Вы находитесь на странице: 1из 9

Оксана Тимофеева

МОДЕРН, ВРЕМЯ АДА

- You're going to Hell!


- That's what this is.
(Из сериала «Настоящая кровь»)

Остановите самолет, я слезу!


(Аукцыон)

17 июля 2014 года пассажирский самолет Малазийских Авиалиний,


направлявшийся из Амстердама в Куала-Лумпур, потерпел крушение в районе Тореза
Донецкой области восточной Украины, или самопровозглашенной Донецкой республики.
Несмотря на ведение на этой территории активных боевых действий, небо над Донецком,
очагом необъявленной войны, было открыто для полетов обычной гражданской авиации.
На борту Боинга 777, по основной версии сбитого на высоте 10 км ракетой системы
«Земля-воздух», было 298 человек, среди которых 198 граждан Нидерландов (включая
одного с двойным американским гражданством), 42 малазийца (в том числи 15 членов
экипажа), 27 австралийцев, 12 индонезийцев, 10 граждан Великобритании (включая
одного с двойным южноафриканским гражданством), четверо немцев, четверо
бельгийцев, трое филиппинцев, один канадец и один подданный Новой Зеландии.
Из-за противоборства интересов сил, представленных различными официальными
источниками, прийти к какой-либо окончательной, удовлетворяющей все стороны версии
объяснения причины случившейся катастрофы оказалось слишком сложно. Никто не
хотел «быть виноватым без вина», никто не хотел брать на себя ответственность за столь
масштабную трагедию. Зато каждый поспешил обвинить врагов: украинские и
американские эксперты – донецких повстанцев и/или стоящую за ними Россию, а
российские и донецкие, соответственно – украинцев и/или стоящих за ними США.
Самая же экзотическая версия была озвучена тогдашним лидером донецких
боевиков Игорем Стрелковым-Гиркиным. По его предположению, большинство тел,
обнаруженных на месте крушения самолета, были мертвы еще до самой катастрофы.
Якобы люди, собиравшие их, отмечали сильный трупный запах, а также то, что тела были
бескровны, как если бы на самом деле они умерли «до нескольких суток тому назад»1.
Стало быть, по этой версии, самолет вылетел из Амстердама уже со странным грузом на
борту – возможно даже, полный замороженных мертвецов, пристегнутых ремнями к
креслам вместо живых пассажиров.
Эта теория – назовем ее «теорией несвежих трупов» -- очевидно, навеянная первым
эпизодом второго сезона телевизионного сериала «Шерлок» (в котором правительства
США и Великобритании, узнав о готовящемся теракте, позволяют ему случиться, но,
чтобы избежать жертв, подменяют живых пассажиров мертвыми), – сплела катастрофу
над Донецком в единый конспирологический узел с еще одной трагедией – таинственным
исчезновением Боинга 777 тех же Малазийских авиалиний несколькими месяцами ранее,
обломки которого так и не были обнаружены. Зазвучали предположения: а что если
лайнер, сбитый под Донецком в июле – это и есть лайнер, исчезнувший в марте, причем с
теми же самыми пассажирами на борту?
Разумеется, теория «несвежих трупов» глубоко возмутила интеллигенцию,
критически мыслящую общественность и вообще всех сознательных людей. Однако
сознательность – далеко не единственная позиция, с которой можно говорить о
катастрофе. Прислушиваясь к бреду вместо того, чтобы опираться на сознательность и

