот в своей матроске прямо сущий ангел – застенчивый, стыдливый. Среди прихожан, поки-
дающих церковь, я почему-то не вижу Муската, но, думаю, он где-то в толпе.
Каролина Клермон одаривает меня лукавой улыбкой.
– Все идет, как мы и задумали, – с удовлетворением докладывает она. – Мы собрали сто
с лишним подписей против этого…
– Праздника шоколада, – перебиваю я ее тихо, недовольно.
Здесь слишком многолюдно, чтобы обсуждать столь щепетильные вопросы. Она не пони-
мает намека.
– Ну конечно! – возбужденно восклицает она. – Мы распространили двести листовок.
Собрали подписи у половины населения Ланскне. Обошли все дома…  – Она запинается и
скрупулезно прибавляет: – Ну, почти все. – И ухмыляется: – За некоторым очевидным исклю-
чением.
– Ясно, – ледяным тоном отвечаю я. – Давайте все же обсудим это как-нибудь в другой
раз.
Наконец-то она замечает мое недовольство. Краснеет.
– Разумеется, père.

139
Д.  Харрис.  «Шоколад»

Она, безусловно, права. Их агитация принесла свои плоды. Уже несколько дней поку-
патели в шоколадной – редкость. В конце концов, в таком маленьком городке, как Ланскне,
неодобрение городского совета, как и молчаливое порицание церкви,  – далеко не пустяки.
Покупать, шиковать, объедаться под пристальным осуждающим взором… Тут мужества тре-
буется побольше, бунтарский дух нужен помощнее, чем приписывает нашему народу Роше. Да
и вообще, сколько она здесь живет? Заблудшая овца всегда возвращается в стадо, père. Пови-
нуясь инстинкту. Роше в их жизни – минутное развлечение, не более того. В конечном итоге
они неизменно возвращаются к привычному. Я не обманываюсь на их счет. Ими движут не
искреннее раскаяние или духовность – овцы не рассуждают, – а заложенные с пеленок здоро-
вые инстинкты. Где бы ни блуждали они умами, ноги сами несут их домой. На меня накатывает
безграничная любовь к ним, к моей пастве, к моим несмышленым детям. Я хочу пожимать им
руки, касаться их теплой глупой плоти, упиваться их благоговением и доверием.
Я ведь об этом и молился, père? Этот урок мне и суждено было познать? И вновь я взгля-
дом ищу в толпе Муската. Он всегда ходит в церковь по воскресеньям, а сегодня воскресе-
нье особенное, он не мог пропустить… Однако толпа редеет, а я по-прежнему его не вижу.
И на причастие он не явился. Не мог же он уйти, не переговорив со мной. Наверное, ждет
меня внутри, убеждаю я себя. Он очень расстроен из-за жены. Возможно, нуждается в новых
наставлениях.
Груда веточек возле меня уменьшается. Каждую я окунаю в святую воду, шепчу бла-
гословения, всякого беру за руку. Люк Клермон отдергивает руку, что-то сердито бормочет
себе под нос. Мать вяло его упрекает, посылая мне заискивающую улыбку поверх склоненных
голов. Муската не видать. Я оглядываю церковь. Пусто. Лишь у алтаря несколько стариков
преклонили колена, да святой Франциск у входа, обескураживающе радостный для святого, в
окружении гипсовых голубей. Улыбается, точно псих или пьяница. Божьему человеку такая
улыбка совсем не к лицу. Во мне ворочается раздражение. И кто додумался поставить эту ста-
тую так близко к воротам? Я бы предпочел, чтобы тезка мой был величавее и внушительнее.
А этот нескладный ухмыляющийся дурень словно издевается надо мной. Вытянул одну руку
не понять зачем – то ли благословляет, то ли еще что, а другой прижимает гипсового голубя
к круглому брюху, словно грезит о пироге из голубятинки. Я пытаюсь вспомнить, где стоял
святой Франциск до того, как мы покинули Ланскне, père. Здесь же у входа, или его потом
передвинули – быть может, завистники желали высмеять меня? Святому Иерониму, в честь
которого построен храм, место отведено куда скромнее. Он едва заметен в темной нише, а у
него за спиной – выполненное маслом почерневшее полотно. Старый мрамор, из которого свя-
той Иероним высечен, пожелтел от дыма тысяч свечей. Святой Франциск, напротив, не теряет
молочной белизны, хоть и крошится от сырости, осыпается в блаженном безразличии к своему
коллеге, что наблюдает за ним с молчаливым неодобрением. Пожалуй, при первой же возмож-
ности следует переставить его на более подходящее место.
Муската в церкви нет. Я даже заглянул в сад – может, он ждет меня там, хотя что-то
не верится. И в саду его не оказалось. Наверное, заболел, решил я. Только серьезная болезнь
может помешать ревностному прихожанину прийти на богослужение в Вербное воскресенье.
Я переоделся в ризнице, сменив церемониальное облачение на повседневную сутану, убрал
под замок потир и ритуальное серебро. В твое время, père, подобные меры предосторожности
были ни к чему, но в нынешнюю смутную пору никому нельзя доверять. Бродяги и цыгане, как,
впрочем, и кое-кто из наших горожан, ради звонкой монеты не убоятся и вечного проклятия.
Быстрым шагом я направился к Мароду. Последнюю неделю Мускат избегает общения, и
я встречаю его только мимоходом. Вид у него нездоровый: лицо одутловатое, плечи опущены,
как у озлобленного кающегося грешника, глаза прячутся под вспухшими веками. Теперь мало
кто наведывается в его кафе – возможно, людей отпугивают его изможденный облик и вспыль-
чивый нрав. В пятницу я сам к нему пришел. Бар почти пуст, с уходом Жозефины пол ни разу
140
Д.  Харрис.  «Шоколад»

