Вы находитесь на странице: 1из 68

Ксения Викторовна Драгунская

Кот Барбосный. Весёлые


рассказы (сборник)
Серия «Весёлые истории»
 
 
Текст предоставлен издательством
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=26346388
Кот Барбосный. Весёлые рассказы: АСТ; Москва; 2017
ISBN 978-5-17-103834-2
 

Аннотация
Книга «Кот Барбосный. Весёлые рассказы» – это сборник из
рассказов, сказок и повести современной писательницы Ксении
Драгунской. Каждое её произведение  – это весёлая и живая
история из жизни ребят, их родителей и даже кошек и собак.
Вместе с Ксенией Драгунской вы загляните в самые настоящие
кошачьи сны, научитесь понимать собак и, конечно, окунётесь
в невероятно весёлую атмосферу её рассказов. Повесть «Наша
Новая Дордонь» печатается впервые. Рисунки Н. Салиенко.
Для младшего школьного возраста.
Содержание
Мужское воспитание Рассказы про семью 5
Про папу моего 6
Страшная тайна 10
Ложь во спасение 16
Мальчик с ежами 21
Каретный ряд 24
Заколдованный снег 32
Пугало на носу 35
Мужское воспитание 38
Меры по борьбе 43
Про бывшую жизнь 50
Про враньё 60
Превращение 64
Конец ознакомительного фрагмента. 68

 
 
 
Ксения Драгунская
Кот Барбосный.
Весёлые рассказы
© Драгунская К. В., 2017
© Ил., Салиенко Н. П., 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017

 
 
 
 
Мужское воспитание
Рассказы про семью
 

 
 
 
 
Про папу моего
 
Когда я была маленькая, у меня был папа. Виктор Дра-
гунский. Знаменитый детский писатель. Только мне никто
не верил, что он мой папа. А я кричала: «Это мой папа, па-
па, папа!!!» И начинала драться. Все думали, что он мой де-
душка. Потому что он был уже совсем не очень молодой. Я –
поздний ребёнок. Младшая. У меня есть два старших брата –
Лёня и Денис. Они умные, учёные и довольно лысые. Зато
всяких историй про папу знают гораздо больше, чем я. Но
раз уж не они стали детскими писателями, а я, то написать
чего-нибудь про папу обычно просят меня.
Мой папа родился давным-давно.
В 2013 году, первого декабря, ему исполнилось бы сто лет.
И не где-нибудь там он родился, а в Нью-Йорке. Это вот как
вышло – его мама и папа были очень молодые, поженились,
и уехали из белорусского города Гомеля в Америку, за сча-
стьем и богатством. Про счастье – не знаю, но с богатством у
них совсем не сложилось. Питались они исключительно ба-
нанами, а в доме, где они жили, бегали здоровенные крысы.
И они вернулись обратно в Гомель, а через некоторое время
переселились в Москву, на Покровку.
Там мой папа плохо учился в школе, зато любил читать
книжки. Потом он работал на заводе, учился на актёра и ра-
ботал в театре Сатиры, а ещё – клоуном в цирке и носил ры-
 
 
 
жий парик. Наверное, поэтому у меня волосы – рыжие. И в
детстве я тоже хотела стать клоуном.
Дорогие читатели!!! Меня часто спрашивают, как пожи-
вает мой папа, и просят, чтобы я его попросила ещё что-ни-
будь написать – побольше и посмешней. Не хочется вас огор-
чать, но папа мой давно умер, когда мне было всего шесть
лет, то есть тридцать с лишним лет назад, получается. По-
этому я помню совсем мало случаев про него.
Один случай такой. Папа мой очень любил собак. Он всё
время мечтал завести собаку, только мама ему не разрешала.
Наконец, когда мне было лет пять с половиной, в нашем доме
появился щенок спаниеля по имени Тото. Такой чудесный.
Ушастый, пятнистый и с толстыми лапами. Его надо было
кормить шесть раз в день, как грудного ребёнка, отчего мама
немножко злилась… И вот однажды мы с папой приходим
откуда-то или просто сидим дома одни, и есть что-то хочет-
ся. Идём мы на кухню и находим кастрюльку с манной ка-
шей, да с такой вкусной (я вообще терпеть не могу манную
кашу), что тут же её съедаем. А потом выясняется, что это
Тотошина каша, которую мама специально заранее сварила,
чтобы смешать с какими-то витаминами, как положено щен-
кам. Мама обиделась, конечно. Безобразие – детский писа-
тель, взрослый человек, и съел щенячью кашу.
Говорят, что в молодости мой папа был ужасно весёлый,
всё время что-нибудь придумывал, вокруг него всегда были
самые клёвые и остроумные люди Москвы, и дома у нас все-
 
 
 
гда было шумно, весело, хохот, праздник, застолье и сплош-
ные знаменитости. Этого я, к сожалению, уже не помню –
когда я родилась и немножко подросла, папа сильно болел
гипертонией, высоким давлением, и в доме нельзя было шу-
меть. Мои подруги, которые теперь уже совсем взрослые тё-
теньки, до сих пор помнят, что у меня надо было ходить
на цыпочках, чтобы не беспокоить моего папу. Даже меня к
нему как-то не очень пускали, чтобы я его не тревожила. Но
я всё равно проникала к нему, и мы играли: я была лягушон-
ком, а папа – уважаемым и добрым львом.
Ещё мой папа собирал колокольчики, у нас дома целая
коллекция, и теперь я продолжаю её пополнять. Если, на-
пример, читать папины «Денискины рассказы» вниматель-
но, то понимаешь, какие они грустные. Не все, конечно, но
некоторые – просто очень. Я не буду сейчас называть, какие.
Вы сами перечитайте и почувствуйте. А потом – сверим. Вот
некоторые удивляются, мол, как же это удалось взрослому
человеку проникнуть в душу ребёнка, говорить от его лица,
прямо как будто самим ребёнком и рассказано?.. А очень
просто – папа так всю жизнь и оставался маленьким маль-
чиком. Точно! Человек вообще не успевает повзрослеть  –
жизнь слишком короткая. Человек успевает только научить-
ся есть, не пачкаясь, ходить, не падая, что-то там делать,
курить, врать, стрелять из автомата или наоборот – лечить,
учить… Все люди – дети. Ну, в крайнем случае – почти все.
Только они об этом не знают.
 
 
 
Помню про папу я, конечно, не много. Зато умею сочи-
нять всякие истории – смешные, странные и грустные. Это у
меня от него. А мой сын Тёма очень похож на моего папу. Ну,
вылитый! В доме в Каретном ряду, где мы живём в Москве,
живут пожилые эстрадные артисты, которые помнят моего
папу молодым. И они Тёму так и называют – «Драгунское
отродье». И мы вместе с Тёмой любим собак. У нас на даче
полно собак, а те, которые не наши, просто так приходят к
нам пообедать. Однажды пришла какая-то полосатая собака,
мы её угостили тортом, и ей так понравилось, что она ела и
от радости гавкала с набитым ртом.
Вот…

 
 
 
 
Страшная тайна
 
Когда я была маленькая, однажды в нашем саду «Эрми-
таж» появился новый мальчик, Егор. Он приехал из другого
района, чтобы теперь жить у тёти. Он прямо так и сказал:
–  Родители уехали на год работать за границу, и я буду
жить у ммммм… ээээээ… тёти.
Тётя у Егора была просто необыкновенная. Не какая-ни-
будь там тётя-мотя в платочке, как у других, и даже не ка-
кая-нибудь там седая тётя в больших очках, как у других дру-
гих.
Тётя Егора была тонкая и высокая, с длинными жёлтыми
волосами, которые она закалывала в хвост блестящей закол-
кой. Она носила красные сапоги-чулки на больших платфор-
мах, шуршащий чёрный плащ и большие тёмные очки. Она
всё время читала модные журналы и слушала пластинки на
проигрывателе. Иногда она даже жвачку жевала!!!
А это тогда было – ну вообще…
Егор называл её не «тётя», а просто Ира. Всё это было
очень странно. Однажды я услышала, как Егор, когда Ира
ему что-то не разрешала или на что-то не соглашалась, про-
шипел страшным голосом:
– Сейчас всем скажу, кто ты на самом деле!

