Вы находитесь на странице: 1из 4

2.

САЛОННАЯ ЖИЗНЬ
Восторгов немало поломал голову — под каким соусом подавать Распутина в свете?
Быть юродствующим во Христе, славильщиком бога — нельзя, ибо таких придурней уже
полным_полна коробушка. Быть прилизанным и робким «сыном народа», взыскующим у
господ истины, — тоже нежелательно, ибо в этом случае не Распутина будут слушать, а он
сам обязан внимать с разинутым ртом. Восторгов же, ради предбудущих выгод своей карь_
еры, ставил на Гришку многое и текущих расходов не жалел. Из кошелька выдернул две
«катеринки», велел их в Покровское отправить. Пичкал Распутина лекциями, совал ему
для прочтения свои брошюрки. Тот мусолил страницы, читал по складам, докладывая:
— От энтелева до сентелева… всю чекалдыкнул.
— А что_нибудь ты понял?
— Не!
Наконец главное решение было принято.
— Вот что, Гришуня, — объявил Восторгов однажды. — Тебе надо быть таким козы_
рем, какой есть, и больше не мудрить. Сила твоя в хамстве твоем. Не притворяйся. А само_
бытность всегда блюди!
У подъезда дома их уже поджидал рысак под попоной.
— Едем к княгине Кантакузиной, графине Сперанской.
Распутин уселся в пролетку, скромно подобрал ноги.
— А к какой сначала? К графине или к княгине?
— Серость! Одна тетка, но фамилия у нее двойная…
Распутин уразумел: сила его в городе — сила первого на деревне. Пускай господа во
фраках не сморкаются в скатерть, а ему можно. Правда, поначалу никак не удавалось об_
рести верную тональность речи в общении с господами. Гришка чаще отмалчивался, чут_
ко слушая других, а если ронял слова, то они были увесисты, осторожны. Восторгов, от_
личный дрессировщик, тщательно оберегал его природную неотесанность, критиковал
после визитов:
— Ох, не понравился ты мне сей день! Колода гнилая в лесу, и та живее тебя… Зачем
умничаешь? Треснул бы ты княгинюшку под ее двойную фамилию, чтобы она волчком
закружилась, стерва. Разве такую язву проймешь словом божиим? И не старайся.
Гришка запускал пальцы в бороду, соглашался:
— Это уж так. Баба есть баба, хоть ты ее в сахар или в навоз сажай… Оно верно — тута
еще не все у нас продумано.
Кажется, не сговариваясь, они уже составили единый альянс, и оба мерзавца работали
друг на друга, как шестеренки в одной машине. Скоро в московских салонах заговорили о
Распутине, а стареющая львица Нарышкина первой и оценила его.
— Этот ле_мюжик весьма забавен. Говорите, что он от святости? Вряд ли, голубушка.
В двадцатом веке какие же праведники? Но зато какая сочная грязь у него под ногтями…
Каюсь, что от глаз его не оторваться мне. О_о_о, и еще… еще аромат!
Не удивительно, что после Ралле с Брокаром, после Коти с Убиганом запах нечистого
тела может показаться новым сортом духов последней моды. Парфюмерами уже издавна
примечено на опыте, что самое тончайшее благовоние ближе всего соприкасается с на_
стоящим зловонием. Тем временем Восторгов подарил Гришке тетрадку, карандашик и
перочинный ножичек в нарядном футляре. Зная, что малограмотные люди лучше пости_
гают смысл, если записывают сказанное, протоиерей внушал ему: «Пиши, Гришуня, пусть
и коряво, но ты пиши…» При этом он усиленно прививал ему свои кромешные взгляды.
А перочинный ножичек до того полюбился Распутину, что он с ним более не расставался,
нося его в кармане штанов, и скоро этому ножичку предстоит сыграть свою роль…
Московская тренировка закончилась!
— Поехали дальше, — объявил Восторгов.
На вокзале он взгромоздил на Распутина, как на ишака, два громадных фибровых че_
модана со своим барахлом; вспотевший Гришка усердно, весь в кислом мыле, тащил их
через толпу, боясь потерять попа, ловко шнырявшего средь публики. Громыхая кладью,
Распутин вперся в вагон и даже ошалел: всюду зеркала, диваны под плюшем, а в отдель_
ной кабине — раковина с унитазом, все фаянсовое, сверкает стеклом и никелем.

