Вы находитесь на странице: 1из 276

- ТАИНЫ

Л ИСТОРИИ Век XVIII

ВРЕМЯ ИМПЕРАТОРА
ПЕТРА II
И ИМПЕРАТРИЦЫ
АННЫ ИОАННОВНЫ
ПЕРЕВОРОТ 1762 ГОДА

МОСКВА
«ТЕР РА»—«TERRA»
«Книжная лавка—РТР»
1997
УДК 947
ББК 63.3(2)46
В81

Составитель
В. ТРЕТЬЯКОВА

Художник
Р. АЮПОВА

Время императора Петра II и императрицы Анны


В81 Иоанновны: Из записок князя П. В. Долгорукова /
Пер. с фр. С. М.; Переворот 1762 года: Сочинения и
переписка участников и современников. — М.: ТЕРРА;
«Книжная лавка — РТР», 1997. — 272 с. — (Тайны ис­
тории в романах, повестях и документах).
ISBN 5-300-01224-6
В книге опубликованы воспоминания участников и современ­
ников бурных событий в истории России XVIII века. Приведенные
в мемуарах и записках факты помогут современному читателю
лучше понять то далекое время, нравы и обычаи тех лет.
УДК 947
ББК 63.3(2)46
ISBN 5-300-01224-6 © Издательский центр «ТЕРРА», 1997
© «Книжная лавка — РТР», 1997
ВРЕМЯ ИМПЕРАТОРА
ПЕТРА II
И ИМПЕРАТРИЦЫ
АННЫ ИОАННОВНЫ
Из записок князя
П. В. Долгорукова
ПРЕДИСЛОВИЕ
Записки князя Петра Владимировича Долгорукова (1816—
68 гг.) не принадлежат к обычному типу мемуаров, где автор
записывает, как может и умеет, все, чему свидетелем при-
шлось ему быть. Свои записки князь П. В. Долгоруков начи­
нает очень издалека, со времен, предшествовавших Петру Ве­
ликому, заботливо собирая генеалогические данные о родах
русского дворянства, бытовые сцены и черточки, свидетель­
ства о крупных и важных событиях. Наряду с литературными
данными, он широко пользовался, как сам говорит в начале
своего труда, рассказами и воспоминаниями седых стариков,
бывших очевидцами или даже участниками событий. В этом
последнем — главная ценность и интерес записок Долгоруко­
ва. В них все же есть кое-что «современное» событиям, разы­
гравшимся задолго до рождения автора записок, и эта сторона
их пусть послужит оправданием появления их в печати.
Но есть стороны, которые делают записки довольно-таки
мутным источником. Князь П. В. Долгоруков — эмигрант1,
один из тех немногих, которые с болью сердечной уходили с
родины, не вынося железного гнета печальных обстоятельств
родной действительности. У таких изгнанников чувство горя­
чей любви к родине всегда обостряется тяжелой, подчас ме­
лочной и придирчивой, и почти всегда злобной критикой того
на родине, что заставило их покинуть ее. И князь П. В. Дол­
горуков не скупится в своих записках на резкие словечки и
выходки против сильных мира сего, против дворянства, само­
державного строя, стараясь иногда совсем некстати и не­
уместно кольнуть своих врагов; ему ничего не стоит, повест­
вуя о временах императрицы Анны, сделать экскурс в область
своих личных обид и рассказать, как ему не поклонился тот
или иной петербургский знакомый, как его избегал Тургенев
и бывал неласков с ним тот или иной соотечественник, встре­
тившийся с ним в Швейцарии. Эти сердитые выходки порой
смешны, порой досадны, но всегда излишни, и в настоящем

1Он покинул Россию в 1859 г. Не ответил на приглашение правительства


вернуться и был за это лишен всех прав состояния и признан изгнанным из
России.

5
переводе, обнимающем лишь часть записок, выкинуты со­
всем; смягчены некоторые неудобные в печати выражения,
опущены лишние, общеизвестные, самим князем почерпну­
тые из литературы, подробности. «И в частных разговорах и
в печати, — говорит проф. Д. А. Корсаков, — случается встре­
чаться с незаслуженными, пренебрежительными отзывами об
этой книге. Правда, автор позволяет себе иногда высказывать
резкие и не всегда основательные суждения; но при сличении
его книги с архивными документами и изданными источни­
ками и монографиями несомненно приходишь к заключению,
что князь Долгоруков пользовался как теми, так и другими
весьма добросовестно с фактической стороны. Отсутствие
цитат придает вид недостоверности книге и вводит невольно
в сомнение читателя, мало знакомого с источниками истории
России XVIII в. Предания и анекдоты, конечно, лежат на от­
ветственности автора, но им никогда по самой сущности их
нельзя придавать безусловной достоверности; а как дополне­
ние, как иллюстрация нравов эпохи, и предания и анекдоты
имеют несомненную важность для историка».
Для перевода выбраны страницы, повествующие об импе­
раторе Петре II и императрице Анне; из других частей запи­
сок взяты кое-какие подробности бытового свойства, осве­
щающие главный рассказ. Бедность русской исторической
литературы как раз об этой эпохе сказала свое веское слово
за выбор именно этих глав.
1909 г.
В течение моего полустолетнего существования мне при­
ходилось сталкиваться с людьми самого разнообразного об­
щественного положения, очень высокого и очень скромного.
Приходилось прислушиваться к мнениям самых разнообраз­
ных оттенков. Я хочу записать все, что я видел, слышал от
других и узнал, с полной искренностью и откровенностью.
Неоценимое право писать правду я купил моим доброволь­
ным изгнанием, рядом тяжелых испытаний и неприятностей
со стороны тех, кто хотел бы заставить меня молчать...
Мемуары и записки содержат обыкновенно личные воспо­
минания пишущего; я избрал рамки более широкие и хочу
сказать почему. Мои личные воспоминания будут также запи­
саны, но записки мои вместе с тем будут интимной хроникой
русского двора и главных семейств и лиц, причастных к исто­
рии последних десяти царствований Петра II, Анны Иоаннов­
ны, Иоанна Антоновича, Елизаветы, Петра III, Екатерины II,
Павла, Александра I, Николая и Александра II, — от 1727 г.
до наших дней1.
Я знал очень много стариков, всегда старался вызвать их
на разговор о прошлом и тщательно записывал их рассказы.
Воспоминания их касались далекого прошлого и часто ос­
новывались на воспоминаниях других стариков, живших еще
раньше, которых они знали в своей ранней молодости. Я жил
и в русских столицах и в губернских городах, жил и в деревне;
был в ссылке, теперь объявлен изгнанным из России. Мне
приходилось говорить с лицами всех общественных положе­
ний, с людьми государственными, влиявшими на ход истори­
ческих событий, и с простыми крестьянами.
Мне удалось собрать о России XVIII века подробности еще
неизданные, но полные интереса и значения. Вот почему я
начинаю мои записки с эпохи, почти на столетие предшест­
вовавшей дню моего рождения.

1 Автору не удалось довести свой план до конца: записки его заканчиваются


царствованием императрицы Екатерины II. В этой книге нами выбрано лишь
то, что относится к царствованиям Петра II и Анны Иоанновны. (Примеч. пер.)

7
ГЛАВА I
Состояние России после смерти Петра Великого
Со смертью Петра I громадная энергия, двигавшая все, —
угасла. Деятельность, подчас лихорадочная, но всегда разум­
ная, прекратилась совершенно. В 1728 году Россия, казалось,
была погружена в глубокий сон. Только при дворе шла борьба
враждовавших партий.
Петр, дико жестокий в минуты гнева, необузданный во
всем, был полон пороков. В душе его не было ничего святого,
кроме великой цели, которой он отдал всю свою могучую
жизнь, — цели обратить Россию в культурное государство.
Каковы бы ни были его недостатки, для беспристрастного ис­
торического суда они покрыты великим делом, осуществлен­
ным его гением: без Петра мы были бы до сих пор темными
варварами, азиатами...
Петр умер рано (52 лет, 8 месяцев) и именно тогда, когда,
покончив со Швецией, готовился двинуться на Турцию. Про­
живи он еще лет пятнадцать, очень вероятно, что столица
России была бы перенесена на берега Босфора. Это изменило
бы все будущее нашей родины, облегчило бы работу внутрен­
него устроения и внешней политики и избавило бы нас от тя­
желой необходимости влачить за собой несчастную обузу
Польши, которая тормозит наше политическое развитие и
стоит как стена между Россией и прогрессом.
Реакция была бессильна по отношению к реформам пер­
вого русского императора: они были так жизненны и ради­
кальны, пустили такие глубокие корни, что не могли быть
уничтожены. Реакция могла только задержать их развитие,
даже парализовать его на некоторое время, но и только.
Преобразования захватили все слои общества, всеми чув­
ствовалось навалившееся иго, более тяжелое, чем когда бы то
ни было. Мы можем сказать, что недешево купили свою ци­
вилизацию: отошедшим поколениям пришлось много выстра­
дать для счастья последующих.
Положение крестьян было ужасное. В XVI и XVII вв. еще
не смешивали крепостных, прикрепленных к земле, с холопа­
ми, — т. е. военнопленными и теми несчастными, которые,
благодаря задолженности, или добровольно, по нищете, дела­
лись рабами, на время, пожизненно или наследственно и ко-
торых кабала превращала в вещь, в предмет торговли по про­
изволу.
Уложение царя Алексея Михайловича выясняло различие
этих двух несчастных сословий. Но Петр I, намереваясь пре­
образить земельную подать в подушную и ввести воинскую
повинность, повелел произвести в 1722 г., впервые в России,
всеобщую перепись, в списках которой, крепостные и холопы
оказались смешанными и, таким образом, и крепостные об­
ратились в холопов: владельцы их стали их продавать подуш­
но. Эта торговля людьми была узаконена при Бироне: сенату
было предписано обложить продажу людей таким же налогом,
каким облагалась продажа всякой другой собственности.
То, что терпели крестьяне и дворовые, было невообразимо.
Дворянин помещик, которому могли отрезать язык, уши, вы­
рвать ноздри, подлежавший сам наказанию кнутом, не стес­
нялся, разумеется, с людьми, находившимися в полной его
зависимости. Нравственное чувство не существовало вовсе, а
пример, подаваемый правительством, развращал еще больше.
Долготерпение в страдании, то, что в древности называ­
лось стоицизмом, лежит в характере русского человека и,
может быть, в большей степени, чем это желательно для чув­
ства национального достоинства. Русский способен вынести
бесконечно много, страдать долго без жалобы и ропота, но
когда настает реакция, естественная и законная, он закусыва­
ет удила и обуздать его почти невозможно. Крепостной, зако­
ном лишенный собственности, всегда неуверенный в возмож­
ности сохранить, а тем менее передать детям, плоды своего
труда — возненавидел самую работу. Иго рабства влияло на
народ различно. Натуры слабые, апатичные опускались, впа­
дали в уныние, спивались и в водке топили свое горе. Силь­
ные восставали против порядка, который их давил, бежали:
одни обращались в бродяг и воров, другие искали убежища у
сектантов, в темных лесах, далеких степях. Там они находили
приют, пищу и возможность укрыться от розыска, и так силь­
но затрудненного, в обширной и мало населенной стране. Не­
которые, наконец, самые предприимчивые, объявляли откры­
тую войну обществу, лишившему их самых элементарных
человеческих прав. Они собирались в шайки и, вооруженные
топорами и ножами, разбойничали, преимущественно по
большим рекам Оке, Волге, Дону, Днепру. Шайки, в несколь­
ко десятков человек, захватывали барские усадьбы, жгли де­
ревни, зверски истязали жителей. Вооруженные разбойничьи
суда двигались беспрестанно по большим рекам. При встрече
с торговым или иным судном разбойники, с криком «Сарынь
на кичку!», преграждали ему путь. При этом грозном крике
все на остановленном судне бросались наземь и лежали нич­
ком, пока шел грабеж. Того, кто осмеливался поднять голову,
убивали немедленно.
9
Император Павел уничтожил впоследствии речной разбой
очень своеобразным способом: он отдал приказ, чтобы всякое
судно, сдавшееся разбойникам, или только ограбленное ими, —
было конфисковано. Дворяне, находившиеся на нем, лиша­
лись дворянства, не дворяне — наказывались кнутом и ссы­
лались в Сибирь. Разбой прекратился в несколько лет, и гроз­
ный крик «Сарынь на кичку» отошел в область истории.
Я упомянул о сектантах. Этот многочисленный класс на­
селения, обязанный своим происхождением религиозному
расколу, вырос и окреп благодаря крепостному праву. Главная
сила раскольников заключалась в их открытой вражде к гру­
бому правительству и нечестной власти. Всякий, восставший
против господствующего порядка, делался его врагом, а враг
господствующего порядка был естественный и желанный со­
юзник сектантов: он находил у них приют, пищу и покрови­
тельство. Бежавшие от воинской повинности, беглые кре­
постные, спасающиеся от жестокости помещиков, воры,
убийцы, — все находили убежище у раскольников, на одном
лишь условии: не нарушать, внешне по крайней мере, их об­
рядности. Долгие преследования и постоянная борьба воспи­
тали в них гражданское мужество, самообладание и здравый
смысл. Они поняли, что деньги — сила, что без них нет сво­
боды, а это убеждение сделало их трудолюбивыми, расчетли­
выми и воздержанными. Чтобы уметь при случае повести
спор с православным, поразить его знанием св. Писания, сек­
тант должен был во что бы то ни стало научиться грамоте, и
это стало его большим преимуществом перед темной массой.
Тогда как крепостной, лишенный собственности, не заботил­
ся о приобретении и пропивал последние гроши — расколь­
ник работал, торговал, копил, богател, подкупал жадных
подьячих и достигал почти независимого положения. По­
скольку выражение «независимость» может быть уместно при
существовании в стране произвола, где все слои населения
живут в рабстве.
Представьте теперь себе рядом с сектантами невежествен­
ное православное духовенство, большая часть которого, осо­
бенно в деревнях, была безграмотна, не знала хорошенько
даже службы, обедню служила, как попало, путая и перевирая
молитвы. Суеверное, пьяное, оно не было, разумеется, в со­
стоянии бороться с сектантством словом и убеждением, не
прибегая к силе. Суеверие и невежество духовенства доходило
до того, что в больших городах священники, зажиточные и
влиятельные, серьезно рассказывали, что Петр умер за грани­
цей во время своего первого путешествия в 1697 г. и что в
Россию, под видом его, вернулся антихрист... Что к фельд­
маршалу Брюсу каждую ночь приходил черт, ужинал с ним,
и что Брюс не может говорить с монахом праведной жизни,
без того чтобы у него изо рта не выходило синее пламя...
ю
Петру I приходилось за немногими исключениями назна­
чать епископами и архимандритами больших монастырей
бывших воспитанников Киевской Духовной Академии, по
большей части малороссов. Большая заслуга Феофана Проко­
повича лежит в его стремлении упорядочить дело образования
молодого духовенства. Но возможно ли было требовать неза­
висимости и даже простого чувства собственного достоинства
от духовенства, подчиненного всецело власти митрополитов,
в свою очередь подвластных всесильному правительству. Ар­
химандриты секли монахов, митрополиты пороли и священ­
ников и архимандритов. Правительство не останавливалось
перед расстрижением, ссылкой, пыткой и даже наказанием
кнутом епископа и архиепископа. Это был батальон в рясах.
Духовенство, особенно черное, владело огромными имуще-
ствами. Монастырям принадлежало более десяти сот тысяч
душ, из которых десятая часть (92 450 душ, согласно записи
1742 г.) составляла собственность Троице-Сергиевской Лавры.
Последней были подвластны четырнадцать малых монастырей,
владевших 12 500 душами. Если причислить сюда еще все мель­
ницы, заливные луга, огромные леса, принадлежавшие монас­
тырям — цифра получится громадная. Монахи жили в доволь­
стве и изобилии, ели жирно, копили и богатели. Настоятели
монастырей и архимандриты плавали в роскоши. Известный
своим красноречием проповедник, Гедеон Криновский, архи­
мандрит Троице-Сергиевской Лавры и позже архиепископ
Псковский, носил на башмаках бриллиантовые пряжки.
Право управления духовными имуществами было отнято у
духовенства Петром I и вновь ему возвращено после смерти
этого государя. При Петре III, в 1762 г., мера Петра I была
применена вторично, а в 1764 г. последовал указ императрицы
Екатерины II об отчуждении духовных имуществ.
Нравы духовенства были дикие. В стране, где князья,
графы, кавалеры высших орденов и даже кавалерственные
дамы могли быть наказаны кнутом — и духовенство было под­
чинено общему правилу. Не говоря о Тайной канцелярии и ее
пытках, простой донос подвергал священника и монаха само­
му постыдному унижению, по произволу архимандрита или
епископа. Часто священника, едва успевшего дослужить обед­
ню и совершить таинство св. Причастия, тащили на конюшню
архиерейского двора и секли «нещадно». Самые умные и об­
разованные из архиепископов — оказывались часто самыми
жестокими. Таковы были, например, Амвросий Каменский,
митрополит Московский, и Арсений Мацеевич-Ростовский.
Такое унизительное положение стало, разумеется, причи­
ной полного развращения духовенства. В одной разбойни­
чьей шайке, захваченной в царствование императрицы Ека­
терины II, на восемьдесят шесть разбойников оказалось три
священника, один дьякон и три дьячка.
11
Метрические книги были введены лишь при Екатерине II,
а до тех пор священники венчали кого угодно за целковый
или ведро водки, и двоеженство и троеженство были довольно
обычным явлением.
Купечество стонало под игом произвола бесправной и кап­
ризной власти, откупалось взятками, сколько могло, от жад­
ных до бесстыдства подьячих. Разбогатевшие купцы спешили
записывать своих сыновей на службу, чтобы добиться для них
звания дворянства, ставшего доступным. Никакой независи­
мостью купечество не пользовалось — одни взятки могли его
оградить от произвола. Поневоле купец стремился прежде
всего нажиться и в способах не стеснялся. О коммерческом
кредите и доброй репутации никому не приходило в голову
заботиться, да и было не до того. Сверху давило рабство,
снизу царил обман, мошенничество совмещалось с самым вы­
соким положением; что же удивительного, что и купцы были
по большей части мошенники. Дворянству жилось не лучше.
Положение его было унизительно до ужаса. Монгольское иго
оставило глубокий след. Оно не только видоизменило и рас­
шатало политический и общественный строй России, но и
развратило нравы наших предков.
До нашествия татар, в XIII веке, телесные наказания не
были в таком ходу, — слово «кнут» было неизвестно. Запира­
ние женщин в терему не было в обычае, — они свободно вы­
ходили из дому и принимали гостей. Наконец, до XIII века
все были равны: сословий не было. Кроме удельных князей,
почти исключительно Рюриковичей, — не было ни титулов,
ни наследственных должностей, не было и дворянского со­
словия; была своего рода аристократия, свободно меняющая­
ся, среди которой было место всякому, кто сумел выделиться
из своей среды умом ли и способностями, или богатством и
связями. Иногда положение барина, воеводы, посадника ста­
новилось наследственным, не по праву, а по обычаю, но
семьи эти не пользовались никакими особыми преимущест­
вами и не составляли сословия; члены их были обязаны
своим положением только своим личным заслугам, богатству,
иногда счастливому стечению обстоятельств.
Монгольское иго создало рабство. Рабство повлекло за
собой необходимость учредить целую иерархию, давящую и
притесняющую. Иван III — с огромным талантом и небыва­
лой жестокостью продолжавший дело объединения России,
начатое еще его предками, князьями Московскими, — создал
во второй половине XV века сословие служилых людей, кото­
рым были розданы земли, с обязательством в случае войны
представлять определенное число воинов, большее или мень­
шее, в зависимости от количества полученной земли. Из этого
служилого сословия создалось русское дворянство.
Рюриковичи, лишенные своих уделов и своего положения,
12
сохраняли до времен Иоанна Грозного известную долю вли­
яния. Грозный, — деспот и изверг, но человек громадного
ума, — велел составить родословные книги, в которых рядом
с именами Рюриковичей и Гедиминовичей были записаны
имена и других, неродовитых, но находившихся в царской
милости бояр. Слив т^ким образом Рюриковичей с другими
боярскими родами и создав местничество не по родовитости,
а по «отечеству», т. е. в зависимости от должностей, которые
занимали отец и дед данного лица, Иоанн Грозный достиг
двух целей: он окончательно уничтожил значение потомков
удельных князей и в среде привилегированных рабов создал
ядро еще более привилегированных. Эти привилегированные
из привилегированных никак не могут быть названы аристо­
кратией. Отличительная черта всякой аристократии лежит,
прежде всего, в ее личной независимости, людей же, обречен­
ных на пожизненное служебное тягло, публично подвергав­
шихся телесным наказаниям, битых кнутом, назвать аристо­
кратией невозможно1.
В 1682 г., при царе Федоре Алексеевиче, московское пра­
вительство уничтожило различие между боярскими родами,
внесенными в списки официального «родословца», и други­
ми, не внесенными. Образованной для этого «родословных
дел палате» было повелено руководствоваться «родословцем»
и частными родословными росписями, которые должны были
доставить представители служилых родов. Результатом работы
«родословных дел палаты» была «Бархатная книга»2, в списки
которой вошли Рюриковичи, Гедиминовичи и «иные честные
роды, бывшие в боярах, в окольничих и думных дворянах».
Указами 1686 и 87 гг. Списки Родословной книги были об­
новлены и пополнены новыми родами. Эти мудрые меры
царя Федора значительно облегчили задачу его брату Петру,
но были еще недостаточны. Петр не мог обойтись без помо­
щи иностранцев. С проницательностью, свойственной гению,
он сумел выбрать себе незаменимых помощников среди
людей очень скромного происхождения. Ему необходимо
было твердо упрочить положение своих сотрудников, оказав­
1Автор записок слишком резко относится к русскому княжому боярству
XVI и XVII вв. Не говоря уже о том, что думные люди были освобождены от
телесного наказания, они в правительстве выступали рядом с царем. «Царь ука­
зал, а бояре приговорили» — вот обычная формула начала всех правительст­
венных актов того времени. По Судебнику 1550 г. боярский совет признается
необходимым для всякого нового правительственного узаконения. Без бояр
царь не решает никакого дела. И княжое боярство в сознании своего прави­
тельственного значения, основанного для большинства даже еще в XVII в. на
родовитости, происхождении, могло с известной гордостью заявлять, что царь
жалует за службу деньгами и землей, а не отечеством. Это очень аристократи­
ческое чувствование, и современная наука самый строй русского государства
московских времен называет «самодержавно-аристократическим».
2 Хранящаяся теперь в департаменте Герольдии Правительствующего Се­
ната

13
ших ему такие громадные услуги и возведенных им в высокие
чины. По совету Лейбница и фельдмаршала Брюса он решил­
ся издать закон о порядке государственной службы. В 1722 г.
24 января была опубликована известная «Табель о рангах»,
разделенная на 14 классов. Эта мера, превосходная в свое
время, когда большинство дворянства не сочувствовало ре­
формам и относилось с ненавистью к иностранцам и с пре­
зрением к людям, достигшим высокого положения благодаря
своим личным заслугам, — впоследствии пережила самое
себя. Петр, раздавая чины, сохранил за монархом право дви­
гать вперед собственных людей, не заставляя их последова­
тельно проходить через все ступени.
В первой половине XVIII столетия все русские дворяне
несли службу, за исключением только дряхлых стариков,
детей и очень небольшого числа людей, которым посчастли­
вилось получить отставку. Отставка эта, по большей части,
разрешалась в форме продолжительного отпуска, возобновля­
емого по мере истечения.
Для того чтобы заставить дворянство служить, Петр при­
бегал к самым жестоким мерам, на которые только был спо­
собен. Имущества дворян, уличенных в уклонении от службы,
объявлялись конфискованными. Донос был возведен в обя­
занность; чтобы поощрить доносчиков, им обещались имуще­
ства, конфискованные у обвиненных. Крепостной, донесший
на своего барина, получал вольную немедленно.
Само собой разумеется, что безнравственность и бесчест­
ность, возведенные в долг верноподданного, не могли не раз­
вратить и не извратить нравственное чувство русского народа.
Служилое дворянство тех времен стремилось попасть в гвар­
дию или ко двору, хотя бы на самые скромные должности, в
крайнем случае, на штатскую службу, в одной из столиц. Там
дворянину приходилось терпеть сравнительно меньше. В
армии и в провинции дворянин мог попасть под начальство
мужика, иногда бывшего крепостного своих родителей, до­
стигшего офицерского чина и с ним звания потомственного
дворянина1. Начальник имел право подвергать телесным на­
казаниям и прибегал к этому нередко. Сознание необходи­
мости дать своим детям образование начинало пробуждаться
в среде дворянства. Но сделать это было в то время нелегко.
В деревнях учителей не было вовсе. Помещикам приходилось
прибегать к сельскому дьячку или причетнику. Даже в городах
учителя найти было трудно. В записках майора Данилова мы
'П о табели о рангах 1722 г потомственное дворянство было связано с
младшим офицерским чином и с чином 8-го класса статской службы. В цар­
ствование императора Николая права на потомственное дворянство были от­
несены к чину майора и к 5-му классу статской службы. В царствование Алек­
сандра II перемещены еще выше и связаны с чином полковника и 4-м классом
статской службы.

14
находим сообщение, что в царствование Анны Иоанновны, в
одной из петербургских школ, математику преподавал некто
Алабушев, дворянин, приговоренный судом за убийство к ка­
торжным работам и оставленный в Петербурге для препода­
вания за неимением другого учителя. Это делает заслугу Ми-
ниха, создавшего кадетские корпуса, тем более ценной.
Жизнь помещиков по деревням была, за очень немногими
исключениями, — жизнь растительная, тупая, беспросветная.
Осенью и зимой — охота. Круглый год — водка; ни книг,
ни газет. Газета в те времена была на всю Россию только
одна: «С.-Петербургские Ведомости», основанная Петром I в
1703 г. Они выходили два раза в неделю и читались довольно
много в обеих столицах и в больших городах, но в помещи­
чьих усадьбах о них почти не знали. Невежество было нево­
образимое.
В последние годы царствования Анны Иоанновны одна
почтенная помещица, владевшая 300 душами, спрашивала
моего прадеда, правда ли, что немецкий «царь» кушает всякий
день к обеду колбасу, и утверждала, что турецкий султан и
«царь» французский — оба басурманской веры.
Помещичьи дома средней руки были все похожи один на
другой и отличались лишь размерами. Все они были деревян­
ные, одноэтажные, разделенные на две половины широкими
сенями. В одной половине находились господские комнаты,
в другой — кухни, людские и кладовые.
Стены были бревенчатые, проложенные паклей, и обоями
оклеивались лишь у очень богатых людей. Мебель состояла из
деревянных скамей, покрытых коврами — стулья были редки,
кресла были предметом исключительной роскоши. Зато ели
тяжело, жирно и обильно, благодаря дешевизне продуктов.
Зажиточность сказывалась главным образом в нарядах, ло­
шадях, экипажах, упряжи, в посуде особенно и, наконец, в
количестве дворовых.
Кормили дворовых до отвала, но одевали неряшливо и
убого. Казакины из грубого домашнего сукна были покрыты
заплатами и на локтях были всегда продраны. Прислуживали
столу босиком — сапоги надевали по большим праздникам
или для исключительно почетных гостей.
Многочисленная дворня не была для помещика только
роскошью — она была в те времена необходима. Не говоря о
том, что все предметы первой необходимости приходилось
производить в домашнем хозяйстве, многочисленная дворня
была необходима помещику еще и для защиты от разбойни­
ков.
Разбойники эти были тем опаснее, что тайные руководите­
ли их, скупавшие награбленные вещи и помогавшие ворам —
бывали нередко люди родовитые, иногда титулованные, с
большими связями. В Чернском уезде (Тульской губ.), напри­
15
мер, два дворянина, Ерженский и Шеншин были атаманами
разбойничьих шаек. Шеншин был из очень хорошей семьи. В
Карачаевском и Новооскольском уездах (Курск, губ.) во главе
разбойничьей шайки стоял помещик Деревицкий. На юге Рос­
сии тайными руководителями разбойников были братья,
графы Девиеры; в Костромской губернии — князь Козлов­
ский, который по матери, Салтыковой, был в родстве с Ягу-
жинскими, Салтыковыми, Лабановыми, Долгоруковыми и др.
Этот князь Козловский умер в 1812 г., окруженный большим
почетом и исключительной заботливостью находившихся
тогда у власти.
Даже женщины принимали участие в разбое. В Путилов-
ском уезде (Курск, губ.) одна из помещиц, владевшая более
чем тысячью душами, вдова, Марфа Дурова, садилась на ло­
шадь и разбойничала в сопровождении своих трех сыновей и
довольно многочисленной шайки. Она называла это добро­
душно — «ходить на охоту». Охота обошлась ей дорого, — в
конце концов она была арестована и сослана в Сибирь.
В Малороссии некая Василевская, женщина богатая, из­
вестная под именем Базилихи, была покровительницей и воз­
любленной известного разбойника Гаркуцы. Собрав в своих
кладовых огромное количество награбленных Гаркуцей драго­
ценностей, она выдала его полиции. Гаркуца был наказан
кнутом, заклеймен и сослан на каторгу. Базилиха сохранила
все награбленное и по смерти оставила огромное наследство
своему сыну Петру, по предположению, сыну Гаркуцы. Этот
Петр Базилевский женился на Грессер, кроткой и милой жен­
щине, племяннице фельдмаршала князя Трубецкого, мини­
стра двора при императоре Николае. После женитьбы Бази­
левский был пожалован камергером. В 1849 г. его крепостные,
возмущенные его жестокостью, связали его и выпороли. Ба­
зилевскому был немедленно разрешен выезд за границу.
О деяниях графов Девиер следует также сказать несколько
слов. Они были главными руководителями разбоя в нынеш­
них Харьковской и Воронежской губерниях. Старшему Ан­
тону досталось от отца великолепное имение Погромец в Ва-
луйском уезде. У своей соседки он купил часть земли;
заставил ее подписать купчую, вошел во владение землей и,
под предлогом недостатка денег, просил отложить платеж.
Когда прошел срок, помещица приехала к нему в гости и
просила об уплате. Он предложил ей взять, вместо денег, ве­
ликолепную столовую посуду. Она согласилась, пообедала с
графом, велела положить посуду и уехала. Дело было вече­
ром, зимой; было совсем темно; путь лежал через покрытую
льдом реку. На льду на ехавших напали люди, посланные
Девиером, отняли посуду и чуть не утопили несчастную жен­
щину и ее слуг. По счастью, мимо проезжал экипаж, запря­
женный четверкой — к больному помещику, по соседству,
16
ехал доктор. Помещица была спасена, подала жалобу, и на­
чался процесс.
Все дворяне Валуйского уезда, официально запрошенные,
дали единогласно самый лучший отзыв о Девиере. Одни сде­
лали это из трусости, другие из нелепого предрассудка, до
нашего времени сильного в России, согласно с которым счи­
тается непорядочным подвергать огласке подлости, совер­
шенные человеком с положением. Но процесс не был оста­
новлен, граф Девиер был обвинен в покушении на воровство
и убийство и сослан в Сибирь. Дворянство Валуйского уезда
было лишено в течение нескольких лет своих выборных
прав.
Младший Девиер, Михаил, родоначальник нынешних гра­
фов Девиеров, превзошел своего брата. Он жил в имении,
расположенном на берегах Дона. Под усадьбой его устроены
были подземелья, в которых были великолепные приемные
залы, кухни, спальни и подвалы для заключенья с цепями и
кандалами. Когда графу надоела его жена, мать его двоих сы­
новей, он заключил ее в один из этих погребов, заковал в
кандалы и оставил там до самой ее смерти. Она томилась в
подземелье около семи лет. Чтобы исчезновение ее не вызва­
ло подозрения, он объявил всем о ее смерти и устроил вели­
колепные похороны. В фобу лежала кукла. Вскоре он женил­
ся опять. Замечательно, что Михаила Девиера, как и его
брата, погубила столовая посуда.
Обедая как-то у одного из своих соседей, он был поражен
великолепием столовой посуды и решил ею завладеть.
Он подкупил дворецкого, крепостного, и пообещал ему
написать подложную вольную, выдав его за одного из своих
крепостных. Дворецкий с точностью все исполнил, доставил
графу Девиеру посуду и сам остался у него в доме. Чтобы из­
бавиться от опасного свидетеля, граф дал дворецкому поруче­
ние в городе, приказав кучеру убить его по дороге и бросить
труп в прорубь. Весной труп нашли и в кармане сюртука ока­
залось собственное письмо графа Девиера, в котором тот под­
говаривал дворецкого похитить посуду и обещал ему вольную.
Началось судебное дело. Граф был приговорен к ссылке в Си­
бирь. Тогда он распространил слух о своей смерти, велел уст­
роить ложные похороны, как когда-то для своей жены, и спо­
койно прожил еще несколько лет под охраной местных
властей, которые все были подкуплены.
Вот еще очень характерный анекдот. Граф Гендриков, дво­
юродный брат императрицы Елизаветы Петровны, выехал од­
нажды на охоту с борзыми. Собаки загрызли несколько крес­
тьянских овец. Крестьяне, обозлившись, убили двух собак.
Граф велел немедленно зажечь деревню со всех четырех сто­
рон и на следующее утро прислал несколько сот человек, ко­
торые, по его приказу, срыли остатки деревни и перепахали
17
землю. Воеводе была подана жалоба, но он не осмелился
войти в препирательство с графом Гендриковым и переслал
жалобу губернатору; тот направил ее в Петербург. Граф Генд-
риков поехал сам в Петербург, где императрица, при свида­
нии, погрозила ему пальцем и заметила: «Эй, Генрих, не
шали!» Тем дело и кончилось.
Жизнь московского дворянства, зимой в Москве, летом в
Подмосковье, по существу, мало чем отличалась от жизни в
деревенской глуши. Она была, может быть, немного менее
дика и внешне более роскошна.
Улицы Москвы были по большей части немощеные. Не­
которые, покрытые бревенчатой мостовой, были хуже немо­
щеных, лошади и пешеходы ломали себе ноги, попадая между
бревнами, экипажи трясло и подбрасывало невероятно. Фо­
нарей почти не было; приходилось, не по тщеславию только,
а по необходимости держать большое количество дворовых.
Дом мало-мальски зажиточного помещика был окружен об­
ширным двором, огородом и фруктовым садом. Среди дворо­
вых были гайдуки (вершники), которые должны были сопро­
вождать экипаж, когда господа выезжали в город. Кроме
повара и поварят, в доме были — свой булочник, свой пирож­
ник, медовар, пивовар, квасник; были слесаря, столяры,
плотники, седельщики, жестянщики, каретники, кузнецы, бо­
чары и пр.
У богатых людей среди двора нередко стояла домовая цер­
ковь. Большая часть этих церквей стали теперь приходскими.
Случалось, что в усадьбе богатого московского дома бывал
прекрасный рыбный пруд и великолепные рыбные садки. Лет
двадцать тому назад старый генерал Фролов нанял в Москве
дом с садом и прудами. В контракте было отмечено, что ге­
нерал может пользоваться садами «без покосов и без рыбной
ловли».
Внутри дома бывали меблированы очень разнообразно —
от золоченой мебели во дворцах богатых вельмож до простых
стульев и скамей, покрытых коврами, у людей победнее. В
каждом доме, богатом и бедном, проживали бедные родствен­
ники, дворяне — приживалы и приживалки. Это были ходя­
чие газеты, всегда все знавшие и разносившие все новости.
На празднествах и пирах играл домашний оркестр из своих
крепостных людей, выступали хоры песельников. Страсть к
карлам, калмыкам, калмычкам, шутам была очень велика. В
каждом богатом доме их было множество.
На лето и осень переезжали в Подмосковье. Осень была
временем охоты в обширных подмосковных лесах, изобило­
вавших дичью. Охоты сопровождались пирами и попойками,
полными разгула.
В Петербурге было много роскоши, больше денежных за­
трат, чем в Москве, но жизнь была уже. Дома теснее стояли
18
друг около друга и не были окружены такими обширными
дворами. Слуг было меньше, но они были лучше одеты. Уп­
ряжь и экипажи были роскошнее. Императрицы Анна Иоан­
новна и Елизавета Петровна любили роскошь. Екатерина II
была очень скромна в своих вкусах, но считала, что роскошь
и блеск двора необходимы, чтобы импонировать малокультур­
ной нации. В жизни петербургских придворных и вельмож
было две стороны — одна, которую показывали Европе,
лицам дипломатического корпуса, путешествующим ино­
странцам — другая своя, частная, для себя и своих соотчичей.
Мой дед заехал раз летом на петербургскую дачу к княгине*
Голицыной, жене фельдмаршала. «Ах, князь, как я вам рада, —
встретила она его, — дождь, гулять нельзя, мужа нет, я умирала
от скуки и собиралась для развлеченья велеть пороть моих кал­
мыков». Княгиня была рожденная Гагарина, кавалерственная
дама, сестра графини Матюшкиной, личного друга императри­
цы Екатерины II. В ее салоне собирался цвет лучшего общества
Петербурга.
В гвардии служили почти исключительно дворяне. Преоб­
раженский полк состоял из четырех тысяч человек и ста двад­
цати офицеров. Семеновский — из трех тысяч и ста офицеров.
При Анне Иоанновне были образованы полки Измайловский
и Конногвардейский. Многие из солдат и почти все унтер-
офицеры были дворяне. Они держали крепостных и, в зависи­
мости от своего достатка, жили иногда очень роскошно. Боль­
шая часть унтер-офицеров ездили в собственных экипажах.
Многие принадлежали к аристократии, бывали в свете, танце­
вали на балах. Офицерам полагалось ездить четверкой цугом;
делать визиты пешком считалось для гвардейского офицера
крайне неприличным. В чине бригадира и выше невозможно
было ездить иначе, как шестеркой.
Однажды, в царствование императрицы Елизаветы Пет­
ровны, сенатор князь Одоевский, известный своей нечистой
игрой в карты, вернулся домой очень взволнованным. «Пред­
ставьте себе, — объявил он гостям своей жены, — что я толь­
ко что видел — сенатор Жуков в наемном экипаже четверкой
вместо шестерки! Какое неприличие! Куда мы идем?..»
Многие из гвардейских офицеров и унтер-офицеров под
предлогом болезни жили в Москве, в деревнях, в отпуску, по­
стоянно возобновляемом. Такой отпуск всегда покупался.
Если не было наличных денег, платили, не стесняясь и не за­
думываясь, крепостными. Дарили одну, две, три семьи, считая
эту плату людьми делом совершенно обыкновенным и есте­
ственным.
ГЛАВА II
Придворная жизнь при Петре II
Четвертого февраля 1728 года Петр II торжественно въехал
в Москву1; три недели спустя он короновался, а через месяц
после коронации участь Меншикова была окончательно решена.
24 марта в Кремле возле Спасских ворот было найдено
подметное письмо, адресованное государю. В этом письме
выражалось неудовольствие по поводу ссылки Меншикова в
Раненбург (в 337 верст, от Москвы), осуждались поступки го­
сударя, его поведение, и подавался совет вернуть изгнаннику
бразды правления. Невозможно предположить, чтобы умный
и хитрый Меншиков мог сделать эту несчастную ошибку и
написать такое неумелое письмо. Была ли это неуместная по­
пытка друзей, плохо знавших обычаи двора, или злостный
подвох врагов павшего генералиссимуса — осталось навсегда
неизвестным. Во всяком случае, Долгоруковы, боявшиеся ума
Меншикова и находившие, что Раненбург слишком близко от
1 Петр II родился 12 октября 1715 года и взошел на престол одиннадцати с
половиной лет. Он был щедро одарен природой как умом и способностями,
так и внешними данными. Тонкий и высокий, с прекрасными глазами, он был
очень хорош собой. Ум и способности его были совершенно исключительные.
Он судил о государственных делах со смыслом, поражавшим министров его
великого деда. Холодный и слегка надменный при посторонних, он был про­
стой, веселый и общительный мальчик среди своих близких. Он был чрезвы­
чайно добр.
После смерти Петра I и восшествия на престол Екатерины, казалось,
было всецело в интересах Меншикова способствовать укреплению престола за
двумя дочерьми Екатерины, в ущерб маленькому великому князю, сыну погуб­
ленного самим Меншиковым царевича Алексея. Но Меншиков отлично пони­
мал, что отстранить от престола вел. кн. Петра Алексеевича немыслимо, не
возбудив очень серьезного недовольства, и решил перейти на его сторону. Им­
ператор Карл VI, жена которого, принцесса Брауншвейгская, была теткой ца­
ревича Петра, очень хотел возвести на престол своего племянника. Меншикову
было обещано герцогство Козельское в Силезии и полное согласие на брак бу­
дущего императора с дочерью генералиссимуса, Марией Меншиковой. Оста­
валось самое трудное: получить согласие императрицы Екатерины I и побудить
ее написать завещание в пользу сына ее нелюбимого пасынка и в ущерб ее
родным дочерям. По совету Меншикова, император Карл VI послал тридцать
тысяч червонцев Анне Ивановне Крамер, бывшей любимой камерфрау импе­
ратрицы, теперь гофмейстерине при дворе великой княжны Наталии Алексе­
евны. Завещание было составлено и, что любопытнее всего, — подписано за
мать рукой цесаревны Елизаветы. Императрица Екатерина была безграмотна
и всегда заставляла своих дочерей подписывать за нее ее имя.

20
Москвы, воспользовались этим, чтобы нанести ему послед­
ний и самый жестокий удар: все громадные богатства его
были конфискованы и он с семьей отправлен в Сибирь, в Бе­
резов (за 3350 верст от Москвы)1.
Князь Алексей Долгоруков и сын его, Иван, любимец
Петра II, торжествовавшие победу, не предвидели тогда, что
через два года и они последуют за Меншиковым, первый,
чтобы умереть в Березове после четырех лет изгнания, второй,
чтобы провести там восемь тяжелых лет и быть возвращен­
ным для пытки и четвертования...
Следствие признало, что подметное письмо написано
рукой духовника царицы Евдокии. Это наводит на мысль об
участии в деле врагов Меншикова, которые в этом случае не
ошиблись в расчете.
Положение Меншикова при дворе Петра I было исключи­
тельное, небывалое. Светлейший князь, герцог Ижорский, он
пользовался с женой величайшими почестями, наравне с чле­
нами императорского дома и привилегиями, недоступными
ни одному подданному: при его особе состояли гоф-юнкера
и пажи из дворян.
Княгиня Дарья Михайлоьна, рожденная Арсеньева, из ста­
рой дворянской семьи, была безличная женщина, кроткая и
добрая. Зато сестра ее, Варвара, старая дева, маленькая, гор­
батая, умная и злая, пользовавшаяся большим влиянием у
своего деверя, создавала ему и семье множество врагов своей
надменностью, резкостью и мстительностью. Она была злым
гением семьи.
Когда ее племянница сделалась невестой государя и Вар­
вару Михайловну назначили обер-гофмейстершей — придвор­
ные дамы по ее требованию должны были целовать ее руку!
1По вступлении на престол молодой император быстро охладел к Менши-
кову. Подчинение, в которое Ментиков поставил его по отношению к себе,
раздражало самолюбивого и упрямого мальчика. Он не был охотник учиться,
любил погулять, страстно любил охоту. Но обо всем надобно было спраши­
ваться светлейшего князя и часто ждать сурового отказа. «По какому праву он
отказывает?» — вопрос напрашивался сам собой и был крайне опасен для по­
ложения генералиссимуса. Воспитателем и обер-гофмаршалом к императору
был назначен Остерман. Человек очень хитрый и ловкий, он сумел снискать
большую любовь своего воспитанника и незаметно поддерживал антипатию
последнего к светлейшему. Случайная болезнь Меншикова дала возможность
государю пожить без его гнета и произвела свое роковое действие: возвратить
влияние было почти невозможно. Меншиков, ослепленный своей властью,
продолжал вести упорную борьбу и постоянно раздражал государя, отменяя его
приказания. Цех каменщиков поднес Петру 9000 червонных. Петр послал их в
подарок сестре Наталии Алексеевне. Посланный встретился с Меншиковым,
который велел ему отнести деньги в свой кабинет, сказав: «Император еще
очень молод и не умеет распоряжаться деньгами, как следует». Петр, узнав об
этом, был взбешен и закричал: «Я покажу ему, что я император и что мне на­
добно повиноваться». Ряд таких случаев, которыми ловко умели пользоваться
Остерман и Долгоруковы, вскоре окончательно восстановили императора про­
тив Меншикова и привели к падению последнего.

21
После падения генералиссимуса она была сослана и постри­
жена в Вознесенском монастыре, в Александрове (в 164 верс­
тах от Москвы). Там она осталась до самой своей смерти.
Меншиков жил по-царски, на Васильевском острове, в ог­
ромном доме (ныне первый кадетский корпус), за которым
был разбит обширный парк с оранжереями, голубятнями и за­
гонами для диких зверей. В то время мостов на Неве не было.
Меншиков переезжал реку в огромной золоченой лодке, из­
нутри обтянутой зеленым бархатом. Ладью вели 12, иногда 24
гребца. На левом берегу Невы его ждала золоченая украшен­
ная княжеской короной карета, на низких рессорах, запря­
женная шестеркой цугом, в малиновой упряжке, обделанной
золотом и серебром. Впереди шли гайдуки, за ними пажи вер­
хом, в голубых бархатных казакинах с золотыми позументами;
два гоф-юнкера княжеского двора ехали у подножек кареты и
шесть конных драгун замыкали шествие.
Петр II был совершенно равнодушен к Марии Меншико-
вой, и она, со своей стороны, не выносила своего жениха.
Рассказывают, что молодой государь на коленях умолял се­
стру, великую княжну Наталию Алексеевну, расстроить этот
брак. Меншиков надеялся победить упрямство юного госуда­
ря и был так опьянен своим могуществом, что колебался дать
согласие на брак младшей своей дочери Александры с наслед­
ным принцем Ангальт-Дессауским, потому что мать его была
дочерью аптекаря. Крестьянский сын, пирожник — боялся
неравного брака!..
Сосланный в Раненбург в сентябре 1727 года, Меншиков
имел неосторожность обставить свой отъезд небывалой рос­
кошью и торжественностью, раздражившей ею врагов и ос­
корбившей императора. Он ехал по улицам города среди дня
в великолепной карете, в сопровождении 127 слуг, бесчислен­
ного множества карет, экипажей, верховых лошадей. За ним
выслали курьера, велели догнать, конфисковать экипажи и за­
ставили продолжать путь в простых кибитках.
В декабре был послан в Раненбург друг семьи Долгоруковых
действительный статский советник Иван Плещеев, чтобы учи­
нить Меншикову допрос, состоявший из следующих пунктов:
1. В чем состоял буквальный текст его переписки со швед­
ским сенатором Дюккером, которому он дал заверение в том,
«что Швеции нечего опасаться, ввиду того, что армия нахо­
дится в его, Меншикова, распоряжении и в случае тяжкой бо­
лезни императрицы, при необходимости он будет ходатайст­
вовать о помощи Швеции». О какой помощи он говорил? Кто
писал эти письма? Где черновики их и где подлинники, адре­
сованные ему Дюккером?
2. Так как он имел обыкновение сообщать о всех секрет­
ных делах шведскому посланнику барону Седеркрейцу, — что
именно из вышеизложенного было известно последнему?
22
3. Сознается ли он в получении от Швеции денег, между
прочим, 5000 червонцев за вышеупомянутое письмо, адресо­
ванное Дюккеру? Через чье посредство были им получены эти
деньги?
4. Как осмелился он лишить герцогиню голштинскую
80 ООО р., из суммы в 300 000, которую она должна была
получить из казны перед отъездом ее из России? Он при­
своил эти деньги, заставив герцогиню расписаться в полу­
чении 240 000, тогда как она получила лишь 220 000?
5. Когда император сделал герцогине голштинской денеж­
ный подарок из казны, при посредстве негоцианта Марсэ,
Меншиков принудил герцогиню уступить ему половину
суммы, и барон Стамкен, голштинский министр в Петербур­
ге, выдал расписку в 2000 червонцев на имя Меншикова за
подписью его адъютанта, барона Ливена?
Следствие тянулось всю зиму, а в марте подметное письмо,
о котором я говорил, окончательно погубило генералиссиму­
са. Лишенный всего имущества, он был отправлен в Березов
с женой, сыном и двумя дочерьми. Ему позволили взять с
собой десять слуг обоего пола и положили на его содержание
пять рублей золотом в сутки.
Меншиков переносил свое несчастье с необычайным му­
жеством и редким самообладанием, но жена его не перенесла
удара — она ослепла от слез, заболела и умерла в пути, в де­
ревне Услони, на берегу Волги, в 12 в. от Казани. Ей не было
еще 45 лет.
На скромном деревенском кладбище до сих пор сохрани­
лась ее могила.
Похоронив жену, Меншиков с детьми продолжал тяжелый
путь.
Когда за год перед тем, после обручения дочери с импера­
тором, Меншиков велел вносить в официальные документы с
1728 г. свое имя, имена своей жены, сына и дочерей, рядом
с членами императорского дома, он не подозревал, конечно,
что этот 1728 г. он проведет в Сибири, в Березове, где зима
длится семь месяцев и мороз доходит до 40 с лишним граду­
сов, летом земля оттаивает только на три четверти аршина; в
ноябре и декабре заря едва занимается в 10 часов, а в три уже
ночь — зато в июне солнце заходит менее чем на 2 часа; лето
длится едва три недели, и весной и осенью стоит постоянный
туман, поднимающийся от болот, которыми окружен Березов.
Как я говорил, Меншиков в несчастье выказал большую
душевную силу. Развращенный во дни своего сказочного
счастья, порочный, надменный, алчный, — в изгнании он
превратился вдруг в образец терпения, кротости и спокойст­
вия. На крутом берегу Сосвы он с помощью своих слуг соб­
ственноручно построил себе маленький деревянный дом. По­
строил также и церковь (сгоревшую в 1765 г.); во время
23
службы он исполнял обязанности дьякона, причетника, а
после обедни иногда говорил проповеди.
Детям он диктовал свои воспоминания — к несчастью, не­
известно, что сталось с этим драгоценным манускриптом.
Через год А. Д. Меншиков скончался.
Его старшая дочь, Мария, бывшая невеста императора,
опасно заболела в 1729 г. Доктора в Березове не было; про­
болев неделю, она умерла на руках отца. Ей было всего 18 лет.
Он собственноручно рыл для нее могилу. Ему пришлось пере­
жить ее ненадолго. Когда он заболел, в Березове не нашлось
даже цирюльника, чтобы пустить больному кровь. Он умер
22 октября 1729 года, 56-ти лет и был схоронен возле по­
строенной им церкви в нескольких саженях от берега Сосвы.
Когда пришла в Москву весть о смерти Меншикова, Алек­
сей Шаховской, женатый на дальней родственнице покойной
княгини Меншиковой, приближенный Бирона, выхлопотал у
последнего разрешение детям Меншикова — Александру и
Александре — вернуться в Россию. Шаховской взялся за дело
очень умело. Лондонский и Амстердамский банки, в которых
хранились огромные капиталы генералиссимуса, отказались
их выдать русскому правительству, заявив, что могут их вру­
чить лишь законным наследникам Меншикова. По нравам
того времени, не вмешайся Шаховской в это дело, молодого
Меншикова пыткой заставили бы отказаться от своих прав.
Шаховской убедил Бирона, что лучше воспользоваться случа­
ем и женить его брата Густава Бирона на молодой Меншико­
вой, чтобы захватить громадные капиталы ее брата. Так и
было сделано.
Семнадцатилетнему князю Александру Меншикову верну­
ли его титулы князя двух империй: Российской и Австрий­
ской, и Высочества, но титул герцога Ижорского ему не был
возвращен. Из 90 ООО душ, принадлежавших его отцу, он по­
лучил только 2000, т. е. пятидесятую часть. Из капиталов и
огромного движимого имущества не получил ничего. Его про­
извели в прапорщики Преображенского полка, после того как
13 лет он был генерал-лейтенантом, обер-камергером, кава­
лером ордена св. Андрея Первозванного и Прусского Орла.
Девять миллионов рублей, помещенные в Лондонском и Амс­
тердамском банках, были отданы в распоряжение правитель­
ства: восемь миллионов частью конфисковано государством,
частью украдено Бироном, девятый был передан Густаву Би­
рону, женившемуся на княжне Александре Меншиковой. Она
была очень несчастна в замужестве и умерла 24 лет, не оста­
вив детей, — 13 октября 1736 года.
Князь Александр Меншиков был впоследствии генерал-
аншефом, гвардии майором и кавалером ордена св. Александ­
ра Невского. Это был глупый и ничтожный человек. Спеси­
вый в юности, во дни могущества отца, он вернулся из
24
Сибири любезным и предупредительным. Он женился на Го­
лицыной, единокровной сестре моей прапрабабки и умер в
1764 году 50 лет, оставив двух сыновей и двух дочерей.
В царствование Петра II при русском дворе было две пар­
тии, не считая Долгоруковых. Последних «партией» нельзя
было назвать — это был семейный кружок, не более. Обязан­
ность, не всегда приятная, быть беспристрастным заставляет
нас признать, что в действиях Долгоруковых этой эпохи не
было иных побуждений, кроме личных, эгоистических, имев­
ших целью разбогатеть, удалить от двора всякое влияние,
кроме своего, и пользоваться жизнью и ее наслаждениями,
нисколько не считаясь с правами и достоинством ближнего.
Единственная их заслуга в том, что они не были жестоки; за
исключением трагической истории Меншикова, все преследо­
вания и изгнания этого царствования отличались мягкостью
и ни одно имущество, кроме имущества Меншикова, не было
конфисковано. Надо заметить, что жестокость была чужда ха­
рактеру Петра II, и еще более характеру его сестры, великой
княжны Наталии Алексеевны1, которая могла бы быть анге-
лом-хранителем России, если бы осталась жива. В 1729 году
молодой император исполнил обещание, данное им у постели
умирающей сестры, и уничтожил ужасную тайную канцеля­
рию (Преображенский приказ), которую, впрочем, императ­
рица Анна восстановила немедленно по восшествии своем на
престол.
Партия молодая, называвшаяся также немецкой, стре­
милась идти по пути, намеченному Петром I: охранять абсо­
лютизм во всей его полноте и вести беспощадную борьбу со
старыми обычаями, исконными устоями, со всем, что напо­
минало допетровский строй жизни. Эта партия была права,
утверждая, что русские обычаи и устои конца XVII века были
смесью монгольского варварства с византийским разложени­
ем; что Россию необходимо возродить при помощи европей­
ской цивилизации, и возродить во что бы то ни стало; что
политический строй России XVII века был гнилой насквозь,
так что мы не были в силах даже вести войну с Турцией. По
счастью, мы были дважды спасены фанатизмом и отсутствием

1Великая княжна Наталия Алексеевна была на год старше своего брата.