 
 
 
 
 
 
И она тут же ему всё разрешила.
А я умирала от любопытства: кто же она? Секретный
агент? Инопланетянка?
В молодости Ира была артисткой. Она танцевала в ансам-
бле русских народных танцев. Егор показал мне фотогра-
фию – там было много девушек с косами и в платьях с вы-
шивкой. Девушки были похожи одна на другую как близне-
цы и улыбались. У Иры было полно друзей в разных странах,
они присылали ей открытки с видами далёких городов.
Ира всё время говорила, что скоро выйдет замуж и уедет
далеко-далеко.
А ещё у неё были разные шляпы. Много.
И вот однажды…
Нам в школе сказали: кто будет участвовать в спектакле
на английском языке, тому поставят лишние пятёрки, и мож-
но улучшить четвертные оценки по инглишу. Егор, конеч-
но, тут же стал участвовать со страшной силой и пообещал
принести для спектакля настоящие шляпы, как в старину, из
прошлой жизни. Ведь шляпы принести гораздо легче и при-
ятней, чем английские глаголы учить, а лишняя пятёрка ни-
кому не помешает.
– А тебе разрешат шляпы взять? – спросила я.
– Разрешат. К Ире сегодня придёт в гости дядька из Фран-
ции,  – сказал Егор.  – Они познакомились давно, там, во
Франции, когда он приходил на концерт. А теперь он прие-
хал в Москву по делам, бороться за мир и дружбу. Он боль-
 
 
 
шой друг нашей страны, даже по-русски говорить умеет.
Мы зашли к Егору.
Французский борец за мир пил чай с тульскими пряника-
ми. Ира, красивая, как в русской народной сказке, смотрела
на него.
– Познакомьтесь-познакомьтесь, – даже не заговорила, а
прямо-таки запела Ира.  – Вот, Анри, это мой племянник
Егор, а это его подруга Ксюша.
Борец за мир ласково улыбнулся советской детворе.
– Здрасьте, – вежливо сказали мы. – Мы на минутку, а то
у нас репетиция.
Егор открыл шкаф в коридоре и начал деловито выгру-
жать оттуда шляпы и запихивать их в мешок.
Из кухни на нас смотрела Ира.
– Ты куда мои шляпы тащишь? – забеспокоилась она.
– Надо, Ира, для спектакля по инглишу, – как-то между
делом, как само собой разумеющемся, сказал Егор.
– Для какого ещё спектакля? Я не разрешаю! – Ира вышла
из кухни к нам.
– Ира, там целый коллектив ждёт, – строго сказал Егор.
– Ты что, слов не понимаешь? Коллектив какой-то… Этак
ты всю квартиру растащишь… Говорю же, нельзя.
И она стала тащить мешок со шляпами из рук Егора.
И тут…
Егор зажмурился…
Набрал побольше воздуха…
 
 
 
– Бабушка, только не бей! – тонким голосом, словно он
собирался заплакать, очень громко завопил Егор. – Бабушка,
миленькая, только не бей!
Хотя в общем-то ясно было, что никто его не бьёт, даже
не собирается.
– Бабушь? Где есть бабушь? Бабушь бьётся? – француз-
ский борец за мир тут же выскочил в коридор и тревожно
оглядывался по сторонам, желая обнаружить, где затаился
злой и страшный «бабушь», чтобы немедленно обезвредить
его и защитить славных русских малюток.
Между тем Ира сделала Егору страшные глаза. Очень
страшные. Я даже подумала, что от такого взгляда запросто
можно испариться или превратиться в пепел.
– Марш во двор, – стиснув зубы, прошипела она. – Берите
что хотите, и чтобы я вас не видела… А потом поговорим.
Мы схватили драгоценные шляпы и помчались по лест-
нице вниз, даже лифт вызывать не стали – вдруг Ира пере-
думает?
– А ты почему Иру бабушкой обозвал? – спросила я.
– А кто она, по-твоему? Папина мама. Просто она гово-
рит, что ещё молодая, и слово «бабушка» у нас запрещено…
Как они с Егором потом поговорили, я не знаю. В школу
он на следующий день пришёл вполне целый и невредимый.
Теперь совсем другие времена. Теперь и не такие бабуш-
ки бывают. Бабушки теперь на скутерах ездят и под купо-
лом цирка болтаются. Но, наверное, всё равно они не любят,
 
 
 
когда их при посторонних называют бабушками. Наверное,
они всё что угодно сделать готовы, чтобы только при посто-
ронних быть Ниночками и Катями, а не бабушками. Хотя,
если разобраться, ну чего такого уж неприличного в слове
«бабушка»?
Поэтому, дружок, возьми на вооружение. На самый край-
ний случай.
Если у твоей бабушки есть жених, который думает, что
она твоя тётя или даже старшая сестра, помни, что можно
однажды открыть ему правду.
Если тебя обижает старший брат, а у него есть любимая
девушка, тоже можешь ей нажаловаться. Уж она ему задаст!
Да и у мамы наверняка имеется лысый одноклассник в оч-
ках с толстыми стёклами, который дарит ей на 8 Марта фо-
тоальбомы с видами пустыни Сахары. Предупреди маму, что
наябедничаешь на неё лысому. Расскажешь, что она называ-
ет его чокнутым тюленем, а то и вообще каким-нибудь лы-
сым чудовищем.
Ведь родители, бабушки с дедушками и братья с сёстрами
жалуются на тебя друг другу. И ты жалуйся! Ябедничай!
Иногда можно. Только в самом крайнем случае. Когда
другого выхода нет. Очень редко.
Но можно.

 
 
 
 
Ложь во спасение
 
Когда я была маленькая, моя мама работала учительницей
английского языка в училище для медсестёр. Ей там ужасно
не нравилось. Ну, заниматься английским с девочками – это
ещё ничего. А вот всякие собрания, заседания и педсоветы
мама просто терпеть не могла.
И вот однажды…
Пять уроков закончились. Половина второго. Мы с Иркой
и Верой Ильинской идём по Садовому. В булочной куплены
свежие булки с изюмом, идём и едим на ходу – красота, на-
слажденье, жизнь, товарищи, совсем хорошая, как верно за-
метил писатель Гайдар в рассказе «Голубая чашка».
Верка Ильинская грустит – получила двойку по матема-
тике, а дома её всегда ругают за плохие отметки.
– Везучая ты, Ксюшка… Никогда за отметки не ругают.
Да, за отметки меня не ругают. Но у меня свои, «личные»
трудности.
Рано утром, когда я собиралась в школу, а мама – на рабо-
ту в училище, она дала мне важное и ответственное задание.
– Сегодня у нас в училище после занятий собрание, – ска-
зала мама. – Мне совершенно не хочется там сидеть лиш-
них два часа. Поэтому, пожалуйста, Ксюша, когда придёшь
из школы, позвони ко мне на работу, в учительскую, и ска-
жи, что у тебя болит живот и что ты просишь меня скорее
 
 
 
прийти домой.
– Но у меня не болит живот!
– А ты скажи, что болит. Это никакое не враньё, а ложь во
спасение, – строго сказала мама. – Всё, ровно в полчетвёр-
того звони в учительскую. Я уже буду сидеть там у телефона.
Время подходит к половине четвёртого. Я в ужасе тара-
щусь на телефонный аппарат и даже несколько раз снимаю
трубку. Но я не могу!!! Все поймут, что я вру, и вообще, я
стесняюсь.
Время идёт. Я мучаюсь.
Звонит телефон.
– Что это значит? – сквозь зубы, то ли от раздражения, то
ли чтобы никто не услышал, шипит мама. – Я кому сказала?
Немедленно звони сюда… Ой, что-то я волнуюсь, – нарочно
громко и встревоженно говорит она теперь, наоборот, чтобы
все слышали. – Дочка трубку не берёт… Ой… Она сегодня
с утра что-то плохо себя чувствовала… Животик… А вдруг
аппендицит?.. Она ведь там одна, нет у нас никого…
Мама приходит домой. Отпустили с собрания, ведь дома
дочка одна с больным животиком.
– А если бы была война?! – взыскательно спрашивает она,
и глаза у неё от злости становятся «зелёные, как крыжов-
ник» (правильно папа в рассказах про Дениску написал). – А
если бы фашисты тебя спросили, куда побежали партизаны?
Ты бы тоже им правду сказала? Бывает просто ложь, а быва-
ет ложь во спасение… Ты видела, что партизаны побежали в
 
