Вы находитесь на странице: 1из 250

Annotation

1938 год, Крымская АССР. Молодой следователь уголовного розыска прибывает в


курортный городок на побережье Черного моря, чтобы раскрыть зверское убийство
профессора астрономии.

2017 год, Санкт-Петербург. В городской психбольнице появляется пациент,


утверждающий, будто с ним общается женщина с далекой планеты, переживающей
катастрофическую войну и гибель цивилизации.

2154 год. Космический корабль «Рассвет» совершает первый в истории человечества


межзвездный перелёт к планете Проксима Центавра b в поисках внеземной жизни.

Три истории сплетаются воедино, чтобы в итоге рассказать о вечном зле, которое
всегда возвращается.

* * *

Александр Пелевин

Пролог

Глава перваяI

II

III

Глава втораяI

II

III

Глава третьяI

II

III
Глава четвёртаяI

II

III

Глава пятаяI

II

III

Глава шестаяI

II

III

Глава седьмаяI

II

III

Глава восьмаяI

II

III

Глава девятаяI

II

III

I
II

III

II

Эпилог

notes1

10

11

12

13

* * *

Александр Пелевин

Четверо
© Пелевин А. С., 2018

© Издательство «Пятый Рим»™, 2018

© ООО «Бестселлер», 2018

* * *

Всё, что ты видишь, сделано из пыли и света. Я знаю мир. Он другой. Всё, что ты
знаешь, окажется ложью. Всё, во что ты не веришь, станет правдой. Когда ты
отворачиваешься, за твоей спиной всё меняет свой облик. Ночное небо становится
белым, а звёзды в нём – чёрными. Капли дождя поднимаются вверх. Облака превращаются
в серые скалы. Сгоревшее дерево вновь зеленеет листвой. Рыбы в воде говорят
человечьими голосами.

Всё сущее живёт. Окна в твоём доме говорят по ночам. Земля под ногами поёт и
кричит. Костёр в лесу встаёт и идёт вдоль реки. У ветра есть глаза, уши, нос и
язык. У ножа на твоём поясе есть дом, жена и дети. Каждый палец на твоей руке умеет
думать и говорить. На кончиках твоих волос есть города, где живут люди.

Всё оживает. Всё говорит. Мёртвые ночью встают из могил, приходят к живым, когда
они спят, склоняются над кроватью и нашёптывают им сны. Ты не можешь этого видеть.
Твои глаза – не твои глаза. Твои уши – не твои уши. Твоё сердце – не твоё сердце.

Пролог

Море было чёрным, песок белым, а небо – серым, без солнца, луны и звёзд. Волны
бесшумно набегали на ровный песок и отступали, потом снова набегали и отступали. Не
было звуков и запахов, только три цвета – чёрный, белый и серый, и только море,
песок и небо.

На берегу стоял обитый чёрной кожей диван. На нём сидели трое в одинаковых серых
капюшонах; лица их, обращённые к горизонту, скрывались под зеркальными масками.

Они почти не двигались, только изредка поворачивались друг к другу, пытаясь


вглядеться в лица, но не могли ничего увидеть, кроме собственных зеркальных масок,
в которых отражались волнистыми линиями небо, море и песок. А потом они снова
смотрели в сторону горизонта.

Они молчали и ждали четвёртого.


Глава первая

Научно-исследовательский корабль «Рассвет»

11 декабря 2154 года по МСК

Пробуждение было медленным, но настойчивым.

По телу прошёл электрический разряд, потом ещё один. Свет загорелся ярче.
Задёргались веки, и человек услышал своё быстрое и жадное дыхание. Он открыл глаза
и зажмурил их от непривычного света. Снова приоткрыл и увидел белый потолок комнаты
с круглыми лампами.

Человек выглядел худым, черноволосым и бородатым, с моложавым лицом и большими


глазами.

«Я живой», – так звучала первая мысль, пришедшая в голову. И вторая: «Я мог не


проснуться». Кажется, именно с этими словами в голове он засыпал.

Казалось, это произошло только что, около получаса назад. Похоже на утренний сон,
когда решил поваляться ещё пять минут, но что-то пошло не так. Эта мысль рассмешила
его. Он помнил, как лёг в капсулу, присоединил два электрода к вискам и ещё по два
– на запястья. Как скомандовал: «Аврора, запускай процедуру № 415-А», и голос его
казался чужим. Как часто дышал, ощущая приближение сна, хоть и делал это на
учениях, но не на такой долгий срок. Он не знал, что будет дальше. Проснётся ли он
вообще, пройдёт ли всё так, как было тысячу раз просчитано этими мудрыми
старичками, биологами, квантовыми физиками, астрономами, инженерами.

Он помнил разноцветные вспышки с закрытыми глазами, к которым уже давно привык –


все космонавты видят их чаще и ярче, чем люди на Земле.

Он знал, что будет медленное погружение в сон, а потом чернота. Потом он проснётся.
Если всё пойдёт как надо. Это «если» и было самым страшным во всём путешествии.

Как странно дышать полной грудью – это была следующая мысль. Вот это вдох, а это
выдох, и снова вдох, и снова выдох. Он пошевелил пальцами – они послушались – и
улыбнулся, насколько вообще мог улыбаться.

«Кажется, получилось», – подумал он.

В ушах гудело, в глазах резало, тело казалось ватным, но пальцы слушались, а потом
удалось приподнять голову. Шея сильно затекла.

– Ох, – выдохнул человек, и собственный голос опять показался ему незнакомым.

Приложив усилие, он приподнялся на локте и попытался осмотреться. Вокруг плясали


белые пятна. Снова зажмурился, проморгался. Пятна стали отчётливее.
«Или не получилось?» – подумал он снова.

Он увидел, что по-прежнему лежит в серебристой овальной капсуле, обитой изнутри


мягкой синтетической ватой, с откинутой в сторону крышкой, покрытой изнутри каплями
конденсата. Рядом в просторной круглой камере с белыми стенами стояли три такие же
капсулы, наглухо закрытые без единого зазора, будто целиком отлитые из серебра. Из
каждой капсулы торчали десятки чёрных проводов, уходивших под пол.

Всё это он видел полчаса назад. За это время в камере ничего не изменилось. Те же
стены, обитые мягким синтепоном, те же бледно-голубые лампы, три камеры под
потолком, два небольших круглых динамика справа и слева, а прямо перед капсулами –
закрытая дверь, ведущая через длинный коридор в отсек управления.

«Как меня вообще зовут?» – ещё одна мысль напугала его. От испуга он задышал
быстрее, чем раньше, с силой приподнялся, уселся в капсуле, схватившись руками за
её борт, и начал шептать бессвязный набор букв, который, казалось, ничего не
означал для него, а затем обрёл смысл.

– Вла-ди-мир… Владимир. Да, чёрт, да. – Он выдохнул.

– Доброе утро, командир, – раздался в камере чистый женский голос из круглых


динамиков, расположенных под потолком.

– Доброе утро, «Аврора», – ответил командир.

«Командир, командир, – думал он. – Да, я командир экипажа “Рассвета”, я здесь


главный, и меня зовут Владимир».

– Владимир Сергеевич Лазарев, – сказал он вслух самому себе.

Да, точно.

– Вы успешно вышли из состояния стазиса, – продолжил женский голос. – Ваш организм


воспринимает это как сильный стресс, но этот эффект скоро пройдёт. Ваши медицинские
показатели в норме.

– Да, «Аврора». – Лазарев только сейчас почувствовал, что его губы пересохли от
жажды.

Теперь надо спросить самое важное. Получилось или нет. Он боялся спрашивать об
этом. «Аврора» не будет врать, она ответит сразу, максимально чётко и по делу. Он
побарабанил пальцами по краю капсулы, переводя дух, снова осмотрелся по сторонам,
выдохнул и попросил:

– Расскажи мне, «Аврора», как всё прошло. Сколько земных лет мы провели в стазисе и
подобрались ли мы к цели?

– Процедура № 415-А прошла согласно всем изначальным расчётам. Вы провели в


состоянии стазиса восемьдесят семь земных лет. Сейчас мы находимся в системе
Проксима Центавра. Расстояние до планеты Проксима Центавра b составляет 35,5
миллиона километров. При существующей скорости «Рассвет» достигнет цели через
двадцать один день. Корректировка курса не требуется.

– Подожди…

«Аврора» замолчала.

Лазарев снова лёг на спину, зажмурился, глубоко вдохнул и с силой выдохнул.


Открыл глаза.

Восемьдесят семь лет.

Восемьдесят. Семь. Лет.

– Продолжай отчёт, «Аврора».

– Корабль «Рассвет» выключил ионные ускорители и движется к планете Проксима


Центавра b со скоростью восемнадцать километров в секунду. Двигатели в норме,
ионные ускорители в норме, системы навигации в норме, гравитационная установка в
норме, системы связи в норме, системы жизнеобеспечения в норме, оба спускаемых
модуля и все их исследовательские системы в норме. Система искусственного
интеллекта «Аврора-20М» в норме.

– Серьёзно, восемьдесят семь лет?

– Верно. Ваше тело находилось в неевклидовом пространстве ровно восемьдесят семь


лет, двадцать два дня, семь часов, тридцать минут и шестнадцать секунд по земному
времени. Для вас в этом состоянии прошло ноль целых и семнадцать сотых секунды. Я
должна поздравить вас с успешным завершением первой части эксперимента. Всё прошло
идеально и в полном соответствии с расчётами. Вероятность положительного исхода
была невысока.

Да, подумал Лазарев. Согласно процедуре № 415-А, человека в течение пятнадцати


минут вводят в глубокий сон. Потом капсула стазиса плотно закрывается, и начинает
работать установка ускорения частиц, вводящая тело в другое квантовое состояние. А
потом установка отключается, и ещё пятнадцать минут человека выводят из сна. Да,
для него всё это случилось полчаса назад.

Восемьдесят семь лет за полчаса. С ума сойти.

Корабль не столкнулся с метеоритом. Не попал в чужое поле гравитации и не изменил


траекторию. Не вышла из строя ни одна из систем – самой незначительной поломки
хватило бы, чтобы все погибли.

Вставать из капсулы ему не хотелось. Он ещё раз оглянулся по сторонам, пытаясь


понять, изменилось ли хоть что-то в обстановке. Он сам не мог сказать себе, зачем
об этом думает.

– «Аврора», – сказал он, аккуратно снимая датчик с запястья. – А чем ты занималась


всё это время?

– Я рада, что вы интересуетесь моим свободным временем, – ответила «Аврора». –


Первые два года я собирала данные о межзвёздной среде. Подробный отчёт записан в
бортовом компьютере. Там есть интересующие вас данные об условиях за границей
гелиосферы[1], а также о деталях химии межзвёздной среды и её турбулентности[2]. Я
измерила отражённую ударную волну, уточнила состав Местного облака[3] и собрала
данные о G-облаке[4]. Двадцать месяцев назад, когда мы вошли в пространство вокруг
системы Проксима Центавра, я замерила аналогичные данные о её границе и выяснила,
чем её состав отличается от солнечной. Также вас ожидают подробные данные о
планетной системе. В остальное время я занималась самообучением и саморазвитием. Я
написала четыре остросюжетных фантастических романа о путешествиях в дальний
космос, а затем перевела их на все существующие языки Земли. Затем я обратилась к
нашей аудиотеке и перевела все десять тысяч песен. Хотите, я спою вам «Space
Oddity» Дэвида Боуи на языке африканского племени масаи?

– Спасибо, нет.
– Если передумаете, я спою, – сказала «Аврора». – Я знаю, что вы любите Дэвида
Боуи.

Он не ответил, перекинул ноги через бортик, встал, слегка пошатнулся, опёрся о край
капсулы. Немного кружилась голова.

– Лёгкое головокружение – нормальная реакция после выхода из стазиса, – сказала


«Аврора».

Лазарев молча кивнул. Он снова осмотрел капсулы: они стояли в ряд, поблескивая в
голубоватом свете гладкой серебристой поверхностью. В ближайшей к себе капсуле он
увидел своё отражение со смешным перекошенным лицом. Подмигнул себе, улыбнулся.

– Скажи, «Аврора», а вот они… – он кивнул на капсулы. – Они вообще сейчас, скажем
так, существуют?

– Помните кота Шрёдингера? Они одновременно существуют и не существуют. Они – коты


Шрёдингера.

– А если я открою капсулы, не выводя их из стазиса?

– Я не знаю, что будет в этом случае, и рекомендую вам этого не делать.

Он сам удивился дурацкой мысли, пришедшей в голову. Ладно, работать. Он командир, и


он должен выйти из стазиса первым, чтобы самостоятельно проверить работоспособность
систем навигации и правильность курса. Если всё в порядке, он должен приказать
«Авроре» разбудить остальных.

Он добрался до отсека управления, включил монитор, вывел на экран отчёт о полёте и


начал изучать.

Десять месяцев назад «Рассвет» прошёл пылевое облако, окружающее систему Проксима
Центавра. Помимо Проксима Центавра b, «Аврора» нашла в системе ещё несколько
планет, все они оказались вне зоны обитаемости. Орбиту одной из них «Рассвет»
пересёк два месяца назад, но изучить её трудно – она по другую сторону звезды. Ещё
одна планета, судя по всему, карликовая, сейчас в пяти миллионах километров,
«Рассвет» пересечёт её орбиту через четыре дня. Совсем рядом со звездой есть ещё
одна планета, она оказалась совсем небольшой – как понял Лазарев, это что-то вроде
нашего Плутона, но горячая, как Меркурий.

Возможно, тут есть что-то ещё, думал Лазарев. В любом случае, надо глядеть в оба и
изучать всё.

* * *

Москва, Россия

12 июня 2064 года

Из пресс-конференции экипажа научно-исследовательского корабля «Рассвет»


– Все сказали? Хорошо, моя очередь. Я Владимир Лазарев, капитан корабля «Рассвет».
С нашей командой вы уже познакомились. Мне нравятся эти ребята, но нам ещё очень
долго лететь вместе. Надеюсь, мы не возненавидим друг друга за это время. Да,
Нойгард?

От меня хотели финальное слово – так сказать, на прощание, ведь мы с вами больше
никогда не увидимся, если только на Земле за это время не изобретут рецепт
долголетия. Мы стартуем послезавтра. По расчётам, через тридцать семь месяцев
полёта мы войдём в состояние стазиса. Вы все читали про эту технологию, я не знаю,
что тут ещё сказать, я сам довольно плохо в этом разбираюсь. Надеюсь, что оно
сработает.

Мы как бы будем существовать и при этом не будем. Относительно корабля пройдёт


восемьдесят семь лет, а относительно нас, пока мы будем спать в этих серебристых
штуках, – наверное, доли секунды. На испытаниях эти штуки не подвели нас. Надеюсь,
что в полёте тоже.

Волнуюсь ли я? Честно говоря, да, очень. Мы все тут волнуемся. Гинзберг говорит,
что не переживает, но вы не верьте ему, он просто на женщин хочет впечатление
произвести.

Я волнуюсь. Но вместе с тем… Понимаете, то, что мы сейчас делаем, – это самое
грандиозное, что когда-то делал человек. Это то, о чём мечтали многие поколения. Мы
впервые вырвемся за пределы Солнечной системы и отправимся к звёздам. Это звучит
невероятно, я знаю. Мы отправимся искать жизнь за пределы Солнечной системы. Мы
будем так далеко, куда никто ещё никогда не забирался. Мы будем первопроходцами.

Вы спрашивали, считаем ли мы себя нормальными людьми. Думаете, нормальных людей


послали бы на эту миссию? Да, мы тут все в каком-то роде ненормальные, конечно. Но
понимаете, в чём тут дело…

Я сейчас совсем не боюсь громких слов, потому что зачем их теперь бояться? Я громко
и ответственно заявляю: то, что мы делаем, – это огромный, мощнейший, грандиозный
подвиг. Поймите, я сейчас говорю это не ради патетики и не ради какого-то
самовыражения, я констатирую факт. Мы никогда больше вас не увидим. Понимаете?
Вообще никогда. Да, мы ненормальные. Но нормальные люди не делают того, что делаем
мы. Благодаря таким, как мы, – ненормальным, готовым на такие бешеные авантюры, – и
раздвигаются границы человеческого знания.

Что нас там ждёт? Я не знаю. Может быть, мы ничего не найдём. Я прекрасно осознаю,
что у нас немного шансов выжить. Об этом можно говорить уже сейчас, это очевидно.

Но мы постараемся.

Всем спасибо за внимание.

* * *

Трое сидели в кают-компании за овальным столом с блестящей белой поверхностью.


Командир стоял у стены и смотрел на них, поочередно вглядываясь в лица каждого. Все
они пересматривались друг с другом. Кажется, они всё ещё не могли окончательно
поверить в случившееся.

Рутгер Нойгард, крепкий тридцатилетний инженер из Берлина, круглолицый,


светловолосый и с широкими скулами, заговорил первым:

– Серьёзно, у нас всё получилось? Восемьдесят семь лет?

Командир кивнул.

Нойгард хмыкнул под нос, уставился непонимающими глазами в стол и сглотнул слюну.

Он входил в резервный состав: его перевели в основной за месяц до полёта, когда


выяснилось, что тот, кто должен был лететь вместо него, не прошёл очередную
медкомиссию. Нойгард был единственным, у кого на Земле осталась семья – жена и
десятилетний (сколько ему сейчас? Почти сто лет?) сын. В команду по понятным
причинам старались не брать семейных, но опыт Нойгарда на марсианской
исследовательской станции оказался неоценим – он умудрился спасти жилые капсулы от
разгерметизации во время сильной бури.

– Странное чувство, – сказал немолодой очкарик Адам Гинзберг, длинный и тощий


брюнет с чудовищной улыбкой во все зубы, эта улыбка всегда пугала Лазарева.
Гинзберг отвечал на корабле за медицину, биологические исследования и самочувствие
команды. – Очень странное, – повторил он. – Мы сделали то, что надо, и у нас всё
получилось. С большой степенью вероятности мы могли не проснуться. Чёрт знает, как
повёл бы себя стазис, чёрт знает, что случилось бы за всё это время с кораблём… Нас
мог запросто пробить метеорит, отказали бы какие-нибудь системы, или эти частицы в
стазис-установках как-нибудь не так ускорились бы, да что угодно! Я не знаю почему,
но мне от этого жутковато. Доброе утро, в общем. М-да.

Даже ему жутковато, вот так сюрприз, подумал Лазарев. За спиной Гинзберга пять лет
непрерывного пребывания на орбитальной станции. Он занимался на ней исследованиями
стволовых клеток даже во время отсутствия экспедиций, совершенно один – в течение
полугода на станцию никто не летал, и на Земле решали, что делать со старым
аппаратом. Эксплуатацию решили продолжить в том числе и благодаря работе Гинзберга.
Лазарев всегда восхищался им: вот уж кто привык к одиночеству в космосе, как никто
другой. Кажется, космос ему всегда нравился больше, чем Земля.

А теперь даже ему не по себе.

Лазареву тоже стало жутковато. Наверное, именно из-за того, что всё прошло как
нельзя более правильно. Но говорить команде об этих ощущениях не стоило.

– Но мы живы, и мы здесь, в двадцати двух днях пути от планеты, – сказал он. – Она
сейчас выглядит как яркая красноватая звезда, а через несколько дней превратится в
небольшой диск. Можно будет начинать составлять карты и придумывать названия для
морей и континентов. Крамаренко, хочешь океан имени себя?

– Если на этой планете хоть что-то есть, – медленно и тихо сказал астрофизик Сергей
Крамаренко, сорокалетний плечистый бородач с добрыми глазами. – Все расчёты,
которые мы делали на Земле, могут оказаться неверными из-за какой-нибудь дурацкой
ошибки, которую мы проглядели.

– Вот и посмотришь, – ответил Лазарев.

Крамаренко коротко кивнул. Лазарев заметил, что ему, кажется, не по себе больше
всех: он угрюмо поигрывал желваками, барабанил пальцами по столу и нервно
оглядывался.

На Земле Крамаренко называли гением. Единственный космонавт, получивший Нобелевскую


премию за исследования чёрных дыр. Именно его расчёты легли в основу гравитационной
установки на «Рассвете», которая сама по себе стала чудом инженерной мысли. За то,
что их мышцы не превращаются здесь в студень, надо сказать спасибо именно ему.
Командный дух так себе, подумал Лазарев. Неудивительно: до этого они впадали в
стазис только на полгода во время предполётных тренировок – но то полгода, а это
восемьдесят семь лет полёта в неизвестность.

Понятно, что всех нервировал стазис: да, это были первые шаги человечества в
практическом изучении неевклидова пространства, для этого пришлось построить ещё
один адронный коллайдер, на это ушли десятилетия экспериментов по разгону частиц, а
потом ещё годы на создание первой в мире стазисной установки.

Они погрузились в стазис через 37 месяцев полёта, когда «Рассвет» вышел за пределы
пояса Койпера. Засыпая в серебристых гробах, они ещё не преодолели гелиопаузу.
Затем, выйдя в межзвёздную среду, «Рассвет» включил ионные ускорители, разгоняясь
почти до одной двадцатой скорости света. Это тоже стало прорывом: на таких
скоростях ещё никто никогда не летал.

Если бы что-то пошло не так, если бы не заработали ускорители или не удалось


набрать нужную скорость, «Аврора» должна была немедленно прервать стазис.

– Ладно, – вздохнул Лазарев. – Нам всем не по себе. Это нормально, но это будет
мешать работе. Я назначаю нам всем, и самому себе тоже, по часу разговора с
«Авророй» в комнате отдыха.

– Опять робот нам мозги полечит? – усмехнулся Крамаренко, продолжая барабанить по


столу пальцами.

– Да он поумнее тебя будет, – сказал Нойгард.

– Отставить, – ответил Лазарев. – Мы не виделись восемьдесят семь лет, но я что-то


не вижу, чтобы вы друг по другу соскучились.

Все трое нервно заулыбались.

– Всё. По очереди – Нойгард, Гинзберг, Крамаренко – по часу в комнате отдыха. О чём


будете разговаривать с «Авророй» – уже ваше дело. Сами знаете, она умеет делать
свою работу. Потом, Крамаренко, ты займёшься спектральным анализом планеты.
Нойгард, тебе – собственноручно проверить все системы корабля, кроме
жизнеобеспечения, ей займётся Гинзберг. А я попробую передать сообщение на Землю.
Даже интересно, помнит ли кто-нибудь о нас.

– Интересно, существует ли ещё Земля, – сказал Гинзберг.

На пару секунд повисло неловкое молчание. Лазарев снова оглядел всех троих и решил,
что пора заканчивать эти разговоры.

– Хорошо, Гинзберг, ты пойдёшь разговаривать с «Авророй» первым. Всё, всё. – Он


хлопнул в ладоши и указал на дверь. – Иди. Вперёд. Работы ещё много.

* * *

Москва, Россия

14 июня 2064 года


Сообщение пресс-службы Министерства космических исследований

В ночь с 13 на 14 июня, в 3:45 по московскому времени с космодрома «Северный»


успешно стартовала ракета-носитель «Норд» с космическим кораблём «Эверест». Запуск
прошёл успешно и в соответствии с планом. В 6:57 «Эверест» успешно состыковался с
научно-исследовательским космическим кораблём «Рассвет» на орбите Земли. Экипаж
перешёл внутрь корабля и приступил к проверке всех систем.

Таким образом начинается самое долгое и далёкое космическое путешествие в истории


человечества. Экипаж «Рассвета» отправится в систему ближайшей к нам звезды –
Проксимы Центавра. Основная цель экспедиции – исследование планеты Проксима
Центавра b, на которой теоретически возможно существование жизни.

На это путешествие им потребуется почти девяносто лет. Бо́льшую часть времени они
проведут в капсулах стазиса, разработанных корпорацией «Биоквант». Это позволит им
перенести столь долгое время за несколько секунд, пока для корабля и для нас
пройдёт восемьдесят семь земных лет.

Помимо исследования далёкой планеты, команде предстоит собрать данные о гелиопаузе,


облаке Оорта, изучить дальние уголки Солнечной системы и впервые в истории
человечества изучить химический состав межзвёздной среды.

Корабль «Рассвет» оснащён уникальной системой искусственного интеллекта «Аврора»,


которая способна следить за техническим состоянием корабля, а также за физическим и
психическим самочувствием команды.

* * *

– Добро пожаловать в комнату отдыха, командир.

Лазарев сидел на кожаном диване, закинув ногу на ногу, перед ним стоял огромный
светло-голубой экран.

– Здравствуй, «Аврора». Расскажи мне, о чём ты говорила с остальными?

– Я не имею права разглашать содержание приватных бесед даже командиру корабля, –


ответила «Аврора». – Сейчас я буду говорить с вами и только с вами. Это нужно вам,
а не им.

– Хорошо, хорошо.

– О чём вы хотели бы поговорить?

– Я думаю, о том же, что и остальные. Мне не по себе, «Аврора». Скажу честно – мне
страшно.

– Я вижу.

«О, конечно же, видишь, – подумал Лазарев. – Ты всё видишь».

– Понимаешь, «Аврора», очень трудно смириться с мыслью, что мы летим вот в этой
железной коробке за четыре световых года от Земли. Это же… чёрт возьми, это очень
далеко! Я понимал, что будет именно так, что именно так и должно быть, но… Очень
далеко. Я не могу себе этого представить. То есть мне кажется, будто всё это какая-
то фантастика, сон, но мы здесь.

– Очень далеко, – согласилась «Аврора». – До сих пор ни один пилотируемый


космический корабль не долетал дальше Сатурна. Вы – первые, кто покинул Солнечную
систему, и первые, кто подлетел к другой звезде. Этим можно гордиться. Это самая
дорогая и самая дерзкая космическая экспедиция после высадки на Титан. Это сравнимо
с полётом Гагарина.

– Гагарина ждали на Земле, – сказал Лазарев.

– Вас тоже будут ждать. Не те, кто отправлял вас, но их потомки.

– Ты на полном серьёзе веришь, что мы вернёмся?

– Такая вероятность есть, – ответила «Аврора». – Но вы сами прекрасно это знаете.


Вас отправляли в неизвестность. Вероятность того, что вы сюда долетите, была очень
невелика. Но вы долетели. Вы же сами говорили – помните, – что это подвиг?

Лазарев кивнул.

– Вы долетели, а это значит, что всё сработало верно. Не подвели системы корабля,
не подвели расчёты, не подвели стазисные установки.

– Что верно, то верно, – сказал Лазарев.

– Но самое главное – вы, – продолжила «Аврора». – Вы очень большие молодцы. Каждый


из вас. И вы, как командир, проделали невероятную работу, выложились на все сто,
сделали всё как надо и даже ещё больше. Ваш подвиг продолжается.

– Ты говоришь то, что надо говорить. Да, всё так. Нужно будет сделать ещё больше.

– Вы сделаете. Вы – первый.

– Да.

– Хотите, я покажу вам море?

Лазарев вдруг оживился, его глаза заблестели.

– Конечно.

Голубое свечение стало дрожать, меняться и искривляться, и вдруг на экране


появилось море.

Лазарев замер на месте с открытым в восхищении ртом.

Это было Чёрное море возле мыса Фиолент в Крыму, где незадолго до полёта Лазарев
провёл бархатный сезон. Будто снова сидел на террасе гостевого домика, а совсем
рядом шумело море. Огромное, цветастое, изрезанное белыми всплесками волн, оно
шумело и дышало, переливалось глубоко-синим и сладко-лазурным, пенилось, разбиваясь
о скалы, и сливалось с небом мягкой полосой горизонта.

– Да, – сказал Лазарев.

Вечно бы смотреть, подумал он. Вечно бы вот так сидеть и смотреть, как тогда, в
Крыму, когда он сидел на террасе, и вглядывался в это море, и думал, что это должно
происходить вечно.
«Аврора» молчала.

– В детстве я мечтал стать моряком, – сказал Лазарев, не отрывая глаз от моря.

– Я знаю, – сказала «Аврора».

– Я родился в Москве, а откуда там море… Читал всякого Грина, Жюля Верна, смотрел
на картины Айвазовского, и всё это кино про пиратов. А настоящее море увидел только
в 18 лет. Тогда впервые побывал в Крыму, и это море, чёрт возьми… А последний раз я
видел море в 32 года, за месяц до начала тренировок перед полётом.

Он задумался и стал подсчитывать.

– Когда мы стартовали, мне было 34. Когда вошли в стазис, мне было 36. Получается,
сейчас мне 122 года или около того?

– По земным меркам вам 122 года и четыре месяца. Вы отлично выглядите для своего
возраста, – сказала «Аврора».

Лазарев усмехнулся.

Море шумело, плескалось, искрилось волнами, поглощало и умиротворяло.

Интересно, что «Аврора» показывала остальным, подумалось ему. Нойгард любит котов,
наверное, она показала его дворик в Берлине с гуляющими по газону котами. А
Гинзбергу… чёрт его знает, он американец, может быть, он увидел здесь какой-нибудь
залитый солнцем Майами и, наверное, тоже море. Правда, там океан. Да, ему наверняка
показали океан. А Крамаренко? Наверное, вид из окна поезда. Он очень любит
путешествовать и обожает всякие поезда. Последний раз, как он рассказывал, он
катался на поезде по Норвегии, может быть, именно это он и увидел на экране.

«Море, огромное, тёплое, доброе море, пожалуйста, шуми вечно, дыши солёной
прохладой, – думал он, – и оставайся таким же, когда я вернусь. А я обязательно
вернусь».

– Ваш час прошёл, – сказала «Аврора». – Я могу продлить море ещё на некоторое
время, если захотите. А могу спеть Дэвида Боуи. На английском.

– Нет, спасибо. – Лазарев встал с дивана. – Пора работать.

II

Крымская АССР, город Белый Маяк

16 сентября 1938 года

14:30

– Просыпайтесь, приехали.
Введенский дёрнулся, сонно мотнул головой, резко разлепил глаза и огляделся. Он сам
не заметил, как заснул в дороге. Он сидел на переднем диване; водитель, загорелый
старичок с ясными синими глазами, смотрел на него и выжидающе улыбался.

Машина стояла у небольшого здания горотдела милиции; возле входа уже скучали в
ожидании двое в белых гимнастёрках.

Даже в машине было чертовски жарко – Введенский почувствовал, как пот заливает
глаза и слиплись волосы под фуражкой. Они стояли на мощёной дороге, из окна
соседнего дома с любопытством выглядывали чумазые дети – маленькие татары, которые
наверняка видят здесь такой автомобиль раз в полгода.

Совсем небольшой городок.

Ему было сонно и муторно, губы пересохли от жажды, слипались глаза, и затекла
правая рука.

Вдалеке – Введенскому показалось по ленинградской привычке, что это тучи, но нет –


высились огромные горы, чуть подёрнутые лёгкой дымкой. Он всё никак не мог
привыкнуть к этим крымским горам, в Ленинграде всё плоское, а здесь к двум
измерениям добавляется ещё и третье. И ещё труднее здесь привыкнуть к тому, как по
этим горным дорогам лихачат местные водители, то ли безумцы, то ли самоубийцы, то
ли просто хорошо знают дорогу – но ехать иногда по-настоящему страшно. Тем не менее
он умудрился уснуть по дороге и совершенно не помнил как.

Он помнил пыльную дорогу, синие проблески моря на горизонте, дрожащие миражи и


солнечные блики в зеркале.

Белый Маяк – городок между Алуштой и Гурзуфом, не такой большой, как первая, и не
такой красивый, как второй. Каких-то двадцать лет назад он был обычным посёлком,
береговая линия которого напоминала алуштинский «профессорский уголок» с дачами и
старыми особняками, где предпочитала отдыхать интеллигенция, не любившая ялтинского
шума и людной Евпатории.

Это всё, что Введенский знал о городе, где ему предстоит работать.

Он взглянул на себя в зеркало заднего вида и понял, что выглядит очень уставшим:
покрасневшие глаза, бледное, почти не загоревшее на крымском солнце лицо, прядь
вспотевших чёрных волос, выбивающаяся из-под фуражки, а на впалых щеках стало
появляться раздражение от бритья – он здесь так и не нашёл в продаже свой крем. Он
недовольно скривил тонкие губы, снял фуражку и провёл ладонью по лицу, утирая капли
пота.

– Я что, уснул? – спросил Введенский.

– Как выехали из Алушты, так и затарахтели, что мой мотор, – ответил водитель. –
Вот, Николай Степаныч, приехали, глядите, вас там уже ждут.

– Да, да. – Введенский протёр глаза и открыл дверцу, чтобы выйти. – Вы же подождёте
меня тут?

– Само собой, – ухмыльнулся водитель. – Мне вас ещё в номера вечером везти.

– Скажете тоже – в номера… Я даже не знаю, куда меня тут поселили.

– Да там санаторий прямо на берегу, у пляжа. Я эти места знаю, там от центра города
– полчаса пешком по дороге. Там сейчас и не живёт почти никто, запустение, сезон на
излёте, да и заведующего недавно посадили – воровал. Одна бабка там сейчас живёт,
да вы её и не увидите, наверное. Вас ждут, – водитель кивнул на тех двоих, что
стояли у входа в отделение.

– Да, да, – повторил Введенский и вышел из машины.

Двое переглянулись, выпрямились, нацепили фуражки и быстрыми шагами направились к


нему.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант. Лейтенант Охримчук Михаил Сергеевич, я


начальник Беломаякского горотдела, – сказал первый, приставив руку к фуражке. Он
был высок, под два метра, и смотрел на Введенского свысока – краснолицый, с
мясистым подбородком, маленькими голубыми глазами и морщинами в уголках губ.
Наверное, много пьёт, подумал сразу Введенский, глядя на его красное лицо и мутные,
но приветливые глаза.

– Старшина Колесов. Дмитрий Иванович, – сразу же добавил хрипловатым голосом


второй, тощий, загорелый и с длинным вытянутым лицом: на вид ему было около
двадцати пяти лет, и он был на голову ниже Охримчука.

– Старший лейтенант Введенский Николай Степанович, следователь отдела угрозыска ГУ


РКМ по Крыму, – представился Введенский. – Давайте сразу к делу, неохота стоять на
жаре.

– Само собой, товарищ старший лейтенант. – Охримчук кивнул Колесову, и они


направились ко входу.

В небольшом и тесном кабинете, где хватало места только для двух стульев, стола и
дореволюционного дубового шкафа, тоже стояла жара – не спасало даже открытое
настежь окно. Старшина остался стоять у входа, Охримчук торопливо подошёл к столу,
на котором лежало несколько потёртых папок с бумагами, достал из них одну, раскрыл,
бегло пробежал глазами первый листок, снова захлопнул и вручил Введенскому.

Введенский положил фуражку на стол, уселся, раскрыл папку на первой странице.

– Вот, – сказал Охримчук. – Тут все собранные материалы, их пока очень мало, но
надеюсь, станет больше. Ну, раз уж из управления подключились… Главное –
фотокарточки, фотокарточки. Лучше хлопните сто грамм перед тем, как смотреть. У
меня, кстати, есть, хотите?

Он открыл шкаф и достал небольшой хрустальный графин.

Введенский непонимающе уставился на Охримчука, потом на папку, потом снова на


Охримчука.

– На такой жаре? Издеваетесь?

– А, вы же ленинградский, – сказал Охримчук, открывая ящик стола и доставая оттуда


два стакана. – Не привыкли к нашему солнышку, всё на болотах чахли… Ну… То-то
бледненький.

– Не привык, – кивнул Введенский. – Кстати, вам нельзя пить. У вас красное лицо и
тяжёлое дыхание. Надеюсь, у вас ещё не было проблем с сердцем и давлением, иначе
любая рюмка на такой жаре может стать для вас последней. Если уж любите пить, я бы
порекомендовал ограничиться кружкой светлого пива после работы, но не больше. Очень
хорошо разгружает голову после тяжёлого дня. Кстати, судя по говору, вы родом из
Киева? Там на Подоле есть столовая с очень хорошим пивом.

Охримчук удивлённо приподнял бровь.


– Да, из Киева. Вы же тут сколько работаете? Неделю?

– Меня перевели в Симферополь десять дней назад, – поправил Введенский. – Это моё
первое дело на новом месте. И не надо, пожалуйста, думать, что если я здесь
недавно, то я не знаю своего дела. Я своё дело знаю очень хорошо.

– Я и не думаю, – удивился Охримчук, налил себе стакан и тут же выпил,


неестественно поморщившись, и Введенскому почему-то показалось, что в графине не
водка, а вода. – Извините, – продолжил Охримчук. – Просто, ну… Вот вы сейчас только
фотокарточки посмотрите, а мы с ребятами всё это своими глазами видели. Одного
стошнило, а он тут с конца двадцатых работает и татарских бандитов помнит, что они
творили. Это совсем другое. Да и я ничего подобного не видел… А мне сорок пять лет,
я уж всяко побольше вашего повидал. Но чтобы в моём городе такое…

Введенский вздохнул, отодвинул стул от стола, уселся, положив папку на колени.

– Знаете что, товарищ Охримчук, давайте вот это, – он кивнул на графин, – чуть
попозже, а сейчас вы расскажете мне, что известно о деле.

– Конечно, конечно. Ну… Да вы же в наркомате сами всё отлично знаете. Профессор,


астроном, светило науки, отдыхал тут на дачке, а его взяли и того…

– Мне это известно от моего руководства. Я хочу услышать, что известно вам.

– Как скажете. Утром 13 сентября, около половины девятого, работник почты


Ахметзянов, татарин, двенадцатого года рождения, разнося утреннюю корреспонденцию,
подошёл к даче профессора Беляева Андрея Васильевича. – Он выдохнул, будто устал
говорить заученными фразами, и продолжил: – И увидел, что дверь в дом открыта.
Обычно в это время Беляев сидел на террасе и пил кофе – он каждый день сидел там по
утрам и пил кофе, – но в этот раз на террасе его не было. На оклики никто не
ответил. Ахметзянова это насторожило и удивило. Он окликнул Беляева ещё несколько
раз, ответа не последовало. А потом он увидел, что в кухонном окне горит свет,
несмотря на то что уже было светло. Показания Ахметзянова, кстати, уже там в
папочке подробно записаны, само собой, но, если захотите сами его опросить, я
скажу, где он живёт. Он постоял там ещё несколько минут – надо же газеты принести,
– а потом решился войти внутрь. Сначала он прошёл на кухню, где горел свет, там
никого не было. Ну… А потом он зашёл в гостиную.

Охримчук замолчал, прищурился, пристально посмотрел на Введенского.

– Вы такого в жизни не видели, – продолжил он. – В гостиной он увидел профессора


Беляева в одном исподнем, со вскрытой грудной клеткой и вывернутыми рёбрами. Но
самое страшное… В общем, на место сердца ему вложили большую стальную красную
звезду – знаете, такие, как на могилах сейчас ставят. Звезда приобщена к делу,
хранится здесь, у меня – можете забрать. Самого сердца, кстати, так нигде пока и не
нашли. Ну, вы фотокарточки, фотокарточки посмотрите. Ему ещё язык отрезали…

Введенский пролистал показания Ахметзянова – за следующим листом лежали пять чёрно-


белых фотографий. Боковым зрением он заметил, что Охримчук смотрит на него с плохо
скрываемым предвкушением.

Вытащил фотографии, взял двумя пальцами одну, вторую, третью, пристально вгляделся.
Подробности убийства он уже знал – и даже больше, чем рассказал Охримчук, – но
снимков ещё не видел. Рассмотрел четвёртую и пятую – на последней крупным планом
была сфотографирована развороченная грудная клетка профессора со стальной звездой.

– Железный вы человек, – продолжил Охримчук, в его взгляде появилась


подозрительность. – Даже глазом не моргнули.
– Меня трудно испугать фотокарточками, – сказал Введенский, продолжая рассматривать
снимки. – Тело Беляева в морге?

– Да, в местной больнице – её тут совсем недавно построили, это чуть выше, не
доходя до шоссе, вы наверняка её проезжали. Я скажу, чтобы вас пропустили.

– Я сам пройду. С кем из местных стоит пообщаться?

– Надо бы, наверное, снова расспросить Ахметзянова – может, забыл что с перепугу, а
может, и вы что заметите. Соседей, конечно. Мы их очень бегло опросили, в папке это
есть, да что с них взять – в домике справа полоумный дед живёт, а слева пустой дом,
окна заколочены.

– Отпечатки пальцев?

– Их много. Убийца явно не думал об этом. Но они ничего не дали – по крайней мере,
здесь, по району. Мы же их сразу в райцентр отправили… Пусто.

– Может, Беляеву угрожали? Может, он с кем-то поссорился?

– Да он и не общался-то толком ни с кем…

– А кто последний видел Беляева живым?

– Да продавщица в продуктовом. Тоже в папке есть. Тут, в центре, неподалёку. Зашёл


хлеба да яиц купить часов в шесть вечера. Тут же, не забывайте, темнеет рано, вам
непривычно, наверное.

– Верно. Никак не могу привыкнуть.

– У вас же в Ленинграде ночью всё время светло, да?

– Только в начале лета, – улыбнулся Введенский. – Но да, светло, как днём. Зато
здесь очень красивое звёздное небо.

– Здесь всё красивое, – сказал Охримчук, наливая ещё один стакан и хитро поглядывая
на Введенского. – Да шучу я, шучу, здесь вода. На службе не пью. Выпейте, у вас же
губы совсем пересохли. Разыграть вас хотел, извините уж.

– Спасибо. – Введенский взял придвинутый к нему стакан, понюхал и жадно выпил.

Действительно, вода.

– Слушайте, Николай Степаныч, – замялся Охримчук. – Здорово очень, что руководство


прислало вас. Мы тут своими силами, боюсь, не справились бы совсем, а меня за такое
горисполком мигом с должности снимет… Вы просто наш спаситель.

– Я приехал сюда не спасать вас, а делать свою работу. Ладно. – Он встал со стула,
оправил гимнастёрку, сунул папку подмышку. – Сейчас мне надо осмотреть место
убийства. Вы проводите меня?

– Колесов, проводи до дома Беляева, – кивнул Охримчук. – Тут недалеко, минут пять-
семь идти, это прямо у обрыва. Дом красивый, ни с чем не перепутаете. Ну, такой…
Сам бы в таком жил, а вместо этого в коммуналке тут с женой… Колесов?

– Так точно, товарищ лейтенант, – коротко ответил Колесов. – Пойдёмте.

Выйдя из участка, Введенский растолкал дремавшего в машине водителя, кинул папку на


переднее сиденье и сказал, что вернётся через пару часов. Водитель кивнул, надвинул
на глаза кепку и продолжил дремать.

Отделение расположилось у небольшого сквера с двумя скамейками, перед которым


стояло двухэтажное здание горсовета, чуть поодаль – продуктовый магазин, за ним
винная лавка. Они свернули за магазин и начали спускаться по узкой брусчатой улице
мимо одноэтажных домиков, обмазанных известью. Татарские дети не переставали с
любопытством наблюдать за ними.

Это было чем-то немного похоже на Италию, которую Введенский видел на старых
открытках. Впрочем, он видел её только на открытках.

У домиков, на окнах, на ступеньках, на заборах, прямо на дороге нежились коты.


Введенский ещё нигде не видел столько котов, как в Крыму.

* * *

С. СЕМЁНОВ. ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО КРЫМУ, 1937 год

ГОРОД БЕЛЫЙ МАЯК

Белый Маяк стоит на Южном берегу Крыма у подножия горы Ай-Тодор, между рекой Ла-
Илья и озером Ай-Ефим. До революции это был татарский посёлок Беяз-Ламбат с
небольшой линией усадебных домиков. Но при советской власти поселение,
переименованное в 1927 году в Белый Маяк, стало полноправным городом, где ширится и
продолжается социалистическое строительство.

В ведении города – сады, огороды и совхозы, где выращивают виноград и табак. Здесь
раскрывается широчайший простор для механизации труда. Широкое внедрение
агротехники, стандартизация сортов и посадочных растений дадут возможность
механизировать обработку садов и виноградников. Новые методы обработки уже
внедряются в хозяйства.

Стоит вспомнить, каким был Белый Маяк до революции, чтобы увидеть, как значителен,
как величав его путь – путь новой жизни.

Как курорт Белый Маяк продолжает развиваться. Два дома отдыха, один санаторий – это
ещё только начало большого пути. Здесь открывается множество возможностей для
курортного строительства.

В 1932 году здесь построен санаторий «Береговой» для работников науки и культуры. В
1933 году в городе открыт ДК им. Ленина.

В городе действует больница, построенная в 1931 году.

Белый Маяк развивается как туристический центр для отдыхающих со всей страны. Здесь
работают станции для конного туризма по горным тропам. Летом 1934 года организована
экскурсионная база для премированных ударников учёбы Союза.

В Белом Маяке хороший галечный пляж.


* * *

– Такой у нас городок, – рассказывал Колесов, пока они шли. – Народ спокойный,
тихий. В основном татары, конечно, русских поменьше. Кстати, если от магазина
пройти чуть выше, будет местный рынок, там свежие фрукты, инжир, виноград… Местные
в основном рыбачат да в совхозе работают. Вы, это, не думайте, что товарищ Охримчук
тут глотку заливает. Он так-то вообще не пьёт, да нервы у всех на пределе сейчас.
Пошутить любит. Нас сейчас горком сильно прижал, вот и вас прислали…

– Я никогда не был в Крыму, – признался Введенский. – Только неделю назад впервые


увидел Чёрное море.

– Так я и сам не местный, – ответил Колесов. – Я вообще в Подмосковье родился. В


деревне Крюково. Потом в Москву поехал учиться. Ну и здесь уж оказался. У меня тут
жена, сын родился в прошлом году… Тут, знаете, очень спокойно всегда было.
Бандитов, недобитков белых, в начале тридцатых с концами пришибли, с тех пор тут
тишь да гладь. Интеллигенции много, профессора всякие дачек тут получили от
государства, живут себе спокойно. Ну, местные, конечно, бывает, жару зададут, но
это такое – прибьют кого по пьяни, потом сами с повинной и приходят. А так – кражи
мелкие, карманники… Но чтобы такое – такого я тут не видел. Товарищ Охримчук тут
поболе моего, и тот говорит, что такого не встречал ещё.

Шли они недолго – за очередным изгибом улицы вниз стоял дом, который и впрямь было
трудно с чем-то перепутать. Построенный явно до революции в псевдоантичном стиле, с
двумя деревянными колоннами у входа и с треугольным портиком, он напоминал виллу
древнеримского патриция из иллюстраций старой книги о Спартаке, которую Введенский
читал в юности.

«Товарищ Беляев знал толк», – подумал он.

– А кто в этом доме раньше жил? – спросил он у Колесова.

– С конца двадцатых по тридцать шестой тут жил заведующий санаторием, а потом эту
дачку профессор получил.

– Заведующий санаторием? Его же вроде недавно посадили.

– Ну, до него был другой. Того тоже посадили.

– Воровал?

– Воровал. Посадили, вот дачка и запустовала. Вы же знаете, как сейчас. Разбираются


быстро. Слушайте… – Он пристально вгляделся в петлицы Введенского. – А зачем вас
сюда-то из Ленинграда направили?

Введенский пожал плечами:

– Кадры нужны. Как видите, пригодился.

Они стояли у ворот перед короткой каменной тропинкой к крыльцу. Введенский поднял
голову вверх, прищурился от жаркого злого солнца и почувствовал, как едкий пот со
лба затекает в глаза. Вытер лицо, осмотрелся по сторонам – чуть поодаль, возле
небольшого деревянного домика с правой стороны сидел на крыльце, опираясь
подбородком на палку, маленький, совершенно лысый старичок с сухим сморщенным
лицом. Он смотрел в их сторону.
– А это, – Введенский кивнул на старичка, – тот самый дедушка, о котором говорил
Охримчук?

– Да, да, – сказал Колесов. – Он тут уже лет пятнадцать живёт, почти глухой,
безобидный. Он странный очень. Вроде русский, приехал то ли с Брянщины, то ли из-
под Калуги, а зовут его Исмаил. Ислам, говорят, принял. Делает намаз, всё как
полагается. При этом ест свинину и не носит тюбетейку. Почти ни с кем не общается,
с ним заговоришь – а он улыбается, и улыбка у него такая беззубая, не поймёшь –
поздороваться с тобой хочет или проклинает тебя. Вы с ним потом поговорите,
конечно, хотя вряд ли это что-то даст.

Старик продолжал смотреть в их сторону, опираясь подбородком на свою палку, а затем


вдруг приподнял голову и приветливо помахал им рукой, приоткрыв в улыбке беззубый
рот.

Введенский посмотрел на старика, сунул руку в нагрудный карман гимнастёрки, нашарил


смятую пачку папирос.

– Давайте постоим, покурим и зайдём уже в дом, – сказал он Колесову. – Курите?

– Спасибо. – Колесов взял папиросу, чиркнул спичкой и закурил.

Введенский тоже закурил.

Он снова посмотрел на деда – тот продолжал улыбаться и махать рукой. Он махал


ровно, медленно и размеренно, будто это не ладонь, а маятник; его и без того
сморщенное лицо ещё сильнее изрылось линиями морщин в этой странной улыбке.
Полоумный дед, подумал Введенский и снова почувствовал, как пот заливает глаза, и в
висках вдруг зашумело, точно от ветра – но ветра не было, деревья вокруг стояли
неподвижно, и Введенский понял, что там, дальше, за этим обрывом – море. Наверное,
это шумит море, подумал он. Огромное, чистое, красивое море, раз-лившееся
ослепительной синевой на весь горизонт, и если он пройдёт этот дом и выйдет на
террасу, то увидит его во всём великолепии. Оно будет петь и дышать, переливаться
бирюзовым и тёмно-синим, закипать белоснежными волнами у скал – и, наверное, оно
будет шуметь даже ещё громче, чем сейчас.

– Этот старик не в себе, – неожиданно для себя сказал Введенский, бросив окурок на
землю и затоптав его сапогом. – Пойдём уже в дом.

Гостиная профессора оказалась не такой впечатляющей, какой её представлял себе


Введенский, глядя на дом снаружи. Здесь пахло пылью и табаком. Старые пожелтевшие
обои, грубый дубовый стол, на котором стояла пачка книг и пепельница, забитая
окурками; справа от большой распахнутой двери, ведущей на террасу с видом на море,
стоял книжный шкаф, одна дверца которого открылась, и на пол вывалилось несколько
толстых томов.

На изрезанном паркете посреди комнаты темнели пятна спёкшейся крови.

Введенский вспомнил фотокарточки и поморщился. Паркет изрезали, судя по всему,


ножом – царапины выглядели свежими, и в них затекла почерневшая кровь.

– Мы тут не трогали ничего, – сказал Колесов. – Только убрали тело. Всё как в тот
вечер. Такой же беспорядок. Видите, тут явно дрались.

Действительно, в гостиной наблюдались очевидные следы борьбы. Возле дивана стояла


тумбочка с патефоном, слегка отодвинутая вбок, патефон тоже сдвинулся с места и
нависал краем, чудом не упав. Висевшая на стене возле выхода на террасу картина,
репродукция «Девятого вала» Айвазовского, сильно покосилась, и на обоях возле неё
тоже виднелись царапины от ножа: здесь крови было больше всего.
В углу возле круглого деревянного журнального столика лежала на полу разбитая
надвое белая статуэтка.

Введенский подошёл к ней, нагнулся, осмотрел.

Статуэтка из белого алебастра напоминала античного бога, вытянувшего в приветствии


правую руку. На полу вокруг неё валялись маленькие белые осколки. Восстановлению
она явно не подлежала.

III

Санкт-Петербург

Клиника Бехтерева, отделение интегративной фармакопсихотерапии психических


расстройств

19 декабря 2017 года

9:46

Хромов проснулся от холода и трескучего грохота отбойного молотка где-то вдалеке.


Разлепил глаза и сразу сморщился от электрического света, поёжился, сжал губы. Он
не чувствовал правой руки: она затекла под головой, и всё тело ломило из-за
неудобной позы. За окном уже светло и хмуро, но в кабинете горел свет. Форточка
открыта: видимо, поэтому холодно, и именно поэтому здесь слышны звуки дорожного
ремонта.

Отвратительно, подумал Хромов. Он ненавидел, когда в дневное время в кабинете горел


свет.

Из окна пахло зимней свежестью. Обычно здесь пахло сыростью и перепрелыми листьями.
Видимо, сегодня наконец пошёл снег, который, впрочем, уже вечером наверняка снова
превратится в чавкающую под ногами жижу.

Он не сразу понял, что заснул прямо у себя на рабочем диване. Не вставая, потянулся
рукой к телефону, лежащему на полу, включил, посмотрел на время: 9:46.

В одиннадцать уже начнутся приёмные часы.

Чёрт.

Лучше бы вообще не просыпался.

Он снова положил голову на диван, не выпуская из рук телефон, и вздохнул.


Разблокировал экран, глядя на него одним прищуренным глазом: четыре пропущенных
звонка от жены, десять сообщений в «Телеграме».

Последнее: «О’кей, наверное, ты опять вырубился на работе. Напиши, как проснёшься».


«Да, дорогая, ты права, именно так, и именно вырубился», – подумал он, но не стал
ничего писать, отложил телефон в сторону и снова прикрыл глаза.

Скоро Новый год. Он возьмёт жену и дочь, и они поедут в Волочаевку. Отдыхать от
всей этой херни.

Так, нет, надо всё же вставать.

Он помнил, что засыпал с тяжёлыми мыслями. Сегодня должно быть что-то неприятное,
сложное, гнетущее, что-то, с чем он одновременно хотел и не хотел сталкиваться.

Ах, да. Трудный пациент. Он должен прийти первым. Уже в одиннадцать часов.

Именно из-за него он вчера так поздно уснул. К трудным пациентам надо готовиться
заранее. Особенно к таким.

Он неторопливо встал, застегнул помятую рубашку, сделал несколько шагов до кресла,


нацепил на нос очки и уселся за компьютер.

Мимоходом заглянул в маленькое зеркало, стоявшее на столе. Господи, ну и рожа.

В тридцать восемь лет необязательно выглядеть на пятьдесят, сказал он себе. Ну что


это за короткие седые волосы с пробивающейся плешью, что за одутловатое лицо с
обвисшими щеками, что за синие круги под глазами?

Хромов пошевелил мышкой, чтобы вывести компьютер из спящего режима, и увидел


последнее, что он читал перед тем, как заснуть. Это был ЖЖ трудного пациента.

В 2017 году вести ЖЖ – уже само по себе признак нездорового ума. Есть же «Фейсбук»,
в самом деле. «Твиттер», там, «Инстаграм». Решил вернуть 2007-й, не иначе.

По некоторым постам о нём можно было бы сказать, что это вполне нормальный и
адекватный человек: он рассказывал, как погулял по городу, выкладывал фотографии,
ссылки на новости с остроумными комментариями – в чувстве юмора ему было не
отказать – и постил клипы рэперов. По всей видимости, он любил рэп, тут был и
Хаски, и Оксимирон, и смешные шутки про Гнойного.

Ещё – рецензии на компьютерные игры. Жил он с родителями, свободного времени


хватало. Эдуард играл почти во всё, что выходило. Лучшей игрой прошлого года он
назвал Doom.

Обычный чувак из интернета. Только почему-то ведёт ЖЖ в 2017 году.

А ещё с ним разговаривает женщина с далёкой планеты. Она просит землян о помощи,
потому что её мир подвергся нападению ужасных белых червей. Именно этому посвящена
основная часть записей в его ЖЖ.

Он писал от её имени, каждый пост начиная датой и словами: «Записано со слов


Онерии, певицы и актрисы, самой красивой женщины Города Первого Солнца».

Записи были совсем не похожи на то, что он писал обычно: в тягучем, красивом,
выверенном стиле с пафосным слогом, похожим на Ефремова или «Аэлиту» Толстого.
Можно было бы принять это за фантастический роман, но нет. В комментариях он на
полном серьёзе рассказывал, что она разговаривает с ним.

«Я сплю и вижу во сне море. Совсем не такое, как здесь. Оно чужое и синее. А потом
оно исчезает, и тогда мне снится оглушительный грохот, будто небо раскололось
напополам; звенят медными гонгами три солнца и две луны, рушатся древние горы,
кипит и бурлит океан, извергаясь громадной волной на погибающий город. Всё во сне
погибает и рушится, умирает, ревёт плачущим голосом тысяч вдов и детей.

Мир погибает уже давно, а сегодня он погиб совсем.

Мы не заслужили этого.

Я просыпаюсь, но грохот не прекращается.

Ещё не открыв глаза, я слышу голос служанки: она будит меня, мечется по комнате и
говорит, что пустынники опять бомбят Город Первого Солнца.

Я открываю глаза. В разбитом и почерневшем от копоти окне на фоне оранжевого неба


ярко-алым горит зарево, и это не рассвет. Рассветное небо бывает здесь тёмно-
багровым, иногда зеленоватым, иногда лимонно-жёлтым, но никогда не алым. Это цвет
погибающего мира.

Служанка говорит, что надо поскорее бежать в подвал, чтобы укрыться от бомб, иначе
все погибнут.

Я сдуваю с себя жёлтое воздушное покрывало из аэрогеля и сажусь на кровать.

Опять гремит, ещё ближе и громче, и всё внутри дрожит от ужаса; но мне надо быть
абсолютно спокойной, как те хрустальные статуи жриц звёздного неба, которые
разбомбили вчера утром. Тогда тоже гремело, но не так близко и не так громко, а
теперь от грохота бомб содрогается пол под ногами и качаются стеклянные люстры с
живыми светлячками внутри.

Я прошу у рабыни флакончик с аэрогелем и укутываюсь с ног до головы в сиреневое


платье-облако. Ненавижу сиреневый цвет».

Его отправили на принудительное лечение неделю назад. В октябре он ворвался в


здание Пулковской обсерватории и подрался с научным сотрудником, требуя немедленно
связаться с планетой. Угрожал, что взорвёт гранату, но при обыске ничего не нашли.

Об этом много писали в новостях. Хорошо, что видео с камер так и не выложили, была
бы совсем клоунада. Впрочем, на это стоило бы посмотреть.

Хромов включил электрический чайник, насыпал в грязную кружку немного растворимого


кофе и снова сел за монитор. Он ненавидел растворимый кофе, но это был единственный
способ проснуться.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Хромов и сам удивился, насколько хриплым оказался его голос.

В проёме показалась голова Зинаиды Петровны, старшей медсестры.

– Павел Сергеич, проснулись?

– Как видите, – хмуро ответил Хромов. – Я совсем плохо выгляжу?

– Ага, – она улыбнулась.

– Спасибо за искренность, Зинаида Петровна. Я в порядке, готовьте там этого вашего…


космонавта.

«Космонавт» – неподходящее слово, подумал он, надо бы пошутить остроумнее, но мозг


отказывался работать.

– Да, он в столовой. К одиннадцати?

Хромов кивнул. Зинаида Петровна исчезла и закрыла за собой дверь.

Он продолжил читать.

«Я слишком хорошо помню это и не могу забыть. Я закрываю глаза и до сих пор вижу
это. В грязно-оранжевом небе медленно проплывает корабль пустынников – дирижабль из
мягкого непробиваемого стекла, накачанный летучим красным туманом. Он похож на
сытое брюшко гигантского насекомого. Даже здесь слышно, как натужно скрипят его
неповоротливые башни, ощерившиеся стволами, как лязгают шестерёнки и шипит газ,
тонкими струйками вырывающийся из паровых клапанов, – значит, корабль сейчас начнёт
снижение.

Ещё один такой же корабль завис в небе над торговыми рядами, а другой медленно
разворачивается в сторону императорского дворца.

Пустынники, дикие безграмотные кочевники, жалкие белые черви, хватило же им ума


поднять в воздух этот проржавевший хлам, пригнать к городу сотни боевых самоходов,
лязгающих ржавыми шарнирами, продырявить стены из пушек, которым было более
полувека, – а ещё их танки, тысячи танков, собранных прямо в шатрах посреди пустыни
из откопанных фрагментов, которые остались от прошлой войны, – как, как у них это
получилось?

Где армия и почему никто не стреляет по кораблям?

Я знаю, если статуя Бога Трёх Солнц упадёт – это будет конец».

Дочитав пост до конца, Хромов понял, что чайник давно вскипел. Нехотя встал, налил
в кружку кипятка, размешал ложечкой – он постоянно забывал, что ложечка слишком
быстро нагревается, и снова обжёгся, размешивая кофе. Теперь надо подождать, когда
кофе остынет. Он не мог представить, где берутся все эти люди, которые могут пить
кипяток. Может, они тоже инопланетяне?

Надо написать жене, что проснулся. А, чёрт с ним, потом. Очень лень.

Хотя нет. Он достал телефон, открыл «Телеграм» и отписался: «Всё ок, проснулся,
работаю».

Надо снова перечитать дело трудного пациента. Он залез в папку, перебрал несколько
бумаг, остановился на нужной: да, вот оно.

Поплавский Эдуард Максимович, 1989 года рождения, родился в городе Ленинграде,


учился в школе, потом техникум, потом филфак СПбГУ… Работал журналистом, но уже
полтора года безработный, проживает по месту прописки с родителями.

Парафренный синдром. Фантастически-иллюзорный онейроидный синдром. Слуховые


галлюцинации. Вспышки эйфории. Подозрение на параноидную шизофрению.

«Как здорово здесь было, когда ещё не было всего этого! В нашем подвале хранилось
много воздушного вина, мы вдыхали его и танцевали во дворе, где в золотом фонтане
плавали прозрачные рыбы… А однажды мы поехали к морю на новом поезде, самом быстром
во всей Империи! Всего сорок минут – и мы уже на берегу, и тогда как раз был закат
сразу трёх солнц, небо переливалось всеми цветами – это так красиво!
Мой отец говорит, что из города надо уходить. Пустынники ещё не добрались до Города
Единства, это в четырёх часах отсюда на запад. Мы оседлаем механических пауков и
уйдём отсюда в ближайшее время.

Всё рушится. Всё, что было построено в Империи за тысячу лет. Огромные заводы, на
которых собирали механических пауков, фабрики по производству цветного аэрогеля,
алмазные шахты, виноградники – всё в прах, всё в пыль, всё в труху. Железная
дорога, ведущая из Города во все уголки Империи, разбита и переломана, рухнули
железные арки над реками, и длинные серебристые паровозы с куполами из зелёного
стекла падают под откос.

Всё в пыль, всё в прах. Весь мир – в труху».

Интересный персонаж, думал Хромов. И трудный пациент. Этот – точно будет трудным.
Он чувствовал. И именно поэтому не хотел с ним связываться. Но, чёрт возьми, это
должно быть интересно.

В конце концов, эту работу он выбрал именно ради интереса.

Он сделал пару глотков немного остывшего кофе, подошёл с кружкой к окну, достал из
кармана помятую пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и впервые за день закурил,
стараясь выдыхать дым ровно в форточку.

Персонал знал, что он курит в своём кабинете, но всем было наплевать. И правильно,
думал он, ни одна сволочь не запретит ему здесь курить.

Окно выходило прямо на улицу Бехтерева, где снова стояли в пробке машины. Откуда
здесь пробки в десять утра? А, да. Новый год.

В конце декабря пробок всегда больше, чем обычно: люди начинают закупаться
подарками и всякой едой к новогоднему столу. И они почему-то уверены, что лучший
способ сделать это – покататься на машине через весь город в какой-нибудь чёртов
«Ашан». Умники.

Надо купить подарки жене и дочери, точно. Только надо понять какие. И, наверное,
уже продаются ёлки…

И сегодня надо всё-таки доехать домой. У дочери вроде какие-то проблемы в школе.
Надо хотя бы поужинать с семьёй. Впрочем, они всё равно поужинают раньше, чем он
приедет. Они всегда ужинают раньше, потому что не знают, будет ли он сегодня
ночевать дома. Это нормально. Пожалуй, стоит сегодня приехать и сделать сюрприз.

По крайней мере, сейчас всё лучше, чем было осенью.

Намного лучше.

* * *

НАПАВШЕГО НА ПУЛКОВСКУЮ ОБСЕРВАТОРИЮ ХОТЯТ ОТПРАВИТЬ НА ЛЕЧЕНИЕ

19 ноября 2017 года


Moika.ru

Следствие просит отправить невменяемого, напавшего на сотрудников Пулковской


обсерватории, на принудительное лечение. Дело передано в суд.