1
— Вот это горшок! — поразился Гришка. — И до чего ж чистый. Эх, на деревню б
такой: Парашка моя в нем бы тесто месила.
— Привыкай к первому классу, — подмигнул Восторгов. — Закинь чемоданчики на
верхнюю полочку… так! Теперь пальтишко мое повесь… так! Не хочу я рук пачкать — сни_
ми галошики с меня… молодец. Поставь их в уголочек… так. Садись. Поехали!
Брякнул третий звонок, и состав потянуло в столицу империи, тяжело и медленно, словно
тонущий корабль в мрачную бездну. А в соседнем купе, как выяснилось, разместился со
служкою саратовский епископ Гермоген — птица столь важная, что Распутин даже оторо_
пел от такого соседства. Выглянув из купе, он видел, как служка епископа, молодая и румя_
ная монашка с длинными волосами цвета бронзы, застилает для Гермогена постель.
— Никак девка при нем в рясе? — спросил Распутин.
Восторгов, хихикнув, отвечал тишком:
— Да не девка, а парень такой… Гермоген_то у нас, бедненький, содомским грехом
страдает. Имел от этого уже кучу разных неприятностей*. Но уж больно сильны покрови_
тели у владыки саратовского. Гермоген, как и я, тоже союзник. Я ему о тебе сказывал.
Сейчас заявится. Он мужик простой. Не стесняйся…
Брюшком вперед, осеняя купе бликами алмазного распятия, вошел Гермоген — плот_
ный, сытый, игривый, пахло от него дамскими духами. Ни с того ни с сего, даже не сказав
«3драсьте!», он, мальчишничая, треснул Распутина щелчком по носу:
— Ну и нос! На троих рос, а тебе достался…
Гришка на всякий случай примолк, боясь, как бы не обидели. Жался на плюше, слов_
но бедный родственник на богатых именинах. Завидушными глазами смотрел он, как ду_
ховные побратимы_черносотенцы тащат на столик снедь разную. Гермоген до локтей за_
катал рукава рясы, обнажились сильные белые руки. Он крутил штопором, выдергивая из
бутылок пробку за пробкой, только — шпок да шпок! Между прочим, епископ вел друже_
любный разговор:
— Ты — Григорий Ефимыч, а я в мирской жизни звался Григорием Ефремычем… тез_
ки! Ну, как? Не боишься, что отец Иоанн, разбойник, завезет за темные леса, где и слопает
за милую душу? Небось хвост_то промеж ног зажал? Трясется он у тебя, чай?
Распутин, решив не пить, отвечал обстоятельно:
— Да уж не каторжники вы какие. Даст бог, и не пырнете ножиком по дороге… Чего
трястись_то мне?
А выпить ему ужасно хотелось. Но крепился.
— Не искушайте мя, — говорил обдуманно. — Нонеча я должон гореть чисто и свя_
то, быдто свеча воску ярого…
— Так я и поверил тебе! — Гермоген тыкал в губы ему стакан с пахучей жидкостью. —
Эва, понюхай, варнак, каково пахнет.
Распутин подвижнически воротил нос на сторону:
— Ну_к, пахнет. Ну_к, клопами. Дык мне_то што с эфтого?
— Не выкобенивайся, — увещал его и отец Иоанн. — Дыхание к завтрему очистит_
ся. Явлю тебя графине, аки младенца из ясель.
Распутин до конца стойко выдержал искус:
— Нет! Не согрешу. О боге поразмыслить желаю…
Гермоген, больно наступив Гришке на ногу, широким местом еще дальше, еще плот_
нее затискал Распутина в самый угол купе.
— Нет у меня, — сказал, — веры к людям, которые пьют редко, а едят мало. Давай,
отец Иоанн, приложимся к святым мощам…
Зазвенели стаканы, разом сдвинутые. «Эк хорошо!» — сказали оба и потянулись к
пикулям в баночке. Это им хорошо, а Гришке даже челюсти свело судорогой — так хмель_
ного он жадничал. Отворотясь, неистово крестил себя на окно вагона. А там, в бархатном
квадрате ночи, неслась жуткая дремотная Русь, словно заколдованная на веки вечные.
Пролетали ветхозаветные буреломы, стыли на косогорах древние храмы, редко_редко, слов_
но волчий глаз, проницало мрак Руси желтым огнем забытой и нищей деревни…
От вынужденной трезвости Гришка озлился на пьющих:
— Ну_к ладно. Вы гуляйте. Поспать мне, што ли?
На верхней полке вытянулся под самым потолком, вздрагивая на зыбкой перине. «Сам