Она умерла на пятнадцатом году 22 ноября 1728 года. Она поражала знавших
ее зрелостью ума, широтой взгляда и необычайной добротой. Она не отлича­
лась большой красотой, черты ее были неправильны, но была очень миловидна
и привлекательна. Брата своего она обожала и давала ему воистину мудрые со­
веты. Никогда не любившая, она сосредоточила на брате всю свою привязан­
ность и не на шутку ревновала его к их тетке цесаревне Елизавете Петровне,
в которую мальчик был юношески влюблен. Позже, когда он охладел к Ели­
завете, она также ревновала и мучилась его страстью к охоте, которую в нем
развили не без цели удалить его от влияния сестры и Остермана. Огорчения,
причиняемые беспорядочной жизнью, в которую вовлечен был молодой импе­
ратор, сильно повлияли на ухудшение ее болезни и быстро свели в могилу.

25
политического такта польских магнатов: они помешали Вла­
диславу надеть шапку Мономаха, не допустив его принять
православие, и затем, полвека спустя, религиозными пресле­
дованиями и притеснениями магнатов, заставили Малорос­
сию присоединиться к России. Когда представителям немец­
кой партии ставили на вид, что нецелесообразно управлять
нацией, особенно верхним ее слоем, пришедшим в соприкос­
новение с европейской культурой, при помощи азиатских
приемов Царя Преобразователя, они отвечали, что монголь­
ские и византийские начала так присущи русской натуре, что
с этой стороны нечего опасаться; что люди, которые, несмот­
ря на свои богатства и исключительное общественное поло­
жение, так безропотно и легко позволяют себя грабить, от­
правлять на поселение, стегать кнутом и изувечивать, очень
еще далеки от европейской знати; что нет такого ига, тягость
которого им показалась бы невыносимой... Дальнейшая исто­
рия нашего отечества доказала, увы, правоту этого приговора.
Партия русская, ошибочно называемая старорусской и
мнившая себя таковой, понимала также всю невозможность и
опасность восстановления обветшалого прошлого, во всем его
целом; она готова была допустить развитие культурности в
России на условии сохранения, однако, старинного быта в
частной жизни, сделав в этом отношении одну только уступ­
ку, очень важную, так как сама по себе она создавала своего
рода социальный переворот: они навсегда отказались от ази­
атского обычая запирания женщины, обычая, сложившегося
во времена монгольского ига и уничтоженного Петром Пер­
вым. Русская партия готова была пользоваться услугами ино­
странцев, понимая, что обойтись без них нельзя, но пользо­
ваться ими она хотела с большим выбором и считала
невозможным допускать их к высоким должностям, делая ис­
ключение лишь для тех, которые принимали православие и
вступали в брак с дочерьми русских вельмож; последнее до­
пускалось и в допетровское время. Наконец, большинство са­
новников, принадлежавших к русской партии, тяжело чувст­
вовало гнет царской власти и с вполне понятной завистью
смотрело на независимость польских магнатов, на вновь вос­
становленную после смерти Карла XII шведскую конститу­
цию... Они мечтали создать ограничения самодержавию. Вли­
яние, которое оказали шведские учреждения на поведение
русской знати в 1730 г., заставляет меня сказать несколько
слов о шведской конституции. Парламент в Швеции состоял
до 1865 г. из четырех палат: 1) Палата духовенства, где архи­
епископ Упсальский и епископы заседали по праву, прочее
же духовенство — по выборам; 2) палата дворян, где по праву
заседали старшие в роде от всех дворянских родов без исклю­
чения. Они делились на три секции, голосовавшие каждая от­
дельно: а) Секция графов и баронов, в) Секция старого дво­
26
рянства, с) Секция молодого дворянства. 3) Палата горожан
и 4) Палата крестьян — обе выборные — Сенат, состоявший
из шестнадцати пожизненных сенаторов, служил совещатель­
ным учреждением во время парламентских каникул.
Короли Карл XI и Карл XII перестали созывать парламент
и захватили в свои руки неограниченную власть, превратив
сенат в своего рода канцелярию. По смерти Карла XII швед­
ские генералы провозгласили королевой его сестру принцессу
Ульрику Элеонору, супругу принца Фридриха Гессен-Кас-
сельского. Сенат признал эти выборы незаконными, созвал
парламент и сообща с ним вновь избрал принцессу Ульрику
Элеонору, взяв с нее обязательство царствовать на нижесле­
дующих условиях-
1) законодательная власть и право учреждать налоги, объ­
являть войну и заключать мир — должны быть разделены
между королем и парламентом; 2) совершеннолетие монарха
наступает в восемнадцать лет; 3) монарх управляет страной
сообща с сенатом; 4) высшие сановники выбираются сенатом
большинством голосов; 5) подданные, включая сюда армию и
флот, присягают в верности королю и государству.
Эта конституция существовала в Швеции до 1772 г. Она
была уничтожена Густавом III, восстановившим неограничен­
ное правление, длившееся до 1809 г., когда вновь была вос­
становлена в Швеции конституционная монархия. Наиболее
влиятельные русские вельможи очень определенно мечтали о
введении в России конституции по образцу шведской, но
большинство дворянства было гораздо более скромно в своих
стремлениях: они мечтали лишь об уничтожении телесных на­
казаний, об уничтожении права конфискации, отмене обяза­
тельной службы и о том, чтобы ссылка и всякий иной приго­
вор совершались не иначе, как правильным судом. Такие
стремления дворянства были бы более чем законны, если бы
оно добивалось этих прав не для себя только, а для всего на­
рода.
Оно стремилось, однако, сохранить также и крепостное
право, — забывая, что в Швеции, как и в Англии, политичес­
кая свобода пустила такие глубокие корни только благодаря
отсутствию рабства; забывая также, что свободное дворянст­
во, пользующееся политической свободой и отказывающее в
этом праве другим классам населения, попирающее крестьян­
ство, обреченное на рабство, — идет к неминуемой гибели,
увлекая за собой всю страну В этом именно и лежала корен­
ная причина гибели Польши.
Нелепая и бесчеловечная претензия русской партии при­
обрести дворянству исключительные политические права, со­
хранив вместе с тем крепостное право во всей его неприкос­
новенности, стояла на пути к освобождению, и русское
дворянство, только в очень недавнее время, и весьма неохот­
27
но, отказавшееся от своих беззаконных прав, поплатилось за
это тем, что до сих пор влачит свое существование под игом
унизительного и постыдного рабства.
Немецкую партию составляло дворянство Балтийских про­
винций и все иностранцы, находившие на русской службе. Из
них самые влиятельные были: вице-канцлер барон Остерман,
фельдмаршал граф Брюс, генерал-фельдцейхмейстер граф
Миних и обер-шталмейстер Ягужинский. В эту партию входи­
ли также и русские, возвысившиеся при Петре I и по своему
скромному происхождению не имевшие права рассчитывать
на соответственное положение в русской партии. Среди этих
«новых» людей, как их называли, самым выдающимся по
своим заслугам, уму и энергии был, несомненно, архиепископ
новгородский Феофан Прокопович, первоприсутствующий св.
Синода, личный друг и один из главных сотрудников Петра I.
Затем шли Головкины, Румянцевы, Чернышев и другие.
Русская же партия состояла из всей русской знати за исклю­
чением, — во время царствования Петра II, — семьи Долгору­
ковых, которые нисколько не заботились о благах государства,
были заняты своими личными расчетами и поставили себя в
очень невыгодное, совершенно обособленное положение.
Самым выдающимся человеком в русской партии, при­
знанным ее главой и руководителем, был старый князь Дмит­
рий Михайлович Голицын, старший брат фельдмаршала,
князя Михайлы1. Князь Дмитрий Михайлович, такой же без­

1Дмитрий Михайлович Голицын (род. 1665 г., ум. 1738 г. в каземате Шлис-
сельбургской крепости) был одним из замечательнейших людей своей эпохи
по выдающемуся уму, широкому образованию и редкой энергии. При Петре
он был посланником в Константинополе, затем губернатором в Киеве. Гордый
и независимый, Голицын не мог примириться с мыслью, что он, Гедиминович,
должен быть «покорным рабом». Он ненавидел немцев, хотя и понимал необ­
ходимость для России европейской образованности. Он был очень просвещен­
ный человек, говорил на нескольких языках и составил библиотеку из 7000
томов.
После смерти Петра Великого Голицын стал во главе старо-боярской пар­
тии, защищавшей права Петра II против Екатерины. Соглашение между пар­
тиями произошло на почве фактического ограничения власти императрицы
при посредстве Верховного тайного совета. Старо-боярская партия, как сооб­
щают иностранцы, мечтала освободиться этим путем от тирании и возобновить
прежние порядки или учредить форму правления, подобную шведской.
У князя Дм. М. было три брата — Петр, сенатор и подполковник Преоб­
раженского полка, умер в 1722 г., не оставив детей, и два брата Михаила, один
на десять, другой на двадцать лет моложе кн. Дмитрия. Старший князь Михаил
Михайлович, фельдмаршал, отличный воин, но человек недалекий, отличался
благородством и порядочностью. 29 августа 1708 года, после горячей схватки
со шведским авангардом, предводительствуемым самим Карлом (который, по
рассказам, к концу битвы рвал на себе волосы), и одержанной победы, Петр
обнял Голицына, произвел его в генерал-майоры, пожаловал Андреевской лен­
той и обещал разрешить ему все, что только тот ни пожелает. Голицын испро­
сил: уменьшения налога на соль и помилования своего личного недоброжела­
теля князя Никиты Репнина, совершившего стратегические промахи в битве
при Головчине и находившегося под судом.

28
упречно порядочный, как и его брат, имел все преимущества
широкого ума, большой энергии и несокрушимой твердости.
Был еще в русской партии человек большой ловкости и
ума — бывший вице-канцлер, барон Шафиров. По своему
иностранному очень скромному происхождению1 и выдаю­
щимся заслугам перед Петром I он должен был бы занимать
одно из видных мест в рядах «новых» людей, но он был ото­
двинут в русскую партию ненавистью к Остерману, своему
бывшему секретарю, обошедшему его, и которого он, в свою
очередь, надеялся сместить. Его большой политический опыт,
глубокое знание людей были очень полезны его новым дру­
зьям. Породнившись через свою невестку с Измайловыми и
через зятьев с Долгоруковыми, Салтыковыми, Хованскими и
Гагариными, он был свой в кругу старой русской аристокра­
тии. Хитрый и вкрадчивый, он — бывший министр и любимец
Петра I — сумел войти в доверие и милость царицы Евдокии...
Долгоруковым Шафиров часто давал мудрые и осторожные
советы, которые, к несчастью, были бесполезны... Если бы
Петр II жил дольше, старый барон, несомненно, сместил бы
Остермана и вновь сделался бы вице-канцлером...
Образ жизни, в который Долгоруковы втянули молодого го­
сударя в Москве, отвлекал его от всякого серьезного занятия и
быстро расшатывал его здоровье. Он любил охоту; этим поль­
зовались и увлекали его в далекие охотничьи поездки, длив­
шиеся по несколько недель. Обширные леса, окружавшие
тогда Москву, были соблазнительны для охотника, и этим вос­
пользовались, чтобы заставить его утвердить резиденцию в
Москве, что приводило в отчаяние немецкую партию и
«новых» людей, чувствовавших себя неудобно и неловко в ста­
рой столице, сердце старой России. Частые и продолжитель­
С этого дня Голицын и Репнин стали близкими друзьями. После блестя­
щей финляндской кампании в 1714 г. князь Михаил Михайлович получил от
Петра крупную сумму. Он тотчас заказал зимнюю обувь для своих солдат.
Доброта его, скромность и крайняя умеренность в еде (редкое в ту пору явле­
ние) были известны всем, и Петр настолько уважал его, что никогда не застав­
лял пить. Князь Михаил Голицын, Репнин и Шереметев имели мужество не
подписать приговора над царевичем Алексеем. Михаил Михайлович дожил и
пережил царствование Петра II, который оказывал ему очень мало внимания,
тогда как мачеха несчастного царевича Алексея, Екатерина, поспешила произ­
вести популярного князя Михаила Михайловича в фельдмаршалы.
Младший брат, тоже Михаил, до смерти фельдмаршала, т. е. до 45 лет,
назывался молодым князем Михаилом Михайловичем. Он был человек сред­
них способностей, но очень порядочный. При Екатерине I он был президентом
юстиц-коллегии. При Елизавете — посланником в Персии, откуда он вывез
персиковые деревья, неизвестные до тех пор в России, и развел их в своем под­
московном имении. В ту пору персики были такой редкостью, что в приезды
императрицы Елизаветы в Москву и во время коронования императрицы Ека­
терины II Голицын, тогда уже генерал-адмирал, являлся во дворец с двумя-
тремя корзинами персиков, которые очень высоко ценились тогда.
1 Есть известие, что в ранней молодости он был сидельцем в мелочной ев­
рейской лавочке и фамилия его была Шапиро.

29
ные отлучки из Москвы, в которые вовлекали молодого госу­
даря, были средством оградить его от всякого постороннего
влияния. Долгоруковы одни были постоянно при нем, окружа­
ли его, следили за ним, не спуская с глаз, и подчиняли своему
влиянию совершенно.
Боязнь какого бы то ни было влияния была так сильна,
что даже свиданья Петра с бабкой его, царицей Евдокией, ко­
торую он глубоко почитал и окружал ласками, казались опас­
ны. При этих свиданьях всегда кто-нибудь присутствовал.
Остерман говаривал со слезами на глазах: «Государю точно
умышленно хотят расстроить здоровье и привести его к смер­
ти!» Остерман был известен своей способностью плакать по
желанию, но в этом случае он был более чем прав и говорил
как умный и преданный человек.
Всю зиму 1728—1729 года молодой император ежедневно с
раннего утра отправлялся на санях в Измайлово с любимцем
своим Иваном Долгоруковым и его отцом. Там он проводил
весь день, окруженный одними только Долгоруковыми и их
друзьями, выслушивая бесконечные жалобы на немцев, захва­
тивших, благодаря преобразованиям его деда, Петра I, боль­
шую часть власти в свои руки. Молодой государь становился
игрушкой в руках небольшого кружка жадных эгоистов, отда­
лявших от него лучших советников и эксплуатировавших его
для личных своих выгод.
Он привязался было к одному из камергеров, старшему
сыну Дмитрия Голицына, князю Сергею, человеку лет 30,
прекрасно воспитанному и в высшей степени порядочному.
Чтобы отдалить этого опасного соперника, Сергея Голицына
поторопились отправить в Берлин представителем России.
Я нашел в бумагах моего деда список охотничьих поездок
Петра в течение 1728—1729 гг., с заметкой, что охоты, про­
должавшиеся менее четырех дней, в нем не отмечены, так как
бывали слишком часты:
В 1728 г. — от 7 мая — до 19 м а я ......... 12 дней.
» » 21 мая — » 14 июня. . . . 24 »
» » 30 июня — » 10 июля . . . . 10 »
» » 7 сент. — » 3 октяб......... 26 »
» » 14 окт. — » 7 ноября . . . 24 »
(Эта охота продлилась бы больше, если бы он не получил
известие о тяжелой болезни сестры Наталии Алексеевны,
умершей 22 ноября).
В 1729 г. — от 1 марта — до 23 марта. . . . 22 дня.
» » 20 апр. — » 24 апр........... 4 »
» » 5 июля — » 29 авг............55 »
» » 31 авг. — » 4 сент............4 »
» » 8 сент. — » 9 ноября . . . 62 »
Итак, с февраля 1728 до начала 1729 г., в течение 21 ме­
сяца — 243 дня, т. е. восемь месяцев, не считая мелких охот
30
в 2 и 3 дня! — Где же тут думать об ученьи и о занятиях го­
сударственными делами. Члены дипломатического корпуса
почти не видели государя и очень на это жаловались. Только
хитрому интригану герцогу де Лириа1, угодливо втиравшемуся
в доверие к Долгоруковым, удавалось иногда видеть государя,
невидимого для всех, кто не принадлежал к интимному круж­
ку фаворита. Увлечение охотой доходило до того, что Петр не
только присутствовал лично при кормлении собак, но иногда
собственноручно варил им пищу — а ему уже было 14 лет и
он был очень умен и развит не по летам.
В семье Долгоруковых шли серьезные разногласия. Ста­
рый фельдмаршал, князь Василий Владимирович, человек
отсталый, но честный и прямой, очень преданный царице
Евдокии, из-за несчастного сына которой ему пришлось
много пострадать, хотел подчинить молодого императора
влиянию его бабки, т. е., другими словами, влиянию барона
Шафирова, т. к. престарелая царица была неумна и ничего
не понимала в делах2.
Князь Василий Лукич, человек очень умный, ловкий и
двуличный, ухаживал за своим двоюродным братом Алексеем
и сыном последнего, Иваном, любимцем царя. Понимая ни­
чтожность отца и сына, он надеялся подчинить их своему
влиянию и при их помощи осуществить свои честолюбивые
мечты3.

1Испанский посланник герцог де Лириа был ярый католик. Отец его был
маршал Бервикский Яков Фиц-Джеймс, незаконный сын английского короля
Иакова II и Арабеллы Черчилль. Семнадцати лет молодой герцог Бервикский
сопровождал в изгнание своего отца короля Иакова. Впоследствии он был
французским маршалом и командовал испанской армией. Людовик XIV пода­
рил ему поместья Варти, возведенные в герцогство Фиц-Джеймс.
Филипп V сделал его грандом испанским и подарил ему земли в Вален­
сии, давшие ему право титуловаться герцогом де Лириа.
Сыну его, молодому герцогу де Лириа, было тридцать два года, когда он
приехал в Россию. Его огромное состояние давало ему возможность жить ши­
роко. Кровь королей Стюартов, текущая в его жилах, делала его положение
при европейских дворах исключительным. Он был фанатиком религии, ради
которой его дед пожертвовал тремя британскими коронами. Он вошел в тесную
дружбу с Долгоруковыми, находившимися тогда у власти. Около этого времени
вернулась в Россию моя прабабка княгиня Ирина Долгорукова, женщина
очень умная и живая, принявшая католицизм и фанатично преданная своей
новой религии. С ней вместе приехал в качестве воспитателя ее детей иезуит
аббат Дюбе, вошедший в дружбу с де Лириа и назначенный священником при
испанском посольстве, сохраняя должность воспитателя детей моей прабабки.
2 Фельдмаршал Василий Владимирович родился в 1667 г. и умер в 1746 г.
Произведен в фельдмаршалы в 1728 г. Человек недалекий, но в высшей степе­
ни порядочный и отличавшийся на поле сражения самой неподдельной храб­
ростью. Брат его Михаил Владимирович, сибирский губернатор, был напыщен,
глуп и мало образован.
3 Князь Василий Лукич, племянник известного Якова Долгорукова, не
унаследовал прямоты и мужества своего дяди, осмеливавшегося противоречить
и говорить правду в глаза Петру Великому. В молодости Василий Лукич был
секретарем русского посольства при Людовике XIV. Он навсегда сохранил при-

31
Опасным соперником он считал брата Алексея, князя Сер­
гея Григорьевича, который имел хорошего руководителя в
лице своего тестя Шафирова. При помощи герцога де Лириа
и иезуитов Василий Лукич затеял целую сеть интриг, из ко­
торых самой крупной был план восстановления патриаршего
сана, с тем чтобы возвести в этот сан князя Якова Петровича
Долгорукова (брата моего прапрадеда), круглого дурака, кото­
рым надеялись вертеть по желанию.
Но удивительнее и непонятнее всего была глупая зависть
князя Алексея Григорьевича к возвышению своего собствен­
ного сына Ивана! Отношения отца и сына испортились со
времени приближения последнего к императору.
Князь Иван не всегда сопровождал государя на охоту;
иногда он оставался в Москве и вел самый непристойный
образ жизни. По ночам, окруженный сбродом негодяев, во­
оруженный, он разъезжал по улицам Москвы, вламывался в
дома, совершал самые гнусные насилия, и никто не смел ни
оказать сопротивления, ни пожаловаться на царского фавори­
та. В то же время отец его, нисколько не огорчавшийся его
гнусным поведением и называвший такие подвиги «молоде­
чеством», старался умалить его влияние на государя и снис­
кать милость младшему своему сыну Николаю, пустому и глу­
пому пятнадцатилетнему малому.
Иван Долгоруков забывался совершенно; он был в связи с
женой Никиты Трубецкого, дочерью канцлера Головкина.
Как-то раз в доме Трубецких, будучи навеселе, он поссорился
с мужем своей возлюбленной — по-видимому, весьма пред-
вычки и манеры французских придворных. Петр I, хорошо различавший
людей, давал Василию Лукичу самые сложные и тонкие поручения. Долгору­
ков был послом в Копенгагене во время Северной войны. Был послом во
Франции, во время регентства, и с большим блеском представлял Россию во
время коронования Людовика XV. Был послом в Варшаве и ездил с секретной
миссией в Курляндию. Во Франции Василий Лукич сблизился с иезуитами и
обещал им свое содействие к разрешению им въезда в Россию и распростра­
нению их поопаганды.
Князь Алексей Григорьевич был старший сын известного дипломата Гри­
гория Федоровича Долгорукова и племянник князя Якова. Человек очень глу­
пый, грубый, мало образованный и всегда низкопоклонничавший.
Кроме старшего сына Ивана, у него было три сына: Николай, Алексей и
Александр — все трое были совершенно ничтожные люди.
Князь Иван Алексеевич провел свое детство в доме деда Григория Федо­
ровича, бывшего послом в Варшаве. Воспитатель Ивана, некто Фик, человек
очень образованный, не сумел передать своему воспитаннику ни своих знаний,
ни культурных привычек. Как большая часть молодых людей того времени,
князь Иван приобрел только внешний лоск. Несмотря на свой живой ум и
доброе сердце, он был легкомысленный, развращенный и ничтожный человек,
не сумевший достойно воспользоваться своим безграничным влиянием на мо­
лодого государя.
Из трех братьев Алексея: Сергея, Ивана и Александра два последних были
совершенно ничтожными людьми Сергей был умен, очень честолюбив и не­
разборчив в средствах. У него был прекрасный советник в лице его тестя ста­
рого барона Шафирова.

32
упредительным — и в припадке ярости выбросил бы его из
окна, если бы Степан Лопухин не вмешался в это дело.
Смерть великой княжны Натальи Алексеевны (22 ноября
1728 г.), горячо любимой государем, уничтожила последнее
препятствие к его полному подчинению влиянию Долгоруко­
вых. У последних зародилась мысль женить императора на се­
стре Ивана, княжне Екатерине Алексеевне. Ей было восем­
надцать лет — Петру четырнадцать1. Она была очень хороша
собой, высокая, стройная, с прекрасными выразительными
глазами и тучей темных чудесных волос. В ней было много
ума, но чрезвычайная надменность, резкость искажали ее ха­
рактер — цельный, энергический, но злой. Позже, в Березове,
ее резкость и несдержанность навлекли немало бед на всю
семью. Она любила графа Миллезимо, секретаря австрийско­
го посольства, родственника посланника графа Братислава.
Этот брак был почти решен, но, к ее несчастью, отец и брат
ее лелеяли другие планы2.
Во время последней охоты Петра II, длившейся около двух
месяцев, местом отдыха для охотников служили Горенки,
имение князя Алексея Долгорукова. Семья его находилась там
же. Зачастую и дамы сопровождали государя на охоту. Как-то
в сентябре, в одну из этих поездок, после веселого ужина, за
которым было много выпито, государя оставили с княжной
наедине...
Петр II был рыцарь и решил жениться. Слухи о помолвке
распространились быстро. Вскоре вся Москва об этом гово­
рила. Все были недовольны, враги Долгоруковых пришли в
ужас. Наконец, девятого ноября государь вернулся в Москву
и 19-го объявил генералитету о своем намерении жениться на
княжне Екатерине Долгоруковой. Два дня спустя обер-цере-
мониймейстер барон Габигшталь был послан к представите­
лям иностранных держав, чтобы объявить им эту новость, а
на следующий день дипломатический корпус принес свои по­
здравления государю и его невесте. Граф Миллезимо не при­
сутствовал под предлогом болезни, а через две недели ав­
стрийский посланник граф Вратислав отправил его курьером
в Вену.
Двадцать четвертого ноября, в день именин невесты, двор,
дипломатический корпус и вся московская знать приносили
поздравления в Головинском дворце, предназначенном для
резиденции невесты и ее семьи. 30 ноября состоялось обру­
чение в Лефортовском дворце, где жил император.
Царским указом повелевалось именовать княжну госуда­
1 Петр II родился 12 октября 1715 г. за несколько дней до смерти своей
матери принцессы Шарлотты Софии Брауншвейг-Вольфенбютгельской.
2 Князь Иван, как выяснено проф. Д. А. Корсаковым, был против этого
брака сестры с императором и замыслы отца, не стесняясь, называл «глупос­
тями». В Горенки он совсем перестал ездить.

33
рыней невестой и императорским высочеством. Ко двору ее
назначены были фрейлины.
Долгоруковы очень хорошо понимали тяжелое впечатление,
которое должна была произвести эта помолвка, знали о всеоб­
щем раздражении и приняли все меры предосторожности ко
дню торжественного обручения 30 ноября 1729 г. Целый бата­
льон Преображенского полка в двести человек был в этот день
введен в Лефортовский дворец и расположен частью в торже­
ственном зале, где происходила церемония, частью в прилега­
ющих покоях. Все эти меры были приняты Иваном Долгоруко­
вым без ведома старшего подполковника Преображенского
полка, старого фельдмаршала, князя Василия Владимировича
Долгорукова, который был немало удивлен, увидев во дворце
солдат своего полка. Князь Иван отдал это приказание, не
имея на то никакого права, младшему из подполковников Пре­
ображенского полка Григорию Юсупову, и этот низкий при­
дворный, позволявший себя третировать и отзывавшийся на
грубый окрик Алексея Долгорукова: «Эй, ты, татарин!» — пото­
ропился исполнить незаконное требование фаворита.
В три часа дня двор, генералитет и дипломатический кор­
пус собрались в зале Лефортовского дворца. Во всю залу был
разостлан персидский ковер и посредине возвышался стол,
покрытый алым сукном; на нем стояло тяжелое золотое
блюдо с крестом и на золотых тарелках обручальные кольца,
усыпанные бриллиантами.
Невеста прибыла из Головинского дворца с большой тор­
жественностью. Все кареты были запряжены шестеркой
цугом: впереди ехали камергеры в двух каретах, за ними ка­
рета обер-камергера, князя Ивана Долгорукова — за ней че­
тыре скорохода, шталмейстер Кошелев — верхом, четыре кон­
ных гренадера и четыре фельдъегеря. Наконец карета, в
которой ехали невеста, ее мать и две сестры: Анна (19 лет) и
Елена (14 лет)1. Карета была окружена пешими гайдуками,
пажами, камер-пажами — верхом. Затем следовали несколько
карет, в которых ехали родные невесты, ее фрейлины и четы­
ре кавалерственные дамы: баронесса Остерман, рожд. Стреш­
нева, Ягужинская, рожд. Головкина, княгиня Черкасская,
рожд. Трубецкая и Чернышева, рожд. Ржевская.
Когда золотая карета невесты, украшенная сверху импера­
торской короной, въезжала в ворота дворца, корона зацепи­
лась за перекладину, упала на мостовую и разбилась на куски.
В толпе закричали: «Дурная примета, свадьбе не бывать!»
Дворцовая стража салютовала невесте, встреченной при
выходе из кареты обер-гофмаршалом Шепелевым и обер-це­

1 Княжна Анна Долгорукова умерла незамужней в 1758 г. Княжна Елена,


по возвращении из ссылки, вышла замуж за князя Георгия Юрьевича Долго­
рукова, племянника фельдмаршала. Умерла 84 лет в 1799 г.

34
ремониймейстером бароном Габигшталем. При входе в зал ее
встретили: царица Евдокия, великая княжна Елизавета Пет­
ровна, царевна Прасковья, герцогиня Мекленбургская и ма­
ленькая принцесса Мекленбургская (впоследствии правитель­
ница Анна Леопольдовна).
Невеста и царица Евдокия заняли места в креслах, великая
княжна Елизавета Петровна, царевна Прасковья Ивановна и
принцессы — на стульях. Мать невесты, ее сестра, тетки, ку­
зины, все ее фрейлины и четыре кавалерственные дамы сто­
яли за ее креслами во время всей службы, так же как и все
приглашенные, не исключая и членов дипломатического кор­
пуса (в том числе три посланника) — с их супругами.
Дипломатический корпус стоял против дам, с правой сто­
роны кресел императора; слева стояли фельдмаршалы — Го­
лицын, Трубецкой и Брюс, члены Верховного Совета: князь
Дмитрий Голицын, князья Василий Владимирович и Михаил
Владимирович Долгоруковы, действительные тайные советни­
ки граф Мусин-Пушкин и князь Ромодановский, генерал
граф Матюшкин, обер-шталмейстер Ягужинский, восемь се­
наторов; все Долгоруковы, находившиеся в Москве, и все ге­
нералы действительной службы, бывшие в Москве.
У стола, стоявшего посередине, архиепископ Феофан, ок­
руженный архиереями и архимандритами, собирался начать
торжественное богослужение; за два с половиной года перед
тем, не менее торжественно, он совершал обручение Петра II
с княжной Марией Меншиковой, о смерти которой только
что пришла весть из Березова.
Император, прибытие которого было возглашено обер-ка-
мергером, вошел в сопровождении фельдмаршала Долгоруко­
ва, Алексея Григорьевича Долгорукова, канцлера Головкина и
вице-канцлера Остермана. Он занял место в предназначенных
для него креслах, насупротив невесты, и, пробыв так несколь­
ко мгновений, встал и подвел княжну под торжественный
балдахин, поддерживаемый шестью генералами: князем Баря­
тинским, Венедигером, Бибиковым, Измайловым, Кейтом и
Еропкиным. Архиепископ Феофан совершил богослужение и
благословил обручальные кольца.
Обрученные подошли под благословение царицы Евдокии,
и затем началась долгая церемония целования руки императо­
ра и государыни невесты. Цесаревна Елизавета Петровна, гер­
цогиня Мекленбургская, ее дочь, царевна Прасковья, должны
были почтительно подходить к руке княжны Долгоруковой.
Бледное, усталое лицо княжны сохраняло все время выра­
жение надменного презрения. Церемония целования руки со­
провождалась пушечными выстрелами. По окончании после­
довали фейерверки, затем начался бал, длившийся недолго,
благодаря крайней усталости невесты.
Государыня невеста отбыла в Головинский дворец с тем же
35
церемониалом, с каким прибыла к обрученью. Но теперь
обер-шталмейстер Ягужинский лично эскортировал ту, кото­
рая, казалось, должна была вскоре стать императрицей.
Свадьба была назначена семь недель спустя — 19 января
1730 г.
Молодой император казался грустным, подавленным. Как
ни хороша была его невеста, он ее не любил, не имел ни ма­
лейшего желания жениться и, несмотря на свой четырнадца­
тилетний возраст, действовал, как действовал бы человек
взрослый, решившийся ценой своей руки покрыть минутную
потерю самообладания...
Отношение Петра II к своей невесте было тем более до­
стойно, что княжна его не заслуживала, он был к ней безуп­
речно почтителен, хотя говорил мало и казался рассеянным.
В эти последние пять недель, протекшие между обручением и
его болезнью, он казался утомленным, говорил часто о пред­
чувствии близкой кончины, о том, что он равнодушен к смер­
ти Это говорилось четырнадцатилетним мальчиком, разви­
тым не по летам, и умственно и физически, сильным,
здоровым, неограниченным властителем обширнейшего госу­
дарства Европы...
Народ любил Петра II, знал его доброту, любовался его
благородной красотой; любил в нем последнего отпрыска
Романовых, царствовавших более ста лет, радовался его
любви к Москве белокаменной и отвращению к нелюбимому
Петербургу Народ не знал ни придворных интриг, ни харак­
тера княжны Долгоруковой и ее родных, и искренне радо­
вался, что государь, «наше красное солнышко», как называ­
ли Петра II, женится, как встарь, на своей, на русской,
православной, и переносит опять столицу в Москву...
В обществе, напротив, недовольство росло; довольные пере­
несением столицы в Москву, не могли примириться с мыслью
о предстоящем браке императора с княжной Долгоруковой.
Долгоруковых знали и опасались за ближайшее будущее
правительства, руководимого ими; высокомерие их раздража­
ло, приводило в отчаяние окружающих, тем сильнее, что при­
ходилось прятать горькие и злобные чувства, казаться любез­
ным и довольным...
В семье невесты царила радость и торжество неописуемые,
которых не считали даже нужным скрывать. Князь Алексей
Григорьевич получил от императора 12 ООО крестьянских дво­
ров. т е около сорока тысяч душ. Австрийский посланник,
граф Вратислав, желавший сохранить добрые отношения Ав­
стрии с Россией, обещал выхлопотать отцу невесты вместе с
титулом герцога и князя священной империи — герцогство
Козельское в Силезии, когда-то обещанное Меншикову.
Каждый Долгоруков выражал свою радость по-своему, в
зависимости от степени своего ума, — с большей или мень­
36
шей заносчивостью: Алексей, всегда и во всем глупый, застав­
лял гостей своих целовать себе руку...
Катастрофа надвигалась быстро... Во вторник, 6 января
1730 г., в день крещенья при обычной церемонии водосвятия,
два полка, Семеновский и Преображенский под командой
фельдмаршала Долгорукова, были выстроены на льду, на
Москве-реке. Государыня-невеста приехала в раззолоченных
санях, запряженных шестеркой цугом; государь стоял на за­
пятках. Их сопровождал эскадрон кавалергардов и многочис­
ленная свита. Император был на лошади и стал во главе Пре­
ображенского полка. Богослужение и парад длились долго;
был сильный мороз, дул резкий ветер.
Накануне Петр II произвел Ивана Долгорукова в майоры
Преображенского полка. Эта была последняя милость, ока­
занная фавориту.
По возвращении во дворец государь жаловался на голов­
ную боль. На следующее утро, в среду, у него открылась оспа,
сначала очень легкая.
Через неделю, в четверг, 15 января, бюллетень на имя дип­
ломатического корпуса и депеши, посланные представителям
при иностранных державах, объявляли болезнь благополучно
разрешившейся и здоровье государя — вне опасности. Но в тот
же день он совершил ужасную неосторожность, подошел к от­
крытому окну, чтобы подышать морозным воздухом. Болезнь
возобновилась, и на спасение не стало никакой надежды.
Народ был поражен. Двор озабочен и встревожен буду­
щим Долгоруковы приходили в отчаяние.
Днем в субботу, 17 января, Долгоруковы: Алексей с сыном
Иваном, два брата Алексея — Сергей и Иван и Василий
Лукич — сидели в нижних покоях Головинского дворца, в спаль­
не Алексея Григорьевича, и смущенные, встревоженные обсуж­
дали положение. Алексей первый высказал громко вопрос, ко­
торый был у всех на уме: «Кого следует возвести на престол?»
Хитрый Василий Лукич ответил неопределенным: «Как ты ду­
маешь7» Тогда Алексей Григорьевич заявил, что, по его мне­
нию, следует составить завещание в пользу его дочери, невесты
государя. Осторожный Василий Лукич колебался, находя это
опасным, но когда Сергей Григорьевич присоединился к мне­
нию брата, Василий Лукич, боясь возражениями скомпромети­
ровать себя в глазах братьев, переменил тон и показал письмо,
полученное им от датского посланника барона Вестфалена1. В
этом письме Вестфален писал: «.. Говорят о безнадежном по­
ложении императора Если бы он скончался, кому перейдет
престол? Воцарение великой княжны Елизаветы было бы не­

1Барон Вестфален — очень образованный и умный человек, но скряга Из


скупости он никого не принимал, нигде не бывал и, благодаря своему уедине­
нию, не был в достаточной мере осведомлен о положении дел

37
приятно его королевскому величеству. Вы должны были бы по­
заботиться о возведении на престол племянницы Вашей, не­
весты императора. После смерти Петра I Меншикову и Толс­
тому удалось короновать Екатерину...»
Это письмо уничтожило последние колебания. Решено
было составить фальшивое завещание, и, если бы не удалось
заставить государя его подписать (и таким образом узако­
нить), Иван, умевший имитировать почерк Петра, должен
был его подписать. Василия Лукича просили составить текст
завещания, но он был слишком тонок и хитер, чтобы согла­
ситься своей рукой написать такой компрометирующий доку­
мент; он сослался на свой неразборчивый почерк, и завеща­
ние, составленное словесно им самим и князем Алексеем,
было написано в двух экземплярах Сергеем Григорьевичем.
Во время заговора в Головинский дворец приехал фельд­
маршал Долгоруков. Узнав, в чем дело, он был вне себя от не­
годования. Алексей с уверенностью глупости уверял его, что
можно увлечь весь Преображенский полк ввиду того, что Иван —
майор этого полка, а князь Василий Владимирович — старший
подполковник, что к Преображенскому полку можно привлечь
и Семеновский и обратиться также к князю Дмитрию Голицы­
ну и канцлеру Головкину... «Что вы, ребячье, врете!» — закри­
чал фельдмаршал; по его мнению, не только увлечь полк на
такое дело было нельзя, но и говорить с полком об этом значи­
ло рисковать жизнью. К тому же он напомнил, что княжна не
жена императора, а только его невеста, что присягать ей никто
не станет, начиная с него самого. В заключение своей речи он
сказал, что предпочитает высказать все это сейчас, не вводя их
в грех, так как лгать и обманывать не в его привычке. Высказав
это все, старик встал и уехал. Его разумные слова не привели
ни к чему. Князь Василий Лукич и князь Сергей, люди умные,
не могли не понимать опасности той страшной игры, которую
затеяли, но, ослепленные честолюбием и жаждой власти, кати­
лись по накатанной плоскости.
Иван подписал под одним из завещаний «Петр», совершив
явный подлог. Он поехал во дворец, надеясь еще заставить го­
сударя подписать второй экземпляр и быть избавленным от не­
обходимости предъявлять фальшивый. Ему ничего не удалось
сделать. Весь вечер в субботу и всю ночь Остерман не выходил
из спальни больного. На следующий день, в воскресенье, Петр
потерял сознание. Смерть приближалась быстро. Минула пол­
ночь. Настал понедельник, 19 января — день предполагавшей­
ся свадьбы. В половине второго ночи Петр скончался, не при­
ходя в сознание. Остерман и Иван Долгоруков были при нем.
Петру было четырнадцать лет и три месяца; царствование
его продолжалось два года и восемь месяцев. С ним пресек­
лось мужское поколение дома Романовых в прямой нисходя­
щей линии.
ГЛАВА III
Вступление на престол Анны Иоанновны и верховники
Петр II скончался в половине второго, в ночь с 18 на 19
января. Многие из сановников всю ночь не покидали дворца;
другие ежечасно засылали гонцов узнавать о состоянии госу­
даря. К пяти часам утра дворец был полон народа.
Князь Алексей Григорьевич попробовал было заявить при­
сутствующим о завещании государя, но встретил самый еди­
нодушный отпор. Верховный совет удалился во внутренние
покои, чтобы обсудить положение дел.
Верховный тайный совет состоял из шести членов, обыкно­
венно называвшихся верховниками. Это были: канцлер Голов­
кин, вице-канцлер Остерман, князь Дмитрий Голицын и три
Долгорукова — Василий Лукич, князь Алексей Григорьевич,
отец фаворита, и князь Михаил Владимирович, сибирский гу­
бернатор, брат фельдмаршала. Остерман остался у тела госуда­
ря, присутствовал при омовении и облачении его, сам распоря­
дился уложить в гроб и выставить в торжественном зале
дворца. Члены Верховного Совета собрались на заседание. Ре­
шено было послать еще за фельдмаршалом Голицыным; — ни
он, ни князь Василий Владимирович Долгоруков не были чле­
нами Верховного совета, но оба фельдмаршала были подпол­
ковники, один — Преображенского, другой — Семеновского
полка, и их содействие было необходимо новому правительству.
Пошли просить и Остермана, но тот пришел только на ми­
нуту и со своей обычной тонкостью заявил, что он, как ино­
странец, не считает себя вправе принимать участие в совеща­
нии, в котором будут располагать короной Российской
империи, прибавив, что подчинится мнению большинства.
Сказав это, он опять ушел к телу императора.
Верховники разместились вокруг большого стола под пред­
седательством старого канцлера Головкина, кашлявшего, дро­
жавшего и боящегося остановиться на каком бы то ни было
решении. Правитель дел Верховного совета, Степанов, гото­
вился писать протокол. Я опишу это историческое заседание
согласно записке, найденной мною в бумагах моего деда, и
составленной им по сведениям, полученным от князя Васи­
лия Михайловича Долгорукова (Крымского), племянника
фельдмаршала.
39
Заседание вел князь Дмитрий Михайлович Голицын.
Смысл его речи был следующий — несколько часов перед тем
угасла мужская линия императорской династии; законных на­
следников у императора Петра I больше нет; считаться с его
незаконными детьми нечего; завещание Екатерины недейст­
вительно; Екатерина сама, как женщина низкого происхож­
дения (выражения его были крайне резки), не имела права за­
нимать престола и тем менее располагать Российской
короной. Завещание покойного императора, только что
предъявленное, — фальшиво.
Здесь Василий Лукич хотел его перебить, но фельдмаршал
Долгоруков остановил его, заявив, что завещание это дейст­
вительно фальшиво, что справедливее всего было бы возвести
на престол царицу Евдокию (фельдмаршал был личный друг
царицы и предан ей всецело).
Голицын продолжал. Довод в пользу царицы Евдокии он
отклонил, заявив, что, отдавая должное достоинствам цари­
цы, не может не признать, что она только вдова государя,
тогда как есть три дочери царя Ивана, за коими все законные
права. Выбор Екатерины Иоанновны — затруднителен; за ней
он признавал все достоинства, но супруга ее герцога Меклен­
бургского1 считал злым и опасным глупцом. Кандидатура гер­
цогини курляндской Анны Иоанновны, по его мнению, была
наиболее желательна.
Князь Василий Лукич поспешил согласиться. Он был одно
время резидентом в Митаве, был в течение нескольких недель
очень близок с герцогиней и надеялся возобновить дружбу,
подчинить ее своему влиянию.
Совет согласился на избрание Анны Иоанновны. Тогда
Голицын заявил, что на ком бы выбор ни остановился, «на­
добно себе полегчить — чтобы воли себе прибавить». Осто­
рожный Василий Лукич усомнился: «Хоть и зачнем это, но не
удержим». — «Неправда, удержим!» — воскликнул Голицын.
Постановлено было избрать герцогиню курляндскую, огра­
ничив императорскую власть. Заседание кончилось, и члены
Верховного Совета отправились в зал объявить всем присутст­
вующим великую весть. Большинство встретило с сочувствием
проект ограничения самодержавной власти; иностранцы и
немцы хмурились; архиепископ Феофан напомнил верховни-
кам о завещании Екатерины в пользу малолетнего герцога
Голштинского и его тетки в. к. Елизаветы Петровны — и вызвал
резкое замечание Дмитрия Голицына, сказанное им в непере­
даваемых выражениях, по адресу «незаконных детей Петра I».
В тот же день, в 9 часов утра, все члены генералитета, быв­
шие в Москве, высшее духовенство, двор и вся московская

1 Злой нрав герцога принудил Екатерину Иоанновну покинуть мужа и вер­


нуться в Россию.

40
знать — были собраны, по приглашению, в Лефортовском
дворце.
Дмитрий Голицын произнес речь, достойную и не лишен­
ную красноречия. Он объявил решение Верховного Совета
избрать герцогиню курляндскую на условиях ограничения
самодержавия. Это не встретило сочувствия членов немецкой
партии и «новых людей», но молчаливое недовольство их про­
шло незамеченным, при бурной радости большинства людей
старой русской партии. Из них приверженцами неограничен­
ной власти оказался только небольшой кружок лиц, лично
преданных герцогине курляндской: Салтыковы1, Трубецкие,
Головкины, старый князь Ромодановский; все остальные
жаждали свободы, и нам теперь совершенно непонятны неос­
торожность и ослепление членов Верховного Совета, задумав­
ших заменить самодержавную власть одного лица властью
еще более тяжелой и беззаконной — властью двух княжеских
фамилий: Голицыных и Долгоруковых: на восемь членов Вер­
ховного Совета (включая двух фельдмаршалов, приглашенных
на заседание 19 января) было четыре Долгоруковых и два Го­
лицына.
В то же утро Верховный Совет собрался вновь и составил
конституционный акт, подлинник которого утерян2 или, во
всяком случае, о существовании его ничего не известно. Не­
сколько текстов его были извлечены из донесений иностран­
ных резидентов и напечатаны. В примечании я привожу эти
варианты3.
1 Мать Анны Иоанновны, царица Прасковья Федоровна, была рожденная
Салтыкова.
2 Автор ошибается: этот исторический документ, сперва подписанный, а
затем разорванный императрицей Анной, находится в Государственном Архи­
ве Министерства иностранных дел.
Приводим пункты «Кондиций».
— Без оного Верховного тайного Совета согласия (обещаемся): 1. — Ни с
кем войны не вчинять. 2. —■Миру не заключать. 3 — Верных наших подданных
никакими новыми податями не отягощать. 4. — В знатные чины, как статские,
так и военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать,
ниже к знатным делам никого не определять. -- гвардии и прочим полкам быть
под ведением Верховного тайного Совета. 5. — У шляхетства живота и имения
без суда не отнимать. 6. — Вотчины и деревни не жаловать. 7. — В придворные
чины, как русских, так и иностранцев без совету Верховного тайного Совета не
производить. 8. — Государственные доходы в расход не употреблять.
(Вне нумерации). И всех своих подданных к неотменной своей милости
содержать. А буде сего по сему обещанию не исполнено, то лишена буду ко­
роны.
3 Из донесения французского резидента Маньяна:
1. Императрица должна советоваться с Верховным Советом во всех делах
государственного управления.
2. Не должна объявлять войну, ни заключать мир без совета Верховного
Совета.
3. Не должна налагать податей без согласия В. С.
4. Не должна назначать на высокие должности, ни производить в чины
выше пятого класса, без согласия В. С.

41
Дмитрий Голицын предложил послать эти «Кондиции»
герцогине курляндской в Митаву, при депутации, состоящей
из одного члена Верховного Совета, одного сенатора и одного
генерала. Предложение фельдмаршала Долгорукова присоеди­
нить к депутации и архиепископа вызвало резкое возражение
Голицына, ненавидевшего попов и объявившего, что духовен­
ство опозорило себя участием в возведении на престол Ека­
терины, не имевшей на то никаких прав. Выражения его при
этом были опять крайние. Он предложил избрать кн. Василия
Лукича и сенатора князя Михаила Голицына, своего младше­
го брата. Канцлер Головкин предложил еще родственника
своего, генерала Леонтьева; оба предложения были приняты.
В этом же заседании составлена была и инструкция трем де­
путатам. Как оригинал, так и копии этой инструкции затеря­
ны, но по сведениям, достойным доверия, известно, что в ней
особенно настаивалось на том, чтобы герцогиня курляндская
удалила от себя своего фаворита Бирона. Депутация отъехала
вечером того же дня, 19 января 1730 года.
О подложном завещании Петра II больше не было и
речи. Князь Алексей Григорьевич поторопился сжечь оба эк­
земпляра.
Как только стало известно олигархическое содержание
«Кондиций», сосредотачивавших всю власть в руках Верхов­
ного Совета и дававших ему даже право избирать своих чле­
нов, — поднялась целая буря негодования.
По случаю предстоявшего бракосочетания Петра II, в ян­
варе 1730 года, в Москве были собраны все представители
высшей администрации и знати. Собралось и дворянство,
гвардейское, армейское, и даже отставное.

5. Не должна ни ссылать, ни казнить, без предварительного суда.


6. Ни конфисковать имущества, не приговора суда.
7. Никакого имущества, принадлежащего казне, не жаловать без согласия
В. С.
8. Без согласия В. С. императрица не может выйти замуж, ни назначить
наследника престола.
Эти пункты, сообщенные Маньяновым, совершенно совпадают с тем, что
было словесно передано моему прадеду князем Долгоруковым Крымским.
Из донесения Рондо, английского резидента:
1. Императрица будет бесконтрольно распоряжаться только своими кар­
манными деньгами (размеры суммы будут определены), она будет начальство­
вать только над отрядом гвардии, назначенных для ее личной охраны и кара­
улов во дворце.
2. Верховный Совет будет состоять из 12 членов. В. С. будет ведать все
важнейшие дела иностранной политики: войну, мир, договоры. Для финансов
В. С. будет избран государственный казначей, кот. должен будет отдавать Со­
вету самый точный отчет о государственных расходах.
3. Сенат из 30—36 членов должен будет предварительно рассматривать
дела, вносимые в В. С.
4. Будет учреждена палата низшего шляхетства из 200 человек, охраняю­
щая права этого сословия.
5. Палата городских представителей будет ведать интересы простого народа.

42
Москва была переполнена, и волнение поднялось сильное.
Приверженцев самодержавия было немного среди русских, но
к ним примыкала вся немецкая партия, все иностранцы и, под
влиянием Феофана, все духовенство, за исключением только
двух митрополитов (Лопатинского и Дашкова), личных друзей,
один — Дмитрия Голицына, другой — семьи Долгоруковых.
Духовенство, пренебреженное Верховным Советом, откры­
то стало во враждебное к нему отношение. Тайные депутации
были отправлены из Москвы в Митаву Феофаном, графом
Рейнгольдом Левенвольде, Семеном Салтыковым, Ягужин-
ским.
Посланный последнего Петр Спиридонович Сумароков,
гвардии офицер (позже обершталмейстер при Елизавете и Ека­
терине И), имел неосторожность показаться на улицах Мита-
вы. Князь Василий Лукич, узнав о его пребывании в Митаве,
арестовал его и завладел доверенными Сумарокову письмами.
Все эти тайные петиции советовали герцогине курлянд­
ской подписать на время «кондиции» Верховного Совета, но
по приезде в Москву совершить переворот, участие и содей­
ствие в котором ей обещалось. Все советовали ей ехать в Мос­
кву немедленно.
Салтыковы, Трубецкие1 и Головкины решили воспользо­
ваться всеобщим неудовольствием, вызванным действиями
Верховного Совета, а также и горячими стремлениями широ­
ких слоев дворянства к ограничению самодержавия, — и
вошли с последними в сношения.
Задача этого сближения и соглашения была возложена на
высшей степени умного, но совершенно беспринципного че­
ловека — Василия Никитича Татищева. За несколько месяцев
перед тем он хлопотал о чине действительного статского со­
ветника и звании сенатора и обращался с этим к Ивану и
Алексею Долгоруковым. Ему было грубо отказано. Долгору­
ковы ненавидели его, не за недостатки, которых сами были
полны, но за европейское воспитание, за знания и работоспо­
собность — здесь Азия ненавидела Европу.
Татищев стал заклятым врагом Верховного Совета и сбли­
зился с Салтыковым, с которым был связан дальним родством.
Партия самодержавия, поняв, что конституционные
стремления очень сильны в дворянстве, особенно в богатых
его кругах, решилась на крупные уступки, в надежде в буду­
щем суметь воспользоваться обстоятельствами и, отняв уступ­
ленное, утвердить за новой государыней самодержавные
права. К партии самодержавия примкнули два молодых чело­
века, деятельных и энергичных, сыгравших крупную роль в
1 Князь Иван Юрьевич Трубецкой был третий фельдмаршал. Не введенный
в Верховный Совет, он стал ярым сторонником восстановления самодержавия,
за что был впоследствии Анной Иоанновной пожалован званием сенатора, а
затем (1739 г.) назначен Московским ген.-губернатором.