1
http://rusvesna.su/news/1405676334.
здравый смысл, мы таким образом признаем автономию фантастического элемента
представленной нарративной конструкции, который указывает на участие в ее
производстве бессознательного, открывающего каналы для неконтролируемой стихии
языка. В конце концов, как говорит Лакан, всякая истина структурирована как вымысел2,
и чем безумнее, чем возмутительнее нам кажется вымысел, чем большее вызывает в нас
сопротивление, тем, значит, больше он нас задевает, как будто обнажая невозможную
истину о нас самих, плотно пристегнутых ремнями к своим креслам.
«Несвежие трупы» – это, конечно, жесткая метафора. Пассажиры одного
малазийского лайнера, вдруг ставшего двумя, в буквальном смысле погибают дважды, как
минимум дважды. Только что случившаяся катастрофа отсылает к еще одной,
предшествующей, а та может отсылать к еще одной, и так далее, как если бы тела,
падающие на землю, выжженную войной, были пойманы в петлю катастрофы, захвачены
в круговорот повторяющейся смерти. Как если бы присутствовала некая сила, убивающая
мертвых, а они бы вновь поднимались и занимали свои места согласно указанным
билетам. Это похоже на индуистский круг сансары, бесконечного перерождения, только
здесь речь идет, скорее, о круге бесконечного переумирания, из которого так же сложно
выбраться3. «И мертвые не уцелеют, если враг победит», пишет Вальтер Беньямин в
шестом тезисе к пониманию истории4. Триумфальное шествие побеждающего врага
проходит по несвежим трупам.
Я предлагаю использовать термин катастрофическая петля для характеристики
времени модерна, или, попросту говоря, капитализма. Необходимо сделать оговорку, что
реальный социализм в XX веке был, конечно, таким же модернистским, и при том не
менее катастрофичным, проектом. Если метафорой капиталистической катастрофы
служит бесконечно падающий самолет с пассажирами бизнес-класса и эконом-класса, то
реальный социализм несется навстречу своей катастрофе подобно бесклассовому поезду,
который, после остановки в коммуне, таки сходит с рельс5. Однако термин
катастрофическая петля описывает именно капитализм в том смысле, что речь идет о об
актуальной, повторяющейся катастрофе, воронка которой давно проглотила реальный
социализм. Важно при этом, что модерн, привычно ассоциировавшийся с линейной
концепцией истории как прогресса, обнаруживает своего рода цикличность. Но это не
цикличность повторяющегося времени, характерная для архаических или домодерных
обществ, а петля, затягивающаяся вокруг времени как такового.
В похожем смысле о модерне рассуждает и Беньямин, называя его временем ада.
По мысли Беньямина, на чью концепцию катастрофы, в частности, я здесь опираюсь,
пытаясь ее дополнить, речь идет не просто о вечном повторении или возвращении, а
«скорее, о том, что именно в самом новом лицо мира остается неизменным, что это самое
новое остается во всех отношениях одним и тем же. – В этом заключается вечность ада»6.
Не любое время является временем ада, а именно модерн, время вечного повторения
нового (которое автор сравнивает с наказаниями грешников), время товара, «неспособное
ответить на новые технологические возможности новым социальным порядком»7.
«Установить совокупность характеристик, определяющих “модерн” -- значить изобразить
ад», -- заключает Беньямин8. Не претендуя изобразить ад, я лишь обращусь к
рассмотрению некоторых характеристик, определяющих его время. Таких характеристик я