 
 
ту сторону. И вот приходят враги и спрашивают: «Куда по-
бежали партизаны?» Ты что, им ответишь, как было на са-
мом деле?
– Нет, – пищу я.
– Правильно! Ты скажешь врагам, что они побежали со-
всем в другую сторону, туда, где непроходимые болота, что-
бы враги в них потонули. Это и есть ложь во спасение.
Мне очень стыдно, что я не умею врать, что у меня никак
не получается научиться, я чувствую себя ужасно, ужасно
виноватой и не решаюсь спросить у мамы:
– А почему партизаны именно побежали? Разве они могут
бегать? Партизанам положено передвигаться ползком, по-
пластунски, так в кино показывают…

 
 
 
Некоторые взрослые, конечно, скажут: да не может такого
быть, чтобы мама учила врать!
Может.
Может! И в моей жизни полно такого, чего быть никак не
может, а оно было и есть.
Другие некоторые взрослые скажут: как это нехорошо, пи-
сать про маму, что она так непедагогично себя вела, учила
врать, ай-яй-яй…
Но ведь так и не научила. Именно поэтому мои истории –
честные. Это честные истории, понятно? Не нравится – чи-
тайте другие, мне-то что!
 
 
 
До свидания. До новых встреч.

 
 
 
 
Мальчик с ежами
 
Когда я была маленькая, я без конца со всеми ссорилась,
ругалась, обзывалась, дразнилась, щипалась, кусалась, пле-
валась и дралась.
Но не потому, что я была такая ужасная. Наоборот. Про-
сто я очень любила мириться. Ведь мириться – это так здо-
рово, так чудесно и приятно. Но чтобы хорошенько поми-
риться, надо сначала поссориться как следует. Вот я и ссо-
рилась нарочно.
И вот однажды я гуляла в саду «Эрмитаж» и  встретила
мальчика. Он был очень красивый, кудрявый и задумчивый,
с пушистым малиновым шарфом. Мне тут же жутко захо-
телось с этим мальчиком мириться. И чтобы обязательно
держаться мизинцами и приговаривать «мирись-мирись-ми-
рись». Я поскорее подошла к нему поближе и изо всех сил
показала ему язык. А он только улыбнулся. Даже не сказал
мне ничего обзывательного, вот ужас-то! Тогда я сказала:
– А у меня зато волосы рыжие!

 
 
 
Я думала, что он сейчас начнёт меня дразнить и мы нако-
нец поссоримся. А он сказал:
– Не рыжие, а золотые. Очень красивые волосы.
«Странный какой-то», – подумала я и сказала:
– А ты зато псих ненормальный!
А он порылся в кармане и протянул мне леденец на па-
лочке. Мне стало так обидно, что он не хочет со мной ссо-
риться, что я заплакала.
Мальчик очень огорчился и стал меня утешать:
– Ну не плачь, ты, наверное, шоколадную конфету хотела,
 
 
 
а я тебе только леденец дал? Ничего, я тебе потом шоколад-
ную принесу. А хочешь, пойдём ко мне в гости, у меня дома
ёжики есть, живые, настоящие. Ну не плачь, давай мириться!
Тут я прямо подскочила от радости.
– Конечно, давай! – завопила я.
И мы стали мириться. Мы взялись мизинцами и так дол-
го трясли руками, что у меня даже мизинец навсегда отто-
пыренным остался. Честно! А потом мы пошли к нему в го-
сти смотреть двух живых настоящих ёжиков, которые у него
жили.
И мы с этим мальчиком так ужасно подружились, что дру-
жим до сих пор. Только теперь у него живут уже целых семь
ёжиков.

 
 
 
 
Каретный ряд
 
Когда я была маленькая, я всё время теряла ключи от
квартиры.
Мама очень сердилась, она боялась, что жулики найдут
ключи, залезут к нам и вынесут всё самое ценное – книж-
ки, картины, которые папе дарили его друзья-художники, и
огромное старое зеркало…
Как будто воры, найдя ключи, прямо сразу догадаются,
от какой именно квартиры эти ключи, построятся дружно и
двинут нас грабить. Красть книжки.
Я приходила из школы и, пошарив в ранце, обнаруживала,
что у меня нет ключей – то ли в школе где-то выронила, то
ли дома забыла…
С девчонками мы только что распрощались, они пошли
по Садовому дальше, к себе, на улицу Чехова, мобильных
тогда ещё не изобрели, деваться мне было некуда, и я грустно
сидела в подъезде на перилах.
И тут дверь подъезда открывается, и мне сразу же прихо-
дится встать по стойке «смирно» и впечататься в стену. По-
тому что в подъезд входит дядя Толя с десятого этажа со сво-
ей собакой. Эта собака всегда лает как безумная, до хрипоты,
и рвётся с поводка, и все вокруг стараются спрятаться, как
будто это медведь или, в крайнем случае, кавказская овчар-
ка. А собачка у дяди Толи маленькая, толстая и пушистая, с
 
 
 
лохматой физиономией. Психованная собачка Клякса. Дядя
Толя Власов – клоун. Но не в цирке, а так, по всяким празд-
ничным концертам для детей, на утренниках в парках и до-
мах пионеров.

 
 
 
– Что вы хотите, – говорит жена дяди Толи тётя Нина, ко-
 
 
 
торая не работает клоуном, а ходит по магазинам и готовит
дяде Толе и Кляксе еду. – Что вы хотите, у собаки слабые
нервы от постоянных нагрузок, она артистка, она выступает
на сцене…
– Что ты тут сидишь грустишь? – перекрикивая безумный
лай, спрашивает дядя Толя.
– Ключи забыла! – кричу в ответ я.
– Айда к нам! – приглашает дядя Толя. Он дружил с моим
папой, в молодости они вместе работали клоунами.
– Спасибо, подожду пока! – отвечаю я.
Да уж, спасибо, дядя Толя, за приглашение… У вас там
Клякса эта… И тётя Нина в том числе…
Интересно, что, когда дядя Толя состарился и пошёл на
пенсию, он завёл себе другого пса, и пёс этот, хотя нигде не
выступал, тоже был очень злой, кусачий и нервный. Может,
всё-таки нервность у собак была не от работы артистами, а
от того, что дядя Толя с тётей Ниной их так воспитывали?
Воспитатели нервнобольных собак…
Я сижу в подъезде дальше.
Распахивается дверь, и в подъезд весело вваливаются со-
седи с восьмого, Мария Григорьевна и Женя Донские, с ярко
накрашенными щеками и огромными накладными ресница-
ми.
Они вернулись с концерта.
Вот таких соседей уж точно больше ни у кого не было!
Женя и её мама тоже артистки. Артистки оригинального
 
 
 
жанра. Оригинальный жанр – это когда человек умеет делать
что-нибудь очень-очень, совсем, совершенно необычное.
Женя и Мария Григорьевна умеют разговаривать живота-
ми. Это называется «чревовещатели», или, по науке, «вен-
трологи». Как они разговаривают животами, я не знаю, не
могу понять до сих пор. Спокойно говорят с закрытыми рта-
ми, даже губами ни капельки не шевелят, а всё прекрасно
слышно и понятно.
У них есть гном – большая кукла, такой дедушка в колпа-
ке и с красным носом, с ним-то они и выступают, как будто
они с ним разговаривают, и он отвечает на вопросы, шутит,
песенки поёт…
Однажды, когда я была совсем маленькая, меня не с кем
было оставить, и меня «подбросили» Донским. Они показа-
ли мне своего говорящего гнома, и от изумления у меня на
несколько дней пропал аппетит.
Сейчас они тащут по лесенке к лифтам большой чемодан
с реквизитом – костюмами и предметами, необходимыми им
для выступления. Наверное, в чемодане, свернувшись, спит
и знаменитый гном.
Мария Григорьевна и Женя тоже приглашают меня к себе,
посидеть до вечера, но я знаю, что артистам после концерта
надо хорошо отдохнуть, принять душ не спеша, плотно по-
есть и полежать, и не надо путаться у них под ногами.
Я остаюсь сидеть в подъезде. Через некоторое время при-
ходит мама, сначала как следует ругает меня, а потом откры-
 