43
ближайших событиях: князь Антиох Кантемир и граф Матве­
ев. Первый был движим расчетом, второй — личной ненавис­
тью и враждой к Долгоруковым.
Антиох Кантемир, младший из четырех сыновей бывшего
молдавского господаря, князя Дмитрия Кантемира, от перво­
го его брака с княжной Кантакузен, родился в 1708 году. Отец
его умер в 1723 году, когда действовал закон о принудитель­
ном майорате, без обеспечения на то права перворожденного
(1724—1730). Принужденный этим законом оставить свое ог­
ромное состояние (10 ООО душ) одному из сыновей, по выбо­
ру, и ненавидевший своего старшего сына Матвея, бывший
господарь вставил в свое завещание следующие слова: «Умо­
ляю Его И. В. утвердить моим наследником одного из моих
трех (сына моего Матвея исключаю) сыновей, на котором ос­
тановится всемилостивейший выбор Его И. В. Признаю моего
сына Константина лучшим из трех, сына же Антиоха наибо­
лее умным и способным...»
При этом он оставил все свое состояние в пожизненное
владение второй своей жене, рожд. княжне Трубецкой, на что
не имел никакого права. После его смерти разгорелся процесс
между вдовой (при содействии Трубецких и Нарышкиных;
последние были ей родня по матери) и Константином и
Антиохом Кантемирами, — каждый из троих хотел захватить
богатое наследство.
В царствование Петра II Константин Кантемир женился на
кн. Анастасии Голицыной, дочери Дмитрия Михайловича,
члена Верховного Совета. Это усилило его шансы, и он выиг­
рал процесс. Антиох, взбешенный неудачей, принужденный
жить на маленькую пенсию младшего члена семьи, в скромном
чине гвардии поручика, умный, энергичный, чувствующий
свое превосходство, стал злейшим врагом Верховного Совета.
Энергия его удвоилась, когда он задумал жениться на княжне
Черкасской, единственной дочери и наследнице огромного со­
стояния в 70 ООО душ. Для этого ему было необходимо войти в
милость и снискать доверие матери ее, рожденной Трубецкой.
Графу Федору Андреевичу Матвееву было двадцать пять
лет. Внук боярина Матвеева, друга царя Алексея Михайлови­
ча, наследник большого состояния, Матвеев был умен, горяч
и всегда деятелен. Воспитанный иностранным гувернером,
детство проведший за границей, по взглядам своим он был
культурнее большинства своих современников. Он был один
из первых русских, вызвавший на дуэль. Каков бы ни был
взгляд на дуэль, ей приходится отдать предпочтение перед ку-
лачным боем, не вышедшим еще тогда из обычая в России1.
1Так, например, в 1722 г. между князем-кесарем Иваном Федоровичем Ро-
модановским и сенатором действительным тайным советником князем Григо­
рием Федоровичем Долгоруковым, бывшим посланником в Польше, произо­
шел кулачный бой.

44
В июне 1729 г. граф Матвеев и герцог де Лириа повздорили
как-то за званым обедом и публично наговорили друг другу
резкостей. Матвеев вызвал де Лириа на дуэль. Посланник по­
жаловался канцлеру, тот довел дело до Верховного Совета. По
распоряжению последнего Матвеева посадили под арест и за­
ставили извиниться перед герцогом де Лириа. Верховный
Совет не мог действовать иначе, но обер-камергер Иван Дол­
горуков, друг герцога, позволил себе послать сказать графу
Матвееву, что тот заслужил несколько добрых ударов кнута.
Матвеев стал заклятым врагом Долгоруковых.
Семен Салтыков поручил Татищеву составить записку. В
этой записке, после обсуждения различных форм правления,
беглого очерка событий за последние два столетия и довольно
слабых доводов, направленных против ограничения импера­
торской власти, — доводов, среди которых был забыт единст­
венный, имеющий серьезное значение: факт существования
крепостного права, — автор приходил к заключению, что в
России самодержавие необходимо. Эта записка была выраже­
нием идей Салтыковых, а для Татищева служила заручкой в
будущем. На случай восстановления самодержавия он подго­
товил себе репутацию человека, преданного этому образу
правления. В конце записки, однако, было вставлено предло­
жение, сформулированное в десяти параграфах, явно стре­
мившееся ограничить царскую власть,уничтожить существую­
щий Верховный Совет и переместить власть в руки
дворянства.
Вот содержание этих десяти параграфов:
1) Учредить Сенат, долженствующий служить опорой Е. И. В.
в управлении Империей, Сенату состоять из 21 пожизненного
члена. В число сенаторов принять восемь членов ныне сущест­
вующего Верховного Совета.
2) Для внутреннего управления, учреждения налогов, объ­
явления войны — учредить Совет, состоящий из ста пожиз­
ненных членов. Совету собираться три раза в год; в промеж­
утках между сессиями заседать постоянно третьей части
членов Совета.
3) Свободные вакансии в Сенате и Совете, так же как и
вакансии на пост президента и вице-президента различных
коллегий, губернаторов и вице-губернаторов различных гу­
берний, должно замещать по выборам, в общем, соединенном
заседании Сената Совета и совета президентов различных
коллегий. Назначение на высшие военные посты — по выбо­
рам в общем соединенном заседании Сената, Совета и совета
военных генералов.
В этих заседаниях каждому писать на билетах имя своего
кандидата, дабы собранию удобно было предоставить на
выбор Е. И. В. трех кандидатов, получивших большинство го­
лосов, или самому Совету переизбрать одного из этих канди­
45
датов, предоставив выбор на утверждение Е. И. В. «Через сей
способ, — говорилось в записке, — можно во всех правлениях
людей достойных иметь, несмотря на высокородство, в кото­
ром много негодных в чины происходит».
4) Проектам законов надлежит быть выработанными в раз­
личных коллегиях и представленными в Сенат, где они под­
лежат рассмотрению, сравнению и обсуждению, на основании
которых вырабатывается закон в своей окончательной форме.
5) В Сенате, равно и в различных коллегиях, не должно
заседать одновременно: отцу и сыну, тестю и зятю, дяде и
племяннику. Равно не должно впредь заседать одновременно
в Сенате двум членам одной фамилии.
6) Начальник тайной канцелярии должен назначаться
Е. И. В. Два помощника его должны быть выбираемы сена­
том из числа дворян сроком на три месяца. Должно назначить
лицо знатной фамилии для наблюдения за тем, чтобы в случае
ареста у приговоренных не было похищено имущество.
7) Следующие меры надлежит принять: а) Открыть школы
для дворянских детей. Ь) Дворянам не быть призываемыми к
службе ранее восемнадцати лет и не быть обязанными слу­
жить более двадцати лет. с) Дворянам не должно нести служ­
бы простыми матросами, ни отбывать, будучи на службе,
каких-либо черных работ, d) Завести дворянские книги в кои
внести все дворянские роды происхождения более давнего,
нежели время царствования имп. Петра I. е) В книги отдель­
ные внести дворянские роды, приобретшие дворянство в пос­
ледние три царствования и владеющие или дворянскими гра­
мотами, или дарственными на владение крепостными
душами.
8) Составить опись имущества духовным; улучшить поло­
жение деревенского духовенства. Что касается до архиерей­
ских и монастырских богатств — излишек их отчудить на
нужды государства и благотворительных учреждений.
9) Облегчить подати купцам и внимательно следить за раз­
витием промышленности и торговли.
10) Закон принудительного майората уничтожить. Вырабо­
тать новый закон о наследовании, согласно уложению царя
Алексея Михайловича.
Эта записка была подписана Семеном Салтыковым и
самим Татищевым и представлена на одобрение дворянства.
Под ней подписались: — сенаторы — князь Юсупов, кн. Чер­
кесский и Новосильцев; генерал-лейтенанты — Чернышев и
Ушаков; тайные советники — граф Иван Головкин, Иван
Плещеев и Макаров; гофмаршал Шепелев, обершенк граф
Андрей Апраксин и гофмейстер Елагин; шталмейстер двора
Кошелев; генерал-майоры — Алабердеев, князь Барятинский,
Бибиков, два Грековых, Лопухин, Петр Измайлов, кн. Ша-
ховскьй, Сукин, Тараканов, Вельяминов, кн. Вяземский,
46
Петр Воейков; действ, статск. советники — Баскаков, Даш­
ков, граф Михаил Головкин, Колтовский, Кропотов, граф
Платон Мусин-Пушкин, Матвей Олсуфьев, Секитов, Сухо­
тин, Вельяминов-Зернов и Зыбин, камер-юнкер князь Ники­
та Трубецкой, 51 гвардии офицер, 156 офицеров армии, между
ними несколько полковников и бригадиров. Наконец, 42 ка­
валергарда, т. е. две трети эскадрона.
В то время как составлялась эта записка и собирались под­
писи, Верховный Совет торжествовал победу. Второго февра­
ля Леонтьев вернулся из Митавы. Он привез весть о принятии
герцогиней курляндской предложенных ей кондиций. Привез
также и арестованного и закованного в кандалы Сумарокова,
тайного посланца Ягужинского.
Верховный Совет собрался в зале дворца и пригласил чле­
нов генералитета, чтобы сообщить им о принятии «кондиции»
герцогиней курляндской. Князь Голицын, обратившись к
Ягужинскому, спросил его, не имеет ли тот сказать чего про­
тив кондиций, Ягужинский смущенно отвечал, что нет. Кн.
Дмитрий Михайлович, обратившись к статс-секретарю Степа­
нову, сказал ему, чтобы он пригласил обер-шталмейстера
пройти в соседний зал для объяснений. Там фельдмаршал
Долгоруков встретил Ягужинского гневной речью, сорвал
темляк с его шпаги и приказал его немедленно арестовать.
Известие об аресте мгновенно облетело присутствующих;
старый канцлер Головкин, тесть обер-шталмейстера, поблед­
нел и был охвачен припадком нервной дрожи. Он встал и, ни
слова не сказав, уехал домой. Вечером того же дня он, его
дочь, сыновья и зятья приехали к Голицыну умолять о поми­
ловании Ягужинского, которого Верховный Совет присудил к
смертной казни. Смертная казнь была отменена, но Ягужин­
ский остался в заключении, так же как и Сумароков.
Проект Татищева-Салтыкова, о котором я говорил, был
представлен в Верховный Совет через несколько дней по воз­
вращении Леонтьева1. Верховники отклонили его резким за­
явлением, в котором говорилось, что только Верховному Со­
вету принадлежит право составлять проекты, обсуждать их и
приводить в исполнение.
Ответ этот, составленный графом Федором Апраксиным,
был подписан всеми членами Верховного Совета, за исклю­
чением Остермана; ловкий дипломат, чтобы не быть заме­
шанным в дело, сослался опять на свое иностранное проис­
хождение, прикинулся больным, заперся у себя в кабинете и,
чтобы не давать подписи, забинтовал правую руку, уверяя, что
у него подагра. Канцлер Головкин, два сына которого подпи­

1Леонтьев был произведен Верховн. Сов в генер.-лейтенанты, но Импе­


ратрица Анна не пожелала утвердить это назначение и, несмотря на покрови­
тельство графа Головкина, ему был возвращен этот чин только через два года.

47
сали Татищевский проект, подписал ответ Верховного Совета,
чтобы заручиться в обоих лагерях. Угрозами и давлением уда­
лось собрать подписи людей малодушных, находившихся в за­
висимости от Верховного Совета или в родстве с Голицыным
и Долгоруковым. Между другими подписались — фельдмар­
шал Трубецкой, старый граф Мусин-Пушкин (сын которого,
Платон, подписал проект Татищева), генерал Матюшкин, се­
натор кн. Михаил Михайлович Голицын, сенатор Мамонов,
сенатор Наумов, князья Сергей и Иван Долгоруковы, братья
Алексея. Старый барон Шафиров, князь Алексей Голицын,
сын Дмитрия Михайловича, генерал Лев Измайлов и Алек­
сандр Бутурлин, оба зятя фельдмаршала Голицына, москов­
ский губернатор Плещеев, обер-комендант Еропкин, прави­
тель дел Верховного Совета Степанов, русский резидент в
Варшаве Михаил Бестужев-Рюмин, находившийся в Москве.
Угрозами были собраны 37 подписей офицеров гвардии и
армии, 14 кавалергардов, 21 подпись мелких дворян, и то, что
любопытнее всего — мы видим среди подписей подпись
Ивана Колтовского, подписавшего проект Татищева и имев­
шего низость поставить свою подпись под ответом Верховно­
го Совета на этот проект.
Ответ верховников вызвал большое негодование. Пятнад­
цатью членами генералитета был составлен новый проект и
представлен в Верховный Совет. Требования нового проекта
были скромны: 1. Число членов В. С. увеличить до двенадца­
ти, с запрещением на будущее время назначать двух членов
одной фамилии. 2. Вакантные места в Верховном Совете за­
мещать: а) или по выбору генералитета из тройного списка
кандидатов, представленного Верховным Советом, Ь) или по
выбору Верховного Совета из тройного списка кандидатов,
представленного генералитетом. И эта скромная петиция
была отвергнута. Возмущение было всеобщее.
Верховный Совет увидел необходимость пойти на уступки,
но уступки, предложенные им, были недостаточны. Верхов-
ники согласились увеличить число членов Совета до двенад­
цати, число членов одной фамилии, имеющих право заседать
в Совете, ограничили двумя, соглашались на назначение чле­
нов Совета императрицей, но лишь на том условии, чтобы го­
сударыня назначала их исключительно из числа кандидатов,
представленных самим Верховным Советом. Обещали в делах
важных принимать во внимание мнение сената, генералитета
и знати, и в вопросах, касающихся духовенства, советоваться
с епископами (это последнее обещание дано было под впе­
чатлением энергичного противодействия, оказанного Совету
духовенством с архиепископом Феофаном во главе). Но, го­
воря о делах важных, ничто не было указано определенно и,
по существу, не было дано никакого обещания.
Уступки более значительные были предложены дворянству
48
и немцам. Было обещано сохранить привилегии, данные Бал­
тийским провинциям Петром I и, вместе с тем, уравнять дво­
рянство этих провинций в правах с русскими дворянами. Ус­
тупки эти были сформулированы в следующих условиях,
содержавших для того времени довольно значительное расши­
рение прав.
a) Дворяне не будут принуждаемы служить ни солдатами,
ни матросами.
b) Будут открыты военные школы для дворян, после обу­
чения в которых дворяне будут причисляться к армии в млад­
шем офицерском чине и к флоту — в чине гардемарина.
c) Конфискации будут уничтожены. Имущества пригово­
ренных и сосланных будут передаваться их законным наслед­
никам.
d) Сенаторы, президенты и члены различных коллегий и
главных канцелярий будут выбираться дворянством.
e) Будет оказано покровительство купцам. Патентный сбор
уменьшен и монополии уничтожены.
f) Столица окончательно переносится в Москву.
g) Совет обещает облегчить положение крепостного люда,
с характерной для времени оговоркой, что ни один крепост­
ной не может быть допущен на государственную службу.
Этим уступкам недоставало только одного: гарантии, что
они будут приведены в исполнение.
По существу власть перемещалась из рук государя в руки
12 неограниченных правителей. Деспотизм заменяется оли­
гархией. Дворянство не могло, не хотело и не должно было
согласиться на это.
Анна Иоанновна выехала из Митавы 29 января; она ехала
через Ригу, Новгород, Тверь, везде была встречена колоколь­
ным звоном, везде ей были оказаны подобающие ее сану по­
чести, но все время пути она была под строгим надзором Ва­
силия Лукича. С ней ехали дети Бирона, но Бирон остался в
Митаве. Верховный Совет поставил это своим главным усло­
вием. В Митаве, во время первой аудиенции трех депутатов,
Бирон, единственный из всех приближенных герцогини, по­
зволил себе остаться в ее кабинете. Князь Василий Лукич
приказал ему выйти. Бирон отказался, тогда Долгоруков, взяв
его за плечи, вывел из комнаты. Долгоруковы дорого запла­
тили за это оскорбление.
Императрица приехала 10 февраля во Всесвятское, под
Москвой, где была встречена двумя своими сестрами. На сле­
дующий день 11-го были похороны императора Петра II, а 15-го,
в воскресенье, Анна Иоанновна торжественно въехала в Мос­
кву. Впереди кортежа ехали верхом: фельдмаршал Долгоруков
с братом, фельдмаршал Голицын и Дмитрий Мих. Голицын,
канцлер Головкин, князь Алексей Григорьевич Долгоруков.
Около ста лиц знатнейших фамилий с кн. Шаховским во
49
главе; кавалергарды, с поручиком сенатором Мамоновым во
главе; наконец императорская карета, запряженная восьмер­
кой цугом; справа ехали князь Василий Лукич и генерал Ле­
онтьев, слева сенатор Михаил Голицын и генерал-майор граф
Шувалов.
По всему пути от Всесвятского и по Тверской до часовни
Иверской Божьей Матери, были расставлены восемь пехот­
ных полков, а от Иверской, на Красной площади и в Кремле
выстроены два гвардейских полка. Все московское духовенст­
во, черное и белое, ожидало императрицу под сводами и возле
Иверской часовни. Вход временно был расширен, и образ,
вывешенный сбоку, несколько дней оставался снаружи, под
дождем и снегом; это вызвало сильное недовольство в народе.
В Вознесенском соборе императрица была встречена высшим
духовенством и всеми, кому возраст или болезненное состоя­
ние не дозволяли сесть на лошадь. Недоставало только двух
лиц: — находившегося в заключении Ягужинского и вице-
канцлера Остермана, который продолжал болеть подагрой и
осторожно наблюдал ход событий из своего кабинета.
Надзор кн. Василия Лукича не ослабевал и в Москве. Он
поселился в комнатах, смежных с апартаментами императри­
цы, и без его разрешения к ней никому не было доступа;
такое положение оскорбляло и раздражало ее, и становилось
очевидно, что оно долго длиться не может.
Нельзя было также запретить императрице видеть своих
сестер и не допускать к ней кавалерственных дам. Герцогиня
Мекленбургская, Екатерина Ивановна, царевна Прасковья
Ивановна, баронесса Остерман, княгиня Черкасская, Черны­
шева, Ягужинская, муж которой был в заключении, графиня
Головкина и другие — составляли ее интимный кружок и
рады были помочь полузаключенной государыне. Особенно
энергично действовала молодая 22-летняя Салтыкова, рож­
денная Трубецкая, невестка Семена Салтыкова. Прибегали к
самым разнообразным способам. Архиепископ Феофан под­
нес императрице часы. Салтыкова предупредила государыню,
что она найдет в них целый план действий, составленный Фе­
офаном. Несколько раз в день приносили императрице ма­
ленького Карла Бирона (ему было 1 год и четыре месяца), и
в его одежде она постоянно находила письма.
Времени терять было нельзя. В пятницу, 20 февраля, по
распоряжению Верховного Совета присягали императрице и
отечеству. Дмитрий Голицын предлагал заставить присягать
«императрице и Верховному Совету», но другие верховники
на это не решились.
Дворянство обратилось к государыне с петицией, в кото­
рой просило созвать совет дворян и поручить ему обсуждение
вопроса о выборе наиболее желательной формы правления.
Салтыковы, Трубецкие, Головкины, Барятинские, Антиох
50
Кантемир, словом, лица, стремившиеся из личных целей к
восстановлению самодержавия, соединились с конституцио­
налистами, решив временно воспользоваться их услугами и
при первой возможности разрушить их планы. Это им, как
известно, удалось. 23 и 24 февраля, в доме князя Черкасского
на Никольской и у князя Барятинского на Поварской проис­
ходили многолюдные собрания. Собравшиеся у Барятинско­
го, 24-го вечером, послали Татищева в собрание к Черкасско­
му, чтобы обсудить петицию на имя императрицы и прийти
к общему соглашению, которое и состоялось. В этой петиции
указывали императрице на нежелание Верховного Совета счи­
таться с мнением общества, умоляли ее соблаговолить созвать
совет, из двух членов от каждой дворянской фамилии, пору­
чить этому совету рассмотреть все конституционные проек­
ты, представленные за последние пять недель, и дозво­
лить ему выработать статус государственного устройства в
России. Текст петиции был составлен Антиохом Кантемиром.
Татищев вернулся к Барятинскому, где все собрание, в числе
74 человек, подписалось под составленной Кантемиром пети­
цией и in corpore отправилось в дом Черкасского. Собравшие­
ся у Черкасского, в числе 93 человек, также поставили свою
подпись.
Антиох Кантемир, графы Матвеевы и Федор Апраксин
(составлявший за несколько дней перед тем текст ответа
Верховного Совета) провели всю ночь, собирая подписи. К
утру петиция была подписана 58 подписями гвардии и 37 ка­
валергардами. Вместе с тем было дано знать дворянам при­
быть лично во дворец к 8 ч. утра. Императрица была осве­
домлена обо всем, что происходило. Князья Барятинский и
Черкасский, предупрежденные о намерении Верховного Со­
вета их арестовать, уехали из дому и провели ночь, один у
Алексея Шаховского, другой у Платона Мусина-Пушкина. В
среду 25 февраля, к 8 ч. утра, дворяне начали съезжаться во
дворец. В этот день солдаты Семеновского полка несли ка­
раул во дворце; Семен Салтыков, майор этого полка, поль­
зовался их полным доверием. Собралось около 800 человек,
включая офицеров гвардии, которых прибыло очень много.
Черкасский приехал к 10 часам в сопровождении своего
деверя Никиты Трубецкого, Барятинского, двух Головкиных,
старого фельдмаршала Трубецкого (дядя княгини Черкас­
ской), Шаховского, Татищева и Антиоха Кантемира. Дворец
был уж полон народа, и Верховному Совету было бы невоз­
можно их арестовать. Императрица велела пригласить верхов-
ников, заседавших в это время в Совете. В сопровождении
членов Верховного Совета и сестры своей, герцогини Мек­
ленбургской, она вышла к дворянам. Фельдмаршал Трубецкой
подал ей петицию, но ввиду его природного заикания Тати­
щев должен был ее прочесть. Верховники были ошеломлены;
51
князь Василий Лукич предложил государыне пройти в ее ка­
бинет, чтобы обсудить дело. В зале поднялся шум; герцогиня
Мекленбургская, со свойственной ей находчивостью, подала
императрице перо, заметив: «Не время обсуждать, надо согла­
ситься». Анна Иоанновна написала на петиции «быть по
сему» и своим громким мужским голосом объявила, что не
находится в безопасности и, обратившись к Семену Салтыко­
ву, поручила ему командование над дворцовой стражей и про­
извела его тут же в подполковники Семеновского полка, при­
казав повиноваться только ее приказам. Долгоруков и князь
Дмитрий Михайлович Голицын хотели высказать свое мне­
ние, тогда в зале поднялся страшный шум, слышались возгла­
сы о том, что ослушников воли Ее И. В. надо выбросить из
окна.
По заранее обдуманному плану императрица пригласила
членов Верховного Совета к обеду. Дворяне, собиравшиеся
уезжать, были задержаны, и им было предложено собраться в
большом зале. Там партия Салтыковых заговорила о крайнем
неудобстве и затруднительности долгого обсуждения и рас­
смотрения различных конституционных проектов.
Несколько генералов и офицеров гвардии, заранее настро­
енных Семеном Салтыковым, кричали о необходимости не­
медленно покончить дело. Решено было составить тут же
новую петицию и просить императрицу:
1. Уничтожить Верховный Совет.
2. Учредить Сенат из 21 члена.
3. Восстановить самодержавие.
4. Но разрешить выбирать а) сенаторов; Ь) губернаторов;
с) президентов коллегии.
5. Иметь в виду облегчение налогов.
После обеда императрица опять вышла к дворянам и
Антиох Кантемир прочел ей новую петицию.
Анна Иоанновна приказала принести «Кондиции», подпи­
санные ею в Митаве. Бумага немедленно была принесена пер­
вым секретарем сената советником Масловым и вручена им­
ператрице князем Черкасским. Обернувшись к Долгорукову,
государыня сказала ему: «Василий Лукич, ты меня, стало
быть, обманул?» и — разорвала бумагу.
Раздалось «ура!» Императрица приказала Чернышеву по­
слать за Ягужинским и привезти его немедленно. Она приня­
ла его очень милостиво, поблагодарила за преданность и вос­
становила его в звании обер-шталмейстера.
После чтения новой петиции Анна Иоанновна объявила,
что восстанавливается самодержавие, и не прибавила ни
слова больше: не было дано ни малейшего обещания. Салты­
ковы, объединившиеся с немецкой партией, превосходно по­
вели дело. Верховный Совет был побежден, но победа, кото­
рую конституционалисты думали одержать, досталась
52
приверженцам самодержавия. День, начавшийся возмущени­
ем против олигархии, казалось, должен был кончиться ут­
верждением конституции. Вместо этого было восстановлено
самодержавие и дворянство оставлено в рабстве более тяже­
лом, чем когда-либо. Князь Голицын, выходя из двора, сказал
своим товарищам: «Пир был готов, но званые не захотели
прийти. Знаю, что головой отвечу за все, что произошло, но
я стар, жить мне недолго. Те, кто переживут меня, натерпятся
вволю».
В тот же вечер курьер был послан в Митаву, чтобы спешно
призвать Бирона ко двору русской императрицы. Через девять
дней фаворит был в Москве.
На следующий день после восстановления неограниченной
императорской власти Остерман совершенно поправился.
Ноги его, которым подагра мешала двигаться, носили его бы­
стро и легко; рука, бывшая не в силах поднять перо, крепко
жала руку любимцев.
Остерман Карл Густав Левенвольде и Бирон стали во главе
немецкой партии. Чтобы с меньшим трудом ослабить русское
дворянство, они стали искусно сеять в нем раздор.
Первыми жертвами этого страшного царствования были
Долгоруковы: фаворит Петра II Иван, его отец, братья, дяди;
затем Василий Лукич, позже старый фельдмаршал Василий
Владимирович. После ссылки Долгоруковых настал черед
преследования Голицыных, по отношению к которым в пер­
вые дни царствования немецкая партия выказала много ласки
и лести.
Это необходимо было, чтобы заставить их отвернуться от
Долгоруковых. Уничтожить эти две семьи было легче одну за
другой.
Также ловко и умело выбирались члены нового сената и
назначались новые лица ко двору.
28 апрелг Анна Иоанновна короновалась и осыпала в этот
день милостями всех, кто вел борьбу против Верховного Со­
вета.
Такова была неудавшаяся попытка введения конституции
в 1730 г.

1 Назначенные 21 сенатор были: канцлер Головкин, фельдмаршалы Голи­


цын, Долгоруков, Трубецкой, действительные тайные советники, князь Васи­
лий Лукич Долгоруков, Дмитрий Голицын, Остерман, князь Ромодановский
(дядя императрицы), Ягужинский, князь Алексей Чернышев, Мамонов, Уша­
ков, князь Юсупов, Семен Салтыков, князь Георгий Трубецкой, князь Баря­
тинский, Сукин, князь Григорий Урусов, Василий Новосильцев и граф Миха­
ил Головкин. — Салтыков отказался и был заменен Шаховским. Князь
Ромодановский умер 16-го того же месяца и был замещен генерал-майором
Таракановым.
ГЛАВА IV
Ссылка Долгоруковых
Бирон и Карл Густав Левенвольде, ставши во главе не­
мецкой партии, решили, как я говорил уже, поссорить
Голицыных с Долгоруковыми с тем, чтобы тем легче было
погубить их поочередно. Шестого марта, в день многочис­
ленных назначений при новом дворе, Голицыны были осы­
паны милостями: фельдмаршал Голицын и князь Дмитрий
Михайлович назначены сенаторами, княгиня Голицына,
жена фельдмаршала, — обер-гофмейстериной, князь Кура­
кин, ее брат, и Алексей Голицын, сын князя Дмитрия Ми­
хайловича — шталмейстерами. В этот же день генерал-лей-
тенанты Ушаков и князь Юсупов получили приказ сделать
обыск и отобрать все драгоценности, лошадей, охотничьих
собак и пр., принадлежавшее двору имущество, похищенное
князьями Алексеем и Иваном Долгоруковыми в дни их мо­
гущества.
Долгоруковы действительно присвоили себе великолеп­
ные бриллианты, конфискованные у Меншикова, вместе с
другими, принадлежавшими казне, завладели частью дворцо­
вой посуды и перевели в свои конюшни лучших лошадей и
лучших собак царской охоты. Надо, впрочем, прибавить, что
их предшественник Меншиков грабил всю свою жизнь и в
очень широких размерах. Бирон, занявший недавнее положе­
ние Долгоруковых, превзошел в своей алчности и их, и Мен­
шикова, и всех временщиков, которые когда-либо существо­
вали.
Было известно, что княжна Долгорукова беременна от
Петра II; ждали ее родов, чтобы после них начать преследо­
вание семьи1. В среду, 1 апреля, она разрешилась от бремени
мертворожденной дочерью, и через неделю над семьей разра­
зилась гроза. 8 апреля князь Василий Лукич был назначен гу­
бернатором в Сибирь; князь Михаил Владимирович, брат
фельдмаршала, — губернатором в Астрахань; князь Иван Гри-
горьевич, брат Алексея, — воеводой в Вологду; на следующий
1Князь П В Долгоруков и в этом случае, как и во многих других, не под-
тверж даетникакими ссылками на авторитетные источники сообщаемый им
факт Надо думать, что он основывает свои известия этого характера на семей­
ных преданиях

54
день, 9 апреля, князь Александр Григорьевич (брат Алексея)
был назначен воеводой в городок Алатырь за 617 в. от Мос­
квы, а князья Алексей и Сергей Григорьевичи сосланы в даль­
ние вотчины. Алексею назначено было его Никольское — в
нынешней Пензенской губернии.
14 апреля князь Василий Лукич был также сослан в одну
из своих дальних деревень. Грозный манифест был издан про­
тив всей семьи Долгоруковых, и князь Михаил Владимиро­
вич, не уехавший еще в Астрахань, также сослан.
Князь Алексей Григорьевич выехал со всей семьей в свое
пензенское поместье. Ехали медленно, отдыхая подолгу, в со­
провождении сотни слуг и нескольких свор охотничьих собак.
Недалеко от Касимова, приблизительно на полпути, решили
отдохнуть и поохотиться в одном из поместий княгини. Эта
остановка на несколько недель была тем более необходима,
что княжна была еще слаба (выехали на 12-й день после ее
родов) и здоровье ее требовало отдыха.
Бирон представил императрице это временное пребывание
в другом, не указанном ею имении, как акт дерзкого ослуша­
ния. 12 июня вышел новый указ: князь Алексей Григорьевич
с семьей был сослан в Березов. Братья его Сергей и Иван со­
сланы, один — в Раненбург, другой — в Пустозерск; князь Ва­
силий Лукич послан в Соловецкий монастырь. Младший из
братьев Алексея, Александр, отправлен на службу во флот на
Каспийском море. Сестра (бывшая замужем за Салтыковым,
но разошедшаяся с ним вследствие его грубого обращения) —
заточена в монастырь, в Нижнем Новгороде. На содержание
ее было положено 50 копеек в сутки.
15 июля — новый указ. — Все имущество князя Алексея
Григорьевича, имущества его сыновей, братьев Ивана и Сер­
гея и князя Василия Лукича были конфискованы. Каждому
было назначено по 1 рублю в день на содержание, слугам
также — по рублю.
Поместья их перешли в казну за исключением подмос­
ковных, причисленных к личному имуществу императрицы.
Подмосковные эти были: Горенки, Волынское и Хотунь,
принадлежавшие Алексею, и Неклюдово — имение Василия
Лукича.
Барон Шафиров выхлопотал своему зятю Сергею Долгору­
кову, 9 ноября того же года, возвращение одного из его по­
местий (Замотрина).
В тот самый день, когда решалась судьба Долгоруковых, 9
апреля, князь Иван Алексеевич, бывший любимец Петра II,
венчался в Горенках с графиней Натальей Борисовной Шере­
метевой.
Наталья Борисовна родилась 17 января 1714 года. Она
была дочь известного фельдмаршала графа Бориса Петровича
Шереметева, тогда уже семидесятилетнего старика, и его вто­
55
рой жены Анны Петровны, рожденной Салтыковой1. Ей было
5 лет, когда умер ее отец. Четырнадцати, потеряв мать, она
осталась круглой сиротой на попечении брата, Петра, кото­
рый был только на год старше нее. Брат и сестра совершенно
не походили друг на друга. Граф Петр Борисович был глупый
и напыщенный человек, без сердца и без правил. Сестра —
была его полная противоположность. Красавица, умница, с
чуткой любящей душой — она была олицетворением физичес­
кой и душевной красоты. Ей было 15 лет, когда Иван Долго­
руков, любимец государя, брат его невесты, обер-шталмейс-
тер, двадцатилетний красавец, просил ее руки. Она полюбила
его и с радостью согласилась на уговоры братьев, сестер и
родных, которые рады были этому браку из честолюбия. Об­
ручение состоялось в Шереметевском дворце, на Воздвижен­
ке, в среду 14 декабря 1729 г., с большой пышностью, в при­
сутствии государя, двора и всего московского общества. Вся
семья и родня Шереметевых, гордая будущим родством с го­
сударем, на руках носила Наталью Борисовну, окружала ее
ласками, лестью, стараясь заранее купить ее расположение и
покровительство.
19 января Петра II не стало. Положение князя Ивана
круто изменилось, а вскоре несчастья посыпались на всю
семью. Тогда вся родня стала уговаривать Наталью Борисовну
отказать жениху. Она не колебалась. Никто из семьи, кроме
двух захудалых старушек из дальней родни, не приехал на ее
свадьбу. На другой день после венчания пришла весть о ссыл­
ке всей семьи. С молодой женщиной никто не приехал про­
ститься, и брат ее, обладавший огромным состоянием, имел
низость присвоить приданое сестры, послав ей в помощь ты­
сячу рублей.
Только старая гувернантка, воспитавшая молодую княги­
ню, и преданная горничная, служившая при ней давно и но­
сившая ее когда-то на руках, поехали вместе с ней в далекий,
трудный путь.
В старости, в 1770 году, за год до смерти, Наталья Бори­
совна, уже тринадцать лет монахиня Фроловского монастыря
в Киеве, набросала для своего сына и его жены свои воспо­
минания об обручении своем, свадьбе и ссылке.

1 По первому мужу Нарышкина, вдова Льва Нарышкина, дяди Петра I по


матери.

56
Записки княгини Натальи Борисовны Долгоруковой

1767 году января 12 дня

Как скоро вы от меня поехали, осталась я в уединении,


пришло на меня уныние, и так отягощена была голова моя
беспокойными мыслями: казалось, что уже от той тягости к
земле клонюсь. Не знала, чем бы те беспокойные мысли раз­
бить; пришло мне на память, что вы всегда меня просили,
чтобы по себе оставила на память журнал, что мне случилось
в жизни моей достойно памяти и каким средством я жизнь
проводила. Хотя она очень бедственна и доднесь, однако во
удовольствие ваше хочу вас тем утешить и желание ваше или
любопытство исполнить, когда то будет Богу угодно и сла­
бость моего здоровья допустит. Хотя я и не могу много пи­
сать, но ваше прошение меня убеждает. Сколько можно, буду
стараться, чтоб привести на память все то, что случилось мне
в жизни моей.
Не всегда бывают счастливы благороднорожденные; по
большей части находятся в свете из знатных домов происхо­
дящие бедственны, а от подлости рожденные происходят в ве­
ликие люди, знатные чины и богатства получают. На то есть
определение Божие. Когда и я на свете родилась, надеюсь,
что все приятели отца моего и знающие дом наш блажили
день рождения моего, видя радующихся родителей моих и
благодарящих Бога о рождении дочери. Отец мой и мать на­
дежду имели, что я им буду утеха при старости. Казалось бы
так, но пределам света сего ни в чем бы недостатка не было.
Вы сами небезызвестны о родителях моих, от кого на свет
произведена, и дом наш знаете, который и до-днесь во всяком
благополучии состоит; братья и сестры мои живут во удоволь­
ствии мира сего, честьми почтены, богатство и изобилие. Ка­
залось, и мне никакого следу не было к нынешнему моему
достоянию. Для чего бы и мне не так счастливой быть, как и
сестры мои? Я еще всегда думала пред ними преимущество
иметь, потому что я была очень любима у матери своей и вос­
питана отменно от них, я же им и большая. Надеюсь, тогда
все обо мне рассуждали: такого великого господина дочь,
знатство и богатство, кроме природных достоинств, обратит
очи всех знатных женихов на себя, и я, по человеческому рас­
суждению, совсем определена к благополучию; но Божий суд
совсем не сходен с человеческим определением. Он по своей
1Княгиня Долгорукова обращается к старшему сыну своему князю Михаи­
лу Ивановичу (1731 — 1794) и к супруге его.
2Два брата, графы Петр Борисович (1713 — 1788), от которого происходят
нынешние графы Шереметевы, и Сергей Борисович (1715 — 1768), не оставив­
ший потомства. Две сестры: графиня Вера (1716) — за Лопухиным и графиня
Екатерина (1718) — за князем Урусовым.

57
власти иную жизнь мне назначил, об которой никогда и
никто вздумать не мог и ни я сама.
Я очень имела склонность к веселью. Я осталась малолет­
няя после отца моего, не больше как пяти лет; однако я
росла при вдовствующей матери моей во всяком довольстве,
которая старалась о воспитании моем, чтоб ничего не упус­
тить в науках, и все возможности употребляла, чтоб мне ум­
ножить достоинств. Я ей была очень дорога; льстилась мной
веселиться, представляла себе, когда приду в совершенные
лета, буду добрый товарищ во всяких случаях, и в печали и
радости; и так меня содержала, как должно благородной де­
вушке быть; пребезмерно меня любила, хотя я тому и недо­
стойна была. Однако все мое благополучие кончилось:
смерть меня с нею разлучила. Я осталась после милостивой
своей матери четырнадцати лет: это первая беда меня встре­
тила. Сколько я ни плакала, только еще все недоставало, ка­
жется, против любви ее ко мне. Однако ни слезами, ни ры­
данием не воротила. Осталась я сиротой с большим братом,
который уже стал своему дому господин. Вот уже совсем моя
жизнь переменилась. Можно ли все горести описать, кото­
рые со мной случались? Надобно молчать. Хотя я льстилась
вперед быть счастливой, однако очень часто источники из
глаз лились. Молодость лет несколько помогала терпеть во
ожидании вперед будущего счастья; думала еще: будет и мое
время, повеселюсь на свете; а того не знала, что Высшая
Власть грозит мне бедами и что в будущее надежда обман­
чива бывает.
Итак, я после матери своей всех кампаний лишилась; при­
шло на меня высокоумие, вздумала я себя сохранить от из­
лишнего гулянья, чтоб мне чего не понести, какого поносного
слова: тогда очень наблюдали честь. Итак, я сама себя заклю­
чила; и правда, что в тогдашнее время не такое было обхож­
дение в свете: очень примечали поступки знатных или моло­
дых девушек; тогда не можно было так мыкаться, как в
нонешний век. Я так вам пишу, будто я с вами говорю, и для
того вам от начала жизнь свою веду. Вы увидите, что я и в
самой молодости весело не живала и никогда сердце мое
большого удовольствия не чувствовало. Я свою молодость
пленила разумом, удерживала на время свои желания в рас­
суждении том, что еще будет время к моему удовольствию; за­
ранее приучала себя к скуке. И так я жила после матери своей
два года; дни мои проходили безутешно. Тогда обыкновенно
всегда, где слышат невесту богатую, тут и женихи льстятся;
пришло и мое время, чтоб начать ту благополучную жизнь,
которую я льстилась. Я очень была счастлива женихами; од­
нако то оставлю, а буду вам то писать, что в дело произошло.
Правда, что начало было очень велико; думала, я первая счас­
тливица в свете, потому что первая персона в нашем государ­
58
стве был мой жених. При всех природных достоинствах имел
знатные чины при дворе и в гвардии; я призналась вам в том,
что я почитала за великое благополучие, видя его к себе бла­
госклонность. Напротив того, и я ему ответствовала, любила
его очень, хотя я никакого знакомства прежде не имела, не­
жели он мне женихом стал; но истинная и чистосердечная его
любовь ко мне на то склонила. Правда, что сперва это очень
громко было; все кричали: ах, как ты счастлива! Моим ушам
не противно было это эхо слышать; а не знала, что это счастье
мною поиграет: показало мне только, чтоб я узнала, как люди
живут в счастье, которых Бог благословит. Однако я тогда ни­
чего не разумела, молодость лет не допускала ни о чем пред­
будущем рассуждать; а радовалась тем, видя себя в таком бла­
гополучии цветущей. Казалось, ни в чем нет недостатка;
милый человек в глазах, в рассуждении том, что этот союз
любви будет до смерти неразрывный, а притом природные
чести, богатство, от всех людей почтение: всякий ищет ми­
лости, рекомендуется под мою протекцию; подумайте, будучи
девке в пятнадцать лет так обрадованной! Я не иное что во­
ображала, как вся сфера небесная для меня переменилась.
Между тем начались у нас приготовления к сговору наше­
му. Правду могу сказать, редко кому случилось видеть такое
знатное собрание: вся императорская фамилия была в нашем
сговоре, все чужестранные министры, наши все знатные гос­
пода, весь генералитет, одним словом сказать, столько было
гостей, сколько дом наш мог поместить обоих персон; не
было ни одной комнаты, где бы не полно было людей. Обру­
чение наше было в зале, духовными персонами, один архие­
рей и два архимандрита. После обручения все его сродники
меня дарили очень богатыми дарами, бриллиантовыми серь­
гами, часами, табакерками и готовальнями и всякой галанте­
реей; мои б руки не могли б всего забрать, когда б мне не
помогали принимать. Наши перстни были, которыми обруча­
лись, его в двенадцать тысяч, а мой — в шесть тысяч. Напро­
тив, и мой брат жениха моего дарил: шесть пудов серебра,
старинные великие кубки и фляши золоченые. Казалось мне
тогда, по моему малоумию, что это все прочно и на целый
мой век будет; а того не знала, что в здешнем свете ничего
нет прочного, а все на час. Сговор мой был в семь часов по­
полудни; это была уже ночь, и для того принуждены были
смоляные бочки зажечь для света, чтоб видно было разъез­
жаться гостям; теснота превеликая от карет была; от того ве­
ликого огня видно было, сказывают, что около ограды дома
нашего столько было народа, что вся улица заперлась, и кри­
чал народ: «Слава Богу, отца нашего дочь идет замуж за ве­
ликого человека, восславит род свой и возведет братьев своих
на степень отцову!» Надеюсь, вы довольно известны, что отец
мой был первый фельдмаршал и что очень был любим наро­
59
дом, и доднесь его помнят. О прочих всех сговорных церемо­
ниях или весельях умолчу, нынешнее мое состояние и звание
запрещает; одним словом сказать: все, что можете вздумать,
ничего упущено не было. Это мое благополучие и веселье долго
ль продолжалось? Не более как от декабря 24 дня по 18 ян­
варя день. Вот моя обманчивая надежда кончилась, со мной
так случилось, как с сыном царя Давида Нафаном: лизнул
медку, и пришло было умереть. Так и со мной случилось: за
двадцать шесть дней благополучных, или сказать радостных,
сорок лет по сей день стражду; за каждый день по два года
придет без малого, еще шесть лет надобно вычесть; да кто
может знать предбудущее! Может быть, и дополнятся, когда
продолжится сострадательная жизнь моя.
Теперь надобно уже иную материю зачать. Ум колеблется,
когда приведу на память, что после всех этих веселий меня
постигло, которые мне казались навеки нерушимы будут.
Знать, что не было мне тогда друга, кто б меня научил, чтоб
по этой скользкой дороге опаснее ходила. Боже мой! Какая
буря грозная восстала, со всего света беды совокупились! Гос­
поди, дай сил изъяснить мои беды, чтоб я могла их описать
для знания желающих и для утешения печальным, чтоб,
помня меня, утешились. И я была человек, все дни живота
своего проводила в бедах, и все опробовала: гонения, стран­
ствия, нищету, разлучение с милым, все, что кто может взду­
мать Я не хвалюсь своим терпением, но о милости Божьей
похвалюсь, что Он мне дал столько силы, что я перенесла и
по сие время несу; невозможно бы человеку смертному такие
удары понести, когда не свыше сила Господня подкрепляла.
Возьмите в рассуждение мое воспитание и нонешнее мое со­
стояние.
Вот начало моей беды, чего я никогда не ожидала! Госу­
дарь наш окончил живот свой; паче чаяния моего, чего я
никогда не ожидала, сделалась коронная перемена. Знать,
так было Богу угодно, чтоб народ за грехи наказать: отняли
милостивого государя, и великий был плач в народе. Все
сродники мои съезжаются, жалеют, плачут обо мне, как мне
эту напасть объявить; а я обыкновенно долго спала, часу до
девятого; однако, как скоро проснулась, вижу, у всех глаза
заплаканы; как они ни стереглись, только видно было. Хотя
я и знала, что государь болен и очень болен, однако я вели­
кую в том надежду имела на Бога, что Он не оставит сирых;
однако, знать, мы тому достойны были. По необходимости
принуждены были мне объявить. Как скоро эта ведомость
дошла до ушей моих, что уже тогда со мной было, — не
помню; а как опомнилась, только и твердила: «Ах! пропала!
пропала1» Не слышно было иного ничего от меня, что про­
пала1 Как кто ни старался меня утешить, только не можно
было плач мой пресечь, ни уговорить. Я довольно знала
60
обыкновение своего государства, что все фавориты после
своих государей пропадают: чего было и мне ожидать? Прав­
да, что я не так много дурно думала, как со мною сделалось:
потому, хотя мой жених и был любим государем, и знатные
чины имел, и вверены ему были всякие дела государствен­
ные; но подкрепляли меня несколько честные его поступки.
Знав его невинность, что он никаким непристойным делом
не косен был, мне казалось, что не можно без суда человека
обвинить и подвергнуть гневу или отнять честь или имение;
однако после уже узнала, что при несчастливом случае и
правда не помогает. И так я плакала безутешно. Свойствен­
ники, сыскав средства, чем бы меня утешить, стали меня
(уговаривать), что я еще человек молодой, а так себя безрас­
судно сокрушаю; можно этому жениху отказать, когда ему
будет худо; будут другие женихи, которые не хуже его досто­
инством, разве только не такие великие чины будут иметь; а
в то время правда, что (один) жених очень хотел меня взять,
только я на то не склонна была, а сродникам моим всем хо­
телось за того жениха меня выдать. Это предложение так
мне тяжело было, что ничего на то не могла им ответить.
Войдите в рассуждение, какое это мне утешение и честна ли
эта совесть, когда он велик, так я с радостью за него шла,
а когда он стал несчастлив, отказать ему? Я такому бессо­
вестному совету согласиться не могла; а так положила свое
намерение, когда, сердце одному отдав, жить или умереть
вместе, а другому уже нет участия в моей любви. Я не имела
такой привычки, чтоб сегодня любить одного, а завтра —
другого; в нонешний век такая мода, а я доказала свету, что
я в любви верна. Во всех злополучиях я была своему мужу
товарищ; и теперь скажу самую правду, что, будучи во всех
бедах, никогда не раскаивалась, для чего я за него пошла, и
не дала в том безумия Богу. Он тому свидетель: все, любя
его, сносила; сколько можно мне было, еще и его подкреп­
ляла. Мои сродники имели другое рассуждение; такой мне
совет давали, или может быть, меня жалели. К вечеру при­
ехал мой жених ко мне, жалуясь на свое несчастье; при том
рассказывал о смерти, жалости достойной, как государь
скончался, что все в памяти был и с ним прощался. И, так
говоря, плакали оба и присягали друг другу, что нас никто
не разлучит, кроме смерти; я готова была с ним хотя все
земные пропасти пройти. Итак, час от часу пошло хуже.
Куда девались искатели и друзья? Все спрятались, и ближние
отдалече меня сташа, все меня оставили в угодность новым
фаворитам; все стали уже меня бояться, чтоб я встречу с кем
попалась, всем подозрительна. Лучше б тому человеку не ро­
диться на свете, кому на время быть велику, а после прийти
в несчастье: все станут презирать, никто говорить не хочет!
Выбрана была на престол одна принцесса крови, которая
61
никакого следа не имела в короне1. Между тем приготовля­
лись церемонии к погребению. Пришел тот назначенный не­
счастливый день; нести надобно было государево тело мимо
нашего дома, где я сидела под окошком, смотря ту плачевную
церемонию. Боже мой, как дух во мне удержался! Началось
духовными персонами, множество архиереев, архимандритов
и всякого духовного чину; потом, как обыкновенно бывают
такие высочайшие погребения, несли государственные гербы,
кавалерию, разные ордена, короны; в том числе и мой жених
шел перед гробом, нес на подушке кавалерию, и два ассис­
тента вели под руки. Не могла его видеть от жалости в таком
состоянии: епанча траурная предлинная, флер на шляпе до
земли, волосы распущенные, сам так бледен, что никакой жи­
вости нет. Поровнявшись против моих окон, взглянул плачу­
щими глазами с тем знаком или миной: кого погребаем? в
последний, в последний раз провожаю. Я так обеспамятовала,
что упала на окошко: не могла усидеть от слабости. Потом и
гроб везут: отступили от меня уже все чувства на несколько
минут. А как опомнилась, оставя все церемонии, плакала,
сколько мое сердце дозволило, рассуждая мыслью своей,
какое это сокровище земля принимает, на какое, кажется, и
солнце с удивлением сияло. Ум сопряжен был с мужествен­
ной красотой; природное милосердие, любовь к подданным
нелицемерная. О Боже мой, дай великодушно понести сию
напасть, лишение сего милостивого монарха. О Господи, Все­
вышний Творец, Ты все можеши, возврати хотя на единую
минуту дух его и открой глаза его, чтоб он увидел верного
своего слугу, идущего пред гробом, потеряв всю надежду к
утешению и облегчению печали! И так окончилась церемо­
ния; множество знатных дворян, следующих за гробом; каза­
лось мне, что и небо плачет, и все стихии небесные. Надеюсь,
между тем и такие были, которые радовались, чая себе от
новой государыни милости.
По прошествию нескольких дней после погребения приго­
товляли торжественное восшествие новой государыни в сто­
личный город со звоном, с пушечной пальбой. В назначен­
ный день поехала и я посмотреть ее встречи: для того
полюбопытствовала, что я ее не знала от роду в лицо, кто она.
Во дворце, в одной отхожей комнате, я сидела, где всю цере­
монию видела. Она шла мимо тех окон, под которыми я была,
и тут последний раз видела, как мой жених командовал гвар­
дией; он был майор, отдавал ей честь на лошади. Подумайте,
каково мне глядеть на сие позорище! И с того времени в
жизни своей я ее не видала. Престрашного была взору. От­
1Так как закона о престолонаследии не было, то и нельзя сказать, кому
был след в короне; но по старшинству она скорее принадлежала Мекленбург­
ской принцессе Екатерине Иоанновне, старшей дочери царя Ивана Алексее­
вича, нежели Анне Иоанновне.

62
вратное лицо имела; так была велика, когда между кавалеров
идет, всех головой выше, и чрезвычайно толста. Как я поехала
домой, надобно было ехать через все полки, которые в строю
были собраны. Я поспешила домой, еще не распущены были.
Боже мой! Я тогда света не видела и не знала от стыда, куда
меня везут и где я. Одни кричат: «Это отца нашего невеста!»
Подбегают ко мне: «Матушка наша, лишились мы своего го­
сударя!» Иные кричат: «Прошло ваше время, теперь не старая
пора!» Принуждена была все это вытерпеть, рада была, что
доехала до двора своего; вынес Бог из такого содому.
Как скоро вступила государыня в самодержавство, так и
стали искоренять нашу фамилию; не так бы она злобна была на
нас, да фаворит ее, который был безотлучно при ней, он ста­
рался наш род истребить, чтоб его на свете не было; по той
злобе, когда ее выбирали на престол, то между прочими пунк­
тами написано было, чтоб оного фаворита, который был при
ней камергером, в наше государство не ввозить: потому что
они жили в своем владении; хотя она и наша принцесса, да
была выдана замуж; овдовевши, жила в своем владении, а ос­
тавив и его, в своем доме, чтоб он у нас ни в каких делах не
был, к чему она и подписалась. Однако злодеи многие, не­
доброжелатели своему отечеству, все пункты переменили и
дали ей во всем волю и все народные желания уничтожили; и
его к ней по-прежнему допустили. Как он усилился, побрав
себе знатные чины, первое возымел дело с нами и искал, каки­
ми бы мерами нас истребить из числа живущих. Так публично
говорил: дома той фамилии не оставлю! Что он не напрасно го­
ворил, но и в дело произвел. Как он уже взошел на великую
степень, он не мог уже на нас спокойными глазами глядеть. Он
нас боялся и стыдился; знал нашу фамилию, за сколько лет
рожденные князья имели свое владение, скольким коронам за­
служили. Все предки наш род любили за верную службу к оте­
честву, живота своего не щадили; сколько на войнах головы
свои положили! За такие их знатные службы были от государей
отменно награждены великими чинами, кавалериами, и в
чужих государствах многие спокойствие делали, где имя их
славно; а он был самый подлый человек, а дошел до такого ве­
ликого градуса, одним словом сказать, только одной короны
недоставало! Уже все в руку его целовали, и что хотел, то делал:
уже титуловали его ваше высочество; а он не что иное был, как
башмачник: на дядю моего сапоги шил. Сказывают, мастер
превеликий был; да красота его до такой великой степени до­
вела. Бывши таких высоких мыслей, думал, что не удастся ему до
конца привести свое намерение, он не истребит знатные роды;
(но) так и сделал: не только нашу фамилию, но и другую такую
же знатную фамилию сокрушил, разорил и в ссылку сослал1.
*Т. е. князей Голицыных.