2
Лакан Ж. Семинары. Кн. 7. Этика психоанализа. М.: Гнозис/Логос, 2006. С. 21.
3
О круге переумирания и экономике смерти во время войны см. также мою статью «И мертвые не уцелеют»
на сайте «Открытая левая» (http://openleft.ru/?p=4084 ).
4
Беньямин В. Тезисы о понятии истории // НЛО. 2000. № 46.
5
Неслучайно в прозе А. Платонова, крайне чувствительного к катастрофичности социализма, едва ли не
главным персонажем часто является именно паровоз.
6
Беньямин В. Аркады.
7
Benjamin W. Blanqui // Selected writings. Vol. 4. 1938—1940, 2003, p. 94.
8
Там же.
выделю три: повторение (катастрофическая петля), обращенность в прошлое (время
свершившейся катастрофы), и минимальное различие.
Я уже затронула тему повторения, или катастрофической петли, но прежде, чем
возвратиться на ней на новом витке мысли, стоит обратить внимание на вторую
характеристику – обращенность в прошлое. История настоящего и психоанализ учат нас,
что в начале была травма, или даже серия травматических событий, к которым теперь
бесконечно отсылает наш опыт. Что говорят нам историки, когда речь заходит о таких
коллективных травмах, как война, Холокост, ГУЛАГ или геноцид? – Что травмы могут
быть проработаны, что функция коллективной памяти заключается в том, чтобы пролить
свет на эти события, донести их до нашего знания и сознания, и, таким образом,
предотвратить их повторение в будущем.
В свою очередь, психоанализ – по крайней мере, в качестве клинической практики
(а не теоретической доктрины) – обращается к индивидуальному травматическому опыту,
дающему о себе знать посредством ряда симптомов, потенциально подлежащих не то
чтобы коррекции, но все-таки некоторой терапии. Я, конечно, упрощаю, но только для
того, чтобы обозначить точку пересечения этих двух научных практик – а именно, идею
настоящего, которое можно исцелить, исправить, и будущего, которое через это
исцеление возможно каким-то образом спасти. В обоих случаях, однако, необходима
отсылка к травматическому прошлому, бремя которого, давя на настоящее, угрожает
будущему.
Характеризуя время модерна, я предлагаю говорить не столько о травме, сколько о
катастрофе. Разница в том, что после травмы мы восстанавливаемся, а после катастрофы –
нет. Катастрофа оставляет после себя только руины: ничто не заживает. Осмелюсь
предположить, что понятая таким образом катастрофа в большей мере, чем коллективная
травма, определяет границы сообщества и подлинный смысл того, что мы зовем историей
(сдвиги в истории не просто сопровождаются, а часто маркируются социальными,
гуманитарными или природными катастрофами). Под катастрофами я подразумеваю,
конечно, то, что люди делают с другими людьми или с природой и то, что природа и боги
делают с людьми – войны, геноцид, ураганы, землетрясения, извержения вулканов,
наводнения, и, конечно, конец света, или Апокалипсис.
Однако главным образом меня волнует катастрофа настоящего, вдруг
обнаруживающего себя как необратимость. Ничего не изменить; самое худшее только что
произошло: твой друг, твой любимый, твой ребенок только что умер, котенок умер,
жираф в зоопарке умер, Бог умер (смерть Бога – парадигматическое событие модерна9),
ты сам только что умер или проснулся в собственной постели в виде огромного и жуткого
насекомого, как Грегор Замза в «Превращении» Кафки – и с этим ничего уже нельзя
поделать. Вот что такое катастрофа. Что бы ни говорили, ее время не в будущем, а в
настоящем, которое мы можем ухватить только как прошлое: само время катастрофично.
Катастрофа – это то, что уже произошло, случившееся непоправимо, а мы все ждем
и ждем какой-то большей, окончательной катастрофы в будущем, как если бы
предыдущие были не в счет. «Приближается катастрофа! Грядет война!» – писали
взволнованные блоггеры, комментируя крушение самолета под Донецком и видя в нем
сигнал надвигающейся беды, -- а ведь это и была катастрофа, это и была пусть
необъявленная, но самая что ни на есть война. Любопытно, как на фоне реальных
кризисов, войн и прочих реальных трагических событий усиливается эта пророческая
тенденция их интерпретации в качестве лишь знаков, предвестников грядущей
катастрофы.
Картины и сценарии надвигающегося конца света – новой мировой войны,
Армагеддона, нашествия инопланетян, эпидемии или пандемии, зомби-апокалипсиса,
восстания роботов, технологической, экологической или природной катастрофы – не что
9
См. об этом, на пример: Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» // Вопросы философии. 1990, №7, с. 143-
176; Подорога В. Событие: Бог мертв. Фуко и Ницше // http://www.nietzsche.ru/look/xxc/ontologie/vpodoroga/.
иное, как производимые нашим коллективным воображением проекции настоящего. Мы
верим, что худшее еще впереди, что это перспектива, а не реальность, и что реальность
настоящего все еще, стало быть, не так ужасна. Страх перед будущим и беспокойство по
поводу того, что может случиться, перед неким неопределенным грядущим событием
(«мы все умрем») вынести легче, чем определенность, необратимость, непоправимость и
ужас того, что уже случилось («мы все уже мертвы»).
Чтобы показать, как обращенность в прошлое связана с двумя другими
характеристиками времени ада, я введу различие, если угодно, в Лакановском смысле,
между так называемой реальностью и Реальным, и соответственно, между временем
реальности (которая все еще не так ужасна) и временем Реального, то есть временем-
катастрофой, которое необратимо, как музыка. Время реальности дарит нам иллюзию
будущего, к которому мы обращены и в котором, в конце концов, нас ждет пусть
глобальная катастрофа, но вместе с ней и спасение. Образы грядущих катастроф
ограждают нас от понимания катастрофичности Реального, в котором мы болтаемся, как в
петле.
Различие между реальностью и реальным -- это минимальное различие, результат
легкого смещения, подобного тому, например, которое вдруг превращает то, что казалось
бодрствованием, в кошмар. Я еще буду о нем говорить в связи с характеристикой времени
модерна. Пока же напомню, что, по мысли Беньямина, то, что вещи просто идут своим
чередом, и есть катастрофа. Ссылаясь на Стринберга, он пишет, что ад – это не то, что нам