не подметали, под ногами валяются окурки и фантики, на столах – пустые стаканы, на вит-
рине под стеклом – несколько жалких бутербродов и сморщенный кусок чего-то красноватого,
должно быть пиццы. Рядом, под грязной пивной кружкой, стопка листовок Каролины. Сквозь
зловоние «Голуаза» пробивается смрад блевотины и плесени.
Мускат был пьян.
– А, это вы. – Тон у него мрачный, почти агрессивный. – Пришли сказать, чтобы я под-
ставил другую щеку, так, что ли? – Он затянулся зажатой между зубами обслюнявленной сига-
ретой. – Что ж, радуйтесь. Уж сколько дней близко к этой сучке не подхожу.
Я покачал головой.
– Не ожесточайся.
– У себя в кафе что хочу, то и делаю, – воинственно пробубнил Мускат. – Это ведь мой
бар, верно, père? Надеюсь, вы не собираетесь и мое заведение преподнести ей на тарелочке?
Я сказал ему, что мне понятны его чувства. Он сделал очередную затяжку и, смеясь,
кашлянул мне в лицо пивным перегаром.
– Это хорошо, père. – Изо рта его горячо воняет, как из звериной пасти. – Очень хорошо.
Конечно, понятны. Как же не понятны? Свои-то яйца вы церкви пожертвовали. А теперь
хотите, чтобы и я свои отдал.
– Ты пьян, Мускат, – рассердился я.
– Чертовски верно подмечено, – прорычал он. – Как вы все замечаете! – Он взмахнул
сигаретой. – Вот, пусть пришла бы полюбовалась, во что превратилось кафе из-за нее. Для
полного счастья. Радуется, что погубила меня… – Пьяно жалея себя, Мускат едва не плакал. –
Разрушила наш брак, выставила меня на всеобщее посмешище… – Он хрюкнул – то ли всхлип-
нул, то ли отрыгнул. – Разбила мне сердце, будь оно проклято!
Тыльной стороной ладони он размазал по лицу сопли и продолжал, понизив голос:
– Не думайте, будто я не знаю, что происходит. Прекрасно понимаю, что задумала эта
стерва со своими сволочными друзьями.
Он вновь перешел на крик, и я, смущенно оглядевшись, увидел, что немногочисленные
посетители – трое или четверо – с любопытством таращатся на него. Я предостерегающе сжал
плечо Муската.
– Не теряй надежды, Мускат, – стал уговаривать я, заставляя себя не отшатываться в
отвращении. – Это не лучший способ ее вернуть. Многие супруги переживают минуты сомне-
ния, но…
– Сомнения? – фыркнул он. – Вот что я вам скажу, père. Дайте мне пять минут наедине
с этой сучкой, и я навсегда избавлю ее от сомнений. Она вновь станет моей, даже не сомне-
вайтесь.
Он нес злобную тарабарщину и при этом склабился, точно акула, – слов почти не разо-
брать. Не обращая внимания на изумленных посетителей, я схватил его за плечи.
– Только посмей, – отчеканил я ему в лицо, надеясь таким образом хоть немного его
образумить. – Если хочешь вернуть жену, веди себя благоразумно и корректно, Мускат. И ни
к той ни к другой близко не подходи! Ясно?
Я продолжал крепко держать его за плечи. Мускат вырывался, бормоча непристойности.
– Предупреждаю тебя, Мускат, – заявил я. – Я много безобразий тебе спускал, но такого
– хулиганского – поведения не потерплю. Ясно?
Он что-то буркнул – то ли извинился, то ли пригрозил, точно сказать не могу. Тогда мне
показалось, что он произнес: «Я сожалею», но теперь, поразмыслив и вспомнив, как зловеще
за пеленой пьяных слез блестели его глаза, я не исключаю, что на самом деле он пробубнил:
«Вы пожалеете». «Пожалеете». Интересно, кому придется пожалеть? И о чем?
По дороге в Марод мною вновь овладели сомнения. Торопливо спускаясь по холму, я
раздумывал, не ошибся ли. Способен ли Мускат на самоубийство? Может, я в своем стрем-
141
Д.  Харрис.  «Шоколад»