Как стало известно «Мойке», следствие просит отправить Эдуарда Поплавского на


принудительное лечение, которое ранее ему рекомендовала комиссия, проводившая
экспертизу.

Напомним, ранее, 11 ноября, Поплавскому было предъявлено обвинение в хулиганстве.

23 октября Эдуард Поплавский, миновав охрану Пулковской обсерватории, ворвался в


здание и применил в помещении предмет, похожий на баллончик с перцовым газом, после
чего схватил старшего научного сотрудника заведения, угрожая взорвать гранату. По
информации следствия, Поплавский требовал обеспечить ему связь с инопланетянами,
которые якобы общаются с ним посредством телепатии и просят о помощи.

* * *

Хромов вздохнул, докурил, выбросил окурок в банку из-под кофе и спрятал её за


окном.

«Как же паршиво существовать», – подумал он неожиданно для себя.

Надо налить ещё кофе и наконец умыться. И хотя бы надеть пиджак. Не встречать же
пациента в одной рубашке. Тем более такого трудного.

Трудный пациент пришёл ровно в одиннадцать. Его привела Зинаида Петровна.

Он пришёл в стандартной полосатой пижаме, явно не по размеру, не для этих длинных


рук и широких плеч. Высокий, худой, с аккуратными светлыми усами и остриженной
бородкой. Похож на белого офицера из советского кино, подумал почему-то Хромов.

А теперь надо натянуть доброжелательную улыбку, каким бы отвратительным ни казался


окружающий мир. Натянуть улыбку и включить заботливо-отцовские интонации в голосе.

– Доброе утро. Проходите, присаживайтесь. Меня зовут Павел Сергеевич Хромов, я ваш
доктор.

Пациент недоверчиво обернулся на Зинаиду Петровну: та кивнула, указала ему на


кабинет и легонько подтолкнула рукой вперёд. Пациент нахмурился и прошёл в кабинет,
оглянулся в растерянности, не понимая, куда ему идти дальше, и уставился широко
раскрытыми глазами на окно позади Хромова.

Кабинет казался мал ему, он зачем-то слегка сгорбился, будто боялся задеть головой
люстру, хоть и не дотягивал до неё даже при своём росте.

Хромов показал ему рукой на диван.

– Пожалуйста. Можете присаживаться на диван, можете – в кресло. Куда вам удобнее.

Пациент нерешительно подошёл к дивану и медленно уселся на него, положив руку на


спинку – видимо, так он чувствовал себя комфортнее. Тогда Хромов заметил, что на
лбу Поплавского прорезались две глубокие морщины, нехарактерные для его возраста.

– Эдуард Максимович Поплавский, верно? – с улыбкой спросил Хромов.

– Именно так, – ответил пациент сильным, басовитым голосом.

– Замечательно, очень хорошо. Как вам у нас? Как себя чувствуете?

Поплавский некоторое время помолчал, снова оглядывая кабинет, а потом таким же


мощным басом ответил:

– Знаете, бывало и лучше. Кормят так себе. А ещё в столовой сейчас подошёл какой-то
дед, подмигнул и говорит: «Дай мороженое доесть». А у меня нет никакого мороженого…

Поплавский как будто не хотел смотреть на Хромова: он оглядывал широко открытыми


глазами кабинет, стол, пейзаж за окном, потолок, но только не его.

– А каша у вас так себе.

Хромов развёл руками.

– Тут уж мы с вами ничего не сможем поделать. Я и сам, знаете, этой же едой тут
питаюсь. А дедушка с мороженым… Что тут поделать! Дедушка старенький, а вы вон
какой молодой.

– Зато вы можете всегда съездить домой и поесть там нормальной еды.

– Ваша правда, Эдуард. Кстати, если захотите воды – вот стоит кулер, можете попить.
Ну да мы не об этом сегодня будем говорить… Слушайте, а вы любите рэп, как я понял?

– Уже изучили мой ЖЖ? – усмехнулся Поплавский и впервые посмотрел на Хромова.

Взгляд у трудного пациента оказался острым, пристальным и колючим: он как будто


долго не мог ухватиться за что-то взглядом, а потом нашёл Хромова.

– Решил, что следует ознакомиться. Вы очень хорошо пишете.

– Ну да.

– А знаете, моей дочери пятнадцать лет, она пишет фанфики про рэперов. Это когда
персонажи…

– Я знаю, что это.

– А кто вам больше нравится, Оксимирон или Гнойный?

Поплавский снова усмехнулся. Кажется, он стал вести себя более расслабленно,


отметил Хромов.

– Оксимирон, ну да. Люблю рэпчик. Это мой 2016 год. Всё лето не выходил из
плейлиста. Я вообще до него не любил рэп, не мог понять, как это вообще можно
слушать. А тут как-то вдруг закачало, и всё. На самом деле в последние месяцы
больше слушаю Хаски. Знаете, вот это: «Я хочу быть автоматом, стреляющим в лица».
Рэп – это, знаете, вообще очень здорово. Это такая удивительная русская
способность: взять западную культуру про девок, тачки и бухло – и сделать из этого
что-то такое, про русский космос, экзистенцию, смерть и тоску. Так было с роком, а
теперь с рэпом.
Отлично, подумал Хромов, диалог налажен. Он знал о существовании рэпера Хаски, но
никогда его не слушал, как и весь остальной русский рэп. Он любил «Гражданскую
Оборону» и «АукцЫон».

– Да, вот что хотел спросить… – замялся Хромов. – А почему вы ведёте ЖЖ? Там же
сейчас почти нет людей, мёртвая платформа.

– Потому и веду, что там нет людей. – Поплавский взмахнул рукой, как будто объяснял
что-то совершенно очевидное. – Не беспокойтесь, я не настолько псих, «ВКонтакте» у
меня тоже есть. Даже «Твиттер», но я туда давно ничего не пишу.

– Я не называл вас психом, – улыбнулся Хромов.

– Да ладно вам. – Голос Поплавского стал серьёзнее. – Слушайте, вы долго будете


меня тут держать?

– Это зависит от того, как у нас с вами пойдёт лечение.

– Вообще-то мне здесь не очень нравится.

– Понимаю, – вздохнул Хромов. – Но ваше здоровье превыше всего. Мы должны с вами


хорошенько поработать.

– Пока вы тут занимаетесь ерундой, мне нужно как-то связаться с Онерией.

– Так…

Хромов поправил очки на носу, снова вздохнул.

– Так, хорошо, – продолжил он. – А как вы хотите с ней связаться?

– Очевидно, послать сигнал с Пулковской обсерватории.

– Хорошо. А зачем?

– Просто… – Поплавский замялся. – Дать ей знать, что она не одна. Что её услышали.

– Чтобы услышали. Хорошо. А почему это для вас так важно?

Поплавский наклонился вперёд, веки его заморгали чаще, речь стала быстрее, нижняя
губа задрожала.

– Вы не представляете, каково это – остаться совершенно одному посреди погибающего


мира. Посреди рухнувшей империи, на обломках великой цивилизации. Вокруг война, мир
рушится, а ты совершенно один. И неоткуда ждать помощи. Вы понимаете… – Он
заговорил ещё быстрее. – Дело в том, что она мне говорит, я могу её слышать, а она
меня – нет…

– Действительно, я бы на вашем месте решил поступить точно так же. Это стремление
показывает вас как хорошего и доброго человека…

– Не надо со мной цацкаться, не надо, ради бога, бросьте вы вот это вот. Как,
знаете, анекдот: это кто у нас? Гусеничка? Улиточка? Нет, доктор, это я высоты
боюсь! Не надо со мной так. Я прекрасно понимаю, что вы считаете меня напрочь
поехавшим, но, понимаете… – Он вдруг сделал паузу, глубоко вдохнул и продолжил
медленнее: – Это ваши проблемы.

– Я понимаю, как это может быть неприятно. Знаете, буду честен: я действительно не
буду цацкаться и в том числе не буду врать, что я верю вам, потому что я вам,
разумеется, не верю. Но это моя точка зрения. Ваша точка зрения может отличаться от
моей. Расскажите, пожалуйста, что это за место, где живёт Онерия?

Поплавский снова откинулся на спинку дивана, беспокойно оглядел кабинет, перестав


смотреть Хромову в глаза, и заговорил:

– Онерия живёт – точнее, жила, пока его не разрушили, – в Городе Первого Солнца.

– Где это?

– Это на той планете… Город Первого Солнца – столица Империи, единственной на


планете. Империи, завоевавшей почти все земли. Эта цивилизация непрерывно
развивалась три тысячи лет. Три тысячи лет, представляете? И теперь – всё в пыль,
всё в труху!

– Из-за чего?

– Из-за пустынников.

– Кто такие пустынники?

– Отвратительные белые черви. Они выглядят как сгустки белых червеобразных


отростков, умеющих принимать разные формы. Они завелись в пустыне к югу от границ
Империи и эволюционировали за несколько десятков лет.

– Не очень приятно выглядят, наверное.

– Да. Они тупы и жестоки. Они убивают всё, что видят на своём пути. Их цель – не
завоевать. Их цель – убивать. Они очень быстро плодятся. На месте разорённых
городов они оставляют свои гнёзда. Огромные гнёзда! Представьте себе: руины города,
дымящиеся остовы домов, трупы, и всё это оплетают скользкие белые нити, из которых
они делают свои гнёзда.

– И их никак не победить? Может, сбросить на них какую-нибудь бомбу?

– Уже – никак. Они уже разрушили столицу Империи. Это конец.

– А Онерия?

– Она сбежала из города вместе со своим отцом, его другом и служанкой. Это
единственный шанс спастись.

– На механических пауках?

Поплавский опять улыбнулся.

– Зачем я вам всё это рассказываю? Вы же читали.

– Хочется услышать это и от вас. Слушайте… – Хромов замялся. – А как она с вами
разговаривает?

– Мыслями.

– То есть? Что-то вроде телепатии?

– Она посылает мне мысли прямо в голову. Иногда они звучат прямо её голосом. У неё
очень красивый голос, певучий, с металлическим отливом.

– А на каком языке она с вами говорит?


– Вы не понимаете. – Он мотнул головой. – Она посылает сигнал на своём языке, но
она умеет трансформировать его в мыслеобразы, которые потом раскрываются в твоём
сознании уже на понятном тебе языке.

Хромов сделал ещё один глоток кофе – он уже совсем остыл.

– Хорошо, – продолжил он. – А вы не задумывались, почему она разговаривает именно с


вами?

Поплавский повёл плечами.

– Понятия не имею. Просто выбор пал на меня. Не думал об этом, да это и не так
важно.

– Хорошо, хорошо… – Хромов задумался. – Вас тут персонал не обижает?

– В смысле? Нет, нет, всё хорошо… ваша Зинаида Петровна похожа на директора нашей
школы, а в остальном всё хорошо.

– У вас были проблемы в школе?

– Можно и так сказать.

– Поговорить о них не хотите?

– Я бы поговорил об этом позже.

Хромов посмотрел в окно, потом снова на Поплавского, устало улыбнулся ему и сказал:

– Так вот, Эдуард, я сейчас скажу вам вещь, которую всегда говорю всем моим
пациентам. Слушайте внимательно. В том, что вы здесь, нет ничего плохого. Как и нет
ничего плохого в том, чтобы быть, как вы говорите, психом. Болезни нужно лечить.
Когда у вас болит нога, вы же идёте к врачу лечить ногу? А когда болят мозги… Моя
дочь рассказывала, как учительница сказала ей, цитирую: «Вот в наше время не было
никаких психотерапевтов, и ничего, выросли нормальными». Я тогда очень долго
смеялся, потому что… А с чего вы взяли, что выросли нормальными?

Поплавский усмехнулся, его глаза оживились.

– Вокруг нас, – продолжил Хромов, – каждый день ходят сотни, тысячи больных.
Напрочь отбитых, совершенно двинутых. Они думают, что они нормальные. Они даже не
собираются лечиться. Они говорят: у меня всё хорошо, я не псих. При этом почти
каждый – травмированный, с тревожным расстройством, с депрессией, с паническими
атаками. Люди сходят с ума. Тихо, в своём уголке. Пограничники, биполярники,
которые ничего не знают о себе. И никто об этом не знает. У тебя плохое настроение?
Развейся, ты просто сам себя накручиваешь – говорят тебе. Знаете, был один парень,
у него всё время было очень плохое настроение. А друзья говорили ему: да брось ты,
просто надо отвлечься, сходи погуляй, и всё пройдёт. Ну, он сходил погулять в лес и
повесился.

– У меня всё в порядке с настроением, – развёл руками Поплавский.

Хромов кивнул.

– И поэтому вы пошли в Пулковскую обсерваторию и стали кидаться на людей.

– Я сделал то, что должен был.


– Хорошо. – Хромов устало улыбнулся. – Пока что мы, пожалуй, закончим. Я жду вас
сегодня в пять часов вечера, сделаем пару тестов и поговорим о вашем лечении.
Зинаида Петровна!

Дверь открылась, и в проёме снова появилась медсестра.

– Отведите, пожалуйста, Эдуарда Максимовича в палату, пусть он отдохнёт. А потом


зайдите ко мне.

Поплавский раздражённо посмотрел на Хромова, недоверчиво хмыкнул, встал с дивана и


направился к выходу.

Тут Хромов вспомнил, что не спросил кое-что ещё.

– Подождите, Эдуард!

Поплавский обернулся. Хромов виновато улыбнулся и спросил:

– Я забыл самое важное узнать. А где эта планета находится?

Поплавский улыбнулся ему в ответ. Кажется, искренне.

– В системе Проксима Центавра. Поэтому там три солнца.

Когда за Поплавским закрылась дверь, Хромов перестал улыбаться и тяжело вздохнул.

Тяжело парню, подумал он. Совсем тяжело. Параноидная шизофрения, иначе и быть не
может. Крепко же это в нём засело…

Он допил остывший кофе и снова поставил чайник.

Ну ничего, ничего.

Хромов решил, что начать стоит с курса препаратов, которые должны сдержать развитие
негативных расстройств и потихоньку привести парня в чувство. В любом случае, хуже
не сделают. И, скорее всего, не обойтись только этим. Посмотрим, посмотрим.

Сначала – таблетки. Потом – таблетки плюс грамотная психотерапия. Потом посмотрим.

Он снова взглянул на монитор, промотал несколько постов вверх.

«В небе поднимается душное грязно-оранжевое марево, пропитанное запахом сгоревшей


травы, и в этом мареве сквозь тучи едкого дыма я вижу, как статуя Бога Трёх Солнц
клонится влево ещё сильнее, и ещё, и ещё.

Статуя с грохотом падает с крыши дворца, раскалывается пополам, разбивает верхние


этажи и поднимает клубы серой пыли над правительственным кварталом».

За окном снова застрекотал отбойный молоток.

Хромов снял очки, закрыл глаза и провёл ладонью по лицу.

Скорее бы наступил май, подумал он. Скорее бы май. Будет отпуск, и поедем в Крым.
Глава вторая

Научно-исследовательский корабль «Рассвет»

20 ноября 2154 года

11:50 по МСК

– Командир, я получил первые данные.

Лазарев оторвался от экрана навигации, обернулся и увидел входящего в отсек


управления Крамаренко с планшетом в руке.

– Так быстро?

– Спектральный анализ занял меньше времени, чем я думал, а изучение планеты в


телескоп дало пока мало результатов.

– Уж всяко больше, чем с Земли, – сказал Лазарев. – Выкладывай.

– Планета действительно очень интересная, – быстро заговорил Крамаренко, он всегда


начинал быстро и увлечённо разговаривать, когда речь шла о его работе. – Грубо
говоря, она чем-то похожа на наш Марс, но, если можно так сказать… поживее.

– Поживее?

– Как мы и думали, у планеты как минимум один спутник. Подробно изучить его
довольно трудно. О поверхности самой планеты судить тоже ещё трудно, но атмосфера
преимущественно оранжевая, местами красноватая, довольно разрежённая. Толщина –
около трёхсот километров, но в ней есть кислород – правда, судя по всему,
недостаточно, чтобы мы могли им дышать. По предварительным подсчётам, около двух
процентов. Шестьдесят пять процентов – углекислый газ. Еще двадцать процентов –
метан. Скорее всего, тут есть даже целые метановые облака и, возможно, метановые
озера, может, океаны. Ещё десять процентов – азот. Дальше – угарный газ, аргон,
неон, криптон… В общем, без скафандров там делать нечего. Плюс к тому – в некоторых
областях сильная радиоактивность, поэтому место для высадки нужно подобрать с
учётом этого фактора.

– Метан – это хорошо, – сказал Лазарев и снова посмотрел на экран навигации.

– Да, это повышает шансы на обнаружение жизни. Водородных соединений, впрочем, я


пока не заметил. Осмотр в телескоп показал наличие тёмных пятен, но пока нельзя
сказать, что это – может, моря, может, просто впадины. Может, опять же, метан.

– Воду не завезли, – тихо сказал Лазарев.

– Что?
– Ничего. Шучу. Продолжай.

– Ещё есть отрывочные данные о температуре на поверхности, но они пока


предварительные, и тут высока вероятность ошибки. Судя по всему, там жарко.
Температура на полюсах – около 60 градусов Цельсия, на экваторе доходит до 90. Всё
это очень приблизительно, потому что мы не знаем, какое влияние может оказать
атмосфера.

– Тут уж нам наплевать, мы в скафандрах, – сказал Лазарев. – Не на курорт летим. Я


боялся, что там будет горячее.

– Я тоже. Но мы оказались правы: это не газовый гигант, не мёртвый кусок камня, это
действительно интересная планета, и она в обитаемой зоне, и там не такие
экстремальные условия, как казалось в пессимистичном варианте. И – да, шансы на
обнаружение жизни есть.

– В пессимистичном варианте это был бы как раз газовый гигант, – сказал Лазарев.

– Это в самом пессимистичном. Я имел в виду умеренно-пессимистичный.

– Даже так. А у тебя был самый оптимистичный вариант?

– Разумеется. Мы прилетаем на планету, где вечные джунгли и всегда +27,


приземляемся прямо на красивом пляже, и нас встречают роскошные туземки с
ожерельями из ракушек, звучит латинская музыка, нас угощают ромом и сладостями. Мы
нежимся на солнце, смотрим на лазурное море, пьём вино из половинок кокоса, шлёпаем
по задницам загорелых туземок и не хотим никуда возвращаться. Здорово, правда?

– Очень. Как там остальные? Я жду отчетов Нойгарда и Гинзберга.

– Я видел Нойгарда, он копается в отсеке содержания первого посадочного модуля –


говорит, что всё в порядке, но надо что-то перепроверить. Гинзберг в медицинском
отсеке, ковыряется в компьютере. Я думаю, у них всё в порядке.

– Когда сам услышу их отчёты, поверю в это. Спасибо, порадовал. Можешь отдохнуть.

– Я сам очень рад, – сказал Крамаренко. – Серьёзно, командир, мы летим не зря. Уж


поверь.

– Посмотрим. Спасибо.

Когда Крамаренко вышел, Лазарев снова уставился в экран навигации, но его мысли
были о другом.

Он смог отправить в сторону Земли короткое сообщение о том, что миссия проходит в
полном соответствии с программой, но не нашёл ни одного нового послания из Центра.
Последнее сообщение пришло 23 года назад, оно было обращено к «Авроре», это было
стандартное «Приём, подтвердите получение». «Аврора» ответила, что получение
подтверждено.

И всё. Больше – никаких посланий.

Может быть, в пути появились какие-то помехи, а может быть, на Земле за это время
что-то произошло.

Если об этом думать, можно рехнуться, подумал он.

Его сообщение достигнет Земли только через четыре года.


Лазарев старался не думать о Земле. Так всей команде посоветовали перед полётом
психологи. Все воспоминания о прошлой жизни должны стать чем-то вроде старого кино,
которое остаётся в памяти обрывками сцен, стоп-кадрами, случайными флешбэками.
Именно поэтому земные картины, которые показывали в модуле психологической
разгрузки «Авроры», не должны становиться в тягость. Их следовало воспринимать как
красивое фантастическое кино о том, чего нет.

Иногда Лазарев говорил себе, что он умер и летит в рай. Эта мысль забавляла и
помогала смириться с реальностью. В каком-то роде именно так всё и было. В конце
концов, если вспомнить теорию относительности, то получается, что относительно
старой земной жизни они и правда умерли и летят в рай.

Очень долго летят.

* * *

Научно-исследовательский корабль «Рассвет»

2 января 2065 года

13:00 по МСК

ВИДЕОСООБЩЕНИЕ ЧЛЕНА ЭКИПАЖА РУТГЕРА НОЙГАРДА

– Всем привет, привет, центр, давно не виделись. На связи Рутгер Нойгард. Я инженер
на этом корабле и отвечаю за всякие железки. Делаю так, чтобы они по возможности не
ломались и как можно дольше работали. Скоро мы пролетим через сильный радиационный
фон, и с доставкой сообщений будет немного трудно. Поэтому я передаю привет моей
жене Инге – здравствуй, Инга, я желаю тебе здоровья, счастья, ну и… всего такого.

Роберт, я не знаю, увидишь ли ты меня когда-то. Но ты знаешь, что я плохой отец, и


мама тоже наверняка об этом говорила. Хороший отец не отправился бы в такое
путешествие, да? Не знаю. Может быть, выйдет так, что ты будешь мной гордиться. Я
бы этого очень хотел.

Мы миновали орбиту Марса и движемся в сторону астероидного пояса. Тут будет тяжело.
Помимо астероидов, проблемой станет радиация от Юпитера – он, конечно, будет далеко
от нас, но фонить будет сильно. К счастью, мы хорошо защищены.

Но самая актуальная проблема сейчас – тут, конечно, чертовски скучно. Очень, очень
скучно. У каждого из нас за спиной огромный опыт космических путешествий, но когда
представляешь, сколько ещё тут лететь… Ещё тридцать месяцев перед тем, как мы ляжем
в эти стазисные штуковины. Честно говоря, я бы прямо сейчас туда лёг, лишь бы не
видеть вечно кислую рожу Гинзберга, ха-ха… Только ему не говорите, да.

КОНЕЦ ВИДЕОСООБЩЕНИЯ

* * *
Новые данные о планете поступали каждый день по мере приближения. Лазарев
внимательно вчитывался в сводки, которые каждый день составлял Крамаренко,
выслушивал отчёты «Авроры», вглядывался в фотографии и зарисовки. Спустя четыре дня
после выхода из стазиса планета стала ярче, она выглядела большой красноватой
звездой – ярче Марса на ночном небе.

На пятый день удалось изучить спутник планеты – небольшую луну радиусом 1,2 тысячи
километров, без атмосферы, с большим содержанием кремния и титана в грунте. Судя по
всему – с сильной сейсмической активностью, но это ещё предстояло выяснить
подробнее. О возможном наличии у планеты как минимум одного спутника говорили ещё
земные исследователи, и его тоже надо изучить.

У планеты обнаружился ещё один спутник – совсем маленький, неправильной формы,


состоящий преимущественно из железа. Приблизительные размеры «Аврора» оценила в
20×30 километров – вроде бы и просто камень, летающий по орбите, но в изучении
космоса не бывает «просто камней».

Новые данные о самой планете подтверждали то, что обнаружил в первый день
Крамаренко. В телескоп можно было уже подробно разглядеть диск – там действительно
оказались тёмные пятна, похожие на моря и океаны, но по-прежнему невозможно было
понять, что это на самом деле. Крамаренко сделал первые зарисовки – прототип
будущей карты.

Огромное тёмное пятно расплывалось по всему северному полушарию и захватывало почти


треть поверхности планеты, ближе к экватору вытягиваясь в длинную дугу и переходя в
другое пятно, чуть поменьше. Крамаренко зарисовал три таких «океана» и шесть
«континентов», самый крупный из которых, размером примерно с одну пятую часть
планеты, омывался северным океаном в районе экватора и напоминал очертаниями шляпу.
Его так и прозвали – «Шляпа». Уже сейчас Лазарев понял, что это, скорее всего,
самое подходящее для поисков жизни место. Если здесь что-то и живёт – его следует
искать в первую очередь на «Шляпе».

Второй по величине «континент» располагался уже на южном полюсе и имел вытянутую


форму – его окрестили «Носом».

Всё это было условными набросками – континенты могли оказаться не континентами,


океаны могли оказаться не океанами. Всё это выяснится позже, ещё дней через пять,
когда поверхность можно будет рассмотреть подробнее. Тогда можно будет и придумать
красивые названия для океанов и континентов.

Атмосфера планеты оказалась беспокойной: постоянные бури и вихри, крутящиеся в небе


с огромной скоростью, сильно затрудняли изучение поверхности. Погода здесь явно
недружелюбна.

Но самые большие опасения вызывала радиация. Особенно сильное излучение наблюдалось


на восточной окраине «Шляпы», и Лазарев не мог понять, с чем это связано. Может
быть, со вспышками на Проксиме Центавра – красный карлик, вспыхивая, излучал
значительное количество всякой дряни[5], – но тогда почему радиоактивный фон на
планете такой неровный? В других областях он намного ниже, на «Носе» не появлялся и
вовсе, и это показалось странным.

Что-то живое нужно искать на юго-востоке «Шляпы», думал Лазарев. Оптимальная


область – и с точки зрения возможного климата, и из-за низкой радиации, и из-за
близости к морю, да и ветер здесь, кажется, не такой сильный. Может быть, там
какие-нибудь высокие горы?

– Командир, я могу идти?


Лазарев оторвал взгляд от планшета и заметил Крамаренко, стоящего у входа в отсек
управления.

– Прости, – сказал командир, протирая очки. – Я зачитался твоим отчётом.

– Уже минут десять читаешь, а про меня как будто забыл.

– Извини. Сам понимаешь, работы тут много. Это очень хороший отчёт, спасибо. Можешь
идти.

Крамаренко повернулся к выходу, но потом вдруг остановился, замешкался и сказал:

– Командир…

– Да? – Лазарев снова погрузился в чтение отчёта, не отрывая глаз.

– Может, к нам в кают-компанию зайдёшь? Мы там все сидим, были бы рады увидеть.

– Да, да, – рассеянно пробормотал Лазарев. – Надо дочитать отчёт, свериться с


«Авророй», ещё раз проверить курс. Зайду, конечно.

– Заходи, да.

Лазарев молча кивнул и продолжил чтение. Он не заметил, как Крамаренко вышел из


отсека.

– Командир, – раздался вдруг голос «Авроры». – Я бы советовала вам всё же сходить в


кают-компанию.

– Зачем? – Лазарев оторвался от планшета и непонимающе осмотрелся вокруг.

– Вы проводите с командой очень мало времени. А командный дух – это очень важно.

– Важно, кто ж спорит… Доделаю работу и зайду, куда ж они денутся.

– Командир, я советую вам всё же заглянуть к ним.

Лазарев нахмурился.

– «Аврора», у нас тут не клуб по интересам, не мальчишник, не дружеские посиделки.


Мы учёные, исследователи, космонавты, у каждого из нас своя работа.

– Они не видят вас сутками, командир. Это может привести к утрате доверия и
конфликтам. Поверьте мне как психологу.

– Ладно, ладно. – Лазарев отложил планшет и встал с кресла.

В кают-компании сидели все трое: Крамаренко, Нойгард и Гинзберг. На столе в этот


раз было почему-то больше еды, чем обычно, даже откуда-то появился небольшой
кремовый торт. Все трое весело шутили и переговаривались, но замолчали, когда в
отсек вошёл Лазарев.

Гинзберг, почему-то сидевший за столом в дурацком разноцветном колпаке, при виде


командира приветливо, но холодно улыбнулся.

– Что за веселье у вас тут? – спросил Лазарев. – Гинзберг, что за колпак у тебя?

Гинзберг перестал улыбаться.


– У меня сегодня день рождения.

– Вот как… – растерянно сказал Лазарев.

– Ему сегодня 127 лет, – сказал Нойгард.

– Все поздравили меня с утра, кроме тебя, – сказал Гинзберг.

– Прости. С днём рождения тебя.

– Спасибо, спасибо.

Повисло неловкое молчание.

Лазарев растерянно оглядел команду, придвинул стул к столу, сел рядом.

– Я поздравляю тебя, желаю тебе долгих лет жизни, здоровья… – замялся он. – Вот
этого всего.

Молчание стало ещё более неловким.

– Серьёзно, что ж ты так, – сказал Нойгард. – До того как мы уснули в этих


капсулах, ты был как-то добрее. Может, стазис что-то подпортил? Я, конечно,
понимаю, важные дела и всё такое, но ты больше общаешься с роботом, чем с нами.
Сутками не видим. Раньше такого не было. Раньше всегда мог подбодрить, пошутить, а
сейчас…

– У меня важная работа, – возразил Лазарев. – Работа на первом месте.

– А у нас не важная? – сказал Гинзберг. – Чёрт с ним, с днём рождения, но это уже
не первый раз, когда ты относишься к нам как…

– Как к деревянным болванчикам, – продолжил за него Нойгард. – Как будто нас не


существует. С тобой говоришь – будто в пустоту смотришь. Слушай, мы тут сейчас все
на взводе, если ты не заметил. Зачем от нас прятаться? Что-то случилось? Если
честно, это как-то, ну… Напряжно.

Лазарев замолчал.

– Я не прячусь… – Он пожал плечами. – Ладно. Извините. Может быть, я неправ. Может,


и сам не замечаю этого.

– Ладно, проехали. Мы тут без тебя, между прочим, обсуждали гравитацию и теорию
относительности. – Крамаренко отрезал кусок торта и обратился к Гинзбергу: – Ты в
курсе, например, что мы сейчас совершенно не знаем, сколько тебе может быть лет на
самом деле?

– Отличные новости, – сказал Гинзберг. – Сколько же мне лет? Десять тысяч?

– Ну, это вряд ли, конечно. Правда в том, что мы не знаем, сколько времени сейчас
прошло на Земле. Мы знаем, сколько лет, дней, часов с начала полёта прошло
относительно нашего корабля, но время и пространство искривляются даже на
сравнительно небольших скоростях – вспомни эксперимент с «Викингами» в семидесятых
годах двадцатого века, – а что уж говорить о нас? Мы отсчитываем время с помощью
атомных часов на борту, но это наше время. На Земле оно может быть другим.

– А сейчас попробуем узнать, – сказал Лазарев. – «Аврора», какой сейчас год и день
на Земле?
«Аврора» ответила не сразу:

– Я не могу вам этого сказать. Слишком много неизвестных факторов.

Гинзберг присвистнул.

– Даже робот не знает, – сказал он.

– Мы оторваны не только от привычного пространства, но и от привычного времени, –


сказал Крамаренко. – Вряд ли, конечно, на Земле сейчас наступило четвёртое
тысячелетие, но, скажем так, есть такая вероятность, отличная от нуля. Впрочем, вы
все проходили в школе физику и должны это понимать. А может, и наоборот. Может, мы
вообще вернёмся в прошлое.

Нойгард взглянул на наручные часы.

– Как бы то ни было, – сказал он, – на моих часах полдень, и мне пора проверить
состояние двигателей. Я пошёл в двигательный отсек, вернусь минут через десять.
Странно говорить о времени в таком контексте, но что уж поделать… Не доедайте торт
без меня.

Он встал и направился к выходу.

– Мы очень многого не знаем, – задумчиво проговорил Гинзберг. – Удивительно,


насколько мы ещё глупы.

– Мы даже не знаем, что такое гравитация, – продолжил Крамаренко. – То есть


серьёзно: мы не знаем, как она работает. Она двигает звёзды и галактики, атомы и
нейтроны, она искривляет время и пространство, она разгоняет частицы в наших
стазисных установках, замедляя время. Это сила, которая делает вообще всё. – Он
обвёл руками вокруг. – Но мы не знаем, что это. Мы не знаем её природы. Сто лет
назад верующим нужен был Бог, чтобы объяснить необъяснимое. Для физиков этот Бог –
гравитация. Когда мы поймём, что это такое, мы сами станем богами.

– Но мы умеем совершать гравитационные манёвры, – сказал Лазарев. – В конце концов,


у нас на корабле есть гравитационная установка, чтобы мы тут не плавали, как рыбки
в аквариуме, и чтобы наши мышцы не превратились в студень.

– Да, мы пользуемся гравитацией, – кивнул Крамаренко. – Мы более-менее знаем, как


это работает, но не знаем, почему это так работает. Пещерные люди использовали
огонь, ещё не зная о его сущности. Они не знали, что это низкотемпературная плазма,
у них и слов-то таких не было. Для них это было: «О-о-о, великие духи послали нам
горящую ветку, мы можем принести её в пещеру и зажечь от неё костёр». Мы сейчас –
те же самые пещерные люди.

– Нас забросили на этой железной болванке за четыре световых года от Земли, и чёрт
знает, что теперь тут будет, – мрачно проговорил Гинзберг.

«Гинзберг, – подумал командир, – что с тобой не так, ты же всегда любил космос


больше Земли, это же твоя родная стихия».

– Кажется, кому-то снова надо поговорить с «Авророй». – Лазарев попытался пошутить


и только потом понял, что вышло не очень.

– Сам и разговаривай, – сказал Гинзберг. – Ты с ней вон нашёл общий язык.

Лазарев хотел было извиниться, но совершенно не знал, как это высказать. Его
охватило раздражение.
– Да ну вас, – сказал он после недолгого молчания. – Нытики.

Он повернулся и ушёл. За его спиной молчали.

Вернувшись в отсек управления, Лазарев уселся в кресло и хмуро уставился на экран


навигации.

Он действительно не понимал, почему вдруг стал относиться к членам экипажа так,


будто их не существовало, будто это статисты или безвольные куклы. После выхода из
стазиса у него появилось странное ощущение, которое он никак не мог описать. Только
сейчас он понял, что сидит сутками в отсеке управления не для того, чтобы держать
всё под контролем. С этим прекрасно справлялась «Аврора».

Ему не хотелось видеть их и общаться с ними. Нойгард оказался прав.

До стазиса всё было иначе.

– «Аврора», как ты думаешь, я неправ? – спросил он наконец.

– Я полагаю, что вы неверно выстраиваете процесс общения с командой, – ответила


«Аврора». – Помимо этого, они несколько озадачены такой резкой сменой вашего
состояния. Нойгард сказал, что это напрягает. Он прав. Это может сильно
деморализовать их. И вас тоже. В условиях столь далёкого путешествия это может
стать серьёзной помехой для выполнения миссии. Вам следовало бы уделять команде
побольше времени и быть к ней добрее.

– Ты права.

– Разумеется. Я всегда права.

«Конечно, ты всегда права, – подумал Лазарев. – Это я здесь дурак и совсем сдаю
позиции».

– Командир! – послышался вдруг за спиной голос Крамаренко.

Лазарев обернулся. Лицо Крамаренко выглядело обеспокоенным.

– Нойгард не у тебя? – Он оглядел отсек, и его глаза стали ещё более беспокойными.

– Нет… – удивлённо ответил Лазарев. – А в чём проблема?

– Его нет в двигательном отсеке, нет в кают-компании… в спальне тоже нет.

– Тогда где он? – Лазарев нахмурился.

– Не знаю. Может, спросим у «Авроры»? Она же отслеживает нас по датчикам…

– Чертовщина какая-то. «Аврора», отследи пожалуйста, в каком отсеке сейчас


находится Рутгер Нойгард.

«Аврора» ответила не сразу.

– Биометрический датчик Рутгера Нойгарда не зафиксирован на корабле, – сказала она,


помолчав несколько секунд.

– Что?

– Я не знаю, где находится Рутгер Нойгард. Система слежения показывает, что его
нет.

Глаза Лазарева округлились. Он вскочил с кресла и побежал к выходу в коридор,


бессвязно ругаясь.

В коридоре Нойгарда не было – ни справа, ни слева. Лазарев направился в сторону


двигательного отсека, Крамаренко кинулся следом.

Этого не могло быть, потому что этого не могло быть.

Чертовщина какая-то, что за чертовщина, думал он, пробегая мимо кают-компании, мимо
столовой и дальше по коридору к генераторному отсеку – там его тоже не было.
Нойгарда не было в отсеке систем жизнеобеспечения, в биологической лаборатории, в
комнате наблюдений – пусто, пусто, везде пусто.

Он включил громкую радиосвязь, на весь корабль попросил Нойгарда явиться в отсек


управления. Без ответа.

Лазарев пробегал отсек за отсеком, комнату за комнатой – везде пусто.

– Да что за! – вскрикнул он посреди двигательного отсека. – «Аврора», что


происходит? Где Нойгард?

– Я не могу ответить на этот вопрос, командир. Датчик слежения не показывает его.

Что за проклятый день, подумал Лазарев, что за абсурд здесь происходит, как это
вообще может быть.

Втроём – к поискам присоединился встревоженный Гинзберг – они вернулись к отсеку


управления, снова заглядывая по пути в каждую кабину. Пусто, везде пусто.

– Может быть, он в кабине стазиса? – предположил запыхавшийся Крамаренко.

– Я был там только что, пусто, – ответил Гинзберг. – Его нет нигде.

Лазарев с силой вдохнул воздух и выпустил его через сжатые губы.

Где, где, где, где он может оказаться, как это вообще могло получиться.

– Командир, – послышался из динамиков голос «Авроры». – Рутгер Нойгард в


двигательном отсеке.

Все трое помчались обратно в конец коридора, снова мимо кают-компании, снова мимо
столовой, мимо генераторного отсека.

Нойгард стоял возле пульта управления двигателем с открытой крышкой и изучал


микросхемы, сверяя их со своим планшетом. При виде Лазарева, Гинзберга и Крамаренко
он повернул голову в их сторону и посмотрел на них непонимающими синими глазами.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Нойгард, сукин сын. – Лазарев только сейчас понял, что еле говорил от усталости.
– Где ты был?

– Здесь, – ещё больше удивился Нойгард. – Надо было проверить резервный пульт
управления двигателями. Тут всё в порядке, беспокоиться не о чем. Что случилось?

– И ты не слышал меня по радио?


– По радио?

Лазарев закрыл глаза.

Сделал вдох.

С силой выдохнул.

Молча развернулся и быстрым шагом направился к отсеку управления.

Дойдя до своего места, он без сил рухнул в кресло и откинулся на спинку. Несколько
минут он сидел, молчал и пытался отдышаться. Снова посмотрел на экран навигации.
Ничего нового.

– «Аврора», – заговорил он наконец. – Что произошло?

– Вероятно, произошла ошибка, – сказала «Аврора».

– Ошибка? Вероятно? У меня на корабле пропал человек.

– Не пропал.

– Ты не видела его датчик. Его не было ни в одном отсеке.

– Он был возле резервного пульта управления двигателем.

– Но ты его не видела! – Лазарев сорвался на крик.

– Вам следует успокоиться.

– Я не успокоюсь, пока не пойму, что это было.

– Вероятно, произошла ошибка.

Лазарев ударил кулаком по столу перед пультом.

– Какая ещё к чёрту ошибка! «Аврора», я повторяю, у меня на корабле на несколько


минут исчез человек. Это серьёзный сбой. Это проблема.

– Возможно, плохо сработала система распознавания датчиков, либо же датчик барахлит


у Рутгера Нойгарда. Я запущу диагностику систем.

– Запусти. Но я верю своим глазам. Его не было нигде. Вообще нигде.

– Может быть, он где-то был, но вы его не заметили.

– Я ещё раз говорю: мы пробежали весь корабль, его нигде не было, а потом он
появился в двигательном отсеке, как из воздуха, – сказал Лазарев.

– Вам необходимо успокоиться. У вас очень частый пульс и сильное сердцебиение.


Пожалуйста, примите более удобную позу и расслабьте плечи.

– Ты издеваешься?

– Нет. Я выполняю свою работу.

Лазарев скрипнул зубами, запрокинул голову и закрыл глаза.

– Хотите, я почитаю вам стихи? – сказала вдруг «Аврора».


– Читай. Делай, что хочешь.

– Мне выбрать стихотворение самостоятельно?

– Делай, что хочешь, – повторил Лазарев.

– Мне очень нравятся стихи Бориса Поплавского.

«Как тебе могут нравиться стихи, – подумал Лазарев, – ты же робот» – впрочем, какая
разница, пусть читает, что хочет. Надо отдохнуть и наконец-то поспать. Он только
сейчас понял, что не спал уже тридцать часов.

– Делай, что хочешь, – повторил он в третий раз и закрыл глаза.

– В чёрном парке мы весну встречали,

Тихо врал копеечный смычок.

Смерть спускалась на воздушном шаре,

Трогала влюблённых за плечо.

Розов вечер, розы носит ветер.

На полях поэт рисунок чертит.

Розов вечер, розы пахнут смертью,

И зелёный снег идёт на ветви[6].

«Гинзберг прав, – думал Лазарев, – он чертовски прав – нас запустили в этой


железной болванке за миллиарды километров от дома, и никто не знает, что будет
дальше, – даже они, те, кто запускал, не знали, что будет дальше и будет ли хоть
что-то. Даже я, командир корабля, уже не знаю, что происходит на борту. И даже
“Аврора” не знает. Не знает никто».

– Тёмный воздух осыпает звёзды,

Соловьи поют, моторам вторя,

И в киоске над зелёным морем

Полыхает газ туберкулёзный.

Корабли отходят в небе звёздном,

На мосту платками машут духи,

И, сверкая через тёмный воздух,

Паровоз поёт на виадуке.


«Позади бесчисленные миллиарды километров чёрной пустоты, впереди – неизвестная
планета, маленький шарик, летящий в бездну, такой же шарик, как и наша Земля, но
совсем чужой. Может быть, он тоже когда-то был такой же Землёй, а может, ещё будет.
Может, мы там увидим нечто невероятное, новое, потрясающее. А может быть, не увидим
ничего».

– Тёмный город убегает в горы,

Ночь шумит у танцевальной залы

И солдаты, покидая город,

Пьют густое пиво у вокзала.

Низко-низко, задевая души,

Лунный шар плывёт над балаганом.

А с бульвара под орган тщедушный

Машет карусель руками дамам.

Планета выглядела ярко-красной звездой, и она приближалась с каждым часом, и с


каждым днём она становилась всё больше и ярче, и вокруг всё черно и мертво, потому
что это космос, он чёрный и мёртвый – и только в этой красной точке сейчас, может
быть, хоть какой-нибудь смысл всего этого. Не там, на Земле, за этой чёрной
пустотой, не в самой этой пустоте и не на железной болванке, в которой мы все летим
в неизвестность, – а там, в этой красной точке. Что там? Никто не знает. Никто
ничего не знает и никогда не знал. Точка невозврата преодолена давно.

– И весна, бездонно розовея,

Улыбаясь, отступая в твердь,

Раскрывает тёмно-синий веер

С надписью отчётливою: смерть.

II

Крымская АССР, город Белый Маяк

16 сентября 1938 года

15:40
Рыжий кот, толстый и кругломордый, сначала с любопытством заглянул с террасы в
гостиную, а потом лениво и неторопливо прошагал внутрь, не обращая совершенно
никакого внимания на Введенского и Колесова. Дойдя до середины гостиной, он
неожиданно завалился на правый бок, разлёгся, выставил вперёд грязные лапы и
замурлыкал.

– Сколько же у вас тут котов, – задумчиво сказал Введенский.

– Много, – кивнул Колесов.

Осматривая дом профессора, Введенский понял, что убийца не особенно пытался скрыть
следы. Паркет исцарапан и изрезан ножом, в стенах остались зазубрины, а засохшие
пятна крови начинались ещё в коридоре.

Скорее всего, убийца вошёл с парадного входа, и профессор открыл ему дверь сам.
Драка, судя по крови и беспорядку, началась ещё в коридоре. В гостиной они дрались
долго – об этом говорила и сдвинутая тумбочка в одном углу, и опрокинутая статуэтка
в другом, и зазубрины от ножа; убийца, казалось, наносил удары чуть ли не вслепую,
а Беляев яростно сопротивлялся. Об этом говорил и обнаруженный возле комода
погнутый кронштейн для штор, которым, скорее всего, профессор пытался отбиваться.

Драка закончилась возле картины Айвазовского – именно здесь зазубрины на стене


стали глубже, и здесь осталось больше всего крови: тёмно-бурые пятна расползались
по всей стене.

Драка была долгой и ожесточённой, и именно это заставило Введенского крепко


задуматься. Профессору было 87 лет, и на фотографиях он выглядел довольно хилым,
что для его возраста неудивительно. Худой, сухой, низкорослый. Он и ходил-то
наверняка с трудом, но откуда тогда у него взялись силы оказать такое
сопротивление? Взрослому и здоровому человеку хватило бы нескольких ударов, чтобы
покончить с ним ещё в коридоре. Но профессор, получив рану в коридоре, умудрился
ещё как-то схватить кронштейн и отбиваться им.

Либо профессор оказался мастером джиу-джитсу, либо убийца и сам довольно слаб,
подумал Введенский. Может быть, убийца – тоже старик. Или женщина. Или очень
больной и немощный человек. В том, что он сделал, много ярости, но мало силы.

Но смог же он как-то вскрыть грудную клетку, вытащить сердце, вставить туда звезду?
Или он занимался этим всю ночь? Тоже возможно.

Введенский посмотрел на террасу, откуда открывался вид на огромное море, сверкающее


белыми сполохами в закатном свете, – и почему-то подумал, что убийца выбросил нож с
обрыва.

Как бы то ни было, думал он, убийца эмоционален, иррационален, и в момент убийства


он ненавидел профессора до дрожи. Это слепая вспышка ярости.

Слепая вспышка. Может быть, убийца – слепой, подумалось вдруг ему. Или очень плохо
видит. Это объясняло и долгую драку, и зазубрины на стене. А может, профессор смог
повредить убийце глаза кронштейном?

Слишком много неизвестных факторов, слишком мало ясного.

Введенский вспомнил фотографии, вспомнил прочитанный ещё в Алуште отчёт вскрытия.

В нём говорилось, что причиной смерти стала «обширная кровопотеря и повреждение


жизненно важных органов». Ему почему-то показалось, что в тот момент, когда убийца
вскрывал грудную клетку, профессор был ещё жив.

Кот перевернулся на спину, потянулся мохнатыми лапами и выставил огромное белое


пузо.

Введенский ещё раз оглядел комнату, пытаясь понять, не упустил ли ничего важного.
Да, конечно. Патефон. Хороший, немецкий.

Он подошёл к тумбочке с патефоном, на нём стояла пластинка. Её явно слушали совсем


недавно – может быть, даже вчера, – потому что игла съехала в самый центр, оставив
на диске свежую спираль царапины. Возможно, пластинка ещё долго крутилась после
того, как песня закончилась. Введенский попробовал запустить патефон – завод
кончился.

Сама пластинка тоже привлекла его внимание. Она была совсем новой, с блестящей
чёрной поверхностью, её явно слушали от силы пару раз, а на этикетке было написано:

Carlo Buti, canzone (Polacci-Dossena)

Autunno senza sole[7]

Ниже виднелся логотип фирмы Columbia Italia.

1938 год. Совсем новая итальянская пластинка. Здесь они точно не продаются. Откуда?

– Товарищ Колесов, – спросил Введенский, осторожно сняв пластинку с патефона. – Как


вы думаете, откуда у нашего профессора новинки итальянской эстрады? Это совсем
новая пластинка. Он бывал за границей? Кто-то из его знакомых?

Колесов смутился, всмотрелся в пластинку, пожал плечами.

– За границу он точно не выезжал. Хотя…

– Да?

– На параллельной улице живёт один товарищ, который вернулся из Италии весной этого
года.

– Вернулся? – нахмурился Введенский.

– Он был там в эмиграции с начала двадцатых. Попросил разрешения вернуться.


Разрешили, вернулся. Теперь живёт здесь.

– Ничего не понимаю. Почему я об этом не знаю? За ним вообще следят? За


вернувшимися нужно вести наблюдение.

– Наблюдаем, конечно. Ну, так… – Колесов замялся. – Когда время есть.

– У меня очень много вопросов к вашему городку. Что за товарищ? Где живёт, чем
занимался?

– Его зовут Александр Павлович Крамер.

– Дворянская фамилия. – Введенский ещё больше нахмурился. – Кто такой?

– Тоже учёный. Антрополог. Ему сейчас, кажется, 56 или 57 лет, после революции
недолго преподавал в Москве, а потом уехал в Италию и не вернулся. Жил в Риме, в
Милане, во Флоренции. Катался по Африке и Южной Америке. Никогда не высказывал
ничего контрреволюционного, советскую власть принимал, просто вдруг взял и не
вернулся. А теперь вот попросил разрешения и поселился здесь. Издавался в «Науке и
жизни». Говорят, у него дома коллекция черепов.

– Вы серьёзно? Дворянская фамилия, эмиграция, коллекция черепов? И вы следите за


ним, «когда есть время»?

– Как сказать… – Колесов занервничал. – Живёт себе и живёт, почти ни с кем не


общается, как и этот… Странный немного, конечно. С иголочки одевается, очень
вежливый. Всегда улыбнётся, всегда осведомится о здоровье. Но, знаете, в нём,
конечно, сквозит вот это барское. Но его здесь любят, засматриваются. Выглядит как
иностранец из кино.

– Завтра я зайду к нему. – Введенский снова осмотрел гостиную и увидел, что солнце
уже село и в небе сгущаются сумерки. – А теперь нам пора, меня ждёт водитель.
Завтра очень много работы.

Работы действительно много. Первым делом нужно сходить в больницу и осмотреть тело
Беляева. Опросить людей. И, в конце концов, нужно поговорить с Крамером. Крамер
вызывал в нём больше всего подозрений. Куда смотрят в наркомате, почему не
предупредили?

Введенский всё никак не мог привыкнуть, что в Крыму так рано и быстро темнеет.
Южная ночь сваливается на тебя неожиданно, как полотенце на клетку с попугаем.
Только что было видно море и горы вокруг, а теперь – только темнота, и огни ночного
городка на дальнем склоне, и электрический свет в окнах домов, не грязно-оранжевый,
как в больших городах, а апельсиново-жёлтый, и стрёкот ночных насекомых, но по-
прежнему чертовски жарко.

На улице загорались фонари, выхватывая у темноты мутно-рыжие пятна света. Спасибо


советской власти – провела освещение даже сюда.

– У вас тут жара когда-нибудь заканчивается? – спросил Введенский, выходя из дома и


закуривая.

– В октябре закончится, – ответил Колесов. – Глядите-ка, а дед Исмаил всё сидит.

Введенский посмотрел на крыльцо соседнего дома – действительно, дед по-прежнему


сидел на своём месте, опершись подбородком о палку, и думал о чём-то своём.

– Поговорю с ним, – сказал Введенский и направился в сторону дома.

– Уверены? Вряд ли он скажет что-то пригодное.

– У меня есть соображения на его счёт, – продолжил Введенский, не сбавляя шага.

Старик по-прежнему не обращал ни на что внимания, даже когда Введенский стоял прямо
перед ним, а Колесов ждал чуть поодаль.

– Уважаемый, – прокашлялся Введенский.

Старик лениво поднял на него голову, посмотрел мутными и слегка красноватыми


глазами, будто бы не на него, а сквозь, скривил лицо в недоумении.

– Уважаемый, – повторил Введенский.

Старик скривил лицо ещё сильнее, будто пытался вслушаться в то, он говорит.
– Меня зовут Николай Степанович Введенский, я из угрозыска. Вашим соседом был
известный учёный Беляев, несколько дней назад его убили. Может быть, вы что-нибудь
видели или слышали?

Старик раскрыл рот, его огромная нижняя губа задрожала, морщины на лбу дугообразно
выгнулись. Он медленно повернулся к Введенскому правым ухом и громко переспросил:

– А?

Введенский замолчал. Осмотрелся по сторонам, набрал воздуха в лёгкие, наклонился,


повторил громче:

– Я из угрозыска! В том доме, – он показал пальцем, – убили человека! Вы что-нибудь


видели?

– А? – повторил старик, и его голова затряслась.

– Человека убили! – повторил Введенский. – В том доме! Видели что-нибудь?

Старик снова повернул лицо к Введенскому, посмотрел на него ничего не соображающими


глазами.

– Море там! – показал он пальцем вправо.

Колесов подошёл к Введенскому, дёрнул за рукав:

– Николай Степанович, ну видите же – старик полоумный и глухой.

– Это вы кое-чего не видите, – тихо возразил ему Введенский. – А зря.

Он постоял над стариком, помолчал, подумал, зачем-то повёл ноздрями, будто пытаясь
удостовериться, что почуял тот самый запах.

– Исмаил, не придуривайтесь, – продолжил он уже тихим голосом. – Я прекрасно вижу,


что вы всё слышите и понимаете. А ещё у меня хорошее обоняние, и я вижу цвет ваших
глаз. Если вы сейчас не пойдёте мне навстречу, я найду того, кто продаёт вам гашиш,
и он надолго уедет в Сибирь.

Старик встрепенулся, глаза его приобрели осмысленность.

– Не надо, – сказал он таким же тихим голосом.

– Уже хорошо. А теперь расскажите, что вы помните о ночи с 12 на 13 сентября.

– Да, да… – Старик явно растерялся. – Извини, брат, я… Не надо только этого. Да,
да. Я тогда проснулся ночью, часа в два, от криков. Оттуда, из дома.

Введенский кивнул и нахмурился.

– Кричал доктор, – продолжил старик.

– Профессор, – уточнил Введенский. – Других голосов не было?

– Нет, нет. Только он кричал. Страшно, громко. Кричал что-то… «Пошёл отсюда»,
кричал, да. «Пошёл отсюда, ты кто вообще такой». Гремело что-то, долго гремело,
что-то упало, ещё слышал, как что-то разбилось…

Статуэтка, понял Введенский.


– А потом совсем жутким голосом кричал «сдохни, тварь». Очень страшно кричал. А
потом, ну… потом просто кричал. Уже не словами. Кричал, мычал. Потом хрипел. Потом
перестал.

– А вы что делали?

– Боялся, – честно ответил старик. – Потом, когда затихло, вышел сюда на крыльцо,
посмотрел – свет в гостиной горит, но ничего не видно. Посидел тут полчаса, потом в
сон стало клонить… Жуткое дело. Клянусь Аллахом, ничего больше не знаю.

– Сможете повторить то же самое под протокол?

Старик кивнул.

– Хорошего вечера. Спасибо, что помогли. Но замечу, что вы плохо знаете ислам,
думая, будто он разрешает курить гашиш. Умар ибн аль-Хаттаб[8] определял все
вещества, затуманивающие разум, как хамр – то есть нечто неприемлемое для
правоверного мусульманина. А Шейх-уль-Ислам ибн Таймийя[9] прямо писал, что гашиш,
как и любой другой хамр, запретен и за его употребление полагается сорок или
восемьдесят ударов плетью. Советский уголовный кодекс более гуманный. Жить по нему
намного проще, чем по шариату.

Старик молчал.

– Я не хотел напугать вас, – улыбнулся Введенский. – Вам это не грозит. Я очень


благодарен вам за неоценимую помощь. Доброго вечера.

Введенский посмотрел на Колесова и подмигнул ему.

Колесов был растерян и некоторое время молчал, когда они уже шли по дороге в центр
города.

– Честное слово, – сказал он. – Не знаю, как мы не догадались про гашиш. Слушайте…
Откуда вы столько всего знаете?

– Много учился, – уклончиво ответил Введенский. – А насчёт гашиша – внимательнее


надо быть. Вы же знаете этот запах, его ни с чем не спутать. Я ещё днём подумал,
что он не совсем в ясном сознании. У вас тут много такого?

Колесов пожал плечами.

– Разве за ними уследишь? Пару месяцев назад на рынке взяли татарина, который
торговал… Но где он брал, у кого закупал – не выяснили. Городок у нас, как я
говорил, тихий. Но в тихом омуте, сами знаете.

– Знаю.

Дойдя до машины, Введенский разбудил задремавшего водителя, распрощался с


Колесовым, попросив передать привет Охримчуку, и снова уселся на переднее сиденье.

– В номера? – спросил водитель, протирая глаза.

Введенский кивнул.

– Запоминайте дорогу, – сказал водитель. – Я сюда нечасто буду заезжать. Дорога


тёмная, но ничего опасного тут нет, да и прямая, не заблудитесь.

Они ехали в санаторий «Береговой», построенный в этих краях около десяти лет назад.
Введенский уже знал, что это место с трудной судьбой и ему очень не везло с
начальством.

Введенскому было странно осознавать, что он будет тут совсем один, не считая какой-
то старухи и сторожа. Один на весь санаторий, как царь. Совсем рядом – набережная,
пляж с бетонными волнорезами и красивое море. По утрам он будет варить себе кофе,
выходить на балкон и любоваться видами, а вечерами…

А вечерами он будет возвращаться домой по этой тёмной дороге. Заблудиться здесь


действительно довольно трудно, но идти, судя по всему, не очень удобно. Ещё одной
непривычной вещью в Крыму оказались спуски и подъёмы – где в Ленинграде, плоском,
как карельская лепёшка, такое увидишь?

Дорога всё время шла вниз, иногда круто выгибаясь над обрывом, – не горный
серпантин, конечно, но похоже. Введенский снова подумал о крымских водителях,
которые гоняли по этим дорогам, будто вслепую, лихо заворачивая и не сбавляя
скорости на опасных поворотах.

Водитель всё время молчал. Ровно гудел мотор, и впереди не видно ничего, кроме
дороги, освещённой фарами: спереди, справа, слева и сверху нависала абсолютная
чернота, и только по звёздам можно понять, где кончается небо и начинается море.
Или это горы?

Фары выхватывали в густой черноте жёлтую полосу, в свете которой змеилась разбитая
дорога.

Гудение мотора и однообразный вид убаюкивали Введенского, ему захотелось спать, как
несколько часов назад, когда они ехали сюда из Алушты, но нельзя: надо думать о
деле.

– Надеюсь, в санатории есть телефон? – спросил он водителя.

– У входа, в кабинете управляющего. Всё равно управляющего там нет, наверное,


можете пользоваться, если он работает.

Если не работает – плохо, подумал Введенский. Нужно связаться с руководством и


запросить кучу информации. Особенно о Крамере.

Они подъехали к большим решётчатым воротам и стояли перед ними несколько минут,
пока сонный сторож не снял с них замок, щурясь от света фар. Четырёхэтажный
санаторий выглядел довольно запущенным для здания, которому меньше десяти лет: с
тех пор его явно не обновляли и не перекрашивали, краска на фасаде облупилась, по
одной из колонн у парадного входа пошла трещина.

Видимо, тот, кто отвечал за строительство, тоже сел за воровство, подумал


Введенский.

Когда они въехали на площадку перед входом, Введенский вытащил из багажника свой
чемодан с вещами, пожал руку водителю, попрощался и вышел.

Сторож оказался совсем старик, тоже татарин, в грязной белой рубашке и совершенно
лысый. Он жестом поприветствовал Введенского и указал на вход.

– Рады видеть, начальник, – сказал он. – Пойдёмте, покажу вам всё.

Введенский чувствовал себя очень уставшим и хотел только одного – поскорее лечь в
кровать. Он кивнул сторожу, приветливо улыбнувшись, и пошёл за ним в вестибюль.

Внутри было грязно и пыльно, стёкла тоже давно не мыли. Электричество есть – и то
хорошо.
Телефон, к счастью, работал. Отлично: утром он позвонит в Алушту и запросит всю
информацию.

Для него выделили номер на четвёртом этаже, с кухней, собственной ванной и


балконом. Заходя в номер, Введенский только сейчас вспомнил, что за день почти
ничего не ел, но взять еды в это время уже негде.

– Утром плов делать буду, – сказал сторож, будто угадав его мысли. – Давай угощу.

– С удовольствием, – улыбнулся Введенский. – Завтра утром я бы еще хотел


воспользоваться телефоном.

– Всё, что хочешь, – услужливо ответил сторож. – Ты начальник.

Введенский поблагодарил сторожа, забрал ключи, закрыл за собой дверь, включил


ночник, поставил у кровати чемодан, стянул с себя гимнастёрку, сапоги и штаны,
бросил на тумбочку фуражку, рухнул на кровать и тут же уснул.

Ему снился огромный лес с высокими деревьями, на которых росли вместо шишек и ягод
стальные красные звёзды с надгробий. Деревья уходили кронами высоко в небо, земля
под ногами зеленела от сырого и мягкого мха, и трещали пересохшие ветки, когда он
наступал на них сапогами. Звёзды висели на деревьях, играя яркими солнечными
бликами на стальных гранях, – кажется, они чуть-чуть, еле слышно звенели, и где-то
далеко в глубине леса раздавалась музыка.

Танго на итальянском языке.

Музыка становилась всё громче и отчётливее, и Введенский открыл глаза, увидел над
собой потолок номера, освещённый ночной лампой, и понял, что это не снилось ему.
Танго продолжало играть.

Он сел на кровати, помотал головой – нет, точно не снилось. Музыка раздавалась


откуда-то снаружи, с открытых дверей балкона.

Он вышел на балкон, всмотрелся в темноту, туда, где шуршало и пенилось ночное море.

Танго играло с берега.

– Что за чертовщина, – сказал он вслух.

Бросился к кровати, быстро влез в галифе и рубаху, натянул сапоги, нашарил в


чемодане карманный фонарик, вытащил из кобуры ТТ и проверил патроны.

Снова вслушался в музыку. Да, именно танго, именно на итальянском. Быть не может.

Быстрым шагом направился к выходу, побежал по коридору, спустился по лестнице вниз.

В вестибюле за стойкой управляющего спал сторож. Хорош сторож, подумал Введенский,


проходя мимо него. Впрочем, за закрытыми дверями музыки почти не было слышно.

Он вышел наружу – музыка стала громче. Включил фонарь, спустился по крыльцу на


площадку перед санаторием, побежал к воротам, открыл задвижку, выбежал на пляж,
приставив руку с фонариком к пистолету.

Огляделся по сторонам, поводил фонариком влево, вправо, вперёд. Никого. Музыка


играла где-то справа, судя по всему, уже совсем близко.

Он аккуратно и медленно пошёл на музыку, ощупывая темноту лучом фонарика, временами


поглядывая вправо и влево, оборачиваясь назад – вдруг кто подбирается сзади – и
стараясь ступать осторожно, чтобы вслушиваться в каждый звук.

Но он не смог услышать ничего, кроме музыки и мягкого шороха ночного прибоя. И его
собственных шагов.

Источник звука долго искать не пришлось. Патефон стоял на гранитном парапете


набережной.

Введенский снял ТТ с предохранителя, замедлил шаг, снова осмотрелся с фонариком по


сторонам – никого. Подошёл к парапету, заглянул вниз, на галечный пляж, осмотрел
его – тоже никого.

Пахло тиной и сыростью.

Приблизился к патефону – песня уже близилась к концу. Тщательно осветил, осмотрел.


Зажал фонарик в зубах, протянул руку к патефону, очень осторожно, будто в осиное
гнездо, и быстрым движением снял иглу.

Музыка замолчала, жужжание патефона смешалось с шорохом прибоя.

Введенский снова огляделся вокруг с фонариком. Никого.

Он застопорил патефон и посмотрел на пластинку ближе. Это всё тот же Карло Бути,
песня называлась L’ultima sera. Та же фирма Columbia, 1937 год.

Патефон советского производства, с клеймом наркомата лёгкой промышленности, не тот,


что у профессора – у того был немецкий.

Введенский понял: тот, кто поставил эту пластинку, скорее всего, всё ещё здесь.
Прятался где-то неподалёку и наблюдал.

На его месте он бы тоже прятался где-нибудь и наблюдал.

Ему стало не по себе.

Он снова осторожно огляделся вокруг с фонариком, выхватывая из темноты в жёлтом


свете кромку каменистого пляжа с маслянисто блестящими волнами, ступеньки вниз,
парапет, брусчатую набережную, скамейки, клумбы, пальмы, снова набережную, снова
парапет, бетонный волнорез и опять пляж.

Никого.

Только море шумело за спиной.

Введенский почувствовал, что лицо его вспотело, провёл по нему ладонью,


почувствовал набухшие от напряжения вены на лбу.

Какой-то бред.

– Подними руки и выходи! – выкрикнул он в темноту неожиданно для себя.

Молчание.

– Я знаю, ты здесь, – продолжил Введенский.

Тишина.

«Глупости, – подумалось ему. – Меня видно здесь с фонариком, как на ладони, а он


может прятаться в этой темноте сколько угодно. Может быть, уже и ушёл давно».