предстоит, а именно эта здешняя жизнь10. С одной стороны, бодлеровский ад настоящего
с его скукой и повторением все нового, а с другой – непоправимость всегда только что
случившегося, предстающая перед глазами беньяминовского ангела с картины Клее,
который видит вообще всю историю не как «цепочку предстоящих событий», а как «одну
сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами»11.
В ад настоящего ведет длинная зеркальная анфилада отражающихся друг в друге
катастроф. Такой видится история «с конца», и я коротко упомяну лишь некоторые
апокалиптические сюжеты, которые представляются принципиально важными для такого
рода видения.
Одна из ранних легендарных версий глобальной катастрофы изложена в главах 6-8
книги Бытия, в истории Ноева Ковчега. Пожалев о своем неудачном создании, Бог
принимает решение все уничтожить, стереть все живое с лица земли. Животные, хоть они
и без греха, должны разделить с человеком его судьбу, и только некоторых из них возьмут
на борт ковчега вместе с Ноем и его семьей. Бог приказывает Ною взять с собой
представителей всех видов – чистых – по семи, и нечистых – по паре, мужских и женских
особей.
На картинах, изображающих Ноев ковчег, мы часто видим большой корабль, семью
Ноя и множество толпящихся вокруг животных. Возможно, среди них царила паника,
суматоха – совсем как в наших апокалиптических фильмах, где, как правило, имеются
очень ограниченные транспортные средства и неограниченное число тех, кто пытается на
них попасть, потому что только так можно спастись от вируса, нападения зомби, или,
прямо как в случае с Ноевым ковчегом, от глобальной природной катастрофы: полиция
или что-то на нее похожее старается оттеснить эту толпу, пропустить только некоторых
избранных. Два, четыре, шесть, семь – стоп, освободите, пожалуйста, проход, у нас уже
достаточно представителей вашего вида! – так, наверное, говорил Ной или кто-то из его
сыновей следующему в очереди. Наконец входит последнее животное, вход в арку
закрывается, разверзается бездна небес и землю заливает водой.
Чаще всего мы отождествляем себя с теми, кто будет спасен, кто будет уже на
борту в семерке избранных, когда обреченные, грешники, зараженные вирусом и прочие
пойдут ко дну. В нашем воображении, привязанном ко времени реальности, мы все –
10
Benjamin W. Central Park, & 35 // New German Critique, № 34 (Winter, 1985), p. 50.
11
Беньямин В. О понятии истории // НЛО. 2000. № 46.
члены Ноевой семьи, мы смотрим на бедствие извне, с ковчега, откуда видна только
поверхность воды, а не то, что происходит в глубине, во времени Реального. В пору
наводнений ад – не под землей, а под водой, где перепутались люди, звери, растения,
части тел и предметов, обрывки и обломки всех видов и вещей. Нам же кажется, что вода
подходит все ближе и ближе, что катастрофа вот-вот произойдет, и что главное – быть к
ней готовым. А если будем вести себя хорошо, то нам повезет, и мы окажемся спасены –
этому учит нас христианская культура.
Некоторые до сих пор ищут знаков грядущего Апокалипсиса в книге Откровения,
хотя ее автор Иоанн еще предположительно в первом веке говорил, что «время близко».
Большинство исследователей библии сходятся в том, что Число Зверя Апокалипсиса
соответствует имени Императора Нерона, который, наряду с Домицианом, прославился
особой жестокостью в преследовании и массовом уничтожении ранних христиан, чьи
общины в этот период – как, ссылаясь на Эрнеста Ренана, отмечает Энгельс в небольшом
очерке 1883 года о книге Откровения – напоминали не столько церковные приходы,
сколько «местные секции международного товарищества рабочих»12. Автор «Откровения»
и сам был жертвой этих массовых репрессий, а книгу писал на острове Патмос, куда был
сослан властями «за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа»13.
Греческое слово «апокалипсис» значит откровение. Книга, таким образом, не
просто пророчествует, но и открывает – как бы приоткрывает завесу некой реальности.
«Как выглядело христианство в 68 г., мы можем видеть в ней, как в зеркале», пишет
Энгельс14, таким образом замечательно схватывая зеркальное отношение между
реальностью и Реальным, истина которого как бы приоткрывается посредством
причудливой нумерологии и бестиария. Апокалипсис – это историческая книга, на своем
метафорическом языке повествующая о классовой борьбе того времени и обращающаяся
к конкретному сообществу христиан с призывом к солидарности и борьбе.
Если понимать фразу Иоанна о том, что время близко, буквально, то для нас оно
должно было бы уже остаться далеко позади: все, что должно было произойти,
произошло, и в этом смысле следует признать, что все мы живем после апокалипсиса. А
если так, какой смысл теперь обращаться к этой старой книге, к сбывшемуся пророчеству?
На это в своей лекции о книге Откровения (1989) отвечает о. Александр Мень: «На самом
деле конец мира — это перманентная реальность. Она постоянно возрождается. Когда
рухнула Римская империя, это был конец того мира, и слово Божье исполнилось. Когда
происходили другие исторические катаклизмы, каждый раз это был конец, предсказанный
Апокалипсисом. Любая поворотная эпоха – апокалиптическая. Так происходит всегда, суд
продолжается вовеки»15. Мень объясняет перманентность конца света по-христиански:
есть катастрофа, и есть спасение; добро борется со злом, и, разумеется, добро побеждает
всякий раз, когда верующий открывает дверь своего сердца, в которую стучится Христос.
К этому можно лишь добавить, что если же Бога нет, перманентная катастрофа должна
происходить сама по себе, без спасения в придачу.
Относительно секулярная, современная версия апокалипсиса представлена в
теории Конца истории, сформулированной Александром Кожевым по мотивам его
волюнтаристской интерпретации философии духа Гегеля. Для самого Гегеля движение
духа одновременно и исторично, и вечно, и если у истории есть конец, то это, скорее,
свершение, завершение в смысле достижения цели, совпадающей с диалектическим
развитием разума, знания, науки, и т.д. Кожев же попросту заявляет, что история
закончена, и ничего нового уже не случится. Все новое будет только лишь
воспроизведением, повторением и разворачиванием той же самой модели. Кажется, в этой