лении предотвратить дальнейшие неприятности упустил главное, не заметил, что человек на


грани отчаяния? Вот я у кафе «Республика». Оно закрыто, но снаружи собралась небольшая
толпа. Все смотрят на окно второго этажа. Среди собравшихся – Каро Клермон и Жолин Дру.
Здесь же Дюплесси, щуплый почтенный мужчина в фетровой шляпе; новый питомец скачет
у его ног. Гул толпы перекрывает чей-то голос – выше и пронзительнее. То громче, то тише
произносит слова, фразы, крик…
– Père, – срывающимся голосом говорит Каро.
На щеках румянец, глаза широко распахнуты, как у замерших в вечном экстазе красоток
с глянцевых обложек журналов – из тех, которым в магазинах отводят самые верхние полки.
При этой мысли я невольно краснею.
– Что здесь происходит? – строго спрашиваю я. – Что-то с Мускатом?
– С Жозефиной, – взволнованно докладывает Каро. – Он загнал ее в комнату наверху,
père, и она там кричит.
Не успела она договорить, как раздался новый взрыв шума – вопли, брань, что-то падает
и грохочет. Из окна на мостовую посыпались обломки. Вновь оглушительный женский визг, от
которого едва не лопаются стекла – не страх, впрочем, но дикая и простая ярость. Затем оче-
редной разрыв домашней шрапнели. Летят книги, коврики, пластинки, каминные украшения
– стандартные боеприпасы для выяснения семейных отношений.
– Мускат? – кричу я в окно. – Ты меня слышишь? Мускат!
В воздухе со свистом проносится пустая птичья клетка.
– Мускат!
Мой зов остается безответным. Какофония в доме нечеловеческая, словно там воюют
тролль и гарпия. Я в растерянности. Мир словно отодвинулся глубоко в тень, отгородившись
от света непреодолимой бездной. Открою дверь – и что увижу?
На одно жуткое мгновение я во власти давнего воспоминания. Мне снова тринадцать, я
открываю дверь в старый церковный придел, который многие и поныне называют канцелярией,
из унылого полумрака главного помещения храма – в сумрак еще гуще. Мои ноги беззвучно
ступают по гладкому паркету, а в ушах бьется и стонет незримый монстр. Открываю дверь – в
горле колотится застрявшее сердце, кулаки сжаты, глаза вытаращены – и вижу на полу бледный
силуэт выгибающегося чудовища. Его очертания, почему-то раздвоенные, смутно напоминают
кого-то. Ко мне оборачиваются два лица, застывшие в гневе-ужасе-смятении…
Maman! Père!
Это абсурд, я знаю. Связи никакой нет и быть не может.
И все же, глядя на влажное взволнованное лицо Каро Клермон, я почти уверен, что она,
как и я, охвачена эротическим возбуждением насилия, буйства власти, когда спичка вспыхи-
вает, удар достигает цели, с ревом вспыхивает бензин…
Я холодею, кожа на висках натягивается, как барабан, но причиной тому – не только
твое предательство, père. До той минуты понятие греха, греха плоти, существовало для меня
как некая омерзительная абстракция, нечто вроде скотоложства. Но искать в похоти удоволь-