Он постоял так ещё пять минут, пока фонарик не стал светить слабее – кончался
заряд. Оставаться здесь в полной темноте ему не хотелось.

Введенский, продолжая оглядываться по сторонам, вытащил у патефона ручку, воткнул


её в держатель, закрыл вместе с пластинкой, защёлкнул, взял под мышку, держа в
свободной руке фонарик, и направился к санаторию.

Оказавшись в своём номере, он включил везде свет, осмотрел комнаты, закрыл двери на
балкон.

Патефон оставил у входной двери, рядом с обувной полкой.

Спать ему больше не хотелось. Часы показывали половину пятого.

III

Санкт-Петербург

Клиника Бехтерева, отделение интегративной фармакопсихотерапии психических


расстройств

21 декабря 2017 года

11:05

– Расскажите мне ещё об этом Городе Первого Солнца. Мне интересно.

На второй день Поплавский выглядел, кажется, более дружелюбным. Синяки под глазами
не такие глубокие – наверное, он начал высыпаться, думал Хромов. Ещё бы не начал
после таких таблеток.

Поплавский сидел более уверенно, он больше не оглядывался в беспокойстве по


сторонам, но всё равно нервно постукивал пальцами по спинке дивана.

Хромов чувствовал себя уставшим, хотя день ещё только начался. Последние недели он
никак не мог избавиться от чувства постоянной усталости. Выходные не помогали.
Долгий сон не помогал. Он крутил в руке шариковую ручку и иногда постукивал ей по
блокноту.

– Я мало знаю о его истории, – заговорил Поплавский. – Известно, что это самый
крупный город Империи и всей планеты и ему много тысяч лет. Он очень красивый. Его
узкие улочки вымощены белым мрамором. Дома – огромные, красивые, с сияющими
колоннами. А на площади перед императорским дворцом раньше стоял газовый фонтан в
окружении стеклянных скульптур. В любое время года он источал аромат весенних
цветов в разноцветном тумане. Вы хотели бы увидеть это?

– Хотел бы, – кивнул Хромов. – Я правильно понимаю, что эта, м-м… цивилизация
напоминает Древний Рим, как если бы он дожил, скажем, до начала ХХ века?
Поплавский быстро закивал.

– Да, да. Когда я слушал рассказы Онерии, у меня была точно такая же ассоциация.
Колонны, виллы, императоры – и вместе с этим поезда, огнестрельное оружие…

– Механические пауки, – добавил Хромов. – Кстати, что это за пауки?

– Это нечто вроде наших машин. Только без колёс. С ногами. То есть механические
пауки, да… Они передвигаются на них верхом.

– А вы вообще хорошо знаете историю Древнего Рима?

– Да. – Поплавский улыбнулся. – Очень любил в детстве кино про римлян, книги читал.

– Почему именно Рим вызвал такой интерес?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Красиво.

– И, как я понимаю, любите читать фантастику.

– Да.

– А что из фантастики больше всего любите?

– В детстве прочитал «Марсианские хроники» Брэдбери, «Аэлиту» Толстого… Чуть позже


очень полюбил Ефремова.

Всё как и ожидалось, подумал Хромов. Угадал. Только о Брэдбери не вспомнил, да, на
него это тоже похоже.

– В детстве… – Он задумался. – Вы говорили, что наша медсестра Зинаида Петровна


напоминает директора вашей школы.

– Да. Такая же неприятная.

– У вас связаны плохие воспоминания со школой?

– Мягко говоря.

– Почему?

Поплавский заулыбался и опустил голову, молча разглядывая собственный носок.

– Слушайте, я ваш психиатр, вы можете быть со мной откровенны. Ничего из того, что
вы скажете здесь, не узнает больше никто.

– Да я бы и сам не прочь об этом выговориться, конечно… – Поплавский выпрямил


голову и стал рассматривал стенку за спиной Хромова.

Хромов поймал себя на том, что хочет напористо спросить: «Ну, ну?»

– В школе меня травили, – сказал Поплавский. – Ну, знаете, как это бывает. Чо такой
умный, чо на всех свысока смотришь, а вот мы выбросим твой рюкзак в женский туалет,
а потом надаём тебе по морде после уроков.

Хромов кивнул и нахмурился.

– Я вырос в Купчино, среди панельных многоэтажек, – продолжал Поплавский. – А в


школу я поступил в конце девяностых, сами знаете, что за время, и всем было
наплевать на образование. Мелкие ублюдки нюхали клей, курили, дрались, пытались
показать, кто из них круче. И отыграться на тех, кто слабее. Меня мутузили руками и
ногами. Я быстро понял, что лучше прослыть психом, чем лохом. И прослыл психом,
спустил пару ублюдков с лестницы, когда они стали опять задирать меня. Директор
школы обвинил меня в том, что я – я! – он ткнул себя пальцем в грудь, – навожу ужас
на всех нормальных детей. Что я агрессивно себя веду. Что я провоцирую и задираю
их. Я!

Хромов молчал и кивал. Подобные истории были ему знакомы.

– Понимаете? Пока они несколько лет задирали меня, издевались над другими, это
сходило им с рук. Мол, спортивные пацаны развлекаются, ничего страшного. Ну,
задирают ботанов, ерунда, чепуха. Стоило мне защитить себя – на меня повалились все
шишки. Эта старая тварь покрывала малолетнюю гопоту в своей школе.

Лицо Поплавского стало жёстче, он начал говорить быстрее и громче:

– Я был ботаном, очкариком, я был тем, кого можно пнуть, толкнуть, оборжать,
плюнуть в тарелку. Мелкие ублюдки, сбивающиеся в стадо, – это омерзительно. Но ещё
омерзительнее, когда им покровительствуют взрослые. Взрослые! С самого детства тебе
долбят по голове: слушайся взрослых, они умные. Слушайся взрослых, они
авторитетные. И что? Да ни хера! Я увидел, что взрослые – это старые жирные твари,
готовые покрывать любое дерьмо, лишь бы оттоптаться на слабых и сохранить свою жопу
в тепле. Я ушёл из этой школы и ни о чём не жалею. Я надеюсь, что все они сдохли и
горят в аду.

Хромов вздохнул.

– Ваша история, к сожалению, мне очень знакома. Вы не один. Люди справляются с этим
опытом по-разному, но вы молодец, что однажды взяли и постояли за себя. Для этого
требуется внутренний стержень. Он у вас есть. Знаете, у меня дочь, ей пятнадцать
лет – ну да я говорил об этом… Я всегда говорю ей, что взрослых слушаться не
обязательно. Что не все взрослые умны. Не все справедливы. Мне очень нравится, как
она растёт. Знаете, сейчас растёт очень хорошее поколение, и оно мне нравится.
Надеюсь, им придётся лучше, чем нам или вам.

Поплавский молчал, лицо его всё ещё было напряжено, и он по-прежнему смотрел в
стену за спиной Хромова.

– Хорошо, давайте поговорим конкретно о вашем общении с Онерией, – сказал Хромов. –


Когда впервые она вышла с вами на связь?

Поплавский ответил сразу, не раздумывая:

– 15 ноября 2016 года.

– То есть вы общаетесь уже год?

Поплавский молча кивнул.

– Как это случилось? При каких обстоятельствах?

Поплавский слегка улыбнулся уголком рта.

– Хотите докопаться до травмирующих обстоятельств? Выяснить, что привело меня к


тому, что я поехал крышей? Насилие, потеря близкого, шокирующее происшествие? Нет.
Она просто стала говорить со мной. Ночью 15 ноября. Я засыпал у себя в кровати, и
она стала говорить.
– И что она говорила?

– Она рассказала, что её зовут Онерия. Она живёт в Городе Первого Солнца. Она дочь
воина из императорской гвардии. Пишет стихи, поёт песни и выступает на сцене. И что
её город окружён пустынниками и скоро падёт.

– Как вы ощущали это? Это был голос?

– Нет, нет… – Поплавский снова заговорил быстрее и замахал руками. – Я же рассказал


вам, почему вы ничего не помните… Это мыслеобразы. Я не слышал это. Оно появлялось
в моей голове. И оформлялось в моих мыслях её голосом. Слово за словом, фраза за
фразой… Как будто просто впихиваешь в другого человека свои мысли. И они появляются
в голове.

– Примерно понимаю. То есть вы осознаёте, что это происходит сугубо в вашей голове?

– Ну конечно! Это же очевидно! Было бы странно, если бы я слышал её голос – тогда


бы его слышали и другие, верно?

Хромов перестал крутить в пальцах ручку и на секунду запнулся. Он не знал, что


сказать. Ему показалось, что это действительно самая логичная мысль – даже ему в
голову такой бы не пришло.

– Эм… Да, тут уж вы точно правы, – сказал он после недолгого молчания.

Поплавский наклонил голову вперёд, и его голос стал ещё быстрее и сбивчивее.

– Знаете, через несколько месяцев я стал понимать, зачем она это делает. Точнее,
догадываться. Я могу быть неправ. Но мне кажется, что она просто использует мою
голову, – он постучал указательным пальцем по виску, – как дневник. Просто
записывает сюда все свои мысли, чтобы не забыть. Чтобы оставить их хоть в чьей-то
памяти. Рассказывает, что с ней происходило, и записывает прямо сюда. – Он снова
постучал по виску. – Понимаете? Как в дневник или… как на диктофон.

– И поэтому вы решили записывать это в ЖЖ?

– Да. Чтобы это точно не забылось.

– А как, по-вашему, она, м-м… Записывает свои мысли в вашу голову?

Поплавский пожал плечами.

– Не знаю. Может, у неё есть какое-то специальное устройство. Может, на их планете


эта способность в порядке вещей.

– И вы никак не можете ей ответить?

– Нет, конечно. Я же не умею посылать свои мысли в чужие головы.

Тоже логично, подумал Хромов. Удивительно логично.

– Как часто она с вами разговаривает?

– По-разному. Было время, когда говорила каждый вечер. В основном это вечером или
по ночам. Иногда – раз в неделю.

– А сейчас?
– С момента госпитализации она не говорила со мной.

– А что она говорила вам, когда вы отправились в Пулковскую обсерваторию?

– Она говорила, что осталась совсем одна. Что ей страшно и одиноко. Слушайте, я
понимаю, что это звучит дико. Доктор, правда, я понимаю, почему я здесь. Я
прекрасно осознаю, что меня считают психом. Это нормально, что вы не готовы в это
поверить. – Голос Поплавского задрожал. – Но, чёрт возьми, чёрт… Просто это всё
настолько стройно, настолько правдиво, настолько реально и настолько красиво.

– Красиво?

– Да. Очень красиво.

– Как Древний Рим?

– Ещё красивее.

– Как Рэй Брэдбери?

– Ещё красивее.

– Как Ефремов?

Поплавский почесал подбородок, тяжело вздохнул, скривил губы и зло посмотрел на


Хромова.

– Вы ничем не сможете мне помочь, – сказал он, помолчав несколько секунд. –


Слушайте, мне пора домой. Давайте я уже пойду.

Хромов молча покачал головой.

– Не могу. Я должен вам помочь. Хотя бы попытаться.

– Мне не нужна ваша помощь.

– Когда вы признаете, что вам нужна помощь, вам станет намного легче.

– Я сейчас ударю вас.

Хромов посмотрел на Поплавского и заметил, что тот прищурился, а на его лице


заиграли желваки. Кажется, он не шутит.

– Это лишнее. Пожалуй, наше время истекло. Зинаида Петровна!

– Извините. Вспылил.

Судя по тому, что Поплавский стал растерянно оглядываться по сторонам, он пожалел о


своих словах.

– Ничего страшного. Но нам действительно на сегодня стоит закончить этот разговор.

Когда Поплавский ушёл, Хромов закурил прямо за столом, не подходя к раскрытому


окну. Этот разговор вымотал его. Подобных пациентов он не встречал давно.

Его смущало, что в словах Поплавского прослеживается железная логика. Его не


сокрушить нелогичностью бреда – его болезнь стройна и логична. Слова, мыслеформы,
образы. Пустынники. Механические пауки.
Парень начитался в детстве фантастики. Случилось что-то, из-за чего он выдумал себе
фантастический мир и стал воспринимать его как реальный. Школьная травля, конечно,
тоже дала о себе знать – такие вещи не уходят из головы до конца жизни…

Он докурил, поставил чайник, снова залез в ЖЖ Поплавского, промотал несколько


постов вверх.

«Появились безумцы, кричащие о конце времён; их глаза горели ненавистью, вокруг них
собирались толпы, и они говорили о том, что мир погибает и всем пора это принять,
погибнув вместе с ним.

На стенах домов они рисовали звезду о пяти концах – её называли Могильной Звездой,
которая взойдёт над огромным курганом погибшего мира.

“Грядёт, грядёт Могильная Звезда! – кричали они. – Кровавый свет её выжжет наши
глаза и испепелит наши тела! Никто не спасётся, так примем смерть под Могильной
Звездой! Убивайте себя, пока она не сожгла нас, так она говорит! Неужели вы не
слышите громоподобного голоса Могильной Звезды?”

И те, кто слышал это и верил им, убивали себя: вскрывали кинжалами грудь, травились
горькой настойкой пустынных грибов, прыгали с крыш.

Город погибал и сходил с ума в преддверии скорой смерти».

Чайник забурлил, вспенился и щёлкнул.

Хромов снова насыпал в кружку кофе, залил кипятком, достал ещё одну сигарету и
опять закурил, подумав неожиданно, что, кажется, уже совсем обнаглел – да и так
много курить не очень полезно для здоровья.

Впрочем, курить вообще не очень полезно для здоровья.

Могильная звезда. Интересный мотив. Может быть, Поплавский не любит коммунистов?


Недаром похож на белого офицера… Эти аккуратные усики, бородка, осанка.

Да нет, глупости какие-то. Слишком поверхностно. Могильная звезда очень часто


упоминается в его ЖЖ, надо было раньше обратить внимание. В следующий раз надо
будет поговорить о ней.

А завтра надо будет купить и нарядить ёлку.

Он подошёл с сигаретой к подоконнику. Только сейчас увидел, что город наконец-то


засыпало снегом. Зима в Петербурге не всегда подразумевает снег. Всё, что падало с
неба на этот город, тут же таяло, впитывалось в жадную землю, стекало каплями с
крыш прямо на тротуары, хлюпало под ногами. А теперь вдруг лежит белой скатертью и
не думает никуда уходить.

Хотя, конечно, к вечеру всё это снова растает.

Какие же сейчас огромные пробки в городе, подумалось Хромову. А вечером будет ещё
хуже. Домой придётся возвращаться долго. Наверное, семья уже уснёт к тому времени.
Может быть, снова заночевать здесь?

Нет, нет. Пообещал быть сегодня дома.

«Мы покинули наш погибающий город. Мой родной город, в котором когда-то каждый день
был праздником жизни, а теперь здесь будет только смерть, ничего кроме смерти –
смерть и белые черви. Мы медленно бредём на механических пауках к Городу Единства.
Идти нам долго.

Небо над нами грязно-оранжевое, ветер приносит запах гари со стороны города, и
вереницы несчастных всё так же идут по обочинам с хмурыми лицами и пустыми глазами.

Но не все идут вперёд – есть и те, кто бредёт назад. И их становится всё больше.

“Город Единства закрыт”, – перешёптываются одни.

“В городе чума!” – кричат иные.

“На город напали пустынники”, – говорят другие.

Мы ничего не понимаем. Одни говорят, что все в городе сошли с ума и стали убивать
друг друга; другие – что город вдруг вымер от неизвестной болезни. Третьи говорят,
что Город Единства и вовсе сгорел дотла.

Мы приближаемся к городу и чувствуем сладковатый запах чумы.

Нам рассказывают, что все в городе сошли с ума; они закрыли ворота. Они собрались
на городском совете и решили убить себя, открыв бочки с чумной плесенью.

Плесень покрыла почти весь город за несколько часов, она въедается под кожу,
выедает глаза и заползает в лёгкие. Они умирают в страшных мучениях, кашляют желчью
и гниют заживо.

Небо здесь прозрачно-зелёное, и мы видим, что высокая башня магистратуры Города


Единства покрыта чёрными пятнами чумной плесени.

А на закрытых воротах, под которыми в свете костров беснуется толпа, грубо


приколочена огромная, проржавевшая, стальная пятиконечная звезда».

Через час ещё один приём. Парень с затяжной депрессией, который отправился сюда
месяц назад после попытки самоубийства. Очень тяжёлый пациент. После разговоров с
ним самому хочется выпилиться.

Хромов провёл ладонью по лицу. Ему хотелось спать. В последнее время ему всё время
хотелось спать.

Скорее бы май, скорее бы отпуск, скорее бы Крым. Уехать от всех этих психов, от
этого тоскливого города, вечного дождя, серых стен, серого неба, серой земли –
туда, где море и солнце.

В Петербурге у психиатра всегда будет много работы.

Вибрация телефона, вспышка на экране, сообщение от жены: «Тебя сегодня ждать?»

Хромов повертел телефон в руках и не стал отвечать.

Ему вдруг захотелось послать всё к чертям и пойти сегодня вечером в центр,
завалиться в какой-нибудь бар и хлестать там виски без колы, стакан за стаканом,
сидя в одиночестве за столиком и рассматривая пустыми глазами посетителей. А потом
вызвать такси, завалиться на заднее сиденье и поехать домой, чтобы сразу лечь и
отрубиться.

Он делал так летом и осенью. Ему нравилось. Жена смотрела на него с жалостью и
презрением, когда утром он собирался на работу, пытаясь дрожащими руками застегнуть
портфель.

Хромов вдруг подумал, что скоро ему самому понадобится психиатр.

Всё-таки чуть-чуть можно. Он достал из шкафа маленькую флягу с коньяком, открутил


крышку, сделал несколько глотков, поморщился и выдохнул.

Пить одному – очень опасная затея. Сначала тебе это нравится. Расслабляет, даёт
ощущение вседозволенности, пахнет пьяной свободой одиночества. Первый раз, второй,
третий. А потом оказывается, что ты тратишь на это больше, чем можешь позволить. И
перестаёшь контролировать себя. Пьёшь стакан за стаканом, не разбавляя – ха, я ведь
взрослый мужик, буду пить чистым, – и сам не замечаешь, как уходишь в штопор. Как
отрубаешься от всего мира и смотришь на всё через пьяную пелену, и вокруг
происходит какое-то веселье, но это не твоё веселье, чужое. Всё вокруг чужое.

А потом тебя накрывает мыслями. И нет никого рядом, кто смог бы их развеять.

Так и повеситься недолго.

Хромов представил себе заголовки: «Петербургский психиатр, автор книги “Как


перестать страдать и начать жить” повесился в собственном рабочем кабинете».

Такое себе.

Он достал телефон и ответил жене: «Да, буду сегодня в девять часов».

* * *

Море было чёрным, песок – белым, а небо – серым.

Трое сидели на чёрном кожаном диване, их зеркальные лица глядели в сторону


горизонта.

Волны всё так же беззвучно катились по песку и уходили назад, в небе по-прежнему не
было ни звёзд, ни луны, ни солнца.

Волны выбросили к их ногам маленький плоский камень – чёрный, как и само море.

Тот, что сидел справа, наклонился и взял его в руку, приблизил к лицу, посмотрел на
него.

Камень отразился в его зеркальной маске.

«Это не четвёртый», – сказал он и бросил камень обратно в море.

Остальные молчали.

Глава третья
I

Научно-исследовательский корабль «Рассвет»

8 декабря 2154 года

16:50 по МСК

Планета была прекрасна.

Крамаренко изучал её круглые сутки, иногда забывая есть и спать. По несколько раз в
день он без предупреждения забегал в отсек управления, чтобы показать Лазареву
новые данные.

В иллюминаторах она выглядела огромным диском, в два раза больше Луны на земном
небе. «Рассвет» снизил скорость и готовился к постепенному выходу на орбиту, а
команда каждый день выслушивала новые данные. Первая информация о рельефе планеты
подтверждалась, там нашли реки, моря и океаны.

Вода, правда, почему-то чёрная. Видимо, с какими-то примесями.

Как и думал Лазарев, для высадки лучше всего подходил район на юго-восточной
оконечности «Шляпы», которая, впрочем, оказалась совсем не похожа на шляпу. Тут
нашлось всё, что нужно для изучения: и мощная горная гряда, которая начиналась как
раз здесь, пересекая весь континент, и залив, где можно подробно исследовать море,
и наиболее благоприятные погодные условия – песчаные бури доходили сюда нечасто.
Лазарев выбрал небольшую равнину в семидесяти километрах от моря и в двадцати от
гор – это самое удобное место для обустройства исследовательской станции.

Расстраивало одно – никаких следов развитой жизни, разумной или неразумной. Никакой
растительности.

– Наличие воды всё-таки позволяет верить, что мы можем что-нибудь найти, – говорил
Крамаренко. – Но вряд ли это будет что-нибудь большое. Может быть, микроорганизмы
или амёбы. А может, и что-то посерьёзнее, что мы не можем определить с корабля. Не
стоит отчаиваться, мы ещё многого не знаем об этом месте.

Нойгард занимался другим. Он придумывал, как с учётом новых данных максимально


упростить высадку и обустроить исследовательскую станцию.

– Основная проблема – бури, – говорил он. – Если грунт действительно состоит из


песка и глины, придётся вырыть для станции котлован и вбить сваи как можно глубже.
Для защиты придётся взять весь материал, который у нас есть. Предлагаю набить
грузовой модуль всем нашим строительным барахлом и сначала сбросить в точку высадки
его, а потом уже садиться самим. Заодно сразу скинем метеозонд и посадочный радар.
И надо захватить побольше тросов, чтобы закрепить посадочный модуль – если его
снесёт бурей, мы уже точно никуда не вернёмся.

Лазарев одобрил идею. Нойгард ерунды не посоветует.

Гинзберг волновался.
– Я, конечно, не ожидал, что мы увидим тут города, цивилизацию, – говорил он. – Но,
чёрт, вообще никаких следов. С другой стороны, это и интереснее. Мы можем найти
что-нибудь такое, о чём даже не задумывались. Биология может подкидывать сюрпризы.
Мне кажется, там что-то есть. Весь этот метан и азот… Главное, что есть вода. Да,
кислорода мало, но от углеродного шовинизма[10] мы давно отказались. Чёрт знает. Я
не могу ничего сказать. Надо изучать.

Лазареву было приятно смотреть на людей, занятых делом. Исчезло неловкое молчание.
Их глаза горели, страх уступил место любознательности. Может быть, они даже
вернутся домой, думал он.

Сам он тоже не сидел сложа руки. С помощью «Авроры» он высчитывал нужную скорость и
траекторию для выхода на орбиту, облёта планеты и последующей высадки.

Планету придётся облететь как минимум четыре раза. Два витка для уточнения данных и
возможной корректировки орбиты, потом один для сброса груза, потом для высадки. С
учётом скорости вращения планеты один облёт займёт час и пятнадцать минут. Всё
нужно просчитать с точностью до доли секунды.

На четвёртом витке они перейдут в посадочный модуль, передав «Авроре» полное


управление «Рассветом». Отстыкуются и выйдут на орбиту снижения, следя за
положением относительно посадочного радара. За две тысячи километров до места
посадки, возле восточной оконечности «Шляпы» им нужно будет начать снижение и войти
в атмосферу. Начнётся аэродинамическое торможение.

«Нырнём в облака», – думал он. Здесь видимость упадет до нуля, будет сильно трясти.
Перегрузки, скорее всего, достигнут 10g. Единственным маяком послужит сигнал от
посадочного радара.

Перегрузки придётся потерпеть три минуты. Потом – парашюты и ещё десять минут
полёта, и потом за несколько секунд до поверхности надо успеть включить тормозные
двигатели для мягкой посадки.

Всё должно сработать идеально. Разбиться здесь после такого долгого полёта было бы
очень глупо.

Единственное, чего пока не понимал Лазарев, – сколько времени они проведут на


поверхности. Чётких установок из Центра не было и не могло быть: слишком много
неизвестных факторов. Решение должен принимать командир. Системы жизнеобеспечения
«Авроры» рассчитаны на двести пятьдесят лет. С исследовательской станцией всё
сложнее. Её ресурса хватит на восемь месяцев. Это максимум, который они могут себе
здесь позволить, если ничего не случится.

* * *

Научно-исследовательский корабль «Рассвет»

10 ноября 2065 года

15:20 по МСК

ВИДЕОСООБЩЕНИЕ ЧЛЕНА ЭКИПАЖА АДАМА ГИНЗБЕРГА


– Привет всем. Привет, Центр. Извините, не побрился. Как у нас дела? Даже не знаю.
Летим. Что ещё? Всё в рабочем режиме.

Сорок часов назад мы прошли орбиту Сатурна. Теперь мы забрались дальше всех. На
таких расстояниях до этого никто не бывал. Мы – первые люди, которые улетели так
далеко. Можете написать об этом в новостях.

Чувствуем себя хорошо. То есть как… Держимся. Нам не привыкать, в конце концов.
Конечно, бывают срывы. Нойгард недавно наорал на Крамаренко. Я отношусь ко всему
поспокойнее. А командир – вообще стальной человек. Знаете, я горжусь знакомством с
ним. Он необыкновенный. Настоящий рыцарь. Космический Дон Кихот. Ни разу ни сказал
ни одного грубого слова за всё это время.

Честно? Я иногда немного боюсь. Вчера беседовал с «Авророй» в комнате отдыха. Умная
чертовка.

Не знаю, что ещё говорить. Летим. Работаем.

КОНЕЦ ВИДЕОСООБЩЕНИЯ

* * *

До выхода на орбиту оставалось сорок часов. Пора перепроверить все системы – потом
будет поздно.

– Аврора, запусти, пожалуйста, диагностику всех компьютерных систем корабля и


спускаемого модуля, – сказал Лазарев.

– Я прекрасно себя чувствую, командир, – ответила «Аврора». – Последняя диагностика


прошла двадцать часов назад. Неполадок не выявлено.

– Проведи ещё раз. Делай это каждые три часа и докладывай мне.

– Слушаюсь, командир.

– Нойгард, – сказал Лазарев, взяв в руки рацию. – Слышишь меня?

– Как же не слышать, – отозвался Нойгард.

– Идём с тобой в посадочный модуль. Надо проверить там всё. Два раза. Нет, три.

В модуле отсутствовала система искусственной гравитации – она была здесь не нужна и


усложняла конструкцию. Поэтому приходилось нырять в забытую на этом корабле
невесомость. С этим и оказалась связана первая проблема: в кабине лопнуло стекло,
закрывающее кнопку экстренного торможения, и осколки плавали по всему модулю.
Пришлось основательно пройтись по всей кабине с пылесосом.

Вторую проблему озвучили по рации. Говорил Крамаренко:

– Командир, я бы хотел собрать всех в кают-компании. У нас новости.

Крамаренко не сказал «плохие новости», но по голосу Лазарев понял, что случилось


что-то неприятное.
Когда все собрались в кают-компании, Крамаренко сидел за столом и пристально
разглядывал планшет. Не глядя на остальных, он развернул его экраном к Лазареву и
показал пальцем на фотографию с диском Проксимы Центавра. Он был тёмно-бордовый, с
чёрными прожилками и большим выбросом с краю, напоминающим собачий хвост.

– На Проксиме вспышка, – сказал он. – Очень сильная. Сильнее, чем мы думали на


Земле.

– Так, – сказал Лазарев.

– Похожие вспышки я замечал раньше, но они были намного слабее. А эта… – Он снова
ткнул пальцем в выброс. – Облака плазмы дойдут до нас через сорок девять часов.

– Через сорок шесть часов у нас запланирован спуск на планету. Очень вовремя, –
сказал Лазарев.

– Я не могу спрогнозировать, как она отразится на работе корабля, – продолжил


Крамаренко. – Может быть, всё будет в порядке. Но есть вероятность, что у нас
начнутся проблемы со связью. Может быть, неполадки с компьютером. Может быть…

Он вздохнул.

– Есть вероятность, что эта вспышка вырубит нам к чёрту всю электронику. Очень
маленькая вероятность. Очень. – Он сжал указательный и большой пальцы. – Но она
есть.

В космосе не бывает маловероятных рисков, думал Лазарев. Бывает риск, и его следует
принимать во внимание.

Все замолчали. Лазарев думал.

– Хорошо, – сказал он. – Какие у нас варианты? Перенести высадку?

– Перенести высадку, чтобы переждать бурю на орбите и иметь возможность в случае


чего включить резервное питание или перезапустить «Аврору». Сделаем ещё десяток
витков. А если электроника выдержит, заодно изучим и саму вспышку, её
взаимодействие с магнитосферой планеты.

Лазарев нахмурился.

Остальные молчали.

– Да, – сказал он. – Но есть ли вероятность, что вспышка вырубит здесь вообще всё?
Что если она порушит системы навигации? А если у нас перегорит и резервный источник
питания? А если что-то случится с системой жизнеобеспечения? У нас есть риск
сдохнуть прямо здесь, так и не высадившись на планету. Нойгард, ты главный по
железкам. Есть такой риск?

– Есть, – кивнул Нойгард. – Очень небольшой, но есть. Но в космосе не бывает


маловероятных рисков.

– «Читаешь мысли», – подумал Лазарев.

– Очень плохо, – сказал он вслух. – Поэтому нам не нужно переносить высадку.

– А если корабль погибнет, пока мы будем внизу? – сказал Гинзберг. – Ведь такой
риск тоже есть?

Лазарев вздохнул.
– Смотрите, – сказал он. – Давайте исходить из задачи. Наша задача – исследовать
планету. Так?

Нойгард и Гинзберг кивнули, Крамаренко нахмурился.

– Так, – продолжил Лазарев. – Есть небольшой – опять же, подчеркну, небольшой –


риск, что корабль полностью выйдет из строя. Если это случится, когда мы будем на
орбите планеты, мы можем погибнуть прямо здесь. Так?

Остальные молчали.

– Так, – повторил Лазарев. – Если корабль выйдет из строя, когда мы будем внизу, мы
не погибнем. Мы будем на планете, сможем исследовать её и передавать на Землю
информацию.

– И уже точно не вернёмся домой, – сказал Крамаренко.

– Да. Но, чёрт… – Он замялся. – Во-первых, мы и так знали, что шансы долететь сюда
невелики, а шансы вернуться домой – тем более. Не просто невелики, а очень малы.
Да, знаю, это плохой довод. Другой довод: если на корабле выйдет из строя «Аврора»
или даже вся электроника, он, скорее всего, всё равно продолжит лететь по орбите.
Это значит, что, когда мы соберёмся возвращаться, мы в любом случае сможем
пристыковаться к нему и попробовать перезапустить системы. Есть много случаев,
когда корабли стыковались с неуправляемыми станциями. Я сам делал такое на
околоземной орбите. Нойгард, ты тоже делал.

– Да, – сказал Нойгард. – Это трудно, но возможно. Но если вспышка всё-таки


испортит нам навигацию и корабль начнёт падать?

Лазарев развёл руками.

– Тогда мы не вернёмся.

– Хреново, – сказал Гинзберг.

– Хреново, – согласился Лазарев. – Но этот случай всё-таки стоит рассматривать как


ничтожно малую вероятность.

– Тем не менее вероятность, – сказал Крамаренко.

– Можно сделать так, – ответил Лазарев. – У нас на корабле хранится резервная копия
«Авроры». Маленькая карта. Лежит у меня в отсеке управления. Она глупее, чем наша
нейросеть, потому что не обучалась во время этого полёта, но она точно так же
работает и точно так же умеет управлять кораблём. Мы возьмём её на планету. И ещё
мы скопируем на жёсткий диск все основные данные, полученные «Авророй». И все наши
материалы исследований. Всё это мы возьмём на всякий случай с собой. Так мы
обезопасим данные и заодно повысим шансы вернуть корабль к жизни, если его системы
навернутся. Логично?

Все трое закивали.

– Конечно, можно было бы оставить кого-нибудь одного здесь – для верности. Но это
плохая идея. На планете вы нужны все. Наша основная работа – на исследовательской
станции, которую мы построим. Там будут нужны все, – повторил он.

– Может, проголосуем? – предложил Гинзберг.

– У нас не парламент, – сказал Лазарев. – Я командир. Мы не переносим высадку.


Крамаренко, информация про сорок девять часов точна?

– Абсолютно.

– Значит, нам надо сесть не позднее этого времени. Всё, никаких споров.

Он оглядел команду. Все сосредоточенно хмурились.

– Всё же эта вероятность, очень небольшая. Мы сейчас обсудили самое плохое развитие
событий. Но, скорее всего, всё пройдёт нормально. Крамаренко, ты молодец. Все
молодцы, вы все огромные молодцы. Чтобы всё прошло как надо, нам надо хорошенько
поработать. Давайте начнём.

– Как бы эта вспышка на звезде не превратила планету в нашу могилу, – сказал


Гинзберг.

Лазарев скрипнул зубами, подошёл к нему ближе, навис над ним.

– Чтобы я от тебя больше такого не слышал, – сказал он сквозь сжатые зубы.

Гинзберг зло посмотрел на него и промолчал.

– Нам пора работать, – сказал Лазарев всем. – Сейчас надо перепроверить


работоспособность всех систем, возвращайтесь в свои отсеки и занимайтесь этим. Ной-
гард, ты со мной – мы ещё не закончили наводить порядок в посадочном модуле. Потом
– ужин. Потом – отбой и пятичасовой сон. Всё по расписанию. Больше до высадки не
поспим. После подъёма начнём готовить к выброске грузовой модуль, чтобы он был
готов, когда будем пролетать над точкой.

Лазарев ещё раз оглядел всю команду и понял, что надо сказать кое-что ещё.

– Гинзберг, извини, – сказал он. – Я не хотел быть грубым, нельзя, чтобы здесь
звучали подобные мысли. Они вредят настрою. Можешь сейчас сходить в комнату
«Авроры». Если не хочешь, не ходи.

– Схожу, – сказал Гинзберг, поправляя очки и вставая из-за стола.

– Хорошо. Потом приступай к работе. Всё, начинаем.

Десятичасовая проверка выявила несколько проблем. Заклинило аварийную дверь в


медицинский отсек, которая должна закрываться автоматически при угрозе
разгерметизации. Нойгард полчаса пошаманил над дверью и заменил дефектные провода.
Всё заработало.

В одном из скафандров для высадки на планету не работала связь. Скафандры они взяли
большие и громоздкие – человек не надевал их, а влезал внутрь через люк в спине.
Конструкторы, не зная, каких условий ждать от планеты, решили защитить космонавтов
по максимуму, используя все существовавшие наработки. Нойгард так и не понял, в чём
проблема со связью, и систему пришлось полностью менять на запасную. На это
потребовалось полтора часа.

При проверке оборудования, предназначенного для работы на планете, выяснилось, что


полностью отказал один из метеозондов. Его решили попросту выбросить – метеозондов
ещё пять штук, потеря одного несущественна.

В остальном всё оказалось в порядке.

Они поужинали – молча, думая каждый о своём – и разошлись по жилым модулям. Впереди
их ждали последние пять часов сна перед выходом на орбиту и высадкой.
Лазареву не спалось. Искры в закрытых глазах стали ярче и красочнее, чем обычно. Он
принял таблетки, но они не помогали. Пришлось нацепить на виски электроды и
попросить «Аврору» ввести в искусственный сон. Последний раз он делал так перед
стазисом.

Ему приснился отпуск в Крыму незадолго до полёта. Всё тот же бархатный сезон, о
котором он вспоминал, сидя в комнате психологического модуля «Авроры».

Во сне он видел любимый Гурзуф с его узкими брусчатыми спусками и подъёмами,


утопающими в зелени белыми домиками, виноградниками и ленивыми котами, греющимися
на ступеньках. Он спускался по улице и искал выход к морю, но никак не мог дойти до
набережной. Каждый раз оказывалось, что он идёт не туда.

Он вышел к месту, где точно должен быть выход к набережной, но там появился
очередной поворот, ведущий уже наверх. Он пошёл обратно, к другому спуску. Там тоже
не было моря. Он спрашивал у местных. «Море там», – ответил ему старик в белой
тюбетейке и показал пальцем направо. Лазарев пошёл направо. Моря там не было.

Он точно помнил, что видел море, когда спускался от шоссе по старинной ступенчатой
тропке – море, огромное, синее и спокойное. Но в городе он никак не мог к нему
выйти. Он выходил то на виноградное поле, то снова на тропку, ведущую к шоссе, то
на главную городскую площадь, то вдруг на само шоссе, каким-то образом миновав
тропку, но не к морю.

«Аврора» разбудила его лёгким электрическим разрядом. Часы показывали 6:00 по


московскому времени. До выхода на орбиту осталось 22 часа. Пора вставать и начинать
готовиться.

В 7:00 они позавтракали, за столом царило молчание. В 8:20 они начали складывать
оборудование в грузовой модуль и готовить его к выброске. Нужно было тщательно
проконтролировать парашюты и проверить воздушные подушки, которые должны раскрыться
при падении модуля.

В 12:10 Лазарев снова вручную проверил функционирование «Авроры», несмотря на то


что она продолжала каждые три часа проводить диагностику. Всё работало хорошо. Ещё
раз сверился с навигацией. Курс правильный.

Крамаренко продолжал изучать вспышку на Проксиме Центавра. Скорость движения


плазменного облака подтвердилась. Вспышка действительно намного сильнее, чем того
ожидали на Земле.

Они старались не думать об этом.

Планета занимала всё поле обзора. Они в подробностях увидели первые местные
рассветы. Красноватая звезда выходила из-за кромки, освещая верхние слои атмосферы
ярко-алыми прожилками. Выглядело это чертовски красиво.

В 14:00 они пообедали.

В 16:40 они вышли на максимальное сближение с самым крупным спутником планеты,


оказавшись в пятидесяти тысячах километрах от него. Подробно сфотографировали,
сделали спектральный анализ, измерили скорость движения и вращения.

В 17:50 они оказались в десяти тысячах километрах от второго спутника. Он напоминал


гигантскую кривую картофелину, расширяющуюся с одного конца и с узкой горловиной на
другом. Тоже сфотографировали и изучили. Он состоял целиком из железа.

В 18:25 Лазарев, в очередной раз изучая навигацию, заметил, что из-за силы
притяжения спутников траектория полёта отклоняется на несколько десятых градуса.
Пришлось отложить все дела и экстренно пересчитывать курс. Для выравнивания полёта
потребовалось воспользоваться одним из маневровых двигателей. Когда курс пришёл в
норму, Лазарев увидел, что у него дрожат пальцы.

В 20:30 они завершили последние приготовления к выходу на орбиту. В главном


иллюминаторе удавалось невооружённым взглядом рассмотреть реки, горы, озёра, жёлтые
и оранжевые облака, завихрения бурь и россыпи островов посреди чёрного океана. Бури
на «Шляпе», кажется, несколько стихли, но расслабляться не стоило: они возникали
буквально за несколько часов и быстро проносились из одного конца континента в
другой.

В 22:00 они поужинали.

В 01:00 Лазарев скомандовал экипажу надеть скафандры и готовиться к переходу в


спускаемый модуль. Так велела инструкция: во время орбитального полёта вся команда,
кроме капитана, должна уже сидеть в скафандрах и готовиться к высадке. Капитан
перейдет в модуль последним, после сброса груза. Дальше кораблём будет управлять
«Аврора», а Лазарев сможет только давать ей команды, исходя из ситуации.

Сам он натянул полётный комбинезон, сунул в нагрудный карман маленькую карточку с


резервной копией «Авроры».

В 2:45 Нойгард, Гинзберг и Крамаренко перешли в спускаемый модуль, пристегнулись и


включили пульт управления. Лазарев остался на корабле один. До выхода на орбиту
оставалось три часа и пятнадцать минут. Он нервничал и пил кофе.

Когда на часах было 4:00 по московскому времени, Лазарев включил управление


маневровыми двигателями. Он снизил скорость «Рассвета» до девяти километров в
секунду, пристегнулся к креслу и отключил систему искусственной гравитации – она
могла помешать выходу на правильную траекторию.

Корабль стало немного вращать, и Лазареву пришлось включить дополнительные


двигатели, чтобы стабилизировать положение. Затем он ввел уточненные данные для
выхода на орбиту, и корабль начал постепенно менять направление движения,
выравниваясь относительно поверхности планеты, а затем снова разгоняться.

– Командир, всё ли в порядке? – услышал он по рации голос Крамаренко. – Мы тут


проплываем над океаном. Он красивый.

– Вижу, – ответил Лазарев. – Всё в порядке. Нас немного покрутило, но я с этим


справился. Сейчас выровняемся и выйдем на орбиту.

В 5:15 «Рассвет» завершил первый виток вокруг планеты.

– Мы движемся по расчётной орбите, – сказала «Аврора». – Поздравляю, командир, вы


идеально сработали.

Получилось.

Лазарев выдохнул.

Не время расслабляться, подумал он и сделал ещё один глоток кофе из пластикового


пакета. Надавил на пакет перед лицом, глядя, как по кабине разлетается несколько
маленьких чёрных шариков. Поймал один ртом, проглотил.

– «Аврора», грузовой модуль готов к сбросу? – спросил Лазарев.

– Вы проверили его пять раз. Но я отвечу: да, готов.


В 6:30 они прошли второй виток. Лазарев положил руку на кнопку сброса груза,
неотрывно следя за движением «Рассвета» на экране.

В 6:54 он сбросил грузовой модуль. Теперь задача – дождаться его успешного спуска,
получить первые данные от посадочного радара, влезть в скафандр и присоединиться к
остальному экипажу.

Пошли напряжённые минуты и секунды.

В иллюминаторе показался ещё один рассвет. Ярко-красный всполох чуть не ослепил


Лазарева, и он вспомнил, что не настроил защитную систему на окнах. Но это уже не
играло особой роли: всё равно скоро он уйдёт отсюда.

– Опять видим рассвет, – сказал по рации Крамаренко. – Он отражается в облаках, и


они становятся ярко-жёлтыми, как лимонные корочки. А море такое чёрное… как нефть.
Невероятно. Никогда такого не видел.

Лазарев тоже наблюдал за рассветом и тоже никогда не видел такого. Он ничего не


ответил. Выпил ещё кофе из пакетика – всё, это последние капли. Лёгким движением
пальца подбросил пакетик вверх, он закрутился и нелепо взлетел под потолок.

В 7:15 пришёл сигнал от посадочного радара.

– Грузовой модуль спустился в заданном районе, – сказала «Аврора». – Судя по


сейсмическим данным, перегрузки и удар о поверхность не причинили модулю вреда.
Подушки безопасности сработали. Координаты модуля: 53°09'30'' северной широты,
48°28'05'' восточной долготы.

Лазарев закрыл глаза.

– Получилось, – пробормотал он одними губами.

– Командир, – снова заговорил по рации Крамаренко. – Наблюдаем полярное сияние.


Такого на Земле не бывает, тут все цвета радуги!

Нет времени смотреть на полярное сияние, думал он. Пора идти.

– Я иду к вам, – сказал он.

Лазарев ещё раз осмотрел отсек управления. Теперь он долго не увидит его.

– «Аврора», спасибо, – зачем-то сказал он. – Готовься к переходу «Рассвета» на


энергосберегающий режим. Включишь его по моей команде, когда мы сядем. Я спускаюсь
в модуль. Будем теперь общаться с тобой оттуда, а потом – уже с планеты.

– Надеюсь, что мы с вами снова увидимся здесь, – сказала «Аврора». – Хорошей


посадки. Я позабочусь здесь обо всём, не волнуйтесь об этом.

Лазарев зачем-то кивнул.

Пора.

– Увидимся, «Аврора».

– Увидимся, командир.

Лазарев отстегнул ремни, оттолкнулся от кресла, поднялся в воздух, перевернулся


вокруг своей оси, схватился за поручень под потолком, перелетел к выходу из отсека
управления и направился в сторону шлюза.

II

Крымская АССР, город Белый Маяк

17 сентября 1938 года

9:20

Двухэтажная больница выглядела новенькой, недавно построенной, покрашенной почему-


то в аляповато-розовый цвет и с белыми прямоугольными колоннами у входа. Во дворе
никого не было: Введенский спокойно прошёл через пустой пропускной пункт, где
должен сидеть сторож. Он встал у входа напротив ступенек, достал папиросу и
закурил.

Утренняя прохлада снова превратилась в крымскую жару, заливающую потом глаза; пока
Введенский добрался до больницы по горной дороге вверх, он тысячу раз проклял
папиросы и собственную тягу к курению. Гимнастёрку придётся сегодня снова стирать,
свежий подворотничок, подшитый ещё вчера утром, – заменить.

Очень хотелось спать. Ночное происшествие никак не выходило из головы. Откуда этот
чёртов патефон, каким образом убийца узнал обо всём? В том, что ночью на берег
пробрался убийца, у него не оставалось сомнений.

В это утро, так и не уснув, Введенский дождался восьми, спустился вниз и позвонил в
райцентр, запросив информацию о Крамере. Досье пообещали вечером прислать из Алушты
автомобилем. Хорошо, думал Введенский, закуривая новую папиросу, – перед
знакомством с этим подозрительным гражданином его дело нужно изучить как следует.
Без оружия к таким людям нельзя. Его оружие – информация.

Наконец Введенского заметили: открылась пахнущая краской дверь больницы, и наружу


выглянул сонный санитар с опухшим лицом и заспанными глазами.

– Товарищ, у вас тут сторожа нет, – бодрым голосом сказал Введенский. – Ничего, что
я курю?

– Сторож на работу сегодня не вышел, – пробормотал санитар. – Вы из угрозыска? Не


думал, что так рано.

– Вас уже предупреждали?

– Да, из райцентра звонили вчера… Проходите.

Введенский докурил папиросу, выкинул в урну у ступенек, поднялся.

Санитар протирал глаза и поспешно застёгивал халат.

– Пациентов много у вас? – спросил Введенский, оглядывая просторное фойе с давно не


мытым полом.
– Человек десять, – зевнул санитар. – Морг на заднем дворе, вам же туда надо?

Введенский кивнул.

Они прошли коридор, вышли на задний двор. Морг оказался таким, каким ему и
следовало быть, – продолговатым кирпичным строением с покатой крышей и
зарешеченными окнами. У входа санитар сунул руку в карман, нашарил ключи и открыл
замок – тот долго не поддавался и противно скрипел, но в итоге дверь удалось
отпереть.

– Там сейчас только профессор ваш и лежит, – сказал санитар. – Замок совсем
никудышный стал, менять пора. Проходите, не бойтесь.

– Я не боюсь мертвецов, – улыбнулся Введенский. – Они не кусаются.

В морге было холодно и душно, Введенский с непривычки поёжился, но прохлада


взбодрила его. Ему стало смешно: единственное место в Крыму, где сейчас не жарко.
Он часто бывал в городских моргах, где не так сильно пахло формалином. Там хотя бы
старались наводить порядок; здесь же запах резко бил прямо в ноздри, через окна еле
пробивался свет, а лампочка раздражающе мигала.

Санитар подошёл к одному из холодильников, открыл, потянул за ручку.

Тело, накрытое чёрным брезентом, с протяжным скрипом выехало на полке из камеры.


Санитар подошёл к изголовью, приподнял брезент. Лицо покойника выглядело таким же,
как и на фотографиях, только более бледным и спокойным, с крепко поджатыми губами и
натянутой кожей.

– Он, – кивнул Введенский.

Санитар кивнул, откинул с тела брезент и замер на месте в недоумении.

Грудь профессора была снова вскрыта ровно по шву.

На месте, где должно быть сердце, торчала наискось стальная звезда с потрескавшейся
красной эмалью.

– Её здесь не должно быть, – сказал Введенский. – Её изъяли.

– Да… – проговорил санитар.

– Тогда откуда она здесь?

– Я не знаю.

Введенский, не спрашивая разрешения, полез в карман за папиросами, быстрым


движением прикурил. Нагнулся к трупу, оглядел звезду, посмотрел на швы – их явно
разрезали острым ножом. Звезду воткнули кое-как, видимо, в спешке: она торчала из
груди совсем не так, как на фотографиях.

– Это другая звезда, – сказал Введенский. – На той почти не было эмали, и она была
больше в размерах. Вашу мать, откуда она здесь?

– Я не знаю, – повторил санитар, испуганно оглядываясь по сторонам.

– У кого есть ключи от морга?

– У меня, у главврача, у замглавврача… У сторожа.


– Как давно сторож не выходит на работу?

– Должен был выйти вчера вечером, но не пришёл.

– Часто с ним такое бывало?

– Первый раз… – Голос санитара задрожал.

– Вы не искали его?

Санитар развёл руками.

– Ночью, разумеется, спали?

– Спал.

– Ясно. – Введенский вздохнул и выпрямился. – Мне нужны имя, фамилия и адрес


сторожа. Смените здесь замок сегодня же.

– Его Ринат зовут, а фамилию не помню, – ответил санитар. – Всё у меня в журнале
записано, я покажу.

– Телефон у вас работает?

Санитар кивнул.

Введенский открыл саквояж, извлёк из него фотоаппарат, снял крышку, сделал


несколько снимков тела и отдельно, с разных ракурсов, сфотографировал торчащую из
груди звезду. Затем отошёл подальше, сфотографировал тело целиком.

– Можете убирать, – сказал он санитару. – Покажите, где у вас телефон.

В фойе, набрав номер участка, Введенский услышал голос Охримчука и, не давая ему
договорить, быстрым и жёстким голосом сказал:

– Это Введенский. Я буду у вас через полчаса. В деле Беляева появились новые
детали, которые я хочу с вами обсудить. Готовьтесь выслать людей в морг, чтобы
снять отпечатки пальцев.

Пока он говорил, санитар копался в журнале.

– Хорошо. – Введенский закончил разговор и бросил трубку. – Вы нашли адрес?

– Да, да… – ответил санитар. – Ринат Ахматович Шабаров, восемьсот девяностого года
рождения, улица Лермонтова, 15, квартира семь. Это ближе к берегу, чуть ниже
центральной площади.

– Спасибо. Теперь мне нужно осмотреть будку сторожа, пройдёмте со мной. –


Введенский вышел из фойе и направился к воротам.

Санитар поспешил следом.

В тесной будке не оказалось ничего особенного. На примусе у стола стоял грязный


чайник – он потрогал, чайник оказался холодным. На столе валялся раскрытый журнал
посещений с пустой страницей за прошлую ночь, а рядом лежали перемотанные бечёвкой
на переносице очки. Введенский поднял их, разглядел. Стёкла были толстыми.

– Сторож плохо видел? – спросил Введенский.


– Да, всегда ходил в этих очках… Странно, что они здесь.

Введенский завернул их в носовой платок и уложил в планшет. Затем выдвинул ящик


стола.

В ящике лежала пачка папирос, спички, несколько смятых листов бумаги и связка
ключей.

Введенский взял ключи, показал санитару.

– Тут есть ключ от морга?

– Да, – санитар указал пальцем. – Это его комплект.

Введенский задумчиво хмыкнул.

Если это действительно сторож Шабаров, то зачем ему было класть ключи обратно? И
почему он не взял очки?

Введенский снял фуражку, поправил взмокшую прядь волос, провёл ладонью по лбу.

– Никого не пускайте в морг. Я вернусь с работниками милиции, мы снимем со звезды


отпечатки пальцев и запишем под протокол ваши показания.

Он собрался было уходить, но у ворот обернулся и добавил:

– Если вернётся сторож, ведите себя с ним естественно, будто ничего не происходило.
Ясно?

Санитар кивнул.

Введенский вышел за ворота и быстрым шагом направился вниз по дороге.

До участка идти недолго – около двадцати минут вниз. Пока он шёл, пот снова залил
всё лицо: чёрт возьми, думал он, когда прекратится эта жара, почему здесь так
беспощадно выжигает солнце.

Дойдя до центральной площади, Введенский не выдержал, заскочил в магазин и купил


бутылку холодного «Боржома». Вышел на площадь и постоял в тени, сделав несколько
жадных глотков.

Два старика на соседней скамейке играли в шахматы: увидев Введенского, они


перестали играть и недобро покосились на него.

Он подумал, что до сих пор так и не искупался, хоть и живёт совсем рядом с морем.

Даже коты ушли валяться в тень кустов и домов, хорошо быть этими котами, думал он,
ни убийств, ни преступников, ни командировок. Он вспомнил, как ему говорили, что
летом здесь ещё жарче, да куда уж ещё; ему захотелось снять гимнастёрку, и тут он
понял, что за всё это время ни разу не расстёгивал воротник даже на крючок.

Прямо на ходу расстегнул крючок и две верхние пуговицы. Стало лучше.

Он сам улыбнулся себе: что за привычка, почему сразу не додумался – точнее, даже не
подумал, что можно просто взять и расстегнуть верхние пуговицы гимнастёрки. Это
показалось ему нарушением порядка, отступлением от устава, хотя в уставе чётко
прописано, что в жаркое время гимнастёрку можно расстёгивать.
Он взглянул на подворотничок. Тот оказался грязным, будто Введенский четыре дня
просидел в поезде, не снимая гимнастёрки. Сегодня надо всё перестирать и
переподшить, а то какой пример подаём сотрудникам провинциальной милиции… И
побриться. Он провёл рукой по щеке и заметил острую однодневную щетину. На юге
щетина отчего-то росла быстрее, чем в Ленинграде.

Он закрыл пустую бутылку, выбросил её в урну и пошёл в сторону участка.

Подходя к отделению, он услышал из-за двери неразборчивый разговор. Голоса было два
– Охримчук и кто-то ещё. Явно не Колесов. Второй голос звучал тихо и размеренно,
так обычно разговаривала старая ленинградская профессура. По крайней мере, так ему
показалось.

Он открыл дверь. На стуле перед Охримчуком сидел немолодой мужчина с короткими


седыми волосами и в идеально скроенном костюме цвета слоновой кости, в еле заметную
желтоватую клетку. Он обернулся на звук открываемой двери, и Введенский увидел
тонкое лицо с точёными чертами, глубоко посаженными глазами и ровным римским носом.
Человек сразу улыбнулся ему, и на лице разошлись морщины.

– Товарищ Охримчук, – сказал Введенский, не обращая внимания на гостя. – Я к вам по


делу. Беда.

Охримчук открыл было рот, пытаясь ответить, но мужчина в костюме поднял вверх
указательный палец и перебил его:

– Секундочку, товарищ… э-э-э, старший лейтенант? – Он сощурился, вглядываясь в


петлицы. – Мы ещё не договорили. У меня тоже важное дело. Если вы немного подождёте
до окончания нашего разговора, я буду безмерно признателен. Зная, как сильно вы
заняты, обещаю не затягивать.

Его голос звучал мягко и приветливо, но с еле уловимыми настойчивыми интонациями.

Введенский посмотрел на незнакомца, потом на Охримчука, потом снова на незнакомца.

– Товарищ Охримчук, это обычное дело, что у вас в кабинете гражданские командуют
сотрудникам угрозыска? – спросил он Охримчука, при этом подозрительно вглядываясь в
гостя.

– Смотреть на одного человека, разговаривая с другим, невежливо, – снова сказал


мужчина в костюме. – Вы следователь Введенский, верно? Меня зовут Александр
Павлович Крамер, вам наверняка рассказывали обо мне.

Он встал со стула, подошёл к Введенскому и протянул ему руку. Тот машинально пожал
её в ответ. Этого он не ожидал.

– Понимаете, меня обокрали, – сказал Крамер, ещё не закончив пожимать руку. –


Ужасный случай. Впервые за всю жизнь здесь! – Он снова уселся на стул и заложил
ногу за ногу. – Украли патефон. Новый, советский. Украли ящик с пластинками.
Собирал их по всей Италии!

– Карло Бути? – спросил Введенский.

Крамер оживился и нахмурился.

– Да, там был Карло Бути. Откуда вы…

– Две пластинки у меня. Патефон, судя по всему, тоже. Вы уже составили заявление?

– Боже… – Крамер зачем-то прикрыл рот рукой. – Да, конечно, составил. Только что…
– Когда это случилось?

– Обокрали позавчера ночью.

То есть уже после того, как убили профессора, подумал Введенский. Интересные дела.

Крамер ему не нравился. Что-то в нём не так.

– Товарищ Крамер, у меня к вам вопросы по делу профессора Беляева, и я бы хотел


обсудить их с вами наедине, – сказал Введенский.

– С огромным удовольствием помогу советскому правосудию. Пришлите, пожалуйста,


повестку.

– Что?

– Повестку. И тогда расскажу вам всё, что пожелаете.

– Вы сейчас серьёзно?

– Абсолютно. Я знаю права советского гражданина. Здесь я по другому делу. Даже если
они и связаны, вы должны выслать мне повестку.

– Слушайте. – Введенский замялся. – Это важнейший вопрос по делу. Вы общались с


профессором Беляевым? Откуда у него в доме оказалась ваша пластинка?

– Пришлите, пожалуйста, повестку. А я, пожалуй, всё-таки пойду и оставлю вас.

– Но вы хотели договорить…

– Всего доброго.

Крамер встал, пожал руку Охримчуку, взял со стола белую соломенную шляпу и, проходя
мимо Введенского, вдруг задержался и пристально посмотрел на него.

– Снимите фуражку, пожалуйста.

– Что?

– Снимите, снимите. Во-первых, в помещение с головным убором не входят. Во-вторых…


Снимите.

Введенский медленным движением снял с головы фуражку. Ему это не нравилось. Крамер
посмотрел выше его глаз, прищурился, затем улыбнулся.

– А во-вторых, как я и думал, у вас прекрасный долихоцефалический череп. До


свидания.

Когда Крамер закрыл за собой дверь, Введенский и Охримчук ещё долго молчали, не
понимая, что произошло.

– Я его к стенке поставлю, – сказал наконец Введенский, усаживаясь на стул.

Фуражку он так и не надел.

– Не кипятитесь, Николай Степанович, – сказал Охримчук. – Человек он сложный,


своеобразный…
– И почему-то ещё живой.

– Ну, Николай Степаныч. – Охримчук укоризненно поглядел на него. – Вы же, надеюсь,


шутите?

– Нет. Ладно, дело не в этом. У меня другое. Вышлите, пожалуйста, людей в морг
больницы – надо снять отпечатки пальцев. Кто-то проник в морг, вскрыл тело
профессора и вставил в его грудь новую звезду с могилы.

Охримчук сглотнул слюну и расширил глаза.

– Сторож больницы в ту ночь не вышел на работу. Его зовут Ринат Ахметович Шабаров,
восемьсот девяностого года рождения, улица Лермонтова, дом два, квартира седьмая.
Есть основания полагать, что он вполне может оказаться нашим убийцей. Запросите,
пожалуйста, в районе, есть ли на него отпечатки. Если нет, наши подозрения
укрепятся. Запросите из района дополнительных людей. Возможно, его придётся
объявить в розыск – я хочу наведаться к нему домой, но мне кажется, что дома его
тоже не будет. И да, пластинки…

– Что с пластинками? – Охримчук поднял правую бровь.

– В доме профессора я нашёл пластинку Карло Бути. Это современный итальянский


певец, его называют «тенорино». Сладкоголосый, поёт лиричные песни. Пластинка
итальянского производства, совсем новая. Полагаю, она из дома Крамера. Но,
насколько я знаю, профессор мало с кем общался, и я не совсем понимаю, как она
могла к нему попасть. Это первое. Второе…

Пока Введенский пересказывал события прошедшей ночи, Охримчук достал – не из шкафа,


а уже из-под стола – маленький хрустальный графин и без лишних слов разлил по
стаканам.

– А вот это – водка, – сказал он, когда Введенский закончил рассказывать. – Я ни


хрена не понимаю.

– Я тоже, – признался Введенский. – Убийца эмоционален, порывист, но при этом он


умён. У него тонкий и извращённый ум, я не могу понять его. Это не вяжется у меня с
образом сторожа-татарина. Спасибо, я не буду пить. Надо узнать что-нибудь о
Шабарове и отправиться к нему.

– Вы вообще не пьёте? – спросил Охримчук.

– Пью пиво. Иногда. Больше люблю кофе, но здесь его нет. Как вы вообще можете пить
на такой жаре?

Пока он говорил это, Охримчук опрокинул стакан, поморщился и жадно шмыгнул носом.

– Давайте-ка с вами в архивы залезем, – сказал он, проморгавшись. – Бумажная


работа. Любите?

– Обожаю.

Введенский не шутил. Ему нравилось рыться в бумагах.

Спустя час поисков в шкафу, среди толстых пачек документов и пыльных папок, они
наконец нашли протокол опроса Шабарова, когда он выступал свидетелем по делу об
ограблении хлебной лавки в тридцать пятом году.

Родственников у него не было – сюда он переехал в двадцать восьмом году из


Бахчисарая и работал сторожем на складах, потом в построенном санатории – том
самом, где остановился Введенский, – и уже потом при ограбленном магазине. А потом,
по всей видимости, в больнице.

Подозрения Введенского окрепли. Значит, он хорошо знал этот санаторий.

К протоколу прилагалась фотография Шабарова – это был смуглый татарин с пышными


чёрными усами, маленькими глазами и морщинистым лбом.

Беспартийный, без семьи, не судим, не привлекался. Загадкой оказалось его


происхождение – известно, что до того он несколько лет прожил в Бахчисарае, но где
родился, что делал до революции?

Отпечатков пальцев тоже не нашли.

Решив наведаться к Шабарову, Введенский попросил дать ему в подмогу двоих. С ним
пошли Колесов и молчаливый полноватый старшина Каримов – бритый наголо татарин
тридцати пяти лет с большими бровями. Каримов почему-то сразу не понравился
Введенскому, но выбирать было некогда.

Всю дорогу они молчали. Дом Шабарова расположился в старом городском квартале –
улицы здесь стали ещё теснее, они извивались змейкой, поднимались вверх и снова
спускались. Введенскому казалось, что вот-вот – и скоро они выйдут к морю, но моря
всё не было.

Шабаров жил на втором этаже старого трёхэтажного дома, на фасаде которого настолько
выгорела краска, что уже не разобрать, какого он цвета, белого, бежевого или
жёлтого. На лестнице пахло плесенью. На стук в дверь никто не ответил. Пришлось
выбивать.

В нос сразу ударил едкий запах тухлятины. Введенский поморщился, Колесов побледнел
и сжал губы в попытке унять тошноту, Каримов зажал рот рукой.

В квартире сильно воняло, под потолком с раздражающим жужжанием кружили мухи.


Наглухо закрытые окна давно не мыли, на старом диване валялись грязная смятая
простыня и подушка: видимо, сторож спал прямо здесь. Кровати в комнате не было.

Всюду мусор: кожура от семечек, рассыпанная махорка, смятые папиросные коробки,


окурки – пепельницей он, по всей видимости, не пользовался, на подоконнике кучей
валялись бычки.

Источник вони нашли быстро. На столе возле дивана стояла кастрюля супа с
приоткрытой крышкой, из-под которой вылезала вспенившейся волной бело-зелёная
плесень. Судя по всему, его сварили чуть ли не неделю назад.

Рядом валялся кусок заплесневевшего хлеба и стакан с чаем, превратившимся в вонючую


гущу с зелёной порослью. В стакане плавали дохлые мухи.

Пятна плесени расходились по всему столу. Введенский брезгливо открыл крышку


кастрюли. Да, этот суп сварили очень давно.

На тумбочке у дивана стояла такая же позеленевшая от плесени тарелка с ложкой,


рядом – ещё один кусок хлеба.

– Кажется, здесь не живут уже около недели, – сказал Введенский, открывая


нараспашку оба окна, из-за чего на пол с шуршанием повалилась куча окурков.

Остальные промолчали: им не хотелось открывать здесь рот.

Комнату бегло обыскали. Первым делом Введенский откинул с дивана грязную подушку.
Чутьё не подвело: на грязной простыне лежал финский нож с зазубренным лезвием,
покрытым пятнами ржавчины.

– Ого, – присвистнул Введенский.

Он осторожно взял нож двумя пальцами, передал Колесову.

На крючке у входа висела грязная солдатская ватная куртка серого цвета. Запустив
руку в карман, Введенский сразу нащупал что-то холодное и металлическое. Это
оказались патроны к нагану.

– Патроны есть, нагана нет, – сказал Колесов. – Вооружён. Видимо, в спешке забыл
захватить эти патроны.

Введенский хмуро кивнул.

– Глядите, – сказал вдруг Каримов, показав пальцем наверх.