63
Уже все ему было покорено. Однако о том я буду молчать, чтоб
не перейти пределов; я намерена только свою беду писать, а не
чужие пороки обличать.
Не знал он, чем начать, чтоб нас сослать. Первое, всех стал
к себе призывать из тех же людей, которые прежде нам друзья
были; ласкал их, выспрашивал, как мы жили и не делали ли
кому обиды, не брали ли взяток? Нет, никто ничего не сказал.
Он этим недоволен был; велел указом объявить, чтоб всякий
без опасности подавал самой государыне челобитные, ежели
кого чем обидели: и того удовольствия не получил. А между
тем всякие вести ко мне в уши приходят; иной скажет, в
ссылку сошлют, иной скажет, чины и кавалерии оберут; по­
думайте, каково мне тогда было, будучи в шестнадцать лет?
Ни от кого руку помощи не иметь и не с кем о себе посове­
товать; а надобно и дом, долг и честь сохранить, и верность
не уничтожить. Великая любовь к нему весь страх изгонит из
сердца; а иногда нежность воспитания и природа в такую го­
ресть приведет, что все члены онемеют от несносной тоски.
Куда какое это злое время было! Мне кажется, при Антихрис­
те не тошнее того будет. Кажется, в те дни солнце не светило;
кровь вся закипит, когда вспомню, какие столбы поколебал,
до основания разорил, и до-днесь не можем исправиться; что
же до меня касается, в здешнем свете навеки пропала.
И так мое жалкое состояние продолжалось по апрель
месяц; только и отрады мне было, когда его вижу, поплачем
вместе, и там домой поедет. Куда уже все веселья пошли!
Ниже сходства было, что это жених к невесте ездит! Что же
между тем, какие были домашние огорчения? Боже, дай мне
все то забыть! Наконец, уж надо наш несчастный брак окон­
чить; хотя, как ни откладывали день ото дня, но, видя мое
непременное намерение, принуждены согласиться. Брат тогда
был болен большой, а меньшой, который меня очень любил,
жил в другом доме по той причине, что он тогда не лежал еще
оспой, а большой брат был оспой болен. Ближние сродники
все отступили; дальние и пуще не имели резону. Бабка родная
умерла1. И так я осталась без призрения; сам Бог давал меня
замуж, а больше никто. Не можно всех тех беспорядков опи­
сать, что со мною тогда были; уже день назначили свадьбы;
некому проводить, никто из родных не едет, да некому и
звать. Господь сам умилосердил сердца двух старушек, моих
свойственных, которые меня провожали, а то принуждена бы
с рабой ехать; а ехать надобно было всего пятнадцать верст от
города; там наша свадьба была. В этом селе они всегда летом
живали; место очень веселое и устроенное; палаты каменные,
пруды великие, оранжереи и церковь в палатах. После смерти

1 Бабка княгини по матери, Мария Ивановна Салтыкова, урожденная


княжна Прозоровская, скончалась 23 февраля 1730 г.

64
государевой отец его со своей фамилией там жил1. Фамилия
их была немалая: я, все презря на весь страх! Свекор был и
свекровь, три брата, кроме моего мужа, и три сестры; ведь на­
добно бы о том подумать, что я всем меньшая и всем должна
угождать во всем; во всем положилась на волю Божью: знать
судьба мне так определила!
Вот уже, как я стала прощаться с братом и со всеми домаш­
ними, кажется бы, и варвар сжалился, видя мои слезы; кажет­
ся, и стены дому отца моего помогали мне плакать; брат и до­
машние так много плакали, что из глаз меня со слезами
отпустили. Какая это разница — свадьба, сговор! Там все кри­
чали: «Ах! как она счастлива»; а тут провожают и плачут: знать,
что я всем жалка была. Боже мой, какая перемена! Как я вы­
ехала из отцовского дома, с тех пор целый век странствовала.
Привезли меня в дом свекров как невольницу: вся расплакана,
свету не вижу перед собой. Подумайте, и с добрым порядком
замуж идти, надобно подумать последнее счастье; не токмо в
таковом состоянии, как я шла. Я приехала в одной карете, да
две вдовы со мной сидят, а у них все родные приглашены,
дядья, тетки; и пуще мне стало горько: привезли меня как бед­
ненькую сироту: принуждена все сносить. Тут нас в церкви
венчали. По окончании свадебной церемонии провожатые мои
меня оставили, поехали домой; и так наш брак был плачу боль­
ше достоин, а не веселья. На третий день, по обыкновению, я
стала собираться с визитами ехать по ближним его сродникам
и рекомендовать себя в их милость: всегда можно было из того
села ехать в город после обеда, домой ночевать приезжали.
Вместо визитов, сверх чаяния моего, мне сказывают, при-
ехал-де секретарь из Сенату; свекор мой должен был его при­
нять. Он ему объявляет: указом велено-де вам ехать в дальние
деревни и там жить до указу. Ох! как мне эти слова не полю­
бились; однако я креплюсь, не плачу, а уговариваю свекра и
мужа: как можно без вины и без суда сослать! Я им представ­
ляю: поезжайте сами к государыне, оправдайтесь. Свекор,
глядя на меня, удивляется моему молодоумию и смелости.
Нет, я не хотела свадебной церемонии пропустить, и не рас-
судя, что уже беда, подбила мужа, уговорила его ехать с ви­
зитом: поехали к дяде родному, который нас с тем встретил:
«Был ли у вас сенатский секретарь? У меня был, и велено мне
ехать в дальние деревни, жить до указу». Вот тут и другие дяди
съехались, все то же сказывают. Нет, нет, уже я вижу, что на
это дело нету починки: это мне свадебные конфеты. Скорее
домой поехали, и с тех пор мы друг друга не видали, и никто
ни с кем не прощались: не дали время. Я приехала домой; у
нас уже собираются; велено в три дня чтобы в городе не было;

1Знаменитые Горенки, ныне полуразрушенные, в 14 верстах от Москвы,


по Владимирской дороге.

65
принуждена судьбе повиноваться. У нас такое время, когда к
несчастью, то нет уже никакого оправдания, не лучше турков:
когда б прислали петлю, должны бы удавиться.
Подумайте, каково мне тогда было видеть: все плачут, су­
етятся, собираются! И я суечусь. Куда еду, не знаю, и где буду
жить, не ведаю, только что слезами обливаюсь. Я еще и к ним
ни к кому не привыкла; мне страшно было только в чужой
дом перейти. Как это тяжело! Так далеко везут, что никого
своих не увижу; однако в рассуждении для милого человека
все должна сносить; стала я собираться в дорогу; а как я
очень молода, никуда не езжала, и что в дороге надобно, не
знала никаких обстоятельств, что может впредь быть: обоим
нам и с мужем было тридцать семь лет. Он вырос в чужих,
жил все при дворе; он все на мою волю отдал; не знала, что
мне делать, научить было некому. Я думала, что мне ничего
не надобно будет и что очень скоро нас воротят. Хотя и вижу,
что свекровь и золовки с собой очень много берут из брил­
лиантов, из галантереи, все по карманам прячут, мне до того
и нужды не было: я только хожу за ним следом, чтоб из глаз
моих куда не ушел; и так чисто собралась: что имела при себе,
золото и серебро, все отпустила домой к брату на сохранение,
довольно моему глупому тогдашнему рассудку, изъяснить вам
хочу, не токмо бриллиантов что оставить для себя и всяких
нужд, всякую мелочь: манжеты кружевные, платки, чулки
шелковые, сколько их было дюжин, все отпустила. Думала, на
что мне там? Всего не переносить; шубы все обобрала у него
и послала домой, потому что они все были богатые; один
тулуп ему оставила, да себе шубу да платье черное, в чем хо­
дила тогда по государе. Брат прислал на дорогу тысячу рублей;
на дорогу вынула четыреста, а то назад отослала; думаю, на
что мне так много денег прожить? Мы поедем на общем
коште; мой от отца не отделен. После уже узнала глупость
свою, да поздно было; только на утешение себе оставила одну
табакерку золотую, и то для того, что царская милость.
И так мы, собравшись, поехали; с нами было собственных
людей десять человек, да лошадей его любимых верховых
пять. Я дорогой уже узнала, что я на своем коште еду, а не
на общем. Едем в незнаемое место, и путь в самый розлив, в
апреле месяце, где все луга потопляет вода и маленькие роз­
ливы бывают озерами, а ехать до той деревни, где нам жить,
восемьсот верст. Из моей родни никто ко мне не поехал про­
ститься, или не смели, или не хотели, Бог то рассудит; а толь­
ко со мной поехала моя мадам, которая за маленькой за мной
ходила, иноземка; да девка, которая при мне жила: я и тем
была рада. Мне как ни было тяжело, однако принуждена дух
свой стеснять и скрывать свою горесть для мужа милого; ему
и так тяжело, что сам страждет, при том же и меня видит, что
его ради погибаю. Я в радости их не участница была, а в го­
66
рести им товарищ, да еще всем меньшая, надобно всякому
угодить. Я надеялась на свой нрав, что я всякому услужу.
Итак, куда мы приедем на стан, пошлем закупать сено, овес
лошадям. Стала уже и я в экономию входить; вижу, что денег
много идет. Муж мой пойдет смотреть, как лошадям корм за­
дают, и я с ним; от скуки что было делать? Да эти лошади,
право, и стоили того, чтобы за ними смотреть; ни прежде, ни
после таких красавиц не видала; когда б я была живописец,
не устыдилась бы их портреты написать.
Девяносто верст от города как отъехали, в первой провин­
циальный город приехали: тут случилось нам обедать. Вдруг
явился к нам капитан гвардии, объявляет нам указ: велено-де
с вас кавалерии снять. В столице, знать, стыдились так без­
винно ограбить, так на дорогу выслали. Боже мой, какое это
их правосудие! Мы отдали тотчас с радостью, чтобы их успо­
коить; думали, они тем будут довольны, обругали, сослали;
нет, у них не то на уме. Поехали мы в путь свой, отправивши
его, непроходимыми стезями, никто дороги не знает; лошади
свои все тяжелые; кучера только знают, как по городу провез­
ти. Настигла нас ночь, принуждены стать в поле, а где, не
знаем, на дороге ли, или свернули, никто не знает, потому
что все воду объезжали. Стали тут, палатки поставили. Это
надобно знать, что наша палатка будет всех дале поставлена,
потому что лучшее место выберут свекру, подле поблизости
золовкам, а там деверям холостым, а мы будто иной партии:
последнее место нам будет. Случилось и в болоте; как постель
снимут — мокра, иногда и башмаки полны воды. Это мне
очень памятно, что весь луг был зеленый, травы не было, как
только чеснок полевой; и такой был дух тяжелый, что у всех
головы болели, и когда мы ужинали, то мы все видели, что
два месяца взошло, ординарный большой, а другой подле
него поменьше, и мы долго на них смотрели, и так их оста­
вили, спать пошли. Поутру мы встали, свет нас осветил, удив­
лялись сами, где мы стояли: в самом болоте и не по дороге,
как нас Бог помиловал, что мы где не увязли ночью, так от­
туда насилу на прямую дорогу выбились.
Маленькая у нас утеха была, псовая охота. Свекор преве­
ликий охотник был; где случится какой перелесочек, место
для них покажется хорошо, верхами сядут и поедут, пустят
гончих; только провождение было время, или сказать скуке.
А я останусь одна, утешу себя, дам глазам своим волю и плачу
сколько хочу.
В один день так случилось; мой товарищ поехал верхом, а
я осталась в слезах. Очень уже поздно, стало смеркаться, и го­
раздо уже темно, вижу, против меня скачут двое верховые,
прискакали к моей карете, кричат: «Стой!» Я удивилась;
слышу голос мужа моего и с меньшим братом, который весь
мокр. Говорит мне муж: «Вот он избавил меня от смерти». Как
67
же я испужалась! Как-де мы поехали от вас, и все разговари­
вали и сшиблись с дороги; видим мы, за нами никого нет, вот
мы по лошадям ударили, чтоб скорее кого своих наехать;
видим, что поздно; приехали к ручью, казался он мелок; так
мой муж хотел наперед ехать опробовать, как глубок. Так бы
они, конечно, утонули, потому что тогда под ним лошадь была
не проворна, и он был в шубе; брат его удержал, говорит:
«Постой! на тебе шуба тяжела, а я в одном кафтане, подо мной
же и лошадь добра, она меня вывезет, а после вы переедете».
Как это выговоря, тронул свою лошадь; она передними нога­
ми ступила в воду, а задними уже не успела, как ключ ко дну;
так крутоберего было и глубоко, что не могла задними ногами
справиться, одна только шляпа поплыла; однако она очень
скоро справилась, лошадь была проворная, а он крепко на ней
сидел, за гриву ухватился. По счастью их, человек их наехал,
который от них отстал; видя их в такой беде, тотчас кафтан
долой, бросился в воду; он умел плавать, ухватил за волосы и
притащил к берегу. Итак, Бог его спас живот, и лошадь вы­
плыла. Так испужалась, и плачу и дрожу вся; побожилась, что
я его никогда верхом не пущу, спешили скорее доехать до
места, насилу его отогрели, в деревню приехавши.
После, несколько дней спустя, приехали мы ночевать в одну
маленькую деревню, которая на самом берегу реки, а река пре-
широкая; только мы расположились, палатки поставили, идут
к нам множество мужиков, вся деревня, валяются в ноги, пла­
чут, просят: «Спасите нас! Сегодня к нам подкинули письмо;
разбойники хотят к нам приехать, нас всех перебить до смерти,
а деревню сжечь; помогите вы нам! У вас есть ружья; избавьте
нас от напрасной смерти, нам оборониться нечем; у нас, кроме
топоров, ничего нет, здесь воровское место; на этой неделе
здесь в соседстве деревню совсем разорили; мужики разбежа­
лись, а деревню сожгли». Ах, Боже мой! Какой же на меня
страх пришел! Боюсь до смерти разбойников; прошу, чтоб уе­
хать оттуда: никто меня не слушает. Всю ночь не спали, пули
лили, ружья заряжали, и так готовились на драку; однако Бог
избавил нас от той беды: может быть, они и подъезжали водой,
да побоялись, видя такой великий обоз, или и не были. Чего же
мне эта ночь стоила! Не знаю, как я ее пережила; рада, что
свету дождалась. Слава Богу! Уехали.
Итак, мы три недели путались и приехали в свои деревни,
которые были на полдороги, где нам определено было жить.
Приехавши, мы расположились на несколько время про­
жить, отдохнуть нам и лошадям; я очень рада была, что в
свою деревню приехали1. Казна моя уже очень истончала; ду­
мала, что моим расходам будет перемена, не все буду поку­
пать, по крайней мере, сена лошадям не куплю; однако я не­
1 В село Селище, в 6 верстах от города Касимова по дороге в Елатьму.

68
долго об этом думала; не больше мы трех недель тут прожили;
паче чаяния нашего вдруг ужасное нечто нас постигло. Толь­
ко что мы отобедали — в этом селе дом был господский и
окна были на большую дорогу: — взглянула я в окно, вижу
пыль великая на дороге; видно издалека, что очень много едут
и очень скоро бегут. Когда стали подъезжать, видно, что все
телеги парами, позади коляска...1; все наши бросились смот­
реть; увидели, что прямо к нашему дому едут; в коляске офи­
цер гвардии, а по телегам солдаты двадцать четыре человека.
Тотчас узнали мы свою беду, что еще их злоба на нас не ума­
ляется, а больше умножается. Подумайте, что я тогда была!
Упала на стул; а как опомнилась, увидела полны хоромы сол­
дат. Я уже ничего не знаю, что они объявили свекру; а только
помню, что я ухватилась за своего мужа и не отпускаю от
себя; боялась, чтоб меня с ним не разлучили. Великий плач
сделался в доме нашем: можно ли ту беду описать? Я не могу
ни у кого допроситься, что будет с нами, не разлучат ли нас.
Великая сделалась тревога; дом был большой, людей премно­
жество, бегут все из квартир, плачут, припадают к господам
своим, все хотят быть с ними неразлучно; женщины, как есть
слабые сердца, те кричат, плачут. Боже мой, какой это ужас!
Кажется бы, и варвар, глядя на это жалкое позорище, умило­
сердился. Нас уже на квартиру не отпускают: как я и прежде
писала, что мы везде на особливых квартирах стояли, так не
поместились в одном доме, мы стояли у мужика на дворе, а
спальня наша был сарай, где сено кладут. Поставили у всех
дверей часовых, примкнули штыки. Боже мой, какой это
страх! Я от роду ничего подобного этому не видала и не слы­
хала. Велели наши командиры кареты закладать; видно, что
хотят нас везти, да не знаем куда. Я так ослабела от страху,
что на ногах не могу стоять.
Войдите в мое состояние, каково мне тогда было! Только
меня и поободряло, что он со мной, и все, видя меня в тако­
вом состоянии, уверяют, что я с ним неразлучна буду. Я бы
хотела самого офицера спросить, да он со мной не говорит,
кажется неприступный; придет ко мне в горницу, где я сижу,
поглядит на меня, плечами пожмет, вздохнет и прочь уйдет,
а я спросить его не осмелюсь.
Вот уже к вечеру велят нам в кареты садиться и ехать. Я
уже опомнилась и стала просить, чтоб меня отпустили на
квартиру собраться; офицер дозволил. Как я пошла, и два
солдата за мной; я не помню, как меня мой муж довел до
сарая того, где мы стояли. Хотела я с ним поговорить и све­
дать, что с нами делается; а солдат тут, ни пяди от нас не от­
стает; подумайте, какое жалостное состояние! И так я ничего
не знаю, что далее с нами будет. Мои домашние собрались; я
1 В подлиннике два слова нельзя разобрать.

69
уже ничего не знаю; они сели в карету и поехали; рада я тому,
что я одна с ним, можно мне говорить, а солдаты все за нами
поехали. Тут он мне сказал: офицер объявил, что велено вас
под жестоким караулом везти в дальние города, а куда — не
велено сказывать. Однако свекор мой умилостивил офицера
и привел его на жалость; сказал, что нас везут на остров1, ко­
торый отстоит от столицы на четыре тысячи верст и больше,
и там нас под жестоким караулом содержать, к нам никого не
допущать, ни нас никуда, кроме церкви, переписки ни с кем
не иметь, бумаги и чернил нам не давать. Подумайте, каковы
мне эти вести; первое — лишилась дома своего и всех родных
своих оставила, я же не буду и слышать об них, как они будут
жить без меня; брат меньший мне был, который меня очень
любил; сестры маленькие остались. О Боже мой, какая это
тоска пришла! Жалость, сродство, кровь вся закипела от не­
сносности. Думаю я, уже никого не увижу своих, буду жить в
странствии; кто мне поможет в напастях моих, когда они не
будут и ведать обо мне, где я; когда я ни с кем не буду кор­
респонденции иметь или переписки; хотя я какую нужду ни
буду терпеть, руки помощи никто мне не подаст; а может
быть, им там скажут, что я уже умерла, что меня и на свете
нет; они только поплачут и скажут: лучше ей умереть, а не
целый век мучиться! С этими мыслями ослабели все мои чув­
ства, онемели, а после полились слезы.
Муж мой очень испужался и жалел после, что мне сказал
правду; боялся, чтоб я не умерла; истинная его ко мне любовь
принудила дух свой стеснить и утаить эту тоску, и перестать
плакать; и должна была его еще подкреплять, чтоб он себя не
сокрушил: он со всего света дороже был. Вот любовь до чего
довела! Все оставила: и честь, и богатство, и сродников, и
стражду с ним, и скитаюсь; этому причина — все непорочная
любовь, которой я не постыжусь ни перед Богом, ни перед
целым светом, потому что он один в сердце моем был; мне
казалось, что он для меня родился и я для него, и нам друг
без друга жить нельзя. И по сей час в одном рассуждении, и
не тужу, что мой век пропал; но благодарю Бога моего, что
Он мне дал знать такого человека, который того стоил, чтоб
мне за любовь жизнью своей заплатить, целый век странство­
вать и великие беды сносить, могу сказать, беспримерные
беды. После услышите, ежели слабость моего здоровья допус­
тит все мои беды описать.
Итак, нас довезли до Касимова. Я вся расплакана; свекор
мой очень испужался, видя меня в таковом состоянии; однако
говорить было нельзя, потому что офицер сам тут с нами и
унтер-офицер; поставили нас уже вместе, а не на разных
квартирах, и у дверей поставили часовых, примкнули штыки.
1 Город Березов стоит на острове, образуемом реками Соевой и Вогулкой.

70
Тут мы жили с неделю, покамест изготовили судно, на чем
нас везти водой. Для меня все это ужасно было; должно было
молчанием покрывать. Моя воспитательница, которой я от
матери своей препоручена была, не хотела меня оставить, со
мной и в деревню поехала, думала она, что там злое время
переживем; однако не так сделалось, как мы думали, принуж­
дена меня покинуть. Она — человек чужестранный, не могла
эти суровости понести; однако, сколько можно ей было, эти
дни старалась, ходила на то бесчастное судно, на котором нас
повезут; все там прибирала, стены обивала, чтобы сырость
сквозь не прошла, чтоб я не простудилась; павильон постави­
ла, чуланчик загородила, где нам иметь свое пребывание, и
все то оплакивала.
Пришел тот горестный день, когда нам надобно ехать;
людей нам дали для услуг 10 человек; а женщин на каждую
персону по человеку, всех пять человек. Я хотела свою девку
взять с собой; однако золовки мои отговорили; для себя вклю­
чили в то число свою, а мне дали девку, которая была помощ­
ницей у прачек, ничего сделать не умела, как только платье
мыть; принуждена я им в том была согласиться. Девка моя
плачет, не хочет от меня отстать; я уже ее просила, чтоб она
мне больше не скучала; пускай так будет, как судьба опреде­
лила. Итак, я хорошо собралась: ниже рабы своей не имела,
денег ни полушки; сколько имела при себе оная воспитатель­
ница денег, мне отдала; сумма не очень велика была — шесть­
десят рублей; с тем я и поехала. Я уже не помню, пешком ли
мы шли на судно, или ехали; недалеко река была от дома на­
шего; пришло мне тут расставаться со своими, потому что до­
зволено было им нас проводить. Вошла я в свой кают; увидела,
как он прибран; сколько можно было — помогала моему бед­
ному состоянию; пришло мне вдруг ее благодарить за ее ко
мне любовь и воспитание, тут же и прощаться, что я уже ее в
последний раз вижу; ухватились мы друг другу за шеи, и так
руки мои замерли, и я не помню, как меня с ней растащили.
Опомнилась я в каюте; лежу на постели, и муж мой надо мной
стоит, за руку держит, нюхать спирт дает; я вскочила с посте­
ли, бегу вверх, думаю, еще хоть раз увижу — ниже места того
знать: далеко уплыли. Тогда я потеряла перло жемчужное, ко­
торое было у меня на руке, знать, я его в воду упустила, когда
я со своими прощалась; да мне уж и не жаль было, не до него:
жизнь тратится. Так я и осталась одна, всех лишилась для
одного человека. И так мы плыли всю ту ночь.
На другой день сделался великий ветер, буря на реке, гром,
молния; гораздо звончее на воде, нежели на земле; а я с при­
роды грома боюсь. Судно вертит с боку на бок: как гром гря­
нет, то и попадают люди. Золовка меньшая очень боялась —
та плачет и кричит. Я думала светопреставление! Принуждены
были к берегу пристать. И так всю ночь в страхе без сна пре­
71
проводили. Как скоро рассвело, погода утихла, мы поплыли в
путь свой, и так мы три недели ехали водой; когда погода
тихая, я тогда сижу под окошком в своем чулане; когда плачу,
когда платки мою — вода очень близка; а иногда куплю осетра
и на веревку его; он со мною рядом плывет, чтоб не я одна
невольница была и осетр со мной; а когда погода станет вет­
ром судно шатать, тогда у меня станет голова болеть и тош-
нится; тогда выведут меня наверх на палубу и положат на
ветру; и я до тех пор без чувств лежу, покамест погода утихнет,
и покроют меня шубой; на воде ветры очень проницательны.
Иногда и он для компании подле меня сидит. Как пройдет по­
года, отдохну; только есть ничего не могла, все тошнилось1.
Однажды что с нами случилось: погода жестокая подня­
лась, а знающего никого нет, кто б знал, где глубь, где мель,
и где можно пристать, ничего никто не знает, а так все му­
жики набраны из сохи, плывут куда ветер несет, а темно уж
становится, ночь близка, не могут нигде пристать к берегу,
погода не допускает; якорь бросили посреди реки в самую
глубь: якорь оторвало. Мой сострадалец меня тогда не пустил
наверх; боялся, чтоб в этом шуме меня не задавили; люди и
работники все по судну бегают: кто воду выливает, кто якорь
привязывает, и так все в работе. Вдруг нечаянно притянуло
наше судно в залив; ничто не успело, я слышу, что сделался
великий шум, а не знаю что. Я встала посмотреть: наше судно
стоит, как в ящике, между двух берегов. Я спрашиваю, где мы —
никто сказать не умеет, сами не знают; на одном берегу все
березняк, так как надобно роще не очень густой; стала эта
земля оседать и с лесом несколько сажень опускаться в реку,
или в залив, где мы стоим; и так ужасно лес зашумит под
самое наше судно; и так нас кверху подымет, и нас в тот
ущерб втянет. И так было очень долго; думали все, что мы
пропали; и командиры наши совсем были готовы спасать
свой живот на лодках, а нас оставить погибать. Наконец уже
столько много этой земли оторвано, что видна стала за остав-
шей малой частью земли вода; надобно думать, что озеро;
когда б еще этот остаток оторвало, то надобно б нам в том
озере быть. Ветер преужасный тогда был; думаю, чтоб нам
тогда конец был, когда б не самая милость Божья поспешила.
Ветер стал утихать, землю перестало рвать, и мы избавились
той беды, выехали на свету на свой путь, из оного залива в
большую реку пустились. Этот водяной путь много живота
моего унес. Однако все переносила, всякие страхи, потому
что еще не конец моим бедам был; на большие готовилась,
для того меня Бог и подкреплял.
Доехали мы до города Соликамска, где надобно было вы­

1 Княгиня была тогда беременна первым ребенком, князем Михаилом Ива­


новичем, родившемся в Березове 2 апреля 1731 года

72
гружаться на берег и ехать сухим путем; я была и рада, дума­
ла, таких страхов не буду видеть; после узнала, что мне нигде
лучшего нет: не на то меня судьба определила, чтобы поко­
иться! Какая же это дорога? Триста верст должно было пере­
ехать горами, верст по пяти на гору и с горы также; они же
как усыпаны диким камнем, а дорожка такая узкая, в одну
лошадь только впряжено, что называется гусем, потому что
по обе стороны рвы; ежели в две лошади впрячь, то одна дру­
гую в ров спихнет; оные же рвы лесом обросли. Не можно
описать, ,какой они вышины; как взъедешь на самый край
горы и посмотришь по сторонам — неизмеримая глубина;
только видны одни вершины леса, все сосны да дуб, от роду
такого высокого и толстого леса не видала. Это каменная до­
рога; я думала, что у меня сердце оторвет; сто раз я просилась:
дайте отдохнуть! Никто не имеет жалости; а спешат как
можно наши командиры, чтоб домой возвратиться; а надобно
ехать по целому дню, с утра до ночи, потому что жилья нет,
а через сорок верст поставлены маленькие домики для при­
станища проезжавших и для корма лошадям. Что случилось?
Один день весь шел дождь и так нас вымочил, что как мы
вышли из колясок, то с головы до ног с нас текло, как из
реки вышли; коляски были маленькие, кожи все промокли,
закрыться нечем; да и приехавши на квартиру, обсушиться
негде, потому что одна только хижина, а фамилия наша ве­
лика, все хотят покою. Со мною и тут несчастье пошутило.
Повадка или привычка прямо ходить; меня за то смалу
били: ходи прямо, притом же и росту я немалого была: как
только в ту хижину вошла, где нам ночевать, только через
порог переступила, назад упала, ударилась о матицу — она
была очень низка — так крепко, что я думала, что с меня го­
лова спала. Мой товарищ испужался; думал, я умерла; однако
молодость лет все мне сносить помогала, всякие бедственные
приключения; а бедная свекровь моя так простудилась от этой
мокроты, что и руки и ноги отнялись, и через два месяца
живот свой окончила. Не можно всего описать, сколько я в
той дороге обеспокоена была, какую нужду терпела: пускай
бы я одна в страдании была, товарища своего не могу видеть
безвинно-страждущего.
Сколько мы в этой дороге были недель — не упомню. До­
ехали до провинциального города того острова, где нам опре­
делено жить. Сказали нам, что путь до того острова водой и
тут будет перемена; офицер гвардейский поедет обратно, а нас
препоручат тутошнего гарнизона офицеру, с командой 24 че­
ловека солдат. Жили мы тут неделю, покамест исправили
судно, на котором нам ехать, и сдавали нас с рук на руки, как
арестантов. Это столько жалко было, что и каменное сердце
умягчилось; плакал очень при расставании офицер и говорил:
«Теперь-то вы натерпитесь всякого горя; эти люди необычай­
73
ные; они с вами будут поступать, как с подлыми, никакого
снисхождения от них не будет». Итак, мы все плакали, будто
с родными расставались. По крайней мере, привыкли к нему;
как ни худо было, да он нас знал в благополучии, так не­
сколько совестно было ему сурово с нами поступать. Как ис­
правились с судном, новый командир повел нас на судно;
процессия изрядная была, за нами толпа солдат идет с ру­
жьем, как за разбойниками. Я уже шла, вниз глаза опустив,
не оглядывалась; смотрельщиков премножество по той улице,
где нас ведут. Пришли мы к судну; я ужаснулась, как увидела,
великая разница с прежним; от небрежения дали самое негод­
ное, худое; так по имени нашему и судно! хотя бы на другой
день пропасть; как мы тогда назывались арестанты, иного
имени не было; — что уже в свете этого титула хуже? Такое
нам и почтение! Все судно из пазов доски вышли; насквозь
дыры светятся; а хоть немножко ветер, так все судно станет
скрипеть; оно же черное, закоптелое, как работники раскла­
дывали в нем огонь, так оно и осталось, самое негодное,
никто бы в нем не поехал. Оно было отставное, определено
на дрова; да как очень заторопили, не смели долго нас дер­
жать, какое случилось, такое и дали; а может быть, и нарочно
приказано было, чтоб нас утопить; однако, как не воля
Божья, доплыли до указанного места живы.
Принуждены были новому командиру покоряться; все спо­
собы искали, как бы его приласкать; не могли найти, да в ком
и найти? Дай Бог и горе терпеть, да с умным человеком!
Какой этот глупый офицер был: из крестьян, да заслужил чин
капитанский; он думал о себе, что он очень великий человек,
и, сколько можно, надобно нас жестоко содержать, как пре­
ступников. Ему казалось подло с нами и говорить; однако со
всей своей спесью ходил к нам обедать. Изобразите это одно,
сходственно ли с умным человеком, в чем он хаживал: епанча
солдатская на одну рубашку да туфли на босу ногу, и так с
нами сидит? Я была всех моложе и невоздержанна; не могу
терпеть, чтоб не смеяться, видя такую смешную позитуру; он
это видя, что я смеюсь, или то удалось ему приметить, гово­
рит, смеясь: «Теперь счастлива ты, что у меня книги сгорели,
а то бы с тобою сговорил!» Как мне ни горько было, только
я старалась его больше ввести в разговор; только больше он
мне ничего не сказал. Подумайте, кто нам командир был и
кому были препоручены, чтоб он усмотрел, когда б мы что
намерены были сделать. Чего они боялись? Чтоб мы не ушли?
Ему ли смотреть? Нас не караул их держал, а держала нас не­
винность наша; думали, что со временем осмотрятся и воз­
вратят нас в первое наше состояние. Притом же мешало
много и фамилия очень велика была. Итак, мы с этим глупым
командиром плыли целый месяц до того города, где нам
жить...
ГЛАВА V
Долгоруковы в Березове. Их гибель
После долгого и тяжелого пути семья Долгоруковых при­
была в Березов. Их поместили в остроге, находившемся не­
подалеку от церкви Рождества Преев. Богородицы. В ограде
острожного двора им был отведен маленький одноэтажный
деревянный дом, ветхий и почти без мебели. Княгиня Ната­
лья Борисовна с мужем, всегда обставленные хуже других
членов семьи, поселились в небольшом сарае, разделенном
внутри перегородкой. Наскоро им были поставлены туда две
печи.
Посреди двора был прудик, где летом плавали утки и гуси,
доставлявшие много развлеченья несчастным, особенно доче­
рям Алексея Григорьевича, не имевшим, кроме кормления
птиц, никаких занятий.
Надзор за сосланными был поручен присланному с этой
целью в Березов майору Семену Петрову. Березовским вое­
водой был тогда некто Бобровский, добрейший человек, де­
лавший все возможное, чтобы облегчить положение заклю­
ченных. Под его влиянием и Петров смотрел сквозь пальцы
на уклонения от суровой инструкции, присланной из сто­
лицы. Согласно инструкции, заключенных не разрешалось
выпускать за ограду острога, кроме праздничных дней,
когда их под вооруженным конвоем должны были водить в
церковь. Им было запрещено сообщаться с кем бы то ни
было; приказано было отнять бумагу и перья. Бобровский
и Петров значительно облегчили надзор: позволили прогул­
ки в городе, допускали гостей и даже позволяли иногда,
Ивану особенно, посещать некоторых чиновников города.
За все это им пришлось жестоко поплатиться: впоследствии
оба были сосланы.
Старая княгиня приехала в Березов совсем больная и
умерла через несколько недель; ее похоронили возле церкви
Рождества Пр. Богородицы и над могилой поставили деревян­
ную часовенку, сгоревшую в 1764 г. Князь Алексей Григорье­
вич в несчастье и ссылке стал невыносим; мучил придирками
своих детей, особенно Ивана и княжну Екатерину Алексеев­
ну; он часто упрекал их в том, что они не сумели вовремя
заставить покойного государя написать завещание; что будь
75
оно заявлено при жизни его, дело так легко нельзя было бы
расстроить. Ивану, а иногда и княжне, приходилось терпеть
от отца и побои.
В 1734 г. он умер и был похоронен возле жены.
Фельдмаршала Долгорукова правительство вначале как
будто щадило. Он был даже назначен сенатором. Положение
его при дворе было неловкое, трудное, особенно для него, че­
ловека прямого, честного, не умевшего замалчивать правду.
Императрица его не любила; Бирон ненавидел, придворные
старательно избегали: чувствовалось, что гибель его близка.
Нужен был предлог, и предлог нашелся. Принц Людвиг Гес-
сен-Гамбургский, бывший тогда на русской службе, человек
очень сомнительной репутации и признанный шпион, донес
в декабре 1731 г. на старого фельдмаршала. В присутствии не­
скольких лиц фельдмаршал будто бы оскорбительно отзывал­
ся об императрице. Этого было достаточно. Фельдмаршала и
его жену немедленно арестовали. В доносе были также назва­
ны лица, слышавшие оскорбительные речи фельдмаршала:
это были племянник его, князь Георгий Юрьевич Долгоруков,
гвардии капитан, князь Алексей Барятинский, и Георгий Сто­
летов, гвардейский офицер. Они были арестованы; этих трех
при допросе пытали. Сенат и генералитет были созваны,
чтобы вести судебное дело; с характерной угодливостью они
всем вынесли смертный приговор. Императрица смягчила на­
казание: фельдмаршал и его жена были приговорены к заклю­
чению в Шлиссельбургской крепости; имущество их конфис­
ковано. Им было, однако, разрешено жить в Иван-Городе
(около Нарвы) под караулом капральства солдат. У остальных
имущество было тоже конфисковано, и их самих сослали на
вечную каторгу в Сибирь: князья Долгоруков1 и Барятинский
попали в Охотск, Столетов2 — в Нерчинск. Князь Михаил
Владимирович, брат фельдмаршала, назначенный вначале гу­
бернатором в Астрахань, затем сосланный одновременно с се­
мьей князя Алексея Григорьевича в одну из отдаленных своих
деревень, пожалованный вскоре по ходатайству фельдмарша­
ла и назначенный губернатором в Казань, теперь был лишен
должности и вновь сослан в дальнее поместье. У него было

1Князя Г. Ю. Долгорукова императрица Елизавета вернула из ссылки и


произвела в генерал-майоры.
2 Несчастный Столетов, сосланный в Нерчинск, как-то там, в пьяном виде
проговорился об каком-то своем разговоре в Петербурге со своим деверем,
мундшенком двора, Сергеем Нестеровым, гофмейстером Елагиным и князем
Михаилом Белосельским. Этого было достаточно, чтобы Столетова вернули в
Петербург, где он был передан тайной канцелярии, подвергнут страшной
пытке и обезглавлен.
Сестру его, тоже Нестерову, наказывали кнутом нещадно и сослали с
мужем в Оренбург. Елагин тоже посажен в тюрьму; Белосельский сослан в
Оренбург. Елагин и Белосельский были возвращены из ссылки лишь Елизаве­
той Петровной.

76
три сына: Сергей, 36 лет, Александр 17 и Василий 9 лет (впос­
ледствии Долгоруков Крымский). Сергей, генерал-майор, был
отставлен от службы и сослан в деревню; Александр разжало­
ван в солдаты, без права производства, а Василию воспре­
щено учиться даже грамоте, предписано с 15 лет служить ря­
довым всю жизнь. При осаде Очакова он отличился, и
фельдмаршал Миних, свидетель его храбрости, не зная его
имени, тут же произвел его в офицеры. Узнав, что это Дол­
горуков, который был лишен права производства, фельдмар­
шал воскликнул: «Миних никогда не лгал! Я ему объявил, что
он произведен, и он останется офицером!» Благодаря запре­
щению учиться, к которому он был приговорен, князь Васи­
лий Михайлович был почти безграмотен и едва мог подписать
свое имя. Позже, когда он был московским генерал-губерна-
тором, ставя свою резолюцию на бумагах, он делал самые не­
вероятные ошибки. Его правитель канцелярии, Василий Сте­
панович Попов, говаривал ему: «Ваше сиятельство сделали
ошибку в этом слове», — Долгоруков бросал перо и с досадой
говорил: «Вы даже и перьев очинить не умеете!»
Князь Дмитрий Михайлович Голицын, руководитель вер-
ховников, был вначале, казалось, в милости у Бирона и не­
мецкой партии. Назначенный сенатором, он редко бывал в
заседаниях, и когда столица, в 1732 г., была окончательно
перенесена в Петербург, он остался в Москве.
Он проводил большую часть года в своем подмосковном
поместье Архангельском (теперь принадлежит князьям Юсупо­
вым); там он собрал великолепную библиотеку (около 7 тысяч
томов) и старательно держался вдали от двора. Но Бирону
во что бы то ни стало хотелось избавиться от этого предпри­
имчивого и умного старика. Я рассказывал уже, что зять
князя Дмитрия Михайловича, Константин Кантемир, выиг­
рал процесс о своем наследстве. Антиоха Кантемира научили
поднять дело вновь и принести жалобу императрице. Это
было в 1737 г. — Старого князя посадили в Шлиссельбург-
скую крепость, где он и умер в следующем году, в апреле.
Его второй сын, Алексей, избежал ссылки благодаря своим
связям с Салтыковыми; старший, Сергей, был сначала остав­
лен на своем посту в Берлине, затем послан губернатором в
Казань, где был убит молнией 1-го июля 1738 г., вскоре
после смерти отца. Князь Дмитрий Михайлович перенес не­
счастье с твердостью, мужеством и тем достоинством, кото­
рое всю жизнь было его отличительной чертой. Его полити­
ческие заблуждения и олигархические тенденции не могут
умалить чувства уважения, которое внушает этот большой
человек, гордый, независимый среди моря человеческой ни­
зости, так энергично стремившийся к достижению личной
независимости, которой большая часть его современников,
равных ему по положению и рождению, не знали цены, при­
77
выкнув пресмыкаться в рабстве, унаследованном ими от
отцов и завещанном потомкам, которые пресмыкаются и по
сию пору1.
Мой прапрадед Сергей Петрович Долгоруков не играл ни­
какой роли в описываемых событиях: по отношению к нему и
его жене ограничились поэтому только ссылкой их в деревню.
Перед их отъездом из Москвы Анна Иоанновна велела
призвать мою прапрабабку и стала упрекать ее за принятие
католицизма. (Императрица приняла ее в фрейлинской ком­
нате, смежной со своим кабинетом). Когда княгиня нагну­
лась, чтобы, согласно этикету, поцеловать государыне руку, та
дала ей сильнейшую пощечину, осыпала ругательствами и за­
кончила аудиенцию словами: «Пошла вон, мерзавка!»
Аббат Жюбе, духовник моей прапрабабки, так же, как и ее
горничная, фанатичная католичка, были изгнаны из России.
Герцог де Лириа, поняв, что положение его опасно, выра­

1 Один из пострадавших был еще князь Александр Андреевич Черкасский.


В 1734 г. он был смоленским губернатором; пост, замещаемый в то время с
большим выбором, так как, ввиду близости Смоленска к польской границе и
постоянных сношений с ближайшими польскими провинциями, на губернато­
ре лежала не только административная, но и политическая ответственность.
Такой большой барин, как Черкасский, независимый и очень богатый (у него
было более 40 ОООдуш), не мог, разумеется, не тяготиться игом деспотизма, не
мог не сравнивать своего положения с независимым положением польских
магнатов и не чувствовать себя возмущенным и оскорбленным беззакониями
Бироновского режима. С другой стороны, его огромное состояние было слиш­
ком соблазнительно для придворных, умышленно вызывавших ссылки и кон­
фискации, в надежде извлечь из них личную выгоду. В царствование Анны
Иоанновны правительство проявляло невероятную жестокость при взимании
недоимок с народа. Черкасский, как губернатор, должен был поступать, как
того требовал общий режим, и делал это с явным отвращением. Он имел не­
осторожность говорить откровенно о дурном влиянии окружавших на импе­
ратрицу, и раз сказал, что было бы, пожалуй, лучше, если бы в свое время вы­
брали маленького принца Голштинского и назначили регентшей цесаревну
Елизавету. Этого было совершенно достаточно, чтобы Черкасский был обви­
нен в учинении заговора с целью возвести на престол принца Голштинского.
При обыске у него нашли письма, полученные им из Польши от друзей; в этой
переписке, чисто личной, интимного характера, откровенно обсуждалось пе­
чальное состояние России, говорилось об ужасе положения независимых и по­
рядочных людей, вынужденных терпеть обиды и оскорбления от такого него­
дяя, как Бирон; Бирона в этих письмах не щадили. Несчастного Черкасского
пытали в тайной канцелярии, конфисковали все его состояние и самого сосла­
ли в Сибирь. По восшествии на престол императрицы Елизаветы Петровны он
был возвращен, произведен в генерал-поручики, назначен гофмаршалом, по­
жалован орденом св. Александра Невского. Это были жалкие награды для че­
ловека его положения после перенесенных им потерь. Из состояния его ему
вернули очень немногое: только те поместья, которые еще не были подарены
другим; за невозвращенные он получил самую ничтожную плату. Лишнее до­
казательство, что заговора не существовало: в противном случае награды были
бы иные. Он умер в 1749 г. Князя Александра Андреевича Черкасского не сле­
дует смешивать с князем Александром Михайловичем Черкасским, способст­
вовал восстановлению самодержавия в 1730 г. и впоследствии при Анне Иоан­
новне был кабинет-министром (см. ниже VIII глава). Оба они принадлежали
к различным ветвям рода Черкасских.

78
зил своему двору желание быть отозванным и уехал через пол­
года по восшествии Анны Иоанновны на престол.
Но несчастья семьи Долгоруковых не пришли еще к концу.
Как это часто бывает, счастливый случай был причиной ужа­
сающей катастрофы.
Хитрый и ловкий барон Шафиров выхлопотал у Бирона
разрешение своему зятю Сергею Долгорукову вернуться из
ссылки (тот был сослан в деревню). Обсуждался даже вопрос
об одном дипломатическом назначении для князя Сергея
Григорьевича. Но Остерман, ненавидевший Шафирова и
опасавшийся его возрастающего влияния, Ушаков1 — враг
Долгоруковых, боявшийся их мести, наконец, Волынский,
быстро сделавшийся влиятельным лицом и боявшийся уси­
ливающегося значения Шафирова — все соединились, чтобы
убедить Бирона, что нет ничего опаснее, как вернуть семью,
причиной несчастий которой был он сам, Бирон; ему указа­
ли на неотложную необходимость покончить навсегда с Дол­
горуковыми. Начальник тайной канцелярии Ушаков обещал
доставить ему для этого необходимый предлог.
После смерти отца и матери в Березове, князь Иван стал
главой семьи; поведение его не могло внушить уважения к
нему ни близких, ни чужих. Несчастье поднимает сильную
душу, очищает ее, но оно совершенно разрушает волю сла­
бого, дюжинного человека; оно принижает и развращает его
еще больше. Князь Иван пил, небрежно относился к жене;
проводил дни в пьянстве с мелкими чиновниками, попами
и купцами Березова. Кроткой Наталье Борисовне бывало
очень тяжело ладить с золовками, надменными, капризны­
ми, требовательными. Младшие братья Ивана Алексеевича,
глупые и грубые, не были способны оценить его жену, ко­
торой жизнь стала настоящей мукой. Душевно одинокая,
среди семьи, которой она всем пожертвовала, терпящая по­
стоянные мелкие обиды от золовок, заброшенная мужем, —
она находила утешение только в своих крошечных детях; у
нее было два мальчика Михаил и Дмитрий2; она сама их
кормила, несмотря на слабое здоровье свое, так как нанять
кормилицу правительство ей не разрешило.
В Березове княжна Екатерина Алексеевна опустилась; она
вошла в связь с поручиком гарнизона, неким Овцыным,
одним из собутыльников князя Ивана3. Среди последних по­
1Ушаков и князь Юсупов были назначены, чтобы произвести обыск у Дол­
горуковых
2Дмитрий родился позже, уже после того, как князя Ивана разлучили с
семьей и увезли на казнь в Новгород
3 Сплетня, не обоснованная ни одним сколько-нибудь достоверным свиде­
тельством, и выросшая, по всем вероятиям, на том факте, что когда доносчик
Тишин оскорбил княжну, имевшую несчастье понравиться ему, своими объяс­
нениями, она пожаловалась князю Ивану, с которым был близок поручик

79
являлся иногда один подьячий из Тобольска, Осип Тишин,
приезжавший в Березов по делам службы. Как-то раз, в пья­
ном виде, Тишин позволил себе по отношению к княжне
какую-то непристойность. Овцын с товарищем своим Яковом
Лихачевым и еще одним обывателем Березова, Кашперовым,
избили Тишина. Тот поклялся отомстить.
Приблизительно в это же время Ушаков послал в Тобольск
одного из своих родственников, капитана сибирского гарни­
зона, с тем, чтобы тот запутал ссыльных в какое-нибудь опас­
ное дело. Капитан научил Тишина донести: 1) что князь Иван
ему говорил об императрице в оскорбительных выражениях;
2) что Тишин видел у него картину, изображающую короно­
вание имп. Петра II, 3) что у князя Николая (младшего брата)
есть книга, напечатанная в Киеве, в которой описано обруче­
ние его сестры с императором; 4) что воевода Бобровский и
майор Петров разрешали ссыльной семье принимать гостей,
что князь Иван бывал у жителей города, кутил, роскошничал
и хулил государыню; 5) что духовенство Березова бывало по­
стоянно в гостях, обедало и ужинало в ссыльной семье.
Капитан, которого, если не ошибаюсь, тоже звали Уша­
ковым1, получил этот донос, приехал лично в Березов в мае
1738 г., присланный будто бы правительством для того,
чтобы внести всевозможные облегчения и улучшения в по­
ложении сосланных. Он каждый день бывал у Долгоруковых,
обедал, гулял с ними по городу. Вскоре он уехал, и немед­
ленно после его отъезда пришел приказ, им самим посланный,
разлучить князя Ивана с семьей и посадить его в одиночное
заключение; там приказано было кормить его настолько,
чтобы он не умер с голоду. Княгиня Наталья Борисовна, с
разрешения сжалившегося Петрова, ходила ночью проведать
мужа сквозь решетчатое оконце и приносила ему пищу.
В сентябре, в темную, дождливую ночь к берегу Сосвы
причалила баржа. Из нее вышли солдаты. Тридцать один че­
ловек были арестованы в Березове; их повели к судну, зако­
вали в кандалы и до зари увезли в Тобольск.
Арестованы были между другими: князь Иван, Бобров­
ский, Петров, Овцын, Лихачев, Кашперов; пять священни­
ков, Федор Петрович Кузнецов, духовник Ивана Долгоруко­
ва, Илья Прохоров и три брата Васильева; наконец, диакон
Федор Какоулин. В Тобольске их повели на дознание, кото­
рое делал сам... приезжавший в Березов капитан Ушаков!
Овцын. Овцын побил Тишина. Для последнего этого было достаточно, чтобы
увидеть в Овцыне счастливого соперника. Овцын был очень образованный по
своему времени человек. Разжалованный за дружбу с Долгоруковым в матросы,
он участвовал в экспедиции Беринга, в 1741 г. получил снова офицерский чин;
в 1757 г. он уже командовал судами на Балтийском море. Ему принадлежит
подробное описание Обской губы и Енисейского залива.
1Фамилия его действительно была Ушаков.

80
Обвиненные в сношениях с ссыльными, в том, что вели с
ними дружбу, обедали с ними, они были приговорены: Лиха­
чев и Кашперов к кнуту и ссылке в Оренбург; Бобровский по­
слан в Оренбург и разжалован в солдаты без права производ­
ства. Петров и Овцын сосланы на каторгу. У митрополита
Сибирского Антония Стаховского хватило благородства и му­
жества вступиться за пятерых священников и диакона, но
спасти их он не мог. Все были наказаны кнутом и сосланы
на каторгу. Кроме того, им были вырваны ноздри.
Князя Ивана посадили в Тобольске в острог, где держали
на цепи, прикованным к стене, в ножных и ручных кандалах.
Чтобы измучить его, ему не давали спать. Доведенный до пол­
ного нервного расстройства, он стал бредить о своем про­
шлом и, ловко допрошенный, рассказал подробно о том, как
составлено было ложное завещание Петра II. Для Бирона
этого было более чем достаточно, чтобы отправить его на
пытку и казнь.
Князя Ивана отправили в Новгород, привезли туда из Бе­
резова и остальных братьев и сестер. Из Соловецкого монас­
тыря был доставлен Василий Лукич. Братья покойного Алек­
сея Григорьевича, Сергей и Иван, были также привезены в
Новгород. Следователю приказано было всех на допросе пы­
тать.
Это было в 1739 г. Вся Россия, за исключением несколь­
ких сотен немцев, стоявших у власти, — была измучена, до­
ведена до отчаяния правлением Бирона. Цесаревна Елизавета
Петровна и ее маленький племянник, принц Голштинский, о
которых в 1730 г. никто не думал и о которых упоминали с
презрением, теперь представлялись русскому дворянству
единственной надеждой на спасение.
Приветливость, простота и ласковость цесаревны привле­
кали к ней всех знавших ее, и в полках у нее было много при­
верженцев, как среди офицеров, так и среди солдат. Бирон и
немцы начинали серьезно опасаться ее влияния и в каждом
политическом процессе, в каждом открытом выражении не­
довольства искали участия преданных цесаревне людей. Так
было и теперь, в деле Долгоруковых, и совсем напрасно: ни
сосланные в Березов, ни ловкий интриган Василий Лукич ни­
когда не имели сношений с великой княжной. К несчастью
для Долгоруковых, единственный человек в Петербурге, кото­
рый мог за них вступиться, старый Шафиров, умер незадолго
перед тем (1 марта 1739 г.). Умирая, он обратился к милости
и доброте императрицы и доверил ей судьбу своего зятя Сер­
гея Долгорукова и своих внуков... Но Анна Иоанновна не
знала ни милости, ни доброты... Эта предсмертная просьба
еще более обострила ненависть врагов несчастной семьи.
Допрос велся с жестокостью, доходившей до дикости.
Пытки были ужасны. Младшего брата Ивана, Александра, на­
81
поили пьяным и заставили рассказывать вещи, губившие
семью.
Придя в себя, в отчаянии, он схватил нож и вскрыл себе
живот. Это заметили вовремя — зашили рану, стали его ле­
чить и спасли ему жизнь.
Императорский приказ приговорил Ивана к четвертова­
нию1, братьев его отца, князей — Сергея и Ивана Григорье­
вичей и Василия Лукича — к обезглавливанию. Фельдмарша­
ла Василия Владимировича и его брата, Михаила, к
заточению, одного в Соловецком монастыре, другого в Шлис­
сельбурге, — имущества их к конфискации. Николай, млад­
ший брат Ивана, 26-ти лет, был приговорен к каторжным ра­
ботам в Охотске и к отрезанию языка, Алексей, 23-ти лет, к
ссылке на Камчатку простым матросом на всю жизнь; Алек­
сандр, 21 года, на Камчатку, в каторжные работы. Все три
брата приговорены к кнуту. Сестры заточены в монастыри. Из
четверых сыновей князя Сергея Григорьевича (внуков старого
Шафирова): старшие Николай и Петр отданы в солдаты;
младшие Григорий и Василий отданы в подмастерья; малень­
кий Василий попал к кузнецу — учиться грамоте ему было
также навсегда запрещено.
Казнь назначена была на 8 ноября 1739 г. В версте от Нов­
города тянется болотистая местность, отделенная от города
высохшим руслом реки — носящим название Федоровского
ручья. На этом болотистом месте находится кладбище для
бедных, известное под именем Скудельничьего. На расстоя­
нии четверти версты от этого Скудельничьего кладбища был
построен эшафот. Начали с кнута, к которому были пригово­
рены три брата князя Ивана; младшему Николаю был, кроме
того, «урезан» язык; затем отрубили голову князю Ивану Гри­
горьевичу (дяде кн. Ивана Алексеевича), затем Сергею Григо­
рьевичу, наконец, Василию Лукичу. Пришел черед Ивана. В
эту страшную минуту он выказал поразительную твердость;
он глядел в глаза смерти, и какой смерти! С мужеством, во­
истину русским. В то время, как палач привязывал его к ро­
ковой доске — он молился. Когда палач рубил ему левую
руку, он сказал: «Благодарю тя, Господи!» Палач отсек ему
правую ногу — Иван продолжал: «...что сподобил мя...», и
когда ему рубили левую ногу: «...познать тя...» — затем и он
потерял сознание. Палач закончил казнь, отрезав правую руку
и голову. Внук несчастного, князь Иван Михайлович, пишет
в своих неизданных записках:
«Такая неожиданная и ужасная кончина, полная таких
страстных страданий, искупает все вины его молодости и его
кровь, оросившая новгородскую землю, эту древнюю колы­

1По приговору суда князь Иван был не четвертован, а колесован; его бра­
тья Александр и Николай во время новгородских ужасов находились в Вологде.