ствие… вот что непостижимо. И тем не менее вы с матерью… оба распаленные, разгорячен-
ные, лоснитесь от пота, извиваясь, механически двигаясь друг на друге, словно поршни запу-
щенной машины… нет, не совсем обнаженные – полураздетые – и оттого еще непристойнее:
расстегнутая блузка, скомканная юбка, задранная сутана… Я вознегодовал не при виде отча-
сти оголенных тел, ибо на представшее моему взору похабное зрелище я смотрел с отчужден-
ным брезгливым равнодушием. Но ведь не далее как две недели назад я скомпрометировал
себя, ради тебя замарал свою душу, père… скользкая бутылка бензина в руке, волнение соб-
ственной праведной мощи, ликование при виде взлетевшего горючего сосуда, что воспламенил
палубу убогого плавучего дома, яркий шипящий гребень всепожирающего огня, треск сухой
парусины, хруст дерева, облизываемого сладострастными языками… Поговаривали, что это
142
Д.  Харрис.  «Шоколад»

был поджог, но никто не заподозрил тихого послушного мальчика Рейно. Это мог сделать кто
угодно, только не бледноликий Франсис, который поет в церковном хоре и исправно посещает
богослужения. Кто угодно, только не юный Франсис, даже окна ни разу не разбивший. Подо-
зревали Мускатов. Старшего Муската и его несносного сына. Какое-то время их сторонились,
неприязненно шептались за их спинами. Решили, что на сей раз они зашли слишком далеко.
Но те упорно отрицали свою вину, а доказательств ни у кого не было. Да и пострадавшие не из
местных. Никто не усмотрел связи между поджогом и переменами в семье Рейно – разводом
родителей и отъездом мальчика в элитную школу на севере… Я совершил это ради тебя, père.
Из любви к тебе. Горящее судно на пересохшем мелководье озаряет бурую ночь, люди бегут,
кричат, барахтаются на запекшихся берегах обмелевшего Танна, кто-то черпает ведрами со
дна остатки вязкой жижи в тщетной попытке потушить горящий плавучий дом, а я в жгучей
радости жду за кустами с пересохшим ртом.
Откуда мне было знать, что на том судне спали люди, убеждаю я себя. Погруженные в
глубокое пьяное забытье, они не очнулись, даже когда вокруг заревел огонь. Потом они мне
часто снились – обугленные, друг в друга вплавленные тела, абсолютные любовники… Долгие
месяцы я кричал по ночам, представляя, как они с мольбой тянут ко мне руки, побелевшими
губами выдувают пепел, шепча мое имя.
Но ты отпустил мне мой грех, père. Погибшие в огне – всего лишь пьяница и его шлюха,
сказал ты мне. Никчемные обломки на вонючей реке. За их жизни я расплатился, прочтя два-
дцать раз «Отче наш» и  столько же раз «Аве Мария». Воры, осквернявшие нашу церковь,
оскорблявшие нашего священника, большего не заслуживают. А я молод, меня ждет блестя-
щее будущее, и мои любящие родители ужасно опечалятся, очень расстроятся, если узнают…
И потом, доказывал ты, это вполне мог быть несчастный случай. Как знать, сказал ты. На все
воля Божья.
Я поверил. Или сделал вид. И до сих пор благодарен.