 
 
вает дверь своими ключами…
Когда у Жени Донской родилась дочка Маша, они и её
научили своему искусству, передали секрет. Выступают они
очень редко, так что, дружок, если вдруг где-то услышишь
или увидишь афишку: выступает Мария Донская, – бросай
всё и беги смотреть! Впечатление – на всю жизнь.
Наш дом в Каретном Ряду, на углу Садовой, старые моск-
вичи называют «Дом артиста». И правильно, потому что в
этом доме действительно живут артисты московской эстра-
ды и Большого театра. Летом, когда окна открыты, слышно,
как кто-то на чём-то играет, а кто-то поёт густым и тягучим
оперным голосом.
В этом доме я живу и сейчас, но артистов стало как-то
меньше, переехали, что ли, куда-то…
А тогда, в детстве!
Нашей соседкой через стену была балерина Люба, малень-
кая, с серо-зелёными глазами, такими блестящими, словно
полными слёз. Как будто она то и дело собирается заплакать,
а потом передумывает.
Однажды, когда я была дома одна, Люба позвонила в на-
шу дверь. Она была очень нарядная – в чёрном маленьком
платьице с открытыми плечами, в серёжках и кольцах.
– Можешь меня немножко покормить? – тихо спросила
она. – Есть у вас что-нибудь?
Я, конечно, очень удивилась, но и обрадовалась тоже  –
моя мама только что ушла, поставив передо мной чашку го-
 
 
 
рячего молока, которое я терпеть не могла. А попробуй не
выпей, такое начнётся – ужас… Ведь моя мама помнит, как
голодно было во время войны, и очень-очень не любит, ко-
гда капризничают…
Я предложила Любе молоко и овсяное печенье.
От входной двери по коридору на кухню Люба шла, осто-
рожно держась за стены.
«Ноги болят, ходить трудно, – решила я. – Ещё бы – всю
жизнь танцевать и подпрыгивать, особенно не где-то там, а
в Большом театре…»
Люба присела на краешек стула и принялась осторожно,
маленькими глоточками, пить молоко.
– Я приглашена на ужин к французскому послу, – тихо,
словно по секрету, сказала Люба.  – Неудобно идти голод-
ной…
Я даже не подумала спросить, почему у них дома нет еды,
ведь если Люба на пенсии, то её муж дядя Юра вовсю рабо-
тает, преподаёт в хореографическом училище.
Люба сделала ещё глоточек молока и сказала:
– Ну вот, за мной, наверное, уже пришла машина.
Она вышла из нашей квартиры, так же осторожно держась
за стены. А я потом долго прислушивалась, когда хлопнет её
дверь и она пойдёт к лифту, чтобы спуститься с одиннадца-
того этажа и сесть в машину, ехать к послу.
Но было тихо…
Люба ещё несколько раз заходила к нам – попросить то
 
 
 
чашечку рису, то плоскогубцы (зачем балерине, даже на пен-
сии, плоскогубцы?), а потом я услышала, как мама с кем-то
из соседей сочувственно говорит про Любу, что со многи-
ми балеринами это случается, когда они выходят на пенсию.
Они скучают без театра, без репетиций, без спектаклей, не
знают, чем заняться, куда себя девать, и со многими случа-
ется «это».
Что именно «это», я тогда точно не поняла, но догадалась,
что «это» – очень печальное, связанное с шаткой походкой
и небылицами про ужин у посла.
Мои одноклассники и друзья по школе знали, в каком
необычном доме я живу. К тому же в школе учились и дру-
гие ребята из нашего дома.
Верка Ильинская однажды предложила нам всем классом
или хотя бы всей нашей девчонской компанией забыть клю-
чи, чтобы сидеть у меня в подъезде и глазеть на артистов и
всяких чудных, необыкновенных людей.
А вот если я рассказывала про своих соседей кому-нибудь
из других районов или даже городов, мне никогда не верили.
Но я на них совсем не обижалась – ведь у них не было
таких чудесных соседей.

 
 
 
 
Заколдованный снег
 
Когда я была маленькая, я обожала есть снег. Вот как
только нападает хоть чуточку снега, я сразу на улицу – и ем,
ем, ем…

 
 
 
Пока меня не поймают и не отругают. И никто не мог меня
отучить от этой ужасно опасной для здоровья привычки.
И вот однажды, когда наступила зима, я сразу съела снег.
 
 
 
А он был не простой, а заколдованный. И я превратилась в
торт.
Приходит моя мама с работы, а вместо меня на кухне –
торт.
– Надо же! Тортик! – обрадовалась мама.
Она удивилась только, что меня дома нет, а потом поду-
мала, что я ушла в соседний подъезд к Нинке Акимовой. И я
совсем не могла ей ничего сказать – ведь торты не умеют раз-
говаривать! Мама положила меня в холодильник. Я же пре-
вратилась не в простой торт, а в торт из мороженого. Мама
подождала меня немножко, а потом всё-таки решила съесть
кусочек торта. Она вынула меня из холодильника, взяла в
руки острый нож… И тут из торта как брызнут брызги в раз-
ные стороны! Мама попробовала брызги на вкус. А они бы-
ли совсем не сладкие, а солёные, как слёзы. Мама пригляде-
лась повнимательнее и заметила, что на торте из крема бан-
тики красные вылеплены – точно такие же, как у меня в ко-
сичках. Вот тут-то моя мама и заподозрила что-то неладное.
И поскорее позвала отряд спасателей из трёх волшебников
и двух мороженщиков. Все вместе они меня расколдовали и
превратили обратно в девочку.
С тех пор у меня часто бывает насморк – это я в холодиль-
нике простудилась. А снега я больше не ем, хоть и хочется
иногда.
Вдруг он опять заколдованный?

 
 
 
 
Пугало на носу
 
Когда я была маленькая, у меня был очень длинный нос.
Ну конечно, не такой, как у Буратино. Гораздо длинней. С
таким носом мне было очень трудно жить на свете. Особенно
умываться или ездить в метро. На мой нос часто садились
бабочки и птицы. Хорошо ещё, если синички и воробышки.
А вот когда большие чёрные вороны…
Моя мама просто с ног сбилась. Она водила меня ко всем
докторам и специалистам по носам. Они выписывали мне
пилюли, капельки, натирания, а один старенький доктор ска-
зал, что лечить меня вообще не надо. Потому что мой нос
пройдёт сам по себе в один прекрасный день.
Но прекрасный день всё не наступал и не наступал, птицы
сидели на моём носу, как на жёрдочке, прохожие показывали
на меня пальцами и сердились, когда я случайно колола их
своим носом, да к тому же в таком длинном носу то и дело
заводился насморк.

 
 
 
Тогда сосед дядя Миша устроил мне на носу пугало. Как в
огороде, только поменьше. На голове у пугала была шапоч-
ка с помпончиком. А вместо головы – старый мячик с нари-
сованным лицом. Пугало смотрело на меня и улыбалось. От
ветра оно смешно дрыгало руками, и птицы больше ко мне
на нос не садились.
 
 
 
Мы с пугалом подружились. Мне было жалко, что оно
мерзнёт на ветру, и я укутывала его своим шарфом. Нас с пу-
галом часто фотографировали в газетах и снимали в кино. А
однажды нас с пугалом пригласили выступать в цирке. Тут я
немножко заволновалась. Ведь я никогда раньше в цирке не
выступала. Я ночью даже долго заснуть не могла. Но пугало
смотрело на меня так весело, что я перестала волноваться.
А наоборот – с нетерпением стала дожидаться утра, чтобы
выступать в цирке в красивом блестящем платье. Я мечтала,
мечтала об этом и заснула.
Утром я открыла глаза, посмотрела вперёд и ничего не
увидела. То есть, наоборот, всё увидела, кроме своего пуга-
ла. Я стала трогать свой нос. А он оказался вовсе и не длин-
ным, а самым обыкновенным носом.
Тогда я посмотрела в окно и увидела, что за окном стоит
совершенно прекрасный день.