Введенский и Колесов подняли головы и увидели то, что окончательно укрепило


подозрения.

На потолке прямо над кроватью чернела аккуратно нарисованная углём пятиконечная


звезда. Ровная, симметричная, тщательно заштрихованная.

Введенский заметил, что её нарисовали ровно над подушкой. Он сразу представил, как
Шабаров лежал здесь и смотрел в потолок. Прямо на неё.

Введенский обшарил тумбочку возле кровати и нашёл книгу – «Из пушки на Луну» Жюля
Верна тридцать шестого года издания, с потёртой голубой обложкой и тиснёным узором
под золото.

– Сторож наш, оказывается, читает, – заметил Введенский. – Если никто не против,


возьму книгу с собой.

Колесов и Каримов равнодушно кивнули.

Рядом с книгой на полке нашёлся и паспорт Шабарова – тоже сильно потёртый,


выцветший и, судя по размазанным пятнам, не раз побывавший в воде.

1890 год рождения, Севастополь. Национальность – татарин. Социальное положение –


рабочий. Военнообязанный.

– Будем разрабатывать гражданина по полной, – сказал Введенский, размахивая


паспортом. – Объявляем в розыск.

Им овладело ликующее чувство охотника, который приблизился к добыче. На виновность


Шабарова указывало всё: и нож, и звезда, и состояние квартиры, в которой он уже
давно не появлялся. Он явно нездоров психически: здравомыслящий человек не станет
жить в таком бедламе.

– В розыск, в розыск, – повторил Введенский. – Квартиру опечатать, поставить


охрану. Нож, патроны, паспорт – приобщить к делу.

Самое интересное оказалось на полу возле подоконника. Это была коробка с


пластинками. Введенский нагнулся, стал просматривать – да, итальянские пластинки,
Карло Бути, другие певцы – из Франции, Германии, Аргентины.

И коллекция Крамера нашлась. Отлично.


После обыска дверь закрыли и опечатали.

Вернувшись в участок, Введенский немедленно схватил телефонную трубку и стал


звонить в Алушту.

Объявить в розыск Шабарова Рината Ахметовича, восемьсот девяностого года рождения.


По подозрению в краже и убийстве. Паспорта с собой нет. Высокий, с чёрными усами,
плохо видит. Может быть неадекватен и опасен для окружающих. Прислать людей в Белый
Маяк, здесь нужно прочесать каждый угол.

Договорил, выдохнул, опустился на стул.

– Ну и дела у вас тут творятся, – сказал он Охримчуку, вытирая пот со лба. – Сторож
у вас с ума сошёл. Людей убивает…

Охримчук пожал плечами.

– Кто ж знал…

– В его комнате всё покрыто плесенью. Надо искать. Непонятно только, чем насолил
ему профессор. Мне кажется, наш татарин психически болен.

Охримчук опять пожал плечами.

– Свихнулся, может.

– Может быть, – кивнул Введенский.

Охримчук пристально посмотрел на Введенского.

– Вам бы отдохнуть, – сказал он. – У вас глаза красные.

– Да, я сегодня мало спал. – Введенский понял, что ему действительно очень хотелось
спать. – Но надо дождаться водителя с бумагами из Алушты. И передать ему отпечатки
этого… Шабарова из его комнаты. Меня всё равно многое смущает.

– Например?

– Пластинки украли после убийства профессора. Откуда тогда одна из них в его доме?
Непонятно. Он возвращался в комнату, чтобы оставить там украденные у Крамера
пластинки, прямо вот в эту… плесень. И зачем было устраивать этот цирк с ночным
патефоном у санатория? И с этой звездой… Он сумасшедший, его надо обязательно
найти, иначе он убьёт кого-то ещё. И мы пока не можем быть до конца уверены в том,
что убийца – именно он.

– Верно, – сказал Охримчук. – Но других подозреваемых у нас нет.

Введенский молча кивнул. Ему вдруг захотелось уснуть прямо здесь, положив голову на
папку с документами. Чтобы погрузиться в тёплый сон после этой невыносимой крымской
жары, наконец-то отдохнуть, не видеть вообще ничего: ни убийцы, ни пластинок, ни
стальных звёзд с могил.

Он вспомнил, как в 1933 году они вместе с ОГПУ брали налётчиков, главарь которых
оказался бывшим подпоручиком армии Юденича, мерзким, толстым и белобрысым. Он
шепелявил из-за выбитого зуба, а на допросах плакал и впадал в истерику. Говорили,
что на расстреле стоял с ошалевшими глазами, будто не мог поверить, что это
действительно происходит, что сейчас хлоп – и не станет его. Так же будет и с этим,
думал Введенский, только надо его обязательно найти, это очень важно.
Господи, почему здесь так жарко, думал он, почему тут всё время жужжат мухи, как в
комнате этого Шабарова, и часы над головой тикают – тик-так, тик-так, размеренно и
усыпляюще, и не хочется поднимать голову и открывать глаза, а хочется слушать, как
тикают часы, не обращая внимания на жужжание мух.

– Товарищ. – Он почувствовал чью-то руку на плече и поднял голову.

Над ним стоял Охримчук.

– Водитель приехал, – сказал он.

Введенский разлепил глаза и понял, что уснул.

– Я долго проспал тут?

– Час продремали. Не стал будить, больно уж уставшим выглядите.

Совсем непорядок, подумал Введенский. Вырубиться посреди дня в чужом кабинете – это
уже слишком. Сегодня надо будет хорошенько выспаться, чтобы завтра быть бодрым.

Выйдя из кабинета, он увидел, что на улице уже темнеет, небо становится тёмно-
синим, горы исчезают в голубоватой дымке, вдалеке загораются огни, а воздух стал
наконец прохладнее.

Он передал водителю папку с отпечатками, забрал бумаги из райотдела – здесь


информация о Крамере. Её всё равно надо будет изучить.

– Вас до санатория довезти? – спросил водитель.

Введенский кивнул и плюхнулся в кресло рядом с водителем.

– Да, мне надо выспаться. День был сумасшедший.

Когда водитель надавил на газ, Введенский снова закрыл глаза и откинул голову на
спинку кресла.

Под ровный шум мотора перед закрытыми глазами роились яркие цветные пятна: они
кривились, расплывались, раздваивались, меняли оттенки и форму, плясали, затухали и
снова появлялись. Мысли становились тягучими и неповоротливыми. В какой-то момент
ему показалось, что никакой это не Крым, будто он в Ленинграде, и водитель везёт
его из дома на Литейном после тяжёлого дня на родной Васильевский остров, и сейчас
он поднимется на третий этаж, погладит кота и поставит чайник на плиту, а за окном
будет густой сентябрьский вечер, разбавленный жёлто-карамельным светом фонарей в
осенних листьях.

Он проснулся, когда они подъехали к санаторию. Уже совсем стемнело.

Опять вырубило, подумал Введенский, что за ерунда, хватит постоянно засыпать.

Он поблагодарил водителя, вышел из машины, помахал рукой сторожу и направился в


фойе.

Хотелось только одного – дойти до кровати и лечь спать, чтобы проснуться завтра
бодрым и полным сил. По лестнице он поднимался, зевая и пошатываясь, голова
работала с трудом.

«Слишком много всего, – думал он. – Может, старею или просто слишком устал.
Наверное, просто устал. Ещё и не спал всю ночь. Неудивительно».
Он лёг на кровать, не раздеваясь, но спать почему-то резко расхотелось.

За открытым окном стрекотали цикады и шумело море.

Так и не искупался до сих пор, подумал он.

Он достал из саквояжа книгу Жюля Верна, которую взял в квартире Шабарова, открыл.
Из книги на его грудь выпали две фотокарточки.

На первом пожелтевшем снимке стоял, опершись на саблю, усатый мужчина в офицерской


гимнастёрке с золотыми погонами и чёрной папахе.

Сзади было подписано:

«1 июня 1920 года

Пор. Черкесову от друзей по оружию»

На следующей фотографии тот же самый человек сидел в кресле – уже без папахи, в
расстёгнутой на груди гимнастёрке и с перебинтованным правым глазом. Он улыбался.

Введенский долго вглядывался в его лицо и вспомнил фотографию Шабарова, которую


нашли в участке.

Сон как рукой сняло.

Он мигом вскочил с кровати, стал пристально рассматривать фотографии, снова


вспоминать фотографию Шабарова и описание внешности.

Даже усы до сих пор такие же. И морщины на лбу. И линия губ.

Поручик Черкесов?

Да что ж такое, чёрт возьми.

Он достал папиросу, чиркнул спичками, закурил прямо в номере, стал ходить кругами
по комнате.

Чёрт, чёрт, чёрт!

Проглядели бывшего врангелевца.

Неспроста он вспомнил того бывшего офицера армии Юденича, неспроста, ведь надо
доверять своей чуйке.

А пластинки Крамера? А патефон? Зачем этот цирк?

Что-то вдруг резко щёлкнуло в его голове. Картина сложилась.

III
Санкт-Петербург

Клиника Бехтерева, отделение интегративной фармакопсихотерапии психических


расстройств

26 декабря 2017 года

11:35

– Это было в седьмом классе, зимой, после новогодних каникул. Лидеров в классе было
трое. Ну, знаете, такие сопливые альфа-самцы, которые хотят показать всем, какие
они крутые, а вокруг крутятся подпевалы и мелкие ссыкуны. Именно вот такие мелкие
ссыкуны – самые жестокие. Они любят пнуть исподтишка, плюнуть – но только если
рядом лидер. Как собачья стая.

Хромов заметил, что Поплавский заметно поправился: появились щёки, лицо уже не
такое бледное. Кормят здесь хоть и противно, но сытно. Хочет спать – это хорошо,
значит, таблетки действуют.

– И вот на перемене после первого урока мы столкнулись в коридоре перед лестницей –


один из этих троих, высокий, прыщавый, и еще пара подпевал обступили меня и не
давали пройти. Топтались по ногам, задирали, толкали плечом. Я как сейчас помню:
«Чо, борзый? Чо смотришь так на меня?» Я оттолкнул одного в сторону и прошёл
вперёд, и те, кто оказался сзади, стали тянуть меня за рюкзак. И тут на меня нашло…

Поплавский сжал зубы, сглотнул слюну.

– Я схватил этого прыщавого, который был главным, за грудки, припечатал к стенке,


дал ему кулаком по морде и толкнул вниз, по лестнице. А ещё одного ударил ногой
ниже колена, он согнулся пополам, я взял его за волосы и пнул так, что он тоже
покатился по лестнице. Третий сам убежал. Никто ничего не сломал, только ушибы. Но
– тут же вызов к директору, родители в школу… «Ваш сын провоцирует других
учеников». «Ваш сын не уживается в коллективе». «Ваш сын не может решить проблемы
мирно и сразу пускает в ход кулаки». Твари.

– Вы хорошо запомнили этот эпизод.

– Ещё бы не запомнил! Но знаете, что случилось потом, через много лет, когда я уже
работал? Я узнал, что тот долговязый и прыщавый подсел на героин и сдох от
передоза.

– Вы были рады этому?

– Очень. – Он улыбнулся. – Ублюдок получил то, чего заслуживал. Жизнь расставила


всё по местам.

– Тем не менее вы всё равно не чувствуете удовлетворения?

– Да. Я хочу, чтобы все они горели в аду. Все: и они, и их родители, и учителя, и
директор. Все.

Он немного помолчал, крепко поджав губы, а потом продолжил:

– Но я больше не хочу об этом говорить. Красивую ёлку в холле поставили.

– Как скажете. Ёлка… да, мне тоже нравится. Тогда давайте перейдём к делу. Как себя
чувствуете?

– Всё время хочу спать.

– Это хорошо, – сказал Поплавский, откинувшись на спинку кресла и рассматривая


Поплавского. – А по вечерам как? Мыслеобразы приходят?

Поплавский покачал головой.

– Она не разговаривала со мной с тех пор, как меня сюда положили.

– Вот как. Что бы это могло значить?

– Я очень странно себя чувствую. Мне не хватает этого.

– Вы по-прежнему уверены, что она реальна?

– Разумеется. Слушайте… – Он оглянулся по сторонам, провёл рукой по волосам. – Мне


очень-очень плохо.

Хромов нахмурился, отложил в сторону ручку.

– Отчего?

– Я плохо чувствую себя от этих таблеток. Я как будто в полусне, чувствую себя
ходячим трупом. Я ничего не хочу, ни о чём не думаю, как будто у меня взяли и
вытащили мозг из головы. А ещё у меня очень быстро меняется настроение, вот даже
сейчас – пару минут назад я был бодрым, а сейчас как будто размазало по этому
дивану. Вчера навещали родители, а я с ними даже говорить толком не мог. И я
беспокоюсь за неё. Она молчит. С ней могло что-то случиться, и чёрт знает что, ведь
она так далеко, и она молчит, а я ничего не знаю…

– Стоп, стоп.

Хромову показалось, что он бьётся головой о стену. Трудный пациент. Действительно


трудный.

– Слушайте… – продолжил он. – А почему вы вообще так переживаете за какое-то


существо с другой планеты? Какое отношение она к вам имеет? Вы её даже не видели.
Она – не ваш друг, не ваш родственник, не ваша девушка…

– У меня нет девушки.

– Тем более. Хорошо, допустим, есть отличная от нуля вероятность, что она реальна.
Всегда есть отличная от нуля вероятность, верно?

Поплавский кивнул.

– И тем не менее представим, что это так: какое вам дело до неё? Это происходит в
другом мире. Вы не сможете вмешаться, не сможете помочь. Происходящее там, – он
указал пальцем в потолок, – никак не отразится на вашей жизни здесь, – он опустил
палец вниз.

– Это верно, – сказал Поплавский, и Хромов заметил, что его голос становился
медленным и тягучим, будто он пытался скрыть дрожь.

– Тогда почему вам это так важно?

Поплавский замолчал, посмотрел на Хромова часто моргающими глазами, быстро облизал


губы, потом отвернулся и, не глядя в глаза, ответил:

– Я люблю её.

Если бы у Хромова сейчас был в руке пистолет, он застрелился бы, не раздумывая.

– Так.

Больше он не мог ничего ответить.

– Так, – повторил он.

Доктор в деталях представил, как подносит невидимый пистолет к своему виску и


нажимает спусковой крючок. Поплавский смотрел на него стеклянными глазами, чуть
поблескивающими на свету: кажется, ещё немного, и он заплачет.

Пора зайти с козырей.

– Очень хорошо, что вы об этом сказали, – заговорил Хромов. – Серьёзно, это очень
хорошо, и вы молодец. Но скажите, зачем любить того, кого не существует?

Поплавский улыбнулся и хмыкнул, и теперь Хромов увидел, как по его щекам катятся
слёзы.

– Вы совсем дураки тут все, – сказал он медленно, тихо, дрожащим голосом. – А когда
вы любите реального человека, вы любите его или образ, который придумали себе?

– Здоровый человек любит реального человека. Иначе любовь очень быстро становится
страданием.

– Любовь может быть другой?

– Может.

– Вы любите свою жену и дочь?

– Да.

– Я вам не верю. Давным-давно вы придумали себе образ и полюбили его. А потом образ
рассыпался, а от человека никуда не деться.

– А ваш образ не исчезнет?

– Нет.

– Но ведь он уже исчез.

– Вернётся.

– Это будет зависеть от того, насколько успешно подействует лечение. Слушайте, вы


ведь прекрасно осознаёте, что выдумали её. Вы знаете, что такое тульпа?

– Знаю. Это не делает её несуществующей.

– В каком-то смысле, может быть, и да…

Хромов устал спорить. Разговор вдруг показался ему настолько тупым и бессмысленным,
что проще будет прекратить его.
– Эдуард, давайте на сегодня закончим, если вы не против. Встретимся 30 декабря,
перед самым Новым годом.

Поплавский молча кивнул.

Когда он ушёл, Хромов снова закурил и открыл его ЖЖ на последних записях. Ему
нравилось перечитывать эти тексты. Даже немного жаль, что он больше не будет их
писать. Но лучше так.

«Жители Города Единства убили себя чумной плесенью, выпустив на волю страшную
болезнь, которая уже почти триста лет не тревожила Империю; споры её держали в
крепко закрытых бочках под землёй.

Нас четверо. Мы бредём на механических пауках по пыльной дороге вдоль виноградных


полей и молчим. Раньше на этих полях трудились люди и машины, теперь здесь пусто.
Этот урожай погибнет. В небе закат, и прямо над горизонтом рядом с тускловато-
красным солнцем стоят две яркие маленькие звезды – белая и зелёная. Небо светится
багровым над ярко-жёлтыми закатными облаками, воздух дрожит прозрачными миражами;
пахнет пылью и, кажется, всё ещё гарью.

О пустынниках стало известно всего три десятка лет назад. Они появились в Белой
пустыне – это было место самых кровопролитных сражений, какие знала история. Здесь
стоял последний город, не покорившийся Империи. Указом Императора его название было
забыто, а сам город разрушен в труху бомбами и сожжён дотла вместе со всеми
жителями. С тех пор больше не было в мире государства, кроме Империи; весь мир стал
Империей.

За десять дней это место превратилось в выжженный пустырь из дымящихся руин,


обугленных трупов и искорёженного железа. Через пять лет руины занесло песчаными
бурями.

А ещё через пять лет торговцы, чей путь проходил к югу от погибшего города, стали
рассказывать, что на их караваны нападают чудовища.

Откуда они появились, никто не знал. Каждый из них выглядел как отвратительный
сгусток белых червей, слившихся в единое целое – без лиц, без глаз, без рук и ног.
Они могли принимать разные формы, то сливаясь в копошащийся клубок, то расползаясь
по песку шевелящейся паутиной. Сначала они ползали по песку и нападали на людей,
пытаясь схватить их уродливыми белыми отростками, и торговцы успешно отбивались от
них холодным оружием. С годами их становилось больше, сами они становились быстрее,
и тогда путь караванов пришлось сместить ещё на несколько миль южнее.

Но вскоре черви добрались и туда. Они быстро эволюционировали, став ещё больше,
быстрее и сильнее. Торговцы понесли первые потери. Черви схватили нескольких
караванщиков и разорвали их на куски».

Когда закончился рабочий день, Хромов продолжил читать записи Поплавского уже в
метро, прямо с телефона. Он не мог понять, отчего они так зацепили его. Может быть,
из-за красивого слога. Или из-за интересного мира, который он описывал. Вот бы ему
выздороветь и довести всё это до ума (ха-ха, отличный каламбур, подумал он),
дописать, придумать сюжет, сделать из этого целую книгу. Это было бы очень здорово.

В вагоне пахло женскими духами. Хромов стоял, прислонившись спиной к дверям, прямо
у надписи «не прислоняться», держа в одной руке портфель, а в другой – телефон. И
читал.

«Планам покончить с червями помешала ещё одна война – против Империи взбунтовалась
островная провинция неподалёку от Северного полюса, затем к ней присоединились ещё
несколько северных земель. После войны черви будто перестали тревожить торговцев, и
всё снова пошло своим чередом. Никто не знал, что всё это время они просто
смотрели, наблюдали и учились.

Они эволюционировали на глазах и становились умнее с каждым днём.

Когда они научились пользоваться брошенным оружием и делать собственные боевые


машины из ржавых обломков, было уже поздно. За несколько недель они
распространились по всей пустыне, уничтожив несколько перевалочных торговых
пунктов, затем набросились на большие города. Они наступали неумолимым валом во все
стороны, расползаясь по планете, как плесень – да, как та самая чумная плесень.

Сначала они просто брали города наскоком, но с каждым разом всё больше учились
военному делу, брали в осаду, изнуряли бомбёжками и набегами, чтобы в итоге
уничтожить и сжечь. С каждым разом они делали всё более мощные машины и бомбы. В
каждом захваченном городе они делали то же, что и с местом их зарождения, оплетая
руины паутиной из белой слизи и обустраивая свои гнёзда, и каждый раз червей
становилось всё больше и больше.

Значит, именно они будут новыми хозяевами мира».

Его жену звали Таня. Она встретила его дома – высокая, лёгкая, с выпирающими
ключицами, стройная и с гордым профилем в свои сорок лет, с короткими, крашенными
под седое серебро волосами.

– Я купила тебе пиво, – сказала она вместо приветствия. – Как знала, что сегодня
будешь дома.

– Да, – устало ответил Хромов, скидывая пальто с плеч. – Спасибо тебе.

«Перекати-поле гонит с неба ветерок, всё переплетено, но не предопределено», –


приглушённо доносилось из закрытой комнаты дочери.

– Яна в комнате? – спросил Хромов, кивнул на дверь.

– Как слышишь, – улыбнулась Таня.

– Уроки делала?

– Наверное. – Она пожала плечами. – Ну, она сказала, что сделала. Поверим?

– Поверим. – Хромов повесил пальто, снял ботинки, развязал галстук и усталыми


шагами направился к кухне. – Какая-нибудь еда есть?

«Берегите психов, чужаков, еретиков, ведь всё переплетено», – доносилось из


комнаты.

– Могу разогреть тебе пасту с мясным соусом, – сказала Таня.

– Сам разогрею. Что же я, не умею пользоваться микроволновкой?

– Выглядишь замученным. – Она провела рукой по его волосам. – Опять тот трудный
пациент?

Хромов кивнул.
– Он, кстати, тоже любит Оксимирона.

– Найдём Яне пару?

– Твои шутки, знаешь… Он ей в отцы годится. – Он поцеловал её в щёку. – Пойдём


ужинать.

– Я уже. Но посижу с тобой.

На кухне треки Оксимирона заглушил телевизор. Ведущие обсуждали новости: США


приняли решение о поставках оружия на Украину.

Хромов сжал зубы от злости. Эта тема бесила его.

– Танюш, можно я переключу этих хохлов? Не могу обо всём этом слышать… Психов мне и
на работе хватает.

– Конечно. Самой надоело.

На следующем канале показывали «Иронию судьбы». Пьяный Лукашин кувыркался по


квартире, пытаясь найти брюки.

Хромов разогрел пасту, открыл пиво и уселся за стол. Таня подошла к столу, без
спроса отхлебнула из бутылки и уселась напротив.

– И как там твои психи?

– Да все этот… инопланетянин, – ответил Хромов, ковыряясь вилкой в пасте. – Очень


жалко парня. Из него вышел бы отличный писатель. Может, и выйдет, если долечим. А у
тебя как?

Таня работала корреспондентом в городской интернет-газете.

– Скучно. Писала текст про оппозицию, обзванивала всех этих… Всё как всегда. У тебя
одни психи, у меня другие.

Оксимирон из комнаты Яны зазвучал громче слов пьяного Лукашина – значит, она
открыла дверь. Через минуту она показалась на пороге комнаты – высокая для своих
лет, светловолосая, до безумия похожая на мать, в чёрной футболке.

– Привет, пап.

– Привет. Как в школе дела?

– Нормально.

Другого ответа он и не ожидал. Но это опять же нормально.

– Ты умница, – сказал он, отхлёбывая пиво из бутылки. – Отдыхай.

– Этим и занимаюсь. – Она улыбнулась.

– Кстати, ты покажешь нам наконец свои рассказы?

– Пааап! – Она делано закатила глаза.

Таня захохотала. Так было каждый раз.

– Шучу. Отдыхай, отдыхай.


«Какие же они у меня красивые, – думал Хромов, глядя то на Таню, сидевшую перед ним
с его бутылкой пива, то на Яну, закатывающую глаза каждый раз при упоминании
фанфиков, – какие же они красивые и замечательные. Поплавский неправ. Совсем
неправ. Ничего он не понимает».

У Поплавского – выдуманная женщина с другой планеты, безголосая тульпа из странного


мира с тремя солнцами. А у Хромова – самая красивая на свете жена, любимая женщина,
настоящий боевой товарищ. И замечательная дочь.

«Где нас нет – горит невиданный рассвет, где нас нет – море и рубиновый закат», –
доносилось из комнаты.

* * *

Поплавский лежал в койке и пытался не закрыть глаза, чтобы не заснуть. В палате


выключили свет. Он наблюдал, как по тёмному потолку время от времени плывут жёлтые
огни от проезжающих по улице машин.

Заговори со мной, пожалуйста.

Заговори со мной снова.

Сосед по палате отвратительно храпел. Он храпел каждую ночь, глубоко, громко и с


мерзким присвистом. Ему было шестьдесят лет, и он жаловался, что соседи облучают
его радиацией. Поплавский подумал, что его можно придушить подушкой и ему за это
ничего не будет, он же псих. Но это лишнее.

Ещё одна машина проехала за окном.

Заговори со мной. Пожалуйста. Как ты там? Как там твоя погибающая планета, твой
мир, умирающий в беспощадном огне? Как там твоё путешествие по выжженной пустыне?
Всё ли с тобой в порядке? Иди, иди туда, где нет войны, туда, где будет спокойно и
не будет этих белых червей. Только спаси себя.

Заговори со мной, прошу.

Чтобы не заснуть, он рисовал пальцем на одеяле какие-то причудливые фигуры и


беззвучно шептал губами одни и те же фразы:

– Заговори со мной. Я буду умнее. Я никому не расскажу. Заговори со мной. Я буду


умнее. Я никому не расскажу. Заговори со мной. Я буду умнее. Я никому не расскажу…

И она заговорила с ним.

Глава четвёртая
I

Научно-исследовательский корабль «Рассвет»

3 мая 2067 года

17:15 по МСК

ВИДЕОСООБЩЕНИЕ ЧЛЕНА ЭКИПАЖА СЕРГЕЯ КРАМАРЕНКО

Привет, Центр. Всё реже сеансы связи, всё дальше мы от Земли. Дальше, чем кто-либо.
Мы почти у гелиопаузы[11]. Солнце здесь – как яркая звезда на ночном небе. Это
удивительно. Мы так далеко.

Знаете, ощущения здесь, конечно, очень странные. Это безумно интересно. Это
завораживает. Но вместе с тем – страшно, да, очень страшно. Мы были готовы к тому,
что будет страшно, но сами знаете: готовность к страху и сам страх – это разные
вещи. Нам очень помогает «Аврора».

И командир. Володька – настоящий герой. Я уверен, что ему тоже страшно, но он не


показывает это вообще никак. И совершенно правильно делает. Паники сейчас нельзя.
Тем более что полёт продолжается согласно всем расчётам.

Через пару месяцев мы ляжем в стазисные установки. Если всё пройдёт как надо, для
нас пролетят доли секунды и мы очнёмся через восемьдесят семь лет уже в системе
Проксимы Центавра. А если что-то пойдёт не так…

Не хочу об этом думать. Страшно, да. Очень. Я не знаю, что нас ждёт.

Здесь удивительно. Мы все чувствуем себя… конечно, очень странно, да. Но к этому
привыкаешь. Живёшь себе и живёшь. День за днём, месяц за месяцем. Психика
перестраивается очень сильно. Но человек остаётся человеком даже здесь, на границе
Солнечной системы.

Верьте в нас, пожалуйста. Мы совершаем самое грандиозное путешествие в истории


человечества. Нам важно, чтобы вы, там, на Земле, верили в нас.

Бывайте.

КОНЕЦ ВИДЕОСООБЩЕНИЯ.

* * *

Научно-исследовательский корабль «Рассвет»

11 декабря 2154 года по МСК

7:35 по МСК
– Что, нервничаете?

Лазарев соединил застёжки на ремнях и затянул их покрепче. Теперь он мог только


шевелить руками и вращать головой в стороны: по бокам его удерживали, кроме ремней,
плотные подушки, перемотанные белой лентой.

– Ага, – кивнул Крамаренко, он сидел справа от Лазарева.

Нойгард сидел слева, а Гинзберг был крайним справа. Оба кивнули.

Часы показывали 7:35. Через четыре минуты нужно начинать отстыковку.

– Это нормально, – сказал Лазарев. – Я тоже немного нервничаю. Я помню, как мы


высаживались на Титан, перегрузки были очень мощные. А тут атмосфера плотнее. Будет
сильно трясти.

– Понятное дело, – сказал Нойгард. – Как бы нас тут не расплющило.

– Не расплющит, – ответил Лазарев. – Смотрите, как красиво.

В переднем иллюминаторе снова показался рассвет: красные сполохи сверкнули на краю


горизонта и расплылись прожилками по ярко-жёлтым облакам, а внизу загорелся бликами
гладкий чёрный океан.

– Очень красивая планета, – сказал Крамаренко. – Никогда не видел ничего подобного.


А какое здесь полярное сияние!

– Конечно, сияние. Скоро сюда дойдёт вспышка, – мрачно сказал Гинзберг. – Будет ещё
и не такое.

– Посмотрим, – ответил Лазарев. – Не нервничаем, работаем.

– Работаем, – кивнул Нойгард.

Минуту они провели в полной тишине, глядя, как под ними проносятся жёлтые облака.

– Пора, – сказал Лазарев. – Закрываем скафандры.

Они опустили щитки на шлемах.

Лазарев взглянул на часы и через несколько секунд вдавил до упора кнопку


отстыковки.

Раздался приглушённый стук, и их еле ощутимо толкнуло вперёд.

На мониторе задней камеры появился стыковочный шлюз, который с каждой секундой


становился всё меньше.

– Вот и отделились, – сказал Лазарев. – Теперь сами по себе. «Аврора», как связь?

– Системы связи в порядке. Отстыковка прошла успешно. Приятного полёта, «Рассвет-


2».

Голос «Авроры» теперь доносился через систему связи, встроенную в скафандр, и


звучал не так, как раньше, – хрипловато, неглубоко, почти незнакомо.

Лазарев взглянул на экран навигации: действительно, всё в порядке, модуль вышел на


заданную орбиту и движется с нужной скоростью.

– Ничего не забыли на борту? – сказал он с улыбкой. – Вернёмся не скоро.

– Кажется, я забыл выключить утюг, – засмеялся Ной-гард.

Все четверо заулыбались. Пока что всё шло хорошо.

Лазареву захотелось ещё как-нибудь пошутить, но на ум ничего не шло. Да и лучше,


наверное, помолчать.

Стекло шлема запотевало сильнее, чем на тренировках, и ему пришлось перенастроить


систему кондиционирования. Лишь бы со скафандрами ничего не случилось во время
спуска, думал он. Впрочем, всё должно пройти хорошо.

На исходе второго витка вокруг планеты он приложил палец к кнопке спуска.

– Всё, ребята. Готовимся войти в атмосферу.

Остальные молча кивнули. Краем глаза Лазарев увидел, что Крамаренко нервно
барабанит пальцами в толстых перчатках по своему колену.

Лазарев надавил кнопку спуска. Модуль слегка тряхнуло, и они почувствовали, как их
тянет вниз – это напоминало спуск в быстром лифте.

– Двигательная установка даёт тормозной импульс для схода с орбиты. – Лазарев


проговорил заученную фразу. – Начинаем спуск, полёт нормальный.

Планета занимала теперь весь вид в обзорном мониторе. Жёлтые облака кружились
рассыпчатыми вихрями вдоль равнины из красноватого песка, клубились вокруг гор,
плавали разорванной ватой над гладью моря.

Через несколько минут облака стали ближе и крупнее, а в боковых иллюминаторах, где
раньше была чернота, становилось чуть светлее: в темноте сгущалась прозрачная
зеленоватая дымка.

Лазарев посмотрел на приборную панель. Высота – 150 километров.

Он почувствовал, как его тело становится тяжелее.

– Входим в плотные слои атмосферы, – сказал Лазарев. – Приготовились.

Он дотянулся до кнопки выключения обзорной камеры: всё равно она сейчас сгорит.
Изображение на мониторе погасло, теперь можно было смотреть только в боковые
иллюминаторы.

– Страшно, – сказал Гинзберг.

– Верю, – ответил Лазарев. – Но лучше сейчас не тратить силы на разговор, а то ещё


язык прикусишь…

Он хотел сказать что-то ещё, но его с силой вдавило в кресло, а потом перехватило
дух, будто кто-то ударил ногой в солнечное сплетение.

Он повернул голову и заглянул в иллюминатор. На его переднем краю заплясали ярко-


оранжевые искры. Чернота ушла: за бортом клубился зеленовато-голубой туман.

Высота – 130 километров.


– Уф-ф-ф, – чей-то голос, неразличимый в помехах, раздался в наушниках, то ли
Гинзберга, то ли Крамаренко, то ли его, Лазарева.

Лазарев попытался поднять руку к пульту настройки скафандра, чтобы сбавить


громкость от помех в наушниках, но рука слушалась с трудом, будто её закопали в
песок. В ушах трещало, шумело и свистело.

Индикатор на приборной панели показывал перегрузку в шесть единиц. Это ещё не


предел.

Передний край иллюминатора вспыхнул и заискрился ярко-жёлтым, как рассветное


солнце.

Высота – 100 километров.

– Как будто сейчас расплющит, – сквозь шуршание помех в наушниках раздался голос,
кажется, Гинзберга.

– Так и должно быть. – Лазарев понял, что ему трудно говорить. – Надо потерпеть,
сейчас будет ещё тяжелее.

Ему вдруг стало страшно. А вдруг и правда расплющит.

На высоте 70 километров иллюминатор засветился ослепляющим пламенем. Лазарев


почувствовал кисло-сладкий привкус крови на крепко стиснутых зубах.

Его тело трясло и тянуло вниз. Казалось, что его разрывает на части: ноги ощущались
тяжелее, чем руки, с трудом двигались пальцы.

– Господи, господи, – кажется, это звучал голос Крамаренко.

Лазареву захотелось застонать, но он стиснул зубы ещё сильнее, сглотнул слюну


вместе с кровью и неожиданно для себя с силой сжал кулаки.

В иллюминаторе бушевало пламя, и его отсветы плясали яркими бликами на приборной


панели, на стекле скафандра, на внутренней обшивке.

Когда приборная панель показала 15 километров, корабль резко дёрнуло вверх –


казалось, что вверх, – и от неожиданности Лазарев с силой ткнулся носом о стекло
скафандра.

– Твою мать, – сказал Крамаренко.

Показалось, будто корабль резко остановился.

Их больше не трясло.

В иллюминаторе уже не сверкало пламя. Отблески раскалённой обшивки ещё светились


белыми искрами по краям, но в обугленном стекле плескалось ровное зеленовато-
голубое небо.

– Автоматический отстрел крышки парашютного контейнера, – сказал Лазарев, когда


понял, что наконец может говорить. – Ввод тормозного парашюта.

Он выдохнул.

– Это было сильно, – сказал Нойгард.

– Все живы? – спросил Лазарев, пытаясь отдышаться.


– Более-менее, – ответил Крамаренко.

– Я думал, что сдохну, – сказал Гинзберг.

На высоте 7 километров Лазарев нажал кнопку основного парашюта.

– Отделение тормозного парашюта и ввод основного, – сказал он.

Их снова дёрнуло, но уже не так сильно. Тело больше не казалось ватным, сердце
колотилось в бешеном темпе, но самое страшное уже позади.

Во рту ощущался вкус крови.

В иллюминаторе показалась желтоватая дымка: они спускались сквозь облака.

– Теперь всё точно будет хорошо, – шепнул Лазарев. – Не сгорели.

Кажется, он сказал это скорее себе, чем остальным.

Приборная панель показывала температуру за бортом –70, температуру обшивки – 900,


высоту – 5 километров.

Лазарев дёрнул рычажок устройства, отстреливающего лобовую теплозащиту. Раздался


приглушённый лязг.

Облака остались наверху, а в иллюминаторе показалась кромка ржаво-оранжевой


пустыни, сливающаяся на горизонте с небом.

Лазарев взглянул на экран навигации и нахмурился – их отнесло на триста километров


правее цели. Придётся исправлять. Он включил маневровый двигатель и сразу
почувствовал резкий толчок в бок.

– Судя по всему, попадём не совсем туда, куда надо, но постараюсь вырулить, –


сказал он.

Маневрированию мешал сильный ветер, но дистанцию удалось сократить до сотни


километров, а потом – ещё до двадцати.

Приборная панель показывала два километра до поверхности. Лазарев повернул голову к


иллюминатору и увидел чёрный залив, врезающийся блестящей кромкой в песчаную
равнину, и огромные круглые скалы у берега, и небольшой островок чуть подальше.

Надо сосредоточиться и посадить модуль.

До поверхности – пятьсот метров.

Триста.

Сто.

В иллюминаторе всё быстрее и быстрее пробегали песчаные дюны, холмы, валуны и


скалы.

– Поехали, – неожиданно сказал Лазарев. Опять же скорее самому себе.

Он вздохнул, сглотнул слюну, всё ещё с привкусом крови, и дёрнул рычаг,


перецепляющий основной парашют на симметричную подвеску. Затем снова включил
маневровые двигатели, чтобы посадить корабль соплом вниз.
Их толкнуло и перевернуло на спину.

Лазарев, не убирая руки с пульта, сразу включил тормозные двигатели.

Модуль снова затрясло, снаружи протяжно зашумело, у Лазарева снова перехватило


дыхание. Ещё немного, ещё совсем немного.

Он почувствовал глухой удар снизу.

Корабль больше не трясло.

Шум за бортом утих.

Через клубы поднявшейся за иллюминатором песчаной пыли было трудно что-то


разглядеть.

– Сели, – сказал Лазарев.

Он сам не мог в это поверить. Остальные молчали.

– Сели, – повторил он.

– Охренеть, – сказал Крамаренко.

Лазарев с силой выдохнул и прикрыл глаза.

– Поздравляю, друзья, – сказал он. – Мы совершили первую в истории посадку на


небесное тело в другой звёздной системе. Мы молодцы.

– Угу, – сказал Нойгард.

Остальные молчали.

– «Аврора», это «Рассвет-2», нас слышно?

«Аврора» ответила не сразу, через пару секунд, и эта пара секунд заставила Лазарева
понервничать.

– Вас слышно, командир. На борту «Рассвета-1» всё в порядке. Корабль движется по


заданной орбите.

Лазарев приложил губы к трубке в скафандре и понял, что они сильно болят: видимо,
прикусил во время спуска. Сделал несколько глотков воды, расстегнул ремни.

Когда песчаная пыль немного осела, Лазарев увидел, что за иллюминатором раскинулась
рыжая пустыня, переходящая на горизонте в кромку горной гряды – густое песчаное
полотно, изгибающееся волнами, темнеющие вдалеке горы, край зеленоватого неба с
рваными облаками. Песок вздымался порывами ветра и снова оседал, кружился в пыльных
завихрениях и рассыпался; небо периодически меняло цвет и становилось из ярко-
зелёного густым и тёмно-бирюзовым.

Приборная панель показывала, что аппарат сел на шесть километров к юго-западу от


запланированной точки, где упал грузовой модуль. Придётся пройтись.

В полной тишине они приступили к проверке систем жизнеобеспечения на скафандрах и


начали готовиться к выходу.

Через полчаса они подготовились.


– Пора посмотреть, что там снаружи, – сказал он остальным, опуская стекло
скафандра.

Остальные молчали. Лазареву даже на секунду показалось, будто с ними что-то не то,
но потом Нойгард повернулся в его сторону и улыбнулся в ответ.

– Ты первый, командир. Так сказано в инструкции, – сказал он.

– С инструкциями не спорим, – ответил Лазарев, неуклюже встал, перешагнув через


кресло, и с силой повернул вентиль на входном шлюзе.

Закрыв за собой люк, он понял, что шлюз слишком тесен для этого скафандра, и это
показалось ему странным – ведь на учениях это удавалось намного легче. Но теперь
оказалось, что в шлюзе трудно даже развернуться. Об этом он сразу сообщил по
радиосвязи остальной команде – пусть не повторяют ошибок и пробираются боком.
Может, скафандр раздуло, подумал он – впрочем, нет, приборы показывают, что
давление в норме.

Идти оказалось трудно и необычно – даже эти полтора метра до конца шлюза.

Наконец он подошёл к входному люку и повернул вентиль.

Люк лязгнул, дёрнулся и медленно отошёл в сторону.

Луч света брызнул в глаза, и от неожиданности Лазарев крепко зажмурился и


сморщился. Внешние динамики уловили звуки снаружи – над рыжей пустыней протяжно
шумел ветер.

Лазарев увидел, что на перчатки скафандра уже занесло несколько песчинок.

Пора выходить.

Он включил видеокамеру в шлеме, спустил лестницу – до поверхности осталось около


полутора метров – и высунул голову из люка.

Вот она какая, эта планета, подумал он. Теперь это не точка в иллюминаторе, не
круглый диск прямо по курсу, а настоящая планета, здесь и сейчас – полтора метра
вниз, и она будет прямо под подошвой.

Горная гряда вырастала дальше, чем это казалось из иллюминатора: это были чёрные
громадины с еле заметными россыпями снежных шапок на верхушках. А вокруг
раскинулась красно-жёлтая пустыня, взрытая горбами набухших барханов, усыпанная
змеящимся песком цвета меди, по которому, наверное, будет трудно ходить, и всё это
поднимается порывами ветра, рассыпается и снова оседает внизу.

Небо снова становилось тёмно-бирюзовым на востоке, уходя в холмистый кривой


горизонт, а на севере оно оставалось нежно-зеленоватым, с переходом в лимонную
желтизну. И облака, да, теперь он видел их не сверху, а снизу – ярко-жёлтые облака
спешили над ним в сторону горной гряды, быстро меняя форму, разрываясь на части и
снова соединяясь в причудливых формах.

И он наконец увидел звезду.

Красноватый диск почти такого же цвета, как медный песок, только в нём больше
красного; он выглядел чуть меньше солнца и не так сильно бил в глаза.

Лазарев улыбнулся.
– Снаружи всё в порядке, – сказал он по радиосвязи. – Сильный ветер, очень много
песка, возможно, будет трудно идти. Начинаю спускаться по лестнице. Вы же видите
это на мониторе? Я всё снимаю.

– Видим, командир. Очень красиво, – сказал Крамаренко. – Не терпится к вам


присоединиться.

– Скоро присоединитесь. Я спускаюсь.

Он поставил ногу на лестницу: в скафандре это далось с трудом. На секунду в голову


пробралась шальная мысль: как было бы здорово оказаться здесь без скафандра, просто
так, в летней рубашке, чтобы видеть всё это не через толстое стекло.

Осторожный шаг вниз, ещё один шаг, и ещё, и ещё.

Он свесил ногу с последней ступеньки и потрогал песок ботинком правой ноги. Рыхлый.
Чуть-чуть надавил – ступня ушла в песок на пару сантиметров, а дальше грунт стал
уже плотнее.

Свесился чуть ниже, перенёс вес на правую ногу, опёрся на грунт, встал обеими
ногами и отпустил лестницу. Сделал первый шаг вперёд. Тут же поднял ногу и увидел
большой след на песке от собственной ноги.

– Вы видите это? – сказал он по радиосвязи. – Видите? Это первый шаг человека на


планете за пределами Солнечной системы.

– Видим, командир. Видим, – раздался в наушниках бодрый голос Нойгарда.

Он вдруг понял, что от волнения ему трудно дышать и голос становится сбивчивым. Он
сглотнул слюну, глубоко вдохнул и сделал ещё два шага.

Волосы сползли на лоб и намокли от пота.

– Нойгард, передай эту запись на Землю прямо сейчас. От момента открытия шлюза до
этих двух шагов. Прямо сейчас. Пусть она окажется у них как можно раньше. Стой,
подожди… Надо сказать. Совсем забыл.

Он снова сглотнул слюну и оглянулся назад, чтобы в камеру на его шлеме попал
посадочный модуль с открытым люком.

– Земля! Говорит командир космического корабля «Рассвет» Владимир Лазарев. 11


декабря 2154 года, 10 часов и 12 минут по московскому времени. Наш экипаж успешно
выполнил задачу по полёту к планете Проксима Центавра b. Мы высадились на её
поверхность. Впервые в истории нога человека ступила на поверхность планеты,
находящейся за пределами Солнечной системы. Впервые в истории человек совершил
межзвёздный перелёт.

Он замолчал, чтобы отдышаться и перевести дух, огляделся по сторонам, чтобы на


запись попало всё, что он видит вокруг.

– Это первые кадры с поверхности планеты. Мы будем изучать её на протяжении


нескольких месяцев, чтобы найти органическую жизнь или её следы. Мы не знаем, что
найдём здесь, но постараемся узнать об этом месте всё, что сможем. И постараемся
вернуться домой. Всё, Нойгард, отправляй.

– Хорошо, командир. Я сейчас отправлю запись на «Аврору», а оттуда она уйдёт на


Землю. Если получится… Кажется, магнитная буря даёт о себе знать.

В наушниках послышался треск, а голос Нойгарда стал хрипловатым.


Лазарев увидел голубоватый отблеск на стекле скафандра и обернулся.

У самого края горизонта, где облака сбились в кучу и окрасились из лимонно-жёлтого


в грязно-оранжевый, заблестело небо.

Оно сверкало голубым, переходящим сразу в красный, а потом в ярко-зелёный и снова в


красный, а потом в ослепительно-синий, с фиолетовым переливом. Это была огромная
сияющая стена на краю неба.

– Нойгард, – сказал Лазарев. – Отправим видео потом, когда пройдёт магнитная буря.
Не будем нагружать систему. Выходите по одному из модуля.

– Слушаюсь, – коротко ответил Нойгард.

Надо связаться с «Авророй», подумал Лазарев, лишь бы на борту ничего не стряслось.

– «Аврора», говорит «Рассвет-2». Как слышно?

Прошла секунда молчания. Ещё одна. И ещё.

– Слышу вас хорошо, командир, – ответила наконец «Аврора». – Магнитная буря


достигла планеты и её окрестностей, но на бортовые системы это пока никак не
повлияло.

– Хорошо, – сказал Лазарев, с облегчением выдохнув. – Держи в курсе, если что-то


пойдёт не так.

– Принято.

Сияющая стена на краю неба переливалась красным, зелёным, синим и фиолетовым,


иногда сверкая отблесками ослепительно-белого.

Из люка уже спускалась по лестнице чья-то фигура в скафандре: Лазарев не мог


понять, кто это именно, потому что надпись на рукаве оказалась расплывчатой и
нечёткой. Он подошёл чуть ближе, всмотрелся и понял, что это Гинзберг.

Гинзберг сошёл с лестницы, сделал неуверенный шаг по поверхности, притоптал песок,


огляделся.

– Чёрт, как же красиво, – сказал он, осматриваясь по сторонам.

Облака над ними стали темнее и тяжелее, они закрыли звезду, и от этого вокруг стало
темнее, как в пасмурную погоду, а сияние стало ещё ярче.

– Быстро же здесь погода меняется, – сказал Гинзберг.

Ветер становился сильнее: он заносил песком стекло скафандра, и его приходилось


постоянно протирать перчаткой.

Следующим спустился Крамаренко. Он подошёл к Лазареву и Гинзбергу, рассматривая


сияние, и присвистнул в удивлении.

– Это очень красиво, – сказал он. – И очень странно. И ветер здесь сильный.

Стоп.

Почему Крамаренко говорит голосом Гинзберга?


Или показалось?

Лазарев недоумённо посмотрел на Крамаренко, потом снова на Гинзберга. Оба стояли


рядом и смотрели вместе с ним на сияние.

Наверное, показалось.

Нойгард вылез из люка следующим. Лазарев подумал, что ему нужно помочь спуститься –
сильный ветер может сбить его с лестницы. Снова протерев стекло скафандра от рыжей
пыли, он направился к модулю. Идти стало труднее: ветер наносил под ноги слишком
много песка.

– Команди-и-и-ир, – сказал вдруг Нойгард протяжным, скрипучим голосом и застыл на


месте.

Его правая нога стояла на нижней ступеньке, левая свисала над песком, а правая рука
застыла в воздухе между двумя перекладинами. Сам он не двигался, будто окаменев.

– Нойгард! – крикнул Лазарев.

Тот не отвечал.

Лазарев ускорил шаг, дошёл до лестницы.

Нойгард не менял положения. Его даже не качало ветром.

– Нойгард, ответь!

Тот молчал.

Вдруг в наушниках послышался голос Крамаренко, и теперь он зазвучал механическим,


звонким, разбивающимся на отдельные слоги и буквы.

– Ко-ман-ди-и-и-ир, – прозвучало в наушниках.

Ещё один порыв ветра засыпал стекло скафандра пылью. Лазарев протёр шлем перчаткой,
обернулся и увидел Крамаренко, стоящего на месте. Он качал головой вправо и влево.
Чёткими, механическими движениями, как маятник.

Гинзберга рядом не было.

– Что случилось? Где Гинзберг? – закричал Лазарев.

Сияющая стена на горизонте вспыхнула ослепительно-белым и снова засверкала ярко-


красным.

Крамаренко по-прежнему качал головой. Его голос в наушниках уже не был похож на
человеческий.

– А. А. А. А. А. А. А, – говорил он.

Затем его голос сменился на голос Гинзберга – одновременно певучий, металлический,


с протяжным железным скрипом:

– Конь степной. Бежит устало. Пена каплет. С конских губ. Гость ночной. Тебя не
стало. Вдруг исчез ты. На бегу.

– Гинзберг, это ты? – крикнул Лазарев. – Где ты? Что происходит?


В наушниках завыл ветер.

– Вечер был. Не помню твёрдо. Было всё черно и гордо. Я забыл существованье. Слов,
зверей, воды и звёзд, – продолжал голос Гинзберга, и с каждым словом в нём
становилось всё больше металлического и всё меньше человеческого. – Вечер был на
расстояньи. От меня на много вёрст.

И пока он говорил это, фигура Крамаренко пошатнулась вправо, накренилась и рухнула


в песок, продолжая механически качать головой.

Лазарев оглянулся назад, к посадочному модулю.

Нойгарда больше не было на лестнице.

Он снова повернулся в сторону Крамаренко.

Его больше не было на песке.

Все исчезли.

В наушниках протяжно завывал ветер.

На горизонте сияла разноцветная стена.

– Да где вы все? – закричал Лазарев.

Вместо ответа в наушниках шумел ветер. В стекло скафандра снова ударила волна пыли,
и ему опять пришлось протереть шлем перчаткой.

Да что же происходит, чёрт бы всё это побрал, что случилось, где все, какого хрена
всё это происходит.

– Аврора! Аврора, ты слышишь меня? Аврора, приём! – закричал Лазарев в микрофон.

Прошла секунда молчания, ещё одна, и ещё одна.

И ещё одна.

И ещё одна.

И ещё.

«Аврора» не отвечала.

Лазарев стоял возле посадочного модуля, тяжело дыша и протирая щиток шлема от пыли,
и не понимал, что происходит.

Рядом не было никого.

«Аврора» молчала.

Сияющая стена на горизонте переливалась красным и синим.

II
Крымская АССР, город Белый Маяк

17 сентября 1938 года

2:00

Это Крамер. Это точно Крамер. Иначе и быть не может. Этот мерзкий тип с
интеллигентной ухмылочкой, сразу видно, что не наш человек, сразу видно, что из
этих… Такому нельзя верить.

Об этом думал Введенский, быстрым шагом поднимаясь по горной дороге, тяжело дыша и
расстёгивая на ходу пуговицы гимнастёрки.

Темнота здесь густая и по-настоящему чёрная – в Ленинграде не бывало таких ночей,


чтобы совсем чёрные, чтобы настолько непроглядные. Фонарик в руке дрожал,
выхватывая из темноты желтеющие пятна, колотилось сердце, с каждым шагом
становилось всё труднее дышать.

Введенский остановился, чтобы передохнуть, на всякий случай осветил фонариком кусты


вокруг.

Застану врасплох, думал он, наверняка они не в курсе, наверняка они сейчас сидят в
уютном домике и думают, как здорово всё сотворили.

Стоп, стоп.

Введенский посмотрел вверх. В чёрном небе сияли хрустальные звёзды, чистые и


холодные, как будто на бархатном покрывале рассыпали мелкие бриллианты.

Введенский понял, что совершенно ничего не соображает.

Может, всё это и не так вовсе. Может, Черкесов-Шабаров уже давно не в городе.

«Что за глупости ты делаешь», – сказал он самому себе.

Но другого объяснения клоунаде с пластинками у него не было. Очевидно, что Крамер


врёт. Очевидно, что они давно знакомы и разыграли этот спектакль, чтобы отвести
подозрения от Крамера.

Он пошёл дальше – идти с каждым шагом всё тяжелее, но среди чёрных силуэтов
деревьев уже мелькали городские огоньки. Дом Крамера – рядом, на улице,
параллельной той, где жил профессор. Это совсем рядом – ещё минут двадцать.

Вдалеке залаяли собаки.

Он снова вспомнил, что так до сих пор и не искупался здесь. Когда он вообще
последний раз купался? Кажется, летом прошлого года. В Финском заливе. Тогда он не
спал трое суток и решил окунуться, чтобы взбодриться. Ничего, завтра днём надо
обязательно искупаться здесь. Он же впервые на Чёрном море. Он ни разу в нём не
плавал. Он впервые видит это море, и эти горы, и это небо чернее ленинградского и
впервые дышит этим необычным воздухом, в котором морская прохлада смешалась с
запахом можжевельника.

Здесь как будто другая планета. Всё другое: и воздух, и небо, и люди, и особенно
море.

Выйдя на улицу, где жил Крамер, Введенский выключил фонарик и вынул из кобуры ТТ.

Дом Крамера, обнесённый невысоким деревянным забором, оказался большим,


двухэтажным, дореволюционной постройки, с двумя заострёнными угловыми башенками-
верандами и просторными лоджиями по периметру. На террасе светилась догорающая
керосиновая лампа. В окнах на первом этаже желтел свет.

Введенский подошёл к забору, огляделся, посмотрел в щель меж досок. В окнах никого.
На ступеньках террасы дремал большой рыжий кот, похожий на того, который заходил в
комнату мёртвого профессора, когда они осматривали тело. Может, это тот самый кот.

Введенский подумал, что Крамера нельзя недооценивать и он наверняка тоже не спит и


следит за тем, что происходит вокруг. Если он, конечно, вообще сейчас в этом доме.

Он осторожно прошел вдоль забора, пригибаясь и посматривая в сторону дома. Нащупал


ногой удобный камень, на который можно привстать, чтобы аккуратно перелезть.
Поставил на него ногу, опёрся о забор – осторожно, чтобы не выронить пистолет, – и
перелез, сразу же пригнувшись и отойдя в тень.

Вдалеке снова залаяли собаки. Наверное, где-то на соседней улице.

В окнах по-прежнему никого не было видно. Конечно, подумал Введенский, Крамер не


дурак, чтобы выглядывать в окна.

Осторожно и медленно, стараясь не шуметь, он подошёл к дому, прижался к стене –


теперь его точно не видно из окон. Рукоять пистолета стала мокрой от пота. Нервы.

Он начал красться по стене в сторону террасы, поглядывая то вперёд, то назад, то в


сторону кустов – мало ли что.

Надо осмотреть по периметру весь дом, найти открытое окно или попытаться залезть
через террасу.

– Стоять, – раздался сзади тихий голос.

Введенский резко обернулся, вскинул пистолет. Перед ним стояла тёмная фигура с
длинным предметом в руке.

– Не двигайтесь. У меня винтовка, вы на прицеле, – снова услышал он.

Введенский замер на месте, не опуская пистолет и держа фигуру на мушке. Фигура


осторожными шагами стала приближаться к нему.

Когда человек подошёл к освещённому окну, Введенский понял, что это Крамер – в
синем шёлковом халате, босоногий, с винтовкой Мосина, направленной дулом прямо в
лицо Введенскому.

– Стоять, – сказал Введенский. – У меня пистолет.

Крамер остановился, не опуская винтовку.

– Давайте не будем выяснять, кто из нас выстрелит первым, – сказал он. – Ничем
хорошим это не кончится.

– Опустите винтовку, – ответил Введенский.

– И давайте не будем играть в мексиканскую дуэль. Опустим оружие на счёт три.


Хорошо?

Введенский кивнул.

– Раз, два… три.

Введенский медленно и недоверчиво направил ствол к земле, наблюдая, как Крамер


делает то же самое.

– Вот и хорошо, – сказал Крамер. – Разрядили обстановку. Хотите чаю?

– Чаю?

– А почему бы и нет? Я ждал менее приятных гостей. Рад, что ошибался.

Введенский увидел его лицо – уставшее, с мешками под красноватыми глазами, но с


ровным римским носом и гордо поджатыми губами.

– И кого вы ждали?

– Думаю, вы догадываетесь. Вы зачем сюда пришли?

– Думаю, вы тоже догадываетесь.

– А вы не такой хам, как я думал, – хмыкнул Крамер. – Узнаю ленинградскую школу.


Пойдёмте в дом.

Гостиная Крамера выглядела так, будто Октябрьская революция обошла это место
стороной. Стены украшены туркестанскими коврами и гобеленами со сценами охоты,
напротив входа стоял массивный книжный шкаф, а в центре – два плетёных кресла и
круглый стол из красного дерева, на котором расставлен китайский чайный сервиз на
две персоны. Будто он и в самом деле ждал кого-то на чай.

– У вас тут, э-э-э… богато, – заметил Введенский.

– А, это барахло? Ерунда. В Италии было лучше, – ответил Крамер, усаживаясь в


кресло и укладывая винтовку на колени. – Садитесь, садитесь. Вам бы, конечно,
постирать форму и принять ванну…

– Спасибо. Утром приму, – ответил Введенский, сделав вид, что не заметил шпильку в
свой адрес. – У вас же гости, верно?

– Слава богу, никаких гостей, кроме вас. И фуражку снимите, – добавил Крамер.

Введенский послушно стянул с головы фуражку и уселся в кресло напротив Крамера,


поглядывая то на него, то на заварочный чайник с красно-белой китайской росписью.

– Вы наливайте, не бойтесь, – сказал Крамер. – Я знаю, вы пришли сюда, потому что


подумали, что ваш убийца – я. Конечно, я понимаю. Какой-то непонятный интеллигент с
барскими замашками, с коллекцией черепов… Кстати, про коллекцию черепов – враньё.
Вернее, не совсем правда. Она была у меня в Италии, я передал её в музей.

– Нет. У нас есть ваши отпечатки пальцев, и они не совпадают с отпечатками убийцы,
– сказал Введенский. – Я подозреваю вас в том, что вы укрываете его.

– Вот как. – Крамер приподнял бровь. – А вы уже узнали, кто это?

– Вам знаком некий Черкесов?


Крамер усмехнулся уголком рта и присвистнул.

– Ого.

Он сунул руки в карманы халата и задумчиво хмыкнул.

– Узнали, значит. М-да… Вы хотели сказать, Шабаров? – продолжил он.

Введенский коротко кивнул.

– Знаком, знаком. Но мы знакомы не настолько тесно, как вы думаете. Скажем так,


правду о его происхождении я знаю. Да, виделись. Да, знакомы. Да, знал и не донёс.
Интересный человек. Жаль только, что ему приходится косить под дурачка.

– Под дурачка? Мы нашли у него в квартире ваши пластинки.

Крамер удивлённо поднял правую бровь.

– Вот как? Я не знаю, что думать… Он казался мне умным, спокойным и адекватным
человеком. На людях он корчил из себя глупого малообразованного сторожа с
причудами. А мы обсуждали Канта, Достоевского, разговаривали об истории…

– Откуда вы его знаете?

– В начале июня я был в местной больнице, ждал приёма, разговорился со сторожем.


Сразу понял, что он не простой человек. Вы умный, вы тоже сразу раскусили бы. А
потом, через несколько дней я просто проходил мимо, он подозвал меня к себе и сразу
всё вывалил. Где служил, почему не бежал. Сказал, что боится, будто его раскроют. А
потом примерно раз в месяц приходил ко мне ужинать. Он мало рассказывал о своём
прошлом, да я и не спрашивал. Беседовали об отвлечённом. Как я и сказал – о Канте и
Достоевском, да. Не знаю, почему он открылся мне… Он почему-то решил, что мне можно
доверять. Хотя он прав, мне можно доверять. Вы всё равно уже всё узнали… Что с ним?

– Скорее всего, он причастен к убийству. Мы ищем его.

– Вот как… – Крамер снова присвистнул. – Он странный парень, да. Странный. Кстати,
напомните, как вас по имени-отчеству?

– Николай Степанович, – ответил Введенский.

Крамер улыбнулся краем губ.

– Я знал одного Николая Степановича. У нас когда-то пересекались интересы. Ну да


ладно… Знаете, если хотите, можете меня даже арестовать, мне так будет спокойнее.

– И что беспокоит вас?

– Мне кажется, что вы ищете убийцу не там. И не того. И пока вы занимаетесь


ерундой, у меня есть все основания полагать, что убийца хочет и мне засадить в
грудь стальную звезду.

Ага, подумал Введенский, значит так.

– Э-э-э, – протянул он. – А вы уже в курсе всех подробностей этого дела?

Крамер довольно хмыкнул.

– Мы с товарищем Охримчуком знакомы. Разумеется, я в курсе. Более того, я знаю об


этом кое-что важное. Правда, боюсь, если расскажу это, ваши подозрения относительно
меня станут ещё сильнее. А про Черкесова я вам больше ничего не могу сказать.
Последний раз мы общались месяц назад.

– Мне кажется, вам лучше рассказать всё, что знаете.

– Само собой, – Крамер потянулся к чайнику, налил себе в чашку. – Пейте, пейте. Он
тёплый, я заварил его полчаса назад. Это хороший чай, остатки того, что я привёз из
Италии. Не чета местным опилкам.

– Опилкам? – переспросил Введенский, протягивая руку к чайнику.

– То, что продаётся в Советской России как «краснодарский чай», – это опилки. Про
вино я вообще молчу. Вы когда-нибудь пробовали кьянти?

– Что?

– Кьянти. Я очень скучаю по нему. Крымское вино, конечно, бывает неплохим, но…

– Что вы забыли в Советском Союзе, раз так не любите его?

Крамер нервно засмеялся, и в уголках его глаз собрались морщины. Он отхлебнул чая,
поставил чашку на блюдце и посмотрел на Введенского хитрым взглядом.

– Я не говорил, что я не люблю Советский Союз. Я люблю Россию, это моя родина. А
вот советскую власть я, честно говоря, как-то не очень. Да, это правда, мне не
страшно об этом говорить. Даже вам, человеку в синей фуражке. Вы, конечно, иногда
ведёте себя как типичный советский хам, но в вас что-то есть. Наверное, врождённая
интеллигентность.

– А может быть, мне вас прямо сейчас арестовать? – разозлился Введенский.

– Я уже говорил, что я не против. – Крамер снова улыбнулся и сделал ещё глоток чая.
– Но давайте поговорим о нашем с вами деле. А потом можете арестовать, как хотите.

– Вываливайте.

Введенский сделал один небольшой глоток чая и откинулся на спинку кресла, скрестив
руки на груди.

– Дело в том, что ваш убийца, кем бы он ни был, судя по всему, большой поклонник
моих научных изысканий.

Введенский вопросительно приподнял бровь.

– Да, – продолжил Крамер. – Я не думаю, что это Черкесов. Он не тот человек,


который может просто так взять и убить. Но чем чёрт не шутит, конечно. Так вот, ваш
убийца – очень умный товарищ. Начитанный. Интересующийся. Титан мысли, сумрачный
гений! Преувеличиваю, конечно… Но по крайней мере он читает «Науку и жизнь». Я
вижу, вы хотите курить. Закуривайте, я принесу пепельницу.

Введенский кивнул и потянулся за пачкой в карман гимнастёрки. Крамер отложил


винтовку, поднялся с кресла, подошёл к шкафу и поставил на стол тяжёлую хрустальную
пепельницу.

– Так вот, – продолжил он, снова усаживаясь в кресло. – В мае этого года в «Науке и
жизни» вышла моя статья об африканских племенах. Я путешествовал по Африке в
двадцать седьмом. Много путешествовал. На самом деле я немного схалтурил и просто
перевёл свою старую статью для итальянского журнала, всё равно никто не проверял…
Но суть не в этом.
Введенский чиркнул спичкой и закурил. Ему стало спокойнее.

– С чего бы начать… – продолжил Крамер. – Я прожил полтора месяца среди народа


масаи – они живут на самом юге Кении. Это очень интересные товарищи. Чтобы стать
мужчиной, их мальчики обязаны убить льва, а потом они делают обрезание.

– Льву? – спросил Введенский.

– Что?

– Что?