82
бель русской свободы, должна примирить с его памятью всех
врагов нашего рода».
Внук несчастного мученика прав, утверждая, что столько
страданий, увенчанных такой смертью, искупают вину моло­
дости, но беспристрастный исторический суд не должен ни­
чего замалчивать и, клеймя бесчеловечных палачей несчаст­
ного князя Ивана, он должен сохранить в своих анналах и
тяжелые страницы короткого царствования Петра II.
После казни были тотчас вырыты две могилы; в них опус­
тили по гробу, с двумя телами в каждом. После восшествия
на престол Елизаветы Петровны князь Николай, брат и пле­
мянник казненных, и князь Михаил, старший сын несчастно­
го князя Ивана, построили возле кладбища церковь святого
Николая Чудотворца. Они перенесли и похоронили в церкви
оба гроба. Они стоят влево от входа, по правую руку от алта­
ря; вместо надгробных плит они обложены выбеленными из­
весткой кирпичами. Ни надписи, ни имени, ни чисел. Я по­
сетил в 1849 г. эту церковь и почтительно склонился перед
этими двумя могилами, немыми и такими красноречивыми
свидетелями человеческого тщеславия, честолюбия и шаткого
счастья.
Я расскажу еще о тех членах семьи, которые пережили эту
страшную казнь. О фельдмаршале я говорил. Возвращенный,
как и все Долгоруковы, импер. Елизаветой из ссылки, фельд­
маршал прожил последние годы своей жизни в Петербурге,
окруженный вниманием и почетом. Его брат Михаил Влади­
мирович был назначен сенатором. Он пережил фельдмаршала
и умер в 1750 г. восьмидесяти двух лет.
Жена князя Ивана, Наталья Борисовна, оставалась в Бере­
зове, где ее задержали до воцарения императрицы Елизаветы.
Она вернулась тогда в Петербург с обоими сыновьями и жила
в доме брата графа Петра Борисовича Шереметева.
Старший сын Натальи Борисовны, Михаил, был женат два
раза; в первый раз, в течение только одного года, на Голицы­
ной; овдовев, он женился на Строгановой. Второй, Дмитрий,
страдавший с детства нервным расстройством, умер на руках
матери в Митеве, в 1757 году. После смерти сына Наталья Бо­
рисовна исполнила обет, давно данный, и постриглась в Ки­
евском Фроловском монастыре под именем Нектарии. Нака­
нуне пострижения она сошла к берегу Днепра, сняла с руки
обручальное кольцо, поцеловала его и бросила в реку. В 1771 г.
3 июля она скончалась и была похоронена в Киево-Печер-
ской Лавре.
Княжна Екатерина Алексеевна была увезена в ноябре 1739 г.
в Горицкий Воскресенский монастырь, на Белом озере, в Ки­
рилловском уезде, Новгородской губ. Этот монастырь, по­
строенный среди глухих лесов, не раз служил государственной
тюрьмой. Основанный княгиней Ефросиньей, вдовой князя
83
Андрея Иоанновича Старицкого, сына Иоанна III, он сделал­
ся местом заключения своей основательницы. Она была зато­
чена туда Иоанном IV после того, как сын ее был отравлен
грозным царем. Вслед за тем там была заключена невестка
Иоанна Грозного, Прасковья Михайловна Саловая, жена его
несчастного сына Ивана. В первых годах XVII в., после паде­
ния Годунова, царевна Ксения провела в Горицком монасты­
ре несколько тяжелых месяцев.
Княжну Екатерину Алексеевну держали в строгом одиноч­
ном заключении, никогда не выпуская из кельи. На заднем
дворе монастыря стояла изба с небольшими отверстиями
вместо окон; дверь ее была всегда заперта тяжелым висячим
замком. Эта изба служила тюрьмой бывшей невесте Петра II.
Ни суровое заключение, ни полная зависимость, в которой
она находилась от игуменьи, не сломили ее характера. К игу­
менье, бывшей крепостной, она относилась с нескрываемым
презрением. Как-то раз грубая старуха замахнулась четками и
хотела ударить княжну; та спокойно уклонилась от удара, вы­
прямилась во весь рост и указала на дверь: «Ты должна ува­
жать свет и во тьме, — сказала она, — не забывай, что я княжна,
а ты холопка!» Игуменья смутилась и вышла беспрекословно.
В другой раз губернатор, объезжая губернию, посетил монас­
тырь. Его принимали с большой торжественностью. Игуменья
повела его к княжне; княжна при входе гостей не встала и в
ответ на замечание молча повернула вошедшим спину. В на­
казание заколотили единственное оконце ее кельи и оставили
ее в полной темноте. Так томилась она в течение двух лет, до
воцарения императрицы Елизаветы. Из Петербурга за княж­
ной был прислан экипаж; игуменья и монахини почтительно
ее провожали, земно кланялись ей, прощаясь, и просили не
забывать их милостями. Много раз впоследствии монастырь
получал от нее богатые дары1.
1Этот рассказ князя Долгорукова о судьбе бывшей невесты Петра II долгое
время пользовался большой распространенностью. Новейшее исследование,
принадлежащее перу проф. Д. А. Корсакова, меняет многое в привычной вер­
сии. Пользуясь документами Государственного Архива, а также местными том­
скими и иркутскими консисторскими и монастырскими архивами, Д. А. Кор­
саков установил, что сестры князя Ивана были разосланы по сибирским
монастырям: Екатерина (государыня-невеста), м. б. после очень недолгого
пребывания в Горицком монастыре, — в томский Рождественский, Елена — в
томский Успенский, Анна — в верхотурский Покровский. Указ тобольской ар­
хиерейской канцелярии от 9 ноября 1740 г. был получен в Томске 21 декабря
того же года, — говорит проф. Корсаков, — а на другой день совершено было
иеромонахом Моисеем пострижение в монахини томского Рождественского
монастыря «разрушенной невесты», «девки Катерины, Долгоруковой дочери»,
как она названа была в указе тобольской архиерейской канцелярии. Постри­
жение происходило в присутствии караульного обер-офицера, доставившего ее
из Тобольска; княжна Екатерина, по обычаю всех насильственно постригаемых
в монашество в XVII и XVIII вв., не произнесла ни одного монашеского обета,
храня упорное молчание на вопросы, предлагаемые ей иеромонахом. Рождест­
венский монастырь был крайне беден, не имея никаких вкладов и земельных

84
Императрице Елизавете Петровне очень хотелось выдать
замуж бывшую царскую невесту, но это было нелегко: тяже­
лый и властный характер княжны отпугивал женихов, да и
сама она была слишком горда и разборчива. Наконец в 1745
году граф Александр Брюс, незадолго перед тем овдовевший,
просил руки княжны Екатерины Алексеевны. После свадьбы
молодые ездили в Новгород поклониться могилам брата и
дядей молодой графини. Во время этого путешествия она
простудилась, захворала и вскоре по возвращении в Петербург
умерла. Говорят, что перед смертью она велела при себе сжечь
все свои платья, из страха, чтобы кто-нибудь не надел их
после нее. Даже близость смерти не могла заглушить в ней ее
надменности.
Братья княжны Екатерины Алексеевны, Николай, Алексей
и Александр, были все возвращены из ссылки имп. Елизаве­
той, так же как и дети князя Сергея Григорьевича, казненного
вместе с князем Иваном в Новгороде.

владений и не получая ничего от казны на свое содержание: монахини пита­


лись мирским подаянием, и так как княжна Екатерина ничего не получала от
казны на свое содержание, то пропитывалась тем же способом. Предания о
княжне Екатерине Долгоруковой, доселе живущие среди томских обывателей,
рассказывают следующее: содержалась она в монашеской келье под строгим
караулом, не покидавшим ее ни днем, ни ночью; она получала позволение
лишь иногда, для развлечения, подняться на монастырскую колокольню, с вы­
соты которой был виден весь город Томск. Сохранился также рассказ о том,
как княжна Екатерина решительно отказалась отдать присланному к ней на­
рочному свое обручальное кольцо, делавшее ее обрученной невестой импера­
тора Петра II. «Только тогда вы можете воспользоваться этой моей святыней,
когда согласитесь отрезать мой палец или отрубить мою руку» — сказала она
посланному. См. Д. А. Корсаков. «Из жизни русских деятелей XVIII века», стр.
136-137.
ГЛАВА VI
Императрица Анна Иоанновна и ее двор

Императрица Анна Иоанновна была роста выше среднего,


очень толста и неуклюжа; в ней не было ничего женственно­
го: резкие манеры, грубый мужской голос, мужские вкусы.
Она любила верховую езду, охоту, и в Петергофе, в ее комна­
те, всегда стояли наготове заряженные ружья: у нее была при­
вычка стрелять из окна пролетающих птиц. Во дворе Зимнего
дворца для нее был устроен тир и охотничий манеж, куда ей
приводили диких кабанов, коз, иногда волков и медведей.
Так, 14 марта 1737 г. «С.-Петербургские Ведомости» объявля­
ют, «что Е. И. В., всемилостивейшая Государыня, изволила
потешиться охотой на дикую свинью, которую изволила из
собственных рук застрелить». 25 июля объявляется, что на
прошедшей неделе в присутствии императрицы состоялось
состязание в стрельбе и были розданы призы: золотые кольца,
усыпанные алмазами. 27 апреля 1738 г. в Ведомостях объяв­
ляется, что императрица застрелила дикого кабана и оленя. 8-
го августа 1740 г., за два месяца до смерти Анны Иоанновны
в Ведомостях объявляется, что во время пребывания Ее Ве­
личества в Петергофе (т. е. в три месяца) было убито: девять
оленей, шестнадцать диких коз, четыре кабана, волк, триста
семьдесят четыре зайца, шестьдесят восемь уток, шестнадцать
больших чаек и т. д.
Даже флегматичную и кроткую Анну Леопольдовну застав­
ляли охотиться. Так в 1737 г., когда принцессе было всего де­
вятнадцать лет, «С.-Петербургские Ведомости» объявляют,
что во время императорской охоты, во дворе Зимнего дворца
ее Высочество убила оленя.
Императорским указом запрещалось, под угрозой суровей­
ших наказаний, 1) охота в окрестностях Петергофа и Петер­
бурга, 2) на зайцев, на сто верст, 3) на куропаток на 200 верст
вокруг.
Быть сурово наказанным в царствование Анны Иоанновны
означало, по меньшей мере, быть битым кнутом или иметь
вырванными ноздри.
Надменная, жестокая, злая Анна Иоанновна была нелюби­
ма даже матерью, которая примирилась с нею лишь перед
смертью, по настоянию Петра I и Екатерины. Она вставала
86
между 7-8 часами, туалет ее длился недолго. Она была неряш­
лива и грязна, несмотря на страсть к роскоши. После утрен­
него кофе она проводила некоторое время, разбирая свои дра­
гоценности. В 9 часов начинался прием министров; она
подписывала бумаги, часто не читая; затем ехала в манеж Би­
рона, где у нее была отдельная комната. В манеже она ездила
верхом, осматривала лошадей, стреляла; часто там же назна­
чались и аудиенции. В 12 часов она возвращалась во дворец
и завтракала с семьей Бирона. В торжественные дни она обе­
дала на народе, в открытом павильоне, с племянницей своей
принцессой Анной Леопольдовной и цесаревной Елизаветой
Петровной. Во внутренних покоях она носила обыкновенно
широкий шлафрок, голубой или бледно-зеленый, голову по­
вязывала, по-крестьянски, красным платком. После обеда она
ложилась отдыхать. Бирон оставался возле нее, жена его и
дети удалялись. После часового отдыха она вставала, откры­
вала дверь в соседнюю комнату, в которой за рукодельем си­
дели фрейлины, и кричали им: «Ну, девки, пойте!» И фрей­
лины должны были петь, пока она им не кричала:
«Довольно!» По вечерам бывали куртаги. Играли в фараон,
банк, квинтич. Проигрывалось и выигрывалось по десять,
пятнадцать тысяч червонцев в вечер. Императрица сама дер­
жала банк; только те, кого она лично просила, могли понти­
ровать; она платила немедленно и никогда не брала своего
выигрыша, так что честью быть приглашенным к игре импе­
ратрицы приближенные ее очень дорожили.
Неряшливая в одежде и домашнем обиходе, Анна Иоан­
новна любила роскошь тем более, что это была одна из страс­
тей Бирона; вкусы Бирона — были ее вкусы, то, что он
любил, она любила, то, что он ненавидел — ненавидела она.
Она была весела, только когда и он был весел, была грустна,
когда он хмурился. Фаворит любил яркие цвета: черный цвет
был запрещен при дворе. Приехать ко двору в темном платье
значило навлечь на себя немилость. Все одевались светло и
пестро. Старики, как князь Черкасский и вице-канцлер Ос-
терман, появлялись во дворце в бледно-розовых костюмах.
Платье вице-канцлера, который был скуп и неряшлив, было
всегда сомнительной чистоты; чтобы угодить императрице, он
пускался танцевать полонез, с трудом передвигая ноги, мучась
от боли, но всегда с улыбкой и с сияющим лицом.
Иногда давались при дворе спектакли; игрались немецкие
и итальянские комедии; императрице нравились особенно те,
в которых вступали в драку; чем грубее были сцены, тем гром­
че она хохотала своим басистым смехом. Она первая ввела,
впрочем, итальянскую оперу в России: это было в 1736 г.
Не получив разрешения Бирона, императрицу видеть было
нельзя. Горе тому, кто осмелился бы ослушаться временщика.
Все, служившие при дворе, начиная с обер-гофмаршал Рейн­
87
гольда Левенвольде и до истопников, были ставленниками
Бирона; он их назначал и сменял по капризу. Истопник, то­
пивший печи в покоях императрицы, был одним из самых
преданных Бирону людей. Он имел свободный доступ в
спальню Анны Иоанновны. Ему приходилось входить не­
сколько раз, чтобы следить за топкой; императрица вставала
и одевалась при Бироне, не стесняясь и присутствием истоп­
ника. В те времена прислуга, входя в комнату, должна была
подойти сперва к императрице и поцеловать ей руку (Екате­
рина II этот обычай уничтожила). Истопник был слишком
грязен, чтобы быть допущенным к руке — он кланялся в ноги
и целовал ногу императрице, затем проделывал то же по
отношению к Бирону. Этому истопнику даровали дворянство
3 марта 1740 г., герб, которым его наградили, очень красно­
речив: три серебряные вьюшки на голубом поле. Его звали
Алексей Милютин. Один из его правнуков теперь военный
министр — другой министр, статс-секретарь царства польского1.
Накануне праздников генералитет, придворные и гвардия
являлись поздравлять императрицу, допускались к руке и по­
лучали из Высочайших рук стакан вина. 19 января, день вос­
шествия на престол Анны Иоанновны, справлялся попойкой:
чем больше пили, тем больше, значит, выражали радости,
следовательно, и преданности. Больше всех выказывал свою
преданность обер-шталмейстер князь Куракин, горчайший
пьяница.
Анна Иоанновна любила шутов. У нее их было шесть; из
которых два были шутами еще при Петре I: это был Балаки­
рев, человек очень хорошей семьи, и Лакоста, крещеный пор­
тугальский еврей, которому Петр I, шутки ради, подарил не­
обитаемый островок на Балтийском море, с титулом «царя
Самоедского». Остальные четыре были: князь Михаил Алек­
сеевич Голицын, зять его граф Алексей Петрович Апраксин,
князь Никита Федорович Волконский и итальянец Педрилло,
приехавший в Россию в качестве первой скрипки театрально­
го оркестра и перешедший на более выгодную должность при­
дворного шута. Он скопил на этом доходном месте довольно
хорошее состояние и, после смерти Анны Иоанновны, когда
регентша Анна Леопольдовна упразднила шутов, уехал в Ита­
лию богатым человеком. Он и Лакоста были любимцами им­
ператрицы; она установила для них особый орден — Сан-Бе­
недетто. Это был в миниатюре орден Александра Невского,
повешенный в петлице, на красной ленте; придворным, ко­
торые имели орден Александра Невского — это было не очень
лестно.
Как-то Бирон сказал Педрилло: «Правда ли, что ты женат
на козе?» — «Ваша светлость, не только женат, но моя жена
1Записки печатались впервые в 1867 г

88
беременна, и я надеюсь, мне дадут достаточно денег, чтобы
прилично воспитать моих детей». Через несколько дней он
сообщил Бирону, что жена его, коза, родила, и он просит, по
старому русскому обычаю, прийти ее навестить и принести в
подарок, кто сколько может, один, два червонца. На придвор­
ной сцене поставили кровать, положили на нее Педрилло с
козой, и все, начиная с императрицы, — за ней двор, офице­
ры гвардии — приходили кланяться козе и дарили ее. Это
дикое шутовство принесло Педрилло около 10 тысяч рублей.
Князь Никита Федорович Волконский был почтенный пя­
тидесятилетний человек, зять Алексея и Михаила Бестуже­
вых-Рюминых; он был приговорен к шутовству из личной
мести Анны Иоанновны; это была старая вражда между
женой Волконского и тремя дочерьми царя Ивана. У Волкон­
ского было два сына, уже офицеры. Старший, Михаил, чело­
век выдающийся, был впоследствии, при Екатерине II, по­
сланником в Польше и московским генерал-губернатором.
Зятья Волконского, Алексей и Михаил Бестужевы, занимали
высокие дипломатические посты; Алексей в последние меся­
цы царствования Анны Иоанновны был призван в Петербург,
чтобы занять одно из влиятельнейших положений для того
времени — пост кабинет-министра. Он бывал при дворе,
пользовался милостями двора, при котором тесть его, опле­
ванный и всеми презираемый, получал ежедневные пинки.
Отсутствие достоинства и готовность терпеть унижения у рус­
ских придворных воистину изумительна!
Шут князь Михаил Голицын был внук известного Василия
Голицына, сотрудника и любимца царевны Софьи, изгнанно­
го Петром I на самый север России. С ним вместе был изгнан
и его старший сын Алексей, женатый на Квашниной; Алексей
впал в меланхолию и умер раньше отца, который вынес 24 года
тяжелого изгнания. Михаил, сын Алексея, родился в самый
год ужасной катастрофы, разразившейся (в 1689 г.) над его
дедом. Когда он подрос, его взяли в солдаты и лет сорока он
был все еще в скромном чине армейского майора. Он женил­
ся на Хвостовой; от нее у него был сын Николай, впоследст­
вии умерший бездетным, и дочь Елена, вышедшая замуж за
Апраксина. Овдовев, Голицын путешествовал; в Италии он
женился вторично на итальянке и, под ее влиянием, принял
католичество Жена его была семьи очень простой, и он не
решился объявить о своем браке своим именитым родствен­
никам. Вернувшись в Россию, он поселил жену в Немецкой
слободе, и только в 1736 г. узнали при дворе о его необъяв­
ленном браке. После смерти фельдмаршала Голицына Бирон
преследовал всю семью и был очень доволен возможностью
нанести Голицыным такой унижающий, оскорбительный
удар Князь Михаил Алексеевич был приговорен к роли при­
дворного шута. У него не хватило мужества лишить себя
89
жизни. Жену его арестовали, увезли в Петербург и предали
тайной канцелярии; я не знаю, что с ней сталось, но брак был
расторгнут и признан недействительным. В последний год
своего царствования Анна Иоанновна приказала женить Го­
лицына1 на камчадалке, или что-то в этом роде. Ей было лет
30; она была уродлива, грязна, звали ее Евдокией Ивановной;
у нее даже фамилии не было. Ее прозвали Бужениновой (в
честь «буженины» — любимого блюда императрицы!). Свадьба
справлялась в феврале 1740 года среди сборища представите­
лей чуть ли не всех диких народностей России, созванных на­
рочно по этому случаю. Молодых везли в церковь в клетке на
спине слона; приглашенные ехали за ними на санях, запря­
женных быками, собаками, оленями, козлами и свиньями. В
Бироновском манеже устроен был пир и бал, на котором каж­
дая пара инородцев угощалась своим национальным куша­
ньем и затем каждая танцевала свой национальный танец под
звуки родной музыки: шум и гам стояли оглушающие. Затем
молодых ввели в ледяной дом, построенный на Неве, где они
были заперты на всю ночь. У Евдокии Ивановны родился сын
Андрей.
Несчастного князя Михаила Алексеевича прозвали при
дворе «квасником»; вот по какому случаю: как-то раз Анна
Иоанновна спросила себе стакан квасу и, выпив половину,
вылила остаток на голову бедному Голицыну. Придворные
нашли, конечно, что шутка полна остроумия, и бедный ста­
рик до конца жизни назывался квасником. Анна Леопольдов­
на, сделавшись регентшей (в 1740 г.), освободила Голицына
от его тяжких обязанностей, и он уехал в Москву. Там родил­
ся у Евдокии Ивановны второй сын.
Голицын был женат и в четвертый раз, на Хвостовой, от
которой у него было три дочери. Он умер в 1775 г. восьмиде­
сяти шести лет.
Граф Алексей Апраксин был сделан шутом также в нака­
зание: за то, что он принял католичество под влиянием своего
тестя Михаила Голицына. Он был племянник графов Апрак­
синых: генерал-адмирала и обер-шенка. Сын обер-шенка, его
двоюродный брат Федор, прапрадед нынешних Апраксиных,
тот самый, который играл такую постыдную роль в 1730 году,
совершенно спокойно выносил оскорбление, нанесенное
семье, и исполнял при дворце свои обязанности камергера
как ни в чем не бывало. В это же время начинал свою карьеру
Степан Апраксин, впоследствии фельдмаршал. Он был воспи­
тан в доме родственника своего графа Петра Апраксина, отца
шута. Это последнее обстоятельство Степан Апраксин, поль­
зовавшийся большим влиянием — мать его была во втором
браке замужем за Ушаковым, начальником тайной канцеля­
1 Голицын был тогда в состоянии, близком к идиотизму.

90
рии, — по-видимому, совершенно не помнил и никогда не
сделал ничего для облегчения участи несчастного шута.
По воскресеньям, когда императрица Анна Иоанновна и
ее двор шли через залы дворца от обедни, прослушав молитвы
Тому, Кто напомнил людям о любви, об уважении к слабости
и к страданию, — несчастные шуты должны были сидеть
вдоль стен на корточках и кричать «кука-реку». Придворные
забавлялись, толкая их, глумясь, разрисовывая им лица углем.
Среди придворных находились родственники Волконского,
Голицына и Алраксина, не подозревавшие, что оскорбление
и стыд, переживаемые несчастными, падали на них, марали и
их имя.
Одним из любимых развлечений Бирона и Анны Иоаннов­
ны были драки шутов. Их заставляли нападать друг на друга,
бить друг друга по лицу в кровь, валить друг друга на землю.
Императрица и Бирон хохотали до слез, глядя на них. Шутам
приходилось повиноваться беспрекословно. Балакиреву од­
нажды нездоровилось, и он отказался вступить в драку. Анна
Иоанновна и Бирон были взбешены; Балакирева приказано
было выпороть нещадно; несчастный два дня пролежал после
экзекуции, не будучи в состоянии ни встать, ни повернуться
в постели.
У Анны Иоанновны была вообще страсть ко всякого рода
вульгарному шутовству. Узнав, что Тредьяковский написал
эротическую буффонаду в стихах, она призвала его и выразила
желание услышать это произведение. Вот как Тредьяковский
рассказывает об этом в одном из своих писем: «Имел счастье
читать Государыне Императрице, у камеля, стоя на коленях
перед ее Императорским Величеством, и по окончании оного
чтения удостоился получить из собственных Ее Император­
ского Величества рук Всемилостивейшую оплеушину».
Анна Иоанновна приблизила к себе и воспитала племян­
ницу свою, единственную дочь сестры Екатерины Иоанновны,
герцогини Мекленбургской. Молодая принцесса родилась 18 де­
кабря в 1718 году и была названа при крещении Елизаветой-
Екатериной-Кристиной. Грубый, деспотический нрав герцога
принудил Екатерину Иоанновну покинуть мужа и приехать в
Петербург, когда дочери ее было всего несколько месяцев.
Принцесса Елизавета приняла православие и была названа в
честь своей тетки, Анны. Это была светлая блондинка, с
лицом маловыразительным, хорошо сложенная и довольно
грациозная; она была не глупа, но питала отвращение ко вся­
кому серьезному занятию и всегда имела усталый, скучающий
вид; несмотря на свою флегматичность, она была очень чув­
ственна; очень не любила стеснять себя и большую часть дня
проводила полуодетая, без дела, беспорядочно мечтая. Импе­
ратрица искала ей жениха среди немецких принцев. Карл Гус­
тав Левенвольде был послан с этой целью. Австрийский двор
91
щедро заплатил ему за то, что он способствовал выбору прин­
ца Антона Ульриха Брауншвейг-Бевернского. Принц Браун­
швейгский был племянником по матери императрицы Ав­
стрийской, супруги Карла VI. Ему было двадцать пять лет
(род. 17 августа 1714 г.). Он был очень добрый малый — и
только; у него было доброе сердце, ум отсутствовал, энергии
не было никакой: это было именно то, что требовалось. Его
дядя и тетка и вся семья были очень довольны, когда дело уст­
роилось: они не подозревали, что посылают его на гибель, на
ужасы, на смерть в тюрьме, после 35-ти лет заточения. Как
только он приехал в Россию, его послали на границы Турции
под начальством Миниха, в действующую армию, чтобы сде­
лать его известным обществу и сблизить с армией. Бирон про­
тиводействовал, сколько мог, предполагавшемуся браку. Он
задумал женить своего старшего сына Петра (мальчик был на
пять лет моложе принцессы) на Анне Леопольдовне и возвести
таким образом своих потомков на русский престол. Влияние
фаворита на императрицу было так сильно, что трудно было
предвидеть, чем кончилась бы его интрига, если бы в дело не
вмешался Остерман. Последний очень стоял за брак Анны Ле­
опольдовны с принцем Антоном Ульрихом. К Остерману при­
соединилась графиня Головкина, искренне любившая Анну
Леопольдовну. Головкиной удалось окончательно разрушить
планы Бирона. В те времена брак между двоюродными счи­
тался совершенно недопустимым; дети же Бирона были деть­
ми Анны Иоанновны, так что Петр Бирон приходился, в сущ­
ности, двоюродным братом принцессе1. Графиня Головкина
сумела воспользоваться этим обстоятельством и с необычай­
ным тактом провела все дело. С другой стороны, она очень по­
влияла и на Анну Леопольдовну, которая очень неохотно со­
гласилась на брак с принцем Антоном Ульрихом. Он был ей
очень не по душе. Головкина убедила ее, что колебания могут
только способствовать успеху интриги Бирона и что если уж
решаться на брак без сердечной склонности, то, конечно,
лучше выйти замуж за герцога Брауншвейгского, потомка вла­
детельных князей, племянника австрийской императрицы,
чем за Бирона, сделавшегося, правда, наследным принцем
курляндским, но все же правнука простого конюха. Анна Ле­
опольдовна нисколько не скрывала своей антипатии к обоим
женихам. Она говорила, не стесняясь, окружающим, что для
нее непонятен факт, что она, племянница и приемная дочь
самодержицы всероссийской, не может выбрать себе мужа по
своему желанию, свободно и независимо2.
1Насколько все это достоверно — судить нельзя; приходится принимать,
как тогдашние ходячие слухи и пересуды, очень характерные для общего по­
ложения дел.
2 В молодости Карабанов слышал это от графини Головкиной, которая до­
живала свои последние годы в Москве. Она умерла 90 с лишним лет в 1791 г.

92
Уже будучи невестой принца Антона Ульриха, принцесса
говорила Волынскому, с которым была в приятельских отно­
шениях:
— Это вы, министры проклятые, на то привели, что теперь
за того иду, за кого прежде не думала, — раздраженно и злоб­
но отвечала Анна Леопольдовна, — а все вы для своих инте­
ресов к тому привели.
— Я и князь Черкасский в том не виноваты, — диплома­
тически оправдывался Волынский. — Мы о том не ведали, а
ведал ли о том или нет граф Остерман, мне неизвестно... Чем
же вы, ваше высочество, недовольны?
— Принц Брауншвейгский весьма тих и не смел в поступ­
ках своих?..
Волынский отвечал на это опять-таки очень дипломатично:
— Хоть в его светлости какие недостатки и есть, то, напро­
тив того, довольные богодарования в вашем высочестве име­
ются, и для того можете те недостатки снабдевать или награж­
дать своим благоразумием. Сносите все то терпеливо и не
показывайте людям, что в том вам противность имеется. В том
разум и честь вашего высочества состоит. Когда такого состоя­
ния принц Брауншвейгский, то для вашего высочества пользы
лучше будет, потому что больше будет вам в советах и в прочем
послушен, а ежели вашему высочеству супругом был принц
Петр (Бирон), то б хуже было для вашего высочества, потому
что принц Петр в молодых летах и при том запальчивого нрава.
Анна Леопольдовна уступила уговорам окружающих и под­
чинилась воле своей тетки. Но несмотря на свою природную
доброту, она не могла переломить себя и была очень нелю­
безна и холодна к своему жениху.
Всю ночь после свадьбы она провела одна, в Летнем саду.
Анне Иоанновне пришлось прибегнуть к своим привычным
грубым мерам: фрейлины видели в полуотворенную дверь,
как императрица била по щекам свою племянницу.
Теперь я хочу рассказать о Бироне и его роковом влиянии
на дела в это несчастное для России царствование.
Иоганн-Эрнст Бирен, изменивший свое имя на Бирон, ро­
дился 12 ноября 1690 года. Он был внук конюха придворной
конюшни герцога курляндского Иакова III. Сын этого коню­
ха начал свою службу в конюшнях сына герцога Иакова,
принца Александра1.

1 Распространенное мнение об очень низком происхождении фаворита


едва ли справедливо. Род Buhren’oe по подлинным актам восходит к XVI в.
Представители его родились в XVI и XVII вв. с лучшими фамилиями Польши
и Курляндии. Может быть, Иоганн Эрнст Бирон и занимал маленькую долж­
ность при дворе курляндского герцога по шталмейстерской части — отсюда и
разговоры о нем, как о конюхе. По всей вероятности, род Бирона дворянский,
но не богатый и не древний среди курляндского дворянства, многие предста­
вители которого ведут свои родословные с XII и даже XI вв.

93
Придворный конюх сопровождал принца в Венгрию и
после его смерти вернулся в Курляндию, где был назначен
егерсгауптманом герцогской охоты. Он был большой взяточ­
ник и скопил хорошее состояние. После него остались три
сына: Карл, Иоганн-Эрнст и Густав, которым он оставил,
кроме капиталов, приобретенное им имение Калензем.
Иоганн-Эрнст был послан отцом в Кенигсбергский уни­
верситет. Он там больше безобразничал и кутил, чем учился.
За мошенничество в карты товарищи его высекли. Бирону
пришлось бежать. Он вернулся в Курляндию и поступил уп­
равляющим к одному богатому помещику. Через некоторое
время он переехал в Петербург и хлопотал там о получении
звания камер-юнкера при дворе супруги цесаревича Алексея.
Ему было отказано, и он возненавидел Россию и русских со
всей злобой, на которую был способен. Впоследствии судьба
дала ему возможность выместить в несчастной России все
свои обиды. Вернувшись в Митаву, Бирон сумел втереться к
Петру Михайловичу Бестужеву-Рюмину, гофмаршалу двора
вдовствующей герцогини Анны Иоанновны. Стройный и пре­
красно сложенный, он умел привлечь внимание самой герцо­
гини и в 1718 году получил звание камер-юнкера ее двора и
стал ее любовником. Его назначение камер-юнкером жестоко
оскорбило двух камер-юнкеров курляндцев, Кейзерлинга и
Фитингофа. Они были возмущены уравнением своим со вну­
ком конюха, и что еще хуже, человеком, высеченным товари­
щами за карточные плутни. Кейзерлинг подал в отставку.
Как только Бирон попал в милость, он стал интриговать
против своего бывшего покровителя Бестужева и поссорил
последнего с герцогиней. С первого же дня новый фаворит
стал пользоваться необычайным влиянием у Анны Иоаннов­
ны. Герцогиня послала барона Корфа в Петербург к Петру I,
с жалобой на Бестужева. Бирону было доверено управление
двором и частными делами герцогини и пожаловано звание
секретаря и камергера. Бирон сопровождал герцогиню в Пе­
тербург в 1724 году, куда она ездила, чтобы присутствовать
при короновании императрицы. В 1724 году на него было воз­
ложено поручение поздравить императрицу Екатерину с вос­
шествием ее на престол.
Бирон был послан однажды герцогиней с частным поруче­
нием в Кенигсберг. По своей привычке он там проводил
время в пьянстве и кутежах, попал в какой-то ночной скандал
и драку, был схвачен, высечен и в истерзанном виде с разо­
рванным платьем, избитый и окровавленный, был отправлен
в городскую тюрьму, где был заключен с ворами и бродягами.
Герцогине пришлось заплатить большие деньги, чтобы осво­
бодить его и избежать суда.
Курляндцы были вне себя от негодования, но Анна Иоан­
новна, ослепленная страстью, замяла дело. Требования уда­
94
лить Бирона, присутствие которого при дворе герцогини счи­
талось оскорблением курляндского дворянства, были оставле­
ны, разумеется, без внимания.
По настоянию Анны Иоанновны Бирон женился, чтобы
иметь возможность дать имя детям герцогини. Анна Иоаннов­
на выбрала ему в супруги одну из своих фрейлин, Бенигну
Готтлибе. Ей было двадцать лет. Она была глупа, некрасива,
очень слабого здоровья (что ей не помешало, однако, прожить
85 лет) и совершенно не способна к супружеской жизни. Пос­
леднее обстоятельство особенно повлияло на выбор герцоги­
ни. Отец невесты ни за что не хотел согласиться на этот брак,
но свадьба состоялась в 1723 г. без его разрешения; молодым
долго не удавалось помириться со стариком.
Жизнь супругов Бирон и герцогини тесно слилась; они
прожили втроем семнадцать лет, до смерти Анны Иоанновны.
В 1724 г. у Бирона родился сын Петр, последний герцог
курляндский; в 1727 г. родилась дочь Гедвига-Елизавета
(впоследствии баронесса Черкассова) и в 1728 г. второй сын
Карл, дед нынешних Биронов.
Женившись, Бирон пожелал себя имматрикуляризировать,
как говорили в Курляндии, то есть быть внесенным в списки
курляндских дворян. Ему, однако, это не удалось, несмотря
на хлопоты Анны Иоанновны и на поддержку ландмаршала
барона Бракеля, бывшего тогда очень влиятельным лицом.
Только по восшествии Анны Иоанновны на русский пре­
стол, когда Бирону император Карл VI даровал графство свя­
щенной империи, курляндское дворянство согласилось при­
нять его в свою среду. После усиленных хлопот барона
Бракеля, кстати сказать, очень дрянного человека, и несколь­
ких курляндцев, находившихся на русской службе, следова­
тельно, подчиненных Бирону — последнему был послан па­
тент имматрикуляции в великолепном драгоценном ящике.
Бракель был награжден лентой Андрея Первозванного и вслед
за тем принят на русскую службу в чине действительного тай­
ного советника с огромным содержанием.
В 1737 г. умер последний представитель мужской линии
дома Кетлеров, которые управляли Курляндией с 1562 года.
Для полуголодных, всегда нуждавшихся немецких принцев,
обладавших необычайной способностью размножаться, ма­
ленький курляндский престол был предметом ярых вожделе­
ний. Претендентов оказалось очень много. У каждой великой
державы был свой. Курфюрст Саксонский, король Польский,
Август III, хлопотал о курляндском герцогстве для своего не­
законного брата, графа Морица Саксонского, французского
маршала. Эта кандидатура поддерживалась в Версале. Импе­
ратор Карл VI стремился дать герцогство одному из своих
племянников, принцев Брауншвейг-Бевернских. Этот выбор
поддерживался Англией, где царствовала младшая линия Бра­
95
уншвейгского дома. Наконец, король прусский, Фридрих
Вильгельм I, добивался курляндской короны для своего пле­
мянника маркграфа Бранденбургского, соглашаясь отдать ее
также одному из маркграфов младшей линии Бранденбургов.
Бирон решил вопрос в свою пользу при помощи русских сол­
дат, которые были введены в Курляндию и заняли Митаву.
Начальствовал над войском зять Бирона, генерал-майор —
Август Бисмарк, пруссак по происхождению, принадлежав­
ший к старинной фамилии, очень многочисленной и обеднев­
шей. Он был женат на сестре госпожи Бирон и, благодаря
протекции своего зятя, был принят на русскую службу.
Курляндское дворянство собралось в Митаве для выборов
новой династии. Вся страна была занята русскими войсками.
Возле Митавы было заготовлено большое количество киби­
ток. Русские агенты сообщали курляндцам о желании импе­
ратрицы доставить герцогство обер-камергеру графу Бирону;
прибавлялось, что каждый дворянин имеет право голосовать
согласно со своим убеждением и совестью; но те, кто будут
голосовать против графа Бирона, будут в стоящих с этой
целью наготове кибитках увезены в Сибирь. Такая система
выборов привела к блестящему результату: курляндское дво­
рянство выбрало своим государем человека, которого в тече­
ние многих лет не хотело допустить в свою среду — мошен­
ника, когда-то высеченного своими товарищами! Курляндцы,
которые выразили неодобрение последнему Кетлеру, Ферди­
нанду, которые заставили его покинуть Курляндию и жить в
Дациге, — послушно и низкопоклонно избрали внука конюха,
потому что на его стороне была сила. Бирон относился к
своим новым подданным грубо; заставлял целовать свою
руку, в минуты раздражения бранился площадными словами.
«Verfluchter, dumm» — звучало нежно и ласкательно среди от­
борного лексикона. Госпожа Бирон была еще более горда и
надменна; она была олицетворением глупости и вульгарности.
В своей приемной она устроила подобие трона и принимала
гостей, сидя в креслах, поставленных на небольшой эстраде
под балдахином, украшенным герцогской короной. И мужчи­
нам и дамам, здороваясь, она подставляла для поцелуя обе
руки и негодовала, когда ей целовали только одну.
Дети Бирона были донельзя распущены и вульгарны. С
младенчества они были заражены нелепой надменностью ма­
тери. Дворецкий Биронов пожаловался однажды новой герцо­
гине на мальчишек, которые бранились и оскорбляли его.
Госпожа Бирон разгневалась. Дворецкий был отправлен в
смирительный дом. Уже в ранней юности — Петр шестнад­
цати, Карл двенадцати лет — были подполковниками кава­
лергардского полка и кавалерами ордена Андрея Первозван­
ного. Любимым их развлечением было обливать вином платье
придворных и потихоньку, подойдя сзади, срывать с них па­
96
рики. Маленькому Карлу пришла раз фантазия бегать по
залам дворца с прутиком в руках и стегать им придворных по
ногам. Он подбежал к графу Рейнгольду Левенвольде, но тот,
перепрыгнув с ноги на ногу, избежал удара. Тогда мальчишка
пристал к генерал-аншефу князю Ивану Федоровичу Баря­
тинскому. В эту минуту вошел Бирон. Барятинский, обыкно­
венно очень почтительный и заискивающий, подошел к гер­
цогу, пожаловался на его сына и прибавил, что скоро станет
затруднительным бывать при дворе. Глаза Бирона засверкали.
Он смерил князя с головы до ног и презрительно обронил:
«Если вы недовольны, подайте в отставку, я обещаю, что она
будет принята». И прошел дальше, здороваясь с другими. Ба­
рятинский в отставку не подал.
У маленьких Биронов был гувернер Шварц; он не был в
силах справиться с мальчишками. Как-то раз Карл, гуляя в
дворцовом саду, стал объедаться малиной; гувернер велел ему
перестать. Мальчишка показал ему язык и не послушал. На
следующий день он заболел. Императрица, обожавшая этого
ребенка, набросилась на гувернера с бранью и не слушала его
объяснений. Несчастного отправили в смирительный дом и
заставили мести улицы. Бирон дал ему тысячу рублей и вы­
проводил за границу.
Дочери Бирона было всего десять лет, когда ее отец и им­
ператрица стали хлопотать о ее замужестве. Жениха искали
среди владетельных немецких принцев. Им не приходило в
голову, что дочь их выйдет замуж за одного из сыновей Чер-
кассова, бывшего тогда в ссылке. Выбор пал на наследного
принца Людовика IX. Но ни сам молодой принц, ни его отец
и дед, бывший еще в живых, не захотели этого брака. Руки
молодой Бирон очень добивался герцог Саксен-Мейнинген-
ский; но, так как он пользовался очень дурной репутацией и
был весь в долгах, ему отказали. Анна Иоанновна получила
письмо от герцога Голштинского, которого она ненавидела.
Зять Петра I писал ей о своей крайней денежной нужде и,
прося в подарок сто тысяч рублей, просил руки маленькой
Бирон для своего сына (впоследствии императора Петра III).
Императрица дала Бирону прочесть письмо и, заметив, что
«пьяница» ни копейки от нее не увидит, бросила его послание
в камин. Бирон не был с ней согласен на этот раз. Сделав­
шись регентом, он возобновил переговоры с герцогом Голш­
тинским. Быстрое падение помешало регенту довести дело до
конца.
Дочь Бирона была горбата и некрасива, но очень умна. У
нее были прекрасные, умные и выразительные глаза. Это
была тонкая, вкрадчивая интриганка. Когда отца ее сослали в
Ярославль и ей надоело возиться со сварливыми стариками,
она придумала отличный способ, чтобы вернуться в Петер­
бург. Зная ханжество императрицы Елизаветы Петровны, она
97
бежала из дома отца, поселилась у жены воеводы, Бобрище-
вой-Пушкиной, и сообщила той под большим секретом, что
родители преследуют ее за желание принять православие.
Бобрищева-Пушкина отвезла ее в Петербург к наперснице
императрицы, графине Шуваловой. Императрица была в вос­
торге, при обряде присоединения она была сама восприемни­
цей молодой принцессы и поселила ее во дворце среди своих
фрейлин. Умная горбунья сумела вскружить голову молодому
великому князю Петру Федоровичу, но вскоре графиня Ели­
завета Воронцова сменила ее. Когда здоровье императрицы,
которая очень любила принцессу курляндскую, пошатнулось,
последняя, предвидя перемены при дворе и боясь, чтобы ро­
дители ее не потребовали ее к себе, стала искать себе жениха.
О немецких принцах теперь нечего было и мечтать. В Петер­
бурге тоже не находилось никого из высокопоставленных
лиц, кто бы пожелал стать зятем Бирона. Ей пришлось удо­
вольствоваться бароном Черкассовым, за которого она вышла
замуж в 1759 году (ей было тогда тридцать два года). Черкас-
сов был сын секретаря Петра I и внук придворного лакея. Но
ведь и принцесса курляндская была по отцу правнучкой ко­
нюха. Барон Черкассов был очень воспитанный и образован­
ный человек. Впоследствии, в царствование императрицы
Екатерины II, он был президентом медицинской коллегии и
действительным тайным советником. Он был ежедневным
гостем у Екатерины, которая очень ценила его тонкий ум и
исключительную способность вести остроумный разговор.
Сделавшись герцогом курляндским, Бирон написал фран­
цузскому маршалу, герцогу Бирону, главе старинной фамилии
де Гонто, и просил его выдать ему диплом, свидетельствую­
щий, что один из членов дома герцогов Бирон когда-то эми­
грировал в Германию и что герцог курляндский прямой по­
томок эмигранта. Маршал отвечал: «Ни в архивах, ни в
записках и воспоминаниях нашей семьи не упоминается об
эмиграции одного из членов дома де Гонто-Бирон. Но если
один из иностранных государей окажется потомком нашей
фамилии, мы почтем это за честь для всего дворянства Фран­
ции».
Около этого времени умер зять герцога Бирона (маршала) —
маркиз де Бонак, один из способнейших дипломатов своего
времени. Когда он был французским посланником в Кон­
стантинополе, он был избран посредником и вел переговоры
между Портой и Петром I. Петр пожаловал его лентой Андрея
Первозванного. Маршал, герцог Бирон, просил Эрнста Ио­
ганна Бирона ходатайствовать у императрицы о разрешении
передать орден по наследству старшему сыну Бонака. Бирон
не счел возможным отказать своему «кузену», маршалу герцо­
гу Бирону, и восемнадцатилетний маркиз де Бонак был укра­
шен Андреевской лентой.
98
Рассказывают, что старый маршал, герцог Бирон, узнав,
что аптекарь одного из городов Лотарингии узурпировал фа­
милию герцогов Бирон, хохотал до слез. Одна из придворных
дам спросила герцога, не поднимет ли он судебное дело по
этому поводу. «О нет, — отвечал старик, — очень занятно, что
одновременно проходимец, сделавшийся владетельным госу­
дарем на севере Европы и жалкий аптекарь из Лотарингии —
оба украсили себя моим именем. Очевидно, лучшего они не
нашли. Я очень польщен».
Иоганн Эрнст Бирон был высок ростом и очень строен. В
молодости он был очень недурен собой и сохранил до старос­
ти, несмотря на приобретенную с годами полноту, много гра­
ции и ловкости в движениях. У него были великолепные
глаза; злое и тяжелое выражение их делалось бесконечно мяг­
ким и ласкающим по отношению к людям, которым он хотел
понравиться. Зато в минуты раздражения и злобы взгляд его
глаз был невыносим. То же было и с голосом: звучный, ча­
рующий и ласкающий, когда Бирон говорил с людьми, кото­
рых хотел обворожить, по отношению к подчиненным звучал
резко и крикливо; в минуты гнева раскаты этого страшного
голоса заставляли дрожать стены дворца. В этом странном и
сложном субъекте было три человека: Бирон вкрадчивый,
Бирон властительный и Бирон злобный. Первый был — оча­
рователен, второй — невыносим, третий — ужасен.
Умен он не был, но он был тонко-хитер, необычайно
вкрадчив и умел неотразимо нравиться в тех случаях, когда
терроризировать было нельзя. Образование его было очень за­
пущено, но у него была хорошая память и кое-что он читал.
Государям очень легко скрыть свое невежество: они сами
дают направление разговору. Бирон до страсти любил лоша­
дей, проводил целые дни в своем манеже, и когда разговор
какого-либо иностранного дипломата или высокопоставлен­
ного лица затрагивал неведомые ему области, он менял раз­
говор и говорил о лошадях.
Один из немецких дипломатов, граф Оштейн, с которым
Бирон обошелся грубо, не мог выносить герцога и говорил о
нем: «Когда Бирон говорит о лошадях, он говорит по-челове­
чески, но когда ему приходится говорить с людьми, он гово­
рит по-лошадиному».
Бирон был так же жаден, как и жесток. У него была
страсть к роскоши. Располагая бесконтрольно русской каз­
ной, можно было удовлетворить какие угодно вкусы. Каза­
лось, ему было и этого мало. С небывалой жестокостью и
врожденным презрением к человеческой личности он прибе­
гал, для удовлетворения своей жадности, к зверским мерам.
Он буквально грабил. Его доверенный, еврей Липпманн, ко­
торого Бирон сделал придворным банкиром, открыто прода­
вал должности, места и монаршие милости в пользу фаворита
99
и занимался ростовщичеством на повинных началах с герцо­
гом курляндским. Госпожа Бирон тратила бешеные деньги на
туалеты. У нее было на два миллиона бриллиантов; платья ее
были оценены в четыреста тысяч рублей; когда муж ее сде­
лался регентом, она заказала себе туалет, зашитый жемчуга­
ми, стоивший сто тысяч рублей. Зато прислуга в доме полу­
чала гроши и голодала. «Слуги не люди», — говаривал внук
конюха.
Трудно себе представить наглость, с которой Бирон обра­
щался с русскими придворными и своими курляндскими под­
данными. В одну из его поездок в Митаву, по дороге между
Петербургом и Нарвой, мосты оказались не в полной исправ­
ности. Вернувшись в Петербург, он накинулся на сенаторов,
явившихся в полном составе его приветствовать, с площадной
бранью и объявил, что если еще когда-нибудь найдет мосты
в таком виде, он прикажет их починить и умостить сенатор­
скими телами, вместо досок... Сенаторы почтительно покло­
нились и молча покорно вышли. Люди самые высокопостав­
ленные и родовитые, князья Барятинский, Шаховской,
Никита Трубецкой, целовали руку Бирона.
Московский генерал-губернатор следующим образом за­
канчивал свои письма к Бирону:
«С глубоким уважением, осмеливаюсь поцеловать руки Ва­
шего Высочества, имею честь быть Вашего Высочества вер­
ный раб.
Тайный Советник кн. Борис Юсупов».
Иностранцы, нуждавшиеся в поддержке Российского
двора, тоже не брезговали лестью по отношению к фавориту.
Второй прусский король, Soldaten-Konig1 отец Фридриха II
написал Бирону 24 мая 1733 г. личное письмо, которое начи­
налось так:
«Hochwohlgebomer, besonders lieber Herr, Ober-Cammerherr
Grat von Biron»2 и заканчивалось:
«Mit ganz besonderer Estime und Consideration sey des Herr
Ober Cammerherm sehr wohl affectionirter Freund.
Friedrich-Wilhelm»3.
У Бирона, как я уже говорил, было два брата. Старший,
Карл, в царствование Петра I поступил на русскую службу
простым рядовым, дослужился до офицерского чина и был
взят в плен шведами. Из Швеции он попал в польскую
армию. Потом по протекции герцогини курляндской был
1Король-солдат.
2 Высокорожденный, особочтимый господин обер-камергер, граф фон-
Бирон.
3 С особенным уважением и расположением господина обер-камергера лю­
безнейший друг Фридр. Вильг.

100
вновь принят на русскую службу в чине полковника. По вос­
шествии Анны Иоанновны на русский престол он стал дви­
гаться быстро. Когда Иоганн Эрнст сделался регентом, Карл
был генерал-аншефом и главнокомандующим в Москве. Он
был много порядочнее своего брата, которого не любил; иног­
да под пьяную руку ему случалось говорить о фаворите вещи,
за которые всякий другой попал бы в Сибирь. Карл был пре­
красный военный, отличался редкой храбростью, но был со­
всем необразован и очень груб.
Он так много раз попадал в драку, что весь был покрыт и
изуродован шрамами. Когда брат Карла был арестован в Пе­
тербурге, курьер был послан в Москву, чтобы арестовать и
его. В этот день он давал большой обед, и гости начали бы­
стро уже съезжаться. Его арестовали и отправили в Сибирь.
Императрица Елизавета вернула его и разрешила ему жить в
одном из его курляндских поместий. Он там вскоре умер.
Женат он никогда не был.
Младший из трех братьев Бирона, Густав, никогда не по­
ходил на двух старших. Он не был ни жесток, ни злобен, как
Иоганн Эрнст, ни груб, как брат Карл, очень мягкий и обхо­
дительный, он страстно любил женщин. Он начал свою служ­
бу в Саксонии и прибыл в Россию лишь по восшествии Анны
Иоанновны на престол. В России он был произведен в майо­
ры нового Измайловского полка. Его женили на княжне
Александре Меншиковой. Благодаря его несчастной страсти к
женщинам и постоянным изменам, брак этот был очень не­
счастлив. Густав Бирон овдовел в 1736 г. и, в конце царство­
вания Анны Иоанновны, уже в чине генерал-аншефа и гвар­
дии подполковника Измайловского полка, он женился
вторично на баронессе Менгден.
Арестованный одновременно с братом, 8 ноября 1740 г., он
был также сослан в Сибирь, откуда был возвращен императри­
цей Елизаветой Петровной. Он умер вскоре по возвращении.
Оба сына Бирона, Петр и Карл, были люди ничтожные,
дурно воспитанные и пьяницы. Проведя в ссылке около 20 лет,
они последовали за отцом в Курляндию, когда императрица
Екатерина II восстановила его (в 1763 г.) в достоинстве герцога
курляндского.
Чтобы вернее закрепить курляндский престол за сыном,
старый Бирон передал ему управление герцогством еще при
своей жизни (14 ноября 1769 г.), отказавшись в его пользу от
своих прав под предлогом усталости. Через три года, 28 нояб­
ря 1772 г., старик умер, и принц Петр принял титул герцога
курляндского.
После третьего раздела Польши Курляндия оказалась ок­
руженной русскими владениями, и ее существование как
автономного государства становилось немыслимым, особенно
под управлением Биронов, которых курляндцы ненавидели.
101
Немедленно после третьего раздела Польши Екатерина II
пригласила герцога приехать к ней в Петербург погостить на
масляной (это было в 1795 г.). Пока герцог ел блины и по
своей привычке ежедневно напивался шампанским, рижский
губернатор граф Пален получил приказ от императрицы — до­
вести до сведения курляндцев, чтобы они ходатайствовали о
присоединении Курляндии к России. Причем им было дано
понять, что присоединение состоится и помимо них. Очень
ловко и вовремя были розданы нескольким влиятельным
лицам пенсии, чины, ордена, и в одно прекрасное утро, в то
время как герцог Петр Бирон ежился еще в постели, после
веселой попойки и позднего ужина, происходивших накану­
не, ему сообщили, что к императрице прибыла депутация кур­
ляндских дворян с ходатайством о присоединении Курляндии
к России. Герцогу было внушено, что раздражение и проти­
водействие не приведут ни к чему и могут ему повредить. Ему
оставалось только объявить свое отречение. При отречении
он заявил, что сохраняет за собой и своими потомками все
права внешнего почета, воздаваемого коронованным особам.
Заявление это вызвало, разумеется, всеобщий смех и не при­
вело ни к чему.
Петр Бирон был женат на принцессе Шарлоте Луизе
Вальдекской, которую он колотил. Она его покинула. Они
развелись, и герцог женился на княжне Юсуповой, дочери
«верного раба» старого Бирона. Так как он не сумел оставить
свою привычку драться, вторая жена покинула его тоже. Он
вторично развелся и женился в третий раз (6 ноября 1779 г.)
55 летним стариком на Медем, восемнадцатилетней девушке,
дочери камергера польского двора.
Женитьба на Медем облегчила положение Петра Бирона в
Курляндии. Курляндцы стали относиться к нему с меньшим
презрением, чем прежде. Они говорили не стесняясь: герцог
выскочка и дрянной человек, но герцогиня старой курлянд­
ской семьи.
От этого брака родились шесть человек детей: сын Петр и
дочь Шарлота, умершие в детстве, и еще четыре дочери:
1) Екатерина, вышедшая замуж за принца Луи де Роган;
она развелась и вышла за Василия Трубецкого, с которым
также развелась. В третий раз она была замужем за графом
Шуленбургом.
2) Мария — вышла за владетельного принца Гогенцол-
лерн-Гетингенского.
3) Иоганна, вышедшая замуж за неополитанца Паньятел-
ли-Бельмонте, герцога Ачерентского.
1Впоследствии убивший императора Павла I
2 Медем, брауншвейгцы по происхождению, впервые появились в Курлян­
дии в XVIII веке Конрад Медем был магистром ордена меченосцев с 1269 по
1272 г Он основал Митаву

102
4) Доротея — герцогиня де Талейран, более известная под
именем герцогини де Дино.
Петр Бирон, всегда понимавший свое шаткое положение
в Курляндии, употребил капиталы, оставленные отцом, на по­
купку земель в Германии; он приобрел, между прочим, вели­
колепное поместье Саган в Силезии. Оно перешло его стар­
шей дочери, а после ее смерти ее младшей сестре герцогине
де Талейран.
После своего вынужденного отречения Петр Бирон посе­
лился в Германии и умер там в 1800 г., 76 лет.
Второй сын Иоганна Эрнста Бирона, Карл, такой же пья­
ница, как и старший, получил от отца великолепное поместье
Вартенберг в Силезии, подаренное фавориту Анны Иоаннов­
ны императором Карлом VI. Карл Бирон женился на княжне
Понинской, дочери богатого польского магната, который,
сделавшись австрийским подданным, после первого раздела
Польши, купил себе в Вене диплом на титул князя священной
империи. Принц Карл Бирон умер в 1801 г., 73 лет, оставив
трех сыновей и трех дочерей. После отречения их дяди моло­
дые Бироны жили в Петербурге и некоторое время пользова­
лись почетом наравне с принцами крови: при их дворе были
камергеры. Но вскоре молодые люди были определены в гвар­
дейские полки и, после смерти их дяди и их отца, с ними
перестали стесняться. Принцессы были назначены фрейлина­
ми, а один из принцев получил при Александре I ключ ка­
мергера. Это его привело в бешенство. Один из камергеров
имел несчастную мысль подойти поздравить принца с монар­
шей милостью. Тот отвечал ему во всеуслышание: «Сударь,
можно быть дураком, но не следует быть дерзким!»1
Вскоре все Бироны покинули Россию и поселились в
Пруссии2.