 
 
 
 
Мужское воспитание
 
Однажды, когда я была в первом классе, моя мама уехала
на две недели в командировку, в Германию и Чехию. Тогда
эти страны вот как назывались: ГДР и Чехословакия.
Со мной остался мой старший брат. А брат мой здорово
старше меня, на целых пятнадцать лет, и когда я была пер-
воклассницей, он уже вовсю учился в университете. Студен-
ты обычно любят после занятий веселиться, пить с друзьями
чай, говорить про интересное. А тут надо забирать из шко-
лы и кормить какую-то сестру, делать с ней уроки, писать
палочки и крючочки.
Одно сплошное занудство.
У моего брата был друг Коля. И вот, чтобы я им не надо-
едала, не мешала и не путалась под ногами, они меня пугали.
Они грозились отдать меня в Суворовское училище. Вер-
нее, они даже не грозились, а просто спокойно так говорили
между собой:
– Да, мундир ей очень пойдёт.
– Ну что, когда отвезём?
– Пожалуй, в среду с утра.
– Да… А что, хорошо…
– Там дисциплина…
Тогда я ещё не знала, что в Суворовское училище девчо-
нок не берут, и страшно боялась, что они меня и правда от-
 
 
 
правят туда. И сидела тихо, как мышь, просто пикнуть лиш-
ний раз боялась.
Другая шутка была про близкую свадьбу.
Этот Коля сказал, что когда я чуть-чуть подрасту, он тут
же на мне женится и целыми днями будет заниматься со
мной математикой и кормить одним сплошным молочным
супом.
Ничего себе будущее!
А они опять же спокойно так обсуждали:
– Ну что, Алла Васильевна возвращается, и я сразу свата-
юсь, да? Ты-то за меня тоже словечко замолвишь, правда?
– Конечно, о чём разговор, я думаю, она возражать не бу-
дет. Ты парень толковый, серьёзный, из хорошей семьи.
– Да… Девчонка хоть молочный суп есть приучится, ма-
тематику любить…
Больше всего я боялась, что Коля, который то и дело заби-
рал меня с продлёнки вместо брата, скажет моим однокласс-
никам, что собирается на мне жениться, и меня задразнят.
Но про Суворовское училище они говорили чаще, гото-
вили меня к отправке на военную службу и даже научили
старинной солдатской песне со странными, бессмысленны-
ми словами:

Тело вскрыли и зашили!


Кровь из тела утекла!
Белой крови в тело влили!
 
 
 
Эх, такие, брат, дела…
И дальше тоже какая-то кровожадная, полунеприличная
белиберда, куплетов пятнадцать или двадцать пять.
Ужас настоящий…
Эту песню полагалось даже не петь, а кричать, как Вин-
ни-Пух свои кричалки, как можно более низким, хриплым,
«солдатским» голосом.
И вот однажды, когда мама уже несколько дней как прие-
хала, привезла подарки, и я тут же забыла про Суворовское
училище и успокоилась, мы с ней отправились в гости к её
подруге, у которой были дочки-близнецы.
Там было навалом девчонок в платьицах и с бантиками.
Сначала все ели торт, потом была лотерея, а потом начался
концерт. И все девчонки тонкими голосами пели «Ромаш-
ки спрятались, поникли лютики», или «Санта Лючия», или
«Опустела без тебя земля». Моя мама тоже уговаривала ме-
ня спеть. Петь я уже тогда совершенно не умела и, конечно,
отказывалась. Моя мама стала как-то расстраиваться, что я
не пою. Как-то она стала дуться. Какое-то такое стало у неё
подозрительно задумчивое лицо. И, чтобы не огорчать ми-
лую мамочку, я тоже вышла на середину комнаты и что было
сил, стараясь погромче, запела, «закричала» эту песню.
Я успела «исполнить» только первый куплет и начала бы-
ло объяснять онемевшим зрителям, что этой песне меня на-
учили мой брат и его друг Коля.
Уж не знаю, что за это брату с Колей было, но с тех пор
 
 
 
мама меня на них не оставляла. И брат спокойно вёл свою
весёлую студенческую жизнь с друзьями, чаем и разговора-
ми.
Так вот, дружок! Если тебя просят посидеть с младшими
братьями и сёстрами или помочь, а ты не хочешь, – обяза-
тельно посиди или помоги. Но посиди и помоги так, чтобы
больше уже не просили.

 
 
 
 
 
 
 
Меры по борьбе
 
Когда я была маленькая, моя мама каждый день, с утра до
вечера, ходила на работу. Своих родных бабушек у меня не
было, они умерли давным-давно, ещё до моего рождения.
На брата моя мама с некоторых пор меня не оставляла
(смотри предыдущий рассказ).
И вместо родных бабушек меня воспитывали всякие чу-
жие старушки.
Некоторые были вполне симпатичные, а некоторые – про-
сто ужас. Например, Энгельсина Зиновьевна. Сразу понят-
но, что от человека с таким именем ничего хорошего не жди.
И с виду она была тоже не самая симпатичная: огромная,
усатая, с носом, похожим на колбасу. Чем-то она была похо-
жа на кенгуру. Но кенгуру всё-таки довольно милые, а Эн-
гельсина – не очень. Какая-то противная кенгуру.
Когда мне становилось совсем грустно, я представляла се-
бе Энгельсину на лыжах или на велосипеде, и тут же мне
становилось смешно.
Я и до сих пор иногда так делаю.
Она всё время заставляла меня делать уроки. А потом
проверяла. И если находила хоть одну помарку, заставляла
переписывать. Всё время наводила везде порядок, и от это-
го порядка никогда ничего нигде нельзя было найти. Всё ку-
да-то девалось, то, что раньше удобно лежало на глазах и под
 
 
 
рукой.

Ещё она делала моей маме замечания:


– Как вы можете так жить, Аллочка? Вот я во многих куль-
турных домах бываю, так у людей всё по полочкам разложе-
но, а у вас в этом ящике просто милиционер с лошадью по-
теряется…
 
 
 
И я видела, что маме это очень неприятно.
А ящик-то – с молотками и гвоздями, мы туда по сто лет
не заглядываем: ну зачем нам с мамой гвозди и молотки?
Тайком Энгельсина душилась мамиными духами. А мама
думала, что это мы с девчонками тратим её дорогостоящие
французские духи… Обидно и несправедливо!
К тому же Энгельсина всё время рассказывала мне про
какую-то неведомую девочку, которая была отличницей, ум-
ницей, красавицей, хорошо ела, всё, что ни дадут, слушалась
старших, и все её обожали. Кончались эти истории всегда
одинаково:
– Когда её хоронили, вся Одесса плакала…
Каждый раз выходило по-разному: то эту хорошую девоч-
ку переезжал трамвай, то она случайно глотала иголку, то
заболевала непонятной болезнью…
На этом месте Энгельсина тоже начинала плакать, как вся
Одесса, и от этого на душе у меня становилось тяжело и про-
тивно.
В общем, эта тётя здорово отравляла мою жизнь.
Однажды я совсем разозлилась и подумала: «Надоела до
чего, Энгельсинище свиноподобное, забирай свой колбас-
ный нос и уходи отсюда, чтобы ноги твоей слоновой не было
в нашем доме…»
И она тут же сказала:
– Не груби мне!
Я испугалась, что она, наверное, колдунья и читает мысли.
 