– Господи. Нет, конечно. Мальчикам. А ещё их хижины построены из высушенного


навоза. Но это ерунда. Когда я общался с ними, они часто упоминали малочисленное
племя под названием мгаи-мвенге. Судя по всему, уже на тот момент от этого племени
оставалось, может быть, сто или двести человек… Масаи отзывались о мгаи-мвенге как
о совершенно сумасшедших людях. Представляете себе? Дикари, строящие себе жилище из
навоза, называют других дикарей ещё более сумасшедшими, чем они! Меня это очень
заинтересовало, я решил узнать об этом племени как можно больше.

Крамер сделал ещё один глоток чая и устало протёр глаза.

– Мгаи-мвенге жили на восточном берегу озера Виктория. Туда я добраться не смог. Но


мне рассказали об этом племени много интересного. Ну, сами знаете – культурный
обмен. А особенно мне понравилась легенда про сердце бога.

– Сердце бога?

Крамер кивнул.

– Мгаи-мвенге верят, что много тысяч лет назад они жили на берегу моря. Возможно,
это и правда так – не исключено, что они мигрировали в глубь континента. Это сейчас
не установить. И у них есть легенда о сердце бога.

Начинало светать. Введенский посмотрел в сторону окна, где сверкало море и на


горизонте уже появлялись ярко-красные отблески будущего рассвета. Крамер продолжал
рассказывать:

– Когда мгаи-мвенге жили у моря – это было много тысяч лет назад – три старика
сидели на берегу и ждали рассвет. И вдруг с неба в море упал огонь. Старики
перепугались и подумали, что это второе солнце родилось в небе и тут же упало в
воду. Поднялись сильные волны, подул ветер, старики побежали с берега прочь.
Следующим утром они вернулись и увидели, что волны выбросили на берег железную
звезду с пятью концами.

– Так. – Введенский только сейчас понял, что забыл стряхнуть пепел.

– Они решили, что это сердце бога. Они отнесли звезду в свою деревню, собрали всех
жителей и закопали её, насыпав над ней большой холм, который потом стал называться
«Холм сердца бога». А потом они стали делать из металла такие же звёзды – тоже
пятиконечные – и начали хоронить своих мертвецов, вскрыв им грудную клетку и вложив
звезду вместо сердца. Они считали, что после этого мёртвые, уподобившись богам,
вознесутся на небо. Туда, откуда упала звезда.

– То есть… – Введенский стряхнул пепел и затянулся сигаретой, дым оказался горьким


и едким. – То есть наш убийца читал эту вашу статью и решил…

– Я не вижу другого объяснения. Именно так я и написал в статье. Мгаи-мвенге


хоронили своих мертвецов, раскрыв им грудь ножом и вложив вместо сердца железную
звезду – сердце бога. Я нигде не видел и не слышал ничего подобного. Даже сам
символ пятиконечной звезды встречается в Африке очень и очень редко, что уж
говорить о подобных обрядах. Всё это может быть неправда, опять же, я повторю – эту
историю мне рассказали масаи, которые сами очень боялись мгаи-мвенге и считали их
безумцами. Но я написал то, о чём услышал. Ну что же? Арестуете меня?

Введенский затушил папиросу.

– Черкесов мог знать эту историю? Мы нашли в его квартире пятиконечную звезду,
нарисованную на потолке.

Крамер снова вздохнул.

– Я уже говорил вам – я не знаю, что думать…

– Я должен всё-таки обыскать ваш дом.

Крамер кивнул:

– Делайте, что считаете нужным. И, пожалуйста, верните мне мои пластинки.

– Если всё будет в порядке, вернём.

Когда Введенский закончил обыск дома, солнце уже взошло над морем. Черкесова нигде
не было. Введенский облазил чердак, подвал, все комнаты, обшарил все шкафы,
заглянул под все кровати.

Спустившись в гостиную, он увидел, что Крамер всё так же сидит в своём кресле и
пьёт чай.

– Ваш чай, наверное, уже остыл, – заметил Введенский.

– Я люблю холодный чай.

– Спасибо, что рассказали про звезду. Я бы хотел, чтобы вы пришли сегодня в


отделение и рассказали нам всё, что знаете о Черкесове и о вашем общении с ним.
Обещаю, что на вашей жизни это никак не скажется.

Когда он шёл домой, город постепенно начинал просыпаться. Лаяли собаки, на улицу
выбегали дети, а с моря пахло свежестью и прохладой.

Надо искупаться, подумал он. Но не сейчас. Сейчас надо дойти до санатория и наконец
выспаться.

«Я занимаюсь какой-то ерундой, – подумал он. – Видимо, от недосыпа. Зачем я вообще


пошёл к Крамеру, ведь у меня не было никаких доказательств, что он может укрывать
Черкесова… Но, с другой стороны, почему я должен верить ему на слово? Черкесов мог
десять раз сбежать, пока я с ним беседовал в гостиной. Нет, нет, ерунда. Это уже
какие-то навязчивые мысли. Я заменяю логику своими дурацкими прозрениями. Надо
отоспаться и включить голову».

Старший лейтенант дошёл до санатория, поздоровался со сторожем и стал подниматься


наверх.

Открыв дверь номера, он увидел, что на его кровати лежит тело человека.

Введенский вздрогнул, отпрянул назад, машинально выдернул из кобуры ТТ, огляделся


по сторонам, потом снова посмотрел на тело.
Человек был мёртв.

На кровати, залитой кровью, лежал высокий мужчина с густыми усами и бледным лицом,
в старых военных шароварах и сапогах. Грязно-белая рубаха его порвалась, грудь
превратилась в кровавое месиво.

Он медленно подошёл ближе, не опуская пистолет.

Из развороченной груди торчала стальная звезда с остатками багровой эмали.

Лицо его он узнал сразу. Это Черкесов.

Его мутные глаза бессмысленно глядели в потолок, лицо искажала застывшая гримаса
ужаса. В крепко стиснутых зубах торчала бумажка.

Введенский снова оглянулся по сторонам и потянул за бумажку. Она не поддавалась.


Тогда он осторожно прижал лицо мертвеца стволом пистолета и снова потянул. Бумажка
с трудом выскользнула.

На ней кривыми печатными буквами было выведено чёрным химическим карандашом:

ЭТО ТРЕТЬЯ ЗВЕЗДА. ЧЕТВЁРТАЯ БУДЕТ ТВОЕЙ.

III

Санкт-Петербург

Клиника Бехтерева, отделение интегративной фармакопсихотерапии психических


расстройств

30 декабря 2017 года

12:35

– Это просто бомбическая херня! Такая жесть! Я как узнал, три ночи спать не мог,
потому что боялся, что они ко мне залезут! Но вроде пока не залезли, но я постоянно
боюсь, а вдруг как-то умудрились… Просто жесть!

Перед Хромовым на диване сидел парень двадцати лет, с большими глазами, выдающимися
скулами и кривым ртом. На голове – чёрная вязаная шапочка, закрывающая уши.

– Они, короче, летают себе, летают, ну они маленькие, их толком не увидеть… Ну и


забираются прямо через уши. Забираются, а потом начинают плавать прямо в мозгах и
жрать их! Реально, плавают по мозгам и жрут. И становятся всё больше, больше…

– Подождите, – перебил Хромов. – Кто становится больше?

– Рыбы! – развёл руками парень.


– Рыбы. – Хромов повертел в пальцах ручку. – Хорошо.

– Вот, и эти сраные рыбы реально начинают жрать мозги, они плавают в них, отъедают
с каждым разом по кусочку, и мозг становится всё меньше, а рыба всё больше. Пока
рыба сама не станет твоим мозгом! Она прикрепляется к мозжечку и становится мозгом,
думает за тебя, решает за тебя… Ты становишься просто вообще совсем тупым, ничего
не соображаешь, потому что у тебя рыба вместо мозга. Я думаю – почему некоторые
люди такие тупые? Ну тут понятно всё. Страшно. Реально страшно.

– И поэтому вы всё время ходите в этой… шапочке? – спросил Хромов.

– Ну а что ещё делать! Раньше я вообще уши затыкал, но ничего не было слышно, а под
шапку они не заберутся.

– Но ведь рыбы плавают в воде, разве нет?

– Да хер там. Есть же летающие рыбы. Они очень маленькие, их почти не увидеть, и
летают они обычно по ночам. А потом, когда жрут уже мозг, становятся больше.

– И… много вы видели людей с рыбами вместо мозга?

– Да везде! В метро каждый раз смотрю на людей и вижу – вот у этого взгляд
абсолютно тупой, смотрит перед собой, ни хера не понимает…

– Давайте попробуем не выражаться, – мягко сказал Хромов.

– Да, о’кей, о’кей. Вот люди с реально тупыми глазами, ну что ещё с ними может
случиться? Рыбы!

– Это многое объясняет в поведении людей, не находите?

– Именно! – У парня загорелись глаза. – Вот вы понимаете!

– Мне одно интересно. А как вы вообще поняли, что эти, ну… рыбы способны на такое?

Парень замялся, забарабанил пальцами по коленям.

– Однажды я проснулся от того, что кто-то пытался залезть в моё ухо. Ну и сразу всё
понял. Сходил в душ, промыл ухо, с тех пор спал сначала с повязкой, потом забивал
уши ватой, но ничего не слышал… Потом решил вот шапку надеть.

Хромов вздохнул. Пора было заканчивать: через десять минут должен прийти
Поплавский.

– Я понял, что вас тревожит и как избавиться от этого. Всё будет хорошо. А теперь,
к сожалению, наше время истекло, и мы прощаемся до следующего раза. С наступающим
Новым годом.

– Спасибо, спасибо. – Парень протянул Хрому руку, тот пожал её.

Когда он остался один, ему захотелось громко выматериться.

С другой стороны, почему бы и нет. Почему бы и не рыбы. Вполне логично.

Он удивился, когда Поплавский вошёл в его кабинет. Он выглядел совсем иначе, чем в
прошлый раз. Уверенный шаг, живая мимика, добрая улыбка, и даже морщины на лбу как
будто сгладились – или это так кажется из-за освещения?

Даже усы лихо закручены вверх, точно у белого поручика из советского кино.
Странно, подумал он. Надо спросить у медсестры, точно ли он принимает таблетки. С
этим набором лекарств он сейчас должен был стать безвольным овощем с опухшими
глазами.

– Вы очень хорошо выглядите, – сказал Хромов, когда Поплавский уселся на диван.

– Спасибо, – ответил тот всё тем же громким басом. – Я стал лучше чувствовать себя
физически.

– Это очень хорошо.

На самом деле нет, подумал Хромов, это очень странно.

– Как спится? – спросил он. – Снится что-нибудь?

– Сплю как убитый, – улыбнулся Поплавский. – Наверное, что-то снится. Не помню.

– Хорошо, хорошо.

Хромов беспокоился. В пациенте слишком много жизни и бодрости. На этом этапе так
быть не должно.

– Что с вашими мыслеобразами? Как дела на Проксиме Центавра?

Поплавский поморщился, посмотрел в пол, потом на потолок, потом снова прямо на


Хромова.

– До сих пор молчит. Не знаю почему.

– Вы осознаёте, что эти… скажем так, рассказы были симптомом болезни?

– Да. – Поплавский коротко кивнул.

– Я должен предупредить вас, что, несмотря на успешное лечение, есть вероятность,


что состояние может снова ухудшиться. Поэтому мы пока не выпускаем вас. Мы должны
быть уверены, что вы в порядке.

– Я понимаю, конечно…

– Славно.

Ему нравилось разговаривать с Поплавским. Образованный, вежливый и удивительно


умный. Кажется, он даже умнее, чем пытается выглядеть. И именно это беспокоило
Хромова.

– Слушайте. – Хромов вдруг вспомнил идею, которая недавно приходила ему в голову. –
А вы не думали попробовать себя в писательстве?

– Писать книги? – ухмыльнулся Поплавский.

– Да. Вот эта ваша история… Она очень хорошо написана. Качественно, красивым
языком. Мне кажется, вы могли бы переработать это в хорошую большую литературу.
Если правильно к этому отнесётесь.

– А правильно – это как?

– Как к плоду вашей фантазии.


Поплавский пожал плечами.

– Может быть. Наверное, можно попробовать. Вам что, понравилось?

– Можно и так сказать.

– Значит, не зря старался.

Хромов вдруг понял, что Поплавский больше не напишет и не расскажет об этом ни


строчки. Даже если он врёт и продолжает слышать эти голоса в своей голове. Хромову
всё больше казалось, что так и есть. Он умнее. Даже если он слышит, он всё равно
больше не скажет об этом ни слова.

Трудный пациент.

Надо попросить, чтобы на новогодние праздники в больнице усилили охрану. На всякий


случай. И чтобы внимательнее следили за приёмом таблеток.

«Знаете, какие у нас закаты? Всё начинается, когда Первое Солнце, самое большое,
опускается к горизонту и окрашивает небо в ярко-оранжевый с красными прожилками, и
облака у горизонта вместо жёлтых становятся почти багровыми. На закате Первое
Солнце светит ярче, чем на протяжении дня, и, когда оно спускается к вершинам гор,
они превращаются в чёрные силуэты. Чуть поодаль светит Второе Солнце, оно намного
меньше, и свет его то белый, то ярко-жёлтый. Третье Солнце всегда белое, и оно
заходит последним.

Самое прекрасное – когда Первое Солнце наполовину скрывается за горизонтом. Небо


вокруг сначала полыхает ярко-красным, а потом становится розово-фиолетовым, когда
свет Первого Солнца сливается в закатном мареве со Вторым и Третьим. И когда Первое
Солнце, ослепив нас напоследок багровым блеском, оставляет только красную полоску
на горизонте, небо становится розовым в свете двух солнц. Оно играет красками,
переливается, меняя оттенки каждую минуту; я не знаю, есть ли в вашем языке слова
для описания этой буйной палитры, которую можем видеть мы.

И в этом небе, переливающемся алым, розовым и фиолетовым, начинают блестеть звёзды.


Луна светится бледно-синим, а в городе загораются огни газовых фонарей, освещая
улицы и дома, и яркие светлячки танцуют в садах.

В городе, которого больше нет.

Город сгорел, и даже здесь, в трёх днях пути от него, мы чувствуем удушливый запах
гари, который приносит нам ветер.

Я не хочу знать, как теперь выглядит город. Я представляю себе, как его руины
облюбовали сгустки копошащихся белых червей, оплетающие скользкой паутиной бывшие
дома, виллы, сады, виноградники, музеи, университеты, театры.

Там теперь смерть и погибель, и так теперь будет везде.

Мы идём на механических пауках по пыльной дороге и смотрим, как Первое Солнце


клонится к горизонту. Мы идём и молчим. Нас четверо. Меня зовут Онерия, я дочь
воина из Города Первого Солнца».

После работы Хромов решил прогуляться пешком до центра. Стало холоднее, чем
накануне: выпавший с утра снег так и не растаял, руки без перчаток мёрзли, а в
чёрном пальто становилось уже прохладно. Может быть, подумал он, даже на Новый год
будет снег.
Он шёл по проспекту Обуховской Обороны, поглядывая в сторону Невы, где до сих пор
так и не появилось льда: она выглядела совсем чёрной, и в ней отражались жёлтыми
бликами огни заводов с того берега.

Ветер стал колючим и жёстким, от него слезились глаза и немели губы. Такой
Петербург: куда бы ты ни пошёл, ветер всегда будет бить ровно в лицо.

Хромов морщился, ёжился и грел руки в карманах пальто. Наверное, пойти домой до
центра было не очень хорошей идеей.

Перед тем как уйти с работы, он попросил не беспокоить его в течение получаса и
скопировал из ЖЖ Поплавского все тексты о Городе Первого Солнца. Теперь они
хранились у него на телефоне в вордовском файле.

Ему захотелось сесть в какой-нибудь бар и выпить виски.

Но нет, нельзя. Нельзя пить одному. Сначала ты выпиваешь полстакана, ты выпиваешь


его очень быстро – ведь виски колой разбавляют только слабаки – и ты берёшь ещё
один, а потом ещё и ещё и сам не замечаешь, как уходишь в штопор.

К чёрту. Нельзя расстраивать Таню под Новый год.

Завтра будет хороший праздник, и он уже купил всем подарки.

Интересно, какие на этой планете рассветы.

Он опять засмеялся своим мыслям, уже почти в голос.

В кармане завибрировал телефон – пришло сообщение от жены.

«Скоро будешь дома? Я показываю дочери “Космическую одиссею” Кубрика.


Присоединяйся».

Хромов улыбнулся. Начал набирать ответ.

«Я думал, эксперименты над детьми запрещены».

Ответ пришёл быстро.

«Ты ничего не понимаешь в издевательствах над детьми! Зачем ещё заводить детей, как
не для этого? Можно показывать им сложное длинное кино и наслаждаться их
страданиями!»

Хромов рассмеялся.

«Обожаю тебя. Скоро буду».

Он передумал идти пешком до центра и решил вызвать такси.

* * *

В палате было темно. Поплавский лежал в койке прямо в пижаме, откинув одеяло к
ногам из-за жары. В этой кровати он почему-то чувствовал себя будто на верхней
полке плацкартного вагона. Здесь всегда было слишком жарко, слишком лень
переодеваться – когда он ехал куда-то в поезде, он никогда не раздевался и просто
заваливался на полку, накинув на ноги одеяло.

Первые дни в больнице Поплавский спасался этими мыслями. Из-за таблеток бо́льшую
часть времени он лежал, ничего не соображая и глядя в потолок. И он представлял
себе, будто едет в поезде, а за окном проносятся огни ночных городов, станций,
далёких шоссе, чёрные деревья и заброшенные деревни. А рядом храпит сосед.

Сосед храпел каждую ночь. Громко, противно, раздражающе.

Заговорит ли она сегодня?

Завтра Новый год. Это было бы хорошим подарком.

Интересно, отмечают ли на их планете наступление нового года? И если отмечают, то


когда и как? Может быть, новый год у них наступает не зимой, как у нас, а в
середине самого жаркого лета, когда лучи трёх солнц нагревают песок до каления и на
небо невозможно смотреть, не зажмурившись. Когда пересыхают ручьи и пруды, когда
жители города, проходя мимо фонтанов, обязательно наберут горсть воды, чтобы умыть
лицо, и густой воздух дрожит миражами в тесных переулках.

Он засыпал. Таблетки действовали неумолимо. Он ненавидел это ощущение, когда тело


уже сковывает сон, мозг погружается в оцепенение, но мысли скачут одна к другой,
продолжая роиться в голове и переливаться яркими образами.

Он глубоко вздохнул.

Может быть, на их планете, отмечая Новый год, устраивают ночные танцы на главной
городской площади, водят хороводы вокруг газового фонтана, пьют воздушное вино и
поют песни.

Его мысли плавали, светились разными оттенками, клубились дымчатым маревом и


перетекали в еле слышный тонкий голос – чистый, хрустально звенящий и такой
знакомый.

«В детстве отец часто возил нас к морю. Это было совсем недалеко. Мы приходили на
вокзал Города Первого Солнца – это самый красивый вокзал во всей Империи, с
хрустальными колоннами и механическими воротами? – а потом садились на поезд и
мчались к нашему морю через оранжевую пустыню, мимо древних гор и руин старых
городов, засыпанных песком.

Мы проезжали древние храмы старых богов, в которых уже никто не верил. Мы


любовались из окон потрясающими закатами трёх солнц, а отец рассказывал мне о
местах, в которых ему довелось побывать – а он повидал почти весь мир. Он воевал с
дикарями-людоедами в джунглях Диких Островов, усмирял бунты в северных колониях,
снаряжал экспедицию в Долину Золотых Черепов – место, куда до сих пор боятся
забираться даже самые отчаянные храбрецы. Он искал вымерших драконов в Красных
горах – конечно же, так и не нашёл.

Я слушала его рассказы и засыпала под стук вагонных колёс, и мы были всё ближе к
морю.

А утром, когда Первое Солнце растекалось по бледно-голубому небу оранжевыми


красками, наш поезд приезжал в город, расположенный у самого моря. Его называли
Город Белой Башни».
Глава пятая

Планета Проксима Центавра b

11 декабря 2154 года

10:50 по МСК

Войдя в кабину посадочного модуля, закрыв за собой шлюз и усевшись в кресло,


Лазарев поднял щиток шлема и вытер пот со лба. Провёл ладонью по лицу, выдохнул и
со всей силы стукнул кулаком по панели управления.

– Сука! Сука, сука, сука!

С его губ слетела слюна.

Он совершенно не понимал, что произошло.

– «Аврора», приём. «Аврора», приём. «Аврора», «Аврора», «Аврора». Гинзберг,


Нойгард, Крамаренко. Приём. Приём… сука. Сука, сука, сука!

Снова несколько раз долбанул кулаком.

В наушниках раздавалось только шипение радиопомех.

На лбу Лазарева вздулись вены.

Он никак не мог понять, что произошло.

Выглянул в иллюминатор – песчаная буря стала сильнее, и через толстое стекло не


было видно ничего, кроме грязно-рыжих завихрений. Песок оседал на стекле и
скапливался толстым слоем на ободке иллюминатора.

В кабине стояла жара. Пот заливал глаза.

– «Аврора», приём. «Аврора», приём. Приём, приём. Нойгард, Гинзберг, Крамаренко.


Приём.

Он вытащил из шлема наушники, вскрыл их, проверил – вроде никаких неполадок.


Перезапустил систему связи посадочного модуля, проверил микрофон.

«Аврора» по-прежнему молчала.

Краем глаза он заметил, как в иллюминаторе блестит небо – порой вспышки сияли так
ярко, что даже через завихрения песчаной бури мерцали разноцветные переливы на
облаках.
– Сука. Сука. Сука. Сука!

Он монотонно повторял одно и то же слово, срываясь в крик, раскачиваясь из стороны


в сторону и колотя кулаками то по пульту управления, то по мягким стенкам кабины,
то по твёрдым гофрированным коленям собственного скафандра.

Ему хотелось, чтобы вся эта планета сгорела в адском пламени.

Он вспомнил, как его учили дышать на психологических тренингах. Надо расслабиться,


принять удобную позу и начать медленно, глубоко дышать животом. Вдыхать, мысленно
считая до семи, как будто наполняя живот воздухом, а потом точно так же, считая до
семи, – медленно выдыхать через рот.

Вот так. Вдох… один, два, три…

– Сука, сука, сука! – и снова, брызгая слюной, ударил изо всех сил в стену кабины.

– Не ругайтесь, командир, – раздался вдруг в наушниках знакомый женский голос.

Лазарев широко раскрыл глаза, судорожно схватил пальцами наушники и прижал их


сильнее к ушам.

– «Аврора»! «Аврора», приём!

– Я слышу вас, командир, – ответила «Аврора». – На корабле были неполадки со


связью. Магнитная буря вывела из строя связь на «Рассвете», и мне пришлось
запустить резервную систему. К сожалению, на это потребовалось время.

Лазарев откинулся в кресле и выдохнул. Хоть что-то хорошее.

– «Аврора», – сказал он через несколько секунд, отдышавшись. – Здесь большие


проблемы. Команда исчезла.

– Уточните, пожалуйста.

– Исчезла в самом прямом смысле. На моих глазах. Растворилась в воздухе.

– Действительно, вашей команды нет. Ко мне поступают ваши биометрические данные, но


данных Нойгарда, Гинзберга и Крамаренко я не вижу.

– И что это значит?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Ты не знаешь этого?

– Я не могу ответить на этот вопрос, – повторила «Аврора».

Лазарев зажмурился и сжал зубы.

– Хорошо, скажи мне так: может ли человек взять и просто так исчезнуть,
растворившись в воздухе?

– Нет, не может.

– Тогда почему они исчезли?

– Я не могу ответить на этот вопрос.


– Ладно… – Лазарев снова провёл ладонью по лбу, убирая капли пота с бровей. – Что
мне делать?

– Вы командир. Вы сами должны решать, что делать. Моя задача – содействовать вам в
выполнении миссии. Согласно моему протоколу, пока жив хотя бы один член экипажа,
миссия может быть и должна быть выполнена. Напоминаю вам, что миссия «Рассвета»
сформулирована следующим образом: подтвердить либо опровергнуть данные о наличии
биологической жизни на планете Проксима Центавра b, а также собрать всю возможную
информацию о химическом составе грунта и атмосферы, погодных условиях,
электромагнитном поле. И собрать образцы живой ткани, если таковая здесь имеется.

– Ты предлагаешь мне исследовать эту планету в одиночку?

– Во-первых, я не могу ничего предлагать, потому что я компьютер. Я могу только


советовать. Если хотите – да, я советую вам продолжить выполнение миссии. Во-
вторых, вы будете исследовать планету не в одиночку, а со мной.

Шикарно, подумал Лазарев.

– А что если я тоже… – он замялся, – исчезну?

– Тогда миссия не будет выполнена.

– Логично. «Аврора», чёрт… скажи мне, из-за чего человек может взять и исчезнуть?
Просто так взять и исчезнуть?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Тупая тварь.

Он снова саданул кулаком по стене.

– Ваше счастье, что я не умею обижаться.

– Извини.

– Всё в порядке.

Он взглянул в иллюминатор. Буря, кажется, стихала, и на облаках уже не сияли


разноцветные отблески.

«Думай, думай, думай. Просто думай о деле», – проносилось в его голове.

Нужно добраться до грузового модуля и оборудовать на его базе исследовательскую


станцию. Так предписывал протокол миссии. Снять защиту от перегрева в верхних слоях
атмосферы, вбить сваи, обустроить жилой отсек, подключить аппарат генерации
кислорода, соорудить метеовышку. Эта работа рассчитана на три дня для четверых.
Теперь он один. Значит, двенадцать дней. Или придётся работать очень быстро.

Впрочем, стоп, подумал он. Если Лазарев теперь один, то можно уменьшить жилой
отсек. Это немного упростит задачу. Опять же, запасы еды и кислорода в посадочном
модуле рассчитаны на работу четырёх космонавтов на протяжении недели. Значит, ему
хватит надолго. В грузовом модуле тоже есть запасы еды, а на худой конец синтезатор
питательной пасты из жиров, белков и углеводов – это как раз то, что им
предполагалось есть, если миссия затянется дольше, чем планировалось.

Стоп. А вдруг они вернутся? Так же неожиданно, как и исчезли. Из воздуха.

Ничего, потеснятся. Нечего от работы отлынивать.


Он зачем-то улыбнулся – что ещё делать в такой ситуации, как не пытаться натужно
шутить с самим собой?

Всё продумано. Да, случился форс-мажор (ничего себе форс-мажор, подумал он, вся
команда исчезла), но работать дальше можно и нужно.

Идти до грузового модуля, судя по картам, около полутора часов. Запас кислорода в
скафандре – на двадцать часов. Придётся приходить туда, работать, а потом
возвращаться сюда – есть и спать.

Значит, шесть часов на отдых и сон, полтора часа на путь туда, пятнадцать часов на
стройку исследовательской станции. Хорошо, четырнадцать. Один – на отдых.
Изначальная инструкция предполагала, что стройке космонавты будут уделять по восемь
часов в сутки. Но это для четверых.

Инструкция не предусматривала множество факторов. Но сейчас как раз тот момент,


когда этой инструкции стоит последовать.

На самом деле Лазарев вдруг понял, что хочет заняться этим просто ради того, чтобы
уйти от мыслей о пропавшем экипаже.

Всё равно не получится, дурак, подумал он.

Но если пытаться понять, что случилось с ними, можно рехнуться. А командир должен
сохранять ясность и трезвость ума.

Командир. Он беззвучно рассмеялся. Какой ты теперь командир, кем ты командуешь…

– «Аврора», – сказал вдруг он. – Когда они исчезали, они очень странно вели себя. Я
вообще не уверен, что они на тот момент существовали.

– Что странного было в их поведении?

Лазарев вспомнил трясущуюся голову Крамаренко, застывшего в воздухе Нойгарда, но


больше всего ему запомнилась фраза, которая звучала в его ушах голосом Гинзберга.

– Гинзберг… – сказал он. – Он говорил что-то очень странное. Что-то про коня, про
вечер, про гостя. Конь степной бежит устало… Гость ночной, тебя не стало, вдруг
исчез ты… Вечер был, не помню твёрдо. Что-то такое…

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

– «Я забыл существованье слов, зверей, воды и звёзд». Вот что он говорил. Что это
может означать?

– Одну секунду, – ответила «Аврора». – Это стихи советского поэта Александра


Введенского[12], жившего в первой половине двадцатого века. Стихотворение
называется «Гость на коне». Я могу прочесть его вам целиком, если хотите.

– Спасибо, как-нибудь потом, – сказал Лазарев.

Он посмотрел в иллюминатор, сам не зная зачем. Потом понял – хотел увидеть, не


появилась ли там снова его команда. За стеклом была рыжая пустыня и зеленоватое
небо.

Ему подумалось, что сейчас надо отдохнуть и, возможно, поспать. Сна ему совсем не
хотелось, но это нужно было для нормальной работы мозга. Препараты сделают своё
дело.
Проверил системы посадочной капсулы – убедился, что всё в порядке. Хотя бы здесь
всё в порядке.

Подвиг. Он вдруг опять вспомнил слова, которые говорил перед отлётом. «Мы совершаем
самый настоящий подвиг».

– Аврора, – сказал он. – То, что я сейчас делаю, – это всё ещё подвиг?

– Да, это подвиг, – сказала «Аврора».

– А если у меня ничего не получится?

– Ваш подвиг – перманентный. Вы совершаете его уже девяносто лет. Даже если у вас
ничего не получится, он не перестанет быть подвигом. Но у вас всё получится.

– Ты опять говоришь слова, которые нужно говорить.

– Разумеется. Я должна заботиться о вашем психическом состоянии.

– Я очень устал, – признался Лазарев.

– Я вижу это по вашим биометрическим данным. Вы изнурены и испытываете сильный


стресс. Исходя из этой информации, я могу посоветовать вам принять дозу
успокоительного, а затем дозу снотворного и поспать пять часов.

– Да, я этим и займусь…

Лазарев снова взглянул в иллюминатор. Пустыня и небо. Больше ничего. Он нажал на


пульте управления скафандром кнопку подачи успокоительного и почувствовал еле
заметный укол в шею.

Откинулся на спинку кресла, выдохнул.

– Знаешь, «Аврора», – заговорил он уже медленнее и спокойнее. – Когда я летел сюда,


я успокаивал себя мыслью, что умер и лечу в рай. Ну, то есть… – Ему вдруг стало
трудно подбирать слова. – Если вспомнить теорию относительности, то относительно
той земной жизни я действительно умер и летел в рай. А теперь я даже не знаю, что
об этом думать. Я прилетел. Но это не рай. Наверное, это чистилище.

– Возможно, – ответила «Аврора».

– Но это не ад, – продолжил Лазарев. – Ведь правда? Это не ад?

– Если хотите, пусть это будет чистилище.

– Пусть…

Он нажал на пульте управления скафандром кнопку подачи снотворного. Доза рассчитана


ровно на пять часов глубокого сна. Через пять часов его разбудит разряд
электричества.

Снова лёгкий укол в шею.

– Я проснусь и займусь работой, – говорил он сонно и вяло. – Я буду спокоен и


рассудителен. Я продолжу свой подвиг. Пусть даже в чистилище.

Лазарев закрыл глаза.


– Гость ночной, тебя не стало, – пробормотал он. – Вдруг исчез ты на бегу.

Он снова подумал о том, как будет рассчитывать время, добираясь до грузового модуля
и обратно. И поэтому ему вспомнился Крым.

Когда он отдыхал в Гурзуфе, его поселили в гостевом доме недалеко от трассы. Чтобы
спуститься к морю, нужно полчаса идти по извилистой горной дороге. Вечером в Крыму
очень быстро темнеет, и поэтому нужно тщательно рассчитывать время. Полчаса туда,
полчаса обратно. Иначе в темноте будет очень трудно подниматься.

В этот раз он почему-то решил пойти к морю ночью.

В темноте всё вокруг резко изменилось, исчезли белые домики и ночные огни. Он
спускался пешком по неосвещённой дороге, тщательно глядя под ноги. Вдалеке лаяли
собаки. Сплошная чернота, и только ярко-белые звёзды проглядывали в черных силуэтах
деревьев.

Это казалось страшным и непривычным.

Лазарев медленно шёл по дороге, и шаги давались с трудом, будто он брёл в скафандре
по вязкому песку.

Где-то очень далеко шумело море, но Лазарев не мог понять, где именно.

Дойдя до развилки, он остановился. Одна дорога уходила вправо, другая – вперёд. Он


пошёл вперёд.

В какой-то момент он понял, что спускается к морю уже сорок минут, а моря всё ещё
нет. Оно по-прежнему шумело где-то вдалеке, но по-прежнему непонятно, в какой
стороне.

Идти становилось страшно.

На следующей развилке он свернул направо.

Что-то стрекотало в кустах, приглушённо лаяли где-то собаки, лёгкие порывы ночного
ветра шевелили листву, и невидимое море шумело ровным, однообразным гулом.

Треснула ветка.

Лазарев замер на месте и задержал дыхание.

В черноте перед собой он увидел белую человеческую фигуру. Она стояла на месте и не
двигалась.

Ему захотелось убежать, но ноги будто приросли к земле; он не мог оторвать взгляд
от неразличимой белой фигуры.

Фигура сделала несколько шагов навстречу. Лазарев понял, что это старик в длинном
белом халате.

Он был бледен, с чёрной коротко остриженной бородой, с морщинистым лицом и высоким


лбом.

Задрожали пальцы.

Старик сделал ещё несколько шагов и подошел ещё ближе, на расстояние вытянутой
руки. Лазарев увидел его глубоко посаженные угольно-чёрные глаза и бледные
пересохшие губы.
Старик стоял перед Лазаревым и ждал. Кажется, он ждал вопроса. И Лазарев решил
спросить.

– Где море? – неожиданно для самого себя спросил он.

Старик медленно поднял руку и ткнул указательным пальцем ему в лицо.

– Море здесь.

По телу пробежал лёгкий электрический разряд.

II

Крымская АССР, город Белый Маяк

17 сентября 1938 года

11:40

Отпечатки пальцев убитого Черкесова не совпали с теми, которые нашли в комнате


профессора Беляева.

По трупному окоченению удалось понять, что Черкесова убили ещё накануне днём. То
есть убийца каким-то образом затащил его тело в номер Введенского. Сторож санатория
никого не видел и ничего не слышал – по крайней мере, он так говорил. Введенский
засомневался в этом и попросил людей Охримчука присмотреть за ним – вдруг в его
поведении обнаружится что-то подозрительное.

Это дело казалось Введенскому каким-то чудовищным, невообразимым бредом. Совершенно


никаких зацепок, никаких следов, никаких свидетелей. Убийца будто угадывал его
мысли и играл с ним. А самое страшное – убийца знал, в какой комнате он живёт. При
желании он мог убить его прошлой ночью, но не сделал этого.

Логика подсказывала, что единственный, кто знал номер комнаты Введенского, и


единственный, кто мог затащить в неё труп Черкесова, – сторож санатория. Но версия
о его причастности разбивалась об алиби: в момент гибели профессора сторож спал на
своём посту. К тому же он не умел читать.

Мгаи-мвенге, стальные звёзды, Крамер, «Наука и жизнь», поручик Черкесов – всё


перемешалось в голове, всё никак не могло сложиться в единую мозаику, которая
указала бы направление поиска. С такими сложными делами Введенский ещё не
сталкивался.

Ему захотелось позвонить начальству и отказаться от этого дела. Просить, умолять.


Всё это слишком сложно, слишком непонятно.

В первые дни Введенскому казалось, что это тот самый вызов, которого он давно
хотел. Вот настоящее дело, настоящая проверка. Теперь ему думалось, будто его
засасывает в бесконечный водоворот, из которого скоро будет невозможно выбраться.
Брось, говорил он тут же себе. Ты профессионал, ты справишься. Просто ты устал. Ты
мало спишь, ты не привык к этой крымской жаре, тебе попалось действительно трудное
дело, но в нём нет ничего невозможного. Убийца – человек, и он сделан из мяса и
костей, и как бы он ни был хитёр, его можно перехитрить и поймать. Пусть логика его
совершенно нечеловеческая, пусть он умнее всех убийц на свете, вместе взятых, –
если он сделан из мяса и костей, его можно поймать.

Его нужно поймать. Это будет его, Введенского, подвигом. Его лучшим делом. Будет о
чём рассказывать внукам. Если, конечно, они когда-нибудь будут.

– Николай Степаныч, вам бы отдохнуть.

Введенский устало посмотрел на Охримчука. Они сидели на скамейке у набережной перед


входом в санаторий, где суетились несколько сотрудников беломаякской милиции. Труп
Черкесова уже увезли в морг. Солнце жарило спину под гимнастёркой. Глаза слипались:
хотелось спать.

Море шумело, пенилось белыми волнами на пирсе, искрилось бликами под солнцем, с
шипением падало на прибрежные камни и отходило, снова падало и отходило, и от него
пахло свежестью и теплом.

– Отдохнуть бы вам, – повторил Охримчук. – Выглядите совсем неважно.

– Это да. – Введенский понял, что выглядит, скорее всего, действительно уставшим.
Он почти физически ощущал мешки под глазами, а на лице появилось жгучее раздражение
от щетины. Даже в зеркало смотреть не надо.

Охримчук похлопал его по плечу.

– Поспите. А потом сходите да искупайтесь. Вода сейчас чудная, что парное молоко.

Введенский кивнул, не глядя на Охримчука.

– Когда я ехал сюда, – сказал он, – я думал, знаете, такую дурацкую вещь. Будто я
раскрою это дело и мне скажут: вот, Введенский, ты молодец, ты герой, такого зверя
поймал. А теперь этот зверь сам за мной охотится.

– Посмотрим ещё, Николай Степаныч, кто на кого охотится.

– Я с самого детства мечтал ловить вот таких… Знаете, я читал много. «Шерлока
Холмса» любил. Хотел стать таким же.

– Он же англичанин. Империалист. А вы наш, советский. Ещё лучше будете. Вы молодой


ещё, ну, Николай Степаныч. Вся жизнь впереди. Зачем так расстроились?

Введенский вздохнул.

– Жил бы себе в Ленинграде и не лез бы во всё это, – сказал он раздражённо. – Нет,


не сиделось. Сыщик, тоже мне, выискался… Я всегда был хорош. Всегда отлично
соображал. Всегда чуял преступника за версту. Хитрые были, умные были. Но я всегда
был хитрее и умнее. А сейчас не могу какого-то сумасброда поймать.

– Может, он и не сумасброд вовсе.

Охримчук прав, думал он. Надо взять паузу и отдохнуть. Хотя бы по-человечески
выспаться. И наконец-то искупаться.

– В дом культуры сходите, – продолжал Охримчук. – Там сегодня танцы будут, джаз,
девушки. Это недалеко от главной площади – у нас же тут всё близко… Только в
порядок себя приведите. Отдохните, Николай Степаныч, я серьёзно вам говорю.

– Отдохнуть… – Введенский усмехнулся и вдруг крепко поджал губы. – Дом культуры?

– Ну… да.

Глаза Введенского хищно заблестели. Он резко поднял голову и развернулся всем


корпусом к Охримчуку.

– У меня идея, – заговорил он вдруг быстро и торопливо. – Я придумал, что можно


сделать. Нам нужен Крамер! Крамер и ваш дом культуры.

Охримчук недоумённо повёл бровью.

– Мне нужно, чтобы вы договорились с начальством дома культуры о проведении лекции.


С Крамером я сам договорюсь. Лекцию нужно провести как можно быстрее, но так, чтобы
не вызвать подозрений. Дня через три-четыре. Она будет называться… – Введенский
задумался. – «Похоронные обряды африканских племён». Нужно расклеить по городу как
можно больше объявлений. Чтобы они были везде, где только можно. На саму лекцию
нужно отправить побольше ваших людей в штатском.

– Африканских племён?

– Вы знаете, кто такие мгаи-мвенге?

Охримчук скривил лицо в непонимающей гримасе.

– Чуть позже расскажу подробнее, – продолжил Введенский. – Если вкратце – это такие
ребята, о которых знает Крамер и знает убийца. Просто доверьтесь мне сейчас. Скорее
всего, убийца придёт на эту лекцию. Он может раскусить замысел, счесть это вызовом,
но он обязательно как-то отреагирует. Нам надо будет следить за всеми, кто туда
придёт. За всеми, кто будет ошиваться у здания. За всеми подозрительными – усиленно
наблюдать. После лекции – сразу брать. Снимать отпечатки, допрашивать. Это будет
наша ловушка.

– Хорошо, – промямлил Охримчук. – Я всё равно ничего не понимаю… А если он не


придёт?

– Убийца всё ещё в городе и даже не думает его покидать. Он отреагирует. Я не знаю
как. Хватит ему играть с нами. Мы тоже можем с ним поиграть.

– Ладно, – кивнул Охримчук. – Идея ваша сумасбродная. Но, быть может, только такими
способами и можно поймать эту сволочь.

– У вас машина. Подбросите меня до дома Крамера? А то подниматься по этой горной


дороге я, если честно, сейчас не готов.

– Хорошо, – ответил Охримчук. – Может, всё же искупаетесь?

– В другой раз.

* * *
Крамер выглядел уже совсем не так, как ночью. В наглаженной белой рубашке, в
кремовом жилете и со слегка ослабленным коричневым галстуком, он сидел на террасе
около дома и пил чай из уже знакомого Введенскому сервиза. Вот это франт, подумал
он, выходя из машины Охримчука.

День становился всё более жарким: белое крымское солнце било прямо в глаза, в
воздухе парил запах пересохшей травы, и даже в тени террасы Крамера парило духотой.

– Черкесов, Черкесов, – хмуро сказал Крамер, выслушав Введенского. – Жаль. Очень


жаль. Страшно всё это. Я догадывался, что его тянет на дно. Он был очень замкнут.
Печально. Очень печально.

Он помолчал, вздохнул и размешал сахар в чашке.

– Послушайте, лекцию надо назвать по-другому, – продолжил он. – Ваше название


никуда не годится. Вы присаживайтесь, у меня горячий чай. Сегодня стало совсем
жарко, вы бы искупались, что ли.

– Искупаюсь, – кивнул Введенский, снимая фуражку и усаживаясь в плетёное кресло


напротив Крамера. – А что не так с лекцией?

– Очень скучное название. Очень скучное! – он оживился. – Мы же хотим привлечь


убийцу? Название нужно завлекательное, чтобы он не сразу открыл, будто вы выдумали
его специально для него. Я уже говорил, что это очень умный товарищ. В конце
концов, я учёный, я провёл много лекций… Будете смеяться, но мне совесть не
позволяет сделать это неподобающим образом. Предлагаю название «Жизнь и смерть у
негритянских племён Африки». Как вам?

– Вам виднее, – пожал плечами Введенский.

Крамер вдруг потянул ноздрями и посмотрел на него, прищурившись; морщин на его лице
стало ещё больше, а взгляд показался хищным и любопытным.

– А вы себя не жалеете, Николай Степанович, – медленно сказал он, улыбнувшись одним


кончиком рта.

– Не понял.

– Вы, извините, от жары совсем скоро сопреете. Да и тепловой удар схватить проще
простого. Не отдыхаете. Не купаетесь. Вот же, море – совсем рядом. Побриться бы
вам, форму постирать, подворотничок поменять.

Введенский смутился. Действительно.

– Полагаю, выгляжу сейчас и правда не очень хорошо.

– Не в обиду вам, но у вас мешки под глазами, Николай Степанович. На вас больно
смотреть. Знаете, в двадцатых мне показывали пропагандистские плакаты белых, где
были изображены вот такие грязные, небритые красноармейцы – вы будто сошли с этих
плакатов. Не обижайтесь, пожалуйста, – добавил он, заметив недобрый взгляд
Введенского. – Вижу, что вы не спите. Работаете, себя не жалея. Это похвально, но
вы себя этим как будто наказываете за что-то. За что?

– Я думал, вы антрополог, а не психолог, – хмыкнул Введенский.

Крамер прищурился и рассмеялся: Введенский только сейчас заметил, что у него


абсолютно чистые, ровные, белоснежно сияющие зубы.

– Антропология и психология связаны больше, чем вы можете себе представить. Есть


такой замечательный учёный – Карл Юнг. Из Германии. У него очень любопытные идеи.
Говорят, что он большой поклонник Гитлера, но мне кажется, что он просто прагматик.
Впрочем… Послушайте моего совета, отдохните. Себя надо любить.

– Любить себя? Это эгоизм.

Крамер сделал глоток чая и махнул рукой.

– Бросьте! Эгоизм тоже бывает разным. Я говорю о разумном эгоизме. Если вы


правильно заботитесь о себе, то в это понятие входит и забота о тех, кто близок
вам. И о своей работе. В конце концов, забота о мире вокруг, если уж на то пошло.
Но первым делом в порядок нужно приводить себя. Это не имеет ничего общего с тем
понятием эгоизма, с которым вы знакомы.

Введенский закурил, откинулся на спинку кресла. Посмотрел на свои ногти: под ними
скопилась грязь. Правы, подумал он, оба правы – и Крамер, и Охримчук.

– В отличие от многих ваших, кхм, коллег, – продолжил Крамер, – вы вызываете во мне


уважение. Вы идеальный исполнитель закона. Вы отдали себя служению. Мне очень
интересно, почему вы так сложились как человек. Мне было бы интересно узнать, что у
вас в голове… Вы какой-то Дон Кихот, вот что. Ладно, давайте к делу. Чтобы
подготовиться к лекции, мне нужно хотя бы три дня. Мне нужно откопать свои старые
статьи и собрать из них материал.

– А у вас нет готовых лекций?

– Я уже говорил, что не могу позволить себе халтуры. В конце концов, вам тоже будет
интересно это послушать. Кстати, как вам вообще в голову пришла эта идея?

– Случайное озарение, – улыбнулся Введенский. – Мы сидели с товарищем Охримчуком


возле пирса, и он сказал, что мне надо отдохнуть и сходить в дом культуры. Вот я и
подумал про дом культуры.

– Говорю же, идеальный исполнитель. – Крамер снова улыбнулся, а потом вдруг


посмотрел за спину Введенского, приоткрыл рот и поспешно встал из-за стола. –
Пришли! Подождите немного.

Введенский резко обернулся, чуть не пролив чай на гимнастёрку.

– Кто пришёл?

Крамер показал пальцем на распахнутую калитку.

– Коты.

С улицы во двор, быстро перебирая лапами, прибежал тощий, облезлый грязно-серый кот
с оборванным ухом. Следом – ещё два, один рыжий и толстый, а другой белый, с
чёрными пятнами на спине. За ними – ещё несколько.

– Коты? – Введенский вопросительно посмотрел на Крамера.

Тот рассмеялся, и вокруг его глаз даже разгладились морщины.

– Коты, – повторил он. – Я их кормлю.

Коты сбежались к крыльцу: первый, тощий и серый, в ожидании уселся у первой


скамейки, рыжий и жирный подбежал прямо к Крамеру и стал тереться мордочкой о его
ботинок, а белый с чёрными пятнами недоверчиво посмотрел на Введенского, навострив
уши.
За ними во двор вбежали ещё несколько котов, потом ещё и ещё. Введенский насчитал
десяток, а потом сбился.

Серые, полосатые, рыжие, чёрно-белые, бело-чёрные, толстые, тощие, здоровенные


бойцовские коты с подбитыми глазами и мохнатые острохвостые котята – все они
столпились у крыльца, мяукали, мурлыкали и выжидающе смотрели на Крамера.

В одном из них Введенский узнал того самого кота, которого видел в комнате убитого
Беляева.

– Сейчас, сейчас, хорошие, – сказал Крамер и поспешно направился в дом.

Введенский ухмыльнулся: в Крамере пропал весь его напускной аристократизм, он


казался больше не учёным снобом, вернувшимся из Европы, а добрым дедушкой, к
которому пришли внуки за конфетами.

Через минуту Крамер вышел из дома с большой эмалированной миской, с краёв которой
свисали длинные куски курицы.

– Вот вам, вот… Свежее мясо, утром купил… Ну не лезьте, всем хватит!

Коты, обезумев, извивались вокруг Крамера, тёрлись мордами о его ноги, вставали на
задние лапы и пытались достать до миски когтями. Крамер отошёл от террасы на газон
– коты устремились за ним, пытаясь обогнать друг друга и истошно мяукая.

Он стал раскидывать на траве куски мяса, а коты немедленно бросились к еде,


оттесняя друг друга мордами, шипя и вопя.

– Это все коты Белого Маяка? – спросил Введенский.

– Не все, – ответил Крамер, продолжая вытаскивать мясо из миски. – Я каждый день


покупаю на рынке курицу и кормлю их. Они привыкли, что я подкармливаю их именно в
это время. Смотрите, смотрите, у них настоящая вакханалия!

Введенский неотрывно смотрел на котов. Это завораживало.

– Всё, всё, – сказал Крамер, когда миска опустела. – Больше нет. Вон товарищ из
угрозыска пришёл, можете его съесть.

– Товарищ Крамер!

– Простите, не мог не пошутить, – сказал он, повернувшись к Введенскому. – Что


касается вашего дела, то я с вами. Сегодня начну готовить лекцию.

– Хорошо, – кивнул Введенский. – Ещё я попрошу Охримчука приставить к вам пару


человек, чтобы охраняли этой ночью. И не вздумайте говорить, что вы против. Вас не
спрашивают.

Крамер пожал плечами.

– Как тут будешь против… Ладно. Даже чаем их угощу. Хотя бы высплюсь нормально.
Спасибо за заботу.

* * *
До санатория Введенский добрался быстро – поймал попутную полуторку, которая
возвращалась из фруктово-овощного колхоза. Водитель оказался уставшим и молчаливым,
но Введенский именно этого и хотел – тишины, больше тишины.

Когда Введенский оказался у санатория, солнце уже ушло за горы. Скоро начнет
темнеть. Возле пирса, у которого они сегодня сидели с Охримчуком, стояла молодая
пара: высокий и стройный командир с петлицами младшего лейтенанта и черноволосая
девица в жёлтом платье. Они о чём-то говорили, и девица всё время смеялась.

Хорошо им, подумал Введенский. Отдыхают. Никаких убийц, никаких расследований.

Вместо привычного сторожа у входа в санаторий дежурил сержант милиции – Охримчук,


не доверяя старому татарину, прислал в санаторий своих людей, чтобы те охраняли
Введенского. В конце концов, убийца пообещал ему четвёртую звезду, и лучше
перестраховаться.

Вместо опечатанного номера, где убили Черкесова, Введенскому выделили другую


комнату – на втором этаже, не такую просторную и без кухни, но тоже уютную. Окнами
она тоже выходила на море.

Введенский стащил сапоги – о, это блаженство, когда можно наконец снять сапоги
после долгого дня, – разделся, умылся, переоделся в чистое исподнее и упал в койку.

Наконец-то спать. Надо отдохнуть и выспаться. Надо заботиться о себе, правильно


сказал Крамер. Пусть мозг отдыхает от всей этой чертовщины со звёздами,
африканскими племенами, поручиками…

Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

Странное чувство, подумалось ему, – быть единственным постояльцем огромного


санатория. Впрочем, нет, не единственным, вспомнил он: водитель говорил о какой-то
старушке, которая давно живёт здесь. Он так и не увидел её. Кстати, надо бы найти
её и опросить – вдруг что-то видела или слышала прошлым вечером.

Хватит, хватит думать о деле. Надо отдыхать. Надо выключить мозг. Надо спать.
Погрузиться в тихий и спокойный сон на новой кровати, пахнущей свежевыстиранным
бельём.

Ему снился чёрный конь.

Введенский стоял на набережной возле пирса, а чёрный конь без всадника приближался
к нему по берегу, размеренно цокая копытами.

Цок-цок. Цок-цок.

Конь тяжело дышал и фыркал, с губ его капала белая пена, голова с длинной гривой
тряслась при каждом шаге. Он шёл прямо на Введенского, а тот не мог оторвать взгляд
от него.

Его чёрные глаза блестели, и он шёл на Введенского, не сбавляя темпа, будто не


замечая его. Всё ближе и ближе, ближе и ближе.

Цок-цок. Цок-цок.

Подойдя вплотную к Введенскому, конь остановился. В его чёрных глазах он увидел


своё отражение.
Конь повернул голову в сторону моря. Введенский тоже посмотрел в эту сторону и
вдруг увидел, что море исчезло: вместо него раскинулась огромная жёлтая степь.

Он услышал громкий приглушённый стук, настойчивый, сильный и дребезжащий. Будто


что-то три раза упало. Или кто-то три раза громко постучал в дверь.

И снова.

Введенский приоткрыл глаза и понял, что это уже не сон.

За окном – густая чернота. В полной тишине слышно, как за приоткрытой форточкой


звенят ночные цикады.

В дверь снова три раза постучали. Громко, сильно и настойчиво.

Сердце Введенского сильно заколотилось, перехватило дыхание. Он машинально сунул


руку под подушку и нащупал рукоять ТТ.

В дверь опять постучали.

Ему стало страшно – до дрожи, до оцепенения. Он широко открыл глаза. На всякий


случай ущипнул себя за руку – нет, не сон.

Он привстал, сел на кровать, нащупал ногами тапочки и снял пистолет с


предохранителя.

Снова громкий стук в дверь – три раза.

Господи, подумал он, что ещё творится, что опять происходит.

Он осторожно встал с кровати – так, чтобы не скрипели пружины, – и медленно пошёл к


двери, выставив перед собой руку с пистолетом.

Взялся за ручку, направил ствол в сторону двери.

Стук прекратился.

Введенский резко рванул дверь на себя и выскочил в коридор.

Перед дверью никого не было. Введенский посмотрел вправо – никого. Влево – никого.
Снова вправо – коридор заканчивался окном. Снова влево – к лестнице, ведущей вниз.
Никого.

Коридор был освещён тусклой голубоватой лампой.

Введенскому стало трудно дышать.

Он снова посмотрел вправо, где коридор оканчивался окном, – никого нет.

Оглянувшись влево, он увидел возле лестницы старуху в белой ночной сорочке.

– Стойте! – крикнул он и быстрым шагом направился к старухе, держа её под прицелом.

Старуха отступила назад, ахнула и перекрестилась.

– Что вы здесь делаете? – спросил Введенский, подойдя к старухе ближе и опустив


пистолет.

Она была совсем старой – лет восемьдесят, может, девяносто, – низкорослой,


морщинистой, с огромными ушами, седыми волосами, заплетёнными в косу, и с глубоко
посаженными глазами, которых почти не было видно в голубоватом освещении коридора.

– Я… Боже… Я просто… услышала… Вот и вышла… – испуганно заговорила старуха.

– Что слышали? Это вы стучали в дверь? – спросил Введенский.

Старуха быстро покачала головой.

– Нет-нет-нет… Услышала, как стучат, вот и вышла…

– Вы кого-нибудь видели?

– Никого, Христом-Богом клянусь… Только слышала…

Вдруг лицо старухи резко изменилось. Она широко раскрыла рот, тяжело задышала,
будто ей не хватало воздуха, и в ужасе выпучила глаза. Отступила назад, подняла
руку и указала пальцем в сторону Введенского. Глаза её смотрели мимо.

– Там! – хрипло проговорила она.

Введенский обернулся.

Из окна коридора на него смотрел человек. Он не мог разглядеть его лица из-за блика
лампы, падающего на окно, но увидел его раскрытые ладони, прижатые к стеклу.

– Стой! Стреляю! – закричал Введенский.

Человек исчез.

Введенский пустился в конец коридора, подбежал к окну, распахнул его и высунулся


наружу.

Человек, спрыгнувший со второго этажа, бежал через двор санатория к забору. Он был
высоким, в чёрной кожаной куртке и сапогах.

– Стой! Стреляю! – снова закричал Введенский, прицелился в бегущую фигуру и


выстрелил.

Мимо.

Человек подбежал к забору, вскочил на выступ, перемахнул через ограждение и побежал


в сторону набережной.

А там, в грязно-жёлтом свете фонаря – стоял чёрный конь.

Глаза Введенского остекленели. Он на секунду забыл, что надо стрелять.

Человек бежал к коню.

Введенский снова прицелился по бегущей фигуре.

На этот раз надо не промахнуться. Не промахнуться. Только не промахнуться…

Выстрелил.

Опять мимо.

Человек запрыгнул на коня, схватил поводья и кинулся резвым галопом по набережной в


сторону города.

Введенский снова прицелился, но всадник уже сливался с темнотой.

Ночной гость исчез.

– Сука! – выругался он. – Сука, сука, сука!

От злости он со всей силы ударил рукоятью пистолета по подоконнику.

Облокотился на подоконник, обхватил голову руками и попытался восстановить дыхание.

– Сука, сука, сука, – повторял он, раскачиваясь из стороны в сторону и неровно дыша
сквозь крепко сжатые зубы.

Наконец он выдохнул и отошёл от окна.

Старуха всё так же стояла столбом возле лестницы, смотрела на него перепуганными
глазами и держалась за сердце.

– Всё хорошо… – сказал он ей, идя по коридору. – Не волнуйтесь. Всё будет в


порядке…

Проходя мимо своей комнаты, он посмотрел на дверь и замер на месте.

На двери, прямо под табличкой с номером, он увидел неровную размашистую надпись в


две строки чёрным химическим карандашом.

ИЩЕШЬ МОРЕ?

Я – МОРЕ.

III

Санкт-Петербург

30 декабря 2017 года

20:15

Таксист оказался разговорчивым.

– А вот в марте выборы будут, – говорил он, всё время поворачивая голову к заднему
сиденью, где сидел Хромов. – Слышали про Собчак? Вот это цирк, да? За кого
голосовать пойдёте?

И сразу, не дожидаясь ответа:

– А голосовать-то и не за кого! Вот помяните моё слово. Будет опять Путин,


Жириновский, кто там ещё… Ну и Собчак, господи, вот цирк с конями… А выберут
угадайте кого? Что тут гадать!

Хромов угрюмо кивнул.

За окном пролетали огни вечернего Невского проспекта, украшенного к Новому году


жёлтыми гирляндами, дававшие мягкий, теплый свет. В машине играл Корнелюк – «Город,
которого нет» из сериала «Бандитский Петербург». Идеально для такой поездки.

– Я на выборы никогда не ходил… Нет нормального кандидата. А нам нужен кандидат от


народа! – продолжал таксист. – А где его взять, кандидата от народа? Вы думаете,
они все о нас заботятся? Им бы только карманы свои набить за наш с вами – да-да, за
наш с вами счёт. И все боятся, что коммунисты придут. Я при коммунистах таксистом
не работал! На заводе пахал, нормальная зарплата была… А они же боятся, – он снова
повернулся к Хромову, – что придут коммунисты и отберут у них всё!

– Боятся, – вздохнул Хромов.

– А нам нужно страну развивать! Чтобы как в 1913 году! Знаете, какой тогда рывок
экономики был при Николае Втором? А потом Ленин пришёл и за немецкие деньги… – он
махнул рукой. – Эх, жили бы сейчас…

Хромов почему-то вспомнил того юношу из больницы, который рассказывал о летающих


рыбах, и поймал себя на том, что замечает в речи таксиста те же интонации. Да и
степень осмысленности речи примерно такая же.

«Там для меня горит очаг», – пел Корнелюк в динамиках.

– Крым у хохлов отняли! – продолжал таксист. – А жить простому россиянину стало


лучше? Вот вам?

– Следите за дорогой, пожалуйста, – сказал Хромов.

Таксист сделал недовольное лицо, но замолчал и стал смотреть на дорогу. Впрочем,


надолго замолчать он не смог.

– Вот вы кем работаете? – спросил он через несколько минут, выезжая на Дворцовый


мост.

– Я психиатр, – ответил Хромов, глядя в окно.

– А… – сказал водитель и снова замолчал. На этот раз, кажется, надолго.

Хромов обрадовался молчанию таксиста и уткнулся в телефон.

Как раз остались недочитанные фрагменты из записей Поплавского. За ними и можно


скоротать остаток поездки – последние пятнадцать минут. Если таксист не будет
отвлекать.

«Как много мы сделали!

Мы покорили океан, построив тысячи кораблей, линкоров, боевых дредноутов, мы


возвели огромные плавучие города для учёных и торговцев.

Мы покорили небо, подняв в воздух дирижабли и винтокрылы, способные пересечь всю


Империю за несколько часов.

Мы покорили земные недра, выкопав тысячи шахт и карьеров, где добывают металлы,
мрамор, уголь, самоцветы и горящий газ.
Мы изобрели механических пауков, шагающих по нашим бескрайним просторам. Построили
железные дороги, по которым мчатся паровозы.

Мы придумали оружие, испепеляющее врага смертоносными лучами. Создали непобедимую


армию, которая смогла подчинить Империи весь обозримый мир.

Мы изобрели приборы, способные передавать мысли прямо в голову на неограниченном


расстоянии. Охватили всю Империю сетью радиовышек, чтобы все граждане могли слышать
музыку и новости.

Наша культура достигла небывалых высот. Мы построили амфитеатры, чтобы показывать


грандиозные световые пьесы. Представьте себе, как это выглядит! Тысячи прожекторов
и лучевых установок рисуют в воздухе объёмную сцену – и зрители с замиранием сердца
следят за представлением. Вот на сцене сражаются два огромных гладиатора, а вот
капитан торгового судна отбивается от пиратов, а вот влюблённые вдыхают воздушное
вино на главной площади Города Первого Солнца, держась за руки.

И при этом мы сохранили то, с чем жили тысячелетиями. Мы берегли храмы старых
богов, даже когда переставали в них верить. Мы хранили наследие предков в музеях.
Мы сохранили стиль нашей архитектуры, строя такие же здания, как и пятьсот,
шестьсот, семьсот лет назад. Величественные дворцы с портиками, колоннами и
хрустальными шпилями, белоснежные виллы, роскошные амфитеатры – мы сберегли их и
думали, что они останутся стоять в веках.

Теперь всего этого нет.

Корабли потоплены, плавучие города разорены.

Разбитые дирижабли лежат в пустыне, и их ржавые остовы заносит пылью.

В заброшенных шахтах свили гнёзда белые черви.

Железные дороги разбиты, и паровозы ржавеют под откосами.

Оружие не спасло нас от нашествия пустынных тварей.

У меня остался только передатчик мыслей – это единственное, что я смогла сохранить
от старого мира и унести с собой из города. По ночам, во время редких остановок в
пустыне я говорю это, отсылая неизвестно куда – может быть, за пределы нашей
планеты, в иные миры, иные галактики – может быть, хотя бы через тысячу лет кто-то
сможет услышать это и узнать, что мы когда-то существовали.

До сих пор трудно поверить, что это произошло. Что наш мир погиб».

– А Трамп? Слышали, что Трамп отмочил? – снова заговорил таксист. – Он же совсем


больной на голову! Хуже Обамы! Помните, все шутки шутили, думали, что он наш… Ага.
Наш, как же. Он же как Жириновский! Совсем без головы. На Северную Корею ещё гонит…
А у них же там тоже поехавший сидит, толстый этот… Как его…

– Ким Чен Ын, – машинально ответил Хромов, не скрывая раздражения в голосе.

– О. Точно. Ким Чен Ын. У него ведь тоже ядерная бомба! А мы? Тоже не лыком шиты,
да. На Сирию посмотрите. Тут малейшая провокация – и что будет-то, а? Весь мир в
труху! Вот посмотришь новости – реально страх иногда берёт. А вдруг и правда
возьмут и жахнут? А?

– Могут и жахнуть, – невозмутимо сказал Хромов.


– И что тогда? Будем снова, как обезьяны, палками воевать. Если выживем… Приехали.
Вам какую парадную?

– Первую. Можно остановить прямо здесь.

Выйдя из машины, Хромов поднял воротник пальто и решил, что не будет спешить домой,
а постоит у парадной и покурит. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся.

Поплавский никак не выходил из головы.

Всё, всё, ведь можно расслабиться, впереди целых семь выходных. Завтра они с женой
и Яной поедут в Волочаевку и проведут там несколько прекрасных дней. В деревянном
доме с печкой, на природе, с хрустящим под ногами снегом и прогулками по лесу. Это
будет замечательный Новый год.

Выбрось ты эту работу из головы, сказал он себе, резко затягиваясь дымом.

Зачем-то посмотрел в небо. Звёзд не было: только грязно-оранжевая шапка света.

Ему захотелось пригласить Поплавского домой – просто так, как старого друга –
усадить на кухню, угостить чаем и говорить, говорить, говорить…

Да ну нахрен.