1 Monsieur, il est permis d'etre bete, mais ll n’est pas permis d’etre insolent.
2 Нынешние князья Бирон происходят от младшего сына принца Карла
Бирона, Густава Калликста
ГЛАВА VII

Состояние России при Бироне

Внутреннее состояние России во время правления Бирона


было ужасно: и при дворе и в обеих столицах все дрожало при
его имени. Крестьянство было разорено. Шпионство разви­
лось до невероятных размеров — никто, ложась спать вече­
ром, не мог быть уверен, что спокойно проспит ночь.
Государственные доходы достигали тогда едва девяти с не­
большим миллионов рублей1. Под влиянием Бирона Анна
Иоанновна издала указ, учреждавший особый доимочный
приказ, которому предоставлялась полная свобода действий
при взимании недоимок. Наряду с этим было создано тайное
казначейство (куда поступали деньги из доимочного приказа),
находившееся в исключительном распоряжении императри­
цы, другими словами — Бирона. Был отдан приказ немедлен­
но собрать все недоимки. В деревнях была объявлена круговая
порука; богатые отвечали за неимущих. Помещики должны
были отвечать за своих крепостных; в селах, принадлежащих
государству, ответственными являлись голова и староста; в го­
родах — городовой магистрат и бургомистр, который в ту пору

1 «Любопытны данные из росписи государственных расходов за 1734 г.


Всего расходов на этот год показано около 8 миллионов руб., распределяющих­
ся по отдельным статьям следующим образом: почти весь бюджет расходов по­
глощался армией и флотом; на армию шло 5 278 ОООруб., на флот — 1 200 ОООр.,
а всего 6 478 ООО р. Остаток — 1 285 ООО р. распределялся на все прочие госу­
дарственные потребности, в числе которых самое скромное место занимало на­
родное просвещение. На две академии — наук и морскую — отпускалось вмес­
те 47 ОООр., а на жалованье учителям средних школ вместе с геодезистами всего
4500 р.! На содержание двора шло 260 000 р.; на придворные конюшенное ве­
домство — 100 000 руб.; на жалованье высшим государств, сановн. 96 000 руб.;
на коллегию иностр. дел — 102 000 р.; на строения — 256 000. На пенсии род­
ственникам покойного супруга императрицы, на прожитие ее племянницы —
61 000 р. На областное управление — 51 000 р.; на центральное — 180 000 руб.
Недоимки нарастали страшно. В 1732 г., напр., их было 15 500 000 руб. —
сумма, равняющая почти двухгодичному государственному доходу. Состояние
разных отраслей управления было самое отчаянное. Полуторатысячная армия,
регулярная часть которой, по отзывам иностранцев, была хорошо дисципли­
нирована, терпела большой урон в людях вследствие дурного продовольствия.
Голод и плохая обмундировка губили русские войска больше, чем неприятель­
ское оружие. Из 60 военных кораблей 25 были совершенно негодны для пла­
вания. 200 галер стояли вытащенными на берег без всякого употребления. Чи­
новники, не получая жалованья, жили посулами и взятками».

104
стоял во главе магистрата. Был ответственен также и воевода
за подведомственный ему город и уезд. Посылался взвод сол­
дат под начальством офицера в город или деревню, и произ­
водилась экзекуция. Экзекуция состояла в том, что у зажиточ­
ных обывателей забирали все вещи, мебель, весь домашний
скарб, выводили лошадей, скот и все продавали с молотка, по
баснословно низкой цене. Если вырученная сумма не покры­
вала сумму причитающихся с города недоимок — собственни­
ков проданного с молотка имущества арестовывали, заковы­
вали в кандалы, сажали в тюрьму и оттуда выводили
ежедневно на площадь перед судом, на правеж; несчастных
выгоняли с босыми, обнаженными до колен ногами, даже
зимой по глубокому снегу, в лютый мороз, — и били бато-
жьем по икрам до крови. Дворян-помещиков также заковы­
вали в кандалы, сажали в тюрьму на хлеб и на воду и держали
там, пока следуемая сумма не была внесена. Если сбор недо­
имок был затруднителен, несмотря и на эти варварские меры,
тогда из Петербурга командировался гвардейский офицер,
уполномоченный сечь, пороть кнутом, сажать в тюрьмы и в
кандалы всех в уезде, начиная с воеводы. Дело разрешалось
обыкновенно уплатой офицеру громадных взяток, особенно
если это был немец1; немцы оказывались в этих случаях са­
мыми жадными. Тысячи крестьян, после жесточайших нака­
заний, отсылались в Сибирь, где население значительно при­
было со времени этой эпохи. Такие командировки считались
среди гвардейских офицеров весьма доходными, и Липпманн,
придворный банкир, торговал ими: продавалось право ехать
взимать недоимки в том или ином уезде.
Повальное бегство крепостных было делом в России обыч­
ным. Даже в самое мягкое царствование — царствование
Петра II2 — мы видим, что помещики уездов Пермского,
Симбирского, Алатырского, Саранского, Арзамасского и дру­
1Генерал-майор Альбрехт, один из клевретов Бирона, приказав однажды
дать триста розог одному унтер-офицеру, дворянину, заметил: «Если бы он был
немец, я бы ему приказал дать только сто — а русская спина все выдержит».
2 Современник Манштейн пишет в своих мемуарах: Русские старо-бояр­
ской партии нашли в Петре II государя себе по сердцу, он покинул Петербург
и вернул их в Москву. Вся Россия называет еще до сих пор это царствование
счастливейшей эпохой текущего столетия. Мир был полный, по отношению во
всем соседям. Никого не принуждали служить, все могли спокойно наслаж­
даться своими благами и даже приумножать их. За исключением немногих вы­
сокопоставленных лиц, завидовавших Долгоруковым, вся нация была доволь­
на. Все лица были радостны. Казна приумножалась. Москва вновь украшалась и
оправлялась от запустения, в которое была приведена в царствование Петра I.
Только армия и флот были забыты и пришли бы в полное расстройство, если
бы это царствование продлилось еще несколько лет. Манштейн, живший в сто­
лице, видел вещи в более благоприятном свете, чем они были на самом деле;
он не видел страданий крепостных по деревням. Тем не менее царствование
Петра II было, несомненно, самым кротким и благоприятным за все время
XVII столетия, за исключением разве только царствования императрицы Ека­
терины II

105
гих — приносят коллективную жалобу на имя государя в том,
что в поместьях, принадлежавших незадолго перед тем Мен-
шикову, в Самарском уезде и поместьях Нарышкиных в Пен­
зенском уезде живут тысячи беглых и что беглые эти, говори­
лось в жалобе, бродят шайками, вооруженные ружьями и
разбойничают; жгут деревни, убивают и истязают жителей.
Можно себе представить, до чего увеличилось количество бег­
лых в бироновское время. При первом известии о прибытии
в село отряда солдат для экзекуции все зажиточные обыватели
бросались в соседние леса, уводя с собой по возможности ло­
шадей, скот и унося все, что только успевали захватить. Иног­
да все село бежало и не возвращалось более. После биронов­
щины в одном только Переяславском (Залесском) уезде было
шестьдесят восемь деревень, совершенно брошенных, населе­
ние которых исчезло! Поля были заброшены, голод вспыхивал
повсеместно. Разбой развился необычайно. Между Петербур­
гом и Москвой для безопасности путешественников приходи­
лось держать военные кордоны. В Петербурге патрули ходили
по улицам всю ночь. В 1734 году одна разбойничья шайка по­
слала письмо московскому генерал-губернатору графу Семену
Салтыкову с требованием заплатить известную сумму денег
под угрозой грабежей, пожаров и убийств. В 1739 году в Мос­
кве отрубили голову одному атаману, и его голова была вы­
ставлена на столбе. Разбойник этот принадлежал к очень хо­
рошей татарской семье, его звали Лихутьев. Тогдашний
московский генерал-губернатор князь Юсупов, происходив­
ший также из татар, сам большой взяточник, лично допраши­
вал его. «Разница между мной и тобой небольшая, — сказал
Лихутьев, — я разбойничаю по большим дорогам, а ты — на
службе Е. И. В.!»
В Малороссии среди разбойников появился самозванец. В
1738 году некто Миницкий, поденный рабочий в казачьей
станице близ Переяславля, назвал себя царевичем Алексеем и
стал во главе разбойничьей шайки. Были посланы войска,
Миницкий был схвачен и посажен на кол1.
В пограничных с Литвой областях народ (особенно рас­
кольники) бежал за границу массами. В течение десяти лет
около двухсот пятидесяти тысяч бежало в Польшу и Литву.
Когда русские войска, после взятия Данцига и возведения на
польский престол Августа III, курфюрста Саксонского, шли
обратно в Россию, они получили приказ хватать всех эми-
грантов, на которых набредут по пути, и силою возвращать их
на родину. Тысячи несчастных были возвращены и сосланы
в Сибирь. В 1735 году раскольники, поселившиеся на реке
1В последние годы царствования Петра I появились два самозванца, назы­
вавшие себя именем несчастного царевича Алексея. В Почепе солдат Алек­
сандр Селимов и в Астрахани мужик-сибиряк Евстахий Артемьев. Оба были
казнены.

106
Ветке, были возвращены в Россию русскими войсками, кото­
рые по этому случаю были введены в Литву. Польский Сейм
был возмущен и протестовал против такого нарушения прав.
Но магнаты, купленные денежными субсидиями и орденами,
предложенными русским правительством, сумели потушить
этот международный инцидент. Эмиграция не уменьшалась,
и при восшествии на престол императрицы Елизаветы была
обнародована амнистия эмигрировавшим, обещавшая не во­
дворять их вновь во владение их помещиков и разрешавшая
им поселиться в южнорусских степях, в качестве казенных
крестьян. Большая часть эмигрантов воспользовалась этой
амнистией и возвратилась в Россию.
Все миллионы, выколоченные и вырванные пытками у на­
рода, поглощались тайным казначейством и поступали в руки
Бирона. Государственное казначейство было пусто, а страна
совершенно разорена. В последние годы царствования Анны
Иоанновны не знали, откуда добыть деньги для покрытия не­
бывалых еще затрат двора. Для содержания армии пришлось
ввести новые налоги. Императрица, ослепленная страстью к
своему фавориту и видевшая только лиц, которых Бирон к
ней допускал, ничего не знала об ужасном состоянии импе­
рии: в Бироне она видела мудрого советника и надежную
опору российского престола.
Чтобы удержать в своих руках безграничную власть, Бирон
создал целую сеть шпионства. У него были агенты везде; не
было в России человека, над которым не висела бы опасность
гнева Бирона. В самых отдаленных местностях России доста­
точно было одного слова неодобрения правительству, чтобы
быть арестованным и отданным на пытку или, что было всего
ужаснее, быть посланным в Петербург, в тайную канцелярию.
Чтобы обирать богатых людей, купцов особенно, прибегали к
следующим мерам. Подкупали агентов, мужчин и женщин, и
арестовывали их под предлогом того, что они будто бы хулили
императрицу или Бирона. Арестованные шли под конвоем по
улицам и указывали на мимо проходивших людей или на вла­
дельцев домов, мимо которых лежал путь, как на своих сооб­
щников. Мнимых соучастников несуществовавшего преступ­
ления арестовывали и принуждали откупаться более или
менее крупной суммой, смотря по достатку. В случае непла­
тежа их пытали. Народ прозвал таких лжеобвинителей — язы­
ками. Заслышав крик, что ведут языка, — все бежали сломя
голову и спешили укрыться; двери всех домов и всех лавок
запирались наглухо и улицы пустели. Горе было хозяину, если
за званым обедом, даже в тесном семейном кругу, не было
возглашено тоста за всемилостивейшую государыню. Донос­
чики были везде. Однажды какой-то майор, шедший со своим
батальоном, остановился заночевать у помещика-хохла, вла­
девшего чудесным скотом. Он попросил хозяина подарить ему
107
быка и двух коров. Помещик отказал. Майор в отместку на­
писал на него донос: «У помещика, де, в зале стоит печь, на
коей имеется изображение двуглавого орла; двуглавый орел
есть герб государственный, следовательно, принадлежащий
всемилостивейшей государыне императрице Анне Иоанновне;
изобразить сей герб на печи означает желание его сжечь; в
сем нельзя не усмотреть злого и умышленного оскорбления
Ее Императорского Величества, всемилостивейшей государы­
ни». Доносу был дан ход, и помещику пришлось заплатить бе­
шеные деньги местным властям, чтобы избежать застенка.
Это ему стоило раз в пятьдесят дороже быка и коров, в кото­
рых он отказал майору.
В ту пору жил в Риге один ученый врач, грек, Михаил
Шенда фон дер Бех, известный в ученом мире своими труда­
ми, изданными под псевдонимом Кристодемуса, бывший врач
молдавского господаря князя Маврокордато и австрийского
императора Карла VI. У Шенды была великолепная коллек­
ция старых монет и медалей. Бирону, бывшему тогда еще ка­
мергером герцогини курляндской, захотелось приобрести луч­
шие экземпляры этой коллекции. Шенда отказался их
продать. Когда Анна Иоанновна взошла на русский престол,
Бирон возобновил переговоры. Получив вторичный отказ, он
силой завладел коллекцией; Шенда был схвачен, сослан в Си­
бирь под вымышленным именем и держался в строжайшем
одиночном заключении. После падения Бирона несчастного
хотели вернуть, но разыскать его оказалось невозможным.
Трагический случай помог Шенде получить свободу.
Начальник тюрьмы, в которой он был заключен, избил
его однажды, Шенда схватил нож, стал наносить тому удары
в лицо и отрезал нос. Начался суд; у подсудимого спросили
имя — он назвал себя. Поднялся переполох — это имя за­
ключенного, которого по распоряжению из Петербурга давно
напрасно разыскивали! Послали донесение в Петербург и
получили в ответ приказ немедленно дать Шенде свободу.
Это было уже в царствование Елизаветы Петровны.
Бирон в минуты веселости любил пошутить. Шутки его
были тяжеловесные, жестокие и доставляли мало удовольст­
вия тем, над которыми он шутил. Благодаря перлюстрации
писем, он узнал однажды что курляндец, барон Сакен, выра­
жал в письме к одному из своих друзей удивление тому, что
герцог позволяет себе без суда ссылать в Сибирь курляндских
дворян. Бирон был в духе и вздумал пошутить. Сакена арес­
товали и объявили ему, что он ссылается в Сибирь. Его по­
садили в закрытую кибитку, завязали глаза и повезли. Ехали
в течение трех недель. Сакену все время держали глаза завя­
занными. Наконец, как-то под утро, после короткого забытья,
Сакен, проснувшись, почувствовал, что кибитка стала. Он по­
звал. Никого. Позвал еще. Ответа нет. Он снял повязку: ни
108
конвоя, ни кучера, ни лошадей. Он огляделся и увидел, что
кибитка стоит в двух шагах от его дома. В доме он нашел
письмо, написанное секретарем герцога. В письме ему разъ­
яснялось, что если он еще раз позволит себе выразить удив­
ление по поводу ссылки курляндцев в Сибирь без суда — он
туда немедленно будет отправлен. Баронесса Сакен была так
испугана и взволнована арестом и ссылкой мужа, что заболе­
ла, не могла оправиться и вскоре умерла. Такова была развяз­
ка милой Бироновской шутки. Когда праздновали мир с Тур­
цией в феврале 1740 г., после фейерверков было приказано
пустить несколько ракет в толпу, пришедшую полюбоваться
зрелищем. Толпа обезумела от ужаса. Несколько человек
были сильно обожжены и, по слухам, некоторые умерли.
Трудно себе представить пренебрежение, с которым немцы
относились к русским в царствование Анны Иоанновны.
Даже Анна Леопольдовна, кроткая и мягкая по природе, но
дурно воспитанная и бестактная, не скрывала своего презре­
ния к нации, над которой ее потомкам предстояло, по-види­
мому, царствовать. Войдя раз в приемный зал и не нашед там
дежурного камергера, графа Федора Андреевича Апраксина,
который опоздал, Анна Леопольдовна в сердцах воскликнула:
«Ах, эти русские свиньи!», нисколько не стесняясь присутст­
вовавшими. Такие инциденты не могли, конечно, не увели­
чивать числа приверженцев цесаревны Елизаветы Петровны,
русской по своим чувствам и привязанностям. Многим окле­
ветанным и обвиненным удавалось откупиться — всегда бас­
нословной ценой; но не для всех это было возможно: иногда
из-за неимения достаточных средств, иногда благодаря лич­
ной вражде к обвиненному влиятельных лиц администрации.
Участь терпевших наказания была ужасна — особенно тех,
кто позволил себе говорить о всесильном влиянии фаворита
на императрицу. Иным отрезывали языки, вырывали ноздри
и ссылали в Сибирь. Других зашивали в мешок с камнями и
топили; закапывали по плечи в землю и оставляли так уми­
рать: многие жили три, четыре дня, мучась невообразимо,
крича и умоляя о глотке воды, которой им не давали. В дождь
несчастные поднимали головы, раскрывали рты и ловили от­
дельные капли.
Волынский, кабинет-министр, писал своему другу, князю
Григорию Урусову: «Нам, русским, хлеба не надо: мы едим
друга друга и сыты этим».
В деспотическом царствовании подлость и низость разви­
ваются необычайно. Мы видели это в царствование Николая;
наши отцы — в царствование Павла. Тирания эпохи Анны
Иоанновны превзошла деспотизм и Павла и Николая. Она
была тем ощутительнее и невыносимее, что давила одинаково
на все классы без исключения, на людей просвещенных и на
темного мужика. Тогда как тирания Павла и Николая давила
109
исключительно на верхние слои, на людей образованных; чем
просвещеннее был человек, тем озлобленнее и неистовее
было преследование. В царствование Анны Иоанновны, время
ужасов и зверства, не было недостатка в. льстецах и низкопо­
клонстве. В 1736 году, в шестую годовщину ее коронования,
регент придворной капеллы, неаполитанец Франческо Арайя
исполнил перед императрицей кантату под заглавием «Состя­
зание Любви и Усердия». В кантате этой были куплеты, со­
держание коих было следующее: «Между государем и его под­
данными должны процветать любовь и усердие. Можно ли
найти более усердия, чем у Тебя, Августейшая Государыня, и
любовь более пылкую, чем любовь Твоих подданных? Сколь­
ко благих деяний совершено Божественной Анной по восше­
ствии ее на престол! Благодаря ей, германцы, галлы, британцы
и бельгийцы спокойно благоденствуют!.. Радость и Величие
Твоих подданных делают решение затруднительным: могут ли
они сравниться с пылкой любовию, которую питает к Тебе
непобедимый народ? Как! И ничего более? Но слишком за­
труднительно перечислить славные деяния Великой Императ­
рицы — так же, как нет возможности счесть звезды на небе...
Моя смелость потерпела аварию среди океана Ее добродетели!
Солнце не нуждается в похвалах: Божественная Анна —
также!..»
Придворные, присутствовавшие при представлении, вос­
хищались до слез и говорили: «Как он хорошо понял импе­
ратрицу, как верно очертил ее характер и царствование!»
Духовенство, униженное и придавленное, пресмыкалось у ног
правительства. Митрополиты, запуганные ссылками, льстили
императрице и Бирону и говорили проповеди, дышавшие
самым недостойным низкопоклонством. Особенно изощрялся
в лести Амвросий Юшкевич. Впоследствии, в царствование
Елизаветы Петровны, он с кафедры придворной церкви гро­
мил немцев, которых в царствование Анны Иоанновны ста­
вил так высоко1.
В день торжественного празднования мира с турками, 14 февр.
1740 г., один из кабинет-министров, князь Черкасский, в
присутствии двора и дипломатического корпуса обратился к
императрице с речью от имени всей России. В этой речи го­
ворилось о вечном Боге, источнике всех благ, которого под-
данные от глубины сердец не знают как восхвалить и возбла­
1 Полное невежество русского духовенства этой эпохи принуждало прави­
тельство выбирать митрополитов из малороссов и даже между польскими под­
данными — православными. Амвросий Юшкевич был иеромонахом в право­
славном монастыре Св. Духа, в Вильне. Он был призван в Россию в 1734 г. и
назначен архимандритом Симоновского монастыря в Москве. Через полтора
года он был уже митрополитом Вологодским и Белоозерским и членом Синода.
Хитрый и двуличный, он льстил Бирону, затем регентше и сумел войти в ми­
лость и при Елизавете Петровне. Он был тогда архиепископом Новгородским
и Петербургским. Умер в 1745 году.

110
годарить за великие добродетели, которыми Он наградил ве­
ликую государыню. Всевышнему возносились молитвы, чтобы
Он сохранил драгоценную жизнь императрицы на многие и
многие лета. «Дабы мы могли, ступая по следам великой го­
сударыни, хранить заповеди Господни».
Храня «заповеди Господни», людей ссылали в Сибирь, от­
резали им языки, вырывали ноздри, топили в мешках и зака­
пывали живых... В то время, как вся Россия стонала в этих
ужасных муках, придворные думали только о том, как бы на­
бить себе карманы и блеснуть роскошью, которая стала обя­
занностью при дворе. Чтобы достигнуть ее, им приходилось
обивать пороги в передней всемогущего герцога курляндско­
го, выпрашивая подачки из опустевшей русской казны, выма­
ливая права на взяточничество под видом какого-либо слу­
жебного положения.
Роскошь двора была особенно возмутительна наряду с все­
общими бедствиями и нищетой1. Современник, Манштейн,
утверждает, что «придворный, который определял в год толь­
ко по две или по три тысячи на свой гардероб, т. е. десять
или пятнадцать тысяч франков, не мог похвастать щегольст­
вом», — пишет Манштейн. Торговцу мод довольно было про­
жить в Петербурге два года, чтобы составить себе состояние,
хотя бы сначала весь его товар был взят в кредит2. Когда кон­
фисковали имущество Волынского, в его гардеробе было най­
дено двадцать пять французских камзолов и двадцать семь
жилетов парчовых, шелковых, бархатных, вышитых серебром
и золотом с бриллиантовыми застежками на иных.
1«Роскошь двора Анны Иоанновны, — говорит проф. Д. А. Корсаков, —
поражала своим великолепием даже привычный глаз придворных винздорско-
го и версальского дворов. Жена английского резидента леди Рандо приходит в
восторг от великолепия придворных праздников в Петербурге, переносивших
ее своей волшебной обстановкой в страну фей и напоминавших ей шекспи­
ровский «Сон в летнюю ночь». Этими праздниками восхищался и избалован­
ный маркиз двора Людовика XV, его посол в России, де ла Шетарди. Балы,
маскарады, куртажи, рауты, итальянская опера, парадные обеды, торжествен­
ные приемы послов, военные парады, свадьбы «высоких персон», фейерверки —
пестрым калейдоскопом сменяли один другой и поглощали золотой дождь чер­
вонцев, щедрой рукой падавший на них из казначейства. Достаточно бегло
просмотреть наивные отметки «камер-фурерских» и «церемониальных» «жур­
налов придворной конторы на знатные при дворе Е. И. В. оказии» — за десять
лет царствования Анны Иоанновны, чтобы убедиться, как часто повторялись
подобные «оказии». Почти сплошной праздник шел целый год у императри­
цы!»
2 Роскошь придворных Анны Иоанновны не отличалась, однако, изящест­
вом, уживаясь с порядочной грязью и неряшеством. «Часто при богатейшем
кафтане, — говорит современник-очевидец Манштейн, — парик бывал прегад­
ко вычесан, или, если туалет был безукоризнен, то экипаж был из рук вон плох:
господин в богатом костюме ехал в дрянной карете, которую тащили одры. Тот
же вкус господствовал в убранстве и чистоте русских домов: с одной стороны
обилие золота и серебра, с другой страшная нечистоплотность. Женские наря­
ды соответствовали мужским: на один изящный туалет встречаешь здесь десять
безобразно одетых женщин». (Записки Манштейна, стр. 181—182)

111
Разумеется, дворяне, привыкшие к грубому обращению со
стороны правительства, находившиеся сами в рабской зави­
симости, обращались еще грубее со своими рабами-крепост-
ными.
Генерал-аншеф Леонтьев, троюродный брат Петра I, в слу­
чаях, когда бывал недоволен обедом, призывал к себе своих
двух поваров. Один был француз, другой русский. Француз
отделывался резким выговором, русский же, крепостной, про­
ходил через настоящую пытку. Его секли в присутствии гене­
рала и затем заставляли съесть кусок хлеба, густо покрытый
солью и перцем, большую селедку без хлеба и выпить два ста­
кана водки; после чего его запирали на сутки без воды. Ино­
странцам, присутствовавшим при этих варварствах, Леонтьев
говорил: «С французом я так поступать не могу — он мне вса­
дит пулю в лоб. С русским же иначе нельзя — это единствен­
ный способ держать их в руках. Мой отец меня этому учил и
был более чем прав». Его отец был истинно русский барин,
двоюродный брат царицы Натальи Кирилловны Нарышки­
ной.
Иностранцы, воспитанные в совершенно иных нравах,
приехав в Россию, становились такими же варварами. Миних
был невероятно жесток к солдатам и к подчиненным ему
офицерам. Принц Людвиг Гессен-Гамбургский сек в своем
присутствии крепостных лакеев своей жены. Но наиболее
жестокий из всех был граф Оттон-Густав Дуглас, бывший
шведский офицер, генерал-аншеф и губернатор в Эстляндии.
Это был настоящий зверь. Он сек людей в своем присутствии
и изодранные спины приказывал посыпать порохом и зажи­
гать... Стоны и крики заставляли его хохотать от удовольст­
вия. Он называл это «жечь фейерверки на спинах». В 1740
году он был выслан из России вследствие каких-то неосто­
рожных выражений в своих письмах, адресованных шведским
друзьям.
Если люди высокопоставленные, жившие при дворе среди
лиц дипломатического корпуса и просвещенных иностранцев,
позволяли себе такие варварства, что должны были проделы­
вать в глухих углах грубые и необразованные офицеры и тем­
ные маленькие помещики, опустившиеся в своей полуживот-
ной жизни? В большинстве случаев наши прадеды и деды
думали, что все грехи, все жестокости и подлости можно с
лихвой замолить постами, пудовыми свечами у образов и не­
угасимыми лампадами.
Страдания, перенесенные русским народом — не поддают­
ся описанию: на человеческом языке нет подходящих слов,
соответствующих выражений, чтобы передать весь их ужас,
все их разнообразие...
В течение десяти лет царствования Анны Иоанновны пра­
вительством была принята всего одна мера, заслуживающая
112
одобрения: — заботами фельдмаршала Миниха были созданы
кадетские корпуса. В те времена это была истинная услуга ци­
вилизации.
При Бироне несколько немецких фамилий играли боль­
шую роль при дворе. Кроме Левенвольде, Бирон оказывал по­
кровительство еще Менгденам, Кейзерлингам, Корфам, Ливе-
нам и Бевернам.
Менгдены были уроженцами Вестфалии. Ветка их, остав­
шаяся в Германии, получила от императора Карла VI, в 1723 г.,
титул баронов священной империи. Иоганн-Остгоф Менгден
поселился в Ливонии, где он был магистром ордена меченос­
цев от 1451—1475 гг. Его племянник, Энгельбрехт, также
переселился в Ливонию и купил там (1490 г.) поместье Аль-
тенвога. Он родоначальник Менгденов в Прибалтийском
крае. Вдова одного из них, Эрнста Менгдена, попала в плен
и была привезена в Россию во время войны царя Алексея Ми­
хайловича с Польшей. В России она вышла замуж за думного
дворянина Ивана Ивановича Баклановского. Она приняла
православие и была названа Марией Васильевной. Ее стар­
ший сын, Менгден, также принял православие и был впос­
ледствии, стольником при русском дворе. Этот Алексей Арис-
тович Менгден стал родоначальником ярославских и тульских
Менгденов.
Оттону Менгдену, ливонскому ландрату и полковнику
шведской службы, королева Христиана даровала в 1653 г.
титул барона Менгден — фон-Альтенвога. Два его внука, бра­
тья, Магнус-Густав, ландмаршал, и Иоганн-Альбрехт, ландрат
в Ливонии, были тесно связаны дружбой с семьей Левенволь­
де. Сыновья их были низкопоклонными прислужниками Би­
рона, особенно второй сын Иоганна Альбрехта, барон Карл-
Людвиг. Чтобы создать более прочную сеть интриг, он
выписал в Петербург своих четырех кузин, дочерей барона
Магнуса-Густава: Доротею, впоследствии графиню Миних,
Юлию, Якобину, которая должна была выйти за Густава Би­
рона (брак расстроился, благодаря падению семьи Бирона), и
Аврору — впоследствии графиню Лесток. Все четыре были
ловкие интриганки, особенно Юлия, сумевшая втереться в
доверие к Анне Леопольдовне и имевшая на молодую прин­
цессу огромное влияние. Барон Карл-Людвиг, также большой
интриган, был тридцати четырех лет президентом коммерц-
коллегии, тайным советником и имел орден Александра Не­
вского. Но в следующем году при восшествии Елизаветы Пет­
ровны он был сослан в Сибирь, где умер после
восемнадцатилетней ссылки. Племянник его, Эрнст-Бухгардт,
губернатор Лифляндии, купил в Вене в 1779 г. титул графа.
От него произошли нынешние графы Менгдены.
Кейзерлинги также вестфальские выходцы. Германн-Карл
Кейзерлинг (род. 1696 г.) был уже в Митаве приближенным
113
Бирона. Он был принят на русскую службу и назначен в 1733 г.
посланником в Варшаву; он был хитер, умен и вкрадчив и об­
ладал исключительными дипломатическими способностями.
Когда Бирон был избран герцогом курляндским, ввиду лен­
ной зависимости Курляндии от Польши было необходимо по­
лучить согласие Польского сейма. Кейзерлинг взял дело на
себя. Нескольким магнатам были предложены крупные пен­
сии и розданы русские ордена. Король Август III получил от
русского правительства взаймы, на три года, сто тысяч чер­
вонцев. Дело удалось, и Кейзерлинг в награду получил тайно­
го советника. После падения Бирона Миних поручил Кейзер-
лингу выхлопотать для него и фельдмаршала Ласси дипломы
на графское достоинство Священной Империи. Оба, Миних
и Ласси, были уже русскими графами. Кейзерлинг легко ула­
дил дело, не забыв и себя, и выхлопотал графский диплом и
для себя самого. Но регентша Анна Леопольдовна недоволь­
ная медлительностью, с которой дипломат улаживал выборы
брата ее мужа принца Людвига-Эрнста Брауншвейгского на
курляндский престол, отказалась признать за Кейзерлингом
графское достоинство. Кейзерлинг очень хорошо понимал,
что Анна Леопольдовна и ее супруг, недалекие, легкомыслен­
ные, разжигавшие, не сознавая того, ненависть русских к не­
мцам, — были совершенно неспособны долго удерживать за
собой русский престол. Он выжидал и оставался бездеятель­
ным. Последовавшие события доказали верность его расчетов.
С восшествием на престол Елизаветы положение его и влия­
ние на дело быстро упрочилось. Бывший советник и льстивый
придворный Бирона сумел стать верным слугой и любимцем
русских людей, окружавших Елизавету Петровну. Отношения
русского и венского дворов были очень натянуты со времени
низложения маленького императора Ивана Антоновича, дво­
юродного племянника Марии-Терезии. Чтобы улучшить их,
Кейзерлингу пришла счастливая мысль вмешать русский двор
в дело о возведении на австрийский престол герцога Франца
Лотарингского, супруга Марии-Терезии. По своему совету и
настоянию Кейзерлинг был командирован в Франкфурт-на-
Майне, где заседал выборный сейм, и энергично содействовал
избранию императора Франца I. Взамен им были получены
графские дипломы для Алексея Разумовского, морганатичес­
кого супруга императрицы, придворного врача и любимца ее
Лестока и вице-канцлера Михаила Воронцова. Но что было
еще гораздо важнее для петербургского двора — он добился
признания Российского Императорского титула Императором
Священной Империи. За это он был произведен в действи­
тельные тайные советники и получил царскую благодарность,
переданную ему канцлером Бестужевым, за то, что он сумел
получить признание Императорского титула без нарочитого о
том ходатайства. Он был вскоре назначен послом в Берлин,
114
затем в Вену, вел переговоры о союзе двух дворов в семилет­
нюю войну; в 1764 г. он умер, будучи посланником в Варшаве.
Семья Корфов также родом из Вестфалии, где они были
известны уже в XIII веке. В 1692 г. Матвей Корф получил от
императора Леопольда I диплом на титул баронов Священной
Империи для всех членов семьи. В XV веке Николай Корф
переселился в Курляндию и получил в 1483 г. от магистра ор­
дена Меченосцев, Бернарда Борха, поместье Прекульн
(Preekuln), возведенное в майорат и находящееся и теперь во
владении семьи.
Барон Иоганн-Альберт Корф, приближенный Бирона,
вступил на русскую службу в звании камергера и был в тече­
ние нескольких лет президентом Академии Наук. В 1740 г. он
начал свою дипломатическую деятельность, к которой у него
было истинное призвание. В течение двадцати шести лет (за
вычетом двух, когда он временно был послан в Стокгольм) он
был послом в Копенгагене.
Положение очень важное в ту эпоху, когда Дания была
одной из первых второстепенных держав, и в высшей степени
щекотливое, ввиду того, что датские короли отняли все вла­
дения у голштинских герцогов, которых счастливый случай
возвел на российский престол. Чтобы удержаться так долго на
этом посту, нужно было обладать большим умом и тонкостью;
но ни в тонкости, ни в уме не было недостатка у барона Ио-
ганна-Альберта. Надо еще прибавить к этому всему, что в
1730 г. барон Корф сыграл довольно значительную роль в со­
бытиях, сопровождавших восшествие на престол Анны Иоан­
новны.
Он был тайно послан Бироном в январе 1730 г. в Москву,
немедленно после приезда в Митаву депутации от Верховного
Совета. Корфу было поручено переговорить с Рейнгольдом
Левенвольде и при содействии последнего подготовить вос­
становление самодержавия. Барон вошел в сношения с Голов­
киными и Ромодановскими, и миссия его, как известно,
увенчалась успехом. Это заслуживало благодарности со сторо­
ны императрицы, но Корфу был дан только камергерский
ключ. Барон Иоганн-Эрнст повредил себе стремлением завое­
вать личную благосклонность Анны Иоанновны. Он был
светский человек, очень элегантен и хорош собой. Ухажива­
ния его, однако, не привели ни к чему, несмотря на его тон­
кий и вкрадчивый ум и живой характер. Императрица была
всецело под чарами Бирона. Невежественный, невоспитан­
ный и грубый Бирон гораздо более подходил Анне Иоаннов­
не, женщине тоже грубой, примитивной и дурно воспитан­
ной, чем элегантный утонченный барон Корф. Ко всему
Корф был человек просвещенный, не скрывал своих атеисти­
ческих взглядов и должен был шокировать такую суеверную
ханжу, как Анна Иоанновна.
115
Бирон не преминул сыграть на этой струне, вооружая ее
против своего соперника. Чтобы загладить размолвку и войти
вновь в милость Бирона, Корф очень усердно содействовал
возведению фаворита на курляндский престол в 1737 г.
Корф умер в Копенгагене в 1766 году, семидесяти лет, ос­
тавив великолепную библиотеку в тридцать шесть тысяч
томов. Эта библиотека была куплена у него, за два года до
его смерти, за пятьдесят тысяч рублей императрицей Екате­
риной II, для цесаревича Павла Петровича; Корфу было
предоставлено при этом пожизненное право владеть всей его
библиотекой.
Два другие Корфа, братья, также вступили около этого
времени на русскую службу; они оставили по себе самые доб­
рые воспоминания. Барон Иоганн-Николай Корф (в России
Николай Андреевич) был женат на вдове Бодиско, затем, ов­
довев, женился на графине Екатерине Скавронской, двоюрод­
ной сестре императрицы Елизаветы. Этот брак открыл ему до­
рогу для широкой карьеры. Он был генерал-аншефом, был
пожалован Андреевской лентой и, в эпоху временного присо­
единения Восточной Пруссии к России, во время семилетней
войны, был генерал-губернатором Кенигсбергской провин­
ции, как тогда называли Восточную Пруссию. Николай Корф
был честнейший человек, безукоризненно порядочный и не­
подкупный; всегда ко всем внимательный, отзывчивый и
очень добрый, несмотря на свою крайнюю вспыльчивость и
вспышки гнева, которым он был подвержен, особенно когда
был навеселе; а это с ним случалось нередко. Он был большой
приятель Петра III, большого любителя выпить, и оказал рус­
скому дворянству большую услугу, за которую ему следовало
бы поставить памятник: по его настоянию и совету Петр III
решился освободить дворянство от телесных наказаний и обя­
зательной службы. Рассказывают, что Корф выиграл у импе­
ратора эти привилегии дворянству в партию биллиарда, но
факт этот не удостоверен. Указ был составлен государствен­
ным секретарем Волковым, которому Корф и несколько вель­
мож того времени щедро заплатили.
Корф умер в 1766 году, 56 лет, всеми уважаемый и люби­
мый.
Второй брат, барон Георг-Фромгольд, Григорий Иванович,
несмотря на то, что его брат был Андреевич, такой же поря­
дочный и добрый; служил в конной гвардии. Ему был пору­
чен надзор над семьей несчастного Иоанна Антоновича. Об­
легчить участь этой злополучной семьи было не в его власти,
но он был безукоризненно вежлив и человечески добр по от­
ношению к заключенным. Он умер в чине генерал-поручика,
майора конной гвардии в 1758 г., оставив трех сыновей.
Между немцами, вступившими на русскую службу при Би-
роне, было несколько Ливен. Семья Ливен очень древнего
116
происхождения и ведет свой род от одного из вождей тех ко­
ренных латышских племен, которые были порабощены рыца-
рями-меченосцами. Вождь этот по имени Каупо принял кре­
щение и получил дворянское достоинство под фамилией
Ливен в 1186 году. В 1653 году Ливены получили титул баро­
нов от королевы шведской Христины. Один из членов семьи
служил при Петре I в русской армии и был адъютантом при
Меншикове. Остальные Ливены вступили на русскую службу
только по восшествии на престол Анны Иоанновны. Самым
известным из них был барон Георг-Рейнгольд (Георгий Гри­
горьевич), который принимал большое участие в деле органи­
зации конногвардейского полка и ввел немало немцев в рус­
скую армию и особенно гвардию. Он был умен, хитер и очень
ловок, был очень предан Бирону и тесно связан дружбой с
семьей Левенвольде. Он сумел удержаться в милости и при
Елизавете Петровне, дослужился до чина генерал-аншефа и
подполковника конной гвардии и умер в 1763 году, 67 лет. Он
был плохой военный, лишенный всякого стратегического та­
ланта, но воображавший себя одним из лучших полководцев
Европы; нерешительный и робкий на поле сражения, он был
все-таки руководителем фельдмаршала Апраксина в семилет­
нюю войну, и на совести его лежит большая часть ответствен­
ности за ошибки и неудачи слабого фельдмаршала.
Карл Бреверн, член иностранной комиссии, был один из
самых умеренных и благоразумных немцев, находившихся на
русской службе. Его дед Иоганн Бреверн, родом из Силезии,
получил в 1694 году от шведского короля Карла XI дворян­
ское достоинство для своего единственного сына Германа.
Последний, человек очень достойный, прекрасный админи­
стратор, был вице-президентом гоф-герихта в Риге, после
присоединения Ливонии к России и вслед за тем, когда в Пе­
тербурге были созваны разнообразные административные
коллегии, в 1717 году, он был призван Петром I в Петербург
и назначен вице-президентом юстиц-коллегии. Он умер в
1722 году, пятидесяти девяти лет.
У Германа Бреверна было шесть сыновей. Четвертый сын,
наиболее известный, Карл, был порядочный человек, умный
и честный, Остерман его очень ценил и покровительствовал
ему. Поддерживаемый Остерманом и семьей Кейзерлинг, с
которой он был в дружеских отношениях, он благополучно
пережил эту бурную эпоху и сумел сохранить свою добрую ре­
путацию. В высшей степени бескорыстный, любезный и обя­
зательный, он оставался в милости, несмотря на перемены ре­
жима. Я не знаю причин, приведших его к самоубийству,
которым он кончил жизнь в 1744 г., тридцати девяти лет.
Георг Браун, выходец ирландский, получил выдающееся
образование в Америке; притесняемый в Англии, как като­
лик, он эмигрировал и вступил на службу в маленькую армию
117
Пфальцского курфюрста. Благодаря покровительству герцога,
ему удалось в 1730 году перейти на русскую службу. Он был
принят в армию в чине капитана. Он отличился во время ту­
рецкой войны и при взятии Азова был ранен (1736 г.). Миних
произвел его в полковники и послал (1738 г.) курьером в ав­
стрийскую армию. Он принимал участие в битве при Кротеке,
был взят турками в плен, продан, затем перепродан, отвезен
в Константинополь и выведен там на рынок вместе с неволь­
никами. Французский посланник, маркиз де Вильнев, купил
его и дал ему свободу и средства, чтобы тайно проехать в Рос­
сию. Брауну удалось, будучи в Константинополе, достать
копии нескольких секретных приказов Дивана, относящиеся
к войне с Россией. Он привез эти копии в Петербург и был
произведен в генерал-майоры. В царствование Елизаветы
Петровны он женился на дочери фельдмаршала Ласси. Когда
в Россию должна была прибыть молодая принцесса Ангальт-
Цербская, впоследствии Екатерина II, между другими и Бра­
уну было поручено ее встретить. Мать принцессы, женщина
неглупая, обратилась к Брауну, который своей открытой ма­
нерой сумел внушить ей доверие, с просьбой помочь им.
«Моя дочь молода и неопытна, — говорила она, — ни она, ни
я не знаем обстановки, в которую нам придется войти; будьте
нашим другом, дайте нам дружеский совет и расскажите по­
дробно о лицах, которыми мы будем окружены, о правитель­
стве и о стране, которая, по-видимому, так своеобразна».
Браун исполнил ее просьбу, и советы его избавили принцессу
и ее юную дочь от очень многих промахов и неудач.
Во время семилетней войны Браун, уже генерал-аншеф,
получил при Цондорфе пять ран, из которых одну в голову.
Петр III назначил его генерал-губернатором Прибалтийских
провинций, и когда была решена война с Данией, хотел на­
значить его главнокомандующим армией. Война эта, затеян­
ная с целью отобрать у Дании Голштинию, обладание кото­
рой для России не имело значения — могла повлечь только к
осложнениям и неприятностям. Честный и правдивый Браун,
поблагодарив императора, изложил ему, совершенно откро­
венно свое мнение, разъяснил ему насколько эта война бес­
полезна и непопулярна, и советовал государю ехать в Москву
и не откладывать коронования. Петр III пришел в бешенство,
прогнал его из своего кабинета и объявил, что никогда его
фельдмаршалом не назначит. Впоследствии обстоятельства
показали, насколько Браун был прав.
Во время царствования Екатерины II Браун был в течение
тридцати лет (до самой своей смерти) генерал-губернатором в
Прибалтийском крае. Пользуясь расположением, уважением
и полным доверием императрицы, он оказал России огром­
ные услуги. По его настоянию и при его содействии были
сделаны первые попытки улучшения состояния крепостных
118
Лифляндии и Эстляндии. Брауну пришлось выдержать долгую
и упорную борьбу с отсталыми защитниками застоя. Он был
всеми уважаемым за прямоту и редкую справедливость; до­
ступный каждому, равный в обращении с бедным и богатым,
несчастным бродягой и влиятельным придворным, Браун не
знал компромиссов и никогда не сошел с пути чести. При
введении в Балтийских провинциях общих российских зако­
нов Браун, сочувствовавший этой мере и понимавший всю
необходимость ее для России, проявил необычайную энер­
гию1.
Как все прямые и добрые люди, Браун был очень горяч и
крайне вспыльчив. Екатерина знала это и поэтому никогда не
принимала своего старого друга наедине. Получив однажды
указ сената, содержащий что-то вроде выговора, Браун при­
скакал в Петербург, явился к императрице с указом и заявил
ей: «Если мои услуги неугодны Вашему Величеству, скажите
это мне: я уйду. Если угодны, то запретите Вашим подданным
оскорблять меня». — «Кто эти подьячие?» — спросила Екате­
рина. «Сенаторы!» — ответил Браун и показал ей бумагу. Ека­
терина дала распоряжение Сенату не посылать впредь Брауну
указы, не представив их предварительно на ее одобрение.
Последние годы Браун был пригвожден тяжелой болезнью
к креслу, которое служило ему также и постелью ночью. Не­
смотря на это, продолжал принимать и с большей энергией
вел лично все дела. Он умер в Риге в 1792 году, восьмидесяти
восьми лет. От императора Иосифа II он получил графское
достоинство в 1799 г. Из двух сыновей графа Брауна старший
генерал от артиллерии на австрийской службе умер двумя го­
дами позже отца; младший — служил в русской армии. Оба
умерли бездетными.
Зять Бирона, о котором я уже упоминал, Людольф-Август
Бисмарк, не играл большой политической роли, но благодаря
своим родственным связям пользовался некоторым влиянием
при дворе. Он родился в Бранденбурге в 1683 году, принад­
лежал к очень старинной родовитой семье, но был крайне не­
воспитан, груб, жесток и склонен к пьянству. Умен он не
был. Раз как-то, в Магдебурге, будучи пьян, он обозлился на
своего лакея и шашкой зарубил его... Несчастный умер на
месте. Король прусский Фридрих Вильгельм I, известный нам
своей грубостью2, ограничился тем, что посадил Бисмарка в
крепость на довольно долгий срок и впоследствии лишил его

1Это мудрая мера имп. Екатерины II была отменена Павлом. Он руково­


дился в этом случае больше всего советами воспитательницы своих детей, кня­
гини Ливен, женщины умной и очень энергичной, но большой взяточницы.
Княгине Ливен щедро заплатили за это немцы, так же как поляки за восста­
новление Литовского статуса, который был заменен российскими законами
при Екатерине II.
2 Отец Фридриха II, прозванный Soldaten-Korug’oM.

119
права командовать полком, несмотря на то, что тот был стар­
шим полковником. Бисмарк уехал искать счастья в России.
Он был вдов, недурен собой и сумел завоевать сердце невест­
ки Бирона, девицы Трейден, уродливой и болезненной, и же­
нился на ней. Вступив на русскую службу в чине генерал-
майора, он был генерал-аншефом в последние годы
царствования Анны Иоанновны. Когда Бирон был арестован,
его также арестовали и предали суду. Очень характерно для
того времени, что Бисмарк, генерал-аншеф русской армии,
оправдывался на суде своим полным незнанием русского
языка! В оправдательном письме, написанном в заключении,
он писал: «Mir die russische sprache gans unbekannt, und meine
Frau zum Dalmetcher dienen miiissen»1. Это оправдание не
было принято во внимание правительницей, и он был сослан
в Тобольск. Императрица Елизавета его вернула. По возвра­
щении он вскоре умер, не оставив детей.
Ближайший сотрудник и фактотум Бирона был еврей
Липпманн, назначенный придворным банкиром и затем обер-
гофкомиссаром. Последняя должность — комиссионера двора —
была создана специально для Липпманна. Бирон советовался
с ним во всех делах. Липпманн часто присутствовал при за­
нятиях Бирона с кабинет-министрами, секретарями и прези­
дентами коллегий, высказывая свое мнение и давая советы,
всеми почтительно выслушиваемые. Самые высокопоставлен­
ные и влиятельные лица старались угодить этому фавориту,
который не один раз ссылал людей в Сибирь по капризу. Он
торговал своим влиянием, продавая служебные места, и не
было низости, на которую он не был бы способен. Когда Би­
рона арестовали, он поспешил сообщить регентше о том, где
были помещены капиталы курляндского герцога, и выдал все
тайные проекты и политические планы последнего. Благодаря
этой подлости ему удалось в течение года правления регентши
сохранить положение обер-гофкомиссара.
Во время царствования Анны Иоанновны начали свою ка­
рьеру Василий Репнин и фельдмаршал Апраксин, которым
впоследствии, при императрице Елизавете Петровне, при­
шлось играть такую выдающуюся роль.
Князь Василий Никитич Репнин, отец и сын двух фельд­
маршалов Репниных, унаследовал от своего отца прямоту ха­
рактера и редкое бескорыстие, — черту, необычайную среди
русских придворных того времени, но свойственную всей
семье Репниных. Он не был так талантлив, как его сын, но
не был лишен ума и получил выдающееся для того времени
образование. Он говорил на нескольких языках и имел очень
серьезные знания в артиллерии и инженерном искусстве. Го­

1 Русский язык мне был совершенно незнаком, и моя жена должна была
служить мне переводчицей.