 
 
Теперь-то я понимаю, что она просто привыкла мучить
детей и прекрасно догадывалась, что они про неё тайком ду-
мают.
Надо что-то такое придумать, что-то сделать, чтобы она
к нам больше не приходила… Но что? Надо, чтобы каждый
раз, когда она к нам приходит, у неё случалась какая-нибудь
неприятность.
Сначала я хотела спрятать что-нибудь из её вещей. Напри-
мер, зонтик. «Где мой зонтик?  – примется искать Энгель-
сина. – Что это за ужасная некультурная квартира, где всё
пропадает! Больше не приду!» – рассердится она. Но потом
я сообразила, что мама даст ей другой зонтик или что она
просто останется у нас жить, пока не пройдут дожди.
Тогда я решила, что надо каждый день делать какую-ни-
будь маленькую гадость: срезать пуговицу с её пальто, пря-
тать перчатку. Подложить ей в ботинок что-нибудь мокрое
и противное. А в карман подсыпать что-нибудь неприлич-
ное. Или даже наоборот: мокрое  – в карман, а неприлич-
ное  – в ботинок… Можно, конечно, наврать маме что-ни-
будь про Энгельсину. Например, что она подговаривает ме-
ня взорвать Мавзолей или выйти из пионеров.
Нет, наврать, что Энгельсина подговаривает меня про-
тив правительства,  – не годится… Мама не поверит. Ведь
Энгельсина, наоборот, обожает всё наше, советско-союзное,
громко слушает по радио песни про партию и подпевает, а
если я плохо ем, рассказывает мне про каких-то голодных
 
 
 
африканских детей…
А как-то раз строго выговаривала маме за то, что у меня
есть заграничная джинсовая юбка…
И вообще, не надо, чтобы мама Энгельсину увольняла.
Надо, чтобы Энгельсина сама от меня отказалась.
Но как?!
Давным-давно, ещё в детском саду, у меня были друзья,
двойняшки Паша и Егор. Потом их мама, тётя Рая, увезла
их в Америку навсегда-навсегда. Оттуда они присылали мне
красивые открытки и с каждым разом всё хуже и хуже писали
русскими буквами.
Я решила написать двойняшкам настоящее длинное пись-
мо. Почему-то мне казалось, что Энгельсине это очень не
понравится.
– Здравствуйте, тётя Рая, Паша и Егор! – громко говори-
ла я, выводя крупные буквы на клетчатом листке из тетрад-
ки по математике. – Как вы поживаете? Мы живём хорошо.
Только у нас совсем нет жвачки и джинсов. Пришлите, по-
жалуйста, побольше. А если не можете прислать, то мы сами
к вам приедем и купим. Очень хочется посмотреть, как там,
в Америке…
Сначала Энгельсина просто поджала губы. Потом стала
стыдить меня, что я попрошайничаю жвачку и джинсы, пи-
шу письма предателям родины, в ужасную страну, полную
капиталистов и врагов. Потом принялась потирать руки и го-
ворить, что вот сейчас придёт моя мама, и тут уж я узнаю,
 
 
 
почём фунт лиха.
–  Полюбуйтесь-ка, Аллочка, что она тут творит!  – едва
мама вошла в квартиру, подплыла к ней Энгельсина. – Это
ж надо!
Она сложила руки на животе и стала ждать, что мама сей-
час разорвёт меня на куски.
Мама взглянула на письмо и сказала:
– Напиши ещё, чтобы передали привет дяде Игорю и На-
таше, а то они что-то давно не пишут, я даже волнуюсь… И
Соне с Полей и Ниночкой. Да, и Абраму Семёновичу с Ма-
рьей Петровной, как они там, интересно?..
Энгельсина быстро и глубоко вздохнула. Или это она про-
сто громко ахнула?
– Что-то многовато у вас друзей в этой Америке, Аллоч-
ка, – заметила она.
–  Да, Энгельсиночка,  – согласилась мама.  – Почти все
уехали. Просто чаю не с кем попить…
На следующий день Энгельсина позвонила и сказала, что
у неё высокое давление.
Надеюсь, что потом оно у неё прошло, но больше она не
приходила.
Даже не понадобилось ничего в ботинок или карман под-
кладывать – ни мокрого, ни противного, ни неприличного.
Испарилась Энгельсина от одного простого листочка в
клеточку!
Это потому, что раньше люди жили совсем не так, как сей-
 
 
 
час, и очень редко ездили по белу свету. Это всё от этого,
точно.
Сейчас-то по-другому. Живи и работай где хочешь, и ни-
кто не скажет, что ты предатель родины.
Главное, письма домой пиши…
Но рассказ не про это, а вот про что.
Дружочек!!! Если к тебе тоже приставили какую-нибудь
злую и глупую тётю, не грусти. Поговори с родителями. Объ-
ясни им, что именно в ней плохого и противного, почему
она тебе не подходит. А если это не поможет – просто тихо
и спокойно сам сделай так, чтобы она больше к вам никогда
не приходила.

 
 
 
 
Про бывшую жизнь
 
Когда я была маленькая, я мечтала о собаке, о складном
велосипеде на маленьких толстых колёсах, чтобы мама была
всё время дома и никогда меня не ругала. И как-то довольно
быстро я сообразила, что для исполнения и сбывания всех
моих мечтаний надо просто поскорее вырасти, стать взрос-
лой и самой командовать своей жизнью.
Так оно и вышло. Я выросла, завела собаку, красный
складной велосипед породы «Кама» мне подарил мой това-
рищ Миша, а мама ушла на пенсию и всё время была дома.
Ругать меня она тоже перестала, очевидно, поняв наконец,
что это совершенно бесполезно. К тому же я сама уже могла
кого угодно как следует отругать, ха-ха…
Вот взрослые любят повторять, будто детство  – самая
счастливая пора жизни. Не знаю, не знаю… У кого как.
Лично я с детства, с противного детского сада-пятиднев-
ки, знала, что детство надо просто как-то перетерпеть, вы-
расти, и наступит счастье.
У меня именно так и получилось.
Дорогой друг! Наверное, взрослые часто рассказывают те-
бе, что раньше, «когда тебя ещё на свете не было» (любимая
присказка взрослых), жизнь была гораздо лучше.
Не знаю. Это уж кто что любит.
Конечно, раньше всё стоило гораздо дешевле, это правда,
 
 
 
никто не спорит. Мороженое самое дорогое было эскимо по
двадцать восемь копеек, по сорок восемь – пломбир, моло-
ко шестнадцать копеек стоило, а некоторые булочки и вовсе
были по три копейки.
Арбузы, арбузы по восемь копеек килограмм, до сих пор
помню!
Такое не забывается.
Но везде, всегда и за всем были очереди. Очереди! Такая
гадость…
Супермаркетов тоже не было, и в маленьких магазинах на-
до было стоять в очереди два раза – сперва в кассу, а потом
уже к продавцу, за продуктами. И вот настоишься ты в оче-
реди, придёшь домой, а тут выясняется, что мама забыла про
кефир, и тебя отправляют обратно в магазин, опять в оче-
редь.
А уж продукты-то!.. Два сорта серой какой-то колбасы,
два сорта сыра, селёдка, картошка, крупа, кабачковая ик-
ра. И никаких там чупа-чупсов, или киндер-сюрпризов, или
«Харибо».
В длинных очередях всегда кто-то начинал ругаться, об-
зываться, вечно кому-то чего-то не хватало… Ужас один,
вспоминать неохота…

 
 
 
Даже в Мавзолей обычно стояла длинная очередь. Одна-
жды мы с мамой гуляли в Кремле, смотрим, а очередь совсем
маленькая. И мы с мамой пошли в Мавзолей. Я на всю жизнь
запомнила, что перед нами стоял дяденька и держал на ру-
ках девочку, которая ела сырую толстую сардельку, прямо
вот так вот, на улице, в очереди в Мавзолей!
Дома я услышала, что мой брат Денис говорит маме, – ни
к чему ребёнка таскать по мавзолеям. А мама ему отвечает:
мол, просто очереди почти не было и надо было этим поль-
зоваться.
Вот до чего доводили очереди! Люди даже шли туда, ку-
 
 
 