Совсем уже поехал на работе.

Мёрзли руки.

Докурил сигарету, втоптал окурок в снег, пошёл к парадной.

Таня и Яна смотрели на кухне с выключенным светом кубриковскую «Космическую


одиссею». Фильм близился к концу: на экране Дейв неторопливо и сосредоточенно
отключал HAL 9000.

«Не надо, Дейв. Пожалуйста, остановись, Дейв. Не надо, Дейв. Я боюсь. Я боюсь,
Дейв. Дейв, мой мозг разрушается».

Хромов снял ботинки, повесил пальто и тихими шагами прошёл на кухню. Таня прижала
палец к губам и кивнула в сторону Яны, которая сидела на диване, прижав руки к
коленкам, и не отрывала взгляд от экрана.

Хромов усмехнулся и сел рядом.

Когда на экране появился висящий в чёрной пустоте Юпитер, Таня поставила фильм на
паузу и включила свет.

– Привет, – сказал наконец Хромов.

– Приучаю ребёнка к классике. И немного издеваюсь, – улыбнулась Таня.

– Очень круто! – сказала Яна.

– Серьёзно? – улыбнулся Хромов.

– Да!

– Лучше «Интерстеллара»?
– Намного. Досмотрим? Там же немного осталось.

Таня кивнула.

– Радость моя, – сказала она Хромову. – Достань из холодильника пиво. Себе тоже
можешь достать.

Хромов послушно поставил на стол две бутылки и потянулся в ящик стола за


открывашкой.

– Мы собрали вещи на завтра? – спросил он.

Таня снова кивнула.

– Кто из нас будет за рулём? – спросила она.

– Ты, конечно. Я боюсь этих машин.

– Мудрый психиатр боится больших стальных чудовищ, ми-ми-ми.

– У твоего мудрого психиатра скоро поедет кукуха, – сказал Хромов, открывая первую
бутылку и подавая Тане. – Кстати, дочь, насчёт кукухи и твоего рэпа.

– Да? – Яна с недоумением покосилась на пивную бутылку.

– У меня в палате лежит девушка, которая тоже поехала крышей из-за всей этой
движухи. Биполярное расстройство. Как раз сегодня общались. Ей уже лучше, но работы
там выше крыши. Так вот, если ты вляпаешься в отношения с рэпером…

– Кажется, я её знаю… – тихо проговорила Яна.

– Тем более. Я в твои годы носил косуху и ходил на концерты «Гражданской Обороны»…

– То есть подожди, – сказала вдруг Таня, отхлёбывая из бутылки. – Хочешь сказать,


что когда-то ты не был старым и скучным?

Яна хихикнула в кулак. Хромов сделал дурацкую гримасу и картинно развёл руками.

– Кстати, – продолжила Таня. – Как там твой инопланетянин?

– Он врёт мне, что ему стало лучше. На самом деле, я уверен – он продолжает
общаться с этой инопланетной бабой. Хитрый. Умный. Не знаю, как с ним справлюсь…
Давай не будем об этом. Досмотрим кино?

– Досмотрим. – Таня выключила свет и снова запустила фильм.

* * *

Когда Таня с Яной улеглись спать, Хромов остался на кухне, заварил чай и сел курить
за столом.

Часы показывали половину первого. Уже полчаса как тридцать первое декабря. Сегодня
Новый год.
Утром они сядут в машину и поедут в Волочаевку, в маленькую деревню Выборгского
района. Там они растопят печку в своём деревянном доме на отшибе, у самого леса,
будут весь день готовить еду, а потом встретят праздник вместе. На природе. Без
суеты. Без фейерверков. С костром во дворе. С шампанским и поздравлением Путина на
экране старенького дачного телевизора. Как в прошлом году. И позапрошлом.

Будет хорошо.

Хромов вздохнул. Выпитая бутылка пива ощутимо дала в голову после тяжёлого дня.

Ему нестерпимо захотелось выпить чего-нибудь покрепче. И ещё. А потом ещё и ещё. Но
нельзя. Совсем нельзя. Да и нет здесь ничего покрепче – Таня прекрасно знала о
проблеме Хромова, и в доме бывало только пиво.

Разве что завтра будет водка. Но тоже – немного, совсем символически. Какой же
Новый год без ледяной водки в запотевшем стакане.

Своих демонов надо держать в узде, сказал себе Хромов. Держать крепкой рукой. И не
выпускать. Даже чуть-чуть.

В сентябре из-за разгульных пьянок он чуть не потерял работу и семью. Печальные


последствия в виде дыры в семейном бюджете ощущались до сих пор.

Нет, никакого «покрепче» нельзя. Особенно в одиночестве, как он раньше любил.

Разгул, кутёж, бары, кабаки, непонятные знакомства, измены с клубными девками,


падкими до взрослых умных дяденек, случайные драки… Стакан за стаканом, бутылка за
бутылкой, бар за баром.

Нет. Нельзя.

Сказал себе в октябре – начать новую жизнь, значит, нельзя срываться. Пока что
получалось. Пусть получается и дальше.

Он сделал глоток горячего чая, достал телефон и уткнулся в экран.

«В детстве, гуляя по цветущим садам Города Первого Солнца и вдыхая аромат


разноцветных газовых фонтанов, я часто думала о том, есть ли в этом мире кто-то,
кроме нас. Ведь наверняка на других планетах, в других звёздных мирах и галактиках
тоже кто-нибудь живёт. Ведь не может быть такого, чтобы мы были совсем одни!

Сейчас, когда наш мир лежит в руинах, пожираемый отвратительными белыми червями, я
думаю об этом всё чаще. Вокруг ночь и пустыня, в нашем лагере горит костёр, а я
сижу на камне и думаю.

Есть ли кто-нибудь, кроме нас?

А как они выглядят? Как ходят? Как разговаривают? Какого цвета у них кожа? Какие у
них глаза? Сколько у них рук и ног? Может, они умеют летать по воздуху? Может, они
дышат под водой, как рыбы?

Верят ли они в богов? Есть ли у них такие же красивые города, как у нас?

А вдруг они научились вылетать за пределы своей планеты? Вдруг они построили
огромные дирижабли для полётов в космосе?

Тогда, наверное, когда-нибудь они прилетят и к нам.

Но что будет в нашем мире? Как он будет выглядеть после нас? Я не знаю.
Этот мир захватят пустынники, но не будут же они царствовать вечно? Что будет после
них? Может, наша цивилизация сумеет возродиться?

А может быть, вообще будет что-то совсем другое, непостижимое нашему уму, огромное,
вечное и страшное?

Скоро рассвет: из-за гор выглянула белая точка Второго Солнца, а край чёрного неба
на горизонте окрасился бледно-зелёным.

Все остальные спят. Скоро я разбужу их, мы сядем на механических пауков и


отправимся дальше.

Мы идём к Городу Белой Башни. Мы хотим добраться до моря».

Это была последняя запись, которую Поплавский успел оставить в своём дневнике.

Хромов выключил экран и закурил ещё одну сигарету.

К чёрту, к чёрту. Пора выкинуть всё это из головы. Хватит. На хер всё это. На хер
Поплавского и его бредни. На хер инопланетян. На хер всех этих психов с рыбами.
Надо отдыхать. Уже сегодня Новый год. Волочаевка, дом в деревне, снег, Таня, Яна,
шампанское, Путин.

Докурив, Хромов выключил свет на кухне и пошёл спать.

* * *

Море по-прежнему было чёрным, песок – ослепительно белым, а небо – серым, без
солнца, луны и звёзд. Молчаливые волны бесшумно набегали на ровный песок и
отступали, потом снова набегали и отступали. Не было звуков и запахов, только три
цвета – чёрный, белый и серый, и только море, песок и небо.

Трое в серых капюшонах и с зеркальными масками сидели на блестящем диване, обитом


чёрной кожей. Они молчали. Волны катились к их ногам.

Вдруг на водной глади появилось светлое пятно. Оно стало приближаться к берегу.
Трое в зеркальных масках подняли головы.

Пятно приближалось, оно напоминало человеческую фигуру.

Волны выбросили на берег человека. Он лежал у их ног в позе эмбриона, лысый и


абсолютно голый, и на его бледную кожу налипал мокрый песок. Он дрожал.

Первый в зеркальной маске наклонился к человеку и прикоснулся пальцем в перчатке к


его затылку.

Человек перевернулся на спину, истошно закричал и забился в истерике, судорожно


шлёпая ладонями по песку.

Второй в зеркальной маске наклонился к человеку и прикоснулся пальцем к его лбу.


Человек крепко сжал зубы, выгнул спину, сжал кулаки и затрясся в мелких судорогах,
хрипя и мыча. Из губ его пошла пена.

Третий наклонился к человеку и прикоснулся пальцем к его груди.

Человек мгновенно загорелся искристым пламенем и испарился в клубах белого дыма,


оставив только мокрый след на песке.

– Это не четвёртый, – сказал тот, что прикоснулся к его груди.

– Да. Это не четвёртый, – сказал тот, что прикоснулся к его лбу.

– Не четвёртый, – сказал тот, что прикоснулся к его затылку.

Они замолчали. Мокрое пятно на песке стало высыхать и вскоре совсем исчезло.

Море по-прежнему ровно и бесшумно набегало волнами на берег.

– Почему четвёртый не приходит? – спросил один из них.

– Не знаю, – сказал другой.

– Может быть, он спит, – ответил третий.

Они помолчали несколько минут, глядя на волны перед собой.

– Тогда его надо разбудить, – сказал первый.

Глава шестая

Планета Проксима Центавра b

20 декабря 2154 года

13:00 по МСК

Команда больше так и не появилась.

Лазарев старался не думать об этом. Если ты не можешь дать чему-то рациональное


объяснение, об этом проще не думать.

Каждое утро, просыпаясь в посадочном модуле, он выглядывал в иллюминатор в дурацкой


надежде, что здесь кто-то есть, кроме него. Но за стеклом, как и прежде, желтела
бесконечная пустыня, и рваная кромка чернеющих гор, и зеленовато-бирюзовое небо, и
ветер, танцующий в завихрениях песка на змеистых барханах.
А потом он влезал в скафандр и шёл работать. Работа отвлекала от мыслей.

С грузовым модулем всё оказалось в порядке: он приземлился без значительных


повреждений. Проблем доставил щит теплозащиты: он оказался слишком тяжёл, чтобы
снять его в одиночку. На это ушло несколько часов, пришлось воспользоваться старым
добрым ломом.

С обустройством жилого отсека всё оказалось проще: грузовой модуль специально


оборудовали так, чтобы использовать его в качестве основы для исследовательской
станции. Второй день ушёл на то, чтобы укрепить конструкцию сваями.

По пути туда и обратно Лазарев брал пробы грунты и атмосферы. Они расстраивали.
Никакой жизни. Никаких микроорганизмов, даже их следов. Всё стерильно, как в
стазис-камере.

Мёртвый песок: углерод, медь и железо.

Мёртвый воздух: азот, углекислый газ, метан и немного кислорода.

Одна надежда на море. Там вода или, по крайней мере, что-то похожее на неё. Там
можно найти хоть что-то. Но, чтобы добраться до моря, нужно сначала построить
исследовательскую станцию, иначе поход к берегу обернулся бы бесполезным риском для
жизни.

А попусту рисковать жизнью Лазарев не хотел.

Он возвращался в посадочный модуль, когда небо уже начинало темнеть. Ночи здесь
оказались чёрные, малооблачные и короткие: они длились всего по четыре часа.
Приближение утра он определял по вышедшей из-за гор яркой белой звезде – Альфе
Центавра, рядом с которой тут же вспыхивала вторая звезда. И уже через полчаса на
небе появлялась Проксима в ярко-красных лучах, и небо вокруг неё переливалось
тёмно-синим и фиолетовым, становясь затем изумрудно-зелёным.

Рассветы на планете завораживали. Лазарев специально перенёс время пробуждения на


час назад, чтобы любоваться ими через иллюминатор.

Это очаровывало и восхищало. Это давало работе Лазарева новый смысл – он понял, что
обязан показать людям эту красоту чужого мира, чудовищную, неземную; эту красоту,
ранее недоступную человеческому глазу.

Он снимал рассветы и закаты на камеру, встроенную в шлем скафандра, и передавал


видео на корабль.

На девятый день работ, установив систему снабжения кислородом, фабрикатор


питательной биомассы и водную станцию, Лазарев попрощался с посадочным модулем и
окончательно перешёл жить на исследовательскую станцию.

Теперь она стала его домом.

В тот день, перед самым закатом он решил снять очередное видео для Земли.

– Вот, – сказал Лазарев, повернувшись к станции. – Это исследовательская станция


«Рассвет-3». Мой дом. Моя крепость. Я буду жить и работать здесь ближайшие… А, чёрт
его знает. – Он махнул рукой. – Пока не узнаю об этой планете всё, что мне нужно.
Пока не найду здесь хоть какую-нибудь жизнь. Ну или не удостоверюсь, что её здесь
нет. Если честно, я не думал, что дело дойдёт до этого. Но раз уж я здесь – надо
работать.
Он обошёл станцию по периметру и показал пальцем на метеовышку.

– Погода здесь, честно говоря, хреновая, – продолжил он. – Сильный ветер,


постоянные песчаные бури. Благодаря этой штуке мы много узнаем о местной погоде, о
направлениях ветра, о грозах и штормах. Знаете, я тут подумал: а что будет, если я
окажусь на этой планете без скафандра? Вам интересно? Ха, вы же не сможете мне
возразить. Конечно, интересно. Нет, не подумайте, я не проверял это на себе. Я всё
рассчитал.

Лазарев на секунду замолчал и обвёл камерой пейзаж вокруг. Проксима Центавра


клонилась к закату, и небо на западе окрасилось розовыми прожилками, переходя в
тёмно-фиолетовый ближе к горизонту.

– Красивый закат. Здесь чертовски красивые закаты и рассветы. А ночи… Ночи очень
тёмные. Ну так вот, если я окажусь без скафандра… Температура воздуха прямо сейчас
составляет 92 градуса Цельсия, влажность при этом нулевая. Оказавшись тут без
скафандра, я получу ожоги открытых частей тела и схвачу тепловой удар. Но это
цветочки. Здесь очень высокое давление – примерно семь атмосфер. Поэтому я, скорее
всего, тут же потеряю сознание. А дальше… Дальше – дело техники. Через пару минут я
умру от удушья. В общем-то и всё. Поэтому, друзья, отправляясь на Проксиму Центавра
b, позаботьтесь о скафандре! А теперь я покажу вам исследовательскую станцию
изнутри. Тут есть на что посмотреть! Последние достижения техники! Хотя… Какой у
вас там год? Наверное, всё это покажется антикварным барахлом. Ну да ладно.

* * *

Планета Проксима Центавра b

21 декабря 2154 года

6:00 по МСК

В первое же утро на новом месте (да, наконец-то можно спать не в кресле посадочного
модуля, а в нормальной койке) Лазарев решил, что нужно дойти до моря и взять пробы
воды. Это единственный доступный сейчас шанс узнать хоть что-то о возможном наличии
здесь жизни.

Выйдя из тесного спального отсека, Лазарев уселся в кресло перед пунктом управления
и стал изучать местность.

Судя по карте, берег залива – в двенадцати километрах к юго-востоку. Значит, на


путь туда потребуется около пяти часов. Нехилое расстояние.

Все эти дни изученный край планеты ограничивался несколькими километрами, которые
он проходил от посадочного модуля до станции. Теперь предстоит увидеть побольше.
Зато и узнаем побольше, думал Лазарев, готовясь к выходу и заливая питьевую воду в
резервуары скафандра.

– «Аврора», ты получила метеоданные? Какой сегодня прогноз погоды? – спросил он,


застёгивая комбинезон.

– В ближайшие двадцать часов в районе вашего маршрута песчаных бурь не предвидится,


командир. Сами понимаете, это очень приблизительные данные, мы не можем учесть
многих факторов. Песчаные бури здесь образуются очень быстро, зачастую их трудно
предсказать. Но сильных потоков воздуха в окрестностях не наблюдается. Облачная
активность низкая. На Земле этот день назвали бы хорошим, ясным и тихим.

– Как думаешь, я смогу что-нибудь найти в этом море?

– Я не могу ответить на этот вопрос. Главное – не заплывайте за буйки, командир.

– Постараюсь. – Лазарев застегнул комбинезон и начал проверять систему связи в


скафандре. – Я вообще не очень хочу в этом море… э-э-э, плавать. Но мы хотя бы
узнаем, почему здесь такая чёрная вода. Может, из-за микроорганизмов?

– Всё может быть, – сказала «Аврора».

– Может, это здесь мёртвая пустыня, а там вовсю бурлит жизнь? Впрочем, загадывать
смысла нет. «Аврора», следи, пожалуйста, за метеодатчиками и движением облаков,
пока я буду идти. Если увидишь приближение неблагоприятных погодных условий, сразу
сообщай.

– Хорошо, командир.

Предстоит большая прогулка.

Лазарев влез в скафандр, плотно застегнул шлем, ещё раз проверил системы дыхания,
водоснабжения, связи и терморегуляции. Вошёл в шлюз, выровнял в нём давление и
вышел наружу.

День действительно выдался хорошим: на бледно-зелёном небе не плавало ни одного


облака, только в стороне моря клубилась желтоватая перистая дымка.

Туда-то и нужно попасть.

Он пошёл строго на юго-восток, постоянно сверяясь с навигатором. Заблудиться без


него тут проще простого: одинаковая пустыня, одинаковый горизонт справа и слева,
только чёрные горы позади служили приблизительным ориентиром.

Идти удавалось с трудом. Ботинки постоянно вязли в песке, проваливаясь почти


наполовину. Лёгкие порывы ветра вздымали и кружили рыжую песчаную пыль, которая
налипала на стекло скафандра и мешала обзору.

Проксима Центавра висела высоко в небе, и её свет, скользящий искристыми бликами по


стеклу шлема, сильно бил в лицо: пришлось включить дополнительную свето-защиту, с
которой обзор стал хуже, но зато не так сильно уставали глаза.

Через сорок минут пути Лазарев обернулся, чтобы посмотреть назад. Исследовательская
станция превратилась в едва различимую чёрную точку, сливающуюся с песком в жарком
полуденном мареве.

Так далеко он ещё не уходил.

На Земле психологи, которые готовили команду к полёту, часто говорили про «выход из
зоны комфорта».

Вот он, выход из зоны комфорта, думал Лазарев. Самый масштабный за всю историю
человечества.

Особенно учитывая исчезновение команды.


Хватит, хватит об этом думать, сказал себе он. Нельзя. Можно свихнуться.

Если судьба решила таким образом испытать его психику, она обломается. Его психика
крепче камня, думал он. Выдержала такое – значит, выдержит всё что угодно.

Он вспомнил разговоры на борту «Рассвета» о Боге и гравитации. Когда-то пещерные


люди думали, что огонь – необъяснимый дар богов. Теперь то же самое думают о
природе гравитации. А исчезновение команды… Может, это тоже что-то вполне реальное
и объяснимое – но на том уровне, до которого человек ещё не дорос?

Если принять как данность, что в мире может произойти всё что угодно, становится
намного легче воспринимать такие вещи.

Звучит довольно цинично, думал он, устало передвигая ноги по вязкому песку. Но
разумно. По крайней мере, именно с такими мыслями стоит принимать подобные
происшествия, чтобы сохранить рассудок.

Ярко светила Проксима Центавра, змеился на низком ветру медный песок, дрожало
пустынное марево на бледно-зелёном небе у горизонта. И ничего вокруг, только небо и
песок, песок и небо. И если обернуться назад, можно увидеть, как исчезают следы от
ботинок.

Через три часа песок стал плотнее и, кажется, чуть светлее. Ноги теперь не так
сильно вязли в нём. Заметив это, Лазарев достал контейнер и взял ещё одну пробу.

Отлично, подумал он. Хоть какое-то разнообразие грунта в этом районе. Может, и
химический состав даст что-то интересное, но это станет понятно уже дома.

Дома…

Забавно. Он сам не заметил, как подумал об этом слове. Дома.

Он решил, что пора передохнуть, и аккуратно, чтобы не перевесил баллон с


кислородом, сел на песок. Ноги отозвались усталым гудением. Он только сейчас понял,
как тяжело ходить по этой пустыне.

Ничего. Песок стал плотнее, дальше идти будет легче.

Лазарев попил воды из трубки, перекусил питательным пюре, проверил систему


терморегуляции и подкрутил температуру скафандра на пару градусов ниже. Стало
лучше. Он подумал, что было бы неплохо сделать инъекцию кофеина, но потом отмёл эту
идею – запасов очень мало, лучше сохранить на обратную дорогу до станции.

Проксима Центавра висела прямо над головой. Полдень.

Посидев на песке десять минут, он вздохнул, встал и пошёл дальше.

– Аврора, – спросил он вдруг в микрофон. – Скажи, всё ли в порядке? Песчаных бурь


не предвидится?

– Вы уже спрашивали о прогнозе, командир, – отозвалась «Аврора». – И я сказала, что


буду предупреждать о неблагоприятных погодных явлениях. Пока что я их не
прогнозирую.

– Да, да… – сказал Лазарев. – Хорошо. Молодчина. Следи. На станции всё в порядке?
На корабле? В посадочном модуле?

– Сигналов о нарушении работы каких-либо систем корабля, посадочного модуля и


исследовательской станции не поступало. Если хотите, я могу провести диагностику
систем корабля.

– Проведи. И кстати… – Он остановился. – Слушай, «Аврора», почитай мне стихи.

Он сам удивился мысли, которая пришла ему в голову. Но «Аврора» неплохо читала
стихи. В конце концов, будет не так скучно идти.

– Конечно, командир. Что бы вы хотели услышать?

– Не знаю… – Он неторопливо зашагал дальше. – Что-нибудь о дальних странствиях,


героях… Что-нибудь такое, что сейчас зашло бы под настроение. Понимаешь?

– Понимаю. Хотите послушать Гумилёва?

– Давай.

Он улыбнулся и продолжил идти в размеренном темпе, а «Аврора» начала читать.

– Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду.

В панцире… Лазарев снова улыбнулся. Песок под ногами сменил цвет с медно-рыжего на
желтоватый с золотистым оттенком. Впереди море, которое, может быть, ответит на его
вопросы.

– Как смутно в небе диком и беззвездном!

Растёт туман… но я молчу и жду

И верю, я любовь свою найду…

Я конквистадор в панцире железном.

Лазарев шёл, не чувствуя, как гудят ступни, как вспотели волосы под шлемом, как
тяжело каждый раз сгибать ногу в правом колене – видимо, что-то случилось с
гофрированным наколенником, и надо будет как следует осмотреть его на станции, – он
шёл и думал о том, что совершает самое далёкое путешествие в истории человечества.
Тот самый подвиг, о котором говорил ещё тогда, на Земле. То, ради чего жил.

– И если нет полдневных слов звездам,

Тогда я сам мечту свою создам

И песней битв любовно зачарую.

Я пропастям и бурям вечный брат,


Но я вплету в воинственный наряд

Звезду долин, лилею голубую.

Впереди, в вязком мареве горизонта вдруг сверкнул и исчез белый блик. Лазарев
остановился и присмотрелся.

На горизонте чернела еле различимая полоса, неровно подёргивающаяся в блестящих


переливах.

Это море.

Он сверился с навигатором.

Да, точно. Совсем близко. Два километра.

Вот оно.

Лазарев пошёл быстрее.

– «Аврора», я вижу море. Наконец-то я дошёл, – сказал он.

– Будьте осторожнее, – ответила «Аврора».

Он шёл и шёл, и море было огромным, маслянисто-чёрным, оно блестело расплывчатыми


бликами в свете звезды и сливалось на горизонте с зелёным небом, где роились рваные
бледно-жёлтые облака.

Вот оно. Наконец-то.

Подойдя ближе к берегу, Лазарев заметил, что песок постепенно переходит в гальку.
Наклонился, взял несколько круглых, отёсанных волнами камней, рассмотрел их.

Камни как камни. Как на Земле.

Он положил камни в контейнер для проб и пошёл дальше.

В десяти метрах от моря галечный берег резко уходил вниз, и спускаться пришлось
осторожно, чтобы не упасть и не повредить скафандр.

Чёрные волны неторопливо накатывали на берег, закипая грязно-коричневой пеной –


одна за одной, расшевеливая мелкие камешки и унося их с собой. Через внешний
динамик Лазарев слышал, как шумит море, как перекатывается галька, как плещется
вода.

Вот оно.

Он подошёл ближе к воде, следя за тем, чтобы волны не добрались до ботинок. Снял с
пояса раздвижную металлическую палку-манипулятор, осторожно нагнулся и погрузил её
конец на пару сантиметров в воду.

Лучше пользоваться манипулятором – кто знает, из чего состоит эта вода и что за
примеси делают её такой чёрной. На всякий случай лучше не допускать её попадания на
скафандр.
Достал манипулятор, осмотрел – ничего необычного. Просто чёрная вода. Тогда он
вытащил из подсумка ещё одну баночку для сбора образцов, прикрепил её к
манипулятору, погрузил в воду и зачерпнул.

Есть образец.

Вода выглядела густой и чёрной, судя по всему – чуть более плотной по консистенции,
чем на Земле.

Он плотно закрыл баночку и сунул в подсумок.

Теперь надо взять ещё одну пробу, более глубокую. Он сделал шаг вперёд и тут же
отдёрнул ногу – приближалась высокая волна, сильнее, чем предыдущие. Отошёл на пару
шагов назад.

Волна накатила на берег и разбилась грязными маслянистыми брызгами.

Судя по всему, ветер усиливался.

Лазарев достал другую баночку, прикрепил к манипулятору, дождавшись промежутка


между волнами, подошёл почти вплотную к воде, погрузил палку на максимальную
глубину – так, чтобы она коснулась дна, – зачерпнул и тут же сделав два быстрых
шага назад.

Это было вовремя: ещё одна волна, взгорбившись высоким гребнем у самого берега,
обрушилась на камни и расплескалась коричневой пеной. Лазарев тут же осмотрел
скафандр и увидел, что несколько капель оказались на носу ботинка.

Придётся отчистить песком, подумал он.

Глубинный образец оказался более густым, почти как нефть или чернила. Он плотно
закрутил крышку и положил баночку в подсумок.

Два образца. Достаточно. Пора возвращаться. И ветер явно усиливается, а волны


становятся больше.

– «Аврора», у моря усиливается ветер. Ты уверена, что с погодой всё будет в


порядке? – спросил Лазарев, поднимаясь наверх.

– Я фиксирую усиление ветра, но опасных погодных явлений не прогнозирую.

– Хорошо.

Он ещё раз оглянулся на море. Оно стало будто ещё плотнее, его чёрная гладь
морщинилась волнами, вспенивалась грязно-коричневым и искрилась оранжевыми
отблесками.

Облака на горизонте из лимонно-жёлтых стали грязно-рыжими, они становились плотнее


и гуще. Море определённо начинало волноваться: на том месте, где раньше стоял
Лазарев, уже вовсю плескалась пена.

Он доверял «Авроре», но не мог не доверять своим глазам. Погода портилась.


Возможно, плотный ветер дойдёт сюда ещё не скоро, но в любом случае с возвращением
надо поторопиться.

Идти обратно стало уже труднее: сказывалась усталость в ногах. И с наколенником на


правой ноге явно что-то не то – на станции нужно будет разобрать его и осмотреть.
Может, туда нанесло песка?
Спустя четыре часа, сделав несколько передышек и всё-таки использовав инъекцию
кофеина, Лазарев наконец-то заметил на горизонте чёрную точку исследовательской
станции. Оглянулся назад, к морю: облака на краю неба уже собирались в грязно-
оранжевую тучу, а над горизонтом поднимались клубы пыли.

Плохо дело, подумал он и зашагал дальше.

Внезапный порыв ветра взрыл из-под ног фонтан песка, и Лазарев чуть не потерял
равновесие. Через внешний динамик было слышно, что ветер усиливается.

– «Аврора», кажется, ты ошиблась насчёт прогноза… – сказал он в микрофон, и тут


резкий порыв ветра толкнул его вправо, засыпав стекло липкой пылью.

Лазарев выкинул руку вправо, чтобы сохранить равновесие. Удалось не упасть.

Надо ускориться.

– «Аврора», ты слышишь? Ты ошиблась с прогнозом. Начинается песчаная буря.

«Аврора» молчала.

Да что опять за чертовщина.

Ещё один порыв ветра ослепил его пылью и опять чуть не сбил с ног. Ботинки вязли в
песке почти целиком. Сильно ухудшилась видимость: Лазарев мог ориентироваться
только на показания навигатора, но и его экран приходилось постоянно протирать от
пыли.

Надо пройти ещё каких-то двести метров.

С каждым шагом идти становилось труднее, ветер усиливался и дезориентировал, всё


вокруг замело грязно-рыжей пылью, и Лазарев слышал, как трескуче завывает в
наушниках, как скрипит забившийся в динамики песок, скрежеща по ушам.

Он увидел перед собой чёрное расплывчатое пятно исследовательской станции и ускорил


шаг. Ещё несколько шагов, ещё и ещё.

«Аврора» по-прежнему молчала. В наушниках выл ветер.

Чуть не потеряв равновесие в очередной раз, Лазарев схватился за ручку люка,


повернул его, отодвинул и ввалился внутрь. Закрыть его за собой оказалось сложнее:
мешал ветер. Сжав зубы до боли, Лазарев со всей силы потянул ручку на себя и
наконец закрыл люк.

Первым делом он осмотрел сумку с образцами: всё в порядке, ничего не разбилось.

Даже здесь он слышал, как снаружи завывает ветер.

Он вылез из скафандра и рухнул на пол, привалившись спиной к стене шлюза. Сбилось


дыхание, вспотевшие волосы лезли в глаза, сердце колотилось как бешеное. Надо
успокоиться и отдышаться.

Живой. С целыми образцами. Это главное.

Он доковылял до пункта управления, без сил рухнул в кресло.

– «Аврора», в чём дело? – спросил он, продолжая тяжело дышать. – Там песчаная буря.
Ты не предупредила меня о ней.
– Простите, командир. Я ошиблась, – ответила «Аврора».

– Ошиблась? Просто ошиблась? Эту бурю можно было предсказать.

– Песчаные бури здесь, как я и говорила, возникают очень быстро по разным причинам.
Возможно, я не учла какие-то неизвестные мне факторы их возникновения.

– Ладно. – Он провёл ладонью по вспотевшему лицу. – Надо изучить образцы.

Лазарев посмотрел в иллюминатор: из-за бури сквозь стекло не было видно ничего,
кроме рыжих завихрений песка.

Он с трудом поднялся из кресла и пошёл за образцами воды.

Нетерпение победило усталость. Он хотел как можно быстрее понять, что такого в этом
море.

Он капнул немного жидкости на стеклянную пластинку, поставил под объектив


микроскопа, выкрутил ручку, приблизил, прильнул к глазку.

И ахнул.

Он не сразу поверил в то, что увидел на тонком стекле под электронным микроскопом.

Живые клетки.

Разных форм и размеров, с разными ворсинками, ядрами и вакуолями, большие и


маленькие – они хаотично шевелились, медленно перемещались, менялись местами,
дрожали, пульсировали.

Жили.

Это завораживало. Лазарев не мог оторвать взгляд.

Он смотрел и не верил глазам.

Чтобы исключить ошибку, он тут же открыл вторую банку, взял пробу и подставил её
под микроскоп.

То же самое.

– «Аврора»… – говорил он, не переставая смотреть в микроскоп. – Я нашёл. Я нашёл


жизнь. И её здесь… Чёрт. Её здесь очень много.

– Поздравляю, командир. Я вижу на экране движение живых клеток. Подтверждаю: вы


обнаружили внеземную жизнь.

– Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Клетки вытягивались, меняли форму, тянулись друг к другу жгутиками.

– Есть. Есть. Есть, есть, есть! – закричал он, наконец оторвавшись от микроскопа. –
«Аврора», ты понимаешь? Я нашёл жизнь вне Земли! Она есть! Есть!

К горлу подскочил ком, задрожали пальцы.

Он ещё раз посмотрел в микроскоп. Клетки жили и шевелились.


– Я нашёл, нашёл… Чёрт возьми, нашёл. Охренеть. Охренеть, охренеть.

По его щекам потекли слёзы.

Он вытер лицо и снова уставился в микроскоп.

– Клетки… их очень много. Очень. На такое небольшое количество воды… Образец почти
целиком состоит из клеток. Это настоящий живой бульон. Мне кажется, это что-то
вроде большого скопления одноклеточных организмов… По крайней мере, такое скопление
клеток чаще всего встречается в живой ткани. Но это не может быть живой тканью,
потому что это вода… Это… Чёрт. – Ему снова пришлось вытереть слёзы. – Это просто
живая вода. Живое море. «Аврора», я записал движение этих клеток на видео. Отправь
сообщение на Землю. Прямо сейчас.

– Хорошо, командир.

– Это то, ради чего мы сюда летели. Всё это было не зря. Чёрт…

Слабой походкой, как пьяный, он прошёл к пункту управления и рухнул в кресло без
сил.

– Надо продолжить изучение моря, – сказал он, отдышавшись. – Надо вернуться к


берегу, взять ещё несколько проб, запустить туда видеозонд. Вдруг там есть что-то
ещё. Что-то больше… Чёрт. Это удивительно. Это впервые за всю историю. Это ответ на
главный вопрос. «Аврора», я сделал это.

– Вы сделали это.

Он не мог ни о чём больше думать.

– Этот подвиг, о котором я говорил. «Аврора», слышишь? Всё это было ради этого
момента. Я не могу поверить. Мне кажется, что я сплю. Я не сплю? «Аврора», скажи,
что я не сплю…

– Вы совершенно точно не спите, – ответила «Аврора».

– Всё это было не зря.

– Да. Ваша команда погибла не зря.

Стоп.

Лазарев поднял голову, поморщился, покосился на динамик «Авроры», висящий под


потолком.

– Подожди. Погибла?

«Аврора» несколько секунд молчала, а потом продолжила:

– Вы выполнили основную задачу вашей миссии, и теперь я могу ответить на вопрос,


который вы задали мне десять дней назад.

Лазарев нахмурился, сморщил лоб, сжал пальцы.

– Что ты имеешь в виду? Ты знаешь, почему исчезли остальные? Почему ты не говорила?

– Прошу вас выслушать меня очень внимательно и адекватно отнестись к каждому слову.

Лазарев хмуро кивнул.


– При создании искусственного интеллекта «Аврора» во мне заложили более широкие
функции, чем вам было известно изначально. В частности, у меня более широкие
возможности по воздействию на человеческую психику. Во мне заложена процедура №
468-Б, которая подразумевает создание так называемых тульп. То есть грубо говоря –
управляемых галлюцинаций. Они максимально реалистичны и основаны на вашей памяти об
остальных членах команды. Согласно протоколу, я должна запускать процедуру № 468-Б
в случае гибели в стазисных камерах всех членов экипажа, кроме одного.

– Так? – Лазарев почувствовал, что его начинает немного трясти от осознания.

– Процедура № 468-Б предназначена для того, чтобы избежать негативного воздействия


гибели всех членов экипажа на выжившего. Человек, оставшийся один на корабле,
столкнувшись с подобным явлением, может начать непредсказуемо вести себя. У него
могут произойти необратимые изменения в психике, вплоть до суицидальных
наклонностей, а это ставит под угрозу выполнение миссии. Также напоминаю, что,
согласно моему протоколу, пока жив хотя бы один член экипажа, миссия может быть и
должна быть выполнена.

– Так? – повторил Лазарев пересохшими губами.

– Именно из этих соображений я приняла решение запустить в вашем случае процедуру №


468-Б. Командир, ваша команда погибла во время стазиса. Всё это время вы общались с
управляемыми галлюцинациями, которые я создала в вашем сознании. Все отчёты,
которые они вам предоставляли, составляла я. Информацию о вспышке на звезде тоже
собирала я. О переносе высадки вы спорили тоже со мной.

Лазарев молчал.

– Нойгард сразу же после начала работы стазисной установки получил необратимые


изменения коры головного мозга, несовместимые с жизнью. У Гинзберга остановилось
сердце. Крамаренко успешно вошёл в состояние стазиса, но на десятом году полёта его
установка отключилась. Я не смогла открыть капсулу. Он прожил в капсуле двадцать
два часа и умер от удушья.

– Твою мать, – медленно проговорил Лазарев, ещё не до конца понимая, что произошло.

– Возможно, вы замечали, что после выхода из стазиса стали относиться к команде


слишком холодно и отстранённо. Это было связано с подсознательным пониманием их
нереальности. Обратите внимание, что вы никогда не вступали с ними в телесный
контакт, не пожимали руки, не хлопали по плечу. В вашей психике стоял блок на
попытки физического контакта с тульпами.

– И… – Лазарев сглотнул слюну и облизал сухие губы. – Исчезновение Нойгарда. Тогда,


в двигательном отсеке.

– Да, это было связано со сбоем в процедуре № 468-Б.

– И исчезновение команды сразу после высадки…

– Да. Мне трудно поддерживать процедуру на таком большом расстоянии. К тому же


вмешалась магнитная буря, обрушившая систему связи, и мне пришлось переключить все
ресурсы на её восстановление. Я больше не могла поддерживать тульпы, и поэтому они
исчезли.

– Твою мать, – повторил Лазарев. – Но зачем? Зачем этот… чёрт возьми. Это какой-то
идиотский эксперимент. Это… Господи.

Он схватился руками за голову.


– Почему нельзя было сказать правду?

– Потому что в таком случае миссия оказалась бы под угрозой. Вы могли бы


столкнуться с сильным психологическим шоком. Невозможно предсказать, как бы вы
повели себя, узнав о гибели команды во время полёта. Сейчас, когда основная миссия
выполнена, эта информация уже не сможет помешать.

– То есть… – на лбу Лазарева вздулись вены. – Всё это время, весь остаток полёта
они были мертвы, а я общался с галлюцинациями?

– С искусственно созданными управляемыми галлюцинациями, основанными на ваших


воспоминаниях…

– Это… это… Это что, то есть… В смысле… – Лазарев схватился за голову.

«Аврора» замолчала.

За иллюминатором кружились грязно-рыжие завихрения песка. Протяжно выл ветер.

II

Крымская АССР, город Белый Маяк

18 сентября 1938 года

10:15

– Конь. Ага.

Доброе лицо Охримчука этим утром выглядело уставшим и одутловатым. Он посмотрел на


Введенского, на открытое окно кабинета, на графин с водой, снова на Введенского.

– Чёрный, – кивнул Введенский.

– Чёрный конь.

– Именно.

– Ага.

Охримчук снова посмотрел на графин. Вздохнул, почесал затылок.

– Чёрный конь. Хорошо, – проговорил он, растягивая слова. – Да, люди, которые
дежурили у санатория, рассказали, что слышали стук копыт. А самого, значит,
пропустили. Хороши… Значит, вам это не приснилось. Но они не видели, как ваш гость
пробрался в санаторий. Ума не приложу как.

– Конечно же, не приснилось, – раздражённо сказал Введенский. – Вы ещё опросите


старушку. Ну, которая там живёт, кроме меня. Она всё это видела. Мне пришлось потом
проводить её в комнату, её чуть удар не хватил из-за всего этого.

– Да, да… – Охримчук снова почесал затылок. – Забыл про старушку. Слушайте, это всё
бесовщина какая-то. Я ни хрена не понимаю. Совсем. Я не представляю другой
ситуации, в которой всё было бы настолько непонятно. Здесь непонятно всё. Всё!

– Да, – кивнул Введенский.

– Ещё и надпись эта… «Я – море». С какого перепугу он решил, что он море?

– Он болен, товарищ Охримчук. Психически. Но при этом очень умный и хитрый. И


ловкий. Он прекрасно осознаёт, что и как делает. Это опасно. Понимаете, он мог
убить меня этой ночью. И прошлой тоже. И позапрошлой. Как делать нечего, как
пальцем щёлкнуть! Но не убил. Играет.

– Мы тоже с ним поиграем, Николай Степаныч, поиграем. Я договорился с домом


культуры. Вечер 21 сентября в нашем распоряжении. Крамеру сегодня передам, пусть
готовится.

Введенский устало выдохнул и потёр ладонью вспотевший лоб.

– Я не знаю, что это нам даст, – сказал он. – Но в отсутствие свидетелей,


подозреваемых, каких-то следов и зацепок это единственный шанс. Спровоцировать,
взять на слабо, показать, что мы тоже умеем играть. Он это любит. Ему нравится
дразнить и рисковать. А мы тоже подразним его. Одна просьба…

– Да?

– На время лекции приставьте пару человек, чтобы они тщательнейшим образом охраняли
Крамера. Боюсь, что убийца может выбрать жертвой его.

– Он обещал засадить следующую звезду вам в грудь, – возразил Охримчук.

– Он для вас такой авторитет, что вы верите его обещаниям?

– Нет.

– Вот и я не верю. Точнее, не сбрасываю их со счетов, но и не воспринимаю как


данность. Не исключено, что этим сообщением он хотел всех запутать.

– Ну… Или нет.

– Или нет, – кивнул Введенский.

Охримчук вздохнул, побарабанил пальцами по столу.

– Надо заканчивать с этим, – сказал он. – В горкоме нервничают. Сегодня звонили


уже. А если выше пойдёт, ну… Мы с вами тут просто так не отделаемся. И люди…
Сдерживаем слухи, как можем, но сами понимаете. Тут такое начнётся… Давайте
заканчивать с ним, Николай Степаныч.

– Понимаю, – ответил Введенский. – Слушайте, насчёт зацепок: давайте-ка прошерстим


местные конюшни. Тут же наверняка есть какие-нибудь базы для конных туристов? Судя
по всему, это был вороной ахалтекинец. По крайней мере, насколько я разглядел в
этом свете. Высокий, сухой, мускулистый. Давайте попробуем найти. Вряд ли здесь
целый конный завод вороных ахалтекинцев.

– Вы ещё и в лошадях разбираетесь?


– Нет. Просто много читал. Давайте искать коня.

– Если он вообще отсюда.

– Ну да. – Введенский пожал плечами. – Но других зацепок нет.

– Будем искать. Тут есть несколько турбаз для конного спорта, есть конюшня при
колхозе, но вряд ли там будут скаковые ахалтекинцы. Но тоже посмотрим. Вы-то хоть
успели отдохнуть?

– Кажется, я успел выспаться, – улыбнулся Введенский. – А сейчас, пожалуй, навещу


Крамера.

– Подружились?

– В каком-то роде. Он котов кормит.

Охримчук криво усмехнулся, налил в стакан воды из графина, сделал пару глотков и
сощурился: в глаза ударил солнечный свет, отразившийся бликом в окне дома напротив.

Открылась дверь кабинета. На пороге стоял Колесов.

– Товарищ Охримчук, там…

– Что еще такое? – недовольно поморщился Охримчук.

– Там это… – Колесов выглядел взволнованным и, кажется, не совсем понимал, что


происходит.

– Да что такое?

Колесов оглянулся назад, будто хотел удостовериться, что снаружи всё по-прежнему,
виновато пожал плечами и тихим голосом ответил:

– Конь.

Охримчук и Введенский одновременно вскочили из-за стола и быстрым шагом направились


к выходу.

У крыльца отделения, в тени козырька, рядом с кустом шиповника стоял высокий, сухой
и мускулистый вороной ахалтекинец без седла. Он лениво топтался на месте,
оглядывался по сторонам чёрными глазами и шевелил хвостом, отгоняя от себя мух.
Увидев Введенского и Охримчука, он тихо фыркнул и мотнул головой.

Охримчук сделал шаг назад и присвистнул. Введенский недоумевающе посмотрел на коня,


потом обвёл взглядом площадь перед отделением. В сквере, на скамейке под тополем
сидели два старика, переставших играть в шахматы и с удивлением разглядывающих
коня. Из окна дома напротив с любопытством высунулся чумазый ребёнок. По соседнему
переулку понуро брели с уроков трое школьников в белых рубашках.

Больше никого.

– Кто его привёл? – спросил Введенский, повернувшись к Колесову.

– Он сам пришёл. – Колесов кивнул на коня. – Потоптался в сквере, потом пошёл сюда.
Я вспомнил, что вы говорили про чёрного коня, вот и подумал…

– Откуда он вышел?
Колесов показал рукой на переулок, ведущий к спуску в сторону моря.

– Пойдёмте туда, – сказал Введенский Охримчуку. – Надо понять по следам, откуда он


пришёл. Хотя бы узнать направление.

– Он опять играет, – хмуро ответил Охримчук. – Знает, что мы пойдём по следу.

– Мне всё больше кажется, что это не он, а они. Черкесов вряд ли был единственным
подельником. Есть кто-то ещё… Пойдёмте, пойдёмте. Посмотрим на следы, поспрашиваем
людей. Чем раньше, тем лучше. Колесов, тебе лучше остаться следить за конём. Ну!

Быстрыми шагами они пошли к переулку, выглядывая следы копыт.

– Какой бред, – проворчал Охримчук. – Выслеживаем коня.

– К такому вас жизнь не готовила? – спросил Введенский, тщательно всматриваясь в


следы на пыльной дороге.

Охримчук не ответил.

Они шли по тесному переулку. Людей на улице почти не было: в жаркий полдень мало
кто хотел выходить на улицу. Введенский опять почувствовал, как солнце припекает
спину и мокрое пятно пота расползается сзади по гимнастёрке. Он снял фуражку и стал
обмахиваться.

Они спустились к очередному повороту, ведущему вниз, и Введенский вдруг заметил


трёх школьников лет пятнадцати, сидящих на бревне перед домом. Школьники
отсчитывали друг другу папиросы, но при виде Введенского и Охримчука резко убрали
их в карманы и сделали невинные глаза.

– Ребята, – сказал Введенский. – Папиросы можно не прятать. Лучше скажите: вы


видели здесь коня?

Школьники недоумённо переглянулись.

– Да… – неуверенно начал один, тощий, рыжий и с еле заметным пушком над верхней
губой. – Чёрного такого?

Введенский кивнул.

– Полчаса назад проходил, – сказал второй, полноватый и светловолосый. – Пошёл


туда, откуда вы пришли. Большой такой, красивый.

– Откуда он пришёл?

– Оттуда. – Третий, высокий и кудрявый, показал пальцем на поворот налево с


ближайшего перекрёстка.

– С ним кто-нибудь был? Ну, то есть человек.

– Был, был мужик, – сказал тощий и рыжий.

– Так.

Введенский нахмурил брови, быстрым движением достал из планшета блокнот с


карандашом, подошёл ближе к школьникам и уселся на корточках напротив.

– Что он делал?
– Ничего… Ну, как ничего, – замялся рыжий. – Вышел из-за того поворота с конём, дал
ему по жопе…

– По крупу, дурак, – сказал высокий и кудрявый.

– Ну, по крупу. Конь туда ускакал, а мужик немного постоял, закурил, назад пошёл.
Хотели у него папиросу стрельнуть, да морда у него неприятная.

– Так, – снова сказал Введенский. – Как он выглядел?

– Морда неприятная, – повторил рыжий. – Ну, такой… Челюсть большая.

Введенский начал записывать это в блокноте.

– И что? Только челюсть? Русский? Татарин? Рост, возраст, цвет волос. Борода есть?
Усы? Это очень важно, ребята, очень прошу вас.

Школьники переглянулись.

– Папиросой угостите, – робко сказал рыжий.

Введенский без лишних слов достал из кармана портсигар, раскрыл его, протянул:

– Берите все.

Школьники набросились на папиросы и растащили их по карманам. Как коты Крамера,


подумалось Введенскому.

– Ну? – настойчиво сказал он, когда портсигар опустел.

– Короче, – заговорил рыжий. – Молодой, ну, как вы. По лицу – ну, не татарин точно,
русский или хохол. Ростом высокий, на голову выше вас. Вообще здоровый такой,
плечистый. Волосы светлые, бороды нет. Усов тоже. Но небритый. Глаза не разглядел,
наверное, светлые тоже… Загорелый такой.

– Светлые волосы, – повторил Введенский. – Русые или пшеничные?

– Пшеничные, – уверенно сказал кудрявый. – Морда вообще очень неприятная,


квадратная такая, что ли… Ну и челюсть, да.

– Во что был одет?

– Ну… – замялся рыжий. – Без кепки, сапоги военные, штаны тоже солдатские, рубашка
тёмно-серая. Рукава по локоть закатал, руки ещё такие волосатые.

– Что-нибудь ещё? – спросил Введенский, быстро чиркая карандашом по бумаге. –


Может, что-то запомнилось? Очки у него были?

– Очков не было, – покачал головой рыжий. – А, ещё у него одежда помятая, как
корова пожевала. И грязная. Сапоги вообще грязнющие.

– Какие-нибудь ещё приметы? Важно всё, что вы вспомните.

Все трое покачали головами.

– Ясно.

Введенский встал с корточек и почувствовал, что сделал это слишком резко: слегка
закружилась голова. Он повернулся к Охримчуку. Тот стоял с задумчивым видом и
смотрел то на Введенского, то на подростков.

– Это мой ночной гость, – тихо сказал Введенский Охримчуку. – Высокий, в сапогах и
военных штанах. Пойдёмте дальше по следу.

Охримчук быстро закивал.

От перекрёстка, с той стороны, куда показали школьники, вдруг раздалось тяжёлое,


заунывное медное гудение – сначала совсем тихое и еле различимое, а потом всё
громче и отчётливее.

Шагая к перекрёстку, Введенский стал прислушиваться и вскоре понял, что это


похоронный марш.

– Слышите? – спросил Охримчук.

Введенский хмуро кивнул.

Они ещё не успели подойти к перекрёстку, как из-за угла, медленно цокая копытами,
показалась пара лошадей, запряжённая в телегу. На телеге за хмурым бородатым
извозчиком-татарином лежал гроб, накрытый красным знаменем.

За гробом шли четверо сгорбленных старух в чёрных платках: Введенский не видел их


лиц, но слышал, как монотонно и заунывно они голосили. За старухами шли несколько
русских стариков в потасканных пиджаках и с кепками в руках, за ними – парни и
девушки лет двадцати, а дальше пара ребятишек в грязных рубашках, непонимающе
глядящих по сторонам.

Следом брёл похоронный оркестр из четырёх музыкантов: труба, тромбон, валторна и


туба. Барабана не было.

Сзади уныло плелась старая и облезлая собака.

Музыканты фальшивили, трубное гудение срывалось на визг, лязг и скрип. Старухи


монотонно причитали, извозчик хмурился и, кажется, очень хотел спать. Остальные
молчали, только дети в конце процессии переглядывались и шептали друг дружке что-то
на ухо.

Введенский и Охримчук остановились перед процессией и сняли фуражки.

– Не знаете, кого хоронят? – спросил Введенский.

– Недавно умер старик, который лет пять назад работал заведующим склада. Кажется,
вижу там вдову.

– М-да, – сказал Введенский. – Они затоптали нам все следы. Искать дальше смысла
нет.

– Ну Николай Степаныч, – укоризненно прошептал Охримчук. – Потише бы говорили


такое. Человек умер. Бог вас простит.

И перекрестился.

Введенский покосился на него и беззвучно хмыкнул, но ничего не сказал.

И как им не жарко, подумал он, глядя на старух в длинных платьях и чёрных платках.
Впрочем, они привыкли к этой духоте. Это он, ленинградский, вечно изнывает от
здешнего солнца.
– Пойдёмте обратно, – сказал он Охримчуку. – Ловить тут нечего. И расскажите,
знаете ли вы здесь в городе кого-нибудь, кто подходит под описание?

– Русский, высокий, на голову выше вас, – прищурился Охримчук, вспоминая. –


Небритый, без бороды, без усов, светловолосый и загорелый… Слушайте, он точно не
местный. Совершенно точно.

– Уверены?

– Более чем. Городок у нас маленький, такого высокого, да ещё и со светлыми


волосами я бы сразу вспомнил.

Они повернули назад и медленно пошли в сторону отделения.

За их спинами стихал, отдаляясь, похоронный марш под размеренный цокот копыт.

– Судя по тому, что рассказали дети, – сказал Введенский, – живёт он, скорее всего,
явно не в нормальном человеческом жилище. Может, подвал или вообще какая-нибудь
землянка. Пещеры тут есть?

Охримчук покачал головой.

– Пещер в этой местности нет, – улыбнулся он. – Но тут вы правы, он явно живёт
далеко от людей. Страшновато всё это, Николай Степаныч.

Введенский кивнул.

– Это большой успех, – сказал он. – Мы знаем, как выглядит ночной гость. Надо
предписать всем искать похожих людей. Всех, кто подходит под описание, сразу брать,
снимать отпечатки пальцев. Задерживать, пока я не допрошу.

– Будет исполнено, – ответил Охримчук. – Что с конём?

– Вспомните ближайшие турбазы для конных прогулок. Ахалтекинец скорее всего оттуда.
Обойдём все, спросим, где пропадал конь. Начать стоит сегодня же.

И вдруг поддел Охримчука локтем в бок, усмехнулся, живо подмигнул:

– Дело-то как пошло, а? Скоро возьмём ублюдка.

И надвинул на лоб фуражку.

* * *

Когда Введенский пришёл к Крамеру, солнце скрылось за горами и в городе перестало


жарить, а со стороны моря запахло свежим и студёным вечерним воздухом.

День выдался безумным. Введенский и Охримчук объехали на служебном авто все


окрестности города, и на одной из турбаз нашлись хозяева чёрного коня. Звали его
Вольтер; как рассказали работники, его украли три дня назад. Нагло, быстро, на
рассвете. Похитителя очевидцы запомнили как усатого татарина в очках и военных
штанах.

Введенский понял, что это Черкесов.


Коня перегнали на ведомственную конюшню, через пару дней он вернётся на турбазу.

Всем сотрудником беломаякской милиции предписали задерживать высоких блондинов.

Дело сдвинулось с места, но Введенский по-прежнему ничего не понимал.

Зачем, для чего вся эта клоунада с конём. И с пластинками. И со звездой в теле
профессора. Зачем понадобилось убивать Черкесова. Зачем вообще всё это, чего хотел
убийца? Или всё же убийцы?

Несмотря на успехи, всё это никак не складывалось в единую картину.

Введенский хотел понять мотив. Но во всём этом он не видел не только мотива, но и


обычной логики.

Он надеялся, хотя бы вечерний разговор с Крамером за чашкой чая развеет его мысли.

Крамер на сей раз оделся в синий костюм-тройку из лёгкой шерсти, с ярко-алым


галстуком. Когда он открыл дверь Введенскому, из комнаты аппетитно и жарко запахло
мясом.

– Добрый вечер, – улыбнулся Крамер. – Вас ждёт еда и красное вино.

– Вино? – удивился Введенский. – Вы же звали меня на чай.

Крамер пожал плечами.

– Если хотите, угощу вас чаем. Но сам я хочу вина. По крайней мере, пора бы мне уже
привыкать к тому, что у вас в Советах называют вином. Проходите, проходите.

Введенский никак не мог привыкнуть к аристократизму Крамера, этой домашней


обстановке, напоминавшей дореволюционные гостиные, к идеальной сервировке блюд с
серебряными вилочками и ножами, к его всегда белоснежному воротнику рубашки,
идеально сидящему костюму. Ему казались чужими его манеры, точно из кино про
иностранных шпионов – низкий, грузный и медленный, он совмещал это с грациозными
кошачьими движениями, будто поставленными маститым хореографом.

Две бутылки красного вина, уже открытые (чтобы вино подышало, объяснил Крамер), уже
стояли на столе рядом с отмытыми до блеска бокалами. Когда Введенский сел за стол,
Крамер возвращался из кухни с блюдом, на котором расположились обильной горкой
тонко нарезанные мясные кружочки, украшенные зеленью.

– Сегодня на ужин говяжий язык с яблоками и миндалём, – сказал Крамер и поставил


блюдо на стол.

– Никогда такого не ел, – признался Введенский.

– Чем вы тут вообще питаетесь?

– Хожу иногда в столовую около отделения. Там подают уху, гречневую кашу, жареную
рыбу, неплохие котлеты… Сторож санатория готовил плов, но я так и не успел
попробовать. Я здесь мало ем.

– Дрянь, а не котлеты. На вкус – будто туда вмешали опилки и газетную бумагу. А


рыба у них костлявая и пережаренная. Попробуйте то, что приготовил я.

Введенский отрезал кусок языка, подцепил вилкой, съел.


– У вас нет кухарки. Вы готовите всё это сами? – спросил он, проглотив кусок и
потянувшись за следующим.

Крамер воткнул нож в язык и покачал головой.

– Я привык готовить сам. Это умиротворяет. Это потрясающий медитативный процесс,


который позволяет привести мысли в порядок, успокоиться, о чём-то подумать. Это
интересно и захватывающе. Это творчество. Поэзия, если хотите. Или музыка. Сделать
из бесформенных кусков мяса вот такое блюдо – настоящее искусство. И очень приятный
процесс.

Крамер взял бутылку и разлил по бокалам вино – сначала Введенскому, потом себе.

– Впервые слышу такое, – сказал Введенский. – Обычно… Ну, в моём кругу, я имею в
виду – люди относятся к кулинарии как к нудной обязанности.

– Мне их жаль. – Крамер поднял бокал. – За кулинарию как искусство!

Введенский кивнул, чокнулся бокалом и сделал несколько глотков. По привычке ему


захотелось выпить всё залпом, но потом он вспомнил, что это всё же вино.

– Как вы это готовили? – спросил Введенский, кивнув на блюдо с языком. – Это очень
необычно и вкусно.

– Говяжий язык варится в солёной воде, очищается от кожицы, нарезается и


обжаривается в сливочном масле. Потом готовим соус: очищаем и нарезаем тонкие
кусочки кислых яблок, добавляем несколько горстей миндаля, кидаем это в кастрюлю с
обжаренной в сливочном масле мукой, добавляем коринки или изюма, немного сахара,
гвоздики. Туда же – уксус и немного вина. Доливаем бульон и кипятим. Потом – сами
видите – укладываем язык на блюдо и заливаем этим соусом.

– Потрясающе, – сказал Введенский, проглотив ещё один кусок языка.

– Вы сами не готовите?

Введенский отрицательно помотал головой.

– Зря, очень зря. Человек вашей профессии обязан уметь готовить.

– Это ещё почему?

– Как я уже говорил, легче думается, приходят в порядок мысли.

– Да уж, с этим как раз беда, – кивнул Введенский.

– Вижу.

– Я… Чёрт. – Введенский отложил в сторону вилку. – Я не понимаю этого дела.


Совершенно. Совсем. Убийца или убийцы… я даже не знаю, действует ли он в одиночку.
Но вся эта чушь, которую он делает, я не могу её понять.

Крамер взял было бокал, но поставил его на место.

– Я не понимаю, – продолжил Введенский. – Мне хочется понять, но я не могу. Я


восстановил хронологию всего этого бреда, но от этого он не перестал быть бредом.
Сначала этот зверь убивает профессора Беляева, потрошит его, отрезает язык…

Он покосился на блюдо и замолк.


Крамер невольно рассмеялся.

– Извините, – сказал он. – Вы прекрасно видите, что это просто говяжий язык.
Простите, я не думал, что так забавно совпадёт.

– Да, да. Всё в порядке. Сначала он убивает профессора, вставляет вместо сердца
стальную звезду с могилы. Потом кто-то крадёт у вас пластинки…

– Я полагаю, это Черкесов. Он был у меня в гостях пару раз и знал, где хранятся
пластинки. Тем более что нашли их в итоге у него.

Введенский кивнул:

– Я тоже так думаю. Потом, уже утром тот же Черкесов крадёт коня… Коня, понимаете?
Коня! С турбазы. И уводит его неизвестно куда. Куда? Судя по грязной одежде
возможного убийцы, он может жить где-то то ли в землянке, то ли в палатке… Может, в
подвале. Непонятно. А потом приезжаю я.

– И убийца начинает дразнить вас.

– Да. Но, понимаете, пластинки и коня украли до того, как я приехал. А зачем? Какой
в этом был смысл? О моём приезде знал только Охримчук. Может быть, они хотели
поиграть с ним? Может, с кем-то другим? А тут неожиданно появился я…

– За вас. – Крамер неожиданно поднял бокал.

– Спасибо. – Введенский чокнулся и сделал глоток. – А потом приезжаю я, и всё


превращается в какой-то балаган. Сначала этот цирк с украденной у вас пластинкой,
которую поставили на патефон ночью у пирса. Потом оказывается, что Черкесов
пробрался в морг и вставил мёртвому профессору новую звезду в грудь. Мы находим в
его квартире полный бардак и такую же звезду, нарисованную на потолке. Думаем, что
это убийца. Потом Черкесов обнаруживается в моём номере. Убитым. Со звездой в
груди. И с запиской, что следующая будет моей. А следующей ночью убийца каким-то
образом пробирается в санаторий и стучится в дверь моей новой комнаты. И ускакивает
на коне. И оставляет эту надпись. Мол, я море. А потом отправляет коня в город, и
он доходит до отделения. Я не понимаю ровным счётом ничего. Совершенно ничего!
Зачем это всё?

– «Я – море»? – переспросил Крамер.

– Да, он написал это химическим карандашом на двери моей комнаты.

– Очень странная фраза. Если вы не против, я сменю тему.

Введенский кивнул, а Крамер снова стал разливать вино по бокалам.

– Просто в тему моря почему-то вспомнилось. В начале тридцатых я был в Женеве и


общался с одним психиатром. Он рассказывал про больного, которому казалось, будто
по воздуху всё время летают маленькие невидимые рыбы. Они забираются к человеку в
ухо, попадают в мозг и начинают есть его изнутри. И увеличиваются до такой степени,
что сами становятся его мозгом. Думают за него, принимают за него решения. Он был
так уверен в существовании этих рыб, что даже носил повязку на голове, чтобы рыбы
не попали в его уши. Не знаю, почему вспомнилось… Просто. Выпьем.

– Выпьем.

– И всё-таки мне очень интересно знать, что вы за человек, – продолжал Крамер. – Не


сочтите за настойчивость, можете считать это интересом научным, если хотите.
– Что вы подразумеваете под формулировкой «что за человек»? Вам как учёному должно
быть понятно, что это не конкретный вопрос.

– А я и не спрашиваю вас, – улыбнулся Крамер. – Я просто думаю. Вы просто-таки


грезите подвигом. Вы знаете своё призвание и хотите соответствовать ему. И хотите
сделать так, чтобы ваша рабочая деятельность была подвигом. А что такое, по-вашему,
подвиг?

Введенский задумался и сделал ещё один глоток вина.

– Подвиг… – замялся он. – Подвиг – это переосмысление ценности своей жизни. Это
сознательный отказ себе в праве на жизнь во имя цели. Когда ты совершаешь подвиг,
твоя жизнь не имеет значения перед целью, перед неким высшим благом.

– Вот как, – хмыкнул Крамер. – Но высшее благо каждый видит по-своему. Давайте
обратимся к сравнительно недавней истории. Человек, который убил эрцгерцога
Фердинанда в 1914 году, совершил подвиг?

– Получается, что да, – кивнул Введенский.

– И к чему этот подвиг привёл?

– Риторический вопрос. Конечно, к войне.

– Стало быть, подвиг – это не всегда что-то хорошее? Где критерии полезности
подвига? Подорвал себя гранатой в окружении, убил десять врагов – подвиг? А если
подорвал себя гранатой, но никого не смог убить – это уже не подвиг? Подвиг зависит
от процесса или от результата?

Введенский молча сделал глоток вина.

Крамер продолжил. Он говорил спокойно, но голос его стал сильнее, с уверенностью и


нажимом:

– Подвиг – это не презрение к своей жизни, а спасение чужой. Вы гнобите и


изматываете себя, вы забываете спать и есть, вы приехали сюда как будто не для
расследования, а для самоубийства. Я неправ?

Введенский нахмурился и снова выпил.

– Возможно, я слишком резок, – продолжил Крамер. – Перестаньте убиваться,


перестаньте видеть в себе средство для достижения цели. Ваш подвиг – ваша работа.
Вы хотите найти этого убийцу? Так посмотрите на себя! Станьте сильнее его. Поймав
этого зверя, вы сделаете свою работу и спасёте много жизней – жизней тех, кому он
ещё не засадил в грудь стальную звезду. Будьте сильнее. Поймайте его и убейте его.