12
Энгельс Ф. Книга Откровения // http://libelli.ru/works/sincer.htm.
13
Откровение святого Иоанна Богослова. Гл. 1: 9.
14
Энгельс Ф. Книга Откровения.
15
Мень А. Апокалипсис. Лекция, прочитанная 3.06.1989 г. //
http://www.alexandrmen.ru/books/apokal/apokal24.html.
модерной версии нет ничего катастрофического, за исключением одной простой вещи,
вводящей минимальное различие по отношению к христианским откровениям: здесь нет
будущего. Счастливый пост-исторический рай Кожева – это разновидность
беньяминовского ада.
Начало времен по Кожеву совпадает с появлением человека. До этого времени нет,
а есть только природное бытие, пространство и бегающие в нем животные. История
начинается, когда одно из этих животных вдруг становится человеком. Человек отрицает
природу, руководствуясь сверхъестественными целями, и в ходе своей истории – истории
войн, сражений, революций – активно преобразует окружающий мир. Когда же все благие
цели достигнуты и в мире нечего больше менять, он снова становится животным. История
случается лишь однажды, она не выходит на новый круг, и это история становления
животного человеком, которая уже закончена . В конце истории человек создает
универсальное гомогенное государство, государство взаимного признания и
удовлетворения всех желаний, и ему больше не нужно время.
Кожев всерьез полагал, что для Гегеля таким Государством была наполеоновская
Империя, основываясь на том факте, что Гегель приветствовал французскую революцию
и однажды даже назвал Наполеона Мировым Духом, увидев его въезжающим в Йену на
белом коне (точнее, это был серый арабский скакун). В примечании ко второму изданию
своего введения в «Феноменологию духа» он пишет:

…Я понял, что гегелевско-марксистский конец Истории уже не будущее, но настоящее.


Наблюдая происходящее вокруг и размышляя о том, что происходило в Мире после
Йенской битвы, я понял, что Гегель был прав, видя в ней конец собственно Истории. В
этой битве и посредством этой битвы авангард человечества виртуально достиг предела и
цели, то есть конца исторического развития Человека. То, что происходило потом, было
лишь распространением универсальной революционной власти, учрежденной во Франции
Робеспьером-Наполеоном16.

Замечу, что задолго до Кожева апокалиптические настроения, связанные с фигурой


Наполеона, имели место, в частности, в русской литературе. Так, Пьер Безухов из «Войны
и мира» одержим идеей, что Наполеон – это настоящий антихрист, так как числовое
значение написания его составляет Число Зверя 666. В целом же роман Толстого
открывается характерной репликой Анны Павловны Шерер, фрейлины и приближенной
императрицы Марии Феодоровны:

Нет, я вам вперед говорю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите
себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он
Антихрист), — я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы
говорите17.

В «Мертвых душах» Гоголя с Наполеоном-антихристом, сбежавшим с острова св.


Елены и тайно пытающимся захватить власть над миром, ассоциируют Чичикова:

Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней
порошей?» -- говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из
острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного
пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и
нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть
антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после
разорвет цепь и овладеет всем миром. Пророк за предсказание попал, как следует, в острог,

16
Кожев А. Введение в чтение Гегеля / Пер. А.Г. Погоняйло. Серия «Слово о сущем». СПб.: «Наука», 2003.
с. 539.
17
Толстой Л. Война и мир // http://rvb.ru/tolstoy/01text/vol_4/0030_1.htm.
но тем не менее дело свое сделал и смутил совершенно купцов. Долго еще, во время даже
самых прибыточных сделок, купцы, отправляясь в трактир запивать их чаем, поговаривали
об антихристе. Многие из чиновников и благородного дворянства тоже невольно
подумывали об этом и, зараженные мистицизмом, который, как известно, был тогда в
большой моде, видели в каждой букве, из которых было составлено слово «Наполеон»,
какое-то особенное значение; многие даже открыли в нем апокалипсические цифры18.