да им особо не нужно, если перед входом не было обычной
толкотни.
В школу надо было ходить в школьной форме. То есть без
вариантов! Вообще. И не то что там у каждой школы своя
форма, что ты! Форма была одна на всю страну: у мальчи-
ков – синие костюмы, у девочек – коричневые платья с чёр-
ными фартучками, из какой-то специальной противной тка-
ни, в которой в жару было ужасно жарко, а зимой – холодно.
И мялась она от малейшего движения, а вот разглаживалась
с большим трудом, как назло. Уродство просто уникальное.
Вот скажи, дружок, охота тебе носить чёрный фартучек?
То-то!
Без школьной формы прийти в школу нечего даже и ду-
мать  – сразу скандал, запись в дневнике, родителей к ди-
ректору и прочие «приятности». Только если что-то случи-
лось необыкновенное, вроде потопа или пожара в квартире,
можно было один разочек прийти без формы. Наша главная
классная модница и красотка Нинка Акимова жила в старом
доме и то и дело привирала, что у них то пожар, то наводне-
ние, и школьная форма пропала навсегда. И приходила на-
рядная, в джинсах… Хотя нет, погодите, какие джинсы, о
чём я? Джинсы! Их почти ни у кого не было, ведь в магазинах
они не продавались, их надо было привозить из-за границы
или покупать у каких-то специальных людей за кучу денег.
Поэтому большинство подростков о джинсах могли только
мечтать. И мечтали! Джинсы! Ведь это так важно! Если ты
 
 
 
в джинсах, значит, ты крутой, тебя примут в компанию, где
все такие крутые, в джинсах, как американцы…
Когда мне подарили джинсы на день рождения, некоторые
мои школьные подружки так раззавидовались, что даже на
меня обиделись, на несколько часов. А зависть – очень вред-
ное для здоровья чувство. Причём и для завидующего, и для
завидуемого.
Да, джинсы – это вам не какие-то там серые штаны фаб-
рики «Красный богатырь».
Кстати, про американцев. В газетах и по телевизору при-
нято было ругать Америку за то, что они с нами не дружат,
делают день и ночь ракеты и другое оружие массового уни-
чтожения. Всё американское надо было считать плохим, но
дети всё равно тайком обожали джинсы, жвачку и музыку
на английском языке… А на уроках дружно, старательно, «с
выражением» ругали. Приучались думать одно, а говорить
другое. Врать приучались, короче говоря.
Одним словом, конечно, все люди были сыты серой кол-
басой, одеты во что-то уродское и неудобное, но всё это бы-
ло как-то противно и занудно.
Ты не поверишь, дружок, но мальчика за длинные волосы
могли забрать в милицию. И забирали! А уж если вставить
себе в одно ухо сразу две серьги – за это девочку могли про-
сто из школы выгнать. Потому что про то, что мальчики мо-
гут носить серьги, даже подумать никто не мог.
Никакой рекламы по телевизору не показывали.
 
 
 
В магазинах и так почти ничего не было, поэтому, как
только там что-либо появлялось, люди и так всё скупали ми-
гом, безо всякой рекламы. И не видели мы ни красивых тё-
тенек с низкокалорийным майонезом в руках, ни дяденьку с
пеной для бритья на задумчивом лице, ни весёлых малышей
в памперсах.
То ли дело сейчас!
Да и телевизоры тогда были чёрно-белые. И по этим чёр-
но-белым телевизорам показывали программу «Время» или
съезды партии – это когда много-много дядек в костюмах и
галстуках по очереди о чём-то долго-долго говорят с трибу-
ны. Один говорит долго, а другие слушают и хлопают. Вот
уж скучища! Ужас просто.
Потом начиналась программа «Время», и диктор как ни
в чём не бывало, просто глазом не моргнув, сообщал, что
в Москве начал работать съезд Коммунистической партии
Советского Союза, и тут же включался репортаж со съезда,
опять те же бубнящие дядьки – часика на два.
Настоящее издевательство!
И дикторы из телевизора смотрели так строго и говорили
такими грозными голосами, что были не похожи на живых
нормальных людей, которые смеются, едят, живут дома со
своими детьми и семьями. Они читали новости как заведён-
ные, никогда не сбиваясь, не ошибаясь, ни разу не кашля-
нув. У моего одноклассника была маленькая сестра, которая
боялась дикторов центрального телевидения. Вот как зырк-
 
 
 
нет на ребёнка такая строгая тётя в пиджаке, как заговорит
строгим «железным» голосом – всё, малютка в слёзы, у неё
даже температура поднимается.
Ну как, нравится? Хорошо было?
Зато, когда я уже училась в институте, жизнь стала ме-
няться, и утром по радио работал «Молодёжный канал»  –
там передавали музыку, которую раньше можно было услы-
шать только на кассетах. Однажды ведущий этой передачи
ошибся, оговорился, запнулся и рассмеялся во весь голос.
Вот это было да! Человек рассмеялся над своей ошибкой, по
радио, в прямом эфире! Тут я и поняла, что жизнь меняет-
ся бесповоротно и никогда уже не вернётся к скучным чёр-
но-белым репортажам про кучу бубнящих дядек в галсту-
ках. Путешествовать по белу свету раньше тоже нельзя было.
Только если по делам, в командировку, если ты начальство
какое-то.
Интернета и мобильников не было.
Машины просто так не продавались, их надо было поку-
пать по каким-то открыткам, записываться и тоже долго сто-
ять в очереди.
В Бога верить не разрешали. Куда там! Тех, кто носил кре-
стики, положено было «прорабатывать» на пионерском или
комсомольском собраниях. Ну, тогда редко кто крестики но-
сил. Даже если кто-то верил в Бога, крестики старались не
надевать, а то вдруг на физкультуре кто-то заметит – непри-
ятностей потом не оберёшься.
 
 
 
Мой друг Андрюша Дашунин всегда носил крестик и не
собирался скрывать, что верит в Бога.
Ещё он очень любил музыку, мечтал стать дирижёром и
плохо выполнял домашние задания по математике.
– Ты почему опять математику не сделал?! – возмущались
учителя.
– Времени не было, музыку слушал, – спокойно отвечал
Андрюша. – Я музыку люблю, ещё книжки всякие, про ин-
тересное, а ваши иксы с игреками мне совсем не нужны.
И с ним вот какая приключилась история.
В шестнадцать лет мальчики обычно первый раз идут на
такую специальную комиссию к военным, там их осматрива-
ют и записывают, чтобы потом, когда исполнится восемна-
дцать, призвать на службу в армию. На этот осмотр положе-
но приносить характеристику из школы.
В Андрюшиной характеристике так и было написано: но-
сит крестик, верит в Бога, учится плохо, целыми днями слу-
шает музыку.
Военные дядьки прочитали характеристику и решили, что
Андрюша псих. И не просто решили, а отправили его в на-
стоящий сумасшедший дом.
Мы с девчонками его даже там навещали.
Ну, врачи-то хорошо в психах разбирались, сразу поня-
ли, что Андрюша нормальный, и поручали ему красить сте-
ны, помогать на кухне и приглядывать за настоящими пси-
хами. Его довольно быстро оттуда выпустили, он перешёл
 
 
 
из школы в музыкальное училище, стал дирижёром и уехал
во Владивосток. Главный дирижёр Тихоокеанского симфо-
нического оркестра! В чёрном фраке и белой рубашке… Как
взмахнёт палочкой, так все и сыграют. И все музыканты, че-
ловек сорок или пятьдесят, его уважают и слушаются. Глав-
ный ведь дирижёр! И не какого-нибудь там оркестра пожар-
ной части города Верхне-Запупыщенска, а Тихоокеанского!
Симфонического! Оркестра!
Красота, правда же?
Занимается Андрюша любимой своей музыкой и прекрас-
но себя чувствует.
Так всегда бывает, если человек верен своему любимому
делу.
Так что, дружок, если ты очень любишь что-то не из
школьной программы – сочинять стихи, вырезать из дере-
ва, придумывать одежду будущего или космические кораб-
ли, изучать динозавров, изобретать прививки от жадности,
зависти, глупости и лени или ещё что-нибудь интересное, –
то занимайся этим, и оно у тебя будет хорошо получаться, и
жизнь у тебя тоже получится хорошая.
И если тебе начнут рассказывать, будто раньше всё было
очень хорошо или, наоборот, что в будущем всё будет гораз-
до хуже, ты сразу не кивай и не верь, а на всякий случай
спроси ещё кого-нибудь. Сравни разные мнения.
И всегда думай своей головой. Это очень хорошо и полез-
но – и раньше, и теперь, и в будущем, во все времена.
 