2
виноват. Надо бы мне сразу, как предлагали, за стакан и хвататься… Оно бы и ничего!»
Гермоген, вскоре упившись, утащился в свое купе. Восторгов свалился на диван и задрых.
Распутин, как большая черная кошка, бесшумно и ловко спустился вниз. В потемках пе_
ребирал бутылки: «Какая тут, из которой клопами пахнет?» Хватил два стакана коньяку
подряд и, не закусывая, взметнул свое сильное жилистое тело обратно на верхнюю полку.
С удовольствием он проследил за влиянием на организм алкоголя. «Теперича порядок.
Отлегло…»
Черную ночь кружило за окнами. Опадали черные листья.
Мимо проносило яркие гроздья паровозных искр.
Была война, была Россия
и был салон графини И.,
где новоявленный мессия
тянул холодное аи.
Его пластические позы —
вне этикета, вне оков;
смешался запах туберозы
с ядреным запахом портков!
«Графиня И.», о которой здесь сказано, это генеральша Софья Сергеевна Игнатьева,
урожденная кияжна Мещерская; пожалуй, даже муж ее не ощущал себя так свободно в
Государственном совете, как она — в Синоде, где митрополиты стелили перед ней ковры, ставили
за ее здравие пудовые, сутками не угасавшие свечи. Сейчас уже неважно, сколько
тысяч десятин графиня имела. Вкратце напомню, что лишь в Петербурге она владела во_
семью домами. А проживала на Французской набережной — в ряду посольских особня_
ков, где Нева щедро обливала окна прохладною синевой, где из Летнего сада доносило
благотворный шум отцветающей зелени…
Гости собирались. Приехал похожий на старую моську статс_секретарь империи Алек_
сандр Сергеевич Танеев, светский композитор, большой знаток придворных конъюнктур.
Старшая дочь его, Аннушка, сегодня отсутствовала, опять вызванная в Царское Село на
урок по вокалу; с Танеевым была младшая — Сана, а при ней и жених ее — кавалергард
Пистолькорс, поклонник оккультных наук, бугай здоровенный (и вряд ли нормальный).
Явилась скромно одетая, еще красивая Любовь Головина, родная тетка этого Пистолькор_
са; с нею вошла дочь ее — востроносая девица с челкой на лбу, которую в свете именовали
на собачий лад — Мунькой; что_то глубоко порочное отлегло на высоком челе этой суб_
тильной девицы в белой блузочке, едва приподнятой слабо развитой грудью… Хозяйка
дома объявила гостям, что старец Григорий уже приехал, сейчас почивает, но скоро про_
снется и отец Иоанн Восторгов по телефону обещал вот_вот его подвезти. Но тут вбежала
странная дама, вся в шорохе каких_то наколок и ленточек, говорившая то шепотом, то
срываясь на крик, — это была генеральша Лохтина, когда_то блиставшая красотой и ост_
роумием, а теперь понемножку сходившая с ума в общении с монахами…
— Не опоздала ли я, графинюшка? — спрашивала она.
Софья Сергеевна отнеслась к ней с пренебрежением:
— Э, милая! Разве ты куда опоздаешь?..
Внизу дома графский лакей с осанкой британского лорда уже принимал от Распутина
его новенький картуз.
— Ну, Гришуня, — шепнул Восторгов, — теперь держи хвост торчком, иначе все у
нас треснет… Не подгадь, миляга!
Шоколадный мрамор лестницы излучал приятное тепло, почти телесное. Дворецкий
провел их в «ожидальную», сплошь завешанную картинами. Фамильные портреты кисти
Левицкого умещались рядом с дешевым пейзажиком Клевера, а плоский жанр соседство_
вал с подлинными шедеврами старых голландцев. Распутин из разнобоя сюжетов выхва_
тил лишь одну живописную сцену. На полотне была представлена женщина, готовая ныр_
нуть под одеяло, она подмигивала кому_то — с непристойным вызовом.
— Это кто ж такая будет? — удивился Распутин.
Восторгов, будучи неплохо начитан, тихонечко пояснил, что картина называется
«Нана», изображена здесь известная куртизанка Парижа, героиня романа французского
писателя Эмиля Золя*. Гришке_то писатель этот ни к чему, а слово «Нана» он расшифро_

3
вал как дважды произнесенное «на!».
— Ишь ты, — сказал. — На да еще раз на…
Восторгов немедленно осадил его:
— С ума сошел! Не забывай, что мы святой жизни.
Двери зала отворились, и на пороге вдруг предстала какая_то… бабуся, скудно одетая,
с крестьянским платком на голове. «Графиня», — шепнул Восторгов, и тут словно лука_
вый подпихнул Гришку в бок — он сразу же наорал на Игнатьеву:
— Ты что, ведьма старая? Гляди, какой срам по стенкам развесила… от беса это у тебя,
от беса! Небось за едину таку картинку мужик корову бы себе справил, а ты… Смотри, —
сказал ей Распутин, — я наваждение_то разом прикрою!
* Я не мог выяснить происхождение этой картины в доме гр. С. С. Игнатьевой; мне известна лишь
одна картина под названием «Нана» работы Эдуарда Манэ (1877), но она хранилась в «Кунстхалле»
в Гамбурге. Может, у Игнатьевых была копия?
И яростно перекрестил Нану возле розового пупка.
Старая графиня нижайше ему поклонилась:
— Прости, батюшка Григорий. Ужо вот я скажу своим людям, чтобы блудодейку на
чердак вынесли. Уж ты не гневайся на меня.
Распутин одернул поясок, тронул рукава рубахи.
— Ладно, — сказал. — Веди уж… чего там!
В растворе позлащенных дверей виднелись головы гостей, на столе попыхивал паром
медный самовар, неопрятной грудой, словно в худом трактире, лежали простонародные
баранки… Распутин, поскрипывая сапогами, шагал к столу, легко и пружинисто, и в этот
момент сам чувствовал, что он — молодец!