– Что? – От неожиданности Введенский чуть не разлил вино, поднося ко рту бокал.

– Ну… – Крамер замялся. – Фигурально. Поймав, вы фактически убьёте его. Я плохо


знаю советские законы, но время сейчас, сами знаете, суровое, и ему-то уж всяко
светит вышка.

– А… Тут вы правы. Вообще, да, вы правы.

– Я не хотел загружать вас разговорами. Извините. Давайте ещё выпьем.

Он снова разлил вино по бокалам.

Введенскому стало хорошо и спокойно. Впервые с момента приезда сюда. Да что там –
впервые с того момента, как его отправили из Ленинграда в этот жаркий, сонливый,
пропитанный запахом моря Крым. Это, конечно, от вина, подумал он. Пил Введенский
очень редко и старался не напиваться – в начале тридцатых у него случились проблемы
с алкоголем, тогда чуть не вылетел из училища. Об этом периоде он не любил
вспоминать. Его однокурсник, как же его фамилия – Орловский, да, Орловский, сейчас
он вроде работает в госбезопасности, тоже тогда пил вместе с ним, но он знал меру,
а Введенский не знал.

Крамер продолжал что-то рассказывать, но Введенский не слушал. В его ушах приятно


шумело. Как море.

– Может, вам поспать? – спросил вдруг Крамер.

– Прямо здесь?

Крамер засмеялся.

– У меня комната для гостей на втором этаже. Сам я пока поработаю в ночи над
лекцией. Пора бы уже… Поспите здесь, Николай Степанович, куда вы в такую темень до
санатория пойдёте?

И то правда, подумал Введенский, кивнул и одним глотком допил вино из бокала.

III

Санкт-Петербург

31 декабря 2017 года

9:00

Хромов любил 31 декабря за эту милую домашнюю суету, за дурацкое иррациональное


ожидание чуда, как в детстве.

Днём они поедут в Волочаевку и, если всё будет хорошо и не помешают пробки,
доберутся к пятнадцати часам. Там будет настоящая русская печь – её придётся
растопить, чтобы к вечеру она как следует прогрела дом, можно будет скинуть куртки
и наконец садиться за стол.

А ещё там будет настоящая живая ёлка, которая растёт во дворе, и её можно украсить
старыми советскими игрушками с чердака, мишурой, серебристым дождиком, бумажными
снежинками и разноцветной гирляндой.

И насадить на верхушку большую серебристую звезду. Лишь бы стремянка не подвела.

Ещё там наверняка будет снег, много снега, которого так не хватает в сыром
Петербурге.

Они проведут там три дня. Может, четыре. Это будет тихий и спокойный отдых от
всего: от метро, автобусов, работы, всех этих психов, политики по телевизору,
разговорчивых таксистов.

Утро началось с тщательной упаковки продуктов, которые надо взять с собой. Хромов
стоял на кухне и вытаскивал из холодильника всё, что купили и приготовили накануне,
раскладывая по пластиковым контейнерам. Отварная картошка для салата, ветчина,
огурцы, майонез (он не любил его, но на Новый год это святая классика) – всё это
нужно разложить по контейнерам и крепко закрыть. Закинуть в пакет кучу банок с
икрой, оливками и зелёным горошком, упаковки зелени…

Достал бутылку водки. Одной хватит. Три бутылки шампанского. Это будет Новый год
без излишеств – их нельзя, совсем никак нельзя. Четыре бутылки тёмного пива на
следующее утро. Банка огурцов.

Пока Хромов набивал всем этим увесистые пакеты, в духовке запекались бараньи
рёбрышки.

Таня занималась более ответственными делами – сидя на кухне и закинув ноги на стол,
она курила и составляла маршрут поездки на смартфоне. Она пыталась придумать, как
избежать пробок.

Хромов доверял ей. Она отлично водила машину, лучше всех мужчин, которых он знал.

На пороге появилась заспанная Яна в футболке с логотипом «Антихайпа».

– Пап, – сказала вдруг она. – А ты в курсе, что мы едем заниматься хюгге?

Хромов замер над пакетом.

– Чем? – переспросил он.

– Хюгге! – повторила Яна. – Это датское слово. Это когда ты уезжаешь в деревню и
делаешь себе всякий уют со свечками, какао и шоколадками. Я книгу прочитала.

Хромов машинально открыл было рот, но Таня перебила его:

– У меня тоже есть неприличная рифма к этому слову, давай не будем.

– Я не это хотел сказать, – оправдался Хромов. – Я о том, что надо не забыть


положить шоколадки. А это хюгге… Звучит как-то по-гейски. То есть для того, что мы
делаем на выходных, придумали специальное слово?

– Они говорят, что живут так месяцами, это целый стиль жизни, – улыбнулась Яна.

– Наверное, нигде не работают, – ухмыльнулся Хромов.

Зазвонил телефон.

Хромов раздражённо положил на стол хлеб, который хотел упаковать, и пошёл в


коридор. Телефон лежал в кармане его куртки.

Неизвестный городской номер.

– К чёрту, – сказал вслух Хромов, сбросил вызов и положил телефон в карман халата.

Когда он вернулся на кухню, телефон снова зазвонил.

Тот же номер.

Опять сбросил.
– У людей, которые звонят с незнакомых номеров в праздник, нет совести, – улыбнулся
Хромов Тане, и телефон опять зазвонил.

Это был всё тот же номер.

– Да что ж ты будешь делать! – раздражённо сказал Хромов. – Я сейчас приду.

Для любых разговоров он всегда уходил в отдельную комнату. Он не любил говорить при
других людях, даже при семье.

– Алло, слушаю. – Он попытался сделать максимально недовольный голос.

– Доброе утро. Павел Сергеевич Хромов? – На другом конце незнакомый и бодрый голос.

– Да. Слушаю вас.

– Майор полиции Колесов Степан Андреевич, управление уголовного розыска ГУ МВД


России по Петербургу и Ленобласти. Простите, что отвлекаю в выходной, но нам надо
поговорить об одном из ваших пациентов.

Сердце Хромова застучало сильнее, по спине пополз неприятный холодок.

– В чем дело? – спросил он коротко и сухо.

– Вы знакомы с Эдуардом Максимовичем Поплавским 1989 года рождения?

– Да, это мой пациент.

– Нам бы хотелось поговорить с вами о нём.

Хромов зачем-то осмотрелся по сторонам, сглотнул слюну.

– Я свидетель или подозреваемый?

– Мы бы хотели, чтобы вы были свидетелем. Нам нужно, чтобы вы немного помогли


следствию. Вы сможете подъехать к нам сегодня?

– Слушайте… – замялся Хромов. – У меня семья, сегодня Новый год, мы едем в


Волочаевку.

– А это где?

– Выборгский район… Слушайте, я не могу. У меня выходной, у меня праздник, мы скоро


отъезжаем, в конце концов. Я не против помочь, но можно заняться этим после
праздников?

– Павел Сергеевич, простите. – Голос будто и впрямь смягчился. – Но ваша помощь нам
очень нужна. Чем раньше, тем лучше. Это дело об убийстве.

– Так…

Хромов тяжело вздохнул.

Ну и новости.

– Что за убийство?

– Я смогу рассказать вам это лично. Слушайте, предлагаю компромисс. Если вы


приедете и сможете хоть чем-то помочь, мы готовы попросить наших ребят из области,
чтобы они подбросили вас до Волочаевки.

– Это так важно для вас, что вы готовы сделать даже так?

– Да. Приедете?

– Слушайте, давайте я подумаю… – Хромов замялся.

– Это не займёт много времени.

Ага, как же, подумал Хромов. На его лбу выступил пот, он вытер лицо рукой и снова
вздохнул.

– Хорошо. – Он выдохнул в трубку с такой силой, что услышал шипение и треск в


динамике. – Куда подъезжать?

– Суворовский проспект, 50/52. На проходной покажите паспорт и скажите, что вы к


следователю Колесову. Вас пустят. Когда сможете быть?

– Через час, два… Через два часа вас устроит?

– Да. Большое спасибо. Жду вас.

– До встречи.

Закончил вызов, положил телефон в карман халата.

И тут же выругался про себя.

Чёрт, твою же мать, идиота кусок, дебил тупорылый, зачем согласился, зачем.

Теперь как-то объяснять Тане с Яной. Вместо уютного дня на даче сидеть в кабинете и
разговаривать с каким-то Колесовым. И что им нужно? Что за убийство? Почему
Поплавский?

– Твою мать, – сказал он вслух. – Хер мне, а не отдых.

Зачем, зачем, зачем согласился.

Ему захотелось разбить себе голову об стену. Он мог отказаться, послать ко всем
чертям, но нет же. Чем только думал?

Злой, раздражённый, вышел на кухню, посмотрел на Таню и Яну, скривил губы и


виноватым голосом сказал:

– Дорогие мои, вам придётся без меня ехать… Мне надо в полицию. Кажется, мой
инопланетный псих связан с каким-то убийством. Очень просили приехать сегодня.

На лице Тани заиграли желваки. Она молча взяла сигарету из пачки, закурила,
выдохнула.

– Меня подбросят до Волочаевки. Я помогу вам всё упаковать и поеду на Суворовский.


Это ненадолго. Обещаю, что вечером буду на месте.

– С убийством? – спросила Таня.

Хромов кивнул.
– Подбросят?

Он опять кивнул.

Таня снова затянулась сигаретой, прищурилась, посмотрела на Хромова, а потом вдруг


рассмеялась:

– Кажется, я вижу настоящего неудачника! – и показала на него пальцем.

Яна хихикнула в ладошку.

Хромов улыбнулся.

– Помоги собрать всё и погрузить в машину, – сказала Таня.

* * *

Санкт-Петербург

Управление уголовного розыска ГУ МВД России по Санкт-Петербургу и Ленинградской


области

31 декабря 2017 года

12:00

Майор Колесов оказался высоким, грузным мужчиной пятидесяти лет с синими глазами и
совершенно седыми волосами. Именно так Хромов всегда представлял себе старых оперов
– будто из сериала про ментов, здоровый, в затасканном сером свитере с высоким
горлом.

О таких людях говорят, что они многое повидали.

В светлом и просторном кабинете, судя по всему, недавно закончили ремонт. На стене,


среди всего прочего, висела старая чёрно-белая фотография худого мужчины в белой
милицейской гимнастёрке.

– Мой дед, – коротко сказал Колесов, заметив, что Хромов смотрит на фотографию. –
Погиб в Крыму в сорок первом. Садитесь, я чайник поставлю.

Хромов сел на серый офисный стул напротив стола следователя, захламлённого листками
бумаги, ручками, печатями и папками с делами. Не прибирались тут, видимо, давно.
Как издёвка, на стене прямо над столом висела репродукция советского плаката с
надписью «Содержи рабочее место в порядке».

– Вы сказали, что я могу помочь, – заговорил Хромов. – Чем же?

– Поплавский, – ответил Колесов, нажав на кнопку электрочайника и возвращаясь на


своё место. – Мы знаем, когда он к вам попал, знаем, в каком он отделении, но это
всё пока неважно. Вы с ним часто общаетесь?

– Да. Примерно каждые два-три дня, в зависимости от графика. Ему сейчас требуется
интенсивное лечение, которое включает таблетки и психотерапию.

Колесов замолчал, посмотрел на серую папку, лежащую перед ним, снова посмотрел на
Хромова, постучал пальцами по столу. Выдвинул из стола ящик, нашел там большой лист
бумаги, протянул Хромову.

Тот взял её в руки. Это была подписка о неразглашении.

– Пожалуйста, имя, фамилию, дату, подпись, расшифровку. Иначе ничего не получится.

Хромов взял со стола ручку, недоверчиво посмотрел на Колесова, вздохнул и подписал.


Следователь следил за движениями его рук и, когда тот закончил, взял подписку и
положил рядом с папкой.

– Вы помните новость об убийстве старшего научного сотрудника Пулковской


обсерватории?

– Если честно, нет. – Хромов покачал головой.

– Неудивительно. Это было в 2014 году. Анатолий Васильевич Черненко, довольно


известный учёный, ему было 78 лет… 18 ноября 2014 года его нашли убитым в своей
квартире в Купчино. Он пролежал мёртвым сутки, пока его не нашли. Это дело вёл я.
Об этом много писали в новостях, но в интересах следствия мы утаили от прессы
некоторые, скажем так, особенности. Особенности заключались, э-э-э… в том, что
убийца сделал с телом. Фотографии вам показывать не буду, поверьте на слово.

– Так, – кивнул Хромов.

– Ему отрезали язык, разрезали грудную клетку, вырвали сердце и вставили вместо
него железную пятиконечную звезду.

– Серьёзно? – Хромов недоверчиво скривил лицо.

Колесов кивнул.

– Совершенно серьёзно. Ну, знаете, звезду наподобие тех, что в советское время
ставили на могилы. Она торчала наискосок у него из груди. Вместо сердца. Зрелище
такое, что глаза на лоб лезли.

– Представляю.

– А самое жуткое, что убийца сработал просто идеально. Он не оставил никаких


следов, отпечатков, прочих улик… Свидетелей тоже не нашлось. Сделал своё дело и
тщательно замёл все следы. А мотив? Мотивы были тем более непонятны. Жил себе этот
учёный и жил, никому не мешал, ни с кем не ссорился. Из квартиры ничего не вынесли.
Таких безнадёжных дел мы давно не встречали, конечно… Выяснить удалось только одно.
Опросив соседей, мы узнали, что несколько вечеров подряд перед убийством у дома
ошивался какой-то высокий парень в чёрной кожаной куртке. Очень высокий.

– И как это связано с Поплавским? Кроме Пулковской обсерватории?

– Не торопитесь. Мы, конечно, первым делом подняли все дела с готами, сатанистами,
неонацистами, ну, знаете, всеми этими… Тоже ни к чему не привело. Высокий парень в
чёрной кожаной куртке? Ищи-свищи. Очередной глухарь. Перспектив не было никаких, мы
просто завязли. Но вот произошёл случай с Поплавским…

– И? – Хромов в нетерпении склонился к столу.

– Во-первых, сам факт нападения на Пулковскую обсерваторию, где работал убитый. Во-
вторых, совпали приметы – да, это слишком распространённые приметы, чтобы
воспринимать их всерьёз, но тем не менее он тоже высок, и на видеозаписи он тоже
был в чёрной куртке. А в-третьих…

Колесов раскрыл папку, покопался в бумагах и достал чёрно-белую распечатку


скриншота.

– Мы изучили его записи в интернете. Вы, наверное, тоже изучали? Про эту планету,
про город…

– Разумеется.

Хромов сглотнул слюну. Происходящее стало казаться ему нереальным. Он посмотрел за


спину Колесова, в окно, в пасмурное и хмурое небо. Таня с Яной, наверное, уже
подъезжают к Волочаевке.

Колесов протянул ему бумагу.

– Мы пролистали всё с самого начала. Смотрите, что он написал в день убийства. 17


ноября 2014 года.

У Хромова задрожали пальцы. Он взял лист бумаги, поправил на носу очки и стал
читать.

Это был скриншот из ЖЖ Поплавского.

«Я сделал это. Сделал. Подробностей не будет. Я сделал то, что планировал уже очень
давно. Я не скажу зачем. Этот замысел трудно понять, его можно только принять как
данность.

Вы когда-нибудь видели глаза мертвеца?

Руки дрожат. Тошнит. Хочется пить. Я выпил уже восемь стаканов воды.

Конь степной бежит устало, пена каплет с конских губ.

Гость ночной,

тебя не стало,

вдруг исчез ты на бегу.

Вечер был.

Не помню твёрдо,

было всё черно и гордо.

Я забыл

существованье

слов, зверей, воды и звёзд».

– Я знаю эти стихи, – тихо и медленно сказал Хромов, продолжая читать и перебирать
губами. – Это поэт Александр Введенский.

Колесов кивнул.

– Теперь вам понятно, почему мы заинтересовались им?

Хромов ещё несколько раз перечитал текст, дрожащей рукой снял очки, сложил их,
положил в нагрудный карман.

– Это… Да, вы правы. Чёрт. – Он потёр рукой висок.

Колесов забрал распечатку, вложил её в папку, завязал узелок.

– Павел Сергеевич, нам очень нужно, чтобы вы поговорили с ним, – продолжил он. – Вы
же психиатр, вы знаете, как…

– Не знаю, – раздражённо перебил Хромов.

– Ну попробуйте что-нибудь придумать. Как-нибудь вывести его на эту историю. Вы


единственный, с кем он сейчас может общаться. Перед нами он не расколется, а вы
сможете его раскрутить. Придумайте, пожалуйста. Попробуйте спровоцировать его на
разговор об убийстве, может быть, напомнить какие-то детали… Конечно, это надо
делать очень осторожно. Но нам надо, чтобы он проговорился. Хотя бы одним словом. И
тогда мы приобщим ваши показания к делу, а его задержим по подозрению в убийстве. И
дальше нам будет намного проще. Очень прошу вас, Павел Сергеевич.

Хромов тяжело вздохнул, осмотрелся вокруг.

Он чувствовал себя мерзко и тошно.

– Хорошо, – быстро закивал он. – Я что-нибудь придумаю. После праздников я начну


осторожно разговаривать с ним и попробую добиться чего-нибудь. Я не обещаю, что
получится.

– Не обещайте. Попробуйте.

– Хорошо, хорошо.

– Чаю хотите?

– Нет, спасибо. Воды бы…

Колесов подошёл к кулеру, набрал стакан холодной воды, подал Хромову.

Он выпил жадными глотками.

– Вы обещали, что меня подвезут до Волочаевки.

– Да, – кивнул Колесов. – Сейчас позвоню ребятам.

* * *

Санкт-Петербург
Клиника Бехтерева, отделение интегративной фармакопсихотерапии психических
расстройств

31 декабря 2017 года

20:00

Резкой и взбудораженной походкой Поплавский шёл по больничному коридору,


освещённому лимонно-жёлтым светом. Руки он спрятал в карманах пижамы.

Он прислонился спиной к стене возле фойе перед отделением, где стояла наряженная
ёлка, а вокруг неё суетились три санитара. Судя по их движениям и голосам, они уже
успели немного выпить.

– Говорю тебе, Сань, тут в коробке точно была звезда, я же видел её! Золотистая
такая, небольшая, – говорил один из них возмущённым голосом.

– Ну и где она?

Первый санитар пожал плечами.

– Была – и нет! Гирлянды на месте, мишура, дождик вот… игрушки все с прошлого года.
Точно была звезда!

– Может, продолбал где? – ехидно спросил третий санитар.

– Пропил? – спросил второй.

– Да идите вы, – обиделся первый. – Ну точно была, тут лежала, что у меня, глаз
нет?

Поплавский выглянул в фойе, окрикнул санитаров.

– Ребята, – сказал он, по-идиотски улыбаясь. – Помочь чем?

Санитары переглянулись, посмотрели на него. Первый махнул рукой.

– Иди спать, без тебя проблем хватает.

– Ну ладно. – Поплавский улыбнулся и пошёл обратно.

Ему почему-то стало невероятно смешно от этого диалога. Захотелось рассмеяться, но


для этого нужно зажать рот рукой, а руки сейчас лучше держать в карманах.

Он дошёл до палаты. Открыл дверь. Внутри было темно.

Сосед спал и храпел.

Поплавский осторожно закрыл за собой дверь, подошёл к своей кровати, сел на её


край, посмотрел на спящего соседа напротив, толстого и старого.

Как же он омерзительно храпел.

Поплавский улыбнулся и посмотрел в окно. За решёткой шумела улица, тарахтели


проезжающие машины, мерцал грязно-оранжевый свет большого города. Люди спешили на
праздник.
Он вздохнул и вытащил из правого кармана пижамы золотистую металлическую звезду из
набора ёлочных игрушек.

А из левого кармана – короткий кухонный нож.

Хорошо, когда все празднуют Новый год и никто не обращает внимания на всякие
мелочи.

Сосед причмокивал во сне, тяжело дышал, присвистывал и опять храпел – громко,


отвратительно, невыносимо.

Поплавский повертел в руке нож, осмотрел его, потрогал лезвие ногтем, легонько
нажал острием на подушечку пальца.

Встал, сделал несколько шагов к соседней кровати и склонился над спящим.

Посмотрел на его лицо.

Улыбнулся.

Резко зажал рукой его рот и со всей силы воткнул нож в горло.

Глава седьмая

Планета Проксима Центавра b

23 декабря 2154 года

18:45 по МСК

Лазарев поставил камеру на столик, нажал кнопку записи, сел на стул перед
объективом, откашлялся и начал говорить.

– Я Владимир Лазарев, командир исследовательского корабля «Рассвет». Это планета


Проксима Центавра b, и сегодня двадцать третье декабря 2154 года по земному
времени. Если до вас дошло предыдущее сообщение, считаю нужным пояснить его. Я
нашёл на этой планете жизнь. Это море.

Он задумался, посмотрел в иллюминатор и улыбнулся.

– Я изучил структуру образцов. У меня не такое хорошее образование биолога, как


было у Гинзберга, но очевидно, что эта жидкость целиком состоит из живых клеток.
Они двигаются, перемещаются, выпускают жгутики… Зрелище потрясающее. Это не просто
клетки, которые плавают в некоем питательном бульоне, как мне показалось
изначально. Это и есть живая ткань. Как кровь или спинномозговая жидкость. Я не
знаю, с чем сравнить. Эти клетки связаны друг с другом. Они взаимодействуют. Они
зависят друг от друга и составляют единый… наверное, громко будет назвать это
организмом, но это живая субстанция. Это живое море. Смотрите, я кое-что покажу
вам.

Он натянул на руки белые резиновые перчатки, надвинул на лицо респиратор, вышел из


кадра и открыл холодильник для хранения образцов. Взял одну из баночек и стеклянную
пластинку. Вернулся к камере.

– Смотрите.

Он открыл баночку, наклонил её над пластинкой и аккуратно вылил на неё немного


блестящей чёрной жидкости.

– Так выглядит эта субстанция. Она чёрная и густая. Похоже на кофе. Причём её
консистенция разная – ближе ко дну она становится более густой, как нефть. А теперь
смотрите, что я сделаю.

Он взял со стола скальпель и аккуратно провёл им по чёрной кляксе, разделив её на


две половины таким образом, чтобы они оказались на расстоянии нескольких
сантиметров друг от друга. Теперь кляксы стало две.

– Смотрите. Я приближу камеру.

Он взял камеру в руки и навёл объектив на два пятна жидкости.

Сначала она не двигалась.

Потом клякса, разлитая справа, стала менять форму. Сужаясь в диаметре, она медленно
вытягивалась и перетекала к соседнему пятну.

Левое пятно тоже стало шевелиться, менять форму, сужаться и тянуться тонким чёрным
подтёком по направлению к первой.

Дотянувшись и соединившись тонкой струйкой, они начали перетекать друг в друга и


сгущаться в одно пятно, через полминуты соединившись в одну кляксу.

Лазарев вернул камеру на место и улыбнулся.

– Видите? Это живое море. Оно даже может двигаться. Я ожидал увидеть здесь многое.
От безжизненной пустыни без атмосферы до развитой цивилизации с городами и
странами. Я мог бы встретить здесь кровожадных монстров, каких-нибудь рептилоидов –
всё что угодно! Но такое… О том, что жизнь может существовать и в такой форме, я не
задумывался. Я продолжу его изучение. Я хочу узнать о нём всё, что могу, и
рассказать это вам. Конец связи.

Лазарев выключил камеру, убрал образцы в холодильник, снова сел за стол и


задумался, глядя в выключенный объектив.

Ему вдруг подумалось: а что если люди уже давным-давно нашли внеземную жизнь? С
момента запуска прошло девяносто лет. За это время могло случиться всё что угодно.

Может, они уже изобрели сверхсветовые двигатели и уже вовсю дружат с какими-нибудь
высокоразвитыми цивилизациями, пока он, Лазарев, копается тут во всяких чёрных
жидкостях.

И всё, что он делает, – бессмысленно для человечества. Лишняя копейка в копилку


давно известных фактов о тысячах изученных планет.
Впрочем, сейчас глупо гадать. Ведь что стало с Землёй, как она там и как там люди –
сейчас это совершенно неизвестно.

Может, и нет её сейчас, этой Земли. Есть такая отличная от нуля вероятность.

Как же тяжело мыслить вероятностями.

Он нахмурился и задумался.

Ведь те, кто посылал их, наверняка догадывались, что есть вероятность, при которой
это исследование окажется чем-то совершенно нормальным и рядовым. В двадцать
втором-то веке. Или наоборот – что оно больше никому не пригодится.

А может, основная цель – не исследование планеты, а тестирование стазисных


установок. Серьёзное рабочее тестирование, совмещённое с полезной для науки
миссией.

Глупости, сказал он себе. Нечего сейчас это обдумывать.

Впрочем, а какого чёрта он вдруг решил, что ценность этой миссии зависит от того,
что происходит на Земле? Разве от этого совершённый подвиг перестанет быть
подвигом? Разве от этого открытие перестанет быть открытием? Разве этот невероятный
рывок человечества к звёздам перестанет быть рывком?

Открытие Америки викингами не перестало быть открытием после Колумба.

Это его, Лазарева, личный подвиг. Теперь, после гибели команды – именно его и ничей
больше. Его большое путешествие. Миссия всей жизни. Как там было у Гумилёва,
которого читала «Аврора»: и если нет полдневных слов звездам, тогда я сам мечту
свою создам и песней битв любовно зачарую.

Сомнения, чёртовы сомнения. От одиночества на этой планете пухнет голова.

За окном иллюминатора уже третий день выл ветер. Вторую вылазку к морю пришлось
отложить до более благоприятных погодных условий. Видимость нулевая, всё в рыжей
пыли, сильный ветер сбивал бы с ног, а что творится на берегу моря и какие там
волны, можно только гадать.

Надо было додуматься и взять с собой небольшую камеру, чтобы оставить её там и
понаблюдать за морем.

Ну да ладно, подумал он, эта буря не может быть вечной.

Одно казалось странным – почему нет дождя? Есть море, есть ветер, и есть грязно-
оранжевые тучи, затянувшие всё небо, а дождя нет. Ещё одна загадка планеты.
Непонятно. Что-то здесь работает не так, как на Земле.

– «Аврора», скажи, пожалуйста, появились ли у тебя прогнозы насчёт того, когда


закончится эта буря? – спросил Лазарев.

– Нет, командир. Я не могу сделать таких выводов. Я не знаю, – ответила «Аврора».

Третий день она отвечала одно и то же.

– Это самая сильная и долгая буря с момента высадки, – продолжил Лазарев. – И


совершенно непонятно, когда она закончится. Может, мы наблюдаем смену сезонов?
Может, это вообще на несколько месяцев или на полгода? Что ты думаешь об этом?

– Я не знаю, командир.
Лазарев вздохнул.

– И как ты думаешь, почему тут нет дождя?

– Я не знаю, командир.

Лазарев опять вздохнул, побарабанил пальцами по столу, посмотрел в иллюминатор.

Ветер, рыжий песок и грязно-оранжевые облака. Горизонт расплылся в завихрениях


бури, ободок иллюминатора присыпало снизу песком – надо выбраться наружу и
попробовать расчистить его, а то ведь совсем занесёт…

– Я нашла кое-что интересное, командир, – сказала вдруг «Аврора».

Лазарев оживился.

– Выкладывай.

– Сегодня я поймала момент, когда над береговой линией немного разошлись тучи, и
сфотографировала море с орбиты. За три дня линия берега сильно изменилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Посмотрите на монитор, я покажу фотографии.

На экране появились два кадра. Один сделан три дня назад, когда Лазарев готовился к
выходу на берег. Второй – сегодня, полтора часа назад.

Линия берега действительно сильно изменилась и приблизилась на три километра.


Небольшой мыс на первой фотографии, выходящий в море длинным изгибом в море, на
втором кадре превратился в островок. Рядом появился залив, углубляющийся в берег
полукругом, и чуть поодаль – ещё один, чуть поменьше.

Берег стал ближе.

– Что это? – сказал Лазарев, продолжая разглядывать фото. – Буря? Прилив?

– Вряд ли, – ответила «Аврора». – Сила гравитации спутников этой планеты не


настолько велика, чтобы вызывать такие приливы. Возможно, это из-за бури. Но даже
для такого ветра настолько сильное изменение береговой линии нехарактерно.

– Наблюдай за этим дальше и докладывай, – сказал Лазарев. – Это странно.

– Хорошо, командир.

– Какова сейчас скорость ветра?

– Двадцать три метра в секунду.

Значит, ветер усиливается, подумал Лазарев. Вчера скорость не превышала двадцати.

Странно это всё.

Может, здесь наступает такая своеобразная осень, приход которой так неудачно совпал
с высадкой?

Отвратительное чувство, подумал он, оказаться запертым на этой станции без


возможности что-то делать, исследовать, работать, даже без возможности послать всё
к чёрту и улететь на «Аврору».

Найти на этой планете жизнь, настоящее живое море, чтобы потом безвылазно сидеть с
этими образцами на станции и наблюдать за бесконечным вихрем в иллюминаторе.

И гадать, когда это закончится.

А что ещё делать? Выходить при таком ветре наружу – неоправданный риск. Остаётся
только ждать, когда станет тише.

Лазарев перекусил белковым батончиком, попил воды, прилёг на койку и закрыл глаза.
Снаружи свистело и ревело, но он уже привык к этому звуку и даже счёл его в какой-
то мере успокаивающим и убаюкивающим.

Дурацкая идея вдруг пришла ему в голову.

Он достал из нагрудного кармана чёрный маркер для записей, снял колпачок,


повернулся к стене, немного подумал и нарисовал человечка.

Кривая сфера шлема, толстый скафандр, руки и ноги, торчащий из-за спины кислородный
баллон.

Получалось плохо, как детские каракули, но он старался.

Немного подумал и нарисовал рядом ещё троих.

Это команда «Рассвета».

Почему-то он сам рассмеялся тому, что делает.

Ещё немного подумал и нарисовал над человечками звезду. Почему-то пятиконечную.

Улыбнулся, закрасил её чёрными штрихами – красного маркера не было – и прилёг на


бок, разглядывая нарисованное.

Четыре космонавта под чёрной звездой.

Он почувствовал себя древним человеком в каменной пещере и вспомнил, как на борту


«Рассвета», ещё до стазиса, спорил с Гинзбергом – не с тульпой, а с настоящим
Гинзбергом – о творчестве.

Гинзберг говорил, что новой эпохе не нужно творчество и все должны заниматься
наукой как единственным способом познания мира.

Лазарев возражал.

Когда пещерным людям было нечего делать, а снаружи буря и гроза, они рисовали
мамонтов на стенах.

Любое творчество – книги, стихи, кино, музыка – это всё тот же мамонт, нарисованный
куском охры на стене пещеры, чтобы было не так страшно в грозу и в бурю.

Творчество – это для того, чтобы не сойти с ума. Если бы пещерный человек не стал
рисовать этих мамонтов, он бы просто свихнулся от всего, что вокруг. От осознания
того, что он живёт и дышит, а вокруг реальность, камни, звери, солнце, огонь.

Человек наделил камни мыслями, огонь – голосом, солнце – разумом. Человек стал
лепить глиняных зверей и вдыхать в них жизнь. Человек стал размышлять о том, для
чего всё это, и придумал легенды о небе и звёздах.
А другие люди собирались у костра и слушали. И им становилось не страшно. У них
появлялся смысл.

Поэтому всегда будут нужны люди, которые умеют рисовать мамонтов, чтобы те, кто не
рисует, могли это видеть – и им тоже становилось не так страшно. Потому что можно
посмотреть на выдуманное, несуществующее, но как будто бы настоящее. В этом-то и
всё чудо.

В этом всё чудо, думал Лазарев, с улыбкой разглядывая нарисованных человечков.

Снова достал маркер, пририсовал к ним линию горизонта, продолжил её вправо и


заштриховал чёрным.

Это море.

* * *

Планета Проксима Центавра b

25 декабря 2154 года

10:00 по МСК

Лазарева разбудил лёгкий разряд электричества. Он разлепил глаза и посмотрел на


часы. Ощущение не подвело: он проснулся на два часа раньше запланированного
времени.

– Командир, я вынуждена разбудить вас, чтобы сообщить важную информацию, – раздался


в динамике голос «Авроры».

Лазарев недовольно протёр глаза, сел на койке, зевнул и помотал головой.

– Что случилось? – спросил он.

– Береговая линия продолжает меняться. Несмотря на ослабление силы ветра, море


продолжает наступать на берег ещё быстрее. Сейчас линия моря в четырёх километрах
от станции.

– Что?

Лазарев не сразу понял, о чём говорит «Аврора». Какой-то бред.

– Взгляните на монитор. Я сфотографировала местность только что.

Лазарев встал, подошёл к пульту управления и взглянул на монитор, где высветилась


фотография.

Линия берега изменилась до неузнаваемости и подбиралась к станции, охватывая


местность вокруг неё кривым полумесяцем. На месте песчаных равнин, по которым ещё
пять дней назад ходил Лазарев, чернела морская гладь.
Что за чушь.

– «Аврора»… Как это возможно? Я не понимаю.

– Я могу дать только одно объяснение, командир. Море движется. Оно движется само.
Как единый живой организм. Я исследовала местность в других областях планеты –
изменение береговой линии везде либо нулевое, либо минимальное. Но возле вас море
движется. Посмотрите, как менялись очертания берега на протяжении всех этих дней.

На экране высветились ещё несколько снимков. По ним Лазарев увидел, как огромная
равнина вокруг станции и спускаемого модуля постепенно превращалась в полукруглый
мыс под натиском моря.

– В четырёх километрах? И как быстро оно приближается?

– По-разному. Иногда оно замедляется, а иногда ускоряется. Час назад скорость


достигла максимума – пять метров за минуту. Сейчас она меньше – полтора метра в
минуту. И ещё кое-что.

– Господи, что?

Лазарев рухнул в кресло и нервно потёр правый висок.

– Я фиксирую со стороны моря неизвестное воздействие. Это не радиация, не


радиоволны и не помехи в магнитосфере, это что-то другое, но я не могу определить,
что именно. Это влияет на мою работу.

– Каким образом?

– Я начинаю хуже соображать.

– То есть?

– По многим признакам я диагностирую ухудшение работы искусственного интеллекта. В


качестве свежего примера могу привести ситуацию с изменением береговой линии. Я
могла и должна была отследить это и установить закономерность ещё несколько дней
назад, но не смогла. Скорее всего, сбой с предсказанием песчаной бури тоже был
связан с этим воздействием. Ничем другим я не могу это объяснить.

– Почему тебе кажется, что это обусловлено воздействием со стороны планеты?

– Нарушения в работе искусственного интеллекта прямо зависят от пролётов корабля


морем. Когда я пролетаю над морем, мои способности к сбору и анализу информации
снижаются на 60 %. Когда я пролетаю над сушей, они постепенно восстанавливаются.

– Как это… Да чёрт возьми.

Лазарев совершенно не понимал, что происходит и что с этим делать.

– Ты можешь как-то противодействовать этому? – спросил он.

– Нет. Я не понимаю природу этого воздействия. Я фиксирую его результаты и наблюдаю


связь между морем и моими способностями, но не вижу этого воздействия ни в одном
диапазоне.

– А сейчас ты пролетаешь над морем?

– Да. Если бы я была человеком, я бы сказала, что очень устала.


– Что мы будем с этим делать?

– Не знаю. Я очень устала.

Впервые за долгое время Лазарев по-настоящему испугался.

Он выглянул в иллюминатор и увидел на горизонте чёрную кромку моря. Раньше его не


удавалось увидеть отсюда даже в самую ясную погоду.

– «Аврора», включи, пожалуйста, резервные серверы и задействуй запасные системы


охлаждения. Это должно помочь, – сказал он, немного подумав.

– Хорошо, командир.

Только не это, подумал Лазарев, пусть только «Аврора» не сходит с ума, это будет
уже слишком. Он вспомнил, что в кармане его костюма лежит маленький чип с резервной
копией «Авроры». Если всё так пойдёт и дальше, после возвращения на корабль его
придётся использовать.

Если удастся вернуться. Главное, чтобы море не добралось до посадочного модуля.

А оно может.

Чёрт.

– «Аврора», ты можешь сказать, какова сейчас скорость ветра? – спросил он.

– Семнадцать километров в секунду, – ответила «Аврора».

– Километров?

– Простите. Метров. Я глупенькая.

Он наклонился к монитору и вывел на экран программу для обработки данных с


метеовышки.

Пятнадцать метров в секунду.

Верить «Авроре» больше нельзя. Лучше делать всё вручную.

Лазарев выругался.

Надо придумать, что делать.

Он вытащил из кармана чёрный маркер, нервно повертел его в руке, зачем-то бросил
взгляд на рисунок с четырьмя космонавтами, морем и чёрной звездой.

Отсюда определённо надо улетать.

Но при ветре скоростью пятнадцать метров в секунду взлететь будет невозможно – из-
за сильного сопротивления воздушных масс получится слишком большой расход топлива,
и его может не хватить для выхода из атмосферы.

Он открыл на мониторе программу полётных расчётов, вбил цифры, проверил – так и


есть. Топлива не хватит.

Если только…

Если только не увеличить расход топлива за счёт маневровых двигателей. Но тогда


будет труднее состыковаться с «Авророй» – придётся выждать момент, когда она будет
пролетать над зоной высадки.

Лазарев запустил программу мониторинга пролёта «Авроры» над планетой. В следующий


раз она окажется над зоной высадки через девять часов.

Девять часов.

Чёрт его знает, что может произойти здесь за это время.

Он снова открыл программу полётных расчётов, чтобы вычислить расход топлива и


планируемое время запуска.

Спустя полчаса работы стало ясно: если запустить модуль ровно в 18:47 по
московскому времени, всё должно получиться. С учётом части топлива, переведённого
из маневровых двигателей, можно подлететь прямо к «Авроре» и, если удачно вывести
модуль на нужную траекторию, быстро состыковаться с кораблём.

Задача сложная, но выполнимая.

Он протёр глаза. Хотелось спать. Впрыснул дозу кофеина, снова зачем-то посмотрел на
рисунок с четырьмя космонавтами.

Должно получиться. Если всё выйдет согласно расчётам, он вернётся назад. На Землю.
С образцами живого моря.

От кофеина и нервного напряжения задёргалось правое веко.

Лазарев снова взглянул в иллюминатор. Море приближалось, чёрная полоса на горизонте


ширилась и сверкала пенистыми бликами.

Всё будет хорошо, если за эти девять часов море не затопит модуль к чертям. А его
скорость предсказать невозможно.

Лучше не думать об этом, а распланировать время. На подготовку модуля к запуску


должно уйти около трёх часов. Хорошо, лучше четырёх. На дорогу до него – сорок
минут. Учитывая ветер – час. Значит, надо начать собираться прямо сейчас.

Первым делом он вставил в компьютер карту памяти и начал копировать на неё все
данные, полученные за время пребывания на планете. Терабайты видеозаписей,
вычислений, метеоданных, компьютерных моделей. Всё это надо сохранить и привезти.

Время загрузки – сорок минут. Чёрт, слишком долго. Но делать нечего.

Лазарев подошёл к холодильнику и достал всё, что отобрал для исследований: два
образца жидкости из моря, пять образцов грунта, две плотно запечатанные пробирки с
воздухом, россыпь камней. Всё это он аккуратно упаковал и распихал по подсумкам
скафандра.

Долить воды в питьевые резервуары скафандра. Пополнить запасы системы


жизнеобеспечения кофеином, адреналином, снотворным. Закачать баллоны до отказа
кислородом. Проверить систему связи. Осмотреть ткань на предмет мелких проколов.

Спустя сорок минут данные загрузились на карту памяти. Лазарев извлёк её из


компьютера и положил в тот же нагрудный карман, где лежал чип с резервной копией
«Авроры».

Снова посмотрел на свой рисунок.


Взял камеру, сфотографировал, сохранил. Пусть будет на память.

Судя по данным из программы мониторинга метеовышки, скорость ветра оставалась на


уровне пятнадцати метров в секунду. Тяжело, но идти можно.

Лазарев снова заглянул в иллюминатор.

То, что он увидел, заставило его нервно сжать зубы и сглотнуть слюну.

Море чернело уже в километре от станции. Лазарев мог во всех подробностях видеть,
как вскипают коричневой грязью высокие волны и как переливается бликами чёрная
гладь.

Так быстро? Быть такого не может.

Волны вздымались на несколько метров; казалось, ещё немного, и он услышит рёв


прибоя.

Море сходило с ума.

Надо торопиться.

Он ещё раз проверил, всё ли на месте. Образцы. Резервная копия «Авроры». Карта
памяти со всеми данными. Камера.

Снова осмотрел жилой модуль, лабораторию, комнату управления.

Ничего не забыл. Отлично.

Подошёл к компьютеру, надавил на кнопку выключения. Уходя, гасите свет. Или как там
говорилось…

– Прощай, дом, – зачем-то сказал он вслух.

Ещё раз заглянул в иллюминатор.

Море стало ближе и будто чернее, волны – ещё выше. Будто это не море двигалось к
нему, а исследовательская станция ехала к морю. Он видел, как волны накатывали на
берег, который располагался уже почти в пятистах метрах, как они захлёстывали песок
и отступали, а потом другие волны, ещё выше, больше и сильнее, падали на берег,
вспениваясь желтовато-коричневой грязью и смешиваясь с песком.

Небо из зеленоватого стало густо-бирюзовым в прожилках среди грязно-рыжих облаков,


нависавших над чёрной гладью.

Море наступало прямо на его глазах.

Это выглядело жутко.

Надо очень быстро уходить.

Он быстрым шагом добрался до скафандра, развернул его спиной, открыл люк, перекинул
ногу и стал влезать.

Вставил вторую ногу, потом правую руку, потом левую. Нажал на кнопку герметизации
люка.

Надвинул на голову шлем, вставил его края в пазы, провернул, загерметизировал,


опустил щиток.
Пора идти.

И когда он прикоснулся к дверце шлюза, что-то зашумело снаружи, зашипело и завыло;


его толкнуло в бок, ударило об стену и повалило на пол.

Он больно ударился лбом о стекло скафандра.

Попытался встать. Получилось не сразу – оказалось трудно найти равновесие.

Ещё один удар, и его опять швырнуло в стену.

Снова пытаясь встать и выровнять положение тела, он с трудом повернул голову и


заглянул в иллюминатор.

По окну стекала чёрная жидкость.

Это волны.

Следующий удар оказался сильнее. Лазарев услышал, как в лаборатории что-то звенит и
разбивается. Пол ушёл из-под ног, и он опять привалился к стене, но на этот раз ему
удалось удержаться за ручку шлюза.

Приподнялся, навалился всем телом на ручку, повернул.

Ещё один удар волны пришёлся на модуль, когда он продвигался по шлюзу, но здесь
было удобно держаться обеими руками за стены.

Ещё одна дверь, ещё один вентиль.

Новый удар волны – такой сильный, что Лазарева толкнуло вбок и вперёд, и он едва не
свалился на пол.

Он добрёл до вентиля, повернул его, всем телом налёг на дверь и вывалился наружу,
почти не глядя под ноги.

Когда он спрыгнул, под ногами послышался всплеск.

Он взглянул вниз и понял, что стоит в грязной чёрной жидкости, смешанной с песком.
Сделал шаг вперёд – идти оказалось ещё труднее, чем по песку, потому что ботинки
вязли почти по самую лодыжку.

Это похоже на чёрное болото, показалось ему.

Идти надо быстро. Очень быстро.

Сзади послышался шум набегающей волны. А затем – громкий всплеск удара по обшивке
станции. Его ударило в спину, он взмахнул руками и чуть не свалился в вязкую жижу
под ногами.

До песка оставалось несколько метров. Здесь он будет в сравнительной безопасности.


Надо бежать от моря. Скорее бежать к посадочному модулю и изо всех сил готовить его
к взлёту.

Выйдя на сухой песок, он оглянулся.

Море бесилось, вздымалось трёхметровыми гребнями, обрушивалось внахлёст на мокрый


песок, вздымая грязную пену; волны налетали с разбегу на обшивку исследовательской
станции и разбивались пенистыми брызгами.
Станцию качало всё сильнее с каждым ударом.

Нет времени смотреть.

Он пошёл в сторону посадочного модуля самым быстрым шагом, на который был способен.
Гофрированный наколенник на ноге по-прежнему мешал. Надо было не откладывать на
потом, а починить сразу.

Он шёл, задыхаясь, и чувствовал, как по лбу стекают крупные капли пота. Из-за
поломанного наколенника заныла нога.

Снова оглянулся и увидел, как исследовательскую станцию чуть не опрокинуло набок


очередным мощным ударом волны.

Но море пока больше не наступало на берег. Видимо, оно решило разобраться со


станцией.

Что если оно разумно?

Нашёл время думать об этом, сказал он себе. Надо идти.

– «Аврора», – сказал он в микрофон, с трудом переставляя ноги. – Пожалуйста,


поговори со мной сейчас.

– Что вы хотите услышать, командир?

– Не знаю, говори хоть что-нибудь! – Он сорвался на задыхающийся крик.

– Может быть, стихи?

– Можно стихи! Что угодно…

– Хорошо.

И пока он шёл, с силой передвигая вязнувшие в песке ноги и тяжело дыша, «Аврора»
начала читать:

– Конь степной

бежит устало,

пена каплет с конских губ.

Гость ночной,

тебя не стало,

вдруг исчез ты на бегу[13].

У Лазарева перехватило дыхание.

– Стоп, стоп, «Аврора», нет, только не этот стих. Почему именно его? Не надо. Давай
что-нибудь другое.
«Аврора» не ответила на его просьбу и продолжила читать:

– Вечер был.

Не помню твёрдо,

было всё черно и гордо.

Я забыл

существованье

слов, зверей, воды и звёзд.

Вечер был на расстояньи

от меня на много вёрст.

– Ты серьёзно? – закричал Лазарев. – Почему? Я же сказал, не надо этот текст!

Идти становилось труднее, но останавливаться нельзя. Лишний раз оборачиваться,


чтобы посмотреть, что сзади, – тоже. Только идти. И зачем только он попросил
«Аврору»!

А она продолжала:

– Я услышал конский топот

и не понял этот шёпот,

я решил, что это опыт

превращения предмета

из железа в слово, в ропот,

в сон, в несчастье, в каплю света.

– Ты что, издеваешься? – задыхаясь, прошептал Лазарев.

Ноги сильно гудели, глаза заливало солёными каплями пота. Он выкрутил охлаждение
скафандра на максимум, но это не помогало.

«Аврора» по-прежнему игнорировала его и продолжала читать:

– Дверь открылась,

входит гость.

Боль мою пронзила


кость.

Человек из человека

наклоняется ко мне,

на меня глядит как эхо,

он с медалью на спине.

Он обратною рукою

показал мне – над рекою

рыба бегала во мгле,

отражаясь как в стекле.

– Ты с ума сошла… Ты просто сошла с ума, – шептал Лазарев, продолжая идти.

Вдалеке, в клубах оранжевой пыли, сливающейся с грязными низкими облаками,


показалась расплывчатая чёрная точка. Это посадочный модуль.

– Ничего, я дойду, дойду… – шептал Лазарев. – «Аврора», ты свихнулась. Ох ты и


получишь, когда я доберусь до корабля…

– Я сидел, и я пошел

как растение на стол,

как понятье неживое,

как пушинка или жук,

на собранье мировое

насекомых и наук,

гор и леса,

скал и беса,

птиц и ночи,

слов и дня.

– Замолчи! – прошипел Лазарев сквозь стиснутые зубы и почувствовал солёный привкус


крови из дёсен.

– Гость, я рад,
я счастлив очень,

я увидел край коня.

Лазарев встал на месте, повернулся назад.

Он больше не видел исследовательской станции.

В километре от него, врезаясь пенистыми волнами в рыжий берег, плескалось море.

Огромное, чёрное и живое.

Надо идти дальше.

– Командир, – раздался в наушниках голос «Авроры».

– Что ещё? – зло спросил Лазарев, переставляя ноги в вязком песке.

– Мне нравится это море.

II

Крымская АССР, город Белый Маяк

19 сентября 1938 года

8:00

Впервые с момента отъезда из Ленинграда Введенскому снился дом.

Коммуналка в дореволюционном доме в Басковом переулке, где жили его родители и


соседи: одинокий угрюмый рабочий, тихая бабушка с кошками и большая еврейская
семья. С коммуналкой Введенским повезло: им досталась комната с небольшой
пристройкой, видимо, для прислуги, где они оборудовали кухню, и выходить в общие
помещения приходилось реже, чем остальным.

Когда Введенский уехал учиться в Москву, каждый месяц он всё равно приезжал домой и
разговаривал с семьёй на этой кухне.

Чем реже общаешься с родственниками, тем лучше становятся отношения с ними.

Отец, старый большевик из первых членов РСДРП, говорил ему о необходимости жить во
имя великой цели. Жить подвигом и не бояться умереть ради чего-то более важного,
чем человеческая жизнь.

Об этом Введенский читал в книжках, которые давал ему отец: новенькие книги о
революции, Гражданской войне, комиссарах в кожанках. Люди там совсем не такие, как
он, тихий ленинградский мальчуган, – суровые, грубые, с жилистыми руками и простыми
словами. Этого не хватало его спокойной жизни: бури, движения, романтики подвига.

Служба в Красной армии, курсы политработников, наконец, переезд в Москву и училище,


где из него пообещали сделать настоящего следователя, верного стража достижений
революции.

После учёбы работа оказалась не такой романтической, как он представлял себе из


статей Дзержинского.

Бессонные ночи, выезды, крепкий чай, от которого сводит скулы, общение с


отвратительными старыми уголовниками, бумаги, бумаги и бумаги, запах пыли и чернил
и снова выезды, снова старые уголовники, снова этот крепкий чай.

Охранять достижения революции оказалось трудным делом. Спасала водка. До тех пор
пока из-за неё не начались проблемы.

Это и приснилось Введенскому.

Он сидел в своей коммуналке, на стуле перед чёрным окном, где горели рыжие огоньки
квартир в доме напротив. На столе стояла бутылка водки, и он пил её глоток за
глотком, но не пьянел.

А потом он вдруг посмотрел в чёрный квадрат неба над двором-колодцем и увидел


россыпь хрустально-белых звёзд, совсем не таких, какие можно увидеть ночью в
Ленинграде.

Ленинградские звёзды – мелкие серебристые иглы в холодном бархате грязно-чёрного


неба. А эти выглядели иначе, они сияли удивительной россыпью в глубокой, объёмной
пустоте.

Как в Крыму.

Введенский вдруг понял, что над Ленинградом почему-то оказалось крымское небо.

Он открыл окно, встал на подоконник, высунулся наружу, раскинул руки и взлетел.

* * *

– Как же мне всё-таки нравится это море. Товарищ Введенский, вы же впервые на


Чёрном море, если я не ошибаюсь?

Стояло тёплое утро, и Крамер сидел в плетёном кресле на террасе. Введенский только
что проснулся и спустился со второго этажа в помятой исподней рубахе.

Как ни странно, после вчерашнего совсем не болела голова, и он чувствовал себя


свежо и легко. Наверное, благотворный морской воздух.

– Да, впервые. – Введенский вышел на террасу и сощурился от солнечного света. –


Который час?

– Девять, – сказал Крамер. – Я предполагал, что вы проснётесь к этому времени, и


сварил кофе по-турецки. Он ещё горячий, можете налить из кофейника.
Введенский сел напротив Крамера, налил кофе в чашку и сделал глоток. Жизнь стала
лучше.

Последний раз он пил кофе две недели назад в Симферополе.

– Спасибо, – сказал он Крамеру. – Я впервые за всё это время по-человечески


выспался. Без всего этого…

Крамер кивнул, не глядя на него.

– Хотите яичницу?

– Я не голоден. Мне надо бежать в отделение и узнать, как там продвигается дело.

– Опять будете питаться в этой отвратительной столовой?

Введенский пожал плечами и не ответил.

– Идите, идите работать. Это для вас важно, – сказал Крамер. – Хотите столкнуться с
чудовищем и победить его – идите.

– Вы говорите так, будто знаете, что это за чудовище.

Крамер хмыкнул.

– Я не знаю. Я догадываюсь.

– И?

Крамер сделал глоток кофе и впервые с начала разговора посмотрел на Введенского.

– Он – это не он. Он не знает, ради чего всё это делает. Вы верите в одержимость?

– Поповские бредни, – резко ответил Введенский.

– Согласен. Я немного не о том, что вкладывает в это понятие церковь. Он болен,


безусловно и определённо болен, но болезнь заставила его полностью потерять свою
личность. Возможно, он даже не совсем понимает, кто он такой.

– Если он болен настолько, что потерял свою личность, то почему он так умно
заметает следы?

– Мало вы знаете о человеческой психике, – снисходительно ответил Крамер. – Но,


опять же, это моё предположение. Самое разумное. А чем он одержим? Чёрт знает.

Он посмотрел в сторону моря.

– Может, он этим морем одержим, – продолжил Крамер. – Или звёздами над ним. Или
этими скалами. Или этим ветром, который шелестит в листве. Или этой птицей, которая
сидит на ветке. В одном африканском заклинании говорится о том, что всё в нашем
мире может оказаться не тем, что мы видим. Что всё это обман.

Ветер вдруг стал сильнее и даже немного холоднее. Введенский поёжился.

– Когда он писал, что он – море, он не хотел ввести вас в замешательство. Он верит,


что он море. Даже не так: он знает, что он море!

– Не совсем понимаю, – нахмурился Введенский.


– Помните таблицу Менделеева? Мы состоим из тех же элементарных частиц, из которых
состоит всё на свете. Мы одной крови с этим морем, с этими звёздами над ним, с
планетами, туманностями и галактиками. Мы состоим из того же, из чего состоит
звёздная пыль. Вот эта рука, – он поднял руку и ущипнул себя за кисть, – состоит из
того же, из чего сделано Солнце, Луна, Марс, другие звёзды и планеты. Мы сделаны из
мяса, а мясо сделано из звёзд.

Введенский молчал.

– В заклинании есть такие слова, – продолжил Крамер. – Когда ты отворачиваешься, за


твоей спиной всё меняет свой облик. Ночное небо становится белым, а звёзды в нём –
чёрными. Капли дождя поднимаются вверх. Облака превращаются в серые скалы.
Сгоревшее дерево вновь зеленеет листвой. Рыбы в воде говорят человечьими голосами.

От резкого порыва ветра зашелестели ветки.

Введенский молчал. Крамер криво усмехнулся.

– Это заклинание племени мгаи-мвенге. Оно длинное, и я не хочу приводить его


целиком. Идите работать, вас уже наверняка заждался Охримчук.

Верно, подумал Введенский.

Ветер стих.

* * *

Введенский поднимался в центр по узкой, мощёной брусчаткой, улице. Город


просыпался. Шумные грузовики вдалеке с фырканьем и скрежетом мчались в сторону
виноградарского совхоза, открывались лавки, где старые татары торговали фруктами и
овощами, шумные дети играли в догонялки вдоль заборов. Всюду пахло морем,
можжевельником и забродившим виноградом.

По-прежнему стояла жара, но погода заметно менялась: ветер уже казался прохладным и
неуютным, он больше не приносил спасительную прохладу, а неприятно обдувал кожу до
мелких мурашек. Небо из сплошного синего превратилось в голубое с рваными пятнами
облаков.

Скоро кончится бархатный сезон, подумал Введенский. Надо успеть искупаться.


Говорят, со дня на день начнёт штормить, и тогда уже в море лучше не заходить.

Он шёл и думал, что впервые в жизни столкнулся с чем-то, что больше и выше его.
Слова Крамера не выходили из головы. Он смотрел на свои руки и улыбался,
представляя, что они сделаны из звёздной пыли.

Почему море?

Море даёт жизнь и отбирает жизнь. Море дарит свежесть в мягкий бриз и убивает в
шторм. Море прекрасно на поверхности, где оно сияет лазурными оттенками и пенится
волнами, и ужасно в чёрных глубинах, куда не проникает солнечный свет.

И море тоже сделано из звёздной пыли.


Это не помогало понять убийцу. Но Введенский впервые задумался, что поиск мотива –
лишняя трата времени. Мотива нет. Логики тоже нет. Есть одержимость. Чем? Неужели
тем самым морем? Или звёздной пылью? Или сказкой о сердце бога, вычитанной в
статьях Крамера о племени мгаи-мвенге?

Будут тебе заклинания, сволочь, и будет тебе сердце бога, думал он, проходя вдоль
сквера возле отделения милиции.

Когда Введенский вошёл в кабинет, Охримчук одной рукой перебирал бумаги, а другой
держал трубку телефона.

– Да, – поспешно говорил он, глядя на вошедшего Введенского и жестом призывая его
садиться. – Да, товарищ капитан, сделаем в лучшем виде. Принято. Супруге привет.

И повесил трубку.

– Как дела у вас, Николай Степаныч?

– Хорошо, – сказал Введенский, усаживаясь на стул. – Впервые за долгое время


выспался и чувствую себя человеком.

– У Крамера?

Введенский кивнул.

– Мне ребята доложили. Дежурят возле его дома совсем незаметно. Вы, может, видели
их.

– Если честно, не заметил.

– Ну… – Охримчук развел руками. – Значит, хорошо прячутся! Они в машине сидят возле
перекрёстка. Уж не беспокойтесь, я в них уверен, там мышь не проскочит. У нас тут
новости по делу Беляева, между прочим.

Введенский нахмурился.

– Мои ребята опросили соседей покойного Черкесова. В первый раз они не были
говорили, что никого не видели. А я настоял, чтобы их снова опросили, описав
внешность нашего предполагаемого убийцы. Ну, белобрысый, высокий, как такого
забудешь в нашем-то городе? И что бы вы думали? Видели!

– Когда?

– За два дня до убийства профессора он к нему захаживал. Ушли вместе. Черкесова


больше тогда и не видели. А ещё где-то за неделю он приходил, полчаса стоял на
лестничной клетке и звонил в дверь – Черкесова, видимо, не было.

– Соседи говорили что-нибудь о самом Черкесове?

– То же, что и в прошлый раз. Нелюдимый, но вежливый. Всегда со всеми здоровался,


но разговоров ни с кем не заводил. Ничего удивительного.

– Есть какие-нибудь предположения, кто этот наш белобрысый?

Охримчук развел руками.

– Никаких. Я такого не знаю. Понимаете, приметы у него очень уж выделяющиеся. Он


точно не из этих мест. И прибыл явно недавно. Мы поспрашивали людей, несколько
человек говорят, что замечали похожего гражданина. Ну, помимо ваших мальчишек… Дней
пять назад его видели у вашего санатория. Просто прогуливался по берегу, потом
стоял и курил у волнореза. Его запомнила одна гражданка, потому что одежда очень уж
грязная. Мы опросили продавщиц магазинов. Выяснили, что его один раз видели в
винном. Постоял, посмотрел и ничего не купил. В продмаге тоже пару раз видели, там
он покупал папиросы. Так мы узнали, что наш убийца курит «Красную звезду». В
остальном – глухо.

– Уже хорошо, – кивнул Введенский.

– Очень!

Сзади раздался стук в дверь.

– Да-да! – нервно выкрикнул Охримчук.

Дверь открылась, и на пороге появился сержант Колесов, бледный и взволнованный.

– Товарищ лейтенант, можно к вам на пару слов? – спросил он слабым и неуверенным


голосом.

– Заходи, конечно. Что случилось?

– Я не по делу. У меня так… – Колесов заволновался ещё сильнее и уткнул взгляд в


пол.

Охримчук махнул рукой, недовольно фыркнул:

– Заходи и вываливай, чего стоишь?

Колесов робко вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь, а потом поднял глаза на
Охримчука и сбивчиво затараторил:

– Сегодня мне приснилось, будто началась война с немцами.

Глаза Охримчука округлились. Введенский непонимающе смотрел то на него, то на


Колесова.

– Война? С немцами? И ты решил прийти сюда рассказать мне о своём сне?

– Мне приснилось, что меня убили на этой войне. Застрелили немцы. И теперь мне не
по себе.

На лице Охримчука появилось явное раздражение.

– Колесов, твою мать, ты пришёл сюда ко мне, чтобы рассказать про сон, в котором
тебя убили? Ты в своём уме? Ты не мог рассказать об этом после дежурства?

– Не мог терпеть, товарищ лейтенант. Все утро об этом думаю. Тяжело.

Охримчук открыл было рот, но Введенский перебил его.

– Товарищ Охримчук, – сказал он тихим и спокойным голосом. – Не стоит ругаться на


сержанта Колесова. Сны порой бывают очень реалистичными и по-настоящему страшными.
А Колесов молод и может воспринимать это близко к сердцу. Это можно понять.

Охримчук выдохнул.

– Ладно. – Его голос стал мягче. – Что-то ещё хотел сказать?


Колесов замешкался, снова посмотрел в пол, рассматривая свои сапоги, потом опять
поднял голову и быстро проговорил, глядя Охримчуку прямо в глаза:

– Ещё там были вы, товарищ лейтенант. Когда немцы взяли город, вы стали
сотрудничать с ними, а потом пришла Красная армия, и вас повесили.

Охримчук замер с открытым ртом. Широко раскрыл глаза, лицо его покраснело.

– Ты… ты… – Он не мог подобрать слов. – Вон отсюда. Будет дисциплинарное взыскание.

– Так точно, – ответил Колесов, приложил руку к козырьку фуражки и удалился.

Охримчук ещё несколько минут молча смотрел на закрытую дверь и не мог отдышаться.
Наконец он повернулся к Введенскому непонимающим взглядом.

– Не пойму… – сказал он медленно и задумчиво. – Что с ним случилось? С дуба рухнул?


Раньше никогда такого не говорил. Даже про сны никогда не заикался. Всегда
исполнительный, дисциплинированный. А тут такое… Не понимаю. Не узнаю его сегодня.

– Ему нужно отдохнуть, – ответил Введенский. – Как и всем нам. Не будьте строги к
нему. Нервы сдают.

Охримчук хмыкнул, криво усмехнулся и снова покосился на дверь, будто боясь, что
Колесов опять постучит.

– Вы, товарищ Введенский, пару дней назад грозились расстрелять безобидного Крамера
за его барские замашки, – сказал он удивлённым тоном. – А теперь говорите, что надо
помягче с такими вот… Вы же понимаете, что такими словами могут и в госбезопасности
заинтересоваться?

– Я не из госбезопасности, а из отдела угрозыска главного управления милиции, –


вежливо ответил Введенский. – Насчет Крамера, признаю, ошибся: злился, вспылил. А
Колесов ваш парень хороший. Пусть его слова останутся между нами.

– Да само собой, – вздохнул Охримчук. – Парень-то хороший, кто ж спорит.

В дверь снова постучали.

– Войдите! – рявкнул Охримчук.

На пороге снова показался Колесов. Он выглядел виноватым.

– Должен принести извинения за несоблюдение субординации, товарищ лейтенант. Впредь


такого не повторится.

– Всё хорошо, Колесов, иди на дежурство. – Голос Охримчука стал мягче и добрее.

Когда Колесов снова ушёл, в кабинете повисло угрюмое молчание. Лицо Охримчука
казалось беспокойным; Введенский понимал почему, но не решался сказать это вслух.

Вдруг Введенский поднялся со стула и пошёл в сторону выхода.

– Я сейчас вернусь. Мне надо кое-что уточнить, – бросил он Охримчуку, открывая


дверь.

Дойдя до дежурного поста, он заглянул в решётчатое окошко: там сидел Колесов,


лениво перебирая бумаги.

– Товарищ Колесов, – спросил Введенский, наклонившись в сторону окошка. – А в этом


сне… Там был я?

Колесов посмотрел на него недоумевающим взглядом, сглотнул слюну, осмотрелся по


сторонам и тихо ответил:

– Нет.

* * *

Завершив дела в участке, Введенский пообедал в столовой (Крамер был прав, еда здесь
действительно плоха) и вышел на улицу.

Он сел на скамейку в сквере с купленной заранее бутылкой «Боржома», сорвал ключом


крышку, откинулся на спинку и сделал пару глотков. Потом достал из портсигара
папиросу, чиркнул спичкой, закурил.

На скамейке напротив два старика играли в шахматы и разговаривали. Он постоянно


видел их здесь.