Между гегелевской «Феноменологии духа» (1807) гоголевскими «Мертвыми


душами» (1842), император – всадник апокалипсиса совершил путешествие через Европу
в Россию и обратно. Йенская битва при этом стала для Кожева своего рода Армагеддоном,
в котором «европейские исторические позиции» в конце концов победили, и
универсальному государству всеобщего признания остается теперь только принять
окончательную правильную форму, подогнав под нее существующую социальную
реальность. Разумеется, вскоре такое государство было провозглашено – сначала самим
Кожевым в его ироническом замечании об американском образе жизни как модели пост-
исторического возвращения человека в животное состояние (хотя сам Кожев колебался
между Европой, Америкой, Россией и Японией), а затем – Фрэнсисом Фукуямой, который
буквально и положительно отождествил конец истории с американской либеральной
демократией и современным капитализмом.
Главное возражение на подобный способ интерпретации конца истории
напрашивается, конечно, с позиции коммунистической эсхатологии. «История всех до сих
пор существовавших обществ была историей борьбы классов»19, пишут Маркс и Энгельс в
«Манифесте коммунистической партии». Пока продолжается борьба, продолжается
история. Если для капиталистического идеолога финальная битва добра и зла уже
выиграна (победитель присваивает историю, делает ее товаром, тщательно складирует,
архивирует, или просто выбрасывает на помойку – но никогда не распределяет поровну),
то для коммуниста и марксиста последний бой все еще впереди. Коммунист не может
уступить историю врагу, который не устает побеждать. Представим себе, что некто украл
всю питьевую воду на Земле: изнывающая от жажды толпа стучится в его дверь и просит
воды. – Воды больше нет, отвечает он, вода кончилась, – но толпа-то знает, что вода не
кончилась, что воду просто присвоили, украли. Таков капитализм: он крадет воду. Но
представим себе, что воды и в самом деле больше нет, что враг действительно победил и
уже осушил Землю. – Тогда это будет катастрофа, противоположная потопу: засуха,
жажда.
В свою очередь, анти-капиталистическая мысль тоже производит в чем-то близкие
Кожеву версии конца Истории. Так, в соответствии с теорией множества Антонио Негри и
Майкла Хардта, мы живем в мире глобальной империи капитала, где традиционный
промышленный пролетариат уже не существует, и вместо классовой борьбы мы имеем
имманентное сопротивление креативного множества сингулярностей этой глобальной
империи. Традиционные национальные государства отмирают, открываясь потокам не
знающего границ транснационального капитала.
Если попытаться приложить эту теорию к нашей реальности углубляющегося
экономического кризиса, она тотчас же теряет смысл. Конечно, традиционные рабочие
никуда ни делись, и без их эксплуатации и абсолютно нетворческого материального труда
– труда мигрантов, жителей стран третьего мира, бедняков – не было бы мира товаров, в
котором мы все утоплены с головой. Национальное государство тоже никуда не девалось
– когда надо, его роль только усиливается вместе с империалистическими тенденциями
капитала (дальше границы с Украиной за примерами можно даже не ходить, хотя их