Кто-то трогает меня за плечо. Я испуганно вздрагиваю. Очнувшись от давних воспоми-


наний, не сразу соображаю, где нахожусь.
Рядом стоит Арманда, ее умные черные глаза сверлят меня. С ней Дюплесси.
– Ты собираешься что-нибудь предпринять, Франсис? Или будешь ждать, пока этот боров
Мускат ее убьет? – сердито спрашивает Арманда.
Одной клешней она сжимает трость, другой, как ведьма, тычет в запертую дверь.
– Я не… – Я не узнаю свой голос, вдруг ставший по-детски жалким и писклявым. – Я
не вправе вмеш…
– Чепуха! – Она бьет меня тростью по рукам. – Я намерена это прекратить, Франсис. Ты
идешь со мной или так и будешь тут торчать целый день?
Не дожидаясь ответа, она проталкивается к двери кафе.
– Там закрыто, – пищу я.
Арманда пожимает плечами, набалдашником трости выбивает стекло на одной створке.
– Ключ в замке, – рявкает она. – Поверни его, Гийом, я не дотянусь.
Дверь распахивается. Следом за Армандой я тащусь наверх. Крики и звон стекла гром-
ким эхом отзываются в лестничном пролете. Мускат стоит в дверях на верхнем этаже – грузная
фигура перегораживает половину площадки. Комната забаррикадирована изнутри; из щели
между дверной панелью и косяком сочится узкий луч света. На моих глазах Мускат вновь
бросается на заблокированную дверь. Что-то с треском опрокидывается, и он, удовлетворенно
рыча, протискивается в комнату.
Женский вопль.
Она прижимается спиной к дальней стене. У двери громоздится мебель – туалетный сто-
лик, шкаф, стулья, но Мускату все же удается пробраться через баррикаду. Тяжелую железную
143
Д.  Харрис.  «Шоколад»