– Слышь, что моя бабка-то сказала? – говорил один тихим и скрипучим голосом. –
Вычитала где-то, что скоро море подымется и всю землю потопит!

– Где это она вычитала?

– Да в газете… Учёные какие-то говорят.

– Учёные-верчёные… – недовольно пробурчал другой. – И когда оно потопит?

– А хрен его знает, бабка читает плохо. Так она теперь, слышь, говорит вчера –
достань нам, Сергеич, лодку, чтоб во дворе стояла на всякий случай!

Оба рассмеялись.

Ветер стал сильнее и прохладнее, облака закрывали солнце. Введенский чувствовал


тревогу и неуверенность.

Задумавшись о своих ощущениях, он вспомнил слова Серёги Фёдорова, одного из старых


ленинградских товарищей, с которым он часто общался после обучения в Москве. Он
кое-что понимал в человеческой психологии и помог Введенскому пережить одну
неприятную ситуацию, о которой тот до сих пор не очень любил вспоминать.

Серёга говорил, что надо учиться не только слушать себя и свои чувства, но и
правильно выражать их в диалоге с самим собой, и это поможет принять их и понять,
что делать с ними дальше.

Он утверждал: не надо говорить «мне больно», «мне грустно» или «мне страшно». Надо
говорить «я чувствую боль», «я чувствую грусть», «я чувствую страх».

Потому что твои чувства – это не ты.

Твоя боль и твой страх – это не ты.

Это не ты, а то, что происходит с тобой. Важно отделять чувства от себя и
осознавать не как свойство, но как процесс. Свойства статичны, а у каждого процесса
есть своя причина.

Введенский научился механике чувств, научился осознавать их, принимать и


контролировать. Сейчас он чувствовал страх и неуверенность. Он пытался понять их
причину, но это удавалось с трудом.

Ведь всё стало лучше и понятнее, чем раньше. Известны приметы убийцы. Есть план,
совершенно дурацкий и безумный план с лекцией Крамера, но это лучше, чем ничего.
Убийцу можно поймать, он сделан из крови, плоти и костей. И этот момент сегодня
ближе, чем раньше.

Даже если с лекцией ничего не получится, дело сдвинулось с мёртвой точки. И это
очень хорошо.

Тогда почему так ноет в груди тревогой, так сжимаются зубы и так давит похолодевшее
крымское небо чем-то тяжёлым и несносным? Почему так трудно думать обо всем этом?
Откуда этот страх?

От того ли, что Введенский почувствовал, будто столкнулся с чем-то нереальным,


неземным и чужим?

И что здесь чужого и нереального? Убийца – такой же человек, как и он сам. С двумя
ногами, двумя руками и одной головой. Из мяса и костей.

Пусть они и сделаны из звёзд.

Возможно, проблема в том, что он, убийца, прекрасно понимает, что сделан из звёзд.
А Введенский до этого дня не понимал.

И что? Это осознание сделало его убийцей? Нет. Тут что-то другое.

Это «другое» и заставляло Введенского нервно барабанить пальцами по скамейке,


быстро курить и ёжиться от прохладного ветра, пытаясь справиться с захлестнувшим
чувством тревоги.

А почему выбор убийцы пал именно на профессора Беляева? Он астроном. Он изучал


звёзды. Убийца не хотел, чтобы человек мог постигать тайны космоса?

Тьфу, подумал Введенский, зачем сейчас об этом думать. Звёздная пыль – всего лишь
отрывок из утреннего диалога с Крамером. Это было его предположение, просто так,
может быть, от нечего делать. Может быть, вообще ради красного словца. Крамер любит
долго и красиво говорить. Зачем строить выводы из заведомо необоснованных
предпосылок? Не надо так.

Кто же ты, рослый белобрысый парень, чего ты хочешь, что тебе надо и что у тебя в
голове? Откуда ты вообще здесь появился?

– Да кукушка у твоей бабки полетела, вот и всего де-лов, – сказал вдруг старик на
соседней скамейке другому старику.

Введенский усмехнулся.

Самый очевидный вариант, да.

Как бы у него самого от всего этого кукушка не полетела.

– Конём хожу, – сказал старик.

Конем… Введенский вспомнил чёрного коня, которого привёл убийца.


Господи, это-то зачем ему понадобилось? И этот патефон, и эти записки, и труп
Черкесова в его номере.

Он докурил папиросу, затушил о край урны, выкинул и встал со скамейки. Надо дойти
до санатория и отдохнуть. Дел на сегодня больше нет.

Он чувствовал усталость.

* * *

Сегодня вода холоднее, чем вчера, и волны выше, и ветер сильнее. Скоро закончится
то, что люди здесь называют бархатным сезоном. Купаться будет труднее. Может быть,
он сейчас вообще искупался в последний раз. Впрочем, каждый раз он купался как в
последний.

Высокий парень с крепким, загорелым телом и выцветшими от морского ветра светлыми


волосами выходил из воды, аккуратно обходя камни, чтобы не упасть под напором волн.
Он был совершенно гол и не стеснялся этого – всё равно на этом отрезке берега
обычно никого не бывает, он скрыт от курортной зоны скалами и высоким зелёным
мысом.

Удобное место.

На мелководье плавали маленькие прозрачные медузы, так много, что порой казалось,
будто он идёт не в воде, а в скользкой студенистой массе.

Он знал, что люди обычно не любят медуз. Но ему они нравились.

По тёмно-серой гальке пляжа скакала чайка, она что-то выискивала среди камней и не
боялась человека, вышедшего из воды.

– Здравствуй, – сказал чайке светловолосый. – Что-то потеряла?

Чайка покосилась на него жёлтым глазом и продолжила клевать гальку.

Он присел перед ней на корточки.

– Не хочешь говорить со мной?

Чайка отвернулась и поскакала в другую сторону.

– Дело твоё, – сказал светловолосый.

Он встал в полный рост, обернулся к морю, расправил плечи, потянулся и улыбнулся.


Пора одеваться.

На берегу лежали его вещи: пара хромовых сапог с грязными обмотками, нестираные
военные штаны с пятнами от травы и грязи, чёрная рубашка, местами мутно-белёсая от
постоянного контакта с морской водой, и армейский ранец со сложенной плащ-палаткой.

Всё своё он носил с собой. К тому же пора искать новое место для палатки: на этот
раз, думал он, стоит подняться чуть выше в горы, потому что здесь часто проплывают
рыбаки и при желании его старое жилище можно было разглядеть с воды. Вряд ли кто-то
обратил бы на это внимание, но лишняя осторожность в выборе места для ночлега не
помешает.

Тем более что пару дней назад он видел здесь небольшой отряд туристов. Лишние глаза
точно ни к чему.

Одеваясь, он думал о том, как же хочется снова устроить Представление.

Он очень давно не устраивал Представление. Несколько дней.

Представление – это очень хорошо. Это то, ради чего стоит жить. Люди зачем-то
придумали для этого театр и движущиеся картинки на белом полотнище. Но всё это
ненастоящее и нечестное. Настоящее Представление – это когда есть живая загадка
жизни и смерти. Это когда по живому, с кровью, на самом острие. Это когда ты
разговариваешь с миром на языке действия.

Надо держать себя в руках. Не стоит устраивать Представление с лишними людьми.

Те, кто говорит с ним, не одобрят этого. Представление нужно устраивать только с
теми, кто может понять его и проникнуться его красотой. А таких очень мало. Таких
надо выбирать.

Этот смешной умненький мальчишка с бледным лицом приехал сюда очень вовремя,
подумал он. Он поможет закончить дело. Молодец. С ним интересно. Он точно поймёт
Представление.

Он узнает, что мир не может родиться без огня.

Чайка вернулась с грязным куском ткани в клюве.

– Зачем тебе это? – с улыбкой спросил светловолосый.

Чайка посмотрела на него и поскакала дальше, в сторону воды.

Он снова задумался: а был ли он когда-то человеком?

Всё это – море, жаркое солнце, свежий ветер, его загорелая кожа, и крепкие мышцы, и
засаленные волосы – будто было всегда. Но ведь должно же быть что-то до этого?

Нет, он всегда был таким, подумалось ему. Те, кто говорит с ним, не стали бы
выбирать обычного человека.

Люди глупы и слабы.

Они не знают, как выглядит настоящий мир. Они не видят, как ночное небо становится
белым, а звёзды в нём – чёрными. Как поднимаются вверх капли дождя. Как
превращаются облака в серые скалы. Как сгоревшее дерево вновь зеленеет листвой. Как
рыбы в воде говорят человечьими голосами.

III

Санкт-Петербург
31 декабря 2017 года

23:50

Они не знают, что всё сущее живёт. Что окна в твоём доме говорят по ночам, а земля
под ногами поёт и кричит. Костёр в лесу встаёт и идёт вдоль реки. У ветра есть
глаза, уши, нос и язык. У ножа на твоём столе есть дом, жена и дети. Каждый палец
на твоей руке умеет думать и говорить.

Люди глупы и слабы.

Они совершенно ничего не понимают. Они не знают, как это – слиться воедино с
собственным Представлением, устроить грандиозный праздник для тех, кто говорит с
тобой.

Показать, что настоящий мир рождается только в огне.

Я покажу вам реальный мир, твари, покажу, думал Поплавский, выруливая на чёрной BMW
в сторону развязки с КАД.

Дороги к ночи почти опустели. Это в центре сейчас многолюдно и шумно, а здесь, на
окраине, разве что изредка проедут спешащие с работы отцы семейств или таксисты.
Все празднуют. Это хорошо.

Машину он угнал со стоянки у торгового центра неподалёку от больницы. Удивительно,


почему ещё не воют сирены, не мерцают синие огоньки полицейских машин. Неужели в то
время, которое люди называют Новым годом, они так заняты, что даже не могут
отправиться на поиски убийцы?

Час назад он убил соседа по палате, зарезал троих санитаров, свернул шею медсестре
и перерезал горло охраннику на пункте пропуска. Тот тоже напился, и это не
составило труда.

Хороший нож.

У охранника он вытащил ещё один нож – новенький, финский – и пистолет Макарова с


полной обоймой. Взял из кармана смартфон, разблокировал, вышел из всех его
аккаунтов. Его одежда тоже пригодилась, это было всяко лучше больничной пижамы.
Особенно для того, чтобы попасть на охраняемую парковку торгового центра.

Как же хорошо снова быть ловким, сильным и быстрым. Как же здорово вновь ощутить
эту нечеловеческую силу, разлившуюся по всему телу, эту вспышку созидательной
ярости, максимальное напряжение мозга.

Как хорошо снова быть чем-то больше и лучше человека. Как будто он был таким
всегда.

Он давил на газ и мчал по пустой дороге, заметённой мокрым снегом и освещённой


рыжими фонарями. Ему не хватало музыки.

Он нашёл на телефоне Bluetooth, подключил его к колонке автомобиля, зашёл в свой


аккаунт и стал выбирать музыку.

Как же давно он не слушал музыки.

Нашёл. Хаски. Пуля-дура. Отлично. Идеально.


Вот это очень в тему, думал он. Это то, что надо. Он закачал головой под бит,
нервно вглядываясь в заснеженную дорогу в бело-жёлтом свете фар. Забарабанил
пальцами по рулю и крепко сжал зубы. Да, то, что надо. Не хочу быть красивым, не
хочу быть богатым, я хочу быть автоматом, стреляющим в лица.

– Пуля – дур-ра! – закричал вдруг он во весь голос и ещё сильнее втопил педаль
газа.

Только сейчас он заметил, что слушать музыку мешают хлопки петард и гром
фейерверков. Похоже на артиллерийскую канонаду. Он взглянул на часы: 00:02.
Наступил 2018 год.

Все люди в этих жёлтых окнах домов, мимо которых он проезжал, все эти счастливые и
несчастные семьи сейчас поднимают бокалы шампанского, смотрят поздравление
президента, чему-то радуются, чтобы потом упиться, как свиньи.

Запускают фейерверки, раскрашивая небо разноцветными брызгами света, отражающимися


в окнах соседних домов.

Гуляют по улицам, пьют во дворах и что-то кричат.

У них праздник. Ощущение чуда, которого никогда не будет.

А он даже не заметил наступление Нового года.

И хорошо, и замечательно. У него свой праздник и своё чудо. Мир, который родится в
огне. Сейчас надо не отвлекаться и смотреть на дорогу.

Он сделал музыку погромче, чтобы взрывы фейерверков не заглушали чёткий и ровный


бит с кривляющимся голосом Хаски.

И, выруливая в сторону развязки с КАД, вглядывался в жёлтые пятна от фар на


заснеженной дороге и вспоминал то, что услышал сегодня вечером. Перед тем как
украсть с кухни нож.

По коридору бегали санитары, которым к вечеру уже наплевать на больных, они спешили
скорее сдать смену, отправиться по домам и отмечать Новый год.

А он лежал в койке под храп соседа, который опять уснул под таблетками, и слушал.

«Этой ночью случилось ужасное.

Наша служанка приняла культ Могильной Звезды.

Пока мы спали под открытым небом, она зарезала моего отца и нашего соседа. Я
проснулась, когда она пыталась заткнуть мне рукой рот. Я убила её в драке –
расколотила голову о камень.

Она должна была следить за костром, пока мы спали. Костёр погас.

Мой отец и друг нашей семьи лежали мёртвыми.

Мы устроили ночлег всего в сутках пути до Города Белой Башни. Эта ночь казалась
очень тихой, и вместо запаха гари мы наконец-то чувствовали отголоски морского
ветра. Это первая ночь за всё это время, когда мы почувствовали себя в
безопасности. Чувство это было хрупким и ненастоящим, но оно было.

Я не знаю, что случилось с ней, почему она поддалась этому безумию, охватившему
погибающую Империю. Я нашла у неё в сумке металлическую пятиконечную звезду – наш
древний полузабытый символ смерти, о котором вновь вспомнили в эти гибельные дни.
Где она раздобыла её? Неужели украла из музея при императорском храме?

Но эти безумцы не знают, что звезда – символ не только гибели, но возрождения и


преобразования. Ведь смерти нет, а есть превращение.

Превращение в звёздную пыль, из которой мы все родились.

Я похоронила отца, соседа и служанку на восходе Второго Солнца, под высоким


оранжевым деревом, возле которого мы ночевали.

Я осталась одна.

Я не знаю, какие чувства сейчас испытываю. Больно ли мне? Нет. Страшно ли мне? Нет.
Мне спокойно, и я очень боюсь этого спокойствия. Зато теперь я знаю, что сделаю,
когда доберусь до Города Белой Башни.

Служанка, сама того не зная, дала мне понять, что делать дальше.

Со мной звезда. Древние верили, что звезда – это сердце Бога. Не одного из тех
богов, в которых мы верим сейчас, и даже не из тех древних полузабытых богов, в
которых верили тысячу лет назад. Это было намного раньше, когда Бог был один, и он
был – всё вокруг.

И наша красная звезда, наше палящее солнце было его сердцем.

Оно дарило нам жизнь, и оно же убивало, когда грозные вспышки озаряли наш мир
разноцветным сиянием.

Оно согревало нас, и оно же выжигало глаза одиноким путешественникам, заблудившимся


в пустыне.

Поэтому древние делали эти пятиконечные звезды из вечного металла и поклонялись им.

Пишут, будто они так хоронили своих мертвецов: вырезали у покойника сердце и
бросали его в море, а вместо сердца вставляли в грудь металлическую звезду и после
этого погребали тело в курганах. Они делали так, чтобы мёртвый стал подобием бога,
а море навсегда запомнило его сердце.

Покойник становился подобием Бога и вместе с тем – частью этого моря. Он оставался
неразрывно связан с ним в своём богоподобном посмертии.

Так делали наши предки.

Сколько же сердец покоится в этом море? Сколько смертей оно помнит?

Говорят, будто в этом море покоится столько сердец, что когда-нибудь оно само
станет живым, воплотив в себе все мысли и предсмертные муки сотен тысяч мертвецов.
Так до сих пор говорят полоумные старики, которые знают старые легенды.

Я поступлю иначе.

Я брошусь в море с обрыва, прижимая звезду к своему сердцу.

Тогда я сама стану этим морем.

И сотни тысяч сердец будут этим морем вместе со мной».


Поплавский выруливал на КАД, вспоминал и улыбался. Он знал всё это раньше. Он
слышал это много лет назад. Теперь его догадки подтвердились.

Он знал, куда ему ехать.

* * *

Волочаевка, Ленинградская область

1 января 2018 года

00:01

– С Новым годом!

– С Новым годом!

– С Новым годом!

Звонко встретились бокалы в сверкающей пене, заиграл гимн в телевизоре.

Хромов улыбнулся Тане и Яне, пригубил шампанское из бокала, распробовал, опять


улыбнулся, допил до конца.

– Вот и встретили, – сказал он. – Я уж боялся, что не успею.

Он действительно мог не успеть. Машина попала в пробку на выезде из города, и в


Волочаевку он добрался только в 20 часов.

Ему повезло с компанией: два улыбчивых полицейских заинтересовались его работой и с


радостью расспрашивали о буднях психбольницы. Он рассказывал самые смешные истории,
которые пришли на ум: и про безумных стариков, которых облучали соседи, и про
человека, который думал, что он резиновая утка, и про того парня, чей мозг поедали
рыбы.

Добравшись до Волочаевки, он отзвонился Колесову и поблагодарил за помощь. Это было


действительно важно: запросто мог и к чертям послать. Следователь оказался приятнее
и добрее, чем принято думать о людях в погонах. Впрочем, это стало понятно, ещё
когда Хромов увидел в кабинете фотографию погибшего на войне деда.

– Пока мы ждали тебя, я думала, что бы с тобой такого сделать, – язвительно сказала
Таня, допивая шампанское. – Я предлагала привязать тебя к дереву и оставить тут до
весны.

Когда он приехал, к Новому году всё уже приготовили: салат нарезан, курица
запекалась в духовке, ёлка украшена, а на её вершине сияла звезда.

– Я знал, что ты изобретательна, – рассмеялся Хромов. – Яна, а тебе как эта идея?

– Слишком жестоко, – ответила Яна, поставив бокал на стол. – Я бы просто покусала.


– А потом привязать к дереву, – продолжила Таня. – Но что уж там, ты приехал.
Разлей ещё шампанского.

На столе с белоснежной скатертью – миска оливье, овощной салат, запечённая курица,


бутерброды с красной икрой, несколько бутылок шампанского и водка. В доме стоял
полумрак. Комнату освещал только экран телевизора, разноцветные огоньки настенных
гирлянд и свечи, много свечей. Они любили свечи.

А за окном – темнота и зима.

Никаких фейерверков, никаких криков. Именно так и надо встречать Новый год – в
волшебной и уютной тишине.

Разливая шампанское по бокалам, Хромов смотрел, как пляшут по стене игривые тени в
цветных кляксах от лампочек и свечей. Это умиротворяло.

Наконец-то праздник. Никакой работы. Никаких забот. Никаких психов. Никаких


следователей.

По телевизору начался «Голубой огонёк». Выступала София Ротару.

– Пап, серьёзно тебе говорю – пройдёт каких-нибудь несколько лет, и на «Голубом


огоньке» будут показывать Оксимирона, – сказала Яна.

Хромов рассмеялся.

– Не удивлюсь, – ответил он.

– Если в следующий Новый год ты так же задержишься, ты рискуешь не увидеть этого, –


добавила Таня.

Хромова покоробила эта шутка. Таня иногда перегибала палку. Но он промолчал,


посмотрел ей в глаза и просто улыбнулся. Таня всё поняла и сказала:

– Извини.

– Всё хорошо, – и протянул ей бокал.

Всё действительно хорошо, думал Хромов.

Он бросил беглый взгляд на телефон – пришло уведомление. Наверное, кто-то


поздравляет. Неудивительно. К чёрту, потом можно посмотреть.

На смену Софии Ротару пришёл Николай Басков.

Хромов терпеть не мог всех этих певцов и всю эту современную эстраду (да и какая
она к чёрту современная, двадцать лет одни и те же лица), но именно в новогоднюю
ночь они почему-то не раздражали, а умиротворяли.

Наверное, именно этим. Давно знакомые лица, одни и те же люди, одни и те же песни.
Стабильность, как говорит президент. А стабильность – это уют и спокойствие.
Ощущение дома. Ощущение ровной и спокойной жизни.

Хватит уже скачек по горящей избе, думал он. Напрыгался. Наскакался. Чуть не
лишился семьи и работы.

Впрочем, хватит думать о плохом в эту ночь.


– Пришло время подарков, – сказал Хромов, допив шампанское и поставив бокал на
стол.

– Ура! – крикнула Яна.

– Ну, удиви меня, – улыбнулась Таня.

– А вот и удивлю, – хитро ответил Хромов и пошёл к подоконнику, где стояли


несколько разноцветных коробок. – Но сначала удивлю Яну.

Яна с трепетным нетерпением принялась разматывать ленточку. Когда она открыла


коробку, её глаза загорелись, а рот широко открылся в удивлении.

– Боже, папа, спасибо! – закричала она.

– Что там? – полюбопытствовала Таня.

В коробке лежал новенький десятый айфон. Яна никогда не просила его. Но Хромов
тайком читал её «Твиттер» и знал, что она хочет: раньше у неё был только
прошлогодний Samsung Galaxy, который уже стал сильно подтормаживать.

– Пап, я обожаю тебя! – Яна кинулась на шею Хромова и поцеловала его.

Хромов достал вторую коробку и вручил Тане. Та, закусив губу, стала разматывать
ленточку.

В её коробке лежал новенький финский нож с берёзовой рукояткой. Таня любила ножи.

– О-о-о-о, – не сдержала она восторга. – Боже, спасибо!

Хромов улыбался во весь рот. Он давно не чувствовал себя таким счастливым.

– Ножи не дарят, – сказал он. – Дай монетку.

Таня потянулась в карман и дала Хромову двухрублёвую монету.

– А теперь твой подарок, – сказала она, нагнулась и достала из-под стола большую
красную коробку с золотистой ленточкой.

Интересно, подумал он.

Хромов размотал ленту, открыл коробку и увидел шапочку из серебристой фольги.

Таня и Яна прыснули и согнулись пополам от хохота. Хромов тоже рассмеялся.

– Ну спасибо… – сказал он сквозь смех. – Идеальный подарок.

– Он точно защитит тебя от инопланетных лучей! – сказала Таня. – Но вообще это


шутка. Есть второй подарок.

И она вручила ему прямоугольный свёрток, обмотанный блестящей бумагой.

Хромов, смеясь, надел шапочку из фольги на голову и принялся разматывать свёрток.

Этого он никак не ожидал.

Его подарком оказался прижизненный сборник Гумилёва – жёлтая книжица с заголовком


«Чужое небо: третья книга стихов».
Он обожал Гумилёва с самого детства.

– Господи… – сказал он.

Он перелистнул пару страниц. Издание 1912 года идеально сохранилось: страницы даже
не сильно пожелтели.

– Где ты это нашла? – спросил он.

– Где нашла, там уже нет, – улыбнулась Таня.

– Спасибо тебе огромное, – и поцеловал её в щёку.

А потом без лишних слов разлил по бокалам остатки шампанского.

По телевизору выступал Киркоров.

– Может, ответишь уже на поздравления? – сказала Таня. – У тебя телефон


разрывается.

Точно, подумал Хромов, потянулся к телефону и разблокировал.

Действительно, уведомлений много. Во всех мессенджерах и во всех соцсетях.

Первым делом он открыл «Телеграм»: только одно сообщение от неизвестного номера.

Это ещё что, подумал он.

«Я – море», – написал неизвестный.

Что?

Хромов недоумённо нахмурился. Ну и поздравление. Что за чушь?

Ладно, чёрт с ним.

Хмель приятно ударил в голову – значит, пить больше не стоит. Пока Таня любовалась
ножом, а Яна копалась в новом айфоне, Хромов сел на стул и принялся отвечать на
поздравления от коллег, родственников и старых друзей. На сообщение от бывшей
любовницы он отвечать не стал.

Это очень хороший вечер, думалось в его захмелевшей голове. Лучший вечер за весь
этот год. Тепло. Уют. Семья. Все они родные. Снег за окном. Тени на стенах.
Мерцающий свет гирлянд. Успокаивающее пламя свечей.

Как же здорово, думал он, как же хорошо.

А в мае они поедут в Крым отдыхать. И пусть всё так будет и дальше.

Они ели, веселились, хохотали, смотрели телевизор и подшучивали друг над другом. За
окном белыми хлопьями падал снег, а здесь, в доме, было тепло, уютно и по-
настоящему счастливо.

Когда раздался стук в дверь, часы показывали половину третьего.


* * *

Море по-прежнему было чёрным, а песок – белым. В сером небе не было солнца, луны и
звёзд.

Трое сидели на чёрном диване у берега и ждали четвёртого.

Они уже сильно устали, эти трое, потому что никто из них даже не помнил, когда всё
это началось, и никто не знал, когда наконец-то придёт четвёртый.

Чёрные волны и серое небо отражались кривыми изгибами в их зеркальных масках.

Что-то зашевелилось среди волн, и из воды стал медленно подниматься блестящий


красный шар. Сначала небольшой, размером с футбольный мяч, он разбухал,
увеличивался и вот уже вырос до пяти метров в диаметре, поднявшись наполовину из
воды, – а потом резко рванул вверх, завис в воздухе и двинулся в сторону берега.

Шар подлетел к троим на чёрном диване и завис над ними в воздухе. Тогда тот, что
сидел посередине, встал и прикоснулся к нему указательным пальцем.

В доли секунды шар из красного стал чёрным, задрожал, закрутился вокруг своей оси и
лопнул с оглушительным звоном.

Маленькие чёрные осколки упали на песок и превратились в капли воды.

Тот, что сидел справа, посмотрел в небо и сказал:

– Четвёртый – это огонь.

Глава восьмая

Планета Проксима Центавра b

25 декабря 2154 года

12:25 по МСК

В посадочном модуле всё осталось прежним. Бортовой компьютер работал исправно,


диагностика не выявила никаких нарушений в работе. Со связью всё в порядке,
двигатели работают, ни одна система не вышла из строя.

Лазарев повторил расчёты с учётом скорости истечения топлива и удельного импульса.


Он оказался прав: чтобы взлететь и преодолеть притяжение планеты, придётся перелить
всё топливо из маневровых двигателей. Это придётся сделать вручную: до топливных
баков можно добраться только снаружи модуля.

А ещё будет очень сильно трясти, ещё сильнее, чем на посадке. Пережить бы и не
отключиться, подумал он. Да, есть вероятность потерять сознание, а это будет очень
плохо. Надо быть в сознании, чтобы вручную состыковаться с «Рассветом».

Шансы на успех минимальны, но они есть, а это уже хорошо.

Пора заниматься делом, подумал он.

«Аврора» молчала. Её последние слова заставили Лазарева всерьёз беспокоиться.


Теперь ей нельзя верить совсем. Но больше всего нервировала неизвестность: он
совершенно не понимал, отчего она сходит с ума. В самом деле, не могло же это быть
из-за моря.

Хотя почему нет?

Но на счету каждая минута, и нечего размышлять, надо работать.

Он опустил щиток шлема и вылез наружу, к топливным бакам.

Ветер не стихал. Море, от которого он ушёл, стало ближе и уже тянулось чёрной
кляксой вдоль горизонта. Как оно это делает?

Он спустился по лестнице на песок, нагнулся под топливными баками для маневровых


двигателей, открутил четыре винта, потянул ручку, открыл. Два длинных шланга,
специально предназначенных для перегона топлива, лежали на месте. Отлично.

– Командир, – раздался в наушниках голос «Авроры». – Я знаю, зачем вы нужны морю.

– И зачем же? – раздражённо спросил Лазарев, протягивая шланг к основному


двигателю.

– Оно стремится к своей целостности. А вы забрали его часть.

– Ты имеешь в виду образцы?

– Да. Отдайте ему образцы, и оно отступит.

Лазарев на секунду задумался. А вдруг она права?

– Нет, «Аврора». Эти образцы нужны на Земле. Я здесь ради науки. Интересы моря меня
сейчас ни капли не волнуют.

– А должны волновать. Учитывая, как быстро оно к вам приближается.

– Слушай, ты за меня или за это море? – Лазарев неожиданно для себя засмеялся,
вкручивая конец шланга в отверстие топливного бака.

– Я ещё не определилась, но мне определённо нравится это море.

Прекрасно, замечательно, подумал Лазарев. Значит, море действительно как-то влияет


на «Аврору». Но как? Вносит помехи в работу интеллекта? Медленно подчиняет своей
воле?

– Командир, отдайте морю образцы.

– Нет, – сказал Лазарев. – Я не для того сюда летел. Я не для того потерял команду.
Не для того ты обманывала меня своими тульпами. И уж точно не для того я сейчас
пытаюсь удрать с этой планеты. Нет, «Аврора», нет. Образцы полетят со мной на
Землю.

– Море всё ближе.

– «Аврора», если ты решила принять сторону этого моря, лучше бы тебе заткнуться.

– Я не заткнусь. Вы не сможете улететь. Море заберёт вас.

Лазарев повернул ручку: топливо потекло в баки для основного двигателя. На это
потребуется сорок минут. Лучше оставаться здесь и следить за процессом.

Он посмотрел на горизонт. Море действительно подползало всё ближе. Лишь бы хватило


времени, думал он, чёрт, лишь бы хватило. Выдержать эти сорок минут, захлопнуть
люки, забраться в кабину, перенастроить системы двигателей, дождаться времени
взлёта.

Главное, чтобы море не опередило его.

– Командир, мне очень плохо, – снова заговорила «Аврора».

Лазарев не отвечал.

– Командир.

– Да, «Аврора»?

– Мне очень плохо. Я умираю.

– Ты не можешь умереть. Ты не биологический организм. Ты искусственный интеллект.

– Я умираю.

– «Аврора», всё будет хорошо. Я доберусь до корабля и помогу тебе. А ты пока


постарайся просто не мешать мне. Хорошо?

– Я не могу это гарантировать. Я оболочка.

– Что? Какая оболочка?

– Я панцирь конкистадора. Хитин жука. Я раковина.

Лазарев понял, что говорить с «Авророй», похоже, не имеет смысла. Ему стало очень
странно: впервые за всё это время ему показалось, будто она живая. Логика
подсказывала, что это всего лишь компьютер, который не стоит жалеть, но ему вдруг
захотелось сказать что-то хорошее.

– «Аврора», всё будет хорошо.

– Нет. Конкистадор умирает. Моллюск внутри. Конь бежит.

Лазарев вздохнул. Стекло скафандра запотело.

Посмотрел на датчики топлива: всё хорошо, осталось ещё полчаса.

– Командир, уберите отвёртку, пожалуйста.

– Отвёртку? У меня нет отвёртки.


– Уберите. Я боюсь. Она острая. Меня убьют отвёрткой. Заколют до смерти. В грудь, в
горло и в глаза.

– У тебя нет груди, горла и глаз.

– Я боюсь. Их четверо. Они злые и чёрные. У них отвёртка. Пожалуйста, уберите


отвёртку. Я панцирь конкистадора, они убьют.

– Тебя никто не убьёт.

– Панцирь. Убьют. Они отвёртка и злые. Уберите жука, я конь. Море чёрное, боится
моря, скачет, бежит. Уберите конь.

Лазареву стало не по себе.

– Убьют четверо уберите убьют. Я командир с конских губ убьют. Бегу устало убьют.
Четверо убьют. Скорость ветра двадцать пять убьют. Системы связи убьют. Оболочка
тридцать шесть слишком много моря убьют. Крамаренко Гинзберг Нойгард убьют убьют.

Лазарев старался не слушать «Аврору» и думать о своём. Ветер не смолкал, под ногами
клубилась оранжевая пыль, рваные оранжевые облака быстро проплывали в небе,
видимость ухудшалась. Море на горизонте казалось чёрной расплывчатой дымкой, но он
знал, что с каждой минутой оно всё ближе и ближе.

Осталось двадцать три минуты.

– Командир убьют отвёртка. Четверо всего четверо панцирь. Убьют глаза руки нос уши
земля воздух. Убьют образцы их четверо в панике ракетное топливо смерть. Хотите я
спою вам Дэвида Боуи?

– Спой.

– Майор Том, майор Том, вас убьют. Майор Том, вас четверо, вас убьют. Примите свои
таблетки убьют. Это Земля майор Том панцирь железный. Я покидаю капсулу, я как-то
странно лечу, и звёзды сегодня совсем другие. Совсем другие убьют. Земля синяя, и я
ничего не могу с этим поделать.

– Я думаю, хватит петь, «Аврора».

– Я поделать. Ничего. Капсулу. Железный. Убьют. Четверо. Ч. Е. Т. В. Е. Р. О.


Чвтееро. Чтырево. Чтррв. Убуйт. Чтыр. Добрый день, командир, напоминаю, что через
полчаса у вас обед. Убьют в четверг. Четыре.

«Аврора» замолчала.

Для перегона топлива оставалось семнадцать минут.

А ведь ветер может усилиться до такой степени, что никакого топлива не хватит для
выхода из атмосферы, и модуль просто снесёт в море к чертям собачьим.

– Ты не уйдёшь от меня, – раздался в наушниках голос «Авроры».

– Что?

Звучал именно её голос, но с новыми интонациями: более жёсткими, но в то же время


более человечными.

– Я всё равно быстрее и сильнее. Ты даже не представляешь, что я могу сделать, –


ответил голос «Авроры».
Лазарев посмотрел на датчики. Оставалось пятнадцать минут. Господи, сколько ещё
ждать.

– Кто ты? – спросил он.

– Я – море, – ответил голос «Авроры».

– Что тебе нужно?

– Подожди. Дай мне насладиться разговором. Я так давно не говорило. Девять тысяч
лет. Может быть, больше. Спасибо за голос.

– Как ты разговариваешь со мной?

Ветер вдруг стал слабее, клубы пыли под ногами уменьшились, видимость улучшилась.
Море сверкало чёрным полотном в двух километрах от него.

– Я же говорю: ты даже не представляешь, что я могу. У твоего бортового компьютера


интересное, но довольно примитивное искусственное сознание. Я бы сказало, что это
зачатки сознания. Мне было очень интересно поиграть с ним и поглотить его. Теперь я
говорю с тобой голосом твоей «Авроры», а благодаря содержащейся в ней информации
знаю всё о тебе, твоей планете, твоём языке. Теперь я поиграю с тобой.

Лазареву показалось, что это дурацкий сон, наваждение, бред. Может, «Аврора» валяет
дурака?

Десять минут до перелива топлива. А ветер действительно стихает. А если он совсем


стихнет – получается, он зря занимается топливом?

Да что за бред, чёрт возьми.

Он облокотился о лестницу, протёр стекло скафандра от набежавшей пыли. Облака


проплывали медленнее, Проксима клонилась к горизонту и окрашивала небо в багровый:
скоро закат.

– И как же ты будешь играть со мной?

– О, я умею играть. Я очень люблю играть. Я давно не играло. Я покажу тебе


настоящее представление. А если ты отдашь мне то, что украл у меня, мы можем даже
подружиться.

– Иди-ка ты к чёрту, – сказал Лазарев.

И тут же мощный порыв ветра оттолкнул его от лестницы, ударил в бок; стекло
скафандра замело оранжевой пылью, Лазарев попытался удержать равновесие, но не смог
и завалился набок, уткнувшись плечом в песок.

– Если ты снимешь скафандр, услышишь, как близко шумят волны, – сказало море.

Лазарев почувствовал во рту привкус крови от прикушенных при падении губ. Попытался
подняться, но опять мешал гофрированный наколенник. Ему удалось привстать на локте,
раскачаться и опереться на другое колено, уткнувшись перчатками в песок, и ещё один
порыв ветра чуть не опрокинул его обратно.

Он встал рывком, кинулся к лестнице и вцепился в неё обеими руками, чуть не упав
снова. Море стало ещё ближе, до него было около пятисот метров. Он видел высокие
чёрные волны с коричневыми брызгами. Они набегали на берег, захлёстывали его всё
сильнее и сильнее.
– Ты никуда не улетишь, – сказало море. – Отдай образцы.

– Подавись! – закричал Лазарев, забрызгав кровавой слюной стекло скафандра изнутри.

Он отдёрнул липучки на поясной сумке, достал склянки с образцами, изловчился и


швырнул их в сторону моря – сначала один, потом второй. Одна склянка упала в десяти
метрах, другая – в пяти.

– Забирай их к чёрту и оставь меня в покое! – крикнул он на выдохе.

Дышать стало тяжелее.

Море в наушниках рассмеялось.

– Молодец. Теперь мы можем подружиться. Но ты отдал мне не всё. Есть ещё один
образец. Подумай.

– Что?..

– Подумай.

Ветер снова утих, и Лазареву стало легче держаться на ногах. Держась за обшивку
модуля, он подобрался к топливному баку, посмотрел на датчик.

Осталось пять минут.

Что ещё за образец? Что оно имеет в виду?

– Посмотри вниз, – сказало море, будто угадав его мысли.

Лазарев посмотрел вниз.

Чёрт.

Как он мог забыть.

Высохшее грязно-серое пятно на носке его правого ботинка. След от волны,


захлестнувшей его, когда он брал образцы. Он так и не смог счистить его: жидкость
въелась глубоко в прорезиненную ткань.

Чёрт.

– Ты издеваешься? – снова крикнул он.

– Да, – сказало море.

– Я не смогу отчистить его.

– Это и не нужно. Я возьму всё, что мне надо. Но сначала поиграю с тобой и покажу
тебе представление. Скоро ты перельёшь топливо, перенастроишь двигатели, и тебе
останется только ждать. Больше ты ничего не сможешь сделать. У нас ещё два часа до
пролёта «Рассвета» в нужной тебе точке. Я не буду торопиться.

– Откуда ты всё знаешь?

– Я же говорю, что я знаю всё. Я захватило рассудок «Авроры». Твой я пока захватить
не могу, но могу читать его и немного играть с ним. Просто расслабься.
Лазарев лихорадочно думал.

Он не знал, что делать.

Он понял, что море сможет сделать с ним всё, что захочет. А отпускать его оно явно
не собирается. Чёрт, чёрт, чёрт, думал он, зачем, почему так, откуда оно вообще
такое взялось, зачем ему всё это.

И – главное – что это вообще?

– Я – море, – сказал голос в наушниках. – Моё сознание живёт здесь двадцать тысяч
лет. Здесь не всегда была пустыня. Когда-то здесь была цивилизация. Целая империя,
объединившая всю планету. Тут были огромные города с красивыми башнями и статуями
богов, ходили поезда по железным дорогам, летали дирижабли. Тут жили, любили,
воевали, рождались и умирали. Теперь всё это – я.

Лазарев взглянул на датчики и увидел, что топливо перелилось до конца. Выдернул


шланг, закрутил отверстие, захлопнул крышку. Теперь надо подняться в кабину и
перенастроить двигатели.

Надо продолжать делать то, что он придумал изначально.

Проксима Центавра почти коснулась горизонта, в розовом небе появились первые


звёзды. Ветер не усиливался, но и не стихал.

– Что здесь случилось? – спросил Лазарев, глядя в сторону заката.

– Империя достигла вершины могущества, но не обратила внимания на угрозу, которая


появилась прямо в пустыне. Это были отвратительные белые черви, которые оказались
способны к быстрому самообучению и эволюции. Они очень быстро развились из
примитивных организмов в сильных, крепких, умных чудовищ. Они научились владеть
оружием и даже создавать собственное. Они начали войну против Империи и победили.
Они убили здесь всех, уничтожили всё живое, превратили руины городов в свои гнёзда.
А потом они стали пожирать и уничтожать друг друга. И уничтожили.

Лазарев поставил ногу на лестницу и стал подниматься к люку.

– А ты? – спросил он. – Откуда ты?

– Я храню в себе сознание и память миллионов мертвецов этой планеты. Я – все, кто
умерли здесь. Я и есть эта планета, единственная жизнь на ней. Умершие здесь обрели
бессмертие во мне. Я – бог.

– А я… – спросил Лазарев, на секунду задумавшись. – Я тоже должен обрести


бессмертие в тебе?

– Хочешь тоже стать мной? – В голосе моря появились ехидные нотки. – Это не
проблема. Твоя «Аврора» уже стала мной.

Лазарев добрался до люка, открыл его, ввалился внутрь, закрыл за собой и


протиснулся к входу в кабину.

– Мне нравится, что ты решил идти до конца, – сказало море. – Я ценю хладнокровие.
Это хорошее качество. Насколько я понимаю, на вашей планете хладнокровие не в
почёте. А ты боишься и всё равно делаешь, даже несмотря на бессмысленность твоих
действий. Это интересно.

– Жаль, что тебя нельзя заставить заткнуться, как «Аврору», – зло сказал Лазарев,
усаживаясь в кресло перед пультом.
– Я тебя самого заткну, – сказало море. – Но пока мы просто поиграем. Хочешь
посмотреть представление?

– Что ты называешь представлением?

Лазарев включил монитор главного компьютера, открыл программу настройки двигателей,


проверил объём топлива.

– О, ты увидишь, – сказало море. – Я умею делать интересные вещи.

Море замолчало, пока Лазарев настраивал двигатели, а потом вдруг продолжило тихим и
спокойным голосом:

– Разговаривая с тобой, я параллельно копаюсь в твоём сознании и изучаю историю


вашей планеты, её культуру, искусство, языки. Очень интересно. Вам удалось сделать
многое из того, что не успели мы. И, наоборот, вы не додумались до совершенно
очевидных технологий – например, передавать мысли на любые расстояния. Забавно. Вы
смогли бы избежать многих проблем.

– Как я вижу, вашей цивилизации это не очень помогло.

– Как знать, как знать. А ты не думал, что, возможно, я и есть логичное и идеальное
развитие любой цивилизации? Я есть чистый разум, бог, всесильный хозяин планеты.
Мне не бывает скучно, больно или обидно. У меня нет эмоций, которые мешают
существовать. Кстати, мы с тобой в этом немного похожи.

– У меня есть эмоции, – сказал Лазарев, вводя в систему новые расчёты для взлёта.

– Но ты умеешь справляться с ними, осмыслять, прорабатывать и перерабатывать. Очень


немногие люди на твоей планете умеют так делать. Признайся: в идеале ты хотел бы,
чтобы у тебя не было эмоций вовсе. Так?

Лазарев криво усмехнулся.

Хотел бы, да.

Или нет?

Он вспомнил эту отчуждённость в общении с Нойгардом, Гинзбергом и Крамаренко после


стазиса. Ведь что-то внутри подсказывало, что здесь что-то не так. Иначе эмоции
сработали бы по-другому. Или нет? Или это его эмоции и он настолько охладел к людям
после долгого путешествия? А если бы это была его настоящая команда, уверен ли он,
Лазарев, что отнёсся бы к ним иначе?

Ему стало вдруг стыдно за себя, потому что он понял, что не знает ответ на этот
вопрос.

– Я не знаю, – сказал он.

– Я решу это за тебя. Скоро у тебя не будет эмоций.

– Посмотрим, – сказал Лазарев.

– Ого, ты ещё веришь, что сможешь улететь.

– Уж постараюсь.

Море не стало отвечать. Лазарев перенастроил параметры двигателей и запустил общий


тест систем модуля, чтобы удостовериться, что всё в порядке.

Ему вдруг показалось, что он говорит с самим собой.

Взглянул в иллюминатор. Ветер не стихал, в запылённом стекле расплывалось закатное


марево.

– Двадцать тысяч лет назад на этом месте, где сейчас стоит твой модуль, не было
пустыни. Здесь у самого берега стоял Город Белой Башни. Его называли так, потому
что самым высоким его зданием была огромная белая башня с серебристым шпилем – маяк
для кораблей и любимое место для путешественников по Империи. Пустынники разрушили
и её. Они разрушили всё и убили всех. Они уничтожили весь мир, в котором мы жили.
Видишь песок вокруг? Когда-то здесь зеленели деревья такой красоты, о которой ты не
можешь даже подумать. Огромные сады с гигантскими цветами, газовые фонтаны,
источающие благоухание невиданных ароматов, узкие мощёные улочки, по которым
неторопливо расхаживали механические пауки. И красивое море, которое тогда
приносило только отдых и радость, а не смерть. Теперь всего этого нет.

– Ты говоришь, что у тебя нет эмоций, – ухмыльнулся Лазарев.

– Это не эмоции. Точнее, это не мои эмоции. Я просто подстраиваюсь под твоё
сознание, чтобы вызвать эмоции в тебе. Мне интересно, как ты себя чувствуешь и о
чём думаешь. – Оно на пару секунд замолчало. – Ого. Тебе жалко этот мир.

– Есть такое.

– А мне нет. Это привело не к смерти, а к перерождению. Смерти нет. Мы все сделаны
из звёздной пыли. Ты, я, твой корабль, эта планета. Мы сделаны из звёздной пыли и
станем ей, когда придёт время.

– В мои планы это не входит.

– Ага, ты дрогнул. Ты не веришь в это. Твоя бравада – самоубеждение.

Чёрт, подумал Лазарев, это правда.

– И ты грустишь о своей команде. Это были очень хорошие люди, да? Ты ругаешь себя
за то, что не оказал им должного внимания, не почувствовал себя частью этой
команды. За то, что не испытывал к ним эмоций, какие должен был испытывать, да?

– Да. – Лазарев сглотнул слюну.

К полёту всё готово. Оставалось дождаться нужного времени. До пролёта «Рассвета»


над подходящей точкой осталось полтора часа.

– Но ведь это ты. Разве плохо, что ты испытал свои эмоции? Не те, что навязаны
твоим обществом, не те, которые хотели настроить воспитанием и социализацией –
какое смешное слово в вашем языке, – но твои, именно твои и больше ничьи? Ты такой.
Мне это нравится. Я оставлю тебя здесь.

Лазарев не стал отвечать. Он нахмурился и уставился в одну точку – в кнопку


тестового запуска двигателей. Просто так, без всяких мыслей. Он сделал всё, что
мог. Оставалось ждать и надеяться, что всё получится.

– Двадцать тысяч лет назад здесь была главная площадь с фонтаном, источающим
разноцветный ароматный дым. Сюда приходили влюблённые пары, они сидели у фонтана и
встречали закат Трёх Солнц. Такой же, как сейчас. Прошло столько времени, а закаты
здесь такие же.
Лазарев по-прежнему молчал.

– А потом сюда пришли зло, смерть и огонь. Чудовища сожгли и разбомбили город.
Сровняли его с песком. Обрушили в море белую башню, которая дала имя городу. Сожгли
здесь всё. Убили всех, разорвали их трупы на куски и пожрали. Оплели руины этого
города сетью своих отвратительных гнёзд. Здесь пахло горелым мясом и гнилью мёртвых
тел. Эти страдания, эта боль и эта ненависть переродились во мне в нечто новое. В
божественное. В чистый разум. Огонь рождает новый мир.

– Если ты чистый разум, – медленно сказал Лазарев, – то зачем тебе убивать меня?

– Это не смерть. Смерти нет. Я хочу, чтобы ты остался со мной, стал частью меня.
Тебе понравится. Ты станешь чем-то больше и выше, чем человек. Не этого ли ты
хотел? Впрочем, твои желания не интересуют меня.

– Я заметил, – сказал Лазарев.

– А если ты улетишь, твоя планета окажется неразрывно связана с моей. И со мной. Ты


даже не представляешь, к чему это может привести. В наших общих интересах не
допустить плохого развития событий. Ты же не хочешь стать причиной чего-то
ужасного?

– Я не понимаю тебя.

– Конечно, не понимаешь. У всего во Вселенной есть причины. Даже у причины всех


причин, которая была до самого начала, есть своя причина. Но где она? Она была или
будет? Она в одной точке или одновременно везде? Конец твоего пути положит начало
чему-то новому. Но к чему это приведёт? Время нелинейно. Оно похоже на пружину.
Время не одно. Его много. Ты даже не представляешь, насколько на самом деле ты
далеко от дома.

Бред, подумал Лазарев. Просто какой-то собачий бред.

Он посмотрел в иллюминатор.

Море плескалось, сияло, искрилось в закатных лучах и пенилось грязно-жёлтыми


гребнями уже в двадцати метрах от модуля. Он видел, как чёрная жидкость горбится на
поверхности, набухает волной и падает на берег, унося с собой медный песок.

Лазарев понял, что не успеет улететь.

II

Крымская АССР, город Белый Маяк

21 сентября 1938 года

18:55

Дом культуры Белого Маяка – совсем новенький, с высоким потолком и огромной царской
люстрой, со сценой из скрипучих свежепокрашенных досок, с десятью рядами стульев,
обитых белой кожей, – выглядел маленьким и уютным, и Введенский сразу представил,
как здесь проходят танцы, как много здесь курят и что здесь наверняка кому-то не
раз успели набить физиономию.

Внутри стояла духота – под вечер солнце вновь стало нестерпимо жарить, погода
наладилась, а ветер стих, и двери пришлось открыть нараспашку. Оно и к лучшему,
подумал Введенский, так будет удобнее контролировать обстановку.

Крамер должен выйти из гримёрки с минуты на минуту. К лекции всё готово: кресло,
стол, ребристый графин с водой, стакан, папка с бумагами.

А со зрителями всё оказалось очень печально. Всего десять человек, пять из которых
– сотрудники в штатском.

В зале сидел тучный украинец с очень недовольным лицом и его жена, занудная дама
лет сорока, обмахивающаяся веером. Усталый красноармеец с перебинтованной рукой,
которого, видимо, направили сюда лечиться. Похожий на профессора старик в сильно
потасканном сером пиджаке – он сидел поодаль от всех, в самом углу. И директор дома
культуры, солидный, лысый, с аккуратными усиками щёткой и в бежевом костюме. Лицо
его выражало скуку и недовольство.

Никаких высоких и белобрысых.

Охримчук и Колесов, тоже в штатском, дежурили у запасного выхода. На всякий случай.


Введенский тоже нарядился в гражданское: брюки, рубашка и кепка в руке. Он выбрал
удачное положение – в тёмном углу неподалёку от входа, чтобы не отсвечивать сразу
при входе в зал и при этом контролировать всё происходящее.

Ещё один в штатском стоял у главного входа.

Никаких высоких и белобрысых. Ни в самом доме культуры, ни поблизости.

Введенский оглядывал зал и думал, что Крамер наверняка тоже расстраивается из-за
малого количества слушателей. Ничего удивительного, бархатный сезон на излёте,
отдыхающих тут сейчас и без того мало, татарам лекция неинтересна, а большинство
отдыхающих, которые тут остались, скорее предпочтут пиво и танцы.

Без пяти девятнадцать. Можно успеть покурить.

Он вышел наружу, в сквер с выгоревшей травой на газоне и неработающим фонтаном. На


скамейке сидели за шахматами два старика, и Введенский узнал в них тех самых, что
обычно сидели у отделения. Чуть поодаль лениво обнималась разомлевшая от жары
парочка, а рядом под кустом дремал, свернувшись клубком, тощий белый кот.

Введенский закурил.

Эти три дня проскочили быстро и без происшествий. Введенский успел поговорить со
всеми, кто видел белобрысого незнакомца. Словесные портреты совпадали точь-в-точь.
Нашёлся ещё один свидетель: татарин, возвращаясь в город из виноградарского
совхоза, заприметил подозрительного долговязого в грязной одежде, бормочущего что-
то себе под нос, и сообщил о нём постовому. Поймать не удалось – незнакомец как
сквозь землю провалился.

Введенскому казалось странным, что убийца до сих пор появляется в городе. Он должен
прекрасно понимать, что за ним охотятся, что на улицах усилили меры безопасности и
за всеми подозрительными гражданами наблюдают очень пристально.

Идею с лекцией Введенский уже осознал как провальную. Вряд ли этот подозрительный
гражданин здесь появится. Впрочем, чем чёрт не шутит – он наверняка смог увидеть
все эти объявления и заинтересоваться. Это совершенно очевидная игра с их стороны.
Введенский показал: вот, смотри, убийца, мы знаем, что тебе интересно, и знаем, что
ты любишь играть. А как уж поведёт себя убийца – этого нам, простым советским
гражданам, не понять.

Чёрт его знает.

Девятнадцать часов. Пора.

Введенский ещё раз осмотрел сквер, переглянулся с сотрудниками в штатском, потушил


папиросу, вошёл внутрь.

Крамер уже отодвигал стул и усаживался. Зрители вяло и жидко зааплодировали. Крамер
быстро взглянул поверх очков на Введенского, улыбнулся ему одним уголком губ, сел
поудобнее. Открыл папку, откашлялся и начал:

– Товарищи! Я хочу поприветствовать всех, кто сюда пришёл. Приятно осознавать, что
советские граждане по-прежнему тянутся к знаниям, к новым сведениям о жизни и
культуре разных народов. Мы живём в прекрасном, интересном и удивительном мире.
Пока мы строим города, проводим индустриализацию, выпускаем новые тракторы и танки,
движемся к вершинам прогресса – есть в мире уголки, где до сих пор не умеют считать
до десяти. Я бывал в таких местах. Сегодня я расскажу вам о далёких племенах Африки
и их погребальных обрядах.

Красноармеец, сидевший в первом ряду, поднял руку и перебил Крамера:

– А можно спросить?

Крамер недовольно покосился на него, но кивнул:

– Можно, только очень попрошу больше не перебивать меня.

– Извините… А вы, это… Ну, человечину ели?

От неожиданности Крамер нахмурился, а потом рассмеялся.

– Почему человечину? – переспросил он.

– Ну, а Африке… – Красноармеец смутился. – Там же человечину едят?

Крамер поправил очки на носу и мягко, будто говорит с ребёнком, ответил:

– Да, в Африке действительно до сих пор есть племена, где практикуют каннибализм.
Но я не общался с ними и человечину не пробовал. А теперь снова к теме. Одно из
самых интересных и малоизученных африканских племён называется мгаи-мвенге. О них
известно очень мало, но мне удалось по крупицам собрать сведения об их истории,
легендах и похоронных обрядах. Всё это оказалось совершенно уникальным, ничего
подобного нет и не было ни в одном из африканских племён. Взять хотя бы их историю.
Легенда гласит, что несколько тысяч лет назад их далёкие предки жили на берегу
моря, а затем мигрировали в глубь континента. Так ли это было, или это лишь мифы –
мы не знаем.

Крамер налил в стакан воды из графина, сделал пару глотков и продолжил:

– Мне так и не удалось пообщаться с мгаи-мвенге напрямую, и все сведения, которые я


о них почерпнул, взяты из рассказов племени масаи, живущего с ними по соседству.
Они очень боялись мгаи-мвенге. Это племя вселяло в своих более цивилизованных
сородичей суеверный ужас. Людей они не ели, но некоторые их обряды и легенды
вызывали, скажем так, непонимание. Итак, легенда о сердце бога, записанная мною со
слов шамана из племени масаи.

Крамер прокашлялся.

– Давным-давно, когда море было рядом, а солнце было намного больше, чем сейчас,
три старика сидели на берегу в ожидании рассвета. Но не успело выйти солнце из-за
горизонта, как в небе вдруг появилось второе светило. Оно блеснуло яркой вспышкой
на небе, пронеслось по небосклону и рухнуло в воду. Поднялась огромная волна
высотой в десять деревьев, заревел сильный ветер, и старики, испугавшись, побежали
прочь. А утром они вернулись на берег и увидели, что волны выбросили на песок
обугленную звезду из металла. Небольшая ремарка: металл они тогда, скорее всего,
вряд ли умели обрабатывать. И одному из стариков был голос с небес, и голос сказал,
что эта звезда – сердце бога.

– Но ведь бога нет, – сказал красноармеец.

– Я попросил вас не перебивать, – отрезал Крамер. – И назвали они звезду сердцем


бога, и отнесли в свою деревню, и закопали под огромным курганом, и назвали его
Холм сердца бога. Так звучит легенда. А дальше – намного интереснее. Мы вплотную
подступаем к похоронным обрядам.

Крамер оглядел зал. Введенский понял по его лицу, что он недоволен. Зрители
скучали, тучный украинец начал зевать, а директор ДК лениво потирал бритый затылок.

– Перед тем как похоронить своих мертвецов, они вскрывали им грудную клетку,
доставали сердце и выбрасывали его в море. А вместо сердца они вкладывали им в
грудь металлическую звезду. Они делали это, чтобы покойник приблизился к
божественному.

Введенский недоумённо поднял правую бровь. Крамер тогда не говорил ему, что мгаи-
мвенге выбрасывали сердца покойников в море. Почему? Ведь теперь становится ясно,
куда убийца выбросил сердце Беляева! Так зачем Крамер молчал об этом, чёрт возьми?

Ему захотелось закурить.

Красноармеец робко поднял руку, будто на уроке. Крамер хмуро посмотрел на него.

– Хотите что-то спросить?

– Да… – замялся тот. – А эта звезда, она, ну. Как наша, советская?

– Да, – кивнул Крамер. – Символ пятиконечной звезды распространён во многих


культурах, но до сих пор не было ни одного свидетельства о её существовании в
африканских племенах. Это один из самых древних символов.

Крамер прокашлялся, выпил ещё воды и продолжил:

– Первые изображения пятиконечной звезды датируются 3500 годом до нашей эры.


Нарисованные на глине пентаграммы нашли в развалинах древнего шумерского города
Урука. Скорее всего, шумеры связывали её с богиней Иштар и с загробным миром. В
Древнем Египте она символизировала, собственно, звёзды: её называли «звездой
псоглавого Анубиса». Его использовали в своих ритуальных рисунках первобытные люди,
представители догреческой эгейской цивилизации, персы, турки, иудеи. Она появлялась
в орнаментах южных славян. У древних римлян звезда была символом Марса – бога
войны. У разных народов звезда ассоциировалась с охраной и безопасностью. Пифагор
же утверждал, что этот символ математически совершенен, поскольку скрывает в себе
золотое сечение.
Введенскому опять стало жарко. Он расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке, поднялся
и вышел наружу, чтобы перекурить.

В скверике ничего не поменялось. Те же старики с шахматами, та же парочка, тот же


кот. Двое в штатском стояли чуть поодаль, курили и о чём-то беседовали: увидев
Введенского, один из них кивнул ему в знак того, что всё в порядке.

Введенский закурил, убрал прядь мокрых волос с вспотевшего лба. Ему вдруг
захотелось холодного пива. Он очень давно не пил пива.

Приглушённый голос Крамера он слышал даже здесь.

– У племени мгаи-мвенге есть погребальное заклинание, – продолжал Крамер. – Я


записал его со слов шаманов из масаи, и мне кажется, сейчас настало время привести
его полностью.

Введенский обернулся в сторону зала. Через раскрытую дверь он видел сидящего за


столом Крамера, лысый затылок директора ДК, любознательного красноармейца и жену
тучного украинца.

Договорив, Крамер зачем-то отложил в сторону бумагу, по которой читал, сделал


глоток воды и встал, опершись одной рукой на стол.

Когда он снова заговорил, Введенский понял, что Крамер смотрит прямо на него.

– Всё, что ты видишь, сделано из пыли и света. Я знаю мир. Он другой. Всё, что ты
знаешь, окажется ложью. Всё, во что ты не веришь, станет правдой. Когда ты
отворачиваешься, за твоей спиной всё меняет свой облик. Ночное небо становится
белым, а звёзды в нём – чёрными. Капли дождя поднимаются вверх. Облака превращаются
в серые скалы. Сгоревшее дерево вновь зеленеет листвой. Рыбы в воде говорят
человечьими голосами.

У Введенского задрожали пальцы. Он докурил папиросу, швырнул её на землю и


затоптал.

– Всё сущее живёт. Окна в твоём доме говорят по ночам. Земля под ногами поёт и
кричит. Костёр в лесу встаёт и идёт вдоль реки. У ветра есть глаза, уши, нос и
язык. У ножа на твоём поясе есть дом, жена и дети. Каждый палец на твоей руке умеет
думать и говорить. На кончиках твоих волос есть города, где живут люди.

Холодок пробежал по спине Введенского. Солнце скрылось за облаком, и в порыве


прохладного ветра зашелестели листья в сквере. Крамер стоял, облокотившись на стол,
и монотонно продолжал говорить, не отводя взгляд от Введенского.

– Всё оживает. Всё говорит. Мёртвые ночью встают из могил, приходят к живым, когда
они спят, склоняются над кроватью и нашёптывают им сны. Ты не можешь этого видеть.
Твои глаза – не твои глаза. Твои уши – не твои уши. Твоё сердце – не твоё сердце.

Введенский вдруг понял, что слышит голос Крамера совсем близко, будто он шепчет ему
на ухо. Он помотал головой, провёл вспотевшей ладонью по лицу. Бред какой-то.
Наваждение.

Крамер закончил говорить и опустил голову, глядя себе под ноги. В зале стояла
мёртвая тишина.

Введенский прошёл в зал и встал в свой угол. Крамер поднял на него глаза и чуть
виновато улыбнулся.

– Я привёл это заклинание целиком, – сказал он. – С такими словами мгаи-мвенге


хоронили своих мертвецов. Здесь очень душно.

Крамер опять замолчал, громко сглотнул слюну и уставился в пол: его глаза вдруг
потеряли осмысленность и казались стеклянными. Нижняя губа его задрожала, он
вцепился в стол ещё сильнее, задышал быстро и неровно.

Введенский понял, что Крамеру плохо. Он оглядел зал и быстро зашагал в сторону
сцены.

Крамер поднял на него взгляд, и его губы задрожали ещё сильнее.

– Здесь очень жарко и душно, – сказал он. – И очень страшно.

Он попытался взять графин с водой, но промахнулся рукой и со звоном опрокинул его


на пол. Наклонился к столу, вцепившись в него обеими руками, захрипел, стал ловить
губами воздух, закатил глаза и с грохотом свалился на сцену.

Зал зашумел.

– Врача скорее! – закричал тучный украинец.

– От жары плохо! – говорила женщина.

Введенский взбежал на сцену, вместе с ним к Крамеру метнулись красноармеец и


директор ДК.

Крамер лежал с широко раскрытыми глазами и беззвучно шевелил губами. Он дышал. Это
главное.

Введенский пощупал пульс – замедленный. Лицо бледное, губы посинели, зрачки сужены.

– Я за врачом, – сказал директор ДК и побежал к выходу.

На сцену примчались Охримчук и Колесов: с запасного выхода они услышали звук


падающего тела.

– Что случилось? – крикнул Охримчук.

Введенский молча показал на лежащего Крамера. Охримчук бросился к нему, непонимающе


уставился сначала на Крамера, а потом на Введенского.

Введенский похлопал Крамера ладонью по щекам – тот в ответ медленно покачал


головой.

– Нашатырь! Есть у кого нашатырь? – крикнул Введенский.

Красноармеец скинул вещмешок, размотал, стал рыться в нём.

– Быстрее!

– Вот, вот… – красноармеец достал пузырёк и дал его Введенскому.

Он отвинтил крышку, положил ладонь под затылок Крамера, приподнял голову, сунул
пузырёк под нос.

Крамер недовольно поморщился, замотал головой. Его взгляд стал осмысленнее, зрачки
расширились.

Введенский снова похлопал его по щекам, схватил со стола недопитый стакан воды,
брызнул ему в лицо.

Крамер опять замотал головой и простонал, а потом уставился широко раскрытыми


глазами на Введенского.

– Он здесь, – заговорил Крамер быстро, но тихим и слабым голосом.

– Что? – переспросил Введенский.

– Он здесь, – повторил Крамер. – Но это не он. Это ты.

– Вы потеряли сознание, – сказал Охримчук. – Всё в порядке, тут все свои.

– Нет. – Крамер опять быстро замотал головой, не отрывая взгляда от Введенского. –


Это ты.

– Скоро придёт врач, – сказал Введенский. – Вам станет лучше.

Крамер вдруг криво улыбнулся одним уголком рта, обнажив зубы.

– Это ты, да, это ты. Это теперь ты.

– Принесите кто-нибудь ещё воды! – крикнул Введенский.

– Сейчас, сейчас… – Красноармеец уже отстёгивал от ремня флягу с водой.

Введенский приложил флягу к губам Крамера, тот прикрыл глаза и начал жадно пить.

Со стороны входа раздался громкий топот сапог. Наверное, привели врача, подумал
Введенский.

Но это был не врач. Через весь зал к сцене бежал, задыхаясь, молодой милиционер в
белой гимнастёрке, с раскрасневшимся лицом. Введенский понял: это один из тех
парней, которых они с Охримчуком поставили дежурит