18
Гоголь Н. Мертвые души // http://www.klassika.ru/read.html?proza/gogol/dushi.txt&page=41.
19
Маркс М., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии //
https://www.marxists.org/russkij/marx/1848/manifesto.htm.
достаточно везде). Словом, возникает ощущение, что сама история опровергает «лево-
постмодернистские», если можно так выразиться, версии своего конца.
Однако подобные идеи неожиданно обретают смысл, если мы помещаем их в
апокалиптическую перспективу и читаем как Откровение, относящееся не ко времени
реальности, а ко времени Реального катастрофы: и снова побеждает империя зла, и снова
противостоящее ей сообщество (которое сначала было представлено христианскими
общинами, затем рабочими ячейками, а теперь креативным множеством) не сдается. И
снова, как и любой апокалипсис, эта версия прокладывает путь футуристическим и
мессианским видениям грядущей катастрофы, за которой придет спасение (или, как
вариант, революционная ситуация). Так, акселерационисты20 заявляют, что будущее
нужно буквально вырвать из лап врага, опередив его. Они хотят форсировать будущее
вплоть до самой неизбежной надвигающейся катастрофы капитализма, который в
конечном итоге уничтожит сам себя. Однако, на мой взгляд, такое футуристическое
мышление не столько постмодерно, сколько домодерно: оно не учитывает, что
капитализм – это не путь к катастрофе, а сама катастрофа, повторяющаяся и обращенная в
прошлое, что ад – прямо здесь, и что будущего не будет. Хуже не будет не потому, что
будет лучше, а потому, что уже – хуже.
Но в чем же именно, спросят меня, катастрофичность этой реальности? В чем
адовость настоящего, если все по крайней мере идет своим чередом, а невидимая рука
рынка обеспечивает нам время от времени возможность насладиться относительным
покоем? Не является ли разговор о катастрофической петле и «несвежих трупах» сильным
преувеличением на фоне, в общем-то, нормальной человеческой жизни? Этот вопрос
наконец-то подводит нас к третьей характеристике времени ада – минимальному
различию.
Беньямин приводит некую хасидскую историю о грядущем мире, где «…все будет
точно так же, как и сейчас, наша комната останется прежней, ребенок будет спать все там
же, и там мы будем одеты в те же вещи, что и в этом мире. Все будет, как сейчас, но чуть-
чуть иначе»21. Агамбен упоминает эту притчу в своей книге «Грядущее сообщество» в
контексте размышлений о царстве мессии, которое наступит после Страшного суда. Я бы
хотела добавить, что это описание подойдет и для времени ада: мир после катастрофы
такой же, как и до нее, только чуть-чуть другой. Если в царстве мессии к совершенному и
ни в чем не нуждающемуся миру вдруг добавляется какой-то не необходимый и в то же
время не случайный интересный элемент (например, нимб), то в аду настоящего что-то
незаметно или почти незаметно исчезает. Например, будущее. Или люди. Или звери.
Так, сюжет сериала «Оставленные» (The Leftovers, 2014), снятого по книге Тома
Перротта, выстраивается вокруг внезапного исчезновения людей – не всех, а лишь двух
процентов населения. В один миг бесследно пропадают чьи-то родственники, друзья,
возлюбленные, знакомые. Проходит три года – кто-то до сих пор в трауре, кто-то сошел с
ума, кому-то более, кому-то менее удается вернуться к нормальной жизни, а кто-то
вступает в тоталитарную секту, идеология которой не совсем понятна, но, безусловно,
связана с переживанием необратимости произошедшего и с осознанием того, что мир уже
не будет прежним. Очевидно, создатели фильма хотели сказать, что связи между людьми
настолько сложны и многообразны, что даже исчезновение вроде бы незначительного
числа людей наносит урон всему человечеству как своего рода единому телу. Но есть в
фильме и более важная и глубокая интуиция.
Естественно, герои фильма интерпретируют исчезновение двух процентов людей
как знак надвигающегося апокалипсиса, однако на самом деле случившееся и есть
апокалипсис. Катастрофа забирает лишь некоторых, а те, кто остался, продолжают
существовать в качестве пережитков некогда существовавшего мира, как если бы все

20
См.: Williams A., Srnicek N. Accelerate Manifesto For An Accelerationist Politics //
http://criticallegalthinking.com/2013/05/14/accelerate-manifesto-for-an-accelerationist-politics/.
21
Цит. по: Агамбен Дж. Грядущее сообщество / Пер. с ит. Дм. Новикова. – М.: Три квадрата, 2008, с. 51.
осталось на своих местах. Мир почти такой, каким был до катастрофы – только без
некоторых людей. Это и есть различие настолько минимальное, что мы не замечаем, как
оказываемся в аду, очень похожем на нашу привычную реальность.
Ворота ада – как двери, ведущие в комнату, почти ничем не отличающуюся от
предыдущей (кроме того, что в этой комнате мы все мертвы). Салон самолета,
наполненного замороженного трупами, почти ничем не отличается от салона обычного
самолета. Момент перехода, это почти, и образует катастрофическую петлю, в которой
схлопывается время. Опыт модерна учит нас, что мы не являемся тем субъектом, который
в состоянии заметить и зафиксировать минимальное различие между тем миром и этим,
между живым и мертвым, так как именно мы и совершаем этот переход, именно с нами и
происходит эта трансформация. И вот в таком несколько измененном, повторяющемся, и
лишенном будущего мире нам действительно нечего терять.

Оценить