120
рячий и вспыльчивый, но очень добрый и ко всем всегда при­
ветливый, он был всеобщим любимцем. Он служил в армии
Миниха и совершил три первые похода против турок; но
затем, вследствие болезни ноги, которая не позволяла ему
сесть на лошадь, он принужден был вернуться в Петербург. В
последние годы царствования Анны Иоанновны он был, к
своему большому огорчению, назначен членом следственной
комиссии по делу Волынского; для него было невыносимо
стать соучастником для ужасного суда и вместе с тем не было
никакой возможности отказаться, не рискуя ссылкой, а может
быть, и пыткой. Он собирался уже (как рассказывал полвека
спустя его сын, известный фельдмаршал Николай Репнин,
моему дяде Корсакову) прибегнуть к способу Остермана, т. е.
натерев себе лицо сухими фигами, объявить, что у него раз­
лилась желчь, и сказаться больным, когда неожиданно назна­
ченная комиссия была отстранена и следствие это было дове­
рено только двум ее членам: Ушакову и Неплюеву. Два
месяца спустя был назначен суд сенаторов и должностных
лиц, который должен был вынести приговор над Волынским
и его друзьями. Репнин прибегнул к способу Остермана, си­
мулировал болезнь и избежал таким образом необходимости
либо самому подвергнуться пытке, либо взять на свою совесть
этот варварский и несправедливый приговор.
В царствование Елизаветы Петровны Репнин был в боль­
шой милости. После смерти принца Людвига Гессен-Гамбург-
ского он заместил его в звании генерал-фельдцехмейстера,
был назначен гофмаршалом двора наследника цесаревича и
директором кадетского корпуса. В 1748 году русское прави­
тельство послало во Франконию вспомогательный корпус в
тридцать семь тысяч человек в помощь Австрии против Фран­
ции. Репнин был назначен главнокомандующим. Версальский
кабинет, постоянно плативший вице-канцлеру графу Михаи­
лу Воронцову, предложил при посредстве последнего сто
тысяч червонцев Репнину, если он замедлит поход русских
войск. Репнин с негодованием отказался от предложения и
ускорил движение своих войск. В тот же год он умер от удара,
в лагере возле Кульмбаха, 21 июля 1748 г. Ранняя смерть его
(ему было пятьдесят три года) вызвала всеобщие сожаления.
Степан Федорович Апраксин родился в 1702 году; потеряв
отца в раннем детстве, он был воспитан в доме графа Петра
Апраксина (отца шута Апраксина), своего родственника. Мать
его, Елена Леонтьевна (рожд. Кокоткина), вышла вторым бра­
ком за графа Ушакова, который пользовался большим влия­
нием при дворе Анны Иоанновны и все время ее царствова­
ния был начальником страшной Тайной канцелярии.
Покровительство отчима помогло Степану Апраксину сделать
легко и быстро свою большую карьеру. Тридцати двух лет он
был уже в чине гвардии майора — в ту пору очень высоко
121
ценимом. Во время Турецкой войны Миних, желавший уго­
дить всесильному начальнику Тайной канцелярии, назначил
Апраксина дежурным генералом своей армии и в течение че­
тырех лет, несмотря на крайнюю неспособность Апраксина и
его необычайную лень, держал его при себе и в письмах к им­
ператрице аттестовывал как очень способного генерала.
После заключения мира с турками Апраксину было поручено
командование войсками на побережье Каспийского моря,
после чего он был послан чрезвычайным послом в Персию.
После падения Бирона регентша, желавшая выказать свою
милость старому Ушакову, подарила Степану Апраксину ве­
ликолепные поместья, принадлежавшие теперь его правнуку,
Виктору Апраксину (последнему отпрыску этой семьи). Ели­
завета Петровна по восшествии своем на престол уничтожила
и отняла все милости, дарованные регентшей, за исключени­
ем некоторых, которые были утверждены особыми указами. В
том числе были утверждены за Апраксиным поместья, даро­
ванные ему регентшей. Милость эта была оказана также из
желания обласкать старика Ушакова. Апраксин был человек
хитрый, нечестный, низкий интриган, не знавший стыда и со­
вести и всегда низкопоклонничавший перед всеми сильными.
Несмотря на его большую карьеру, это был человек совер­
шенно неспособный. Не имея никаких административных
способностей, он был президентом военной коллегии; был
фельдмаршалом и главнокомандующим, ничего не понимая в
военном деле. Низкий, злобный и двуличный, Апраксин был
достойный пасынок своего отчима и достойный друг хитрого
интригана канцлера Бестужева. Брать взятки, воровать, выда­
вать своих друзей, оговаривать их, клеветать и губить, — мо­
шенничать в карты — было делом для него привычным. Не­
смотря на свой огромный рост, толщину и большую
физическую силу — он был жалкий трус. Однажды, уже бу­
дучи фельдмаршалом, играя в карты с гетманом Кириллом
Разумовским, он смошенничал. Разумовский встал, дал ему
пощечину, затем схватил за ворот камзола и стал наносить
пинки и удары кулаком и ногами. Апраксин проглотил обиду
и не посмел потребовать удовлетворения у Разумовского —
брата супруга императрицы. Ленивый и небрежный в делах,
он любил роскошь и жил очень широко; был очень занят
своим туалетом (у него было несколько сот костюмов) и всег­
да был покрыт бриллиантами. В действующей армии у него
было около пятисот лошадей, везших его багаж. Надменный
и недоступный по отношению к подчиненным, он не оста­
навливался ни перед какой подлостью, ни перед каким уни­
жением, чтобы увеличить свое положение при дворе. Чтобы
снискать расположение и заручиться покровительством графа
Петра Шувалова, он взял на себя низкую роль посредника в
любовной интриге и в ухаживании Шувалова за его дочерью
122
княгиней Еленой Степановной Куракиной1. Он способство­
вал этой связи и всеми силами ее поддерживал, считая ее для
себя выгодной.
Одним из самых характерных эпизодов несчастной эпохи,
о которой я говорю, был процесс Волынского; в нем как в
зеркале отразилась картина Петербургского двора и общества
в царствование Анны Иоанновны. В этом процессе были, я
не говорю судимы, потому что это не был суд, были приго­
ворены, кроме Волынского, граф Платон Мусин-Пушкин,
Соймонов, Еропкин, Хрущев, Эйхлер и де ла Суда.
Род Мусиных-Пушкиных, по сказаниям древних родо­
словцев, произошел от семиградского выходца Радши. Его
потомок в десятом колене, Михайло Тимофеевич Пушкин
по прозванию Муса, был (в XV веке) родоначальником Му­
синых-Пушкиных. В первой половине XVII века некоторые
из Мусин-Пушкиных были воеводами в небольших городах.
При царе Алексее Михайловиче Алексей Богданович Муси-
ных-Пушкин был комнатным стольником. Жена его была
красавица. Между царем Алексеем Михайловичем и ею воз­
никла любовная связь, которой муж ее, Алексей Богданович,
находил нужным покровительствовать. У Мусиных-Пушки-
ных родился сын Иван, которого царь Алексей зачастую под
веселую руку называл «мой сын Пушкин».
Иван Мусин-Пушкин был очень умен и в высшей степени
предан Петру I. Однажды в присутствии Петра, восхваляя
деяния последнего, он презрительно отозвался о царе Алексее
Михайловиче. Петр схватил его за руку и сказал: «Унижая
моего отца, ты доставляешь мне большую неприятность, не­
жели если бы унижал меня, и ты сам знаешь, что менее чем
кто-либо другой имеешь право говорить о нем неуважитель­
но», — замечание это показалось царю недостаточно внуши­
тельным, и он прибавил к нему несколько крепких ударов
своей дубинки. После чего Мусин-Пушкин поцеловал его
руку и сказал: «Виноват, государь».
Отняв у духовенства право на управление духовным иму­
ществом, Петр учредил Монастырский приказ (реформиро­
ванный в 1725 г. в камер-контору синодального правления) и
начальником его назначил Ивана Мусина-Пушкина, которого
открыто признавал своим братом. Последний сопровождал
царя всегда и в путешествии и на войне. Не будучи военным,
он находился в лагере с Петром во время Полтавской битвы
и на следующий день был произведен в тайные советники. В
следующем году он получил графский титул (до тех пор по­
жалованный Петром лишь фельдмаршалу Шереметеву и кан­
цлеру Головкину). Генерал-адмирал Апраксин, узнав об этом,

1 Елена Апраксина была женой князя Бориса Александровича Куракина,


единственного сына обер-шталмейстера Анны Иоанновны.

123
упрекнул царя в недостаточной к себе милости, прослезился
от горя и был также пожалован графом.
Старший сын от первого графа Мусина-Пушкина, граф
Платон Иванович, был послан учиться в Голландию и Париж.
Посылая его, Петр I снабдил его следующим письмом к по­
сланнику князю Борису Куракину, своему свояку (Петр и Ку­
ракин были женаты на двух сестрах Лопухиных):
«Посылаем мы к вам, для обучения политических дел, пле­
мянника нашего Платона, которого Вам, яко свойственнику,
как свойственника рекомендую. Петр».
Платон был женат на богатой наследнице княжне Марфе
Черкасской. Он был человек очень талантливый, получил
блестящее образование и был очень хорош собой. Предпри­
имчивый, надменный и часто заносчивый, он бывал резок и
презрителен в обращении даже по отношению к очень влия­
тельным лицам при дворе. Это было одной из причин того,
что он был запутан в ужасную катастрофу Волынского в 1740 г.
Попав в немилость к Анне Иоанновне, вследствие мимо­
летной своей связи с цесаревной Елизаветой Петровной, Пла­
тон Мусин-Пушкин упрочил вновь свое положение при по­
мощи Волынского и князя Алексея Черкасского, на
племяннице которого он был женат, он был произведен в тай­
ные советники и назначен президентом коммерц-коллегии и
сенатором. Так же, как и Волынский, он питал непреодоли­
мую ненависть к немцам. Из коммерц-коллегии, в бытность
свою президентом, он удалил нескольких немцев и заменил
их русскими. Это поставило его во враждебное отношение к
влиятельной тогда немецкой партии и Бирону и также спо­
собствовало его гибели.
Еропкины, — так же, как Ржевские, Татищевы и Мамон­
товы, — произошли от князей Смоленских (Рюриковичей); их
предки, лишенные своих уделов, сняли с себя княжеский
титул, по их мнению, несовместимый с их новым скромным
положением; Петр Михайлович Еропкин, управляющий дво­
ром, ученый архитектор и один из образованнейших людей
того времени, учился, так же как и Мусин-Пушкин, за гра­
ницей; жил во Франции и особенно долго в Италии; у него
была превосходная библиотека — вещь редкая в те времена.
Федор Иванович Соймонов, один из образованнейших и
порядочнейших людей своего времени, принадлежал к дво­
рянской семье, известной с XVI века. Его дед, Афанасий Сой­
монов, был женат на Анне Семеновне Головкиной, так что
Иван Соймонов, отец Федора, был двоюродным братом кан­
цлера Головкина и троюродным царицы Натальи Кириллов­
ны, матери Петра I. Такое родство могло доставить Соймоно-
ву возможность сделать большую карьеру, тем более, что он
получил очень основательное серьезное образование, посвя­
тил себя морскому искусству — делу мало изученному и не
124
очень любимому в ту эпоху. Уже в маленьких чинах Соймо­
нов был известен как отличный и опытный моряк.
Составленная им карта Каспийского моря была послана
Петром I в дар Парижской Академии Наук (в 1721 г.), кото­
рой Петр был почетным членом. Прямой и открытый харак­
тер, чуждый всякого интриганства, очень вредил Соймонову
при дворе и создавал ему множество врагов. Несмотря на свое
родство, на то, что он особенно отличился в Персидскую кам­
панию 1722 г. — в возрасте сорока лет он был еще в скромном
чине капитана-лейтенанта. Он командовал русским флотом
во время осады и взятия Данцига фельдмаршалом Минихом;
во время турецкой войны он сумел привлечь калмыцкого хана
Дундук-Омбо, присоединившего к русской армии двадцать
тысяч человек. После этого он был назначен генерал-майором
и обер-прокурором Сената. Его нелюбовь к немцам сблизила
его с Волынским. Последний, ненавидевший адмирала графа
Николая Головкина, президента адмиралтейств-коллегии, на­
значил в 1739 г. Соймонова генерал-комиссаром флота, что
давало ему право заседать в адмиралтейств-коллегии. Волын­
ский рассчитывал на прямолинейную честность Соймонова и
надеялся, что тот не преминет раскрыть все мошенничества
и взяточничество Головкина. Это назначение навлекло на
бедного Соймонова целый ряд несчастий.
Андрей Федорович Хрущев принадлежал к очень хорошей
дворянской семье и получил превосходное образование. Он
учился за границей, как и Мусин-Пушкин и Еропкин, и, как
последний, имел прекрасную библиотеку. Он был довольно
богат, и жена его, Анна Александровна Колтовская, принесла
ему недурное приданое. И он и Еропкин присоединились к
Волынскому и его планам из честолюбия.
Так же было и с Эйхлером, и де ла Суда. Первый немец,
второй француз, оба не были довольны положением, которое
занимали в немецкой партии. Соединившись с русскими, они
надеялись иметь больший успех. Жан де ла Суда был очень
образован; бывший в начале своей карьеры переводчиком в
иностранной коллегии, он вскоре стал в ней секретарем. Не­
довольный своим начальником — вице-канцлером Остерма-
ном, который, по его мнению, не обратил достаточного вни­
мания на его способности — де ла Суда поддался советам и
нашептываниям Волынского, завидя злого врага Остермана.
Волынский надеялся через де ла Суда иметь сведения о ходе
иностранных сношений русского двора. Но Остерман, чело­
век несравненно более хитрый и тонкий, чем его враг, окру­
жал свои поступки и намерения непроницаемой тайной и
большей частью совершенно один, изредка при помощи
Карла Бреверна, — но всегда сам, шифровал отсылаемые им
депеши и расшифровывал полученные.
Иоганн Эйхлер, уроженец балтийских провинций, сын
125
лакея, начал свою карьеру также лакеем и музыкантом-флей-
тистом у обер-камергера князя Ивана Долгорукова. Хитрый и
ловкий, Эйхлер сумел приобресть очень большое влияние на
своего господина, и, так как последний был всемогущ при
дворе Петра II, лакей его получил служебный чин и дворян­
ство. Эйхлер был своего рода «лицом» при дворе Петра II —
самые влиятельные люди оказывали ему внимание и прибега­
ли к его помощи, в случае надобности. Князья и графы об­
менивались с ним рукопожатиями и приглашали на свои
обеды и ужины. Люди средней руки, чиновники — почтитель­
но кланялись. Когда Долгоруковы были сосланы, Эйхлер
сумел остаться незамешанным в дело, поспешил отречься от
них и устремился в передние Бирона и Левенвольде и др.; под
их покровительством он стал быстро подвигаться по службе и
в последний год царствования Анны Иоанновны недавний
флейтист-лакей был личным секретарем императрицы и сек­
ретарем ее министерского кабинета и имел свободный доступ
к государыне и Бирону во всякое время дня. Влияние Эйхлера
на дела управления было очень значительно. В борьбе Остер-
мана и Волынского Эйхлер стал играть двойную роль, сооб­
щая каждому порознь все подслушанное в интимном кружке
императрицы и наговаривая Волынскому на Остермана, Ос-
терману на Волынского. Крушение Волынского было, однако,
так грандиозно, что захватило и Эйхлера: двойная игра его
была раскрыта, и спастись ему не удалось.
Артемий Петрович Волынский был женат на Александре
Львовне Нарышкиной, двоюродной сестре Петра I. Это был
человек очень умный, способный, легко осваивающийся с
каждым делом, за которое брался, но обладавший несчастным
характером, благодаря которому он был всегда со всеми в
ссоре и наживал себе множество опасных врагов; он был
крайне надменен, гордился своим рождением и обществен­
ным положением и был со всеми резок. В натуре его было
много жестокости и мстительности. Честностью он не отли­
чался, любил широкую жизнь и брал, где мог, громадные
взятки. Родился он в 1689 г. и получил, несмотря на блестя­
щее положение своих родителей, очень недостаточное обра­
зование. Он не знал ни одного иностранного языка, что в
эпоху реформ Петра I, поднявших образование знатной мо­
лодежи того времени на большую высоту — было явлением
очень редким. Позже, в зрелом возрасте, Волынский, охва­
ченный стремлением к образованию и любовью к чтению,
приказывал составлять для своего личного употребления
переводы интересовавших его книг. Экземпляры этих перево­
дов были найдены в его библиотеке при конфискации его
имущества. Петр I назначил двадцати шестилетнего Волын­
ского посланником в Персию. Миссия его имела две цели:
всестороннее изучение Персии и приобретение торговых при­
126
вилегий для русских купцов. Оба поручения Волынский вы­
полнял успешно (в 1718 г.) и был произведен в генерал-адъю­
танты (последних было тогда только шесть). В следующем
году Волынский был назначен губернатором во вновь учреж­
денную Астраханскую губернию. Здесь он сумел внести неко­
торый порядок в администрации, но в деятельности своей
проявил большую жестокость и жадность к взяткам. Впослед­
ствии, при постигшей его катастрофе, он сознался и каялся в
своем взяточничестве.
После отъезда из Петербурга герцога и герцогини Голш­
тинских Волынский был послан в Киль представителем от
России. Выбор был очень странен ввиду незнания иностран­
ных языков и может быть объяснен лишь узами родства и
дружбой жены Волынского и герцогини Голштинской Анны
Петровны. После смерти последней Волынский покинул свой
дипломатический пост и был назначен губернатором в Ка­
зань.
Ненависть Волынского к немцам и особенно к всемогуще­
му Бирону, пытки, через которые этот последний заставил его
пройти, ужасная смерть — надолго окружили Волынского
ореолом мученичества. Для писателей конца XVIII и начала
XIX века он был политическим гением и мучеником-патрио-
том. Особенно способствовало популяризации имени Волын­
ского известное стихотворение Рылеева, посвященное его па­
мяти:
Сыны Отечества! В слезах
Ко храму древнему Самсона!
Там за оградой, при вратах,
Почиет прах врага Бирона!
Отец семейства! Приведи
К могиле мученика сына:
Да закипит в его груди
Святая ревность гражданина!
Любовью к родине дыша,
Да все для ней он переносит,
И благодарная душа
Пусть личность всякую отбросит!
Пусть будет чести образцом;
За страждущих — железной грудью,
И вечно заклятым врагом —
Постыдному неправосудью.

Впоследствии много документов, лежавших в государст­


венных архивах, было опубликовано. Процесс Волынского
был подвергнут более тщательному и беспристрастному ис­
следованию, маска упала, и борьба его с Бироном теперь оце­
нена по ее достоинству: это была борьба двух честолюбцев,
жадных и жестоких, стремившихся свалить один другого.
Но, повторяю, процесс Волынского рисует слишком хоро­
шо нравы своего времени. Еще в пору своего управления Аст­
раханской губернией, узнав однажды о существовании в
127
одном из местных монастырей великолепных риз, зашитых
жемчугами и драгоценными камнями, подаренных монасты­
рю самим Грозным и оцененных в сто тысяч рублей, — Во­
лынский послал за настоятелем монастыря и просил его раз­
решить ему взять ризы временно на дом, дабы снять с них
рисунки. Настоятель не посмел отказать губернатору, женато­
му на двоюродной сестре государя, и передал слугам Волын­
ского ризы, которые через некоторое время были возвращены
в монастырь. Два дня спустя слуга, принесший их, пришел
опять и просил у настоятеля разрешения взять ризы вторич­
но, на короткое время, так как в рисунке де были сделаны
ошибки. Прошло несколько недель, ризы не были возвраще­
ны, и настоятель отправился сам за ними к губернатору. Во­
лынский прикинулся крайне удивленным, послал за слугой,
стал его допрашивать. Последний клялся, что нога его не
была в монастыре с тех пор, как он отнес туда ризы. Тут на­
чалась возмутительная и характерная для времени комедия:
были принесены розги и слуга высечен в присутствии Волын­
ского и настоятеля; под розгами подкупленный лакей кричал
и клялся, что никогда не брал риз и никогда не просил на это
разрешения у настоятеля. Тогда Волынский, повернувшись к
последнему, заявил ему: «Значит, батюшка, вы сами украли
ризы, а еще клевещете на других!» Настоятель был поражен и
не мог вымолвить слова. Волынский приказал заковать его в
кандалы и посадить в острог за святотатство и воровство.
Пятнадцать лет промучился несчастный в остроге, пока,
после ареста Волынского, у последнего не были найдены
ризы, уже без жемчугов и камней.
Раз молодой мичман, князь Мещерский, оскорбленный
Волынским, который грубо выбранил его, заметил, что следу­
ет сдерживаться по отношению к равному себе дворянину.
Волынский закричал ему: «Я покажу тебе, какой ты мне
ровня». По его распоряжению Мещерского схватили, вымаза­
ли лицо сажей, посадили верхом на перекладину, на которую
обыкновенно клали для порки, связали ему внизу ступни и
привязали к ним два тяжелых булыжника и злую собаку, ко­
торую все время натравливали кнутом. Племянник этого
князя Мещерского рассказывал Карабанову, от которого я
слышал рассказ, что все ноги несчастного до костей были из­
грызены собакой.
В Казани Волынский поссорился с митрополитом Сильве­
стром и стал преследовать и дразнить духовенство. Раз он так
рассердился на секретаря Казанской консистории Судовико-
ва, что схватил шпагу, чуть не убил его и гнался за ним через
все залы губернаторского дворца, до передней. Он сек без
стеснения слуг митрополита и даже консисторских чиновни­
ков, захватывал богатые ризы, крепостных, принадлежащих
духовным поместьям, заставлял работать на себя по целым
128
месяцам. Захватывал постройки, предоставленные во владе­
ние митрополиту, поселял там своры своих собак, охотился
по созревшим хлебам на монастырских полях, в конце концов —
отнял у духовенства два поместья и подарил их местному дво­
рянину Андрею Писемскому.
Пока Петр II, внучатый племянник жены Волынского,
был жив, митрополит Казанский не осмеливался принести
жалобу, он решился на это только по вступлении Анны Иоан­
новны на престол. Волынский поскакал в Москву, поднес Би-
рону крупную сумму, и жалобы духовенства остались нерас­
смотренными. Тогда поднялось другое дело. По указу сената
было запрещено пользоваться при кораблестроении поддан­
ными русскими мусульманами, населявшими казанскую гу­
бернию, как рабочими. Волынский держал указ у себя в те­
чение трех месяцев — и за это время успел собрать с
мусульман огромную сумму денег за обещание выхлопотать
им освобождение от этих работ.
Дело было раскрыто. Обер-шталмейстер Ягужинский, вос­
становленный в должности обер-прокурора сената, ненавидел
Волынского. У него с ним были и личные счеты — Волын­
ский, кичившийся своим происхождением, не раз издевался
над Ягужинским, отец которого был школьным учителем —
кроме того, Ягужинский был безукоризненно честен и не тер­
пел взяточничества. Волынского вернули в Москву, арестова­
ли и начали над ним следствие. Он опять прибегнул к могу­
ществу Бирона, купил последнего крупной суммой денег и по
совету его написал императрице письмо, в котором каялся в
части своих беззаконий и «припадал к стопам государыни,
умоляя о прощении». Бирон уговорил Анну Иоанновну объ­
явить ему помилование. Волынский был выпущен, и следст­
вие навсегда прекращено. Ягужинский, не стесняясь сказал
императрице и повторял везде, что Волынский негодяй и что
правительство выиграло бы, истратив тридцать тысяч червон­
цев, чтобы от него избавиться. Это был намек на сумму, дан­
ную Волынским Бирону.
Незадолго до своей смерти Ягужинский говорил: «Я не со­
мневаюсь, что при помощи интриг и низостей Волынский до­
бьется поста кабинет-министра; но вы увидите, что через два-
три года его участия в кабинете его придется повесить»1.
В 1737 году Волынский был послан вместе со старым ба­
1 Императорский кабинет, члены которого назывались кабинет-министра­
ми, был основан императрицей Анной Иоанновной в 1731 г. и был составлен
вначале из канцлера Головкина, вице-канцлера Остермана, князя Черкасско­
го, к которым был несколько недель спустя присоединен генерал-фельдцех-
мейстер граф Миних, впоследствии фельдмаршал Головкин умер в 1734 г. и
был заменен обер-шталмейстером Карлом Левенвольде. Левенвольде умер
через год и был заменен Ягужинским, который через год также умер. Два года
спустя Волынский был назначен кабинет-министром и, как предсказывал Ягу­
жинский, продержался только в течение двух лет.

129
роном Шафировым и Неплюевым на конгресс в Немиров, где
русские, австрийские и турецкие уполномоченные должны
были обсудить условия мира. Избрано было нейтральное
место (Подолия принадлежала тогда Польше) — замечатель­
нейшего польского магната Потоцкого. Раньше, чем присту­
пить к рассказу о процессе Волынского, я хочу рассказать не­
сколько слов о Неплюеве, ввиду роли, которую он играл в
этом деле.
Иван Иванович Неплюев родился в 1693 г. и принадлежал
к старой родовитой семье одного происхождения с Романо­
выми и Шереметевыми. Ему едва было двадцать два года (он
был уже женат), когда умерла его мать, рожденная княжна
Мышецкая. Она сумела растратить все состояние мужа и ос­
тавила сыну только маленькую землю. По совету графа Ап­
раксина и Григория Чернышева Неплюев решил взяться за
ученье и затем искать счастья в службе. Учился он сначала в
Новгородской математической школе, затем в Нарве и посту­
пил уже хорошо подготовленный в морскую академию в Пе­
тербурге. В качестве волонтера был послан в венецианский
флот, затем в испанский. В 1720 г. он вернулся в Петербург.
Петр I, умевший хорошо распознавать людей, заметил в Не­
плюеве недюжинные дипломатические способности и назна­
чил его на один из самых ответственных постов — уполномо­
ченным в Константинополь. До 1735 года Неплюев с
большим талантом исполнял свои обязанности. Когда нача­
лась война, он был назначен тайным советником и членом
иностранной коллегии. Иностранными делами ведал тогда
Остерман. Неплюев стал его правой рукой. Около того време­
ни он женился вторично на Паниной — невестке князя Ку­
ракина, любимца и добровольного шута Бирона. Когда был
назначен конгресс в Немирове, Миних, враг Остермана, про­
сил послать туда уполномоченным барона Шафирова. Бирон,
не доверявший Миниху, присоединил к миссии Волынского,
бывшего тогда еще верным слугой фаворита. Остерман, знав­
ший, что Шафиров его заклятый враг, и подозревавший Во­
лынского во враждебном к себе отношении, присоединил к
ним своего друга и подчиненного, Неплюева. Немировский
конгресс был неудачен, благодаря интригам и давлению на
Порту французского посла в Константинополе маркиза де
Вилльнев. В течение нескольких месяцев Неплюев был губер­
натором в Киеве и затем вернулся в Петербург, где был на­
значен членом следственной комиссии по делу Волынского.
В награду за это Остерман, уже в правление Анны Леополь­
довны, выхлопотал Неплюеву ленту Александра Невского и
великолепные поместья в Малороссии, приносившие более
тридцати тысяч дохода.
В то же время в декабре 1740 г. Неплюев был назначен
главным командиром Малороссии. Год спустя обстоятельства
130
круто изменились. «Брауншвейгское семейство» и Остерман
были посажены в казематы. Главный командир Малороссии
был отрешен от должности, арестован, лишен орденов, жало­
ванных ему земель и отвезен в кандалах в Петербург, где был
заключен в крепости. Но Неплюев был так хитер и осторо­
жен, что в предшествовавшие царствования ни разу не позво­
лил себе ничего, что бы могло навлечь немилость цесаревны
Елизаветы Петровны. После нескольких недель заключения
он был освобожден и призван во дворец. Императрица пожа­
ловала ему опять собственноручно Александра Невского. Не­
плюев, который умел так же, как и покровитель его Остер­
ман, плакать по желанию, бросился на колени и рыдал от
«счастья видеть на престоле дочь своего благодетеля, на пре­
столе, принадлежавшем ей по праву», прибавил он, забывая в
эту счастливую минуту свое низкопоклонничество во время
двух предшествовавших царствований. Но слезы эти были
пролиты напрасно. Малороссийские земли не были возвраще­
ны, и вместо назначения сенатором, которого он добивался,
Неплюев был назначен оренбургским губернатором: это была
ссылка в вежливой форме. Только в 1760 г., после долгих про­
исков и стараний, Неплюев был назначен сенатором и кон­
ференц-министром. Екатерина II оказывала ему большое до­
верие. Уезжая в Москву на коронацию, она доверила ему
управление столицей и поручила ему столичные войска — что
было делом большой ответственности, ввиду шаткого положе­
ния Екатерины в первые годы ее царствования. Два года спус­
тя Неплюев ослеп и должен был оставить службу. При отстав­
ке он был пожалован огромными поместьями в Малороссии
и двадцатью тысячами рублями для уплаты долгов. Он умер
восьмидесятилетним стариком в 1773 году.
ГЛАВА VIII

Процесс и казнь Волынского

По окончании конгресса в Немирове уполномоченные


вернулись в Петербург и Волынский был назначен кабинет-
министром к большому неудовольствию Остермана. Вице-
канцлер, с обычным своим почтительно-преданным видом, с
лицом, подернутым легкой грустью — позволил себе выска­
зать герцогу свое неодобрение.
Герцог, считавший нового министра человеком ему всеце­
ло преданным, ответил Остерману: «Любезный граф, Волын­
ский обязан мне тем, что не был повешен, когда двор еще
находился в Москве. Я отлично знаю все, что о нем можно
сказать. Я знаю его недостатки и его пороки. Но что же де­
лать? Все русские таковы. Попробуйте найти из них человека
честного и вместе с тем такого же способного, как Волын­
ский. Выбора нет. Надо брать тех, кто есть».
Так говорил и искренне думал человек, не знавший сам
твердо, что такое честь, всю жизнь не считавшийся с совес­
тью и всем обязанный России.
Чем выше Волынский поднимался в чинах, чем больше
имел влияния на дела, тем опаснее становилось его положение.
Из трех товарищей его кабинет-министров один, фельдмаршал
Миних, находился в действующей армии; другой, князь Алек­
сей Михайлович Черкасский1, человек недалекий и робкий,
почти трусливый, был совершенно ничтожен и в сущности ни­
чтожеству своему и был обязан своим возвышением в чинах.
Третий, самый подвижный и деятельный из кабинет-мини-
стров, несмотря на свою манеру никогда ничего не знать и на
частые приступы подагры, был Остерман. От него Волынскому
трудно было ожидать поддержки. За три года, протекшие со
смерти Карла Левенвольде, при постоянном отсутствии Мини-
ха, ничтожестве Черкасского и болезненном состоянии Ягу-
жинского, пробывшего кабинет-министром около года — Ос­
терману удалось стать полным хозяином в делах кабинета2. Ему
приходилось считаться только с Бироном, с которым вице-
1 По отзыву историка Щербатова, «человек молчаливый, тихий, коего
разум никогда в великих чинах не блистал, повсюду являл осторожность».
2 Средоточием тогдашнего высшего государственного управления был ка­
бинет министров, учрежденный в 1731 году, по мысли и плану Остермана «для

132
канцлер отлично умел ладить. В лице Волынского Остерман не
мог не видеть честолюбивого и лично его ненавидевшего со­
перника, стремившегося достигнуть власти при помощи игры
на широко охватившем тогда русские слои общества нацио­
нальном чувстве, оскорбленном немцами. Борьба началась
тотчас и, очевидно, была не равна. Живой, несдержанный и
неосторожный Волынский, не знавший чувства меры, не мог
бороться с вице-канцлером, всегда спокойным, осторожным,
взвешивавшим каждое слово и никогда не выходившим из
себя. Остерман отлично умел в споре, оставаясь безукоризнен­
но любезным, довести Волынского до бешенства и заставить
его наговорить и сделать много лишнего. Волынский, во что
бы то ни стало стремившийся приобрести влияние на дела, то
прислуживался к русским, разыгрывая врага немцев, то впадал
в надменность и резкость, ему свойственную. Он выказывал
много симпатии принцессе Анне Леопольдовне, надеясь в ее
царствование или ее правление захватить власть в свои руки.
Остерман, спокойно и не колеблясь, старался влиять на Биро­
на и при посредстве последнего влиял на императрицу, кото­
рая по-прежнему была во власти своего фаворита.
Анна Иоанновна благоволила к Волынскому, она ценила его
способности и говорила, что лучшего докладчика не сыскать1.
Когда Волынского назначили кабинет-министром, с ним
произошел случай, очень хорошо его характеризующий. Сек­
ретарь кабинета Яковлев поднес Волынскому к подписи фор­
мулу обычной присяги, в которой говорилось, что нарушение
ее влечет за собой казнь.
Волынский пришел в ярость и воскликнул: «Как? Госуда­
рыня жалует меня званием кабинет-министра, а ты — топо­
ром!» Он стал преследовать Яковлева и успокоился только,
когда добился его ссылки в Выборг.
Между претендентами на пост кабинет-министра был ад­
мирал граф Головин, бывший старше Волынского чинами.
Головин неодобрительно отозвался о Волынском. Волынский
донес императрице о взяточничестве Головина в адмирал-
тейств-коллегии, которой тот был президентом, и получил
распоряжение государыни назначить немедленное следствие;
злоупотребления Головина были раскрыты, но он не потерял­
ся, подкупил Бирона крупной суммой и сохранил свой пост.
лучшего и порядочнейшего отправления всех государственных дел, подлежа­
щих рассмотрению императрицы». Но кабинет, семь лет спустя, не оправдал
тех радужных надежд, которые возлагались на него при учреждении; он не до-
стигал ни «государственной пользы», ни «пользы верноподданных», как наде­
ялась императрица в 1731 году.
1Он (Волынский) все больше и больше дела забирал себе в кабинет, — на­
конец явился единственным докладчиком у императрицы по кабинетным
делам. Императрица была очень им довольна, а в петербургском обществе он
слыл «лучшим в кабинете монаршем дельцом». Проф. Д. Корсаков. «Арт. Петр.
Волынский». Стр. 223.

133
Следствие было велено прекратить, но Головин стал смер­
тельным врагом Волынского.
Ненависть между Волынским и Остерманом разгоралась
все больше. Волынский говорил друзьям: «Что мне делать?
Товарищи мои никуда не годятся: один молчит всегда (Чер­
касский); другой только и делает, что обманывает».
Получив от государыни приказание составить записку о не­
обходимых реформах, он возился над составлением обширного
проекта1. Часто он собирал у себя по вечерам друзей и читал им
отрывки своей работы. Разговаривали непринужденно, касаясь
текущих событий. В составляемой им работе Волынский гро­
мил взяточничество (у людей бывает коротка память) и зло­
употребления властью. Собирались обыкновенно попозже,
часов в восемь, ужинали и засиживались за чтением и разгова­
ривали до одиннадцати. Эти приятельские собрания были
впоследствии названы «ночными сборищами заговорщиков».
Волынский часто позволял себе излишние откровенности. Од­
нажды, когда речь зашла о комментариях Юста Липсия о Та­
ците и характере Мессалины — он заметил, что «не время де
теперь рассуждать об этой книге», и в другой раз, говоря о раз­
личии положения русского шляхетства и шляхетства польско­
го, он сказал: «Вот как польские сенаторы живут, ни на что не
смотрят и все им даром; польскому шляхтичу не смеет и сам
король ничего сделать, а у нас всего бойся».
Нужно было все же много злобной жестокости, — и подо­
зрительности, чтобы признать эти разговоры «конспирацией».
Другое, более тяжелое обвинение, возводимое на него (факт
остался недоказанным), было обвинение в авторстве подмет­
ного письма, полученного новым кабинет-секретарем и со­
державшего тяжелые обвинения против Остермана. Было объ­
явлено щедрое вознаграждение тому, кто признается, что
написал это письмо. Само собой разумеется, автор не ото­
звался. Впоследствии, во время процесса, в составлении пись­
ма были обвинены Волынский и Эйхлер.
Летом 1739 года трое служащих в придворном конюшен­
ном ведомстве, некто Людвиг и двое Кишкель, отец и сын,
отставленные Волынским, написали донос на имя государыни
на обер-егермейстера, обвиняя его в злоупотреблениях. Им­
ператрица потребовала у Волынского объяснений. Обер-егер-
мейстер в длинном оправдательном письме изложил императ­
рице свое горестное положение, положение человека, услуг
которого не ценят, говорил о своих денежных нуждах, о все­
общей к нему ненависти и распространялся о том, что бессо­
вестные льстецы и люди ни на что не годные пользуются до­
верием. В приписке к этому письму он развел длинные
рассуждения о коварстве придворных льстецов и клеветников,
1«Генеральное рассуждение о поправлении внутренних государственных дел»

134
не решающихся обвинять открыто и предпочитающих втихо­
молку нашептывать, говорящих намеками и умеющих прида­
вать своему лицу любое выражение, стремящихся навлечь не­
милость государыни на верных ее подданных.
Послав императрице это злосчастное письмо, решившее его
участь, Волынский ознакомил с ним и посторонних лиц: Чер­
касского, который заметил: «Остро очень писано: если попадется
то письмо в руки Остермановы, то он тотчас узнает, что про
него писано». Волынский велел перевести письмо на немецкий
язык (переводил академик Ададуров) и представил перевод Би-
рону; последнего такое письмо могло, разумеется, только раз­
дражить. Сообщено письмо было также Шенбергу, Лестоку и др.
Все говорили: «Это письмо самый портрет графа Остермана».
Протекло несколько месяцев без всяких событий; положе­
ние обер-егермейстера, по-видимому, оставалось прочным.
Он принимал горячее участие в деле Долгоруковых, не подо­
зревая, что через восемь месяцев и сам пойдет на плаху.
Остерман, Куракин1, Головин усиленно работали над тем,
чтобы окончательно восстановить Бирона против Волынского.
К ним присоединился и всемогущий начальник тайной канце­
лярии Ушаков, оскорбленный надменностью нового кабинет-
министра. Остерман, сильно интриговавший против плана же­
нитьбы Петра Бирона на Анне Леопольдовне, теперь свалил
все на Волынского и уверял, что это он устроил брак принцес­
сы с принцем Антоном Ульрихом; говорил, что Волынский
втирается в милость принцессы и при посредстве ее камерфрау
Варвары Дмитриевой дает ей советы и восстанавливает ее про­
тив герцога и его семьи. Узналось также о письме Волынского
к Григорию Урусову, в котором он писал, что время настало
ужасное, при дворе жить становится все опаснее; Бирон дела­
ется все раздражительнее и что угодить ему нет возможности, так
стал подозрителен и во всем поступает по совету Остерманову.
Во время турецкой войны русские войска проходили много
раз через области Речи Посполитой, и Польша предъявила
требование о вознаграждении полякам, потерпевшим во
время прохода русских войск. Кабинет признавал в принципе
необходимость вознаграждения, но не соглашался на слиш­
ком крупную сумму, назначенную Польшей. Бирон, как гер­
цог курляндский, вассал Польши, имел сильные побуждения
заискивать расположение Августа III и магнатов, особенно
ввиду пошатнувшегося здоровья императрицы, и потому
желал дать полякам полное удовлетворение.
Волынский настаивал на противном, Остерман со свойст­
1 Куракин, игравший роль добровольного шута при Бироне, умел превос­
ходно подражать манерам Волынского и говорил, что ему достаточно взглянуть
на выражение лица обер-егермейстера, чтобы знать, что тот собирается делать
лгать, негодовать и выходить из себя или планировать какое-нибудь обычное
ему мошенничество

135
венным ему уменьем подлил масла в огонь, сказав несколько
задевающих слов своим ровным, сладким голосом и с самым
ласковым и любезным выражением лица.
Вспыльчивый Волынский вышел из себя и заявил, что, не
будучи ни владельцем в Польше, ни вассалом ее, не имеет по­
буждений угождать исстари враждебному России народу.
Эти роковые слова, задевавшие самое больное место Би­
рона, были каплей, переполнившей чашу.
Оскорбленный Бирон, не желая показывать своего оскор­
бления, воспользовался другим поступком Волынского, кото­
рый был настолько обычен в ту пору, что о нем в течение
шести недель не поднималось вопроса.
Во время «курьезной» свадьбы несчастного Голицына в
феврале 1740 г. Волынский выхлопотал себе председательство
в «машкарадной комиссии», желая этим угодить императрице.
Понадобились подобающие случаю вирши. Волынский послал
за придворным пиитом Тредьяковским и велел привести его на
так называемый «слоновый двор» (помещение для слона, пода­
ренного императрице персидским шахом), где он сосредоточил
все хлопоты и приготовления к «потешной» свадьбе.
Надобно заметить, что он не терпел Тредьяковского за то,
что тот пользовался милостью Куракина и Головина1.
Посланный за пиитом кадет Криницын поссорился с ним
дорогой и, вернувшись, пожаловался Волынскому. Тот прика­
зал Криницыну надавать Тредьяковскому пощечин, вручил
несчастному пииту тему для виршей и приказал, чтобы через
день, ко дню торжества 6 февраля, они были готовы2.
Тредьяковский на другой день отправился с жалобой к Би-
рону; в своей челобитной он писал, что «припадает к стопам
его высокогерцогской светлости». Припасть к стопам ему не
удалось, так как в приемной его увидел Волынский, подошел
к нему и спросил: «Ты чего здесь?» Испуганный пиит не мог
вымолвить слова. Обер-егермейстер, не стесняясь присутству­
ющими, дал ему пощечину и, схватив за ворот, вытолкал из
приемной. Затем он дал распоряжение арестовать его и увез­
ти. В тот же день, в присутствии Волынского, Тредьяковского
раздели, разложили и дали ему семьдесят палочных ударов.
Кончив наказание, Волынский спросил: «Что ты делал в при­
емной у герцога?» Тредьяковский не мог говорить. Его опять
положили и дали еще тридцать палок. Затем его заперли и
приказали учить стихотворение, которое он должен был чи­

1Так отомстил Волынский в лице Тредьяковского своим врагам. Он бил


пиита как «конфидента» Куракина из мести, со злобы, оскорбленный пас­
квильными на него стихами. Волынский мстил за обиду, поступая зверским
образом по нашим понятиям и совершенно естественно по понятиям дикого
русского общества первой половины XVIII в. Д. Корсаков. Ibid, стр. 231.
2 Тредьяковский, придя домой со слонового двора, в тот же самый вечер
«уже не в состоянии ума, исполнил оные вирши». Ibid, стр. 230.

136
тать на празднике. На следующий день, в среду, 6-го февраля,
после полудня Тредьяковский, в маске и костюмированный,
под конвоем двух солдат был отправлен в Бироновский
манеж, где давался пир. После того, как пиит дрожащим го­
лосом сказал комические стихи, так мало подходившие к его
настроению, его опять увезли и посадили под арест. В четверг
в десять часов утра Волынский велел его привести к себе и
сказал, что раньше, чем даст ему свободу, должен дать ему
еще несколько палок. Тредьяковский, в слезах на коленях,
просил его помиловать. Волынский остался глух, несчастному
дали еще десять ударов и наконец отпустили. Тредьяковский
подал жалобу в Академию наук, где он был секретарем. Ле­
карь академии засвидетельствовал, что у пиита вся спина в
ссадинах и синяках. Дело было такое обыденное при нравах
того времени, что на него никто не обратил серьезного вни­
мания. Волынский смеялся и говорил об академиках, Кура­
кине и Головине, покровительствовавших Тредьяковскому:
«Пусть на меня сердятся, а я натешился, и свое взял».
Волынский не чувствовал надвигавшейся на него грозы. Ов­
довев, за несколько лет перед тем, он теперь добивался руки
двадцатилетней графини Марии Ивановны Головкиной (ему
был уже пятьдесят один год), внучки по отцу канцлера Голов­
кина, а по матери известного князя Матвея Гагарина. У нее
были сильные связи при дворе, и Волынский очень надеялся
этим браком упрочить свое положение. Ему не было отказано,
но его просили подождать и дать возможность обдумать вопрос.
Тотчас после заседания кабинет-министров, в котором Во­
лынский сказал, что «он не вассал Польши», Бирон объявил
императрице, что ей придется выбрать. «Или я, или он» — ска­
зал герцог. На другой день он представил императрице запис­
ку, где выставлял на вид, что его вмешательство в русские дела
было всегда чуждо пристрастным и личным целям; что он вме­
шивался в дела единственно для того, чтобы охранять интере­
сы императрицы, ее спокойствие и здравие. Что он никогда
никому не выказывал своего неудовольствия и никогда ни на
кого не приносил жалоб, что он сумел заслужить всеобщую
любовь и носить в сердце и совести уверенность, что никому
не дал законного повода стать к нему во враждебное отноше­
ние. Далее он говорил о письме Волынского и о советах, дан­
ных в этом письме. «Такие наставления, — писал он, — годны
только для малолетних государей, а не для такой великой,
умной и мудрой императрицы, которой великие качества и
добродетели весь свет с крайнейшим удивлением превозно­
сит». Затем он жаловался на избиение Тредьяковского в его,
владетельного герцога курляндского, покоях, об оскорблении,
нанесенном им этим поступком Волынского, и напоминал им­
ператрице, что честь герцогской короны подобает охранять
особенно и потому, что покойный супруг Е. И. В. носил ее. Он
137
прибавлял, что если Волынский других старается привести в
подозрение перед императрицей, то справедливость требует, чтобы
собственные его деяния были рассмотрены и исследованы1.
В то же время Остерман, которому императрица передала
письмо Волынского с распоряжением представить на него за­
мечания, написал государыне письмо, в котором говорил, что
ненависть к нему обер-егермейстера ему непонятна; что если
они расходились часто во мнениях, то это потому, что каж­
дому человеку дано заблуждаться в своих суждениях; что он,
вице-канцлер, не питает ни к кому ненависти и неспособен
к вероломству; но раз обер-егермейстер заявляет, что ему из­
вестны лица, способные на описанное им низкое поведение,
то следовало бы не указывать на них намеками, а назвать
имена и привести доказательства своим обвинениям2.
Анна Иоанновна долго колебалась. Утром в пятницу, 4 ап­
реля 1740 года, Бирон на коленях умолял ее решиться. Она
плакала и не соглашалась. Тогда он повторил ей: «Или я, или
он!», — встал и объявил, что уедет немедленно в Курляндию.
Анна Иоанновна решилась. В тот же день Ушаков объявил
обер-егермейстеру запрещение являться ко двору.
Волынский, высокомерный и заносчивый в дни своего успе­
ха, растерялся совершенно; бросился к Бирону, но не был принят;
бросился к Миниху, ненависть которого к Остерману была ему
известна; там его тоже не приняли3. Пасхальная неделя прошла

1Только 19 августа императрица слушала эту челобитную Бирона, ту


самую, которую все биографы Волынского считают причиной гибели Артемия
Петровича.
2 «Ваше Императорское Величество, — писал Остерман в заключение свое­
го письма, — изволите всемилостивейше сами рассудить, что как Бог мне, так
и ему (Волынскому), все знать не дал, что он равно такой же человек, как и я,
и что потому невозможно, чтобы во мнениях своих всегда могли согласны
быть; а ежели в таком случае мое мнение таким образом истолковано быть
имеет, как в том письме его показано, то подлинно как самое то ж письмо
гласит, кураж и охота отняты быть могут. Я, яко человек, во мнениях своих от
недознания ошибаться могу, но чтобы я по каким страстям, по какой злобе,
по ненависти или по какой мерзкой корысти в интересах вашего император­
ского величества через тридцативосьмилетнюю мою, малую однако ж, ревност­
ную службу погрешил, в том совесть меня не обличает, и Бог на Страшном
своем Суде ответу в том на мне взыскивать не будет; и ежели я через все то
время к каким, хотя малым или великим взяткам коснулся, то я в том должен
перед честным светом ответ дать. От сердца моего желаю, чтоб и податель сего
письма в таковых же непорочных обстоятельствах находился. В нынешней
моей старости, бедном и болезненном состоянии здоровья моего, и потому на­
турально по человечеству при приближающемся конце жизни моей единое мое
только желание есть, чтоб я мог у вашего императорского величества не в по­
дозрении быть и в верных и беспорочных рабах умереть и в том перед Богом
яко нелицемерным судьей стать».
3Д. Корсаков сообщает следующее: «Волынский немедленно едет к Биро­
ну, но его не принимают. С горя он спешит даже к давнему своему врагу —
Миниху. Фельдмаршал удивлен его посещением, но обещается замолвить за
него словечко, а Остерман с Ко нашептывает Бирону: «Волынский стал искать
в Минихе против вашей светлости!»

138
для обер-егермейстера в мрачном и тяжелом ожидании. Не­
многие друзья, которые еще не отвернулись, сами были в боль­
шом страхе. Волынский говорил одному из своих «конфиден­
тов» Жану де ла Суда: «Бог карает меня за старые грехи».
Многочисленные враги Волынского волновались и делали
все, чтобы его погубить. Куракин, пользовавшийся, как все
шуты, привилегией говорить то, что не разрешалось говорить
другим, стал восхвалять деяния государыни и говорить, что
она достойная наследница Петра Великого, так как она при­
водит в исполнения его предначертания. Только одно ею за­
быто. «Что же такое?» — спросила императрица. «Петр I, —
отвечал Куракин, — нашел Волынского на такой дурной до­
роге, что накинул ему на шею веревку, так как Волынский не
исправился, то если ваше величество не затянете узел, наме­
рение императора не исполнится». Присутствовавшие хохота­
ли, Бирон особенно; Анна Иоанновна заразилась их веселос­
тью и смеялась тоже... Участь Волынского была решена...
Императрицу уведомили, что в 1737 году дворецкий обер-
егермейстера Василий Кубанец получил из придворной коню­
шенной конторы пятьсот рублей. Секретарь конторы Муром­
цев на допросе заявил, что выдал эти деньги по
распоряжению обер-егермейстера. В тот же день, в субботу на
Пасхальной неделе, 12 апреля генерал Ушаков приехал к Во­
лынскому в сопровождении подпоручика гвардии Коковин-
ского и взвода солдат. Волынскому был объявлен строжай­
ший арест. Сын его, две дочери и племянница были также
арестованы и заключены в своих комнатах. Окна были зако­
лочены. Волынский был заперт в своем кабинете, у дверей
которого был поставлен караул. Ни под каким предлогом ему
не разрешалось выйти из комнаты. Он просил допускать еже­
дневно священника, доктора и тех бедных, которые обраща­
лись за его помощью. Допустили лишь доктора, португальца
Санчес, и то только в присутствии Коковинского.
На следующий день назначена была следственная комиссия
из девяти человек; ни один немец не вошел в нее: делу хотели
придать вид полного беспристрастия и справедливости. Назначе­
ны были: генерал-поручики Никита Трубецкой, Михаил Хру­
щев и князь Василий Репнин; генерал-аншефы: Ушаков, Чер­
нышев, Румянцев; тайные советники: Неплюев и Новосильцев
и генерал-майор Шипов. За исключением Репнина, о котором
я говорил в предыдущей главе, все они были прислуживавшие­
ся к Бирону придворные, готовые на все жестокости и низости.
Следственная комиссия начала свои заседания во вторник,
15 апреля, и в тот же день велела арестовать секретаря Волын­
ского, обер-егермейстера, Василия Гладкова, его адъютанта
Ивана Родионова и дворецкого Василия Кубанца; на следую­
щий день по ее распоряжению были арестованы «конфиденты»
Артемия Петровича Еропкин, Хрущев и 20 апреля асессор при­
139
дворной конторы Смирнов. Был послан также приказ в Ниж­
ний Новгород арестовать вице-губернатора Ивана Волынско­
го, двоюродного брата Артемия, и привезти его в Петербург.
Комиссия заседала с семи часов утра до двух, с получасо­
вым перерывом, во время которого члены комиссии завтра­
кали. Подсудимому умышленно не давали есть все семь часов,
чтобы ослабить его силы. Заседания происходили в Итальян­
ском дворце, построенном Петром I на Фонтанке (ныне Ека­
терининский институт; назывался дворец итальянским, т. к.
был построен в итальянском стиле и так же отделан внутри).
Волынский пал духом совершенно; он так боялся, что
готов был ежеминутно падать на колени перед членами ко­
миссии. Со всех сторон обнаруживались доказательства взя­
точничества подсудимого; этот род преступления был так рас­
пространен, что не мог служить причиной для обвинения.
Бирон хотел добыть доказательства (а если не удалось, то вы­
думать их) тяжелейшему из преступлений — оскорблению ве­
личества. С этой целью приступили к допросу Кубанца. Это
был кубанский татарин, захваченный в плен в раннем детстве,
привезенный в Астрахань и там крещенный, он попал в услу­
жение к местному купцу Клементьеву и от него поступил пис­
цом в канцелярию губернатора.
Волынский в бытность свою губернатором заметил умного
и ловкого Кубанца. Он взял его к себе, назначил дворецким
и сделал его своим доверенным и правой рукой во всех своих
темных делах.
Через его посредничество он получал деньги и подарки. От
Кубанца у него не было тайн — он при нем думал вслух. До­
прос был хорошо рассчитан: — если Кубанец продаст своего
господина — тот погиб: врагам его будет все известно.
Волынский сознался на допросе, что в письме к государы­
не намекал на обер-шталмейстера Куракина, адмирала Голо­
вина и особенно на графа Остермана; о последнем он сказал
при всем собрании: «Остерман никому без закрытия ничего
не объявит и жене своей без закрытия не скажет». Неплюев
остановил его, сказав: «О таких делах, в каковых граф Остер­
ман обращается к жене, и ведать непристойно, и сам о том
можешь рассудить». Волынский признал себя виноватым в
своем жестоком обращении с Тредьяковским и добавил, что
уповает на милость государыни и герцога курляндского.
Обвиняли также обер-егермейстера в желании повредить
Бирону во мнении императрицы при посредстве княгини
Щербатовой. Эта княгиня Щербатова, урожденная Прозоров­
ская, старшая сестра фельдмаршала, была женой князя Федора
Андреевича, брата дипломата Щербатова. Допущенная в ин­
тимный кружок императрицы за свои шутовские способности
и подражательный талант, Щербатова постоянно смешила
Анну Иоанновну и была у нее в милости. Узнав об аресте Во­
140
лынского, она потеряла голову от страха, бросилась к Бирону
и, обнимая его колени, молила ее помиловать. Она была спасе­
на ходатайством Остермана, своего отдаленного свояка.
После разоблачений Кубанца дело обер-егермейстера при­
няло худой оборот. Кубанец назвал всех лиц, бывавших на ве­
черах у Волынского и слушавших чтение его «генерального
рассуждения». Рассказал о чтении комментарий Юста Липсия
о Таците, книге, получившей такое большое значение в этом
процессе. Находясь между обещаниями наград и угрозами
пыток, Кубанец с головой выдавал своего господина, расска­
зывая о всех его замечаниях и обмолвках, о том, как тот ра­
довался, что Бирону не удалось женить его сына на племян­
нице императрицы, о том, что он говорил о невозможности
громко говорить о Мессалине без того, чтобы не быть запо­
дозренным в намеках на императрицу.
Ночью с 24 на 25 апреля Волынского и других обвиняемых
перевезли в адмиралтейскую тюрьму под конвоем целого отряда
(в 24 человека) преображенцев. Следственная комиссия была
распущена, и дело передано в руки Ушакова, личного врага Во­
лынского, и Неплюева, преданного и всем обязанного Остерма-
ну. Два дня спустя все подсудимые были перевезены в Петро­
павловскую крепость. 30 апреля туда был привезен и Соймонов.
В то же время Андрей Яковлев был возвращен из Выборга, вос­
становлен в своей должности кабинет-секретаря и ему поруче­
но рассмотреть бумаги и письма Волынского, взятые при аресте.
Каждый день возникали новые обвинения, одни нелепее
других; обвиняли обер-ерегмейстера в оскорблении величест­
ва, потому что он назвал Иоанна Грозного тираном; обвиняли
его в стремлении захватить российский престол, основываясь
на том, что на генеалогическом дереве, найденном у него,
были нарисованы в княжеских коронах его предок Дмитрий
Михайлович Волынский с женой, княгиней Анной, сестрой
Дмитрия Донского. 22 мая Волынского начали пытать; в тот
же день в крепость был посажен Эйхлер, и де ла Суда — пять
дней спустя. Пытали ежедневно. Пытки были ужасны: с пер­
вого дня Волынский потерял способность владеть правой
рукой и не мог подписывать показания и признания, которые
давал под пыткой. 30 мая Ушаков и Неплюев отправились к
Платону Мусину-Пушкину, который был нездоров. Было
приказано его допросить. Граф Платон Иванович объявил,
что Мусины-Пушкины не «доводчики». Слова его были пере­
даны Бирону, и на следующий день его заточили в крепость,
жена его и дети были арестованы дома.
Кубанец, наученный врагами Волынского, дал новое пока­
зание: его господин будто бы часто справлялся в календаре о
возрасте молодого Голштинского принца. Был отдан приказ
удвоить пытки.
19 июня был назначен суд из всех сенаторов и пятнадцати
141
лиц, выбранных лично государыней (т. е. Бироном и Остер-
маном). Девять сенаторов заседали на этом кровавом суде:
Чернышев, Ушаков, Новосильцев, Нарышкин, Хрущев, Бах-
метев, Румянцев, Философов и Шипов.
Пятнадцать лиц, назначенные императрицей, были: фельд­
маршал Трубецкой, князь Алексей Черкасский (по своей пер­
вой жене он был зять Волынского, а графиня Мусина-Пушки­
на была ему родная племянница), генерал-прокурор Никита
Трубецкой, тайные советники: Федор Наумов и Иван Неплю­
ев, генерал-поручик Степан Игнатьев, генерал-майор Петр Из­
майлов, контр-адмирал Захар Мишуков; обер-штер криг-ко-
миссар Микулин; майоры от гвардии: Стрешнев, зять
Остермана, Петр Черкасский, недавний друг Волынского, и
Дмитрий Ченцов; вице-президент юстиц-коллегии князь Иван
Трубецкой; Петр Квашнин-Самарин, советник юстиц-колле­
гии, и бригадир Иван Унковский, полицеймейстер Петербурга.
Бирон, Остерман и вся немецкая партия распространяли
слухи об обширном заговоре, душой которого был будто бы
Волынский. В Петербурге царили общие страх и ужас; при
встречах, даже в гостиных, никто не смел заикнуться о судеб­
ном деле, бывшем у всех на уме.
В пятницу 20 июня состоялось единственное заседание
суда. Секретарем суда был родственник одного из обвиненных
Хрущев, асессор тайной канцелярии. Генерал-прокурор Ники­
та Трубецкой произнес ужасный приговор: де ла Суда обезгла­
вить; Эйхлера — бить кнутом; Мусина-Пушкина, Соймонова,
Еропкина и Хрущева — четвертовать; Волынскому отрезать
язык и живым посадить на кол; детей Волынского сослать на
вечную каторгу в Сибирь и конфисковать все имущество обви­
ненных и их родственников. Приговор был вынесен едино­
гласно. Внук Александра Нарышкина рассказывал моему деду
полвека спустя, что, выходя из суда, его дед, успев сесть в эки­
паж, потерял сознание; его привезли домой и не могли привес­
ти в чувство; ночью он бредил и кричал, что он изверг, что он
приговорил невинных, приговорил своего брата... Нарышкин
был зять Волынского. После восшествия императрицы Елиза­
веты, спросили однажды Шипова, не было ли ему слишком тя­
жело, когда он подписывал приговор 20 июня 1740 г. «Разуме­
ется, было тяжело, — ответил он, — мы отлично знали, что они
все невинны, но что поделать? Лучше подписать, чем самому
быть посаженным на кол или четвертованным...»
Бирон, чтобы скомпрометировать большее число высокопос­
тавленных лиц, сообщил этот приговор четырем находившим­
ся в Петергофском дворце придворным и спросил их мнения.
Это были Куракин, гофмейстер Шепелев, генерал-адъютант
Василий Салтыков и дежурный камергер Степан Лопухин.
Все согласились с приговором, Куракин не без злорадства, ос­
тальные, стараясь скрывать невольное содрогание...
142
Анна Иоанновна ни за что не хотела подписывать смерт­
ного приговора. Два дня возобновлялись довольно бурные
сцены между ней и фаворитом. Несмотря на свою природную
черствость, Анна плакала. Бирон повторил угрозу уехать —
она уступила. Приговор, подписанный Анной Иоанновной 23
июня, был мягче вынесенного на суде: Волынскому отрубить
голову, предварительно отрезав язык и правую руку. Имуще­
ство его конфисковать.
Дочерей заточить в монастыри в Сибири. Сына сослать в
Сибирь, где держать в одиночном заключении до пятнадцати
лет; пятнадцати лет сдать его в солдаты на всю жизнь.
Графу Мусину-Пушкину урезать язык и сослать в Соло­
вецкий монастырь, где содержать строжайше. Имущества,
приобретенные им самим и отцом его, конфисковать, так
чтобы дети его унаследовать могли только имущество прадеда
и материнское.
Еропкина и Хрущева обезглавить; имущества конфиско­
вать, кроме сорока крепостных душ, оставленных детям Хру­
щева, которые не лишались и наследства матери.
Соймонова и Эйхлера бить кнутом на плахе всенародно и
сослать на каторгу в Сибирь. Имущества конфисковать,
кроме сорока душ, оставленных каждому из детей Соймонова,
за которыми оставалось и наследство матери. Она была рож­
денная Отяева из очень старой семьи.
Де ла Суда бить плетьми на плахе всенародно и сослать на
Камчатку.
В тот же день, 23 июня, этот варварский приговор был объ­
явлен подсудимым и казнь назначена на пятницу, 27-е. Волын­
ский был подавлен и грустен и особенно мучился за детей.
Когда к нему пришел священник крепостного собора, ко­
торого он видел в первый раз в жизни, Волынский испуганно
вскрикнул и сказал ему, что видел его накануне во сне...
На Сытном рынке недалеко от крепости был воздвигнут
эшафот. В пятницу 27 июня в 7 часов утра палачи-судьи Сал­
тыков и Неплюев приехали в крепость. Волынского собира­
лись причащать. Ушаков и Неплюев прошли в камеру Мусина-
Пушкина и при себе велели урезать ему язык1, затем вернулись
к Волынскому, которому был тоже отрезан язык. Его надо
было везти на казнь, но кровь лилась изо рта ручьем. Ему на­
дели тяжелый подбородник, завязали его так, чтобы рот нельзя
было открыть, и повезли. Несчастный захлебывался. Он был
почти без сознания. После прочтения приговора Волынскому
отрубили вывихнутую во время допроса правую руку и голову;
Еропкину и Хрущеву — головы; Соймонов и Эйхлер были
биты кнутом; де ла Суда — плетьми. Около часу были выстав­
лены всенародно трупы казненных, затем их уложили на тачки
1 Почему-то Мусина-Пушкина не выводили на плаху вместе с другими.