 
 
Бонус!!!
Вот я сейчас перечитала написанный только что рассказ
и думаю: а что я, собственно, в конце рассказа какое-то за-
нудство развела? Поучать принялась… Безобразие.
Это у меня, наверное, от жары, ведь я пишу эти рассказы
в конце июля, когда каждый день бьются температурные ре-
корды.
Давайте-ка я вам лучше что-нибудь действительно полез-
ное расскажу.
Например, рецепт самодельных конфет.
Когда я была не совсем маленькая, а подрастающая, в ма-
газинах уже почти ничего не было. Всё как-то куда-то посте-
пенно девалось. Ну, конфет-то уж точно не было.
И мы делали их сами. Мы брали молочную смесь «Ма-
лыш» – такой сухой сладкий бело-жёлтый порошок, – пере-
мешивали с мороженым за сорок восемь копеек. Получалась
масса вроде крутого теста. Из этого теста лепили шарики и
обваливали их в порошке какао. Складывали шарики на та-
релку и ставили в холодильник, чтобы они не растаяли, – из
мороженого же всё-таки. И получались твёрдо-мягкие кон-
феты.
Попробуйте приготовить – увидите: не хуже чем «Рафа-
элло» из рекламы.

 
 
 
 
Про враньё
 
Когда я была маленькая, мне никто не верил.
Что папа – это мой папа, а не дедушка.

 
 
 
Что волосы у меня на самом деле такого странного, мед-
но-рыжего цвета, а брови и ресницы – чёрные. (Некоторые
даже руками норовили потрогать, а уж что-нибудь сказать –
каждый, просто обязательно.)
 
 
 
Что у меня нет ни бабушек, ни дедушек, они умерли за-
долго до того, как я родилась, и летом на даче я живу с про-
тивными чужими тётками.
Что мой брат старше меня на целых пятнадцать лет. Это
вообще было для всех моих ровесников чем-то непости-
жимым. Переспрашивали: «Может, на пять, а не на пятна-
дцать?» Ага, как будто я вообще дебилка и не различаю эти
цифры.
Конечно, тогда мне было очень обидно.
Просто ужас.
Теперь-то я знаю, что у разных людей разные жизни, и у
кого-то жизнь не совсем обычная. Жизнь, которая не вме-
щается в головы других.
Так что теперь мне уже не так обидно.
Хотя тоже случается.
Вот меня спросил журналист для интервью однажды:
– Вы человека можете убить?
Я честно отвечаю:
– Не знаю, не пробовала… Но если кто-то животных му-
чает, или над детьми издевается, или, например, как-то оби-
жает мою родную любимую машинку, пожалуй, попробова-
ла бы. Во всяком случае, постараюсь.
Так бы, наверное, любой человек ответил.
И журналист кривенько так усмехается:
– Ну, это вы, конечно, шутите…
Странно, но когда говоришь совсем честно, тебе не верят.
 
 
 
Люди как-то не привыкли к честности, что ли?.. Особенно
журналисты.
Да, когда говоришь правду, а тебе не верят, это ужасно
обидно, в любом возрасте.
Но не надо огорчаться.
У меня есть вот какое наблюдение.
Чаще всего не верят другим людям и всех подозревают
во вранье те, кто сам часто врёт и обманывает. Так что, дру-
жок, если ты говоришь чистую правду, а тебе не верят, ты
посмотри внимательно на этих самых неверящих. Они и есть
самые отъявленные вруны, притворяльщики и обманщики,
привыкшие мерить всех остальных людей по себе, тоже счи-
тать врунами. Будь с ними осторожен, друг!
Вот у тебя живот заболел и ты просишь учительницу от-
пустить тебя с занятий, а она так с прищуром на тебя смот-
рит:
– Угу, конечно, на третьем уроке тесты по геометрии, как
же тут животу не разболеться, знаем-знаем, хи-хи-хи…
А ты сразу думаешь: «Всё с вами ясно, Марья Петровна
(Сара Ароновна, Лейла Хадиятовна, Оксана Тарасовна). Са-
ми всю жизнь врёте напропалую и думаете, что все такие».
И не дружи с ней.
Дружи с теми, кто тебе верит. И сам им верь. И всё у тебя
будет хорошо, вот увидишь.

 
 
 
 
Превращение
 
В нашем классе была девочка Олеся со смешной фами-
лией Черемох. Она вообще была чудная такая… Двоечни-
ца-предвоечница. Всегда опаздывала, даже если ко второму
уроку. А однажды в мешке со сменкой принесла только од-
ну тапку. Вместо второй был котёнок. Черемох сказала, что
он заполз в мешок со сменкой случайно, потому что дома
полно котят и вообще жуткий беспорядок. Мне, конечно, тут
же страшно захотелось в гости к Черемох, ведь у меня дома
был один сплошной порядок и очень не хватало котят, а я
их обожала.
Учительница позвала завуча, и тот велел Черемох сию ми-
нуту отнести котёнка домой – в школе котятам не место. Че-
ремох пожала плечами, не спеша собралась и ушла, и я ви-
дела в окошко, как она вприпрыжку бежит через школьный
двор на волю, пока мы все, почти сорок несчастных детей,
решаем задачи и читаем стихи о природе.

 
 
 
 
 
 
Черемох всё время врала. Притом иногда даже без вся-
кого смысла, без выгоды, не для того, чтобы придумать ка-
кую-то уважительную причину для опоздания или пропу-
щенных уроков. Врала просто так.
Например, про пленного немца. Рядом с моим домом бы-
ла (она там и сейчас стоит – хотите, проверьте) маленькая
будочка. Теперь-то я знаю, что это всего лишь вентиляция,
для метро. А в детстве нам казалось, что это какой-то таин-
ственный домик.
И вот Черемох «внесла ясность». Она сказала, что в этом
домике живёт пленный немец, из тех, что строили дома в
Москве после войны. Почему он остался жить в этом кро-
шечном домике, она и сама не знала, но твёрдо сказала,
что мы, потомки солдат-победителей, должны относиться к
пленному немцу великодушно, то есть подкармливать.
И мы оставляли перед будочкой яблоки и куски булок и
всё ждали, что в один прекрасный день из будочки выйдет
довольно упитанный немецкий солдат и мы строго скажем
ему:
– Одумался? Езжай домой и больше не нападай на нашу
Родину!
Про нашу учительницу алгебры Черемох рассказывала,
что якобы раньше та в другой школе преподавала физкульту-
ру, но однажды на соревнованиях по прыжкам в высоту сре-
ди толстяков сильно стукнулась головой и стала после этого
преподавать алгебру.
 
 
 
А в седьмом классе, на занятиях по предмету «Домовод-
ство» (это когда девочек учат готовить и шить, а мальчиков –
что-нибудь привинчивать или, наоборот, отпиливать), слу-
чилась совсем непонятная история.
Домоводство шло перед химией. По химии ожидалась
контрольная. Пока мы готовили тесто для блинчиков, кото-
рые мы изучали на этом уроке домоводства, все с ужасом го-
ворили о предстоящей контрольной. Черемох, принёсшая из
дому тёмного цвета варенье для начинки, предложила уго-
стить блинчиками учительницу химии. Никто даже не за-
подозрил ничего, мы часто приглашали учителей попробо-
вать наши угощения по домоводству. Учительница химии
пришла, с аппетитом съела два блинчика с черемоховским
тёмным вареньем… Зазевала-зазевала, потом села в сторон-
ку, а уже минут через пятнадцать за ней приехал муж-воен-
ный на машине «Жигули», унёс её, сладко спящую, на ру-
ках, и она не появлялась в школе недели две. Интересно, что
остальные  – хоть бы хны. Все девчонки и учительница по
труду Зоя Дмитриевна тоже пробовали блинчики с тёмным
вареньем… Может, Черемох добавила в варенье специаль-
ное снотворное, действующее только на учителей химии?..

 
 
 
 
Конец ознакомительного
фрагмента.
 
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную
версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa,
MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с пла-
тежного терминала, в салоне МТС или Связной, через
PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонус-
ными картами или другим удобным Вам способом.