Вы находитесь на странице: 1из 146

В честь 400-летия

светлой памяти великого писателя


Уильяма Шекспира (1564-1616)

В. Э. Туренко

«РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА»:
ФИЛОСОФСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ
РОМАНТИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ

МОНОГРАФИЯ

Киев
«Центр учебной литературы»
2016
УДК 177.7:13
ББК 87.7
Т 87

Рецензенты:
Руденко С. В. – доктор философских наук, доцент;
Стоян С. П. – доктор философских наук, доцент;
Хамитов Н. В. – доктор философских наук, профессор.

Туренко В. Э. «Ромео и Джульетта»: философское осмысление


Т 87 романтической любви [текст] монография/ В. Э. Туренко – К.: Центр
учебной литературы, 2016. – 146 с.: – Текст: рос.

ISBN 978-617-673-430-7

На основе текста трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетты» рассматрива-


ется специфика и особенности романтической культуры любви. Автор сосредо-
точивает внимание на различных феноменах, аспектах дискурса романтической
любви. Особенностью издания является то, что для анализа тех или иных фраг-
ментов дискурса любящих используется историко-философский дискурс от ан-
тичности и до наших времен, что создает своеобразную философскую картину
понимания сложного феномена западной культуры. На основе глубокого анализа
шекспировской трагедии Ключевой вывод данной книги заключается в том, что
романтическая любовь – это не только дискурс страсти и этос эроса; в ней осо-
бую роль занимают такие атрибуты как нежность, забота, жертвенность, ответ-
ственность и верность.
Книга адресована философам, культурологам и всем, кому небезразлична
судьба любви сегодня.
УДК 177.7:13
ББК 87.7

ISBN 978-617-673-430-7 © Туренко В. Э. 2016.


© Центр учебной литературы, 2016.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 3

Cîäåðæàíèå

Список условных обозначений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5


Пролог . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6
Введение. Романтическая любовь как предмет
философской рефлексии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 7
1. «Ее сиянье факелы затмило» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 15
2. «Любил ли я хоть раз до этих пор» . . . . . . . . . . . . . . . . . . 18
3. Аскетика, монашество и одиночество (в) любви . . . . . . . . . . 25
4. Комичность любовной боли . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 29
5. «Быть бы на ее руке перчаткой» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 37
6. Феномен любовной клятвы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 41
7. Голос, эхо, звук любви . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 46
8. «Меня перенесла сюда любовь» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 51
9. «Вчера я ранен был» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 60
10. «Но эта предыдущей не чета, та озлобилась, а эта – доброта» . . 67
11. «Любовь – как слюнявая юродивая» . . . . . . . . . . . . . . . . 73
12. «Не говори о страхе» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 81
13. «Чересчур светла для мира безобразия и зла» . . . . . . . . . . . 84
14. «Я имя позабыл ее, отец» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 87
15. «Любящие видят все при свете» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 94
16. «О, эта кроткая на вид любовь, как на поверку зла, неумолима» 98
17. «Я бы умертвил тебя своими ласками» . . . . . . . . . . . . . . . 101
4  Âèòàëèé Òóðåíêî

18. «Вполне ли ты здоров?». . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 105


19. «В тебя печаль влюблена. Ты женат на горести» . . . . . . . . . 109
20. «Ты так уйдешь, мой друг, мой муж, мой отец» . . . . . . . . . . 116
21. «В минуте столько дней» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 122
22. Джульетта и философия. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 126
23. «Что есть любовь?» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 129
Выводы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 134
Список использованной литературы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . 136
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 5

Ñïèñîê óñëîâíûõ îáîçíà÷åíèé

Философы доклассического периода древнегреческой философии:


DK – Фрагменты досократиков Дильса-Кранца

Платон:
Сrat. – «Кратил»
Symp. – «Пир»
Phaedr. – «Федр»

Аристотель:
Eth.Nic. – «Никомахова этика»
Eud.Eth. – «Эвдемова этика»
Poet. – «Поэтика»
Rhet. – «Риторика»

Античные эпос и драматургия:


Aristoph. Ornit. – Аристофан «Птицы»
Il. – Гомер «Илиада».
Eur. Tro – Эврипид «Троянки»

Патристика:
PG – Греческая Патрология Ж.-П. Миня
PL – Латинская Патрология Ж.-П.Миня
6  Âèòàëèé Òóðåíêî

Ïðîëîã

Ïîñâÿùàåòñÿ ìîèì ðîäèòåëÿì


ñ ãëóáîêîé ñåðäå÷íîé áëàãîäàðíîñòüþ

Первая встреча с шедевром мировой литературы – трагедий Уиль-


яма Шекспира «Ромео и Джульетта» – произошла у меня, как и у мно-
гих моих сверстников, лет в 12, еще в школе. Прошел десяток лет.
Уже работая в Киевском национальном университете имени Тараса
Шевченко и седьмой год занимаясь темой философии любви, вдруг
появилось желание прочесть вновь. Прочитал залпом – и был ошелом-
лен, поражен глубиной мыслей о любви, которые Гений, У. Шекспир
вложил в уста героев. Задача предлагаемого скромного труда – взгля-
нуть с философской, культурологической точек зрения на дискурс ро-
мантической любви, в данном случае Ромео и Джульетты1.
Автор искренне благодарит глубокоуважаемых рецензентов Сергея
Руденко, Светлану Стоян и Назипа Хамитова. Также выражаю сер-
дечную признательность Людмиле Запорожцевой, Анне Новиковой,
Ксюше Степаненко, Евгению Харьковщенко, Валентине Якубиной и
всем тем, кто вдохновлял, поддерживал меня в процессе ее написания.

1
Автор при написании книги опирается исключительно на перевод «Ромео и Джульетты»,
сделанный выдающимся российским поэтом и писателем Б. Пастернаком.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 7

Ââåäåíèå
Ðîìàíòè÷åñêàÿ ëþáîâü êàê ïðåäìåò
ôèëîñîôñêîé ðåôëåêñèè

Феномен любви – один из ключевых в философском дискурсе.


Осмысление его можно проследить в глубокой древности, еще во
фрагментах мыслителей-досократиков. Не теряет своей актуальности
она и в современной философской мысли (А.Бадью, С.Жижек,
Ю. Кристева и др.).
Герменевтика любви в работах философов в той или иной эпохе
откладывала печать на любовные практики и вместе с тем, разнооб-
разие сентенций мыслителей являются, несомненно, отображением
определенных норм и правил любви в конкретном обществе или
периоде истории. Следовательно, можно говорить о том, что культу-
ра любви в тот или иной период трансформировалась, не сама суть, а
ее цель, семиотика.
Но как бы там ни было, несмотря на нашу «постромантическую эпо-
ху» (Р. Апресян), идеалом любви в обществе все же остается ее роман-
тический инвариант. Корни ее, по мнению исследователей, уходят в
средневековье.
Стоит отметить, что само понятие «роман» как слово, от которого
происходит «романтический» – это литературный жанр, распростра-
ненный в XVIII-XX веках; большое по объему, сложное по строению
8  Âèòàëèé Òóðåíêî

эпическое произведение, в котором широко охвачены жизненные собы-


тия, глубоко раскрывается история формирования характеров многих
персонажей.
Как литературный жанр слово «роман» впервые использовал в
XVI в. английский литературовед Д. Патенхем в работе «Искусство
английской поэзии» (1589). Сначала словом «роман» называли лю-
бые стихотворные произведения, написанные на романском языке, а
не на латыни. Впоследствии так начинают называть прозаические
произведения со специфической тематикой – любовной. Об этом
вспоминает уже в XVII в. французский исследователь Пьер-Даниэль
Юэ, который считает, что это истории «для удовольствия и настав-
ления».
Следует отметить, что литературные произведения (по определению
– романы) появляются в древности, еще в эллинистический период.
Роман как повествовательное прозаическое произведение известен и
античной литературе. Среди наиболее известных можно упомянуть
следующие:
1) Лонг («Дафнис и Хлоя»);
2) Харитон («Херей и Каллироя»);
3) Гелиодор («Эфиопика»);
4) Петроний («Сатирикон»);
5) Апулей («Метаморфозы или Золотой осел»).
Однако сейчас в литературоведении принято отделять эти литера-
турные формы от современного романа.
Византийский роман существовал в XII-XV веках, сначала в форме
подражания греческого романа (XII век), развившись затем в локальный
вариант рыцарского романа европейского образца. Большинство из них
написано так называемым политическим размером, живым народным
языком. Интерес к античному любовному роману хранился в Византии
постоянно, как свидетельствует «Библиотека» Фотия. Уже поэма «Ди-
генис Акрит», как и литературные эпосы других стран, в значительной
степени романизована.
Основной сюжет разворачивался вокруг истории любви двух мо-
лодых людей. Любящие проходят испытания долгой разлукой и/или
страшными препятствиями на пути к воссоединению, но все закан-
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 9

чивается обычно счастливо. Препятствия к воссоединению разлу-


ченных влюбленных самые различные: замок, где живет любимая,
охраняется чудовищами; влюбленному герою препятствуют козни
злой бабы-колдуньи, что связано с нечистой силой; эта старая
умерщвляет героиню или героя с помощью смертоносного волшеб-
ного яблока, а затем с помощью животворящего яблоки – жизнь им
возвращается. Обычно в византийских романах все заканчивалась
«хеппи-эндом». Необходимо упомянуть наиболее популярные визан-
тийские романы – это «Стефанит и Ихнилат», «Повесть об Исминии
и Исмине», «Повесть о Дросилле и Харикле», «Роданфа и Досикл» и
другие.
Итак, как же вкратце можно определить, что собой представляет ро-
мантическая любовь?
На наш взгляд, романтическая любовь – это одна из культурно-
исторических форм любви, смыслом которой является создание пары
на основе союза мужчины и женщины; выразительное и приятное
ощущение от эмоционального влечения к другому человеку, что свя-
зано с любовью.
После определения, непременно нужно выяснить, каковы же ее ха-
рактерные признаки, в чем ее основа. Зарубежные исследователи ро-
мантической любви (Э. Гидденс, А. Собл, И. Сингер, Р. Апресян) в це-
лом выделяют четыре основных ее характеристики:
– романтическая любовь по природе феминна;
– ее сексуальный аспект является ведущим, но не принципиальным
и главным;
– абсолютно ценным является объект любви;
– идеалом любви является «вечная любовь».
Разберем каждый из них детальнее.
Феминность романтической любви необходимо отличать от фемин-
ности куртуазной любви. В куртуазной любви она более глубинна,
здесь максимальная роль и значение отведены женщине. Тогда как в
романтической любви, в романе как таковом, «любовь феминизирован-
ная не столько в том смысле, что оказалась доступной и женщинам или
признана и у женщин, но в том, что идеал романтической любви связан
10   Âèòàëèé Òóðåíêî

с такими формами жизни, традиционно ассоциирующиеся с женскими


социальными ролями, с женским назначению в этом мире»2.
Сексуальный аспект не является обязательным в контексте роман-
тической любви, но вместе с тем «любящие мечтают быть единствен-
ными сексуальными партнерами для своих любимых, не желая, чтобы
посторонние «нарушали» их возвышенную связь. Те, кто ложится в
постель «по дружбе», часто не задумываются о том, есть ли у партнера
кто-то еще. Но влюбившись и мечтая о духовном единении с избранни-
ком, те же люди твердо надеются, что любимый будет хранить им вер-
ность, и готовы на то же. Многие литературные источники описывают
это стремление к верности»3.
Ценность предмета любви как один из ключевых принципов роман-
тической любви заключается в том, что у любви нет и не может быть
«царских» или «красных дорожек». Нужно быть готовым ко всевоз-
можным опасностям, рискам, испытаниям, которым подвергаются оба
любящих или один них со стороны общества. В любви есть все – тра-
гичность и радостность, опасность и безопасность, рискованность и
уверенность. Она, главным образом,– величайший путь. Но уникаль-
ность этого жизненного пути состоит в том, что им идут двое любящих
людей. И, следовательно те, кто идут по этому пути, осознают (должны
осознавать), что «любовь – это действительно ответственность Я за
Ты»4, как отмечал работе «Я и Ты» видный представитель философии
диалога М. Бубер.
Что касается вечности любви как одной из характеристик исследуе-
мого нами феномена, то это не какие-то «сказки», а подлинная реаль-
ность, ведь «любят не цепочкой внезапных озарений, которые вспыхи-
вают и гаснут, как искры в генераторе переменного тока; любимое лю-
бят непрерывно. Этим определяется еще одна особенность анализируе-
мого нами чувства: любовь струится как источник одухотворенного
вещества, которое непрерывно бьет ключом. Применяя метафору, на
которую так щедра интуиция и очень близких природе интересующего

2
Апресян Р.Г. Идеал романтической любви в постромантическую эпоху / Р.Г. Апресян //
Этическая мысль – 2005. – Вып. 6. – С. 205.
3
Фишер Х. Почему мы любим. Природа и химия романтической любви / Х. Фишер. – М. :
Альпина нон-фишкн, 2013. – С. 36.
4
Бубер М. Я и Ты / Мартин Бубер. Два образа веры. – М. : Изд-во «АСТ», 1999. – С. 12.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 11

нас явления, можно сказать, что любовь не выстрел, а непрерывная


эманация, духовное излучение, исходящее от любящего и направленное
к любимому»5.
Из этих характеристик можно вспомнить мысль известного ис-
следователя романтической любви Р. Джонсона: «Мы настолько
привыкли жить в соответствии с убеждениями и традициями роман-
тической любви, что считаем ее единственной формой «любви», на
основании которой заключаются браки и вообще существуют лю-
бовные отношения. Мы считаем, что лишь такая любовь является
«истинной». Но в любовных отношениях существует много такого,
чему мы можем поучиться у Востока. Мы можем узнать, что в во-
сточных культурах, например в индийской или японской, люди,
вступившие в брак, любят друг друга, проявляя такое внимание и
теплоту, о которых мы можем только мечтать, и тогда нам становит-
ся стыдно. Но по нашим понятиям их любовь не является «романти-
ческой». Их отношения не основываются на общности идеалов, и
они не предъявляют друг к другу таких невыполнимых требований и
нереальных ожиданий, как это происходит на Западе»6.
В связи с этим уместно вспомнить интересный научный факт:
«Исследовав 166 различный культур, антропологи обнаружили, что
романтическая любовь была известна в 147 из них, то есть более чем
в 90 %. В оставшихся 19 культурах ученым просто не удалось до-
быть необходимые свидетельства. От Сибири до малонаселенных
австралийских равнин и джунглей Амазонии люди поют песни, пе-
редают из уст в уста мифы и легенды и слагают стихи о любви.
Множество людей практикуют любовную магию – носят амулеты и
талисманы, используют зелья и травы, чтобы стимулировать любов-
ное влечение. Кому-то приходится тайно бежать, чтобы обвенчаться
с любимым вдали от отчего дома. А другие страдают от неразделен-
ной любви, убивают неверных возлюбленных, совершают самоубий-

5
Ортега-и-Гассет Х. Этюды о любви / Х. Ортега-и-Гассет // Эстетика. Философия куль-
туры. – М. : Искусство, 1991. – С. 355.
6
Джонсон Р. Источник и предназначение романтической любви / Р. Джонсон. – М. : Гиль-
эстель, 1998. – С. 12-13.
12   Âèòàëèé Òóðåíêî

ства или же погружаются в столь беспросветное отчаяние, что не


остается сил даже на еду и сон»7.
Романтическая любовь – не просто форма любви, а целая совокуп-
ность убеждений и идеалов, которые сложились как минимум в средние
века, представления о которой переходят из поколения в поколение, из
одного столетия в другое. Следовательно, часто у нас подсознательно
существуют совершенно противоположные идеи, определяющие наше
поведение и реакции задолго до того, как мы начинаем их осознавать.
Тогда автоматически возникает предположение о том, что представляет
для нас другой человек, что нам следует чувствовать, а на что «не об-
ращать внимания».
Трудно не согласиться с мыслью Р. Джонсона о том, что «романти-
ческая любовь не означает «любить», она означает быть «влюблен-
ным». Ведь если данный тип культуры любви предполагает ее вечность,
то любовь – это проверка влюбленности временем. «Влюбляясь», мы
верим в то, что нашли конечный смысл жизни, открывающийся нам в
существовании другого человека. Найдя свою недостающую часть, мы
ощущаем целостность и полноту. Кажется, что жизнь стала наполнен-
ной сверхчеловеческой энергией, поднимающей нас в недосягаемые
выси над обычным земным существованием. Такая недосягаемость
является для нас верным признаком «истинной любви». Психологиче-
ская целостность включает в себя бессознательное требование, чтобы
наш возлюбленный (или супруг) обязательно и постоянно вызывал у
нас эту интенсивность чувств и восторг»8.
Материалом для исследования романтической любви в нашем слу-
чае станет одна из самых известных трагедий в истории человечества –
«Ромео и Джульетта».
Необходимо подчеркнуть, что на Западе существует несколько десятков
фундаментальных монографий относительно понимания романтической
любви, которые и стали основой для ее осмысления. Это работы Д. Брауна9,

7
Фишер Х. Почему мы любим. Природа и химия романтической любви. – С. 5.
8
Джонсон Р. Источник и предназначение романтической любви. – С. 12-13.
9
Brown J.W. Philosophy of romantic love / J.W. Brown. Love and other emotions: on the
process of feeling. – Karnak Books, 2012. – рр. 211-230.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 13

Б. Брогарда10, Р. Гальвани11 Р. Гауле12, С. Девида13, М. Новака14,


І. Сингера и А. Собла15, М. Строусера16 и Х. Хорне17. Известные евро-
пейские мыслители размышляли над феноменом романтической любви
в контексте той или иной пары: Тристан и Изольда – Д. де Ружмон,
Вертер и Шарлотта – Р. Барт и др.
Историю Ромео и Джульетты можно назвать одной из самых тро-
гательных, прекрасных и трагичных. Это одна из первых легенд,
литературный шедевр в западной литературе, в котором описана
романтическая любовь. «Ромео и Джульетта» – фундаментальный
источник, из которого вышла вся романтическая литература, отоб-
ражаемая в наше время не столь эпистолярно, сколь любовными
историями в кинокартинах.
Нужно сказать, что современные этологи любви, мыслители, раз-
мышляющие о ней, мало уделяют внимания трагедии «Ромео и Джуль-
етты». В центре внимания, скорее всего, «Тристан и Изольда», история
любви Абеляра и Элоизы и другие. Следует отметить, что те или иные
фундаментальные характеристики и основы романтической любви,
безусловно, были и до появления вышеупомянутых пар. Читатель
наверняка убедится в этом, исходя из использования текстов историко-
философского дискурса еще со времен античности.
«Именно соблазны любви, – подчеркивает Х. Фишер, – двигали
создателями величайших в истории человечества опер, пьес, рома-
нов, самых трогательных стихов, памятных всем мелодий, прекрас-
нейших скульптур и живописных полотен, наиболее ярких праздни-
ков, мифов и легенд. Романтическая любовь – грандиозное сокрови-
10
См. : Brogaard: B. On Romantic Love: Simple Truths about a Complex Emotion. – Ox-
ford University Press, 2015. – 288 p.
11
Halvani R. Romantic love / R. Halvani. Philosophy of love, sex and marriage: an intro-
duction. – Routledge, 2010. – pp.29-56.
12
Haule J.R. Divine Madness: Archetypes of Romantic Love. – Fisher King Press, 2010. –
292 p.
13
David S. Modern Love: Romance, Intimacy, and the Marriage Crisis. – NYU Press,
2003. – 269 p.
14
Novak M. The Myth of Romantic Love and Other Essays. – Transaction Publishers,
2012. – 192 p.
15
Singer I., Soble A. Philosophy of love/ A partial summing-up. – MIT Press, 2011. –
144 p.
16
Strawser M. Kierkegaard and the Philosophy of Love. – Lexington Press, 2015. – 248 p.
17
Horne H.H. Shakespeare`s philosophy of love. – Edward & Broughton Company, 1945.
– 205 p.
14   Âèòàëèé Òóðåíêî

ще нашего мира, именно с ней связано большинство человеческих


радостей. Но отвергнутая любовь способна породить самые мучи-
тельные страдания. Навязчивые преследования объекта страсти,
убийства и самоубийства, глубочайшие депрессии, наступающие
после разрыва с любимыми, и огромное число разводов по причине
супружеских измен приносят неисчислимые мучения людям во всех
уголках мира. Так что самое время вновь вернуться к вопросу, за-
данному У. Шекспиром: “Что есть любовь?”»18
Надеюсь, чтение этой книги принесет вам столько же пользы,
сколько принесла мне работа над ней. Итак, мы начинаем…

18
Фишер Х. Почему мы любим? Природа и химия романтической любви. – С. 11-12.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 15

1. «Åå ñèÿíüå ôàêåëû çàòìèëî»

«Åå ñèÿíüå ôàêåëû çàòìèëî,


îíà ïîäîáíà ÿðêîìó áåðèëëó»

Когда мы впервые видим любимую личность (подчеркну, зачастую),


то словно «выстрелом разбужены» (О. Мандельштам).
Почему Ромео сказал, что «факелы затмило», почему не Солнце и не
Луну, а именно факелы? Думаем, что это не просто так. Во-первых,
нужно обратить внимание, что действие, первая встреча между ним и
Джульеттой происходит вечером, точнее сказать ночью. И тут импли-
цитно смысл таков, что до встречи с любовью мы ходим, словно во
тьме, мы как бы наощупь, смотрим на все, как говорит апостол Павел
«как бы сквозь тусклое стекло, гадательно…» (1Кор.13,12) вообще су-
ществуем. Именно существуем, поскольку жить начинаем, когда встре-
чаем свою любовь. Следовательно, любовь, как подчеркивает извест-
ный греческий философ Х. Яннарас «наступает как утро, которое раз-
веивает все призраки страха. Поэтому, знаком настоящей любви есть
откровенное бесстрашие. Тот, кто приобрел опыт блаженной взаимно-
сти, не боится, потому что не претендует. Диалектика любви выглядит
следующим образом: «отказавшись от всего, мы имеем все»19.
Что мы можем понять из цитаты «Солнце зашло»? Почему он о не
сказал, что «ее сиянье Луну затмило»? Он скажет, но позже, что «Луна
завидует твоей (Джульетте – В.Т.) красоте». Факелы – здесь носители
огня, символа страсти. Они одновременно символы, но не сама любовь.
Сама любовь для Ромео явно более ярче любых символов, знаков – это
Джульетта. Хотя Р. Барт говорит, что «влюбленный – стихийный семи-
19
Яннарас Х. Варіації на тему Пісні Пісень / Х. Яннарас. – К. : Дух і Літера, 1999. – С. 88.
16   Âèòàëèé Òóðåíêî

отик», но вместе с тем, Ромео не видит в самом предмете любви знак,


символ. Она, Джульетта – выше их. Знаки, символы в дискурсе любви –
это всего лишь следы, которые оставляют любимые нами люди.
Факел – этот символ, что означает путь, путеводная нить, «маяк», то
есть здесь он означает путь человека (куда идти и с кем). Любовь имеет
такую силу, которая способна затмить остальные «факелы» (богатство,
любовь к власти, комфорт, уют). Подчеркну именно любовь, а не влюб-
ленность. Влюбленность создает иллюзию этого «затмения». Влюблен-
ность можно назвать частичным затмением, тогда как любовь – пол-
ным. У читателя может возникнуть неприятие от слова «затмение».
Здесь же смысл такой: «за-тмение», за тьмой. То, что превосходит
тьму, побеждает ее и искореняет полностью.
Еще об одном смысле этой цитаты хотелось сказать несколько слов.
В экранизации этой трагедии (1968) очень глубоко показан смысл строк
о том, что сиянье Джульетты затмило все факелы. В фильме можно
увидеть, что на балу все в масках, но когда взгляд Ромео впервые оста-
навливается на Джульетте, он, забыв обо всем, снимает маску. Кто-то
скажет: «влюбился по уши». Да, не исключаю. Но все же, можно на это
посмотреть глубже, так, как пишет об этом О. Клеман: «подлинная лю-
бовь срывает все маски». Следовательно, Ромео не хочет прятаться за
маской, не хочет казаться лучше/хуже перед дамой своего сердца. Это
то, о чем действительно писал Г.В.Ф. Гегель – о любви как обретении
себя в Другом20.
Далее Ромео говорит, что она «подобна яркому бериллу». Мы знаем,
берилл – это минерал. Конечно, может возникнуть вопрос, почему Ро-
мео уподобил Джульетту именно этому минералу, а не, к примеру, ага-
ту, алмазу, бирюзе и т.п? Думаю, что логичнее это прояснить через
этимологию этого слова.
В словаре мы можем увидеть, что название «берилл» восходит от
латинского beryllus к греческому βήρυλλος, что означает «драгоценный
сине-зелёный (цвета морской воды) камень. Позднелатинское слово
berillus было сокращено как brill-, откуда произошло итальянское слово
brillare – блестеть, послужившее источником для французского brille и
brilliant.
20
Гегель Г.В.Ф. Любовь / Г.В.Ф. Гегель. Эстетика. – М. : Искусство, 1969. – С.275.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 17

Итак, мы видим тут два момента – «драгоценный» и «яркий». Яр-


кость, светлость – мы уже рассматривали в контексте «факелов». Ак-
цент хочу сосредоточить на драгоценности. Словами «она подобна яр-
кому бериллу» Ромео хочет сказать своей любимой о чувстве драгоцен-
ности по отношению к ней.
В романтической любви важен именно Другой, не отношения, не Я,
а именно Другой. Причем, драгоценность любимой личности состоит в
том, что «любовь, для которой единственно подлинно значимой и опре-
деляющий всякий выбор является ценность конкретного, определенно-
го человека вырывает индивида из системы общепринятых целей и
оценок; они становятся относительными, т.е. соотнесенными с этим
отдельным конкретным человеком и развитием самой любви»21.
Отсюда мы видим, какое противостояние возникает между любя-
щими и их семействами. Они ничего асоциального, аморального не
сделали – лишь полюбили друг друга и считают друг друга абсолютной
значимостью/драгоценностью в жизни, вопреки ненависти между двумя
семействами. Именно любовь преодолевает вражду, ненависть. На при-
мере Ромео и Джульетты можно увидеть воплощение известной фразы,
но в обратной перспективе: «от ненависти до любви всего один шаг». И
то, что любовь не укладывается в общепринятые цели и оценки – не
означает, что эти отношения девиантные, «конфлюентные», «жидкие».
Это просто любовь. Конечно, эта противоречивость с обществом не
всегда возникает, но тенденция такова, несомненно есть, ведь по словам
Гегеля «Каждому мужчине его любимая (точно так же как девушке ее
любимый) представляется прекраснейшей, чудеснейшей из всех на
свете, хотя другие могут находить ее совсем обыкновенной»22.
Таким образом, можно сделать заключение о том, что в романтиче-
ской любви основной акцент направлен на Другого. Вследствие этого
фактически неминуемо возникает конфликт с обществом (в глобальном
или частном измерении). Эта форма любви предполагает максимальную
искренность и открытие себя таким, каким каждый из нас есть.

21
Зубец О.П. Мораль в зеркале любви / О.П. Зубец. Размышления о любви. – М. : Знание,
1989. – С.7-8.
22
Гегель Г.В.Ф. Любовь. – С.280.
18   Âèòàëèé Òóðåíêî

2. «Ëþáèë ëè ÿ õîòü ðàç äî ýòèõ ïîð»

«Åå â òîëïå ÿ ñðàçó îòëè÷àþ.


ß ê íåé ïðîáüþñü è ïîñìîòðþ â óïîð.
Ëþáèë ëè ÿ õîòü ðàç äî ýòèõ ïîð?
Î íåò, òî áûëè ëîæíûå áîãèíè.
ß èñòèííîé êðàñû íå çíàë äîíûíå».

Как мы можем заметить, этот фрагмент трагедии посвящен феноме-


ну «любовного опыта» – что он собой представляет и каковы его осо-
бенности. Конечно, кто-то из читателей может возразить: «Какой там
опыт любви у главных героев, если они были почти детьми?». Но да-
вайте не будем торопиться… . Ведь можно вспомнить, что до Джульет-
ты у Ромео была Розалия. Этот факт уже говорит о том, что как мини-
мум опыт ощущения и проявления «окололюбовных» феноменов (сим-
патии, влюбленности, ухаживания) явно присутствовал, по крайней
мере, у Ромео.
Итак, обратим внимание на первые две строки, указанные выше. Что
же заставляет обернуть наш взгляд (Ромео) именно на ту или иную
личность (Джульетту)? Каждый из нас назовет те или иные причины,
они могут совпадать, могут кардинально отличаться, но адекватного и
полноценного ответа на данный вопрос никто не сможет дать.
Современный западный мыслитель Д.П. Мануссакис в работе «Бог
после метафизики» утверждает, что «именно благодаря зрению мы спо-
собны познавать, что наше, а что – нет»23, поскольку мы смотрим на

23
Мануссакис Д.П. Бог после метафизики. Богословская эстетика / Д.П. Мануссакис. – К.:
ДУХ І ЛІТЕРА, 2014.– С. 38.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 19

Другого как на самого себя. Начиная дискурс любви (не влюбленно-


сти), мы узнаем себя и оказываемся в Другом как в зеркале. На взросло-
го человека родители уже не имеют влияния, но в любимой личности
можно увидеть себя. Когда глаза увидели в Другом что-то негативное,
необходимо искать и исправлять ту же черту в себе. Предмет любви –
тот человек, который поможет нам нас же самих усовершенствовать. Не
надо искать психологов, психоаналитиков, или того, кто бы посовето-
вал, как жить, как быть лучше. Главное – это глаза, взгляд на вторую
половинку; она – наше зеркало, способное показать все наши недостат-
ки, причем, не убавляя силу своей любви к нам.
Стоит обратить внимание и на то, что глаза в «Ромео и Джульетте»,
по мнению У. Шекспира, способны говорить в любовном дискурсе,
когда уста молчат:
«Вот говорит она, иль имеется, еще
Не говорит; так что же? Говорят
Ее глаза, – я отвечать им буду.
Я слишком смел: не для меня их речь
Две самые прекрасные звезды
Из сфер своих желают отлучиться
И просят, чтоб ее глаза, на время,
На небесах светила вместо их.
Что если бы и вправду эти звезды
В ее лицо сиял вместо глаз,
Ее же глаза сменили их на небе?»

Подытоживая, можно резюмировать словами Х. Яннараса, что «во


взгляде любимой – я впервые ощущаю, что есть человеческие глаза»24.
Необходимо подчеркнуть еще одну деталь. Ромео говорит «я к ней
пробьюсь». Да, можно подумать: ну и что здесь такого, ведь действие
происходит на балу, когда много гостей, прислуги? Но не стоит спе-
шить. Уже в этой мысли мы видим один из характерных признаков
романтической культуры любви, в отличие от остальных, когда путь к
любви, путь к любимой личности уже после встречи/первого взгляда
тернист, полон опасностей, сложностей, который Ромео придется поис-
24
Яннарас Х. Варіації на тему Пісні Пісень. – С.16.
20   Âèòàëèé Òóðåíêî

тине именно «пробивать». Вполне естественным будет возникший у


читателя вопрос: «Почему это так происходит?».
Это объясняется тем, что онтологически и неминуемо трагична не
только и не столько несчастная, но и счастливая, взаимная любовь, с
еще большей силой выталкивающая двух любящих за рамки обыденно-
го и общепринятого, как это мы видим в «Ромео и Джульетте».
Следовательно, готовность Ромео «пробиться» сквозь толпу к лю-
бимой подтверждает следующую мысль. Опыт любви, сама любовь
представляет собой единственный в своем роде и наиболее трагичный
вариант сопротивления нормативной системе общества; практическое,
реальное преодоление ее в единичных, «героических» актах и состоя-
ниях жизни.
Теперь перейдем к центральному стиху рассматриваемого фрагмен-
та: «Любил ли я хоть раз до этих пор?». Пожалуй, каждый из нас при
встрече с той или иной любовной историей или непосредственно своей
главной историей любви задавался этим вопросом. Назовем его «вопро-
сом Ромео», «вопросом опыта любви», но сразу уточним, что он не
имеет отношения к определенному полу, мужскому, это вопрос обще-
человеческий. Итак, что подразумевает этот вопрос?
По мнению Д.фон Гильдебранда, любовный опыт имеет два аспекта:
интериорный и экстериорный, то есть чувство любви предмета любви к
субъекту и ощущение любви субъекта к предмету любви25. Следова-
тельно, «вопрос Ромео» касается не только его самого, но и его бывшей
возлюбленной Розалии: любила ли она его или это было просто взаим-
ное влечение, страсть? Разумеется, тут вопрос не осуждения, оценки, а
просто рассмотрения этого как факта.
Вполне возможно, что у читателя может возникнуть вопрос: «А
можно ли говорить о любви в прошедшем времени (как это делает Ро-
мео)?» В этой связи можно упомянуть блестящие строки известной
российской поэтессы и писательницы Б. Ахмадулиной: «Что опыт?
Вздор? Любовь есть отсутствие былого». Нельзя в этом контексте не
вспомнить о том, что каждый из нас слышал, произносил или писал в

25
Гильдебранд Д. фон. Метафизика любви / Д. фон Гильдебранд / пер. с немец. А.И.
Смирнова. – СПб.: Изд-во «АЛЕТЕЙЯ»; ТО «СТУПЕНИ», 1999. – С.395.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 21

письмах/смс-ках/переписке в соц. сетях, что «никого до тебя я так


сильно не любил».
Заметьте, что Ромео тут говорит не просто «любил ли я до этих
пор?» Здесь, пожалуй, устами главного героя У. Шекспир говорит, что
вполне возможно, что кого-то любя, с кем-то проживая жизнь, 10-20
лет, мы можем встретить кого-то другого – это естественно. Британский
драматург, словно имплицитно говорит: «да, есть «любовные истории»,
но есть и «история любви»«. Они разительно отличаются, хотя и есть
похожие моменты, поэтому удивленно задается им «вопрос Ромео».
Парадоксальность опыта любви, и это видно из «вопроса Ромео»,
состоит в том, что «любовь, хотя и включает в себя опыт блужданий и
мучений любящих, нисколько не раскрывает в этом опыте свою соб-
ственную сущность. Напротив, именно от этой сущности зависит воз-
никновение субъектов любви. Скажем, что любовь – это процесс, кото-
рый распределяет опыт так, что внутри этого опыта закон распределе-
ния не поддается расшифровке. Еще можно сказать по-другому: опыт
любящего субъекта, который является материей любви, не основывает
никакого знания о любви. Именно в этом особенность любовной проце-
дуры (по сравнению с наукой, искусством или политикой): мысль, ко-
торой она является, не является мнением о ней самой, как мысли. Лю-
бовь, будучи опытом мысли, не мыслит себя (s'impense). Знания в люб-
ви, несомненно, требует применения силы, в частности силы мысли. Но
оно само остается неподвластным этой силе»26.
Поэтому об опыте любви можно говорить как о допредикативном
опыте. Ведь на его уровне происходит хабитуализация знания, в част-
ности знания о Другом, знания о любимой личности. Как отмечает в
этой связи современный западный исследователь феноменологии
Д. Ломар «добытое знание превращается в постоянный, смыслообразу-
ющий осадок на предмете, который может храниться все же только в
соответствующем опытном субъекте, что означает, что допредикатив-
ное знания является «хабитуальным»27.

26
Бадью А. Что такое любовь / А.Бадью / пер. с франц. С. Ермакова // НЛО. – 2011 – №
112 / Электронный ресурс / Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nlo/2011/112/ba3.html
27
Кебуладзе В. Феноменологія досвіду / В. Кебуладзе. – К. : ДУХ І ЛІТЕРА, 2011. – С.
197.
22   Âèòàëèé Òóðåíêî

Нельзя обойти вниманием и мысль о «ложных богинях», о которых


говорит Ромео. Все, что было до истории любви, для субъекта любви
кажется миражем (обманом, ложью, вымыслом). Если же постараться
быть более корректным, то «ложность» богинь имеет в виду «непра-
вильность», «не свое». Понимание любимых личностей как богинь идет
еще со времен античности. И даже в эпоху патристики апостольский
муж Ерм пишет: «не считал ли я тебя тогда богиней» [PG3, 893]. Такая
форма абсолютизации предмета любви вполне логична и не крамольна,
ведь как пишет Платон «умереть друг за друга готовы одни только лю-
бящие» [Symp.179c].
Стоит обратить внимание на последнюю строку: «я истинной красы
не знал доныне». Опыт любви – это опыт прекрасного. Здесь не имеется
в виду фигура/сила любимой личности, ибо тогда бы У. Шекспир ска-
зал «я настоящей телесной красоты не знал», однако он говорит об «ис-
тинной».
В частности, итальянский мыслитель эпохи Возрождения Л. Эбрео в
работе «Философия любви» пишет следующее: «общим отцом всякой
любви является прекрасное, а общей матерью— осознание прекрасного,
смешанное с лаской…Именно красота есть началом, серединой и кон-
цом всякой любви: началом в самом любимом, серединой в его отраже-
нии в любящем и концом в наслаждении и слиянии любящего со своим
началом—любимым»28. Это происходит потому, что «эстетизация в
любви всегда направлена на восприятие сущности человека. Она идеа-
лизирует в соответствии с законами красоты его телесные и духовные
атрибуты, превращая их в единый объект желаний и эстетического со-
зерцания, и постоянно влияет на сознание источники ее эстетического
наслаждения»29.
Как бы резюмируя, Г.-Г. Гадамер в работе «Актуальность прекрас-
ного» подчеркивает: «для души, что загружена земными делами и поте-
рявшей крылья настолько, что она уже не в силах подняться к верши-
нам истинного, остается один путь, когда у нее снова начнутся расти

28
Эбрео Л. Диалоги о любви / Леон Эбрео / Эстетика Ренесанса. Антология : в 2 т. / сост.
и науч. ред. В.П. Шестакова. – М. : Искусство, 1981. – Т.1. – С. 328.
29
Василев К. Любовь / пер. с болг. и общ. ред. Л.А. Богданович. – 2-е изд. – М. : Прогресс,
1982. – С. 123.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 23

крылья и вернется способность летать. Это путь любви и искусства,


любви и прекрасного»30.
Поэтому именно чувство прекрасного, которое возникает только на
пути любви, способно человека сделать личностью, лишает всевозмож-
ных животных моментов, дарует ей человечность. Следовательно, лю-
бовь есть поистине онтологической перестройкой человеческого бытия,
поскольку эгоизм заменяется на жертвенность, скупой становиться
щедрым, надменный преображается в смиренного. В этом красота и
глубина любви как отношений между людьми, причем это касается не
только отношений между мужчиной и женщиной, но и отношений с
окружающим нас людьми, с друзьями.
«Сущность прекрасного, – как пишет немецкий мыслитель ХХ века
Г.-Г.Гадамер, – вовсе не в противостоянии действительности или в от-
рицании ее. Красота, сколь бы неожиданно она не возникала, уже как
бы залог того, что истинное не состоит где-то в недосягаемой дали, а
идет нам навстречу в действительности, несмотря на всю ее хаотич-
ность и несовершенство, на всю ее неподатливость, на все несуразно-
сти, односторонности и роковые ошибки, с ней связанные. В этом за-
ключается онтологическая функция прекрасного: перебросить мост
через пропасть, разделяющую идеальное и реальное»31. Вполне согла-
шаясь с данным мнением, можем сказать, что фактически и в любви
одна из онтологических функций любви – сочетать идеальное и ре-
альное.
Если так, то красота неминуемо и непосредственно связана с прав-
дой, истиной, и тем самым противостоит лжи, обману, неискренности.
Современный греческий философ Х. Яннарас в этом контексте в очерке
«Красота» пишет: «Любовь – это прежде всего опыт порыва или стрем-
ление к завершенности красоты, которой всегда недостижима полнота
жизни... И чем правдивее есть любовь, тем больше она свободна от
инстинктивной потребности физического увековечения, подчинения
другого безличной индивидуальной потребности и желанию, тем боль-
ше она стремится к общей пережитой святи и причастности к красоте

30
Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного / Г.-Г. Гадамер. Актуальность прекрасного. –
М. : Искусство, 1991. – С. 279.
31
Гадамер Г.-Г. Там же. – С. 280.
24   Âèòàëèé Òóðåíêî

формы, живого общения с устойчивым проявлением личной инаково-


сти»32.
Следовательно, онтологически любовь, по мнению современного
греческого мыслителя, находится там, где есть истинное понимание
прекрасного и красоты. Когда прекрасное в любящих не ограничивает-
ся только телесной, видимой стороной, а душевным и духовным – всей
сущностью личности. Однако не сразу мы к этому приходим, и об этом
еще пишет Платон [См.: Phaedr. 73d]. Г.-Г. Гадамер говорит также и о
том, что любовь, как и прекрасное, всегда «у нас», «рядом». Однако, в
то же время, к ней необходимо идти, уметь увидеть, разглядеть ее ис-
тинную сущность, не скрытую «пластами» тех или иных предрассудков
и заблуждений, которые можем наблюдать, исходя из того, что препод-
носят современные средства массовой информации.
Таким образом, рассмотрев данный фрагмент из «Ромео и Джульет-
ты», можно сделать вывод, что опыт любви имеет два крыла – интери-
орный и экстериорный. Опыт любви, как мы видим, – это «опыт на
двоих», опыт совместного преодоления опасностей, сложностей, но
вместе с тем – это и опыт прекрасного, опыт преодоления всего нега-
тивного и злого в сердце и душе.

32
Яннарас Х. Х. Краса / Х. Яннарас // Дух і літера. – 1997. – С. 389-390.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 25

3. Àñêåòèêà, ìîíàøåñòâî
è îäèíî÷åñòâî (â) ëþáâè

В центре нашего внимания станет ситуация первого диалога между


Ромео и Джульеттой. Диалог этот начинается следующим образом:
Ромео (одетый монахом, Джульетте)
«Я ваших рук рукой коснулся грубой.
Чтоб смыть кощунство, я даю обет:
К угоднице спаломничают губы
И зацелуют святотатства след».
В трагедии то и дело проскальзывает образ монаха, монашества, во-
обще церковной тематики. Почему Ромео появляется именно в образе
монаха перед Джульеттой? Монах, инок, отшельник – вот один из обра-
зов любящего в философском дискурсе по поводу романтической люб-
ви. Поэтому в данном фрагменте предметом размышления будет не
столько диалог между двумя любящими, сколько над тем, что означает
образ Ромео как монаха.
Согласно мнению Р. Барта: «Одиночество влюбленного – не лич-
ностное (любовь доверяется людям, она говорит, рассказывает о себе), а
системное: я одиноко превращая его в систему (быть может, потому,
что постоянно вынуждено довольствоваться солипсизмом своего соб-
ственного дискурса)»33. Итак, любовное одиночество – состояние, не
только касающееся меня одного, но достойных людей. «Запутанный
парадокс, – отмечает французский мыслитель, – я могу быть понят все-
ми (любовь приходит из книг, ее диалект широко распространен), но

33
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного / Р. Барт. – М. : Αd Marginem, 1999. – С. 231.
26   Âèòàëèé Òóðåíêî

услышан (воспринята» пророчески «) могу быть только темы, у кого в


точности и сейчас же тот же язык, что и у меня»34.
Здесь мыслитель говорит о том, что у каждой истории любви свой
язык, своя «грамматика». Хотя, на наш взгляд, скорее мы можем быть
услышаны, но не поняты. Впрочем, Р. Барт и говорит о том, что о люб-
ви мы узнаем из книг, и ее логос многим известен, однако, это не зна-
чит, что он для всех понятен. То, что является нормой для одной исто-
рии любви, возможно, выступает противоположностью для другой ис-
тории любви. Каждая история любви – по природе одинокая герменев-
тическая. Она одинока в том смысле, что понять ее до конца и во всей
глубине никто и никогда не сможет, кроме ее участников.
Итак, мы можем говорить о первом виде «любовного отшельниче-
ства» – «одиночестве ради Другого» (то, о чем написал Аристотель):
«не влюбляются во многих, ведь влюбленность тяготеет к своего родa
чрезмерной дружбе, причем по отношении к одному человеку» [см. :
Eth.Nic.1158a10]. Следовательно, то, что Ромео приходит к Джуль-
етте в образе монаха означает – только ради одной любимой Лично-
сти (Джульетты), я готов пожертвовать всем, что у меня есть, да-
же собственной жизнью. Только ради нее я готов отказаться от ми-
ра, от людей, от общества – лишь бы она была счастлива и защищена.
Однако стоит особо подчеркнуть – это не слепая страсть и не сума-
сшедшая влюбленность – это жертва, дар любящего предмета своей
любви. Это дар, который является трудом любящего.
Такое состояние одиночества любящего (в нашем случае Ромео),
Р. Барт называет аскетизмом. Любящий, и это мы видим по Ромео, со-
гласен, на что угодно ради любимой личности: «я виноват и в том, и в
этом (у меня есть, я нахожу тысячи причин им быть), я себя накажу, я
попорчу свое тело: коротко остригу волосы, скрою за темными очками
взгляд (способ уйти в монастырь), посвящу себя изучению сухой и аб-
страктной науки. Я буду вставать рано, чтоб работать, пока еще темно,
как монах. Буду очень терпелив, чуть грустен… Аскеза (попытка к ас-
кезе) адресована Другому: Обернись, взгляни на меня, посмотри, что ты
со мной делаешь. Это шантаж: я предъявляю Другому символ моего

34
Барт Р. Там же. – С. 231-232.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 27

собственного исчезновения, такого, каким оно наверняка и будет, если


он не уступит»35.
В этой связи следует упомянуть об очень интересной мысли, приве-
денной Платоном в «Пире» устами Алкивида. Влюбленные, говорит
данный персонаж диалога, подобные укушенным змеей: «Говорят, что
тот, с кем это произошло, рассказывает о своих ощущениях только тем,
кто испытал то же на себе, ибо только они способны понять его и про-
стить, что бы он не сделал и ни наговорил от боли» [Symp. 218a]. Лю-
бящие знают, что бессмысленно, глупо рассказывать другим людям о
своей истории любви. Любовь – это «одиночество на двоих», и это мы
особо видим в «Ромео и Джульетте». Таким образом, мы видим первый
аспект любовного одиночества как «одиночества на двоих» – непони-
мание чувства любви, непонимание истории любви со стороны окру-
жающих того или иного человека.
В этом заключается одиночество любовного дискурса, одиночество
любящих. Любовь только для двоих, она не для общества, хотя и в об-
ществе. Да, могут выслушать, могут что-то посоветовать (например, в
семейных моментах), но понять – никто. Почему? Каждая история –
уникальна, неповторима, несравненна, а значит парадоксальна. То, что
является нормой для одной истории любви, может быть недопустимым
– в другой. Как не бывает одинаковых людей, так не бывает одинако-
вых историй любви.
Второй аспект, согласно зарубежной исследовательнице А. ван де
Вижвер, виден через слова Диотимы. В «Пире» она подчеркивает: что-
бы идти по пути любви – надо идти одному или под чьим-то руковод-
ством (см. : Symp. 211c)36 Такая двойственность пути любящего видимо
объясняется словами Э. Левинаса: «Одиночество субъекта – больше,
чем изоляция человека, целостность объекта. Это, так сказать, одиноче-
ство вдвоем»37. Однако следует детально разобраться, в каком смысле
«идти одному» и что значит под руководством?

35
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 91-92.
36
См. : Vijver van de A. A comparison of Plato`s views of eros in the «Symposium» and
«Fhaedrus». – University of South Africa, 2009. – 62 p.
37
Левинас Э. От существования к существующему / Э. Левинас. Тотальность и Бесконеч-
ное. – М. : Modern, 2013. – С. 55.
28   Âèòàëèé Òóðåíêî

На наш взгляд, здесь есть два смысла. Первый – то, что любимая
личность – это как путеводная нить, как маяк (звезды) для корабля, как
месяц для ночного путешественника. Любовь – это всегда путь, путь
для двоих, путь «одиночества на двоих». Этот путь непростой, он тре-
бует огромных усилий, терпения, милосердия, жертвенности, понима-
ния, ответственности, заботы любящей личности о любимом. В связи с
этим французский исследователь идеи любви П. Брюкнер отмечат «лю-
бовь – это приключение и мы (люди – В.Т.) не хотим от него отказы-
ваться». Действительно, любящие готовы на все, идя по пути любви,
даже несмотря на то, что «любовь приносит больше боли и страданий,
чем самое сокрушительное и страшное кораблекрушение»38.
Второй смысл – под руководством – означает, что любовь является фе-
номеном власти. Но власть у любви особая, она действует следующим
образом: «Любить означает переживать за Другого, быть подспорьем в его
слабости. Любовь означает бытие-для-Другого. Настоящая любовь являет-
ся выявлением добра: она не требует от того, кого мы любим невозможно-
го, но, идя навстречу ее слабости, наделяет ее собой, то есть, в конце кон-
цов, пробуждает в ней обращенную любовь. Любя я не жду от любимого
подчинения, подтверждение власти моего «Я», «выдачи» мне тайн ее
нежности. Любя ее по-настоящему, я радуюсь ее радости, наслаждаюсь ее
сладостями, люблю ее, обращенную ко мне любовь»39.
Таким образом, мы видим следующее – образ Ромео как монаха
свидетельствует о том, что для романтической любви одиночество не
чуждо; оно предстает в двух аспектах. С одной стороны, одиночество
предстает как чувство, охватывающее кого-либо из участников любов-
ного дискурса, которое именуется «одиночеством ради Другого». С
другой стороны, одиночество предстает некоей сущностью дискурса
любви вообще, которую мы назвали «одиночеством на двоих». Стоит
подчеркнуть, что оба рода «любовного одиночества» не могут вызвать
тех или иных девиантных, деструктивных моментов поведения одного
из любящих либо их обоих, поскольку «любовь не мыслит зла» (1
Кор.13,5).

38
Брюкнер П. Парадокс любові / Паскаль Брюкнер. – К. : Грані-Т, 2012. – С. 48.
39
Малахов В.А. Погляд на любов / В.А. Малахов // Етика спілкування : навч. посіб. – К. :
Либідь, 2006. – С. 366.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 29

4. Êîìè÷íîñòü ëþáîâíîé áîëè

«Ðîìåî: Èì ïî íåçíàíüþ ýòà áîëü ñìåøíà»


Для любящих и со стороны окружающих, на первый взгляд, их чув-
ства, способ существования являются смешными, комичными. Попро-
буем разобраться, почему.
Французский философ А. Бергсон в фундаментальной работе
«Смех» фактически говорит о невозможности связи любви и комиче-
ского. Ведь, по его мнению, комическое связано с толпой, превалирова-
нием разума над чувствами40. Любовь же, напротив, в первую очередь
глубоко интимное, индивидуальное чувство и главное в рамках ее дис-
курса – не рассудок, не разум, а чувства. Мы видим, что для окружаю-
щих (друзей Ромео – Меркуцио и Бенволио) любовь Ромео к Джульетте
смешна; их радости, боли, чувства – комичны, неуместны, странны,
парадоксальны. Но что это значит?
Для начала, давайте вспомним, что представляет собой понятие «па-
радокс». Итак, парадокс (от древнегреч. Παράδοξος – неожиданный,
странный от древнегреч. Παρα-δοκέω – кажусь) – ситуация (высказыва-
ние, утверждение, суждение или вывод), которая может существовать в
реальности, но не имеет логического объяснения. Следовательно, пара-
доксальность – неожиданность, непривычность, оригинальность, про-
тиворечивость себе, исходным посылкам, общепринятому, традицион-
ному взгляду или здравому смыслу по содержанию и/или по форме.
В связи с этим уместно будет вспомнить, что российский исследова-
тель комического Л. Карасев подчеркивает, что парадоксальность явля-

40
Бергсон А. Смех / Смех / А. Бергсон / Французская философия и эстетика ХХ века / пер.
с франц. И. Вдовиной. – М. : Искусство, 1995. – С. 16.
30   Âèòàëèé Òóðåíêî

ется онтологической характеристикой комического41. Любовь тоже, по


сути, является парадоксом, вся история любви является таковой.
Ведь удивительно, парадоксально, таинственно, что именно эта
личность стала для того или иного человека смыслом жизни. Уникально
вообще (как говорят сами влюбленные) то, как в один момент неожи-
данно они друг друга нашли. Несоответствие в рамках любви заключа-
ется в том, что ни одна история любви не повторяется. Каждая история
любви неповторима и несравненна, и в этом также парадоксальность
любви: любовь всегда одна и та же, но различна в судьбах человеческих
и, следовательно, возможно, некая история любви в глазах других мо-
жет выглядеть комично, несуразно, наивно.
Исходя из этого, А. Бадью, отвечая на вопрос в одноименной работе
«Что такое любовь?», пишет: «Любовь – это работа с парадоксом»42.
Пожалуй, на первый взгляд, кажется абсурдным, сумбурным данное
определение, но не будем торопиться. По его мнению, существует жен-
ский и мужской пол, которые друг от друга радикально отличаются
(взгляд, мнение, любовь и т.п.), но все же «случаются истины, являю-
щиеся родовыми, изъятыми из любого позиционного разъединения.
Следовательно, – подчеркивает французский мыслитель, – любовь –
операция, которая артикулируется через парадокс»43. Любовь не снима-
ет этот парадокс, она с ним работает. Точнее, она производит истину из
самого парадокса.
Таким образом, любовь разрешает парадоксы, она разрешает ту раз-
деленность мужского и женского «Я», которые вместе с тем не уничто-
жают их самобытность, автономность, а наоборот, приобретают особые
качества, особую ценность и значимость каждого из участников любов-
ного дискурса. И тем, кто еще не причастен к любви, кто не познал ее
глубинную суть – отношения любящих, их «онтологическая перестрой-
ка» смешна и непонятна.
В любви любящие нераздельны, но не слитны: «Любовь есть нашей
истинной ипостасью. И действительно людьми мы становимся только
тогда, когда обратим свой взгляд на эту глубочайшую действитель-
41
Карасев Л.Б. Философия смеха. – М. : Рос. гос. гуманит. ун-т. 1996. – С.32.
42
Бадью А. Что такое любовь Электронный ресурс / Режим доступа:
http://magazines.russ.ru/nlo/ HYPERLINK
43
Бадью А. Там же.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 31

ность. Тогда нас будут характеризовать уже не наши психические трав-


мы, обиды, социальное положение в обществе, а любовь, что их пре-
вращает в подлинные личности»44.
Приведем несколько примеров того, как любящие «работают» с па-
радоксами. Причем стоит отметить, это относится исключительно к
романтической культуре любви. Р. Барт в «Фрагментах речи влюблен-
ного» пишет: «Полностью скрыть страсть (или хотя бы ее неумерен-
ность) немыслимо: не потому, что человеческий субъект слишком слаб,
но потому, что страсть, по сути, создана, чтобы быть видимой. Нужно
(это мы видим и по сюжету «Ромео и Джульетты» – В.Т.), чтобы само
скрывание было на виду: знайте, что я сейчас кое-что от вас скрываю –
таков деятельный парадокс, который я должен разрешить; нужно, что-
бы в одно и то же время это было и известно, и неизвестно, чтобы было
известно, что я не хочу этого показывать; таково сообщение, которое я
адресую Другому»45.
Пожалуй, мы не раз встречались в жизни сами или в случаях с
нашими друзьями, знакомыми, когда мы либо они рассказывают о
начале истории любви (влюбленности). Нас переполняют чувства, и мы
делимся, или делятся с нами рассказами о том, какие чувства охваты-
вают нас/их, но в тот момент, когда спрашивают: «Кто он/она?» или
начинают любопытствовать и в деталях расспрашивать про тот или
иной момент нашего любовного дискурса, тут же мы прерываем наш
разговор и образно говоря «съезжаем» на другую тему (деликатно дела-
ется это или грубо, зависит от человека). Этот эффект мы бы назвали
«эффектом черепахи», когда хотят выпытать более детально о нашей
истории любви, а мы в большинстве случаев, не хотим об этом гово-
рить. Не потому, что стыдно, не потому, что кто-то нам позавидует, а
потому, что любовь – это «тайна на двоих». Не раз пришлось наблю-
дать (думаю, что и вы наблюдали) подобные ситуации в своей жизни,
сидя в кафе, на остановках или в городских парках.
Любовь хочет говорить и молчать. В любви и то, и другое имеет
важное значение. И, пожалуй, великая мудрость в любовном дискурсе –

44
Грюн А. Жити в домі любови / А. Грюн / Пер. з нім. О Конкевича. – Л. : Свічадо,
2005. – С. 69.
45
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 345.
32   Âèòàëèé Òóðåíêî

быть на грани этих феноменов, не отдавая предпочтения кому-либо из


них в отношениях с теми, кого любим, кем дорожим всем сердцем.
Есть еще один интересный парадокс любовного дискурса, с которым
мы, любящие, неминуемо сталкиваемся. Р. Барт пишет: «Запутанный
парадокс: я могу быть понят всеми (любовь приходит из книг, ее диа-
лект широко распространен), но выслушан (воспринят «пророчески»)
могу быть лишь теми, у кого в точности и нынче же тот же язык, что и у
меня. Влюбленные, говорит Алкивиад, подобны укушенным гадюкой:
«Говорят, что тот, с кем это случилось, рассказывает о своих ощущени-
ях только тем, кто испытал то же на себе, ибо только они способны
понять его и простить, что бы он ни наделал и ни наговорил от боли»
(См. Symp.218a – В.Т.); тощее воинство «изголодавшихся усопших»,
влюбленных Самоубийц (сколько раз один и тот же влюбленный не
кончает с собой?), которым ни один великий язык (разве что – фрагмен-
тарно – язык былого Романа) не дает своего голоса»46.
Эта мысль французского мыслителя напоминает потрясающую по
глубине и экзистенциальному наполнению фразу М. Мамардашвили:
«Любовь всем давно прекрасно известна, она испытана миллионами
людей и зачем заново испытывать ее с той остротой, с какой я испыты-
ваю – какая в этом необходимость, зачем это нужно в мире?»47. Поэто-
му неудивительно, что для друзей Ромео, его чувства, боль – смешны.
В этом состоит одиночество любовного дискурса. Он только для
двоих, он не для общества, хотя и в обществе. Почему? Не потому, что
кто-то не хочет этого…Нет! Каждая история – уникальна, неповторима,
несравненна, а значит парадоксальна. То, что есть нормой для одной
истории любви, недопустимо – в другой. Как не бывает одинаковых
людей, так не бывает одинаковых историй любви. Любая история люб-
ви – герменевтически одинока, следовательно, парадоксальна. Понять
ее полностью могут только те, кто сами в ней участвуют.
На наш взгляд, нужно еще более детально вникнуть в суть боли
любви в контексте романтической культуры. Здесь, по нашему мнению,
можно выделить ее два момента:

46
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 232.
47
Мамардашвили М. Беседы о мышлении / М. Мамардашвили / Режим доступа:
http://www.psychology.ru/library/00055.shtml
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 33

– боль от любимого человека;


– боль за предмет любви.
Разберем эти два вектора по отдельности.
Русский философ С. Франк в работе «С нами Бог» отмечает, что
«предмет любви чаще всего вызывает для нас страдания и испытания…
Любовь есть непосредственное восприятие абсолютной ценности лич-
ности; в таком качестве она есть благоговейным отношением к ней,
радостное восприятие ее сущности, несмотря на ее недостатки, перене-
сение на любимую личность смысла своего существования»48.
Соответственно, если любовь онтологически и в жизни человека, по
сути, не может возникнуть из безобразного, то в рамках дискурса люб-
ви влюбленный, по мнению Платона, кажется иногда даже безобразным
и невыносимым с точки зрения окружающих. Об этом отдельно говорит
и Р. Барт. Французский амуролог указывает на ряд моментов поведения
влюбленного, от которых тот, кого любят, страдает. Любящий:
– порой не может вытерпеть, чтобы кто-то был выше или наравне с
ним в глазах его любимой и пытается унизить любого соперника;
– удерживает любимую в стороне от отношений со многими людьми;
– поддерживает любимую в незнании, чтобы она узнавала все толь-
ко от него;
– может тайно желать гибели всем тем, кто дорог для любимой – от-
цу, матери, родным, друзьям;
– хочет, чтобы у влюбленной не было ни семьи, ни детей [Phaedr.
232b-e];
– страдает, если личность, которую он любит, сделает что-то непри-
личное [Symp. 178e]. По поводу этого, Р. Барт отмечает, что ощущение
боли, страдания у любого из участников любовного дискурса возникает
также из-за чувства вины49.
Здесь будет уместно вспомнить слова известного украинского ис-
следователя феномена любви В. Малахова, который пишет: «любовь
как таковая не может не чаять радости, ибо полная, совершенная лю-
бовь есть радость. Любовь дерзает, благоговеть издали для нее недоста-
точно – любящий знает, что должен быть рядом с любимым, делить с

48
Франк С. С нами Бог / С.Л. Франк / Трактаты о любви. – М. : ИФ РАН, 1994. – С. 101-102.
49
См. : Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 407-408.
34   Âèòàëèé Òóðåíêî

ним его судьбу. Любовь всегда стремится к взаимности. Когда любовь,


тем не менее, лишена радости, взаимности, дерзания – она в нас бо-
лит… боль любви – жесточе, чем физическая и душевная боль. Жалость
к тому, в ком болит его любовь»50
Однако все же немецкий философ Г. Гегель подчеркивает, что «те
страдания любви, те разрушенные надежды, вообще и влюбленность, те
безграничные страдания, которые испытывает любящий, то безгранич-
ное счастье и блаженство, которое он себе представляет, обнаруживает
не сам по себе всеобщий интерес, а нечто такое, что касается исключи-
тельно его одного»51. Следовательно, тот, кто любит, не хочет и не вос-
принимает советы своих близких, родных, друзей. Эти советы для лю-
бящего смешны, пусты и не нужны, ведь те страдания и боль – исклю-
чительно его и больше ничьи, поэтому неудивительно, что только у
него возникает любовная рана.
«Любовная рана такова: коренное зияние, которое, по мнению Р. Ба-
рта, никак не затянется и из которого субъект истекает, образуясь как
таковой в самом этом истечении».52 Любовная рана – это рана, которая
возникает не потому, что предмет любви сделал что-либо плохое,
оскорбительное или обидел того, кто любит. Любовная рана – это слов-
но «печать на сердце» (Песнь Песней 8,6), о которой говорит библей-
ский писатель. Это рана, которая существует как память, как вера, как
надежда в отношении любимого существа. Поэтому во всей той боли,
ранах и муках, которые переживает любящий от предмета любви, фи-
лософы всегда усматривали и положительный вектор.
Так еще в «Федре» Платон отмечает, что любовь (эрос) является
врачом, в том смысле, что именно она излечивает все величайшие стра-
дания в человеке [Phaedr. 252a-b]. Много позже, И. Гете подчеркивает,
что любовь через боль и страдания формирует личность, окрыляет ее и
вселяет в ней мужество, делая ее способной идти вопреки всему, даже
собственной жизни53.

50
Малахов В.А. По сю сторону ясности. Заметки. Сновидения. Размышления. – К. : ДУХ І
ЛІТЕРА, 2014. – С. 76.
51
Гегель Г.В.Ф. Любовь. –– С. 276.
52
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 108-109.
53
Нарский И.С. Тема любви в философской культуре Нового времени / И.С. Нарский //
Философия любви : в 2 ч. – М. : Политиздат, 1990. – Ч.1. – С. 117.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 35

М. де Унамуно в очерке «Любовь, боль, сострадание и личность»


отмечает, что настоящая любовь рождается через боль, которая возни-
кает из смерти любви телесной54. Поэтому становятся понятными очень
точные слова известной исследовательницы Лу Саломе: «в любви, как и
в творчестве, лучше сразу отказать, чем существовать как тень. Лучше
верить (а точнее понимать – В.Т.), что периодичность высшего счастья
в любви настолько же естественная, как и в творчестве. Это происходит
из-за того, что жизнь и любовь не совпадают и дают время от времени
друг другу печальные уступки, чтобы вообще продолжить существо-
вать: любви дается несколько счастливых мгновений, но она неохотно
соглашается снять после бала свои праздничные одежды и в самом
скромном и повседневной платье сидеть в углу»55.
М. де Унамуно отмечает, что «любовь – это и значит сострадать, и
если тела соединяет наслаждение, то души сочетает страдания»56. Есте-
ственно, что через эти страдания за предмет любви возникают слезы
любви. Наименьшее любовное переживание, счастливое или печальное,
доводит любящего до слез. Находясь в подчинении у предмета любви,
он пренебрегает той цензурой, которая сейчас не позволяет взрослым
доходить до слез и через которую человек пытается утвердить свою
мужественность.
Р. Барт подчеркивает также, что в любви главное даже не слова, а
именно слезы: «плача я хочу кого-то поразить, повлиять на него (Смот-
ри, что ты со мной делаешь). Обычно так и есть, что именно этим спо-
собом побуждается Другой открыто взять на себя сочувствие или не
чувствительность; но это может быть и я сам: я довожу себя до слез,
чтобы довести себя, что боль моя не иллюзорная; слезы – это знаки, а
не выражения. Своими слезами я рассказываю историю, порождаю миф
о горе и тем самым с ним смиряюся; я могу с ним жить, поскольку пла-
ча, завожу себе эмфатического собеседника, что воспринимает наибо-
лее «истинное» послание – послание моего тела, а не языка»57.

54
Унамуно М. де. Любовь, боль, сострадание и личность / М. де Унамуно / Трактаты о
любви. – М. : ИФ РАН, 1994. – С. 131.
55
Лу Саломе А. Мысли о проблемах любви / Лу Андреас Саломе. Эротика. – М. : Куль-
турная революция, 2012. – С. 42.
56
Унамуно М. де. Любовь, боль, сострадание и личность. – С. 131.
57
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С.268.
36   Âèòàëèé Òóðåíêî

Соответственно субъект любви, как отмечает французский амуро-


лог, переживает чувство острого сочувствия по отношению к любимо-
му объекту всякий раз, когда видит, чувствует или знает, что тот
несчастный или находится в опасности по той или иной причине,
внешней по отношению к самим любовным отношениям58.
Сострадание тому, кого любишь – неминуемо. Если его нет – то нет
и любви. Тот, кто любит – чувствует страшную боль за любимую лич-
ность, независимо от того, с ней все хорошо, или же она претерпела
какое бедствие или беду. Ощущение сострадания в сердце, душе и со-
знании за предмет любви существует как ее маркер. Только и исключи-
тельно в любви наиболее глубоко раскрывается вся сущность человече-
ской боли и страдания за Другого. Уместно будет вспомнить роман
Достоевского «Преступление и наказание» и всем известные слова Рас-
кольникова, адресованные Соне Мармеладовой: «Я не тебе поклонился,
а всему человеческому страданию». Любовь среди всех экзистенциалов
и феноменов человеческого бытия максимально открыто (не пугая при
этом) дает понять каждой личности смысл страдания в мире и в жизни,
в частности.
Таким образом, комичность любовной боли как атрибута романти-
ческой любви имеет глубокий смысл и сложную структуру. Смысл ко-
мичности любовной боли понимается как ее странность, непонятность
со стороны окружающих в адрес той или иной любящей пары. Те, кто
не любят или у кого уже «перегорели» чувства, не понимает (а скорее
всего не хочет/не может понять) ту боль, которую переносит любящий
человек. Стоит отметить, что согласно философскому дискурсу, любов-
ная боль двояка: она возникает как вследствие тех или иных моментов
со стороны предмета любви, так и чувства за предмет любви, при этом
к самой любви не может быть ощущения презрительности или еще ху-
же – отвратительного.

58
Барт Р. Там же. – С.353.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 37

5. «Áûòü áû íà åå ðóêå ïåð÷àòêîé»

Для кого-то из читателей это может показаться пустословием, ле-


стью или чем-то в этом роде. Однако эта фраза Ромео имеет глубокий
смысл; здесь явно слышен намек на осмысление темы кожи, прикасания
в контексте дискурса любви.
Нобелевский лауреат Э. Канетти про прикосновения пишет очень
красноречиво: «Ничто так человек не боится как прикосновения неиз-
вестного»59. Однако, именно в любви эта боязнь по отношению к дру-
гому максимально нивелируется, точнее сказать «снимается». Почему
это происходит, мы и попробуем сейчас выяснить.
По мнению Р. Барта, в дискурсе любви языком выступает именно
кожа (осязание). Французский мыслитель пишет: «Язык — это кожа: я
трусь своей речью о другого. Словно у меня вместо пальцев слова —
или слова заканчиваются пальцами. Моя речь содрогается от желания.
Смятение проистекает от двойного контакта: с одной стороны, особая
деятельность дискурса ненавязчиво, обиняками фиксирует одно-
единственное означаемое, — «я хочу тебя», — высвобождает его, под-
питывает, нюансирует, заставляет его раскрыться (речь наслаждается,
касаясь сама себя); с другой стороны, я оборачиваю своими словами
другого, ласкаю, задеваю его; я затягиваю это соприкосновение и изо
всех сил стараюсь продлить то комментирование, которому подвергаю
наши взаимоотношения»60.
Для чего это делает субъект любви? Он в этом плане уподобляется
исследователю, а точнее археологу: «я начинаю подробно исследовать
любимое тело. Исследовать подразумевает раскапывать: я копаюсь в
теле другого, словно хочу увидеть, что внутри него, словно в противо-
59
Маннуссакис Д.П. Бог после метафизики. Богословская эстетика. – С. 103.
60
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 293.
38   Âèòàëèé Òóðåíêî

стоящем теле кроется механическая причина моего желания (я похож


на ребенка, который разбирает будильник, чтобы узнать, что такое вре-
мя)»61. Соответственно, любящий таким образом пытается ответить на
вопрос «что такое любовь?». Само тело Другого способно, по мнению
влюбленного, дать понимание сущности, сложности любви. Никакие
книги, никакие разговоры с друзьями… только тело той личности, ко-
торую он любит.
«Процедура и выполняется холодно, – подчеркивает Р. Барт, – и
удивленно: я спокоен, внимателен, словно перед странным насекомым,
которого я перестал бояться. Некоторые части тела особенно подходят
для подобного наблюдения: ресницы, ногти, корни волос – предметы
наиболее частные»62.Однако, по нашему мнению, все же каждая часть
тела Другого – может более глубоко свидетельствовать о том, что такое
любовь. И главное – исчезает страх. Мы имеем право прикасаться к
Другому не потому, что он нас не боится, а потому что можно действи-
тельно (из собственной жизни) увериться в разнице прикосновений
между друзьями и любящими. В дружбе все же сохраняется робость,
неуверенность, в определенной степени недоверие, но в любви – это
исчезает. Поэтому и закономерно то, о чем говорится в Новом Завете:
«В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому
что в страхе есть мучение. Кто боится несовершенен в любви» (1 Ин.
4:18). Однако слово «любовь» (в оригинале) в данной цитате следует
понимать не как ερως и не как φιλια, а именно как aγαπη.
Согласно вышесказанному относительно места прикосновения в
любовном дискурсе, можно отметить, что он выступает «маркером»
отсутствия страха, недоверия между его участниками. Именно интим-
ная (телесная) близость (отчасти, хотя и не всегда) людей свидетель-
ствует о том, что они очень доверяют друг другу, что каждый из них
открыт для Другого как ни для кого другого из людей – и в этом цен-
ность и особенность любви как таковой.
Всем нам известно, что одним из фундаментальных невербальных
аспектов данной коммуникативной ситуации является жест-прикасание,
причем он самый многочисленный. Это объясняется тем, что в экстре-

61
Барт Р.Там же. – С. 375.
62
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 376.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 39

мальной (пограничной, по К. Ясперсу) ситуации люди часто прикаса-


ются к себе либо к собеседнику, так как это помогает справиться с эмо-
циональным напряжением. С помощью прикосновения у собеседников
формируются представления о пространстве своего тела и знания о
частях тела другого человека. Прикосновения служат дополнительным
средством выражения эмоционального состояния, а также о слишком
близкой степени общения63.
В этой связи уместно поразмыслить о трансформации восприятия
кожи в молодости и старости. Как подчеркивает В. Малахов «любовь в
старости – метафизична, ощущение юной души за оболочкой плоти,
жалость к этой безысходной и беспомощно юной душе… что в старости
происходит с телом, ничего особенного – оно как бы уходит в себя.
Втягивается, вваливается в собственные поры, отгораживается от сто-
ронних очей камуфляжем пигментных пятен, вжевывается в паутину
морщин… И бережет свое робкое сокровенное тепло»64.
Исходя из вышесказанного, можно констатировать мысль о том, что
любовь – это труд; любовь «растет», развивается благодаря пройден-
ным тем или иным испытаниям. «Недостаточно только встречаться,
нужно еще, по мнению Е.Сикирич, и бороться, чтобы эту любовь бе-
речь и растить, чтобы она не потеряла свою целебную силу. При первой
встрече кажется, что человек в Другом открыл все, поскольку узнал в
нем трепетное, лучше и роднее. Проходят годы, и лет через 50-60 сов-
местной семейной жизни человек может с полной уверенностью ска-
зать, что он каждый день по-новому открывает свою любимую полови-
ну и его «бабушка» или ее «старый» любимый, самые молодые, краси-
вые и мудрые в мире – тогда можно говорить о настоящей любви, о
труде любви, которая захватывает дух»65.
Вместе с тем следует заметить, что для любящих «сакральным» вы-
ступает не только кожа (тело) Другого и прикосновение к нему, но и все
то, к чему прикасается предмет любви, особенно если это касается по-
дарков. Это как бы его (предмета любви) продолжение, «третья кожа»:

63
Кушнир Н.И. Невербальные контексты коммуникации и их роль в речевых актах (ком-
муникативная ситуация «объяснение в любви») / Н.И. Кушнир / Вісн. КНУ ім. Т.Г. Шевченка;
Літературознавство. Мовознавство. Фольклористика. – 2003. – Вип. 14. – С. 55.
64
Малахов В.А. По сю сторону ясности. – С. 104.
65
Сикирич Е. И снова о любви / Е. Сикирич // Человек без границ – 2007. – №7 – С. 57.
40   Âèòàëèé Òóðåíêî

«Любовный подарок торжественен; увлеченный всепожирающей мето-


нимией, регулирующей воображаемую жизнь, я целиком переношу себя
в него. Этим предметом я даю тебе мое Все, я касаюсь тебя своим фал-
лосом; потому-то я и схожу с ума от возбуждения, потому и бегаю по
лавкам, упорно подыскивая подходящий фетиш – блестящий, удачный,
который будет безупречно подходить к твоему желанию. Подарок – это
касание, чувственность: ты прикоснешься к тому, чего касался я, нас
объединяет некая третья кожа. Я дарю X… шейный платок, и он его
носит: X… дарит мне факт его носки; собственно, именно так он наив-
но воспринимает и излагает это»66.
Следует отметить, что такое восприятие подарков взаимное, то есть
и субъект любви ждет, подарка от предмета любви. Получив подарок,
он также будет воспринимать эту вещь как некий фетиш, «святыню»
дома, одну из «святынь» их истории любви. Поэтому и не удивительно,
почему любящие (это мы знаем сами и исходим из того, что слышали от
наших близких и друзей) так стремятся и ждут друг от друга подарков.
Таким образом, подытожив, можно сказать, что кожа занимает одно
из ключевых значений в дискурсе романтической любви. Она, в первую
очередь, есть «речью» для любящих в те моменты, когда, по словам
Л. Витгенштейна, «о чем нельзя говорить, о том должно умолкнуть»67.
Помимо речи, кожа предмета любви выступает универсальной святы-
ней, от прикосновения вещей к которой сама вещь также «сакрализиру-
ется» в сознании любящего.

66
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 277-278.
67
Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Л. Витгенштейн / Избранные работы /
пер. с нем. и англ. В. Руднева. – М. : Изд. дом «Территория будущего», 2005. – С. 219.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 41

6. Ôåíîìåí ëþáîâíîé êëÿòâû

В трагедии «Ромео и Джульетта» не один десяток раз появляется


феномен клятвы, любовной клятвы между двумя любящими. Этот мо-
мент говорит не только о значения/роли обещания, но и самих вообще
слов в любовном дискурсе как таковом.
Человек на протяжении всей жизни всегда находится на пересече-
нии параллельных линий, которые пересекаются только в нем самом. С
одной стороны, мы часто слышим от близких и в обществе подобного
рода фразы «о любви не говорят, о ней все сказано», «о любви лучше
помолчать». Но, с другой стороны, в жизни, когда умирает нами люби-
мая личность, знакомый, друг – мы сразу начинаем себя обвинять, что
мало искренних теплых, ласковых слов говорили в его адрес, а ведь ей
(ему) так это не хватало. Следовательно, действительно тут трагическая
коллизия, о которой говорил и Аристотель в «Поэтике», что слово
(речь, мысль) предназначено возбуждать и опровергать страсти, в част-
ности страх, гнев и тому подобное (Poet. 1456b 1-2).
Философская мысль всегда относилась с почтением к ситуации объ-
яснения в любви как ключевой формуле обещания, данного любящими.
И это неудивительно, ведь коммуникативная ситуация «признание в
любви» выходит за рамки повседневного нейтрального общения и
представляет собой ситуацию сложного эмоционального напряжения, в
которой собеседники помимо речевых средств активно используют
невербальный код общения68.

68
Кушнир Н.И. Невербальные контексты коммуникации и их роль в речевых актах (ком-
муникативная ситуация «объяснение в любви»). – С.54.
42   Âèòàëèé Òóðåíêî

Людям непросто объясниться в любви. Ведь тем самым слова опре-


деляют будущее не одного человека, а сразу двух. Признаться в любви
– значит определить не просто «завтрашнее» людей, которые любят
друг друга, а всю судьбу, всю их совместную жизнь. Сказав слова «я
тебя люблю», любящий человек обещает, что будет стараться укрощать
свои страсти: гнев, гордость, зависть, прелюбодеяние, тщеславие, но
тем самым и взращивать добродетели – терпение, милосердие и т.п.
Ряд французских мыслителей Г. Марсель, Ж-Л. Марион, Р. Барт го-
ворят о том, что признание в любви означает признание вечности лю-
бимой нами личности и самой любви. С этим нельзя не согласиться,
ведь сказав «я тебя люблю», мы подтверждаем, что любим конкретно
не в данную минуту, когда признались, а будем любить всегда лич-
ность; это значит, что любим не только видимую (соматическую) часть
любимой личности, а все, что она собою представляет: дух, душу и
тело. Если нет в словах «я люблю тебя» осознания вечности у любяще-
го человека, то нет гарантий и вечности любви, значит человеку, кото-
рый это сказал, любимая личность – лишь «на время», на некоторое
время. Но если есть осознание вечности, значит, есть потенциал у этого
чувства любви стать «крепкой как смерть» (Песнь Песней 8, 6).
Осознание истинности, искренности любовного обещания/клятвы
непосредственно связано с феноменом верности.
Верность в любви – сложный, но необходимый феномен. Верность
такова, поскольку имеет ряд аспектов, рассмотрению которых мы по-
святим данный пункт нашей работы.
По мнению Д. фон Гильдебранда, верность в любви имеет ряд клю-
чевых особенностей:
– неподверженность влиянию;
– «внутреннее зрение»;
– готовность к жертве;
– вера и надежда в верности.
Поскольку четвертый пункт мы рассмотрели ранее, то внимание
наше перенесем на три первые вышеупомянутые моменты.
Верность может быть сохранена при условии, что мы всегда будем
доверять не столько потому, кто и что сказал о любимой нашего чело-
века, сколько потому, что мы сами непосредственно о ней знаем.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 43

«Любовь, – подчеркивает российская исследовательница О. Зубец, –


несет с собой множество несчастий, любовная история насыщена труд-
ностями. Но не потому, что она является формой борьбы, требует тай-
ны, тревоги и постоянного получения любимой, как об этом писал тео-
ретик «куртуазной культуры любви» Андреас Капеланус. Любовь сама
по себе неизбежно строит препятствия. Вернее, порождаемый ею выход
за пределы существующей ценностно-нормативной системы означает
возникновение препятствий особого рода. В жизни и без любви дости-
жения целей, воплощение ценностей всегда существуют большие или
меньшие трудности. Однако в данном случае в качестве преграды вы-
ступает не то или иное событие, факт, отдельная норма или ценность, а
вся ценностно-нормативная система, хотя и проявляться это трагиче-
ское отношение может и в виде отдельных проблем и сложностей»69.
«Внутреннее зрение», о котором говорит Д. фон Гильдебранд, озна-
чает способность видеть в любимой личности глубинное; смотреть гла-
зами не меркантильным, оценочными, а полными надежды и веры.
Иначе, по словам немецкого мыслителя: «Апеллируя к «внутреннему
зрению», мы можем заставить любящего воспринимать смирение пред-
мета любви как» рабскую покорность «, его целомудрие как глупость,
его принципиальную верность как педантизм, или даже как признак
посредственности, его стремление к истине как высокомерие и фана-
тизм … Можно разрушить очарование красоты какой-нибудь неудач-
ной шуткой, сказав, например, что у человека слишком длинный или
короткий нос, что видны следы угасание красоты»70.
Готовность к жертве – не означает совершить какой-нибудь подвиг,
сделать что-то невероятное. Важна сама готовность к пожертвованию в
сознании любящего в адрес любимой. Здесь главное – свои интересы
ставить на второе место после интересов предмета любви. Жертвен-
ность заключается не в том, чтобы аспект своего «Я» наотрез игнориро-
вать. В идеале задача состоит в том, чтобы соотносить все свои планы,
замыслы, желания с Другим, причем не в ущерб никому из участников
определенного любовного дискурса.

69
Зубец О.П. Любовь в зеркале морали. – С.5.
70
Гильдебранд Д. фон. Метафизика любви. – С. 569.
44   Âèòàëèé Òóðåíêî

В этом контексте нельзя не вспомнить слова известного русского


философа М. Эпштейна о том, что в отношении верности всегда надо
помнить – любовь не разъемная книга и «как можно разжать ее письма,
получить один, добавить другой? Даже если любовь щедра, безобидная,
легко прощает, куча вырванных страниц постепенно увеличивается и
может перевесить оставшуюся массу в заветной книге. Они отложены в
ящик горькой, тревожной памяти, срастаются в отдельную историю той
же любви. Или другой любви? А может быть, уже и нелюбви? Возмож-
но, это была история мучений, или мученичества? Взаимных упреков и
односторонних жертв? И не пора ли написать большими буквами, пусть
и дрожащим почерком: КОНЕЦ? Неужели конец? Разве смогу (без нее
– В.Т.)? А ты сможешь (без меня – В.Т.). А мы сможем друг без друга?
Нет, надо перевернуть назад и найти ту страницу, откуда начались
ошибки, которые стали множиться»71.
В контексте любовной клятвы очень интересную мысль приводит
Платон в «Пире». Древнегреческий мыслитель подчеркивает, что толь-
ко влюбленным прощается невыполнение своих обещаний/клятв. Ло-
гичным буде вопрос: «Почему?» Ответ можно найти у Р. Барта, кото-
рый пишет: «все вдохновляют того, кто любит, ему дозволены все сред-
ства (умолять, пресмыкаться), которые иначе сурово осуждаются; лю-
бовника, который преуспел, ценят, того, кто потерпел поражение, по-
крывают позором; только влюбленным боги прощают нарушение клят-
вы. Но в то же время докса присматривает и цензурирует: юных влюб-
ленных притесняют и корят отцы, педагоги, товарищи. Любовь проме-
жуточна: хорошая или плохая в зависимости от качества порождаемых
ею поступков и т. п.)»72.
Необходимо отметить, что в принципе данный феномен связан не
столько с романтической культурой любви, сколько с куртуазной. Как
известно, куртуазная любовь обычно держится в тайне, но иногда она
превращается в миниатюрную драму, за которой следят все придвор-
ные. В конце-концов, возлюбленная должна отвергнуть поклонника,
объясняя свое решение политическими или личными мотивами. После

71
Иванченко Г.В. Логос любви / Г.В. Иванченко. – М. : Смысл, 2007. – С. 83-84.
72
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного (неизданные страницы) / Р. Барт / Режим досту-
па: magazines.russ.ru/nlo/2011/112/ba2.html
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 45

этого поклоннику остается льстить, убеждать, скорбеть или совершать


подвиги для того, чтобы все же добиться внимания возлюбленной.
Если в результате этого процесса между возлюбленной и поклонни-
ком действительно возникают серьезные чувства (что не обязательно
должно приводить к сексуальным отношениям), эти двое приносят друг
другу клятвы любви. До тех пор, пока эти любовные клятвы не будут
нарушены, души двоих остаются неразрывно связанными. Только ба-
нальность может разделить их. Влюбленные помогают друг другу, не-
взирая на риск, различия Дворов или конфликты Домов. В некоторых слу-
чаях один из влюбленных может пожертвовать жизнью ради второго. Что-
бы стать вассалом дамы, трубадур должен был пройти четыре ступени
посвящения: кандидат, проситель, послушник, любовник. Достигнув по-
следней ступени любовной инициации, он давал клятву верности, которая
скреплялась поцелуем. Иногда дама и ее возлюбленный приносили клятву
верности в церкви, «обмениваясь сердцами», как они говорили, – эта цере-
мония отдавала языческой магией и древними ритуалами.
В связи с этим уместно вспомнить известного трубадура Пейре де
Барджака, который писал даме, с которой поссорился: «Так как прине-
сенные нами друг другу клятвы и любовные обеты могут навлечь беду
на любой новый союз, в который каждый из нас после нашего расста-
вания может вступить, пойдемте вместе к священнику. Пусть он освя-
тит наш договор. Я Вам верну Ваше слово, а Вы мне возвратите мое;
после того как будет совершена эта церемония, каждый из нас получит
право полюбить снова…»73.
Таким образом, можно сказать, что с точки зрения философии лю-
бовная клятва имеет двойственное значение. С одной стороны, любов-
ное обещание в дискурсе влюбленности может ничего не означать
(«слова на ветер»), поскольку данный вид дискурса вполне может вне-
запно окончиться. С другой стороны, если та или иная любовная клятва
произнесена уже в контексте дискурса любви, то она порой носит клю-
чевой (фундаментальный) характер в определенной истории любви.
Такое любовное обещание подразумевает верность, а значит вечность
чувств между любящими людьми.

73
Элтон Н. Любовь и французы / Режим доступа: http://www.e-reading.club/
chapter.php/1021780/5/Epton_–_Lyubov_i_francuzy.html
46   Âèòàëèé Òóðåíêî

7. Ãîëîñ, ýõî, çâóê ëþáâè

«Ðîìåî, ãäå òû? Äóäî÷êó áû ìíå,


×òîá ýòó ïòè÷êó ïðèìàíèòü îáðàòíî!
Íî ÿ â íåâîëå, ìíå êðè÷àòü íåëüçÿ,
À òî á ÿ ýõî äîâåëà äî õðèïà
Íåìîë÷íûì ïîâòîðåíüåì ýòèõ ñëîâ:
Ðîìåî, ãäå òû? Ãäå æå òû, Ðîìåî?
Ðîìåî. Ìîÿ äóøà çîâ¸ò ìåíÿ îïÿòü.
Êàê çâîíêè íî÷üþ ãîëîñà âëþáë¸ííûõ!»
Данный фрагмент посвящен осмыслению голоса и звука в любовном
дискурсе в контексте «Ромео и Джульетты».
После зрения вторым по значимости в любовном дискурсе выступа-
ет слух, благодаря которому мы слышим «логос любви». Какой статус
приобретают услышанные слова предмета любви, мы можем наблюдать
в тексте «Ромео и Джульетты»: «Это милая моя зовет меня … / Как
сладостно звучат слова влюбленных / В ночной тиши, увы нежно слух, /
Как музыка!». Для влюбленных, голос Другого – есть музыка.
На наш взгляд, в этом контексте нужно отдельно остановить взгляд
на уникальной связи любви и музыки, о которой говорит философская
мысль еще со времен Платона.
Платон выступает комментатором одного из фрагментов Гераклита
[См.: 22 B51 DK]: «Наверное, мудрец хочет сказать, что гармония воз-
никает из звуков, которые сначала различались по высоте, а потом бла-
годаря музыкальному искусству друг к другу приладились. Ведь не
может же возникнуть гармония только оттого, что один звук выше, а
другой ниже. Гармония - это созвучие, а созвучие – это своего рода
согласие, а из начал различных, покуда они различны между собой,
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 47

согласия не получается. И опять-таки, раздваивающееся и несогласное


нельзя привести в гармонию, что видно и на примере ритма, который
создается согласованием расходящихся сначала замедлений и ускоре-
ний» [Symp.187b-c].
Подобное, на наш взгляд, мы можем наблюдать и в любви. Любовь –
это тоже «со-звучие», «со-бытие» двух личностей, в нашем случае Ро-
мео и Джульетты. Уместно вспомнить слова одной песни «Ничто быть
не может быть чудесней волшебной песни, этой, что звучит, когда два
сердца бьются вместе и навсегда». Это музыка любви. Любовь невоз-
можна без согласия. Недаром же говорят на свадьбах «совет вам и лю-
бовь». Причем начала этого согласия (мужчина и женщина) – разные.
Но вместе с тем недостаточно одного «да», когда делают предложение
и/или недостаточно «штампа в паспорте», чтобы это согласие, со-
звучие было действительно ощутимо, действенно… А что тогда? Пла-
тон устами Эриксимаха говорит о ритме. А что такое ритм? Это, по
нашему мнению, сама жизнь, со-бытие любящих Ромео и Джульетты, в
которой они или замедляют, или ускоряют ход действий. Любовь, и это
четко осознает шекспировская пара, как и жизнь не «белая линия», не
«красная дорожка», а «взлетная полоса», на которой могут быть белые
и не совсем линии, но это никоим образом не может унизить саму сущ-
ность любви как человеческого экзистенциала.
Впрочем, на наш взгляд, есть еще один момент, когда можно ска-
зать, почему Платон вводит именно эту мысль Эфесского мудреца. Как
видим, она в каком-то смысле (имплицитно) оправдывает, точнее ска-
зать, доказывает миф про андрогинов. Ведь, согласно им, боги рассекли
андрогинов на две части, чтобы люди искали свои половинки, а когда
найдут – объединились с ними [См. : Symp. 189e-191d].
Рассмотрев согласие и согласованность в музыке, Эриксимах тем
самым замечает связь ее с любовью: «Ведь не может же возникнуть
гармония только потому, что один звук выше, а другой ниже. Гармония
– это созвучие, а созвучие – это своего рода согласие, а с начал разных,
пока они различны между собой, согласие не получается… А согласие
во все это вносит музыкальное искусство, которое устанавливает, как и
искусство врачебное, любовь и единодушие. Итак, музыкальное искус-
ство есть знание любовных начал, касающихся строя и ритма. Впрочем,
48   Âèòàëèé Òóðåíêî

в самом строении гармонии и ритма нетрудно заметить любовное нача-


ло» [Symp.187d].
Музыка для данного персонажа «Пира» является знанием основ
любви, то, без чего невозможно представить любовь. В каком смысле?
Музыка строится по принципу любви, у них у обеих есть порядок и
ритм. Любовь и музыка не терпят хаоса. В каждой из них есть свои
«правила» … хотя музыка, впрочем, как и любовь – бесконечно много-
гранна. Мелодии разные, но правила одни. Истории любви разные, но
смысл любви – единственный. В контексте этого А.Ф. Лосев пишет:
«Источник гармонии Платон видит в музыке, вносит в единство проти-
воположных элементов взаимную любовь и единодушие. С этой точки
зрения, музыка является наукой об элементах любви, относящихся к
области гармонии и ритма. Для достижения гармонии нужны противо-
положности и нужно их согласие, их взаимная любовь»74.
Стоит также отметить, что ученые музыканты средних веков в ос-
новном компилировали античные (преимущественно, пифагорейские)
обобщения о музыке, причудливо сочетая их с христианской символи-
кой и нумерологией. Среди них Магистр Ламберт (XIII в.), автор трак-
тата «О музыке», в котором он, следуя традиции, идущей от Боэция и
Исидора, продолжил разработку основных теоретических проблем му-
зыки, связанных с ее определением, классификацией и т. д. В трактате
Ламберт восхваляет музыку, обосновывая ее огромную пользу также и
с точки зрения потребностей христианской жизни и связывая с любо-
вью: «Среди всех наук музыка является наиболее достойной похвалы,
царственной, приятной, радостной, достойной любви, ведь она делает
человека благоразумным, приятным, радостным, достойным любви»
[PL 90, 922].
Из-за этого в ситуации любовного общения (в т.ч. и между Ромео и
Джульеттой) слуховое восприятие, по мнению, Д.П. Мануссакиса, –
это занятие пассивное, именно в нем проявляется уязвимость «субъек-
та»75. Здесь в какой-то мере проявляется «власть» влюбленного. Он
(например Ромео) может своими словами как «воскресить», утешить
любящую личность (Джульетту), если субъект любви в грусти, печали,

74
Лосев А.Ф., Шестаков В.П. История эстетических категорий. – М. : Искусство, 1964. – С. 57.
75
Мануссакис Д.П. Бог после метафизики. Богословская эстетика. – С. 286.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 49

так и наоборот – неожиданно ее «ранить», или еще хуже – «убить».


Именно то, о чем писал Р. Барт: «я (влюбившийся субъект) не могу сам
выстроить до конца историю своей любви; я слагаю (излагаю) ее только
в самом начале; конец этой истории, так же как моя собственная
смерть, принадлежит другим; им писать о ней роман, мифическое по-
вествование извне»76.
Мнение о том, что акцент в ситуации вербального диалога смещает-
ся на предмет любви, то есть на того, кого я слышу, позволяет сделать
вывод об эгоцентризме децентрализованном77. И здесь уместно вспом-
нить слова Платона из диалога «Федр»: «А так как сам от себя я ничего
такого не мог придумать – я в этом уверен, сознавая свое невежество, –
то остается, по-моему, заключить, что я из каких-то чужих источников,
по слуху, наполнился наподобие сосуда» (ὅτι μὲν οὖν παρά γε ἐμαυτοῦ
οὐδὲν αὐτῶν ἐννενόηκα, εὖ οἶδα, συνειδὼς ἐμαυτῷ ἀμαθίαν · λείπεται δὴ
οἶμαι ἐξ ἀλλοτρίων ποθὲν ναμάτων διὰ τῆς ἀκοῆς πεπληρῶσθαί με δίκην
ἀγγείου) [Phaedr.235c-d]. В соответствии с этим любовь сопоставляется
со слухом, как и любовь, так и звук вторгается в уши независимо от
воли того, кто слушает.
Однако устами брата Лоренцо в «Ромео и Джульетте» звучит другое
мнение относительно значения роли слуха в дискурсе любви: «Я вижу,
что нет слуха у безумцев». В соответствии с этим, в определенной сте-
пени (метафизически) влюбленные не имеют ушей, не воспринимают,
кто и что им говорит, для них главное – голос любимой личности. В
этом контексте они одиноки. Никто не может услышать тебя так, как
тот, кто тебя любит. Только предмет любви способен «услышать» даже
молчание любящей личности, способен услышать ее даже на больших
расстояниях (здесь уместно вспомнить слова известной песни: «Тебя я
услышу за тысячу слоев – мы эхо…»).
В чем еще «глухи» любящие? Каждый любящий глух к голосу свое-
го «эго». Он больше глух к своему разуму, но больше прислушивается к
тому, что ему «говорит» сердце, в котором живет любимая. Это не зна-
чит, что он согласен потакать и выполнять те или иные пожелания вто-
рой половины, но то, что отношения будут выстраиваться на основе

76
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С.340
77
Мануссакис Д.П. Бог после метафизики. Богословская эстетика. – С. 288.
50   Âèòàëèé Òóðåíêî

того, что нужно им обоим, неся, по словам апостола Павла, «друг друга
тяготы» (Галл. 6,2).
В каком-то смысле можно сказать о том, что «любовь глуха», она
глуха к тому, что ее разрушает, что не совместимо с ней – гордость,
тщеславие, нетерпение, непрощение, зависть, ложь. Вместе с тем, лю-
бовь особенно чувствительна и всегда слышит там, где есть прощение,
понимание, правда, терпение и т.п.
Что же представляет собой диалог любящих, общение Ромео и Джу-
льетты? Известная российская исследовательница философии любви
Г. Иванченко отмечает: «Коммуникация влюбленных – не только про-
изводство избытка, переполненности, но и его сохранения, в воспроиз-
ведении» пустых, незначимых вещей. В «говорить» амбивалентность
немного приглушена, более того, почти всегда «говорить» позволяет
сбалансировать неконтролируемость «видеться». Влюбленные говорят
на незначимые темы в присутствии других; их могут выдать только
взгляды и, пожалуй, предательски проступающий румянец. «Говоре-
ние» более доступно сознательному контролю. Говорить безразлично
проще, чем выглядеть спокойным»78.
Таким образом, слух, исходя из текста «Ромео и Джульетты», в лю-
бовном дискурсе в определенной степени выступает даже более важ-
ным анализатором, чем зрение. Он не настолько важен для «начала»
истории любви, как глаза. От того, «что», «как» и «где» слышит влюб-
ленный, зависит вопрос насколько «долго» она (любовь) будет между
ними продолжаться. Образ романтической любви можно уподобить
музыке, как «со-звучию/со-бытию» двух любящих личностей. Поэтому
недаром в тех или иных классических примерах романтической любви
непременным атрибутом является определенный инструмент или в ка-
кой-то мере музыкальная тематика. Стоит также отметить, что в кон-
тексте рассматриваемого фрагмента шекспировской трагедии можно
сказать о некоей специфической глухоте любви (и любящих). Эта «глу-
хота» заключается в том, что последняя не хочет/не может слышать то,
что онтологически с любовью не совместимо – гордость, тщеславие,
нетерпение, непрощение, зависть, ложь.

78
Иванченко Г.В. Логос любви. – С. 132, 134,
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 51

8. «Ìåíÿ ïåðåíåñëà ñþäà ëþáîâü»

«Ìåíÿ ïåðåíåñëà ñþäà ëþáîâü,


Åå íå îñòàíàâëèâàþò ñòåíû.
 íóæäå îíà ðåøàåòñÿ íà âñå»
Данный фрагмент шекспировской трагедии посвящен осмыслению
свободы, вдохновения, и жертвенности в любви.
Откуда же у человека, охваченного любовью, возникают такие чув-
ства? В первую очередь, это, скорее всего, связано со смелостью, кото-
рой обладает любящий (Ромео). По мнению Стагирита, существует пять
видов смелости, последний из них как раз связан с эросом. Ведь, как
отмечает древнегреческий философ, влюбленный скорее смелый, чем
трус и может перенести и вытерпеть многочисленные опасности [Eth.
Eud. III 1229a21]. Такое может быть только при наличии вдохновения:
«Вдохновение, – пишет М. Эпштейн, – это взаимное преображение
любящих. Не только условное, мечтательно-фантастическое преобра-
жение в глазах другого. У Стендаля любовь описана как «кристаллиза-
ция». Подобно тому, как голая ветка, опущенная в насыщенный соля-
ной раствор, быстро обрастает ослепительными кристаллами, так и
заурядное существо в представлении любящего наделяется всевозмож-
ными достоинствами»79.
То, что человек, охваченный эросом, является чрезвычайно смелым,
Аристотель заимствовал у Платона, а именно из его диалога «Пир».
Древнегреческий мыслитель в уста Федра вкладывает такие слова:
«бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда
он в опасности, – да разве найдется на свете такой трус, в которого сам

79
Эпштейн М.Н. Четыре слагаемых любви / М.Н. Эпштейн // Человек. – 2006. – №2. –
С. 87.
52   Âèòàëèé Òóðåíêî

Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу?


И если Гомер прямо говорит, что некоторым героям «отвагу внушает
бог» (См. Il. X 482, XV 262), то любящим дает ее некто иной, как Эрот»
[Symp.179a-b].
Слова о смелости и бесстрашии Эрота Платон также вкладывает и в
уста другой героини диалога – Диотимы. Она говорит: «Эрот бедный и,
вопреки распространенному мнению, совсем не красивый и не нежный,
а грубый, неопрятный, а не обут и бездомен; он валяется на голой зем-
ле, под открытым небом, у дверей, на улицах и, как истинный сын сво-
ей матери, по необходимости не получается. Но с другой стороны, он
по-отечески тянется к прекрасному и совершенному, он храбр, смелый
и сильный (Выд. мной – В.Т.), он искусный ловец, непрестанно строит
дома, он требует разумности и достигает ее, он всю жизнь занят фило-
софией, он искусный чародей, колдун и софист. По природе своей он ни
бессмертен, ни смертен, в один и тот же день он то живет и расцветает,
если дела его хороши, то умирает, но унаследовав природу отца, ожива-
ет вновь» [Symp.203d-e].
Идея непреодолимости эроса, связанная с его смелостью, прошла
красной нитью в историко-философском дискурсе. Эрос является та-
ким, поскольку один из его атрибутов непременно является терпение
(см.1Кор. 13,4). Любовь живет благодаря терпению; оно – ее онтологи-
ческая основа: это ее прошлое, настоящее и будущее. Благодаря терпе-
нию – личность становится смелой, ей ничего уже не страшно и она
действительно способна разрушить стены и любые преграды.
Без терпения, любовь не может существовать так, чтобы стать дей-
ствительно «сильной как смерть» (Песнь Песней 8,6). Терпение как
атрибут любви и ее дискурса порождает в любящих (Ромео и Джульет-
та) взаимопонимание, уважение, внимание к любимой личности, но
главное – вдохновение и жертвенность. Эта добродетель позволяет
прощать Ромео Джульетту, а Джульетте – Ромео, но не «потакать» сла-
бостям любимого человека; любви терпение помогает по-другому по-
смотреть на того, кого мы любим: не через «розовые очки» и не злым
обиженным глазом, а так, чтобы осознать, что если она что-то сделала,
то и я тоже это сделал, ведь в любви «двое становятся единой плотью».
И если делает кто-то из любящих что-либо, то это одновременно делает
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 53

и другой, а следовательно и ответственность за все поступки они несут


по жизни вместе, в общем союзе любви.
Один из восточных Отцов Церкви Григорий Богослов показывает,
почему любящий готов перенести всякие испытания и трудности на
пути любви: «связаны узами любви, заменяем мы друг другу и руки, и
слух, и ноги. Эта любовь слишком слабого делает вдвое сильнее, полу-
чает большую радость тем, кто немощен» [PG37, 542]. Любя, мы стано-
вимся сильнее, благодаря тому, что мы не одни в этом мире, мы пони-
маем, что есть и человек, на которого можно действительно положить-
ся, который может разделить с тобой как скорби, так и радости.
Рассмотрев смелость как основу для вдохновения и жертвенности в
романтической любви, нельзя не остановиться на анализе свободы как
атрибуте любви. Свобода как один из аспектов романтической любви
помогает любящим действовать так, как они того желают, как велит им
сердце.
Древнегреческий философ Платон прямо затрагивает тему свободы
только в политических работах, поэтому, рассматривая онтологию Эро-
та в «Пире» и «Федре» он косвенно, едва заметно говорит о соотноше-
нии ее и любви. Так, в диалоге в речи Агафона, где провозглашаются
все достоинства Эрота, можно встретить мысль о том, что любовь не
знает несвободы; Эрот может страдать от чего угодно, но не от ненаси-
лия [Symp. 196с]. Иной раз Платон словами Диотимы говорит, что он
(Эрот) не имеет дома, он постоянно на улице и под открытым небом
[Symp. 133d]. Это также, по нашему мнению, говорит о том, что любовь
онтологически свободна от всего и всех. Античный мыслитель также
отмечает этими философскими сентенциями, что свобода онтологиче-
ски связана с любовью. Конечно, свобода для Платона не является сущ-
ностной характеристикой, она является лишь моментом, аспектом люб-
ви, который помогает последней существовать в этом мире и среди
людей. Любовь хорошо «знакома» со свободой, осуществляя постоян-
ный диалог с ней.
В контексте рассмотрения связи любви и свободы необходимо рас-
смотреть разницу между страстью и любовью. М. Эпштейн пишет:
«Если в любви есть желание, но нет вдохновения, нет взаимной транс-
мутации личностей, то она лишена своих магических свойств и ее луч-
54   Âèòàëèé Òóðåíêî

ше назвать страстью. Страсть, в отличие от любви, – это магнетизм без


магии, это прикованность одного человека к другому без той внутрен-
ней свободы, которая дается вдохновением. Страсти нужно только то,
что есть, ее гнетет действительность бытия, единственность того, что
она нашла и без чего не может; она хочет повтора, чтобы «еще и еще,
только это». Страсть обрекает на страдание, потому что ей нечем ды-
шать, она не готова дать свободу любимому существу, боится этой сво-
боды как неотвратимой измены. Любовь дышит воздухом возможно-
стей, она нуждается в постоянном обновлении себя и другого. Она не
боится свободы, в ее основании – вера, что любимое навсегда останется
с тобой, потому что иначе не было бы и самой любви.
Раз встретившись, можно уже ничего не бояться, потому что то, чем
ты принадлежишь мне, не может принадлежать никому другому, оно
только мое, только я могу его знать. Любовь отпускает любимое суще-
ство на волю, чтобы снова и снова встречаться с ним в неизвестности на
заранее не обговоренных путях, куда их может вынести только врож-
денная предназначенность. В этой неизбежности возврата из точки раз-
луки любовь заново торжествует. Страсть душит и тяготит как иго; о
любви можно сказать, что иго ее – благо, и бремя ее легко»80.
Следовательно, как пишет М. Бубер: «любовь нам не принадлежит;
чувствуем мы, однако любовь к нам приходит. Чувства живут в челове-
ке, человек же существует в своей любви. Это не метафора, а реаль-
ность: любовь не принадлежит Я таким образом, чтобы Ты был лишь ее
«содержанием», ее объектом: она между Я и Ты»81. Поэтому мы начи-
наем осознавать, что в любви мы должны прийти к тому, что она есть
дар людскому роду.
Необходимо подчеркнуть, что любовь, онтологически имея диалог
со свободой, не способна на ревность. «У греков (античных философов
– В.Т.) ревность представлялась как кипение, буйство и жар страсти
внутри человека. Любовь онтологически не такая, ведь будучи связан-
ной со свободой, она излучает спокойствие и независимость от других.
Она видит и не превращается в ревность, чтобы любимую личность к
себе привязать, а оставляет ее свободной. Еще древнегреческий писа-

80
Эпштейн М.Н. Четыре слагаемых любви. – С. 87-88.
81
Бубер М. Я и Ты. – С. 33.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 55

тель Максимус из Тира считал свободу важнейшим признаком любви:


«Любви ничто так ненавистно, как принуждение и страх. И она гордая и
полностью свободна, свободнее даже самой Спарты»82. Кто чувствует в
себе любовь, тот свободный. Такой человек сравнивает себя с другими.
Индивид является самим собой. Любовь ведет человека к себе самому,
к его собственной сущности. Она соответствует его глубочайшей сущ-
ности, а потому не спасает человека от самого себя. Любовь с такой
силой ставит нас перед реальностью другого человеческого существа,
делает настолько зависимым от него, что эта зависимость открывает
нам значение, источник и, в каком-то смысле, даже смысл нашего су-
ществования»83.
Современный греческий религиозный мыслитель П. Нелас в этом
контексте отмечает, что «любовь побеждает все преграды, выводя че-
ловека на свободу, где уже нет никаких ограничений, кроме границы,
что возлагается самой любовью. Любовь и есть точный смысл и истин-
ное проявление свободы, которая, будучи полной гармонией личности с
Богом, миром и людьми, на практике противоположна индивидуальной
зависимости. Свобода как человеческое свойство тождественна любви.
Любовь и свобода. Поэтому свобода не восстает против закона, а ува-
жает его с любовью, она расширяет его к любви, преображает выясне-
нием смысла его границ. «Истина не разрушает, а раскрывает смыслы».
Нравственное измерение свободы задается узами любви.
Итак, закон как собственность «кожаных одежд» и благ, и полезен,
и дар Божий. Но любовь, которая проявляется в свободе, выше него.
«Собственно говоря, только она одна (любовь - В.Т.) представляет че-
ловека сущим по образу Творца, мудро подчиняя разуму то, что нахо-
дится в нашей власти. Она убеждает волю двигаться соответственно
естеству и не восставать против логоса природы»84.
Эта свобода в любви создает в сердце человека чувство собственно-
го достоинства, что, несомненно, также проявляется в окрыленности
любящего и предмета любви. «Ведь любовь, по словам М. Эпштейна,

82
Грюн А. Жити в домі любови. – С.103.
83
Священник Владимир Зелинский. Загадка единой плоти // Наречение имени. – К.: Дух і
Літера, 2008. – С.218.
84
Нелас П. Обожение: основы и перспективы православной антропологии / П. Нелас / пер.
с англ. Н.Б. Ларионова. – М. : Никея, 2011. – С. 87-88.
56   Âèòàëèé Òóðåíêî

создает нового меня, каким я себя еще не знаю. И новую ее, неизвест-
ную ей самой. Данте назвал «Новой жизнью» это состояние «встречен-
ности с Беатриче» и навсегда соединил любовь с вдохновением и твор-
чеством. В точке встречи начинается сборка двух личностей. Теперь
они двойным сплетающимся взглядом могут посмотреть на свою про-
шлую жизнь, на каждый ее эпизод, который наполнится судьбоносным
смыслом как подготовка этой непредставимой тогда, а теперь уже со-
стоявшейся встречи. Какое смешение важного и смешного! Смешного,
потому что мы так были далеко друг от друга, так были вне истины,
тыкались в какие-то мелочи, случайности, словно слепые котята; при-
нимали боковые пути за главные и долго мучились, теряли себя, прежде
чем повернуть обратно. Кажешься себе недотепой, и хорошо вместе
посмеяться над этим суетным прошлым, где мне приходилось обхо-
диться без тебя»85.
Пожалуй, именно то, что любовь дает особого рода свободу, а вме-
сте с тем и вдохновение и жертвенность, связано с тем, что в древности
любовь олицетворялась в виде крылатого бога Эрота. Об этом пишет
сам Платон: «Смертные все прозвали его Эротом крылатым, Боги ж –
Птеротом за то, что расти заставляет он крылья…» [Phaedr. 252b8-9].
Словно продолжая мысль древнегреческого мыслителя, Аристофан в
одной из комедий пишет: «А что, правда, мы дети Эрота, это видно из
многого. С крыльями мы, и порхаем, и служим влюбленным. Через
наше могущество немало мужчин, распаленных любовью, сумело побе-
дить своенравье, строптивость сломить у любимцев, цветущих и юных.
Тот – скворца подарив, этот – селезня, тот – петуха-митроносца и гуся»
(Aristoph. Ornit.703-707).86
Поэтому недаром с любовью связан феномен желания. «Желание, –
по мнению М. Эпштейна, – неутолимая потребность в другом (Ромео в
Джульетте, и наоборот – В.Т.), зависимость от его лица, кожи, рук, за-
паха, голоса, а также от выражения его лица, глаз, от всего, что есть в
нем, как неуловимость души, которую тебе нужно не поймать, но выйти
с ней в такой путь, чтобы вместе стать неуловимыми. Желание – это

85
Эпштейн М.Н. Четыре слагаемых любви. – С. 86.
86
Аристофан. Птицы / Аристофан. Комедии; Фрагменты / пер. Адр. Пиотровского; изд.
подгот. В.Н. Ярхо; отв. ред. М.Л. Гаспаров. – М. : Ладомир; Наука, 2008. – С. 417.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 57

болезнь другого, переполненность, беременность этим другим. Но где


есть беременность, там не замедлят и роды. Вдохновение – это роды
желания. Желая другого человека, вбирая его в себя, ты его заново
рождаешь – уже из себя, чтобы он мог стать другим, чтобы появился
человек, созданный твоим вдохновением. И одновременно ты сам, же-
лая стать любимым и посеять себя в другом человеке, заново рожда-
ешься из него. Согласно Платону («Пир»), любовь – это стремление
родить и произвести на свет в прекрасном, поскольку только так смерт-
ное может приобщаться к бессмертию: оплодотворяя и беременея, про-
изводя, рождая себя из другого и другого из себя.
Если в желании я испытываю радостную и мучительную зависи-
мость от другого человека, то вдохновение – это взаимная свобода от
себя прежних; это свобода стать такими, какими мы еще никогда не
были. Любовь – общий и открытый горизонт двоих, с бесконечной воз-
можностью понимания новых отношений, непредвосхищаемых и
неопределимых, углубляющихся туда и так, куда они сами их поведут.
«Вот, все новое…» – это звучит в начале каждой любви, как будто за-
ключается новый завет, открывается кратчайший путь к вечности.
Каждая вещь, каждая мелочь приподымается в своем значении и
становится метафорой, переносно указывая на любимого, на еще одну
возможность сближения с ним. Любимое имя тоже становится метафо-
рой, прилагаясь ко множеству вещей и сразу вдруг чудесно объясняя
их, наполняя невидимым светом. Даже прозаический человек, вроде
Онегина, в состоянии любви начинает чувствовать себя поэтом, потому
что рождается новая интенсивность, приподнятость, ритмичность всего
существования. Все подымается и начинает плыть – мир облаков, на
одном из которых мы восседаем»87.
Стоит отметить, что в античной культуре не всегда присутствует об-
раз именно крылатого Эрота (как мальчика, к которому мы чаще всего
привыкли). Известная российская исследовательница античности
Н. Брагинская подчеркивает: «У Алкмана тоже видят иногда крылатого
Эрота: «Это не Афродита, это бешеный Эрот, как дитя, играет, на цве-
тущие верхушки опускаясь кипера…» С этим отрывком ставят рядом
изображения на раннеклассических вазах легко порхающих над цвета-
87
Эпштейн М.Н. Четыре слагаемых любви. – С. 85-86.
58   Âèòàëèé Òóðåíêî

ми отроков. Но этим порхающим мальчикам не подходит эпитет


«ma/rgoj» – бешеный, неистовый.
В сравнении Эрота с ребенком можно видеть образ непредсказуемой
и капризной стихийной силы, которая проносится над лугом. И не
«эльфов» вазописи напоминает бешеный Эрот-стихия, который гнет,
прижимает к земле растения, а описания Эрота как ветра, урагана, бури
у других лириков. Действительно, уподобление Эрота ураганному вет-
ру, орудование молотом, связь с бурей и ледяной водою, способность
подползать по-змеиному и другие «проявления» Эрота у ранних поэтов
– все это плохо согласуется с крылатой крошкой».88
Как бы там ни было, но можно с уверенностью констатировать тот
факт, что «для многих людей, если не для большинства, любовь оказы-
вается единственным опытом вдохновения. Даже если он «червь зем-
ли», а не «сын небес» – этого полета у влюбленного никто не отнимет.
И никакому «работнику вдохновения» не угнаться за ним в этом полете,
оставаясь лишь жрецом своего искусства. Творчеству нужно нечто
большее, чем слова и краски, ему нужна вся личность. Но именно по-
этому оно не может происходить в одиночестве: личность есть только
там, где есть отношение личностей.
Можно быть одиноким творцом в литературе и ни в ком не нуж-
даться, но нельзя быть одиноким в творчестве личности, оно возможно
лишь как сотворчество, потому что нет такой бумаги, где я могу запи-
сать себя как личность, кроме души другого человека. Нет таких красок
или понятий, в которых я могу выразить себя, кроме ответных пережи-
ваний и мыслей другого человека. Любовь может возникнуть только
между творческими личностями – не потому что они порознь занима-
ются какими-то видами творчества, а потому что они становятся твор-
ческими в самой любви»89.
«Но дело не только в субъективном представлении, – подчерки-
вает М. Эпштейн. – Сам человек – заурядный или незаурядный –
заново собирается, преобразуется в этом любовном растворе и ста-
новится другим. В нем открывается нечто такое, чего он сам не знал

88
Брагинская Н.В. Откуда у Эрота крылья? / Н.В. Брагинская // Nymphon antron : сб. ста-
тей в честь Азы Алибековны Тахо-Годи. – М. : Никея. – С.73-74.
89
Эпштейн М.Н. Четыре слагаемых любви. – С. 85-86.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 59

о себе. Если уж взять за основу стендалевскую метафору любви как


кристаллизации, то лучше провести параллель не с солью, а с жем-
чугом. Жемчуг образуется в результате случайного попадания
внутрь раковины постороннего предмета.
Жемчужница, не в силах избавиться от непрошеного гостя, обвола-
кивает постороннее тело перламутровым веществом. И вот это перла-
мутровое вещество – любовь – превращает какую-то крошечную пес-
чинку, от которой душа не может избавиться, в настоящую жемчужину.
Любовь – это попытка вытолкнуть из себя чуждую частицу, а затем –
мучительное обживание ее и выращивание песчинки до жемчуга, не
только в представлении раковины, но и в бытии самой этой песчин-
ки»90.
Таким образом, исходя из текста «Ромео и Джульетты», опыт ро-
мантической любви открывает понимание свободы в жизни людей со-
всем по-иному. Эта свобода, которая не означает, по слову
Ф. Достоевского «если Бога нет, то все мне позволено», но та свобода,
которая открывает человека качественно другого, нового. Именно в
любви мы словно снимаем с себя «ветхие ризы» и одеваемся в новые.
Такая фундаментальная трансформация человеческого бытия, которую,
по мнению Н. Лосского, можно назвать «онтологической перестрой-
кой»91 и способна побудить в той или иной личности невероятные сме-
лость, вдохновение и жертвенность в любовном опыте.

90
Эпштейн М.Н. Там же. – С. 86.
91
Лосский Н.О. Любовь / Н.О. Лосский // Условия абсолютного добра: Основы этики; Ха-
рактер русского народа. – М.: Политиздат, 1991. – С.180.
60   Âèòàëèé Òóðåíêî

9. «Â÷åðà ÿ ðàíåí áûë»

«Â÷åðà ÿ ðàíåí áûë, ïðèäÿ íà áàë,


È íà óäàð óäàðîì îòâå÷àë.
Ïåðåâÿæè íàñ ïîñêîðåé îáîèõ».
Данный фрагмент посвящен рассмотрению ранимости, уязвимости
любви и любящих в контексте «Ромео и Джульетты».
Нужно сказать, что ранимость в человеке начинает с самых первых
ощущений чувства любви. Личность, которая любит (независимо от
пола – Ромео и/или Джульетта), переживает в сознании поистине силь-
нейшее потрясение, боль (физическую и моральную), страдает от того,
что любит и ощущает это чувство. Это потрясение, по мнению россий-
ской исследовательницы Г. Иванченко, можно смело сравнить с «боль-
шим взрывом»; насколько он был значим для Вселенной, настолько для
появление любви кардинально меняет и преображает человеческую
судьбу. «Большой взрыв» в жизни человека вызывает не только первая
встреча, первый взгляд в глаза любимого человека, но уже само пред-
чувствие:
«Еще ничто не предвещало
Исчезновенья тишины
Еще предчувствие начала
Не проникало даже в сны…
… А я взглянуть боялась
В лице твое и стать иной…
Но молния уже металась
В притихшей туче грозовой». (Е. Стюарт)92

92
Иванченко Г.В. Космос любви: по ту сторону покоя и воли / Г.В. Иванченко. – М. :
Смысл, 2009. – С.21-22.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 61

Нужно отметить еще один момент ранимости у любящих. Как пи-


шет известный отечественный мыслитель В. Малахов: «любовь как
таковая не может не чаять радости, ибо полная совершенная любовь
есть радость. Любовь дерзает, благоговеть издали для нее недостаточно
– любящий знает, что должен быть рядом с любимым, делить с ним его
судьбу. Любовь всегда стремится к взаимности. Когда любовь, тем не
менее, лишена радости, взаимности, дерзания – она в нас болит. Когда
родители, например, любя своих детей, не видят от них радости, ни
взаимности, они ведь все равно всегда и навсегда будут их любить, но
эта любовь станет их болью. Боль любви – жестче, чем физическая или
душевная боль. Жалость к тому, в ком болит его любовь»93.
Почему же эта боль для Ромео и Джульетты жестче всех остальных,
почему любовные раны так надолго остаются в сознании любящих,
душе и сердце? В своей «Исповеди» Августин, словно отвечая на эти
вопросы, высказывается о ненадежности и уязвимости любви ко всему
преходящему с какой-то щемящей откровенностью: «Да хвалит душа
моя за этот мир Тебя, «Господь, всего Создатель», но да не прилипает к
нему чувственной любовью, ибо он идет, куда и шел, – к небытию и
терзает душу смертной тоской, потому что и сама она хочет быть и
любит отдыхать на том, что она любит. А в этом мире негде отдохнуть,
потому что все в нем безостановочно убегает: как угнаться за этим
плотскому чувству? [PL32, 699]» Вот и выходит, что только вечное,
онтологически совершенное, только то, что «не может ухудшиться» [PL
32, 733] поистине достойно любви.
Поэтому логически выглядит то, как В. Малахов тонко уточняет
смысл уязвимости любви, в т.ч. в ее романтическом инварианте: «Име-
ется в виду не хрупкость, или непостоянство, или подверженность вся-
ческим извращениям чувства любви самого по себе (что в сегодняшнем
мире, бесспорно, представляет собой проблему труднейшую и мучи-
тельную), и не особый вид человеческой ранимости и беспомощности,
порожденный самим фактом любовной зависимости (экзистенциальная
нужда в Другом, стремление к укорененности в чужом Я неизбежно
сопряжены с наивностью и риском, требующими своего рода отваги).
Все перечисленное, безусловно, должно было быть указано на карте
93
Малахов В.А. По сю сторону ясности. – С. 76.
62   Âèòàëèé Òóðåíêî

наших изысканий – с тем, однако, чтобы возможно рельефнее предста-


вить собственную траекторию последних. Эта траектория определяется
представлением об уязвимости любви именно как уязвленности любя-
щего сердца страданиями, конечностью, самой онтологической необес-
печенностью любимого нами существа»94.
Один из факторов уязвимости, ранимости предмета любви обоих
участников любовного дискурса (это мы видим и на примере Ромео и
Джульетты) особо проявляется в контексте проблемы свобо-
ды/несвободы. Этот аспект, по нашему мнению, нужно детально рас-
смотреть.
Известный российский этик Р. Апресян пишет, что под свободой
(как известно, одна из ключевых категорий этики) понимается «такое
отношение субъекта к своим актам, при котором он является их опреде-
ляющей причиной и они, стало быть, непосредственно не обусловлены
природными, социальными, межличностно-коммуникативными, инди-
видуально-внутренними или индивидуально-родовыми факторами… В
живом русском языке слово «свобода» в самом общем смысле означает
отсутствие ограничений и принуждения, а в соотнесенности с идеей
воли – возможность поступать, как самому хочется»95.
Однако стоит заметить, что «в трактовке Ж.-П. Сартра любовь пред-
ставляет собой известный парадокс. Природа любви парадоксальна,
потому что она связана с вечным и непреодолимым конфликтом: стре-
мясь к взаимности, к пониманию другого человека, в любви к нему мы,
по сути дела, хотим подчинить его суверенную свободу, сделать его
предметом своего желания. Любовь всегда представляет собой проти-
востояние, так как она связана со свободой другого. Простое физиче-
ское обладание не выражает сущности любви. Если бы все дело было
только в обладании, то любовь не создавала бы никаких проблем и
конфликтов. Например, герой Пруста, который поселяет свою любов-
ницу у себя, может видеть и обладать ею в любое время суток и сумел
поставить ее в положение полной материальной зависимости, должен
был излечиться от своей тревоги. Однако его, наоборот, как известно,
94
Малахов В.А. Уязвимость любви / В.А. Малахов // Вопросы философии – 2002. – №6 –
С.232.
95
Апресян Р.Г. Свобода / Р.Г. Апресян // Новая философская энциклопедия : в 4 тт. Т. 3. –
М.: Мысль, 2010. –С.501.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 63

гложет забота. Сознание – вот пространство, в которое Альбертина


ускользает от Марселя даже тогда, когда он рядом с ней, и вот почему
он не знает покоя, кроме как в минуты, когда видит ее спящей»96.
Ему как бы вторит современный мыслитель и эсссеист П. Брюкнер.
Он выводит четыре основных парадокса романтической любви, среди
них, опять-таки и парадокс свободы. Он подчеркивает: «1968 поставил
знак равенства между любовью и свободой. Но любовь сама по себе –
это цепь, всегда связывает людей, пусть и не порабощая, тогда как сво-
бода – решает. Получается парадокс: любовь стремится одновременно
освободить и разрешить. Здесь сочетаются противоречивые человече-
ские ценности – верность и свобода – и часто мы вынуждены выбирать,
думать, как же справиться с этими противоречивости»97.
Поэтому верно замечает Э. Левинас: «Соприкоснуться с Другим
(Ромео/Джульетте – В.Т.) значит поставить под вопрос мою свободу,
мою спонтанность живого существа, мое господство над вещами»98.
Французский феноменолог в данном случае тем самым подчеркивает
сложность вообще дискурса романтической любви, в котором обе сто-
роны попадают в «плен» сложившейся ситуации, истории любви, кото-
рая наполнена не (с)только «розовыми очками» и «красными дорожка-
ми», но испытаниями, страданиями, слезами и т.п.
Французский амуролог Р. Барт уделяет особое внимание разным ас-
пектам данного этического парадокса. Одним из таких моментов, по его
мнению, является любовная переписка. В частности он говорит: «Когда
я пишу, я должен смириться с очевидностью, которая, если верить мое-
му Воображаемому, меня терзает: в письме нет никакой доброжела-
тельности, скорее террор; оно удушливо для другого, каковой, ничуть
не замечая в нем дара, вычитывает в нем утверждение мастерства, мо-
гущества, наслаждения, одиночества. Отсюда жестокий парадокс по-
священия: я хочу любой ценой подарить тебе то, что тебя удушает. (Мы
часто убеждаемся, что пишущий субъект пишет не под стать своему
личному образу: кто меня любит «ради меня самого», тот не любит

96
Шестаков В.П. Европейский эрос: Философия любви и европейское искусство. – 2-е
изд., испр. и доп. – М. : ЛКИ, 2011. – С. 184-185.
97
Брюкнер П. Парадокс любові. – С. 230.
98
Левинас Э. Тотальность и бесконечное / Э. Левинас / Избранное. Тотальность и беско-
нечное. – М. : Modern, 2013. – С. 284.
64   Âèòàëèé Òóðåíêî

меня за мое письмо (и я от этого страдаю). Дело, вероятно, в том, что


любить сразу два означающих в том же теле – это уж слишком! Такого
часто не встретишь. Если же в виде исключения такое случится, то это
Слияние душ, Высшее Благо)»99.
Следовательно, письмо одновременно связывает любящих (Ромео и
Джульетту), но в то же время делает их свободными. Оно дает любя-
щим ощущение свободы, поскольку кто-то из них пишет письмо, бу-
дучи в разлуке с любимым человеком (не рядом), но вместе с тем Ро-
мео/Джульетта пишет именно потому, что осознает невозможность
быть одной/ому без личности, которую любит. Порой чтение писем
приносит любящим невыразимую радость, а иногда такую боль, не-
сравнимую даже с той, которую может принести нож.
Близкая по смыслу, но еще более раскрывающая данный этический
парадокс любовного дискурса следующая мысль Р. Барта: «Всякая тре-
щина в Почитании – проступок: таков закон Куртуазии. Проступок этот
происходит, когда я допускаю по отношению к любимому объекту ма-
лейший жест независимости; всякий раз, когда, стремясь порвать с по-
рабощением, я пытаюсь «взять на себя» (таков единодушный совет
света), я чувствую себя виновным. И, парадоксальным образом, вино-
вен я при этом в облегчении своего бремени, в сокращении непомерной
нагрузки моего поклонения, короче, в том, что «добиваюсь успеха» (на
взгляд света); в общем, меня пугает, что я оказываюсь сильным, меня
делает виновным самообладание (или его простейший жест)»100.
Стоит отметить, что, куртуазная любовь, в отличие от романтиче-
ской, строится больше по принципу несвободы, чем свободы; достаточ-
но вспомнить знаменитые «31 правило куртуазной любви»
А. Шапелена101. Однако путь романтической любви, любовный дискурс
парадоксален тем, что, пребывает на грани между свободой и несвобо-
дой. Такая природа «пути любви», свидетельствует, что он не есть
«царским путем» и не «красной дорожкой», но подобно «голгофскому
пути» или «по лезвию бритвы». Любящие должны обладать великой
мудростью, с одной стороны, уступать и жить ради Другого, но с дру-

99
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 282.
100
Барт Р. Там же. – С.310-311.
101
См. дет. : http://www.thelatinlibrary.com/capellanus/capellanus2.html
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 65

гой стороны, не потакать каким-либо негативным склонностям предме-


та любви.
Следовательно, в этическом контексте можно говорить, что дискурс
романтической любви между Ромео и Джульеттой парадоксален в том,
что это есть свободная несвобода. И в этом заключается ранимость и
уязвимость как предмета, так субъекта любви. Она одновременно дару-
ет любящим абсолютную свободу, как говорит О. Клеман «сбрасывает
все маски с лица человека», но также и полностью они пребывают вла-
сти у нее. «Любовь хрупка, и любящие зачастую страдают от жестоко-
сти своих любимых, и все же главное, существенное страдание любви –
это страдание за тех, кого мы любим.
В сердце любящего (Ромео или Джульетты – В.Т.) всякое страдание,
всякая незащищенность предмета его любви отзывается с удесятерен-
ной силой; именно в этом смысле уязвимость любви и будет толковать-
ся нами ниже… любовь уязвимая и уязвленная, любовь, парадоксаль-
ным образом сочетающая жалость и восторг, эротику и сострадание,
все в большей мере приобретает ныне значение некой человеческой
константы для самых различных областей проявления этого чувства –
повсюду, где оно еще способно пускать корни в нашей постмодернист-
ской и постапокалиптической действительности»102.
Откуда же возникает эта парадоксальность, что порождает такую
уникальную онтологическую уязвимость у Ромео и Джульетты? Скорее
всего, это можно еще увидеть в Платоновском «Пире», в том фрагмен-
те, когда Диотима рассказывает о природе Эрота. Именно с философ-
ского понимания онтологии Эрота [См. Symp.203d-e] и проистекает
герменевтика человеческой любви, в т.ч. и ее романтического инвари-
анта, которая заключается в ее амбивалентности: «парадоксальным
образом и сочетаются в человеческом существовании уязвимость люб-
ви и ее чудесная, но от этого не менее реальная непреложность. Един-
ство того и другого превращает жизнь в светлую трагедию, за которую,
право же, не жалко отдать любые наслаждения, любые блага земли. Да,
самоотречение нашего Я не было бы полным, если бы оно не предпола-
гало не только забвение себя, но и хрупкость, обреченность (ранимость
– В.Т.) того, во имя чего или кого мы от себя отказываемся.
102
Малахов В.А. Уязвимость любви. – С. 232.
66   Âèòàëèé Òóðåíêî

Но это самоотречение как человеческий акт вообще было бы невоз-


можно и бессмысленно, не питай его, хотя бы очень издалека, чудесная
энергия божественной радости, преображающей и дарующей мир. Лю-
бящее сердце заботливо: и своим внешним, заботливым оком любящий
как никто постигает всю уязвимость, всю смертельную незащищен-
ность любимого, все его слабости и недостатки. Но ему, в отличие от
тех, кто непричастен этой любви, даровано и зрение внутреннее: им он
созерцает подлинное, чудесно явленное ему совершенство любимого
существа, его «сияющую красоту»103.
Таким образом, можно сделать вывод, исходя из шекспировской
трагедии, что романтическая любовь – это никак не «цветочно-
букетный» дискурс между любящим и не только прогулки под Луной.
Уже само появление чувства любви, согласно философскому дискурсу,
неминуемо порождает чувство ранимости, уязвимости обоих участни-
ков любовного дискурса.

103
Малахов В.А. Уязвимость любви. – С.236.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 67

10. «Íî ýòà ïðåäûäóùåé íå ÷åòà,


òà îçëîáèëàñü, à ýòà — äîáðîòà»

В данной цитате трагедии «Ромео и Джульетта» поднимается вопрос


о соотношении любви в контексте добра и зла, справедливости и не-
справедливости. Романтическая любовь, как и сама любовь, не связана
со злом; об этом еще пишет Аристотель: «Любить – значит желать дру-
гому того, что считаешь за благо, и желать притом не ради себя, но
ради того, кого любишь, и стараться по возможности доставить ему это
благо» [Rhet. II 4 1379a2-3].
Связь любви с добром в первую очередь объясняется ее справедли-
востью. Уже в Платоновском диалоге «Пир» можно встретить мысль о
том, что любовь всегда справедлива и правда всегда за ней, ведь спра-
ведливость является ее атрибутивной характеристикой, свойством
[Symp.197а]. Поэтому и Аристотель подчеркивает в «Риторике» по по-
воду любви и справедливости то, что мы любим людей, которые всегда
во всем находят справедливое [Rhet. II 4 1381]. Без справедливости
любовь не способна была бы называться и существовать как любовь.
Соответственно все, что угодно в мире, может быть несправедливым,
но только любовь как дар неба всегда там, где справедливость и правда.
Онтологически любовь всегда справедлива, ведь она никогда не де-
лает того, что противоречит ее природе. Она никогда не становится
ненавистью, завистью, не бывает немилосердной, нетерпеливой, ревно-
стью. Любовь существует и действует всегда согласно тому, что она
есть. Другое дело, когда люди привыкли в ней как к страсти, ради радо-
сти, удовольствия и наслаждения. Однако любовь – не только это в себя
впитывает и «обещает» тем, кто любит.
68   Âèòàëèé Òóðåíêî

Следовательно, верными являются слова выдающегося немецкого


мыслителя Г. Гегеля в очерке «Любовь» – по сути, какой бы ни была
трагической история любви, даже если она безответная, она не дает
право человеку говорить, что она несправедлива104. Поэтому француз-
ский исследователь Д. де Ружмон отмечает, что «западноевропейская
лирика не занимается ни изысканностью рассуждений, ни плодотвор-
ным спокойствием семейной пары. Ее привлекает не взаимность любви,
а страсть любви. А страсть – это страдание. В том-то и вся суть.
Страсть любви означает несчастье»105.
Только имея этот «диалог», опыт общения, как с положительными,
так и с отрицательными экзистенциалами, любовь способна, может и
всегда становится бессмертной, вечной. Фактически не может быть
романа без смерти и испытаний. Не может быть вечной любви, которой
бы не угрожала и/или мешала сама жизнь (мир) и/или же окружающая
среда любящих (люди).
Согласно мысли Э. Левинаса в известном интервью «Философия,
справедливость и любовь» отмечает, что опыт справедливости – это
опыт любви, которая сочувствует страданию Другого106, ведь непони-
мание Другого является наиболее несправедливым и жестовим со сто-
роны субъекта любви107. Тем самым, на наш вгляд, французький фено-
менолог говорит о том, что настоящая справедливость неразлучная с
любовью, а значит с ответственностью и прощением. Но вместе с тем
он не говорит, что опыт любви – это опыт справедливости, он не гово-
рит, что это взаимно. Поэтому можно сказать, что есть все же моменты
в романтической любви, когда любящие идут против справедливости,
существующей в этом мире (и это мы особо видим в «Ромео и Джуль-
етте»). На этом более подробно мы остановимся чуть позже.
Справедливость в обществе, как отмечает Г. Мадинье, может быть
как положительной, так и отрицательной. Главный ее положительный
вектор состоит в том, что, по мнению французского персоналиста, она
как орган любви, как орудие его бытия существует перед лицом разума,

104
Гегель Г.В.Ф. Любовь. – С.276.
105
Ружмон Д. де. Любов і західна культура / Д. де Ружмон. – Л. : Літопис. – С.14.
106
См.: Левинас Э. Философия, справедливость и любовь / Э. Левинас.Избранное. Тоталь-
ность и Бесконечное. – М.: Modern, 2013. – С. 358-359.
107
Cм.: Левинас Э. Тотальность и бесконечное. – С. 89.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 69

не иначе, как только для того, чтобы создавать и совершенствовать


нормальные для ее появления условия108. Западный мыслитель очень
метко назвал справедливость «органом любви»; ведь тем самым он
показал онтологическое единство этих двух феноменов. Однако он не
назвал справедливость центральным, главным и руководящим органом
любви. Справедливость – «одна из…», однако не самое главное для
романтической любви.
Г. Мадинье указывает фундаментальную функцию справедливости –
«создать возможность» диалога любви и разума, а также создавать
условия для появления любви там, где ее «не признают». Этим момен-
том он указывает на онтологическую взаимозависимость любви и спра-
ведливости – друг без друга не можгут существовать: справедливость,
будучи атрибутом любви, пребывает в ней для того, чтобы помочь
последней быть там, где любви говорят, что «ей здесь не место.
Любовь, – продолжает Г. Мадинье, – требует единства Мы. Она (и
это мы видим исходя из диалогов Ромео и Джульетты – В.Т.) упорядо-
чивает справедливость, чтобы приостановить действие инстинктивных
сил, она сталкивает друг с другом человеческие индивидуальности,
уравновешивает их, определяет ему как «других» и равных и наделяет
их правами»109. Только она способна максимально родить желание жить
не ради собственного эго, а ради людей, к которым та или иная лич-
ность испытывает чувство любви. Именно любовь способна упорядо-
чить (не изменять, не трансформировать) справедливость и способна
последнюю сделать действительно такой, какой она есть.
Из этого следует, что любящие и сама любовь «не мыслят зла» (1
Кор. 13, 3). Любовь не съедает себя в скрытой злобе. Любовь сопро-
вождает спокойствие и сила, тепло и ясность. Любовь никогда не оби-
жается, даже если, на первый взгляд, это кажется оскорблением. Она
устраняет недоразумения, но не закрывается перед агрессией. Грече-
ское определение состояния происходит от понятия «несвоевременно,
преждевременно, сгоряча». Любовь реагирует должным образом. Она
благородна, и ее не в силах выгнать из существующего момента оскор-

108
Мадиньє Г. Любовь и разум / Г. Мадиньє. Сознание и любовь: очерк понятия Мы. – М.
: ИНИОН, 1994. – С. 114.
109
Мадиньє Г. Любовь и разум.– С.118.
70   Âèòàëèé Òóðåíêî

бительные слова. Она не чувствительна излишне. Оскорбленная лич-


ность снова и снова порывает с любовью, потому что несправедливость
вызывает у нее сильное чувство гнева и недовольства, накопившиеся
под поверхностью1.
Поэтому справедливость – лишь момент любви, но не онтологиче-
ская ее характеристика. Апостол Павел в послании к Коринфянам гово-
рит, что любовь там, где правда, где справедливость, а там, где ложь,
обман – места любви не остается. Любовь радуется не обману, а исклю-
чительно и только правде. Она радуется только тогда, когда другой
человек проявляет себя в соответствии должного, достойно2. Любовь
всегда далека от обмана, ведь как подчеркивает В. Розанов, «первое «я
солгал», означает: «я не люблю», «я уже меньше люблю». Угасает в
человеке чувство любви – и гаснет истина. Поэтому говорить исключи-
тельно правду на земле – значит постоянно и по-настоящему любить»3.
бить»3.
Когда апостол Павел говорит о любви, которая не раздражается, то,
очевидно, он имеет в виду, что она не заостряет ситуации, не превраща-
ется в страсть, лихорадочный приступ. Украинский исследователь
А. Швырков проясняет, что благодаря любви индивид вынужден ме-
нять свой образ жизни, входя в образ жизни любимой4.
Любовь не злопамятна; она зла не замечает. Люди часто в отноше-
ниях между собой сводят счеты. В мире общепринятым считается, что
хорошие отношения основываются и могут быть таковыми исключи-
тельно на принципе равенства: «когда определенная личность меня
оскорбила, то я должен оскорбить и ее». Но в результате равенства
любви не будет никогда, лишь постоянное сведение счетов, бесконеч-
ный порочный круг взаимных оскорблений в адрес друг друга. Посто-
янно занимается подсчетами только маргинальный человек; кого «рас-
ширила» любовь, тому нет никакой необходимости считать причинен-

1
Грюн А. Жити в домі любови. – С. 104-105.
2
Грюн А. Там же. – С. 105.
3
Розанов В.В. Уединенное. – С. 66.
4
Швирков О.І. Ще раз про смисл любові / О.І. Швирков // Філософські обрії. – 2008. – №
11. – С. 215.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 71

ный ему вред. Любовь фундаментально преодолевает зло, а не подсчи-


тывает его и не умножает1.
В этом контексте уместно вспомнить слова украинского мыслителя
ХІХ в. П. Линицкого, который детально рассматривает связь любви с
добром, добрыми делами: «Добродетель же у истинно добродетельных
людей всегда исходит из сильнейшей, непреодолимой любви к добру, и
только нравственное добро может быть предметом действительной
любви; поэтому люди, являющиеся действительными носителями нрав-
ственного добра, воплощающими в себе идею добра, внушают к себе
любовь самую искреннюю и бескорыстную. Даже люди низменные,
погрязшие во зле, не могут не испытывать почтения и уважения к ис-
тинно доброму; хотя бы смутно, но и они чувствуют величие доброде-
тели, насколько сохраняется у них способность представлять и пости-
гать нравственно-доброе. И самопожертвование становится истинным
подвигом, только когда проистекает из любви к добру.
Человек, истинно любящий нравственное добро, не может не лю-
бить жизни более чем всякий другой, ибо жизнь дает ему возможность
служить добру, проявлять свою любовь к нему; жизнь, преисполненная
добра из любви к добру, и сама становится предметом любви (в этом
состоит решение вопроса о ценности жизни), а потому, если такой че-
ловек, любящий добро и ради добра высоко ценящий свою жизнь,
жертвует ею, когда того требует та же любовь к добру, то это есть дей-
ствительный подвиг, достойный удивления, тогда как самопожертвова-
ние со стороны того, кто лишь тяготится ею и кто, не имея любви к
добру, не может питать и особой привязанности к жизни, есть простая
случайность, – факт, не имеющий никакого значения, возбуждающий
внимание к себе, только своею видимостью, но недостойный такового
по сущности.»2.
Поэтому из всей трагедии «Ромео и Джульетты» можно с полной
уверенностью убедиться в том, что они (главные герои шекспировской
трагедии) никому не хотят причинять зла, лишь только добро. Не
столько добро связано с любовью, сколько любовь связана с добром,

1
Грюн А. Жити в домі любови. – С. 105.
2
Линицкий П.И. Основные вопросы философии / П.И. Линицкий / Сочинения : в 5 т. – Ме-
литополь : Изд. дом МГТ, 2012. – Т.1– С.118-119.
72   Âèòàëèé Òóðåíêî

поскольку дела милосердия можно совершать для тщеславия, человеко-


угодия, а если ты истинно любишь, то кроме того, что не будешь «мыс-
лить зло», творя добро – ты не будешь этим хвалиться и превозносится.
«Настоящая любовь, – подчеркивает В. Малахов, – делает человека
добрым. Вот истина, которой меня, слава Богу, научил опыт общения с
самыми близкими мне людьми. Уверенность в ней для меня – одна из
отраднейших вещей на свете. Да простится мне такая сентенция: если
неясно тебе, подлинно ли ты любишь, спроси себя – учит ли тебя твоя
любовь доброте? Чуткости к боли тех, кто тебя окружает»1.
Неудивительно тогда выглядит то, что в романтической любви «ис-
тинно любящие склонны гиперболизировать, даже возвеличивать черты
предмета своей страсти. Если влюбленного заставить, он почти всегда
сможет составить список качеств любимого, которые ему не нравятся.
Однако он обычно отмахивается от мыслей о них или убеждает себя,
что эти недостатки тоже уникальны и очаровательны. «И так во всем,
везде: нам даже недостатки любимого лица пленительны и сладки», –
писал Мольер. И это действительно так: многие находят очарователь-
ными даже пороки предмета страсти»2. Тут уместно будет вспомнить
слова Джульетты про Ромео: «он не рожден для позора».
Таким образом, дискурс любящих в романтической культуре не свя-
зан со злом. А если и связан, то это происходит исходя из противоре-
чия с нормативно-ценностной системой того или иного общества/эпохи.
Те или иные поступки любящих, которые категорически нельзя назвать
девиантными, деструктивными для власти, тех, кто окружает любящих,
являются аморальными и заслуживающими порицания, осуждения.

1
Малахов В.А. По сю сторону ясности. – С.77.
2
Фишер Х. Почему мы любим. Природа и химия романтической любви. – С. 20.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 73

11. «Ëþáîâü — êàê ñëþíÿâàÿ þðîäèâàÿ»

«…Ëþáîâü – êàê ñëþíÿâàÿ þðîäèâàÿ,


êîòîðàÿ õîäèò èç óãëà â óãîë,
óêà÷èâàÿ äåðåâÿííóþ ÷óðêó è êóòàÿ åå â òðÿïêè».

На первый взгляд, такое определение из уст друга Ромео – Мерку-


цио может показаться странным, абсурдным, презрительным по отно-
шению к любви, но так ли это, попробуем разобраться.
Итак, что же такое юродство, юродивый и какое соотношение (и
может ли оно быть?!) данного феномена с любовью?
Если мы заглянем в большой толковый словарь, то под словом
«юродивый» можно встретить ряд значений (первый и третий пункт мы
рассмотрим детальнее):
1. религ. субстантивир. человек, отвергший все мирские ценности и
ведущий аскетический образ жизни, обладающий мудростью, выража-
ющейся во внешнем безумии; один из ликов святости («Юродивые пля-
сали и плакали», В.И. Костылев «Иван Грозный»);
2. старин. глупый;
3. перен. неодобр. сниж. чудаковатый, ненормальный (Разве я похож
на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? М. Булгаков
«Мастер и Маргарита»);
4. устар.– то же, что уродливый1.
Итак, как юродивый – это человек, которому чужды как комфорт,
уют и всякого рода земные блага, так и любовь. Ему свойственен мак-
симальный отказ от мирских ценностей. В этом выдающийся средневе-
ковый мыслитель М. Экхарт усматривает подобие любви и смерти. Он
пишет, что «во-первых, смерть похищает и отнимает у человека все
1
Юродивый / Электронный режим / Режим доступа: https://ru.wiktionary.org/wiki/юродивый
74   Âèòàëèé Òóðåíêî

преходящие вещи, так что не может он уже, как раньше, ни обладать,


ни пользоваться ими… она также убивает человека в духовном смысле
и по-своему разлучает душу с телом. Но происходит это тогда, когда
человек всецело отказывается от себя, освобождается от своего «я» и
таким образом разлучается сам с собой. Происходит же это силой без-
мерно высокой любви, которая умеет убивать так любовно. Называют
же ее недугом сладким и смертью оживляющей»1.
На аскетичности любви не будем останавливаться, об этом речь шла
ранее.
Что касается мудрости любви, то это, по словам Э. Левинаса, и есть
философия. Отказавшись от всего мирского, приобретаешь великую
ценность и понимание того, что есть главным на этом свете.
Эрот – это любовь к прекрасному. Поэтому он, по мнению Платона,
не может не быть философом, то есть любителем мудрости, а философ
занимает промежуточное положение между мудрецом и невеждой [См.:
Symp. 203e]. Юродивый также занимает срединное положение – он
внешне (на словах) невежда, но в этой неразумности ее мудрость. Сле-
довательно, существует «положительная глупость» (И. Кант) как другое
правило или точка зрения, согласно которой вещи выглядят иначе и
особым образом упорядочены2.
Такого рода святое подвижничество реализуется, по мнению
Т.Лютого, при обстоятельствах, когда «общественное сознание сводит
бытие человека к тривиальным схемам. Тогда показные безумия скры-
вают признаки внутреннего самообладания. Внешне эти проявления
нарочито отталкивающие, однако имеют целью латентное влияние:
христианское юродство, иудейский хасидизм, мусульманский суфизм,
дзен-буддизм, демонстративно нарушая общественные установления,
отвергают проторенные антропонормы не в качестве ложной игры, а в
виде предостережения относительно человеческой одномерности и
закладывают новые антропологические перспективы. Ум, находясь в
поисках истины существования, находит ее в потенциальной глупости,

1
Экхарт М. Сильна как смерть, любовь / Мейстер Экхарт. Духовные проповеди и рас-
суждения. – СПб : Амфора, ТИД Амфора, 2008. – С. 178.
2
Лютий Т.В. Філософсько-антропологічний аналіз нерозумного / Т.В. Лютий. авто-
реф.дис... на здобут. наук. ступеня. д-ра. філос. н. спец.09.00.04. – філософська антропологія,
філософія культури. – К.: ІФ НАНУ, 2009. – С. 1.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 75

что выступает противоположностью рационализированной повседнев-


ности, а потому имеет коммуникативный доступ к нерегламентирован-
ному способу бытия»1.
И поэтому любовь святая, то есть обладающая максимально добро-
детелями, вбирающая в себя всех их. И если любовь юродивая, чудако-
ватая, то неизбежным становится вопрос, в чем же ее чудоковатость,
удивительность в этом мире?
Российская исследовательница А. Садыкова отмечает, что «если по-
пытаться определить чудо как абсолютное достижение желания или
цели, то есть как нечто предполагающее абсолютность преодоления
препятствий, то при этом утрачивается нравственная воля, улетучивает-
ся чистый жар души, исполненной жаждой действия. Чудо как есте-
ственный и реальный творческий акт при этом отрывается от человека,
его духовных потребностей и интересов. Но… если любовь есть твор-
чество, то она состоит в создании новой реальности, новой ценности
или нового смысла. Любовь неповторима и уникальна; в то же время
она отличается и непредсказуемостью, независимостью от нас, которая
есть следствие весьма сложной и скрытой от нас логики чувств»2.
Следовательно, чудесность любви в том, что она с нами «случает-
ся». И это прекрасно понимали Ромео и Джульетта. Кажется, вот при-
ходит 20-25 лет в нашей жизни и пора подумать о личной жизни, но как
бы мы не планировали, любовь приходит, когда она того хочет. Мы
можем пойти в ночной клуб или еще в какое-то место массового скоп-
ления людей, ходить туда месяц, но так и никого не встретить. А можем
ехать самым последним поездом в метро, в полпервого-ночи… и на
весь вагон еще один человек (противоположного пола), каждый из нас
думает о своем, но… вдруг взгляды пересеклись и неожиданно друг для
друга улыбнулись. В итоге парень взял адрес/телефон девушки, а в кон-
тексте ХХІ века, узнал, есть ли она в соцсетях… так и зародилась их
история любви.
Верно, замечает российская исследовательница феномена любви
Г. Иванченко: «Чудо не выбирается нами – оно происходит. Л. Ловелль
1
Лютий Т.В. Філософсько-антропологічний аналіз нерозумного. – С. 15.
2
Садыкова А.Г. Любовь как естественное чудо / А.Г. Садыкова, А.В. Лукьянов. Идея ме-
такритики «чистой» любви (философское введение в проблему соотношения диалектики и
метафизики). – Уфа : Изд-во Башкир. ун-та, 2011. – С. 113.
76   Âèòàëèé Òóðåíêî

отмечает, что «самые свободные действия, которые одновременно –


самые совершенные, суть те, которые уже не являются следствием вы-
бора»«1. Тоже самое, в принципе, касается и любви. Мы не выбираем
место и время для начала истории любви или для свершения чуда. И
явно, что ни Ромео, ни Джульетта не знали, где настигнет их любовь.
Следовательно, ситуации проявления чуда и любви в жизни – вне наше-
го выбора. Оба эти явления вне нашей власти, мы просто можем их
желать, думать, мечтать и т.п., но все зависит от нашей готовности к
встрече. Причем возможность первой встречи зависит исключительно
от нашей внутренней готовности, от того насколько сердце и душа го-
товы совершать «труд любви». Как замечательно написал в 1958-ом
году Н. Заблоцкий:
«Не позволяй душе лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!».
Еще одним важным аспектом «чудесности» любви, то, что только
она в себя вбирает порой (подчеркиваем – порой!) абсолютные проти-
воположности – к примеру, время и вечность, историческое и аистори-
ческое, физическое и духовное, тело и душа. Пожалуй, ничто так в мире
не соединяет противоположности как любовь. Исходя из этого, стано-
виться понятным, почему ранние древнегреческие мыслители (Акуси-
лай, Ферекид, Парменид; Пифагор и Эмепедокл) за основу бытия при-
нимали именно Любовь.
Только любовь способна объединять то, что другим не под силу –
эта мысль прошла красной нитью через весь западноевропейский исто-
рико-философский дискурс от античности до постмодерна. Даже друж-
ба не способна на такое, которая, по мнению Аристотеля, всегда ищет
себе равного, похожего. Любовь всегда ищет что-то непохожее, она не
просто ищет Другого, она ищет Другое, отличное от себя хотя бы в чем-
то, в этом ее гармония и диалектика одновременно.
«Чудесность» любви состоит в том, что она всегда будет «усколь-
зать» из нашего понимания. Как любое Чудо до конца никогда не по-
стигнешь, так и любовь. Даже тогда, когда подлинно любишь, счастлив
1
Иванченко Г.В. Логос любви.– С.64.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 77

в браке уже 40-50 лет, для тебя любовь непременно остается чудом. И
если в 20-25 лет чудесность любви состоит в том, что мы встретились с
любимой личностью, то уже лет в 75-90 чудом является то, что любовь
наша стала «крепка как смерть».
Она «ускользает» не только от любящих, но вообще от человече-
ства, особенно от тех, кто о ней пишет, исследует в тех или иных изме-
рениях. К примеру, известный мыслитель Д. фон Гильдебранд в «Ме-
тафизике любви» пишет: «Мы смеем надеяться, что эта книга представ-
ляет собой значительный шаг вперед в философском исследовании
сущности любви. Конечно, мы сознаем, насколько трудно охватить во
всей его бездонной глубине этот первичный феномен, который как ни-
что другое среди данностей представляет собой mirandum (чудо) и вы-
зывает наше thaumazein (удивление). Но кому под силу полностью
охватить его! Разве нам не следует воскликнуть вслед за
св. Августином: «Et quid aicit aliquis, cum de te dicit? Et vae tacentibus de
te, quoniam loquaces muti sunt!» (И что скажет говорящий о Тебе? Но
горе молчащим о Тебе, ибо красноречивые безмолвствуют)»1.
Схожесть природы любви с чудом состоит еще и в чувстве ожида-
ния. Это означает, что особое место отводится надежде. Любовь не
может жить без надежды, а надежда – это взгляд в будущее. Даже тот,
кто влюблен безответно, втайне всегда надеется на чудо: на то, что ему
где-то когда-то ответят любовью. А счастливая любовь непременно
строит планы, смотрит на перспективу через магический кристалл ра-
дости2. Любовь всегда и везде надеется, так же мы всегда надеемся, что
произойдет чудо.
В продолжении анализа онтологии любви нельзя не упомянуть о
связи последней не только с феноменом чуда, но и с феноменом боли.
По мнению Р. Хайдаровой, чудо и боль связаны в европейской культуре
по признаку их подобия – по сверхъестественности, а значит сверх-
логичности3. Без сомнения, любовь также изначально «сверхъесте-
ственна» и сверх-логична. Она является такой потому, что тоже связана

1
Гильдебранд Д. фон. Метафизика любви. – С.627.
2
Золотухина-Аболина Е.Н. Повседненость: философские загадки / Е.Н. Золотухина-
Аболина. – К. : Ника-Центр, 2006. –С.142.
3
Хайдарова Г.В. Феномен боли в культуре / Г.В. Хайдарова / Автореф. дис. ... д-ра фило-
соф. наук. Специальность 24.00.01 – теория и история культуры. – СПб, 2013. – С. 27.
78   Âèòàëèé Òóðåíêî

с болью. Еще в эпоху античности Платон устами одного из героев диа-


лога «Пир», Агафона подчеркивает, что: «если он (Эрот – В.Т.) сам
страдает, то не от насилия – Эрота насилие не касается, а если он при-
чиняет страдание, то опять-таки без насилия, ибо Эроту служат всегда
добровольно» [См.: Symp. 196c]. Соответственно, по мнению древне-
греческого мыслителя, страдание является непременным свойством,
способностью, характеристикой любви – она страдает, есть страдальче-
ская и приносит поэтому боль тем людям, которых охватила любовь.
Любовь же для ученика Платона – Аристотеля неразрывно связана,
как со страданием так же, как и с удовольствием [См. : Eth.Nic. 1105b
20-25]. Соответственно, для древнегреческого мыслителя ложным явля-
ется то, что те или иные человеческие чувства связаны только с поло-
жительными или отрицательными фактами. Человеческие чувства (в
т.ч. любовь) являются амбивалентными, потому приносят как радость,
так и боль, дают ощущение позитива и негатива – и это абсолютно для
них естественно.
Любовь также является «чудесной», поскольку двое людей, которые
до первой встречи (иногда и даже через ряд встреч) были совершенно
чужими друг другу. И вот, вдруг… между ними прошла какая-то искра,
всем нам известный «первый взгляд, первая улыбка», которые станут
основой любви. Действительно, «любовь возникает именно тогда, когда
некая незримая рука сбрасывает покров, открывая красоту, которую
другие могут уловить. То, что непосвященным кажется обычным и ли-
шенным тайны, для любящих становится единственным и таинствен-
ным. Говорят, что любовь слепа, а между тем она дает видение»1. Чудо
состоит в том, что «ты» трансформируется в «Ты», что Чужой стано-
вится «Своим Иным».
Такая трансформация происходит тогда, когда мы понимаем, что
нашли свою вторую половинку, узнали (через время) в обычном про-
хожем и осознали, что это тот, которого мы искали и ждали всю жизнь.
Уместной в этом контексте звучит мысль выдающегося западного фи-
лософа Г.-Г. Гадамера: «Узнать – значит, наоборот, опознать вещь как
некогда виденную. В этом «как», между прочим, заключена вся загадка.

1
Евдокимов П.Н. Таинство любви: тайна супружества в свете православного Предания /
Павел Евдокимов. – М .: Лепта-Пресс, 2008 – С.186-187.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 79

Я имею в виду не чудо памяти, а чудо познания, кроющееся здесь. Ибо


когда я кого-то узнаю, или что-то узнаю, то вижу узнанное освободив-
шимся от случайности как его теперешнего, так и его тогдашнего со-
стояния. В узнавании заложено, что мы видим увиденное в свете того
пребывающего, существенного в нем, что уже не затуманивается слу-
чайными обстоятельствами его первого и его второго явления. Этим
создается узнавание»1.
Следовательно, общим основанием несовершенств (проявлений без-
образного) отношений в любви выступает отсутствие ощущения чуда.
Если этого ощущения нет или оно было, но ушло, перед нами что угод-
но, но уже не любовь. В лучшем случае – ее слабая, бледная тень2. Рус-
ская исследовательница Е.Н. Золотухина-Аболина в этой связи подчер-
кивает: «Явление Богородицы – чудо, но если она начнет являться каж-
дый день, то через месяц вы будете отслеживать по часам, не опоздает
ли Матерь Божья сегодня, и попытаетесь успеть позвонить другу, если
она припозднится. Это и есть «превращение в повседневность»3.
«Но если ощущение чуда ушло, – по мнению Г. Иванченко, – неми-
нуемо страх, либо ревность, либо еще какие-то чувства примешиваются
к любви. Можно ли контролировать чудо (как это пытается делать рев-
ность)? Можно ли пытаться опустошить его до капли, к чему стремится
одержимый адиктивной жаждой полного слияния (вспомним Снегуроч-
ку, чье таяние объясняется так, кстати, пришедшим летом, – но не
безумная страсть ли Мизгиря тому виной? Или лягушечью шкурку,
которую сжигает Иван-царевич, после чего ему приходится искать свою
жену за тридевять земель)?»4
В связи с этим известный религиозный деятель ХХ века, митропо-
лит Антоний (Блум) в работе «Таинство любви» отмечает, что любовь –
это чудо на земле. В мире, где все и всё идет вразброд, брак, по мнению
религиозного мыслителя, место, где два человека, благодаря тому, что
они друг друга полюбили, становятся едиными, место, где рознь конча-
ется, где начинается осуществление единой жизни. И в этом самое

1
Гадамер Г.Г. Искусство и подражание / Г.-Г. Гадамер. Актуальность прекрасного / пер. с
нем. – М. : Искусство, 1991. – С.236-237.
2
Иванченко Г.В. Логос любви / Г.И. Иванченко. – М. : Смысл, 2007 – С.63.
3
Золотухина-Аболина Е.Н. Повседневность: философские загадки. – С.26.
4
Иванченко Г.В. Логос любви. – С.64.
80   Âèòàëèé Òóðåíêî

большое чудо человеческих отношений: двое вдруг делаются одной


личностью, два лица вдруг, потому что они полюбили и приняли друг
друга до конца, совершенно, оказываются чем-то большим, чем двоица,
чем просто два человека, – оказываются единством»1.
Следует подчеркнуть, что в контексте рассматриваемого фрагмента
«Ромео и Джульетты», автор трагедии не просто говорит о любви как
юродивой, но применяет эпитет «слюнявая». А в чем же тогда ее «слю-
нявость»? Безусловно, здесь не нужно рассматривать буквально. В пе-
реносном смысле это означает излишнюю чувствительность. Любовь
поистине сверх(-)чувствительна. Как отмечает Ю. Рюриков «любовь –
это праздник всех чувств». В любви люди чувствуют те или иные про-
блемы, боли Другого значительно лучше и ощутимее, чем тогда, когда
они пребывают в состоянии безразличия либо просто симпатии или
увлечения.
Таким образом, можно согласиться с мыслью У. Шекспира о любви
как юродивой. Любовь для тех, кто не в ее власти есть юродивостью,
странностью, глупостью, чудаковатостью. Любящие являются юроди-
выми для окружающих в существующей ценностно-нормативной си-
стеме ценностей, правил, норм, поскольку то, что непосвященным ка-
жется привычным и таким, что не содержит таинство, для любящих
становится единственным и таинственным. Любовь характеризируется
как «слюнявая» не в контексте внешнего вида, а как понимание ее
сверхчувствительности.

1
Митрополит Антоний Блум. Таинство Любви. Беседа о христианском браке / Митропо-
лит Антоний (Блум) / Свет Любви Господней – М. : Изд-во Православного братства св. апо-
стола Иоанн Богослова, 2009 – С. 169.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 81

12. «Íå ãîâîðè î ñòðàõå»

В данном фрагменте речь пойдет о бесстрашии любящих. Почему


феномен страха напрочь отсутствует в дискурсе романтической любви?
Исходя из мысли Платона в «Пире» [см. : Symp.197e], любовь явля-
ется преемницей и помощницей страха в том смысле, что делает страх
менее животным и более социальным, имеющим больший смысл и глу-
бину. Любовь способна преображать все, в том числе и страх. Она явля-
ется наставницей страха, поскольку именно любовь «знает» все больше
и глубинно. Именно она дает понимание того, что действительно явля-
ется страшным, что заслуживает этого чувства. Ведь именно данный
экзистенциал человеческого существования невозможно не рассматри-
вать без такого ее атрибута, как знания.
Как справедливо замечает по этому поводу Э. Фромм: «уважать че-
ловека невозможно, не зная его, заботы и ответственность были бы
слепы, если бы они не направлялись знаниями. А знание было бы бес-
смысленным, если оно не объяснялось заинтересованностью и заботой.
Существует много уровней знания, однако знание, которое является
одной из сторон любви, никогда не остается поверхностным, оно всегда
проникает в сущность «того или иного явления, в т.ч. и страха1.
Любовь, и это мы видим в шекспировской трагедии, является спаси-
тельницей от страха. Ведь как говорится в Новом Завете: «В любви нет
страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе
есть мучение. Боящийся несовершенен в любви» (1 Ин. 4:18). Григорий
Богослов учит также, что «любовь выше страха» [См.: PG 35, 1088B-C],
потому что, если мы любим, мы не только не должны боятся за вторую
половинку, но и вообще существовать вне этого экзистенциала. Пото-
1
Фромм Э. Искусство любить / Э. Фромм. Душа человека. – М. : Республика, 1992. –
С. 125.
82   Âèòàëèé Òóðåíêî

му, если человек окутан любовью, он знает, что имеет в себе необыч-
ный дар, чувствует, как от близости к этому дару (любви) душа напол-
няется глубокой и таинственной радостью, словно блаженным миром,
который ничто не может пошатнуть, разрушить, уничтожить.
Джульетта просит отца Лоренцо не говорить ей о страхе, поскольку
понимает, что в дискурсе любви всему есть место – как печальным, так
и радостным событиям. Джульетта не придерживалась обыденного
взгляда на любовь, который заключается, по мнению Д. фон Гильде-
бранда в том, что «ценность чувства любви выходит на передний план в
ее сущности. Неоспоримым и верным является тот факт, что она явля-
ется наиболее положительной из всех человеческих чувств, имеет выс-
ший смысл в полноте жизни, дарит чистую и сильную радость, неизме-
римое счастье. Она воспринимается как нечто вечное, как что-то, что
вне времени – независимо от его временного, психологически аффек-
тивного рождения и исчезновения. Ее смысл вечный, как вечный в сво-
ей идеальности ее истинный предмет. И эту вечность любви любящий
чувствует в себе непосредственно и убедительно как свою лучшую
часть»1.
Главная героиня трагедии целиком и полностью осознает, что
«называть это высокое чувство счастьем было бы ошибкой. И популяр-
ное воззрение, не способное увидеть в ценности чувства любви ничего,
кроме счастья, упускает суть дела. Счастье в любви как раз вторично. В
действительности она всегда содержит страдание и радость. Собствен-
но, эвдемония в ней, скорее, состоит в том, что, начиная с определенной
глубины чувства, страдание и удовольствие неразличимы. Страдания
любящего само может быть счастливым, а счастье приносит боль.
Специфическая ценность чувства любви находится по ту сторону
счастья и несчастья. Человек, испытывающий высшее чувство любви,
поднимается над счастьем и несчастьем, ибо это – чувство другого по-
рядка и другого душевного содержания, в котором радость и страдание,
как бы волнами сменяя друг друга, образуют только подчиненные мо-
менты. Это эмпирические, временные акциденции некоей субстанции,
которая любящему дана непосредственно как исполненная идеи, как

1
Гартман Н. Этика / Н. Гартман. – СПб.: Издательство «Владимир Даль», 2002. – С.488.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 83

ценность вечности»1. Такое понимание соотношения любви и счастья


является одним из основополагающих маркеров романтической культу-
ры любви.
Таким образом, можно сделать вывод, что в романтической куль-
туре любви нет места страху. Он отсутствует, потому что у любящих
есть четкое осознание того, что любовь не является исключительно
счастливым либо несчастливым феноменом. В романтической любви
участники любовного дискурса живут по принципу, который сфор-
мулировала еще Лу Андрес-Саломе: «всякая любовь – счастье, даже
несчастливая»2.

1
Гартман Н. Там же.
2
Лу-Саломе А. Мысли о проблемах любви / Лу А. Саломе. Эротика. – М.: Культурная ре-
волюция, 2012. – С.40.
84   Âèòàëèé Òóðåíêî

13. «×åðåñ÷óð ñâåòëà äëÿ ìèðà áåçîáðàçèÿ è çëà»

Данный фрагмент трагедии относится не только к Джульетте, но и


самой любви. Этими словами, по нашему мнению, Ромео противопо-
ставляет любовь миру, который, по словам апостола любви Иоанна
Богослова, «лежит во зле» (1Ин.5:19). Любовь, предмет любви проти-
вопоставляется злу, он(а) его покрывает, перечеркивает все худое, что
есть в мире. Кто-то может сказать – это все банально, но давайте не
будем торопиться с выводами.
О том, что любовь противопоставляется безобразному, некрасивому,
плохому можно убедиться уже из философии досократика Эмпедокла.
Он противопоставляет Любовь (Филия) Ненависти (Нейкос) (а разве
ненависть, риторически спрашивая, не связана с безобразным и злом?)
[См.: 31 B26, 35 DK]. Платон, словно продолжая мысль сицилийского
философа, говорит: «И если бы возможно было образовать из влюблен-
ных и их возлюбленных государство или, например, войско, они управ-
ляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного»
[Symp.179a]. Такое понимание любви как противопоставления всему
плохому, безобразному, злому в мире прошло красной нитью в истори-
ко-философском дискурсе.
Романтическая любовь по природе калокагатична, она там, где и
прекрасное, и благое. Не может прекрасное не быть благим, не может
благое не быть прекрасным. Вместе с тем, можем сказать, что фактиче-
ски в любви одной из ее онтологических функций является сочетание
идеального и реального. Об этом как раз пишет В. Соловьев в «Смысле
любви»: предмет любви, к которому направлена интенция данного чув-
ства двоякий, – как идеален, так и реален1. Такая амбивалентность

1
Соловьев В.С. Смысл любви. – С.534.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 85

предмета любви не пугает любящего, но, наоборот, наталкивает на осо-


знание уникальной значимости любимой личности в его жизни.
Следовательно, в отличие от любви, «в отвращении есть что-то от
неудержимого и мрачного бунта человека против того, что пугает его,
против того, что угрожает ему извне или изнутри, по ту сторону воз-
можного, приемлемого, мыслимого вообще»1, – справедливо замечает
болгарская философ Ю. Кристева. Поэтому, уже в платоновском «Пи-
ре», в диалоге между Сократом и Диотимой звучит мысль, подтвер-
ждающая: говорить о том, что Эрот связан с безобразным (отвратитель-
ным) является богохульством. Даже когда Диотима рассказывает об
амбивалентности Эрота, она говорит: хотя он «некрасив», но является
чем-то средним между прекрасным и безобразным [см. : Symp.203d]. Из
этого, как подчеркивает последователь Платона в эпоху Ренессанса
М. Фичино, становится ясным, что: «Эрот, который всегда стремится к
прекрасному, и всегда желает скромного и великолепного – не терпит
безобразного, по необходимости гонит прочь позорное и отвратитель-
ное»2.
Если это так, то тогда любовь – это изгнание злого из сердца, но не
моментальное. Поскольку для любящих, как подчеркивает апостол Па-
вел, любовь – это труд (см. : 1Сол.1:3, Евр.6:10). Следует подчеркнуть,
что «труд совместного бытия, к которому любовь нас обязывает, труд
постоянный и смиренный, одухотворенный предвидением жертвенной
радости – так малыш, преодолевая свои очень нелегкие шаги и замирая
от страха, в глубине души, однако, понимает, что в конце этого риско-
ванного мероприятия его подхватят родные любящие руки, – и уже
потому эта работа не может не приносить нам глубокого удовлетворе-
ния, не может не наполнять высшим смыслом все наше существование;
важно только этот смысл видеть, различать и не предавать. Эта благо-
датная радость и эта терпеливый труд и есть любовь»3. И это целиком и

1
Кристева Ю. Эссе об отвращении / Ю. Кристева. Силы ужаса: эсссе об отвращении. –
СПб : Алетейя, 2003. – С. 36.
2
Фичино М. Комментарий на Платонов «Пир» / М. Фичино / Эстетика Возрождения. Ан-
тология : в 2 т./ сост.и науч. ред. В.П. Шестаков. – М. : Искусство, Т.1. – 1981. – С. 149.
3
Малахов В.А. Про труд любові та про сімейну злагоду / Віктор Малахов // Право бути со-
бою. – К. : ДУХ І ЛІТЕРА, 2008. – С. 264.
86   Âèòàëèé Òóðåíêî

полностью осознавали двое любящих из шекспировской трагедии, Ро-


мео и Джульетта.
Как видим, философская мысль уже со времен Античности и, по
сути, до наших дней отрицает онтологическую совместимость любви
и отвратительного (безобразного). Любовь многогранна, в ней очень
много разных аспектов, проявлений, векторов и т.п., но все же толь-
ко катафатикой ее не познаешь. Следовательно, есть моменты, кото-
рые дают четче понять сущность и смысл любви с помощью апофа-
тики. Поэтому любовь не безобразна, не отвратительна, не гнусна и
не мерзка.
Однако стоит при этом отметить интересную деталь, которая прояс-
няется в одном из сонетов У. Шекспира:
« Ах, если б ты и сердце облекла
В такой же траур, мягкий и печальный, –
Я думал бы, что красота сама
Черна, как ночь, и ярче света – тьма!»1.
В этом фрагменте 132-ого сонета проясняется, что любовь – под-
линный критерий понимания того, что добро, а что зло, что прекрасно,
а что безобразно. Для влюбленного нет объективной оценки разных
проявлений безобразного; впрочем, не только безобразного, а разных
эстетических измерений. Предмет любви выступает «мерой всех ве-
щей», в том числе отвратительного, в том смысле, что все, что не нра-
вится ему – отвратительно для субъекта любви, для той личности, кото-
рая его любит.
Таким образом, можем сделать вывод, что любовь, ее романтиче-
ский инвариант выступает зачастую противовесом всему безобразному
и злому в этико-эстетических координатах. Любовь, а точнее сказать,
предмет любви для любящего не просто не связан с ними. Он выступает
неким маркером для понимания того, что плохо, а что благо, что пре-
красно, а что, на самом деле, есть безобразно.

1
Шекспир У. Сонеты / Шекспир / Перевод С. Я. Маршака // Полное собрание сочинений:
В 8 тт. Под ред. А. А. Смирнова. Т. 8. – М.-Л.: Гослитиздат, 1949. – С.586.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 87

14. «ß èìÿ ïîçàáûë åå, îòåö»

Казалось бы, на первый взгляд, фраза ничего под собой не имеющая,


но это не совсем так. Ключевыми моментами здесь являются имя и
память, верность. Рассмотрим это детальнее.
Итак, что такое имя для любящего? Современный российский мыс-
литель М.Н. Эпштейн говорит, что «любовь крайне семиотична и даже
семиократична, то есть не просто превращает вещи в знаки, но и с по-
мощью этих знаков властвует над вещами, присваивает их себе, воро-
жит с ними, превращает зиму в одно из многочисленных значений лич-
ного имени».
Как известно, согласно концепции современной лингвистики
Ф. де Соссюра, каждый языковой знак тесно связан со своим обозна-
чиваемым: слово «весна» в украинском языке или «spring» – в ан-
глийском не имеют ничего общего, что конкретно бы связывало их с
самой весной. С этой точки зрения собственное имя двойственно,
поскольку лишено мотивации со стороны общей идеи, концепта. В
любом имени (Людмила, Галина, Виктория и т. д.) в наборе букв нет
никакой конкретной связи с той или иной личностью, которую оно
обозначает. Но в любовном дискурсе имя теряет свою произволь-
ность именно потому, что универсализирует, обращается не только
на имя любимой личности, но на все, что с ней связано – на зиму, на
платье, на дом, на город.
Ведь связь с ее платьем, домом, городом, временем года далеко не
произвольна, она мотивирована всем ее существованием и всем опытом
любящего. Таким образом, «любовное имя по мере своего семантиче-
ского и морфологического расширения становится сверхзнаком, не
только абсолютно мотивированным, но и мотивирующим все осталь-
88   Âèòàëèé Òóðåíêî

ное. Любовный язык, в этом смысле, есть борьба со знаковой произ-


вольностью самого языка, стремление возвести все случайное в нем – в
неслучайное, предрешенное»1.
Замечательный пример «мета-знаковости» предмета любви, «цель
знаковости» имени мужа в судьбе субъекта любви (женщины) – иллю-
стрирует стихотворение М. Цветаевой, адресованное А. Блоку:

«Имя твое – птица в руке,


Имя твое – льдинка на языке,
Одно единственное движенье губ,
Имя твое – пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту
Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок»
В свою очередь, можно отметить, что и для мужчины имя любимой
девушки, женщины – «знаковое» и абсолютное значимое в жизни.
В этом контексте можем вспомнить известное стихотворение Я. Смеля-
кова:
«…Хорошая девочка Лида.
Да чем же она хороша?
Спросите об этом мальчишку,
Что в доме напротив живет
Он с именем этим ложится,
И с именем этим встает…
…на всех перекрестках планет
Напишет он имя ее
На полюсе Южном – огнями

1
Эпштейн М. Любовные имена. Введение в эротономику / М. Эпштейн / Топос – 2005 –
№ 12. Электронный ресурс. Режим доступа: http://www.topos.ru/article/4306
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 89

Пшеницей – в кубанских степях


На русских полянах – цветами
И пеной морской – на морях…»
То, что предмет любви выступает и символом, и знаком для того,
кто любит, свидетельствует: он абсолютно отличается от других людей.
Эти два «маркера» (символичность и знаковость, точнее «мета-
знаковость») предмета любви говорят о том, что хотя любящий предмет
(реально, физически) такой же как и все, но все дело в типе отношений,
которые установились между ним и субъектом любви в тех эмоциях,
которые мы испытываем, в словах и делах, которые мы делаем по от-
ношению к той личности, которую мы любим2. Именно символичность
и (мета)знаковость предмета любви делает то, что для него признается
абсолютной ценностью в судьбе человека, который его любит. Люби-
мая личность благодаря своей символичности и знаковости дается нам
как данное, как абсолютный факт жизни, как весь мир.
Естественно, что в данной фразе Ромео важны два момента в роман-
тической любви со словом «позабыл»: память любви и вопрос разлуки,
расставания.
Итак, что же такое память любви в отношениях между любящими?
В отношениях между мужчиной и женщиной память любви занимает
фундаментальную роль занимает неслучайно. Ведь корень men, по мне-
нию французского ученого Ж. Болака, охватывает ментальную деятель-
ность в целом, например, μένος «сила» и μανία «исступление», а также в
греческих словах для обозначения памяти: μιμνήσκομαι, μνήμη,
μνημοσύνη, в латинском языке: memini и memor, memoria3. Сила, кре-
пость любви – в ее памяти. А что скрывается за этой памятью? А за
этой памятью скрывается опыт.
Впрочем этот опыт, отмечает А. Бадью «являющийся материей люб-
ви, не учреждает никакого знания о любви. Именно в этом особенность
любовной процедуры (по сравнению с наукой, искусством или полити-
кой): мысль, которой она является, не является мыслью о ней самой, как

2
Альберони Ф. Любовь / Ф. Альберони. Дружба и любовь / пер. с итал: общ. ред. А.В.
Мудрика. – М. : Прогресс, 1991. – С. 184.
3
Болак Ж. Пам`ять / Європейський словник філософій. – К. : ДУХ І ЛІТЕРА, 2011. – Т.1.
– С. 351.
90   Âèòàëèé Òóðåíêî

мысли. Любовь, являясь опытом мысли, не мыслит себя (s'impense).


Знание в любви, несомненно, требует применения силы, в частности
силы мысли. Но оно само остается неподвластным этой силе»4. А
неподвластно еще потому, что в памяти любви (если это любовь!)
наличествует опыт долготерпения, милосердия, правды, незлобия, сми-
рения, надежды и веры (см. : 1Кор.13:4-13). Если это все есть, то поис-
тине можно повторить за премудрым Соломоном: «крепка любовь как
смерть» (Песнь Песней 8,6).
И поэтому память как сила любви, подчеркивает П. Тиллих, «не яв-
ляется внешним дополнением к жизненному процессу, который осу-
ществляется благодаря действию каких-либо иных сил, но жизнь несет
в себе любовь как один из существенных составляющих элементов»5.
Здесь также уместно будет вспомнить слова апостола Павла, что
любовь «не радуется неправде, а сорадуется истине» (1Кор.13,6), а зна-
чит, память любви не льстивая, она не боится правды, но она не злопа-
мятна, ибо любовь «не мыслит зла» (1Кор.13,5); она не только не мыс-
лит, но и не помнит. Поэтому мудро говорит Б. Ахмадулина в одном из
своих стихов: «Что опыт? Вздор! Нет опыта любви. Любовь – есть от-
сутствие былого».
Именно «память любви», а не память механическая (зачастую ко-
рыстная, эгоистичная) способна на то, что «всему верит, всего надеется,
все переносит» в отношениях между мужчиной и женщиной (Ромео и
Джульеттой). Отдельно нужно остановиться на моменте «все покры-
вать». По нашему мнению, это как раз и есть забывать, уносить в за-
бытие, что предоставляет возможность для примирения. А это за-бытие
неизбежно связано с прощением (значит и с переменой ума, покаяни-
ем). Ведь «прощение «сама основа бытия», «дар существования» как
такового. Тот, кто нас прощает, продолжает мысль В. Малахов, прежде
дарует нам возможность некоторым образом начать цепь наших по-
ступков сызнова, как говорится, с чистого листа. Но чтобы этот лист
наново обретенного нами (т.е. наново - через прощение - нам дарован-
ного) существования действительно оказался чистым, память должна
4
Бадью А. Что такое любовь / Электронный ресурс / Режим доступа:
http://magazines.russ.ru/nlo/2011/112/ba3.html
5
Тиллих П. Любовь, сила и справедливость / П. Тиллих / Трактаты о любви. – М. : ИФ
РАН, 1994. – С.150.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 91

стереть с него свои пометы. Или, скажем осторожнее, перевести их в


некую потусторонность, некое за-бытие (выделено автором). Так или
иначе, чтобы прощение обрело подлинную силу (в любви – В.Т.), в
любом случае кое-что приходится забыть».6 Поэтому любовь, ее память
покрывает не для того, чтобы потакать, а потому, что настоящая лю-
бовь не действует меркантильно.
Что касается разлуки, которую фактически подразумевает фраза Ро-
мео, то происходит она в принципе незаметно. Никто из близких, родных,
а тем более коллег не знает, что я выясняю отношения с же-
ной/девушкой… правда, это может как-то внешне сказывать-
ся/отражаться – повышенной нервозностью, невниманием и т.п., но
навряд ли кто-то будет думать, что это от того, что у меня нелады с
моей любимой. Любовная история возникает незаметно, о ней знают
только участники интимного дискурса, это касается и конца (хотя, ко-
нечно, и не всегда). Также возможно, что история отношений, слов, дел,
мыслей заканчивается, но чувств – нет. История – это то, что прошло,
любовь – же не уходит, уходит человек. Розалия (бывшая Ромео) исче-
зает, переходит в другую плоскость отношений – дружбы, в разряд зна-
комых, приятелей и т.п.
«Непоправимость – это какой-то факт, событие, эпизод, который
ставит под сомнение продолжение отношений между любящими людь-
ми. Отношения, как бы бережно или как бы небрежно к ним не относи-
лись, могут выйти за пределы приемлемых для той или иной стороны,
причем скорее непоправимо, чем необратимо. Само слово «непоправи-
мость» одного корня с «править». Но и момент выяснения кто прав.
Поправимость подразумевает возможность «исправить» не только как
вычеркнуть, вырвать, выбросить (простить – В.Т.) из памяти (здесь ты
никогда не уверен, что другая сторона делает то же самое, двигается в
том же направлении…), но и – совместными усилиями подправить, по-
новому расставить акценты»7.
Но все же, и поправимости наступает конец. Ведь в одной песни по-
ется «мы не склеим разбитую чашку любви, мы не выпьем из лопнув-

6
Малахов В.А. Вспомнить или забыть? Память при свете совести/ В.А. Малахов / Память
и история: на перекрестке культур / Сост. К. Б. Сигов. — К.:ДУХ І ЛІТЕРА, 2009. – С.175.
7
Иванченко Г.В. Логос любви / Г.И. Иванченко – М. : Смысл, 2007 – С. 84.
92   Âèòàëèé Òóðåíêî

шей рюмки сто грамм». Когда невозможность «склеиться» очевидна


для обоих участников дискурса любви, непоправимость становится
«необратимостью», тогда «уходя – уходи». Это сравнимо с детской
игрой когда, как пишет Г. Иванченко, «спрятанный предмет близок,
ведущий приговаривает «тепло, теплее, горячо…», а здесь, наоборот –
«холодно, холоднее, отлично, совсем холодно!». Необратимость пара-
доксальным образом предполагает происшедшее обращение: в горячую
веру, в холодную любовь, в пламенную ненависть»8.
Уходит – почти всегда неожиданно, как внезапный приступ болезни
или, напротив, выздоровление – накал чувств, жжение, напряжение, то,
что мы ранее назвали тапасом. Как в полночь на электронных часах
после цифр 23:59 вдруг появляются четыре нуля. Это оцепенение, об-
леденение, остывание нередко кажутся инициированным тем, кого мы
любили и кого, пожалуй, еще любим («Жить приучил в самом огне, /
Сам бросил в степь заледенелую…»). Необратимость этого процесса
нам еще предстоит осознать на следующих этапах умирания; первые же
признаки порой нас радуют, а не тревожат. Мы слишком устали «жить
в самом огне и порой испытываем облегчение, убеждаясь, что музыка и
стихи, от которых совсем недавно комок в горле грозил выплеснуться
слезами, воспринимаются легко, отстраненно. Не «души смотрят с вы-
соты на ими брошенное тело» (Ф. Тютчев), а, напротив, душа истончи-
лась и спряталась между букв и звуков.
Так, любовь испокон ассоциируется, в первую очередь, с огнем
(«Большие воды не могу потушить любви» [Песнь Песней 8, 7]) и по-
этому «малейшей оплошности достаточно, чтобы иногда непоправимо
нарушить жизнь огня, «мерами возгорающегося и мерами угасающего»
(Гераклит). Древняя мудрость об этом, разумеется, знала: «Может ли
кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его? Может
ли кто ходить по горящим углям, чтобы не обжечь ног своих?» [Притч.
6 27-28]. Или еще «Приближающийся ко мне приближается к огню, но
уходящий от меня недостоин жизни». По сути, для вечной жизни любви
ей необходим переход от безмерности к «мерному» существованию ее
огня»9.

8
Иванченко Г.В. Логос любви. – С.84.
9
Иванченко Г.В. Космос любви: по ту сторону покоя и воли. – С. 48-49.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 93

Следовательно, в труде любви нужно быть очень осторожным, «не


досмотришь» – сгорит она; «пересмотришь, переусердствуешь» – сам
сгоришь. Нужна «золотая середина» в отношениях с любимой лично-
стью. Если нет осторожности, предусмотрительности – «есть все шан-
сы» окончить дискурс любви и сказать кому-то из близких, знакомых «я
имя позабыл ее(его)».
Таким образом, в романтической любви имя занимает очень важное
значение. Имя выступает «метазнаком» для того человека, который
любит. Оно является таким ибо способно не только превращать вещи в
знаки, но и с помощью этих знаков владеть вещами (когда мы именуем
именем любимой личности дни, времени года и т.д.).
Из-за такого значения имени непременно возникает анализ феноме-
на памяти любви, который в отношениях между мужчиной и женщиной
является не механическим (зачастую, корыстным, эгоистичным). Па-
мять любви покрывает не для того, чтобы потакать, а потому, что
настоящая любовь не действует меркантильно. Она не следит за люби-
мым, за отношением с предметом любви под микроскопом (такое мож-
но увидеть в страсти, увлечении, влюбленности), но она подобна теле-
скопу, который всматривается вдаль (продолжения их истории любви),
в глубину предмета любви, в будущее.
Вместе с тем забытие имени любимого человека связано с пробле-
мой конечностью любовного дискурса. Философская мысль усматрива-
ет две основные причины возможности конечности дискурса любви:
индивидуальная (ситуация «встретил не свое», ситуация «необратимо-
сти/непоправимости» в отношениях любящих) и социальная (противо-
поставление любящих обществу).
94   Âèòàëèé Òóðåíêî

15. «Ëþáÿùèå âèäÿò âñå ïðè ñâåòå»

«Åñëè ìíå ñîìíåíüå òÿæåëî,


ÿ ó Íå¸ îäíîé èùó îòâåòà,
Íå ïîòîìó, ÷òî îò Íå¸ ñâåòëî,
à ïîòîìó, ÷òî ñ Íåé íå íàäî ñâåòà...»
È. Àíåííñêèé
Данный фрагмент посвящен анализу гносеологического аспекта в
романтической любви и дискурсе любящих.
Известный мислитель ХХ в. П. Сорокин говорит о том, что «фило-
софская мысль с давних времен и до наших дней говорит о любви как о
величественной силе, которая приводит в движение абсолютную энер-
гию, каждую из фундаментальных ценностей человеческого существо-
вания, в том числе и энергию истины и познания. Соответственно, лю-
бовь к истине делает сам это поиск истины более действенным, радост-
ным и неутомимым, чем просто охота за истиной. Большинство насто-
ящих истин человечества открыто, скорее всего, благодаря любви к
истине, чем благодаря принуждению или обязательству»1.
У. Шекспир через историю любви Ромео и Джульетты словно хочет
показать читателям, что «Реальность бытия духовного мира в отличие
от материального основывается не на данных внешних чувств (известно