143
и увезли в Самсоньевскую церковь и после отпевания похоро­
нили в общей могиле. Впоследствии над могилой поставлен
был памятник: над простой могильной плитой белая урна на
гранитном пьедестале. Памятник существует и до сих пор.
На нем надпись:
«Во имя трех лицех
Единого Бога
Зде лежит Артемей
Петрович Волынской
которой жизни своея
имел 51 год».
На урне прибавлено:
«Преставился июня 27 день 1740 года.
Тут же погребены Андрей Федорович
Хрущев и Петр Еропкин»1.
В 1765 г. Екатерина II велела принести себе дело Волын­
ского и, прочитав его, начертала мудрые слова, приложенные
впоследствии к делу, которое хранится в Государственном Ар­
хиве. Слова эти свидетельствуют о глубоком политическом
уме и большом сердце этой женщины.
Вот они: «Сыну моему и всем моим потомкам советую и по­
ставляю читать сие Волынского дело от начала до конца, дабы
они видели и себя остерегали от такого беззаконного примера
в производстве дел. Императрица Анна своему кабинетному
министру Артемью Волынскому приказывала сочинить проект
о поправлении внутренних государственных дел, который он
сочинил и подал; осталось его полезное употребить, неполез­
ное оставить из его представления. Но, напротив, его злодеи,
кому его проект не понравился, из этого сочинения вытянули
за волос, так сказать, и возвели на Волынского изменнический
умысел, будто он себе присвоить хотел власть государя, что от­
нюдь на деле не доказано. Еще из того дела видно, сколь мало
положиться можно на пыточных речей, ибо до пыток все сии
несчастные утверждали невинность Волынского, а при пытке
говорили все, что злодеи их хотели. Странно, как роду челове­
ческому пришло на ум, лучше утвердительно верить речи в го­
рячке бывшего человека, нежели с холодной кровью. Всякий
пытанный в горячке и сам уже не знает, что говорит. Итак,
отдаю на рассуждение всякому имеющему чуть разум, можно
ли верить пыточным речам и на то с доброй совестью полагать­
1 Шишкин в труде своем «А. П. Волынский» Or. Зап. 1860 г., т. 130, стр. 569,
приводит предание, им слышанное, о том, что Екатерина II вслед за словами:
«жизни своея имел 51 год» велела вырезать: «казнен невинно». На эту именно
надпись был поставлен пьедестал с урной.

144
ся. Волынский был горд и дерзостен в своих поступках, однако
не изменник, но, напротив того, добрый и усердный патриот и
ревнитель к полезным поправлениям своего отечества. И так,
смертную казнь терпел, быв невинен. И хотя бы он за подлин­
но произносил те слова в нарекании особе императрицы Анны,
о которых в деле упомянуто, то она была, быв государыня це­
ломудрая, имела случай показать, сколь должно уничтожить
подобные малости, которые у нее не отнимали ни на вершок
величества и не убавили ни в чем ее персональные качества.
Всякой государь имеет неисчислимые кроткие способы к удер­
жанию в почтении своих подданных. Если бы Волынский при
мне был и я бы усмотрела его способность в делах государст­
венных и некоторое непочтение ко мне, я бы старалась всяки­
ми для него неогорчительными способами его привести на
путь истинный; а если б я увидела, что он неспособен к делам,
я б ему сказала или дала разуметь, не огорчая же его: «Будь
счастлив и доволен, а мне ты не надобен». Всегда государь ви­
новат, если подданные против него огорчены. Изволь мериться
на сей аршин. А есть ли из вас кто, мои дражайшие потомки,
сии наставления прочтет в уничтожении, так ему более в свете
и особливо в российском, щастья желать, нежели пророчество­
вать можно.
Екатерина».
Несколько лиц, замешанных в процессе Волынского, были
еще заключены. Новая комиссия была назначена для решения
их судьбы.
Все они были, кроме Богдана Родионова, оставлены в за­
ключении и впоследствии освобождены правительницей.
Родионов был бит плетьми и сослан в дальнюю деревню,
откуда был возвращен правительницей.
Иван Волынский, двоюродный брат Артемия Петровича,
обвиненный в том, что был «конфидентом» брата, был остав­
лен в заключении. Правительница его также освободила.
Через три дня после казни Волынского его дети были от­
правлены в Сибирь.
Дочери его пострижены в монастырях. Мария — в Енисей­
ске, Анна — в Иркутске.
Десятилетний сын Волынского Петр, на которого он воз­
лагал столько надежд, отправлен в Селенгинск и поручен ко­
менданту крепости Бухгольцу. На содержание мальчика было
положено всего десять копеек в день.
Анна Леопольдовна указом 31 января 1741 г. объявила
обеты пострижения, данные дочерьми Волынского, недейст­
вительными, вернула их так же, как и Петра Волынского, и
разрешила всем жить в Москве, в доме их дяди по матери,
Александра Львовича Нарышкина. Петр Волынский умер
очень молодым. Сестры же его занимали очень высокое по­
145
ложение в обществе того времени. Анна Артемьевна вышла
замуж за Андрея Семеновича Гендрикова1' двоюродного брата
императрицы Елизаветы Петровны. В день коронации импе­
ратрицы Гендриковы получили графство, а жена Андрея,
Анна Артемьевна, пожалована кавалерственной дамой. Мария
Артемьевна вышла замуж за Пана Илларионовича Воронцова,
младшего брата канцлера (который и для своих младших бра­
тьев выхлопотал графский титул) — она была прабабкой
графа Иллариона Воронцова-Дашкова и княгини Паскевич.
Кубанец, продавши своего господина, получил свободу 9
июня 1740 г., но до указа правительницы, освободившего его
и разрешившего жить где пожелает, он находился под стро­
жайшим надзором.
Несчастный граф Платон Мусин-Пушкин после урезания
языка был сослан в Соловецкий монастырь2.
Эйхлер — сослан в Жиганск, за тысячу верст от Тобольска.
Регентша вернула его и разрешила жить в поместье его жены.
Де ла Суда, сосланный на Камчатку, возвращен регентшей.
Соймонову было пятьдесят восемь лет, когда над ним раз­
разилась эта страшная катастрофа. Его сослали на каторжные
работы в Охотск. В апреле 1741 г. правительница вернула его
и разрешила жить в имении его жены. Соймонову деревен­
ская жизнь не улыбнулась, и он остался в Сибири. Императ­
рицей Елизаветой ему было разрешено жить там, где пожела­
ет, — он поселился в Иркутске. Семидесяти лет он совершил
научное путешествие по Сибири, снимая планы, измеряя глу­
бины рек и т. д. В 1757 г. после отставки сибирского губер­
натора Мятлева Соймонов был назначен на этот пост с чином
тайного советника. В течение шести лет он управлял Сибирью
со свойственным ему умом и бескорыстием. Несмотря на
свой возраст, он был необычайно деятелен. Вставал ежеднев­
но в четыре часа утра и работал весь день, кроме обеденных
часов и получасового дневного сна, до десяти вечера. Каждый
год он объезжал свой край, делая по несколько тысяч верст.
У сибиряков остались о нем надолго добрые воспоминания.
Екатерина II призвала его в Петербург и назначила сена­
тором. Он умер в 1780 году девяноста восьми лет3.
Анна Иоанновна слегла, чтобы больше не вставать, 5 ок­
тября 1740 г.

1 Младшая сестра Екатерины I была замужем за Симоном-Генрихом, Фин­


ским крестьянином, деревни Кохему, около Риги. Их сыновья Андрей и Иван
и дочери Агафья, Мария и Марта получили в 1724 г. дворянство и фамилию
Гендриковых.
2 Там он содержался в Головлевской монастырской тюрьме. Тюрьма эта
была без печей и света. В сентябре 1740 г. он уже харкал кровью.
3Через три месяца с небольшим после казни Волынского умерла императ­
рица Анна Иоанновна. Вслед за ее смертью быстро следовали перемены при

146
Вопрос о престолонаследии был в принципе решен с 1731 г.,
указом императрицы, утверждавшим престол за будущим
сыном ее племянницы, Екатерины Иоанновны, которой тогда
было всего тринадцать лет и о замужестве которой не могло
еще быть и речи.
Все подданные должны были присягать этому наследнику,
который еще не существовал.
В 1740 г. у Анны Леопольдовны родился сын, наречен­
ный при крещении Иваном. Императрица выражала много
радости по поводу его рождения и лично следила за его ухо­
дом. Русские подданные могли спросить себя: по какому
праву этот маленький немец, Брауншвейг по отцу, Меклен­
бург по матери, связанный с Романовыми только через свою
бабку, будет царствовать в России? Право назначить после
себя наследника, присвоенное Анной Иоанновной, призван­
ной на царство по воле одного Голицына и четырех Долго­
руковых, было также весьма спорно. Но кто стал бы его ос­
паривать? Итак, Ивану Антоновичу суждено быть
императором! Кто же будет править вместо него? Когда Анна
Иоанновна занемогла, ему было всего девять месяцев. Анна
Иоанновна не позаботилась об этом вопросе раньше и те­
перь, казалось, не думала о нем вовсе. Она боялась смерти
и избегала всего, что бы ей могло напомнить о страшной
минуте. При дворе этим вопросом были, однако, очень оза­
бочены. Легко можно представить себе беспокойство, кото­
рое охватило окружавших императрицу, когда состояние ее
внезапно ухудшилось. Ездовой поскакал предупредить гоф­
маршала Рейнгольда Левенвольде от имени Бирона. Оба
немца спрашивали друг друга: «Что делать?» Не зная, как
быть, они решили собрать немедленно заседание кабинета.
Но Остерман, по своему обыкновению, был болен. Левен­
вольде поспешил к «оракулу»1 и принес неутешительные для
фаворита известия. По своему обыкновению, вицеканцлер
долго говорил, причем трудно было понять, что он, собст­
венно, хочет сказать, и пришел наконец к следующему: если
Иван Антонович должен царствовать, его матери надлежит
быть правительницей и править совместно с Советом, в ко­
тором Бирон мог бы принимать участие.
дворе. В ночь с 7 на 8 ноября 1740 г. был низвержен Минихом всесильный
регент Российской Империи, курляндский герцог Бирон, а 25 ноября 1741 г.
площади и улицы С.-Петербурга оглашались восторженными криками: «Виват,
виват императрица Елизавета», и вскоре после того в церквях старой и новой
столиц раздавались обвинительные акты в форме проповедей против злокоз­
ненных иноземцев: Бирона, Остермана, Миниха. Всему делу заводчику — Ос-
терману — пришлось, в свою очередь, испытать тяжелые минуты: назначенный
над ним суд приговорил его к смерти. Остерман был возведен на эшафот, и
голова его лежала на плахе, когда курьер от императрицы привез ему помило­
вание, заменявшее казнь ссылкой.
1Остерману.

147
В эту минуту в Совет прибыл князь Черкасский и с ним
новый кабинет-министр, заменивший Волынского. Это был
новый ставленник фаворита — Алексей Бестужев-Рюмин. Фа­
ворит успел побывать у императрицы, но дела это не подви­
нуло. Государыня, которой он предложил назначить Анну Ле­
опольдовну наследницей престола ввиду малолетства ее сына,
не желала, чтобы племянница ее была даже правительницей,
утверждая, что тогда в Россию явится ее отец и повернет все
вверх дном. Об Антоне-Ульрихе не могло быть и речи. Его
она считала глупцом. Но регент был необходим.
Кого же выбрать?
Показалось необходимым еще раз обратиться за советом к
Остерману; на этот раз отправился к нему Черкасский в со­
провождении Бестужева. По дороге они обменялись замеча­
ниями о колебаниях фаворита. Не значило ли это, что он
втайне хотел, чтобы выбор пал на него? «Отчего же нет?» —
сказал Черкасский. «В самом деле!» — ответил Бестужев. Но
Остерман пропустил все это мимо ушей.
Утверждение наследником Ивана Антоновича уже состоя­
лось, это было объявлено соответствующим указом, и импе­
ратрица, по-видимому, этого желает. Следует, значит, сделать
это решение официальным при помощи документа, составле­
ние которого вице-канцлер готов взять на себя. Вопрос о ре­
гентстве должен быть также решен волей императрицы. Под­
данные, и особенно подданные-немцы, не могут в это
вмешиваться.
То, что последовало дальше, было не раз рассказано в раз­
норечивых версиях. Вот одна из них, которая кажется наибо­
лее правдоподобной.
Во дворце Черкасский и Бестужев застали Бирона и Jle-
венвольде, не пришедших еще ни к какому заключению. С
ними был Миних. Бестужев поспешил сообщить решение,
пришедшее ему и Черкасскому в голову по дороге к Остерма­
ну; но имя Бирона точно обожгло ему губы, и он поспешил
прибавить: «Очевидно, во всякой другой стране показалось бы
странным, что мать и отец в таком деле обойдены». — «Оче­
видно», — повторил Бирон и замолк. Но никто не осмеливал­
ся заговорить. Увидя замешательство Бестужева и боясь быть
скомпрометированным, Черкасский нагнулся к уху Левен-
вольде, по всей вероятности, чтобы узнать его мнение.
Бирон понял, что надо быть решительнее с такими трусами.
— Что вы шепчете? Говорите громко!
Под взглядом, которым сопровождалось это замечание,
Черкасский решился. Регентство Бирона ему казалось жела­
тельным во всех отношениях, необходимым даже. Миних не
мог не выразить согласия, и дело было решено тремя немца­
ми и двумя русскими восточного происхождения, располагав­
шими в эту минуту судьбой государства, как своей собствен­
148
ностью, и говорившими на чужеземном языке, единственном,
которым владел будущий регент.
Они должны были собраться на следующий день, чтобы
составить текст нового манифеста, и признали нужным при­
гласить в это заседание еще несколько лиц. Бестужев привел
Ушакова, Трубецкого и Куракина. За ночь все успели пораз­
мыслить и обсудить дело. Сам Бирон считал теперь необхо­
димым подготовить императрицу к мысли о своем регентстве.
Он чувствовал в Минихе тайного врага, который был тем
опаснее. «Оракул» продолжал молчать. Вопрос о регентстве не
возобновлялся, и оставлен был только текст указа, объявляв­
шего Ивана Антоновича наследником престола.
Документ представили Анне Иоанновне. Она его подписа­
ла немедленно и просила всех ее оставить, задержав Бирона,
но в эту минуту случилось то, чего никто не ожидал. Миних,
уходя из комнаты и взявшись уже за ручку двери, обернулся
и сказал своим, привыкшим к команде, голосом:
— Ваше величество, мы все пришли к согласию и желаем,
чтобы герцог Бирон был правителем, мы вас умоляем согла­
ситься.
Один из врачей императрицы, португалец Рибейра, только
что уверял ее, что ей лучше и что она, вероятно, поправится.
Ловкий тактик Миних придумал эту выходку, чтобы замаски­
ровать свое скрытое неодобрение и прислужиться к фавориту,
не ожидая от этого никаких последствий.
Императрица промолчала, но когда фельдмаршал вышел,
она спросила:
— Что он сказал?
— Я не слыхал! — отвечал фаворит.
Он понял, что надобно подождать. Но он не терял време­
ни. В тот же день один из его конфидентов, барон Менгден,
поехал к Бестужеву. «Мы все погибнем, если Бирон не будет
регентом, — утверждал Мингден, — вместе с тем он не может
сам просить об этом». Бестужев всю ночь провел над состав­
лением соответствующего указа и, так как на следующий день
диагноз Рибейры, по-видимому, подтверждался, Остерман
сам прибыл в своем подвижном кресле, которого не покидал,
во дворец и горячо поддерживал этот проект. Но Анна Иоан­
новна не спешила его подписывать. Она положила бумагу к
себе под подушку и удалила вице-канцлера и его коллег, не
сказав ни слова о своих намерениях. Оставшись глаз на глаз
с Бироном она спросила его:
— Тебе это нужно?
Он молчал, и она ничего больше не прибавила. Прошло
несколько дней, императрица не возвращалась к этому разго­
вору. Под давлением Бирона Бестужев составил челобитную,
в которой сенат и генералитет просили императрицу упрочить
спокойствие империи, назначив Бирона регентом. Старания­
149
ми Бестужева лица двух первых классов были призваны не­
большими группами, и Миних подал им пример, первый под­
писав челобитную. Фаворит делал вид, что ничего не знает.
— Чего хотят эти господа? — спрашивал он.
Но и вторая бумага была положена императрицей под по­
душку, как и первая. Анна Иоанновна не думала о смерти.
Когда племянница ее предложила ей совершить соборование,
она недовольно заметила: «Не пугайте меня!»1. Менгден на­
прасно пытался привлечь к участию в том, что он называл
«всеобщим желанием», принца Антона-Ульриха и его супругу.
И тот и другая извинились тем, что никогда не вмешивались
в государственные дела. Самые необычайные новости и сооб­
ражения циркулировали в городе. Мардефельд сообщал свое­
му государю, что регентство будет сосредоточено в руках две­
надцати лиц, по крайней мере. Что фаворит не примет в нем
участие и удалится в Курляндию и что Россия к большому
удовлетворению ее соседей не будет больше иметь возмож­
ности вмешиваться в европейские дела. Он предвидел уже
новую Польшу на берегах Невы, и сын Фридриха-Вильгельма
разделял его радость .
Настало 16 октября, день, когда Рибейра и другие врачи при­
знали больную безнадежной. Она позвала Остермана, долго с
ним совещалась, затем позвала Бирона и показала ему подпись,
которой он добивался. Одни уверяют, что она не скрыла от
него, что, по ее мнению, подписала его гибель. Другие утверж­
дают обратное — она будто бы сказала ему: «Не бойся!» Слова,
которыми обмениваются с глаза на глаз, обыкновенно усколь­
зают от историка, и я не берусь утверждать непреложность и
тех, которые привел выше, по свидетельству самого фаворита3.
Может быть, он не записал слов «не бойся!» потому, что
не понимал по-русски, но может быть, также и потому, что
они вовсе не были сказаны.
Несмотря на то, что Анна Иоанновна передавала наследие
Петра Великого чужеземцам и окружала себя ими все время
своего царствования, в последнюю минуту своей жизни она
доказала, что в жилах ее текла русская кровь: она сумела
лучше умереть, нежели жила. На следующий день после
вышеописанного разговора с Бироном она призвала духовен­
ство и просила читать отходную. Высокая фигура Миниха,
присутствовавшего между другими, привлекла ее внимание.
Точно желая примирить с будущим регентом этого опасного
врага, она сказала ему свои последние слова: «Прощай,
фельдмаршал! Прощайте все!» — прибавила она и скончалась.
1 Мардефельд, 5 ноября 1740 г. Секр. Берл. Архив. Перепиской прусского
агента я особенно руководствовался, составляя описание этих событий.
2 Мардефельд, 25 октября; Фридрих II, 5 ноября 1740 г. Тайный Берлинск.
Архив.
3 Автобиографическая заметка И. Э. Бирона.
ПЕРЕВОРОТ 1762 ГОДА
Сочинения и переписка
участников и современников
ПРЕДИСЛОВИЕ

Рюльер, сочинение которого здесь печатается, был родом


француз, родился в 1735 году и умер в 1791-м. Даровитый пи­
сатель и поэт, восхваляемый Вольтером, он еще молодым че­
ловеком находился с 1760 года, т. е. еще в царствование им­
ператрицы Елизаветы Петровны, секретарем при французском
посланнике в Петербурге, бароне Бретейле. Дворцовый пере­
ворот, возведший на русский престол «родоначальницу» наше­
го царского дома, естественно, возбудил всевозможные толки
и слухи в Западной Европе. Возвратившись на родину, Рюльер
по настоянию своих друзей написал об этом перевороте сочи­
нение под названием: «История и анекдоты революции в Рос­
сии в 1762 году»1. Это сочинение настолько заинтересовало
его соотечественников, что оно быстро распространилось во
множестве списков, так как Рюльер обязался перед русским
правительством не печатать его при жизни самой императри­
цы (Бартенев предполагает, что Рюльер взял за это соответст­
вующую мзду2) и, действительно, было напечатано уже в цар­
ствование Павла Петровича (наследники Рюльера исполнили
его обязательство).
Долгое время эта книга была единственным описанием
переворота 1762 года; но в то время, как Западная Европа
могла беспрепятственно читать Рюльера и знакомиться с со­
бытиями, им описанными, в это время русскому читателю
она была совершенно неизвестна и недоступна.
Покойный М. Н. Лонгинов вместе с издателем Русского
Архива, П. Бартеневым, пытались его издать, но, благодаря
цензурным условиям (Бартенев пишет, что благодаря Е. М. Фе­
октистову!), книга не вышла в свет до настоящего времени,
хотя уже была отпечатана; в дни свободы Бартеневу удалось

1Histoire ou Anecdotes sur la revolution de Russie en 1762.


2 Это неверно; Екатерина действительно предлагала Рюльеру за молчание
и хотела купить его рукопись, но было это неудачно; Рюльер от денег отказал­
ся, дав слово не печатать. «Такое дело, — писал Дидро Фальконетгу, — удобнее
делать литератору с литератором, а не литератору с министром, теперь же все
испорчено, и я предполагал, что это так будет. Деньги принимаются или от­
вергаются, судя по тому, кто их предлагает». «Revue modeme» 1 janvier 1867 г.
С. 69.

153
получить разрешение на выпуск Рюльера, но листы уже были
сожжены в топке типографского парового котла.
Между тем сочинение Рюльера настолько интересно и
настолько обратило на себя внимание читателя Европы, что
на него сделал примечания сам французский король Людо­
вик XVI. Эти примечания в 1803 году были списаны с под­
линника неким Сулави и посланы им государственному
канцлеру графу А. Р. Воронцову для поднесения их Алек­
сандру Первому. Рукопись эта осталась почему-то в бумагах
канцлера и напечатана в XI книге «Архива князя Воронцо­
ва» и в «Русском Архиве» за 1905 год № 10.
Замечания эти любопытны; они сделаны с тем, чтобы обе­
лить Петра III в глазах Европы, и поэтому его все безрассуд­
ства венценосный автор сваливает на придворных интриганов
и самую Екатерину II.
Обвиняя Рюльера в противоречиях, король на каждом
шагу сам впадает в них. Выясняя, например, кто виноват в
перевороте, король пишет:
«Вина Петра III заключается в предоставлении слишком
большой самостоятельности своей супруге и в недостаточном
наблюдении за образовавшейся вокруг нее партией честолюб­
цев, а вина императрицы — в недостатке снисхождения к суп­
ругу. Выходя из этих двух положений, при которых каждый
из супругов заслуживает порицания, они оба были доведены
фаворитами и льстецами до крайней степени опасности, из
которой не было другого исхода, кроме страшного преступле­
ния». Этот приговор, однако, не мешает автору тут же все сва­
лить на придворных. «И ответственность за все преступления
падает исключительно на их окружающих», — пишет король.
Другой пример. Королю хорошо были известны популяр­
ность и успех сочинений Рюльера среди французов, особенно
среди двора; он сам даже пишет на них замечание, и все же
ему не мешает утверждать, что «мало найдется читателей, ко­
торые прочтут без отвращения такого рода заявление, столь
бездоказательное, столь мало интересное в историческом
смысле и т. д.». Это уже прямо против действительности, хо­
рошо известной автору.
В нем постоянно и очень резко сказывается его царствен­
ное положение. В своих замечаниях Людовик постоянно жа­
луется на то страдательное положение, которое занимают мо­
нархи под пером историков и романистов. «Вы видите, —
пишет король, — теперь, каково положение коронованных
лиц. Когда они воздерживаются от поблажек свободы, они
тираны; когда же они ей способствуют, г-н де Рюльер и ему
подобные оспаривают у них на это право1. Словом, какими
бы достоинствами и добродетелями не обладало коронован­
1Это написано по поводу дворянской вольности, данной Петром III

154
ное лицо, как бы ни поступало, оно всегда будет подвергаться
издевательству романистов».
Нам, конечно, нет надобности опровергать пессимизм Лю­
довика XVI, и не потому, чтобы он был прав, но именно по­
тому, что он неправ, равно как истина не на его стороне в
передаче фактов переворота. Особенно он грешит, отрицая
беспримерное благоговение Петра III перед Фридрихом или
объясняя чувства, питавшие его благоговение, «важными го­
сударственными причинами», так же точно ему совершенно
не были известны отношения супругов.
Но мы не хотим входить в разбор примечаний Людовика
по существу, так как это завело бы нас далеко; мы хотели
только отметить для нашего читателя существование таких
примечаний, несколько их характеризовав; они интересны
лишь именем своего несчастного автора.
Сочинение Рюльера, мы сказали, обратило на себя всеоб­
щее внимание. Кн. Дашкова постаралась достать его в руко­
писном списке и сделала свои примечания1, главным образом
касающиеся до себя лично; однако ее приговор, по справед­
ливому замечанию Бильбасова, «очень строг»2.
В сочинении встречаются, конечно, ошибки и неточности,
но в общем история 9 дней рассказана довольно верно и пере­
даны довольно ценные подробности.
О сочинении Екатерина узнала от Фальконетта через
Дидро и тогда уже писала: «Мудрено секретарю посольства
иначе, как воображением, знать обстоятельно вещи, как они
суть... Так, например, заранее бьюсь об заклад, что книга Рю­
льера пуста, особливо потому, что г. Дидерот говорит, что в
ней слышится бой-баба3 и первостепенный ум; в упоминае­
мом случае дело было не в том: предстояло или погибнуть
вместе с полоумным, или спастись с толпой, желавшей от
него избавиться»4.
Насколько Рюльер был осведомлен о настоящем положе­
нии вещей, связанных с событиями 1762 года, нам ясно по­
казывают записки самой Екатерины и другие исторические
свидетельства и документы. Их мы приводим нарочно в воз­
можно большем количестве, чтобы осветить событие со всех
сторон. Оказывается, Рюльер располагал довольно точными
сведениями, несмотря на свое положение секретаря посоль­
ства. Говоря о них, Дидро писал: «...есть анекдоты и подроб­
ности, которые, если правдивы, могли быть известны только
1 Будут помещены при тексте.
2 В. А. Бильбасов. История Екатерины И. Т. II. Лондон, 1895 г.
3 Бартенев переводит это место «бой-баба с умом принцессы» и делает
предположение, что это относится к Дашковой, на самом же деле это идет
речь о самой Екатерине; это ясно видно из следующих дальше слов императ­
рицы.
4 Сборник И. Р. Истор. О-ва, т. XVII, стр. 43.

155
благодаря нескромности важных лиц, окружающих императ­
рицу»1.
Как бы то ни было, но, несмотря на усиленное желание,
Екатерине не удалось купить рукопись Рюльера, ей даже не
пришлось ее прочесть, иначе она увидела бы, что секретарь
знал очень и очень многое.
Положение Петра III и его поступки в дни переворота пре­
восходно нарисовал нам известный историк — Бильбасов,
превосходный труд которого об Екатерине Второй до сих пор
находится под запрещением, хотя, на наш взгляд, он смело
мог бы быть достоянием читающей публики. Из него мы
берем несколько глав, касающихся несчастного монарха.
Поведение Петра на престоле обнаруживало его душевную
болезнь; поведение же его во время переворота рисует его и
трусом и идиотом. «Он дал прогнать себя с престола, как
мальчика, которого отсылают спать», — сказал про Петра
Фридрих. Лишившись трона, он скоро был лишен и жизни,
оставив лишь несколько записочек к бывшей супруге — Ека­
терине — с ничтожными просьбами. Однако эти записки
очень интересны, так как только из них мы узнали о положе­
нии узника, к тому же они на наших днях стали достоянием
печати.
Но в этом столкновении была другая сторона, оказавшаяся
победительницей. Она торжествовала свою «бескровную» по­
беду, а после передала нам свое настроение и состояние в
письмах и записках. Мы имеем в виду записки Екатерины
Второй. Более чем важно выслушать ее голос в этом деле, и
мы имеем эту возможность. Правда, записки свои она не до­
вела до переворота, но передала немало фактических данных
и довольно подробно свое душевное состояние в письмах к
бывшему сердечному другу — Понятовскому.
Наконец, в бумагах Екатерины сохранилось несколько
весьма важных документов, до переворота касавшихся, а
именно несколько писем Алексея Орлова из Ропши о бывшем
императоре.
Передают, что когда одно из них (об убийстве) прочел
Павел, всегда обвинявший в этом свою мать, то он перекрес­
тился, обрадовавшись, что Екатерина в нем обелялась совер­
шенно. Однако он, очевидно, не имел в руках других писем;
из них он вынес бы совершенно другое впечатление: в них
ярко сказывается попустительство, с каким Екатерина отно­
силась к поступкам Орлова.
Итак, основным положением переворота является рассказ
Рюльера; добавлением и пояснением к нему служат все пись­
ма современников и, главное, самих участников в перевороте
и различные документальные данные.
1«Revue modeme», Decembre 1866 г., стр. 388.

156
Перевод первого издания печатался с рукописи, находя­
щейся в Главном Архиве Министерства иностранных дел в
Москве. Это старинный перевод, сделанный несколько тяже­
лым для нас слогом, но мы нарочно его не изменяли, так как
он близко и верно передает подлинный текст и приближается
по своему стилю к языку XVIII века, когда было написано
само сочинение. Кем сделан перевод и когда — у нас нет дан­
ных. Мы старались, насколько возможно, сохранять правопи­
сание архивной рукописи.
Г. Балицкий.
Москва, 1910 г.
История и анекдоты революции в России в 1762 г.

Я был свидетелем революции, низложившей с российского


престола внука Петра Великого, чтобы возвести на оный чу­
жеземку. Я видел, как сия Государыня, убежав тайно из двор­
ца, в тот же день овладела жизнью и царством своего мужа.
Мне были известны все лица сей ужасной сцены, где в пред­
стоящей опасности развернулись все силы смелости и даро­
ваний, и, не принимая никакого личного участия в сем про­
исшествии, путешествуя, чтобы познать различные образы
Правления, я почитал себя счастливым, что имел перед гла­
зами одно из тех редких происшествий, которые изображают
народный характер и возводят дотоле неизвестных людей. В
повествовании моем найдутся некоторые анекдоты, несоот­
ветственные важности предмета, но я и не думаю рассказы­
вать одинаковым языком о любовных хитростях молодых
женщин и о государственном возмущении. Трагический автор
повествует с одинаковой важностью о великих происшествиях
и живописует натуру во всем ее совершенстве. Мой предмет
другого рода, и картина великих происшествий будет снята с
подлинной натуры.
Наперед надобно изложить, откуда проистекла та непри­
миримая ненависть между императором и его супругой, и
тогда обнаружится, какими честолюбивыми замыслами до­
стигла сия Государыня до самого насильственного престола.
Великая княгиня Екатерина Ангальт-Цербтская, принцес­
са Августа-София-Фридерика, родилась в Штетине 21 апреля
1729 г. Отец ее Христиан Август, князь Ангальт-Цербтский,
служил в армии короля Прусского генерал-фельдмаршалом и
был губернатором Штетина. По избрании ее в невесты на­
следнику российского престола Петру Федоровичу она при­
была с матерью своей княгиней Иоганной в начале 1744 года
в Москву, где тогда находилась императрица Елизавета с дво­
ром своим. 28 июня того же года она приняла греко-россий-
скую веру и наречена великой княжной Екатериной Алексе­
евной, а на другой день обручена со своим женихом.
Бракосочетание их состоялось 21 августа 1745 года. В первые
свои годы она жила не в великом изобилии. Ее отец — вла­
делец небольшой земли, генерал в службе короля Прусского,
158
жил в крепости, где была она воспитана среди почестей одно­
го гарнизона, и если мать ее являлась иногда с ней ко двору,
чтобы обратить некоторое внимание королевской фамилии,
то там едва замечали ее в толпе придворных.
Великий князь Петр Федорович, с коим она была в близ­
ком родстве, по разным политическим переворотам призван
был из Голштинии в Россию, как близкий наследник престо­
ла1; и когда принцессы знатнейших европейских домов отка­
зались соединить судьбу свою с наследником столь сильно
потрясаемого царства, тогда избрали Екатерину в супружест­
во. Сами родители принудили ее оставить ту религию, в ко­
торой она воспитана, чтобы принять греко-российскую, и в
условии было сказано, что если государь умрет бездетен от
сего брака, то супруга его непременно наследует престол2.
Сама натура, казалось, образовала ее для Высочайшей сте­
пени. Наружный вид ее предсказывал то, чего от него ожидать
долженствовали, и здесь, может быть, без удовольствия (не
входя в дальнейшие подробности), всякий увидит очертание
сей знаменитой женщины.
Приятный и благородный стан, гордая поступь, прелест­
ные черты лица и осанка, повелительный взгляд, — все воз­
вещало в ней великий характер. Возвышенная шея особенно
со стороны образует отличительную красоту, которую она
движением головы тщательно обнаруживала. Большое откры­
тое чело и римский нос, розовые губы, прекрасный ряд зубов,
нетучный, большой и несколько раздвоенный подбородок.
Волосы каштанового цвета отличной красоты, черные брови
и таковые ж прелестные глаза, в коих отражение света произ­
водило голубые оттенки, и кожа ослепительной белизны. Гор­
дость составляет отличительную черту ее физиономии. Заме­
чательные в ней приятность и доброта для проницательных
глаз суть не иное что, как действие особенного желания нра­
виться, и очаровательная речь ее ясно открывает опасные ее
намерения. Живописец, желая изобразить сей характер, алле­
горически представил ее в образе прелестной нимфы, пред­
ставляющей одной рукой цветочные цепи, а в другой скры­
вающей позади зажженный факел.
Став супругой великого князя на 14-м году возраста, она
уже чувствовала, что будет управлять владениями своего
1Дочь императора Петра Великого, великая княжна Анна Петровна, выда­
на была в замужество за Карла Фридриха, герцога Голштейн-Готторбского.
Сын их Карл-Петр-Ульрих, владетельный герцог Шлезвиг-Голштинский, на
четырнадцатом году возраста прибыл в С.-Петербург 5 февраля 1742 г. По при­
нятии греко-российского исповедания наречен Петром Федоровичем и мани­
фестом 7 ноября объявлен великим князем и наследником Всероссийского
престола. Он приходился троюродным братом Екатерине.
2Дашкова замечает: При бракосочетании великого князя (потом импера­
тора Петра III) отнюдь не было договорено, чтобы супруга его правила после
его смерти.

159
мужа. Поверхность, которую она без труда приобрела над
ним, служила к тому простым средством, как действие ее пре­
лестей, и честолюбие ее долго сим ограничивалось. Ночи, ко­
торые проводили они всегда вместе, казалось, не удовлетво­
ряли их чувствам; всякий день скрывались они от глаз по
нескольку часов, и Империя ожидала рождения второго на­
следника, не воображая в себе, что между молодыми супруга­
ми сие время было употребляемо единственно на прусскую
экзерцицию, или стоя на часах с ружьем на плече.
Долго спустя великая княгиня, рассказывая сии подроб­
ности, прибавляла: «Мне казалось, что я годилась для чего-
нибудь другого». Но, сохраняя в тайне странные удовольствия
своего мужа и тем ему угождая, она им управляла во всяком
случае, она тщательно скрывала сии нелепости и, надеясь
царствовать посредством его, боялась, чтоб его не признали
достойным престола.
Подобные забавы не обещали империи наследственной
линии, а императрица Елизавета непременно хотела ее иметь
для собственной своей безопасности. Она содержала в тюрь­
ме малолетнего несчастливца, известного под именем Иоан­
на Антоновича, которого на втором году младенчества,
свергнув с престола, беспрестанно перевозила из края в край
империи, из крепости в крепость, дабы его участники, если
таковые были, не могли никогда узнать о месте его заточе­
ния. Елизавета тем более достойна хвалы, что даровала ему
жизнь; и зная, как легко производится революция в России,
она никогда не полагалась на безопасность носимой ею ко­
роны. Она не смела ложиться до рассвета, ибо заговор воз­
вел ее самую на престол во время ночи. Она так боялась
ночного нападения, что тщательно приказала отыскать во
всем государстве человека, который бы имел тончайший сон,
и этот человек, который, по счастью, был безобразен, про­
водил в комнате императрицы все ночи, в которые она
спала. При таком-то страхе оставила она жизнь тому чело­
веку, который был причиной оного. Даже родители были с
ним неразлучны, и слух носился, что в темнице своей к уте­
шению или, может быть, к несчастью, они имели многих
детей, опасных совместников, ибо они были старшая отрасль
царского дома. Вернейшая против них предосторожность со­
стояла в том, чтоб показать народу ряд других наследников;
сего-то и недоставало; уже прошло 8 лет, и хотя природа не
лишила великого князя всей чувствительности, но опытные
люди неоспоримо доказывали, что нельзя было надеяться от
него сей наследственной линии.
Придворный молодой человек граф Салтыков прекрасной
наружности и недальнего ума избран был в любовники вели­
кой княгини. Великому канцлеру российскому Бестужеву-Рю­
мину поручено было ее в том предуведомить. Она негодовала,
160
угрожала, ссылаясь на ту статью свадебного договора, кото­
рою, за неимением детей, обещан был ей престол. Но когда
он внушил ей, что препоручение сие делается со стороны тех,
кому она намерена жаловаться, когда он представил, каким
опасностям подвергает она империю, если не примет сей
предосторожности, какие меры, более или менее пагубные,
могут быть приняты против нее самой в намерении предуп­
редить сей опасности, тогда она отвечала: «Я вас понимаю,
приводите его сего же вечера»1.
Как скоро открылась беременность, императрица Елизаве­
та приказала дать молодому россиянину поручение в чужих
краях. Великая княгиня плакала2 и старалась утешить себя
новым выбором. Но наследство казалось несомнительным, —
новые выборы не нравились. За поведением ее присматривали
с такой строгостью, которая не согласовалась ни с принятыми
нравами, ни с личным поведением Елизаветы. В самом деле,
хотя русские дамы недавно появились в обществе; хотя еще в
конце прошедшего3 столетия они жили в заключении и почи­
таемы были за ничто в домашней жизни; но так как обычай
совершенно запирать и приставлять к ним евнухов не был в
сей земле в употреблении, от чего происходило, что женщи­
ны, заключенные посреди рабов, предавались совершенному
разврату. И когда Петр Первый составил в России общества,
то он преобразовал наружную суровость нравов уже весьма
развращенных.
Казалось, что последние императрицы нимало не потрати­
ли славы своего царствования, избирая довольное число фа­
воритов из всех состояний своих подданных, даже рабов. В
настоящем4 царствовании юный любимец Разумовский уп­
равлял империей, между тем как простой казак граф Алексей
Григорьевич Разумовский, коего прежняя должность была иг­
рать на фаготе в придворной капелле, достиг до тайного брака
с императрицей. Таковой брак нимало не удивителен в той
стране, где государыня за несколько перед сим лет без разбора
соединялась с последними фамилиями своих подданных; но
теперь особенная причина не дозволяла сей государыне обна­
родовать. Елизавета дала себе священный обет оставить Ко­
рону своему племяннику от старшей сестры, и от хранения
сего обета, коего она не забывала при всех своих слабостях,
произошло то странное поведение, что она имела явно лю­
бовников и в тайне мужа. Еще чаще открывались столь боль­
1Об отношениях великой княгини с Салтыковым смотри подробнее в за­
писках самой Екатерины и «Чистосердечную исповедь* ее перед Потемкиным,
напечатанную в XII томе ее сочинений, изд. Академией Наук СПб, 1907 года.
(Примеч. ред.)
2 См. ее записки.
3 XVII века. (Примеч. ред.)
4 Елизаветы Петровны.

161
шие состояния у людей, не имевших никакой другой заслуги,
кроме минутного угождения императрице.
Но по тайной зависти или по убеждению совести, на ко­
торой лежали первые проступки великой княгини, сия пос­
ледняя находила препятствия при всяком выборе, который
она делала. Низкое происхождение (ибо она искала и в сем
классе) не скрывало их от ужасной в сей стране ссылки.
Она была в отчаянии, когда судьба привела в Россию ка­
валера Вилльямса, английского посланника, человека пылко­
го воображения и пленительного красноречия, который осме­
ливался ей сказать, что «кротость есть достоинство жертв,
ничтожные хитрости и скрытый гнев не стоят ни ее звания,
ни ее дарований; поелику большая часть людей слабы, то ре­
шительные из них одерживают первенство; разорвав узы при­
нужденности, объявив свободно людей достойных своей бла­
госклонности и показав, что она приемлет за личное
оскорбление все, что против них предпримут, она будет жить
по своей воле». Вследствие сего разговора он представил ей
молодого поляка, бывшего в его свите.
Граф Понятовский свел в Польше искренние связи с сим
посланником, и так как один был прекрасной наружности, а
другой крайне развратен, то связь сия была предметом зло­
словия.
Может быть, такие подробности не относятся до моей ис­
тории; но поелику Понятовский сделался королем, то всегда
приятно видеть, какие пути ведут к престолу. В родстве по
матери с сильнейшей в Польше фамилией, он сопутствовал
кавалеру Вилльямсу в Россию, в намерении видеть двор,
столь любопытный для двора варшавского, и, будучи известен
своей ловкостью, чтобы получить сведения в делах, он ис­
правлял должность Секретаря Посольства. Сему-то иноземцу,
после тайного свидания, где великая княгиня была переодета,
изъявила она всю свою благосклонность1. Понятовский, съез­
див на свою родину, вскоре возвратился в качестве министра
и тем несколько сблизился со своей любезной. Важность сего
звания давала ему полную свободу, а неприкосновенность его
особы доставляла его смелости священное покровительство
народного права.
Великий князь, сколь ни был жалок, однако не позволил
более жене управлять собой и чрез то всего лишился. Предо­
ставленный самому себе, он явился глазам света в настоящем
своем виде. Никогда счастье не благоприятствовало столько
наследнику престола. С юных лет, обладателем Голштинии,
он мог еще выбрать одну из двух соседственных корон. Из­
вестно, что герцоги Голштинские долгое время были угнетае­

10 знакомстве с Понятовским и отношениях к нему см. подробнее записки


самой Екатерины, а также Валишевского — «Роман императрицы».

162
мы Данией, где царствовала старшая отрасль их фамилии;
сильнейшие державы Севера принимали участие в их вражде;
сии герцоги, руководствуясь всего одной политикой, брали
себе в супружество принцесс шведского и российского домов
и, наконец, восходили на тот или на другой престол. Оба сии
престола были предлагаемы великому Князю Петру, который,
соединяя в себе кровь Карла XII и Петра I, в одно и то же
время избран был народом на шведский и признан был им­
ператрицей, как наследник на российский престол. Избирая
царство по особенной благосклонности, он предоставил
шведскую корону своему дяде, так что дом его, занимая ныне
все престолы Севера, одолжен ему своей славой; но жестокая
игра судьбы, которая, казалось, в продолжение двух веков
приуготовляла ему славу, произвела его совершенно ее недо­
стойным.
Чтобы судить о его характере, надобно знать, что воспи­
тание его вверено было двоим наставникам редкого достоин­
ства; но их ошибка состояла в том, что они руководствовали
его по образцам великим, имея более в виду его породу, не­
жели дарования. Когда привезли его в Россию, сии настав­
ники, для двора слишком строгие, внушили опасение к тому
воспитанию, которое продолжали ему давать. Юный князь
взят был от них и вверен подлым развратителям; но первые
основания, глубоко укоренившиеся в его сердце, произвели
странное соединение добрых намерений под смешными ви­
дами и нелепых затей, направленных к великим предметам.
Воспитанный в ужасе рабства, в любви к равенству, в стрем­
лении к героизму, он страстно привязался к сим благород­
ным идеям, но мешал великое с малым и, подражая героям —
своим предкам, по слабости своих дарований оставался в
детской мечтательности. Он утешался низкими должностями
солдат, потому что Петр I проходил по всем степеням воен­
ной службы, и следуя сей высокой мысли, столь удивитель­
ной в Монархе, который успехи своего образования ведет по
степеням возвышения, он хвалился в придворных концертах,
что служил некогда музыкантом и сделался по достоинству
первым скрипачом. Беспредельная страсть к военной службе
не оставляла его всю жизнь; любимое занятие его состояло
в экзерциции, и чтобы доставить ему это удовольствие, не
раздражая российских полков, ему предоставили несчастных
Голштинских солдат, которых он был государем. Его наруж­
ность, от природы смешная, делалась таковой еще более в
искаженном Прусском наряде, штиблеты стягивал он всегда
столь крепко, что не мог сгибать колен и принужден был са­
диться и ходить с вытянутыми ногами. Большая, необыкно­
венной фигуры шляпа прикрывала малое и злобное лицо до­
вольно живой физиономии, которую он еще более
безобразил беспрестанным кривлянием для своего удовольст­
163
вия. Однако он имел несколько живой ум и отличную спо­
собность к шутовству. Один поступок обнаружил его совер­
шенно. Без причины обидел он придворного, и как скоро
почувствовал свою несправедливость, то в удовлетворение
предложил ему дуэль. Неизвестно, какое было намерение
придворного, человека искусного и ловкого, но оба они от­
правились в лес и, направив свои шпаги в десяти шагах
один от другого, не сходя с места, стучали большими своими
сапогами. Вдруг князь остановился, говоря: «Жаль, если
столь храбрые, как мы, переколемся, поцелуемся». Во взаим­
ных учтивостях они возвращались ко дворцу, как вдруг при­
дворный, приметив много людей, поспешно вскричал: «Ах,
Ваше Высочество, вы ранены в руку, берегитесь, чтоб не
увидели кровь», и бросился завязывать оную платком. Вели­
кий князь, вообразив, что этот человек почитает его дейст­
вительно раненым, не уверял его в противном, хвалился
своим геройством, терпением и, чтобы доказать свое велико­
душие, принял его в особенную милость.
Немудрено, что льстецы легко овладели таким князем.
Между придворными девицами скоро нашел он себе фаворит­
ку Елизавету Романовну Воронцову, во всем себе достойную.
Но удивительно, что первый его любимец и адъютант Гудо-
вич, Андрей Васильевич, к которому он питал неизменное
чувство дружбы, был достопочтенный молодой человек и
прямо ему предан.
Итак, союз супружества, видимо, начал разделяться, когда
граф Понятовский в одном загородном доме, идучи прямо к
великой княгине, без всякой побудительной причины быть в
том месте, попался в руки мужа. Понятовский, Министр ино­
странного двора, в предстоящей опасности противопоставлял
права своего звания, и великий князь, видя, что такое проис­
шествие принесет бесславие обоим дворам, не смел ничего
решить сам собой, а приказал посадить его под караул и от­
править курьера к управляющему тогда империей любимцу.
Великая княгиня, не теряя присутствия духа, пошла к мужу,
решительно во всем призналась и представила, сколь непри­
ятно, а может быть, и гибельно будет для него самого разгла­
шать о таком приключении. Она оправдывалась, упрекая его
в любви к другой, что было всем известно1, и обещалась
впредь обходиться с этой девицей со всей внимательностью,
в которой она по гордости своей до сих пор ей отказывала.
Но так как все доходы великого князя употребляемы были на
солдат и ему недоставало средств, чтобы увеличить состояние
своей любовницы, то она, обращаясь к ней, обещала давать
ей ежегодное жалованье. Великий князь, удивляясь влиянию,
которого она еще на него не имела, и убеждаемый в то же
1И подробно в ее записках и записках Дашковой.

164
время просьбами своей любезной, смотрел сквозь пальцы на
бегство Понятовского и сам старался загладить стыд, который
хотел причинить1.
Случай, долженствующий погубить великую княгиню, до­
ставил ей