кровать она сдвинуть не смогла, но матрас использует вместо щита, нагибаясь к горке снаря-
дов. Да ведь она выдерживала его натиск всю службу, изумляюсь я. Везде следы борьбы: раз-
битое стекло на лестнице, зарубины на косяке – пытались вскрыть запертую дверь спальни,
журнальный столик, которым Мускат эту дверь таранил. Он поворачивается ко мне: на лице
– отметины ее ногтей. Рубашка на Мускате разорвана, нос вспух, на виске кровоточит дуга
ссадины. На лестнице тоже кровь – капля, размазанное пятно, ручеек. На двери – отпечатки
окровавленных ладоней.
– Мускат! – верещу я. Голос мой дрожит. – Мускат!
Он оборачивается. Взгляд тупой, глаза – точно игольные уколы в тесте. Арманда – дрях-
лый головорез в юбке – держит перед собой трость, словно меч. Стоя подле меня, она окликает
Жозефину:
– Ты там цела, дорогая?
– Уберите его отсюда! Скажите, пусть убирается прочь!
Мускат показывает мне окровавленные руки. Вид у него разъяренный и в то же время
растерянный, изможденный, как у ребенка, затесавшегося в драку взрослых парней.
– Видите, père? – скулит он. – Я же вас предупреждал. Видите?
Арманда проталкивается мимо меня.
– Зря стараешься, Мускат. – Ее голос, в отличие от моего, звучен и силен; я вынужден
напомнить себе, что она старая и больная женщина. – Ты уже ничего не изменишь. Кончай
дебоширить и выпусти ее.
Мускат в нее плюет и очень удивляется, когда Арманда с быстротой и точностью кобры
незамедлительно отвечает ему тем же. Он отирает лицо и ревет:
– Ах ты, старая…
Гийом шагает вперед, нелепо загораживая ее собой. Его пес заливается оглушительным
лаем. Арманда, смеясь, огибает своих защитников.
– Не пытайся запугать меня, Поль-Мари! – гаркает она. – Я помню тебя совсем сопляком,
когда ты прятался в Мароде от своего пьяного папаши. С тех пор ты мало изменился. Поздо-
ровел только и обезобразился. Прочь с дороги!
Ошеломленный ее натиском, Мускат отступает. С мольбой глядит на меня.
– Père. Скажите ей. – Глаза у него красные, будто он тер их солью. – Вы же понимаете,
о чем я, верно?
Я притворяюсь, будто не слышу. Между нами, между этим человеком и мной, нет
ничего общего. Даже сравнивать нельзя. В нос мне бьет его мерзкий запах – зловоние грязной
рубашки, пивной перегар. Мускат берет меня за руку.
– Вы же понимаете, père, – в отчаянии повторяет он. – Я ведь помог вам с цыганами.
Помните? Я же вам помог.
Может, Арманда и теряет зрение, но, черт бы ее побрал, видит все. Все. Ее взгляд при-
гвождает меня.
– Правда? – Она вульгарно хмыкает. – Два сапога пара, а, кюре?
– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сердито отвечаю я. – Ты пьян как свинья.
– Но, père… – Краснея и гримасничая от натуги, он силится подобрать слова. – Père, вы
же сами сказали…
– Я ничего не говорил, – с каменным лицом возражаю я.
Он вновь открывает рот, как несчастная рыба на обнажившемся берегу Танна после
отлива в летнюю пору.
– Ничего!
Арманда и Гийом уводят Жозефину, старческие руки поддерживают ее за плечи. Она
бросает на меня удивительно ясный, почти пугающий взгляд. Ее лицо в грязных подтеках,
ладони в крови, но в эту минуту она красива, она волнует. Ее глаза будто пронизывают меня
144
Д.  Харрис.  «Шоколад»

насквозь. Я пытаюсь оправдаться, хочу ей сказать, что я не такой, как он, что я – священник,
не мужчина, другая порода, но и сам понимаю, что мысль нелепа, фактически ересь.
Наконец они уходят, и я остаюсь наедине с Мускатом. Он душит меня в горячих объ-
ятиях, слезами обжигая мне шею. В первую секунду я теряюсь, вместе с ним погружаясь в
жижу собственных далеких воспоминаний. Затем пытаюсь высвободиться из его тисков. Пона-
чалу вырываюсь мягко, потом отбиваюсь, в нарастающем исступлении колотя по его дряблому
животу ладонями, кулаками, локтями… Он о чем-то умоляет меня, а я, заглушая его мольбы,
визжу не своим голосом:
– Оставь меня, негодяй, ты все испортил, ты…
«Франсис, прости, я…»
– Père…
– Все испортил… все… убирайся!
Кряхтя от напряжения, я с горем пополам сбрасываю с себя его мясистые потные руки и,
охваченный бурной радостью – наконец-то свободен! – мчусь вниз по лестнице, подворачивая
лодыжку на сбившемся коврике. Его глупые стенания и вопли несутся мне вслед, будто плач
брошенного ребенка…
Позже, как и следовало, я побеседовал с Каро и Жоржем. С Мускатом я разговаривать
не намерен. К тому же ходят слухи, что он уже покинул город – запихнул все, что мог, в свой
старенький автомобиль и уехал. Кафе закрыто. Только разбитое стекло в двери напоминает
о том, что произошло утром. С наступлением ночи я пришел туда и долго стоял под окном.
Над Мародом простиралось холодное небо цвета зеленоватой сепии, лишь на горизонте един-
ственный молочный мазок. Река была темна и безмолвна.
Каро я сказал, что церковь не поддержит ее кампанию против праздника шоколада. Я
тоже не поддержу. Она что, не понимает? Своим поступком Мускат дискредитировал весь
городской совет. На этот раз он слишком распоясался, наделал слишком много шуму. Видели
бы они его красное, обезображенное ненавистью и безумием лицо. Одно дело просто знать –
знать втайне, – что мужчина бьет жену. Но когда воочию видишь это зверство… Нет. Такого
позора он не переживет. Каро уже заявляет всем, что она давно его раскусила, давно распо-
знала его истинную натуру. «Надо же, бедняжка, так обмануться в человеке!» Оправдывается
как может, стараясь отмежеваться. Я тоже. Мы слишком тесно с ним общались, говорю я ей.
Использовали его в своих целях, когда возникала необходимость. Отныне следует держаться
от него подальше. Чтобы не скомпрометировать себя. Про другое происшествие, с речными
цыганами, я умолчал, но оно тоже нейдет из головы. Арманда что-то подозревает. И, заточив
на меня зуб, вполне способна поделиться подозрениями со всем городом. И тогда всплывет
тот – давний – случай, о котором никто уже не помнит. Кроме нее… Нет. Я беспомощен. Хуже
того, теперь я должен примириться с праздником шоколада. Иначе пойдут толки, и как знать,
чем все это кончится. Завтра я вынужден проповедовать терпимость, дабы изменить настрой,
повернуть вспять волну, которую поднял. Оставшиеся листовки я сожгу. Плакаты, кои пола-
галось распространить от Ланскне до Монтобана, тоже уничтожу. У меня разрывается сердце,
père, но выхода нет. Скандал меня погубит.
Начинается Страстная неделя. Всего неделя до ее праздника. Она победила, père. Побе-
дила. Теперь нас спасет только чудо.

145
Д.  Харрис.  «Шоколад»

 
34
 
26 марта, среда
От Муската по-прежнему ни слуху ни духу. Жозефина почти весь понедельник просидела
в «Миндале», но вчера утром решила вернуться в кафе. На этот раз с ней пошел Ру, но в
кафе никого, царит полный хаос. Очевидно, слухи не обманули. Мускат уехал. Ру, доделав
спальню Анук на чердаке, уже начал приводить в порядок кафе. Врезал новые замки, содрал
старый линолеум с пола и грязные занавески с окон. Немного потрудиться, утверждает он, –
побелить шершавые стены, подкрасить и покрыть лаком поцарапанную мебель, все вымыть с
мылом, – и кафе светло и гостеприимно засияет. Ру вызвался сделать ремонт бесплатно, но
Жозефина и слышать не желает. Мускат, разумеется, опустошил их семейную копилку, но у
нее есть свои небольшие сбережения, а новое кафе, она уверена, будет приносить неплохой
доход. Выцветшую вывеску «Кафе "Республика"», прибитую над входом тридцать пять лет
назад, сменила другая, сделанная на лесопилке Клермона, от руки на ней написано: «Кафе"
Марод"». Еще над дверью появился полосатый красно-белый навес – близнец моего. Внезапно
потеплело, и в железных ящиках герань Нарсисса стремительно разрослась, расцвела, украшая
алыми бутонами окна и стены. Арманда любуется кафе Жозефины из своего сада у подножия
холма.
– Она умница, – грубовато говорит мне старушка. – Теперь прекрасно заживет без своего
алкаша.
Ру временно переселился в одну из свободных комнат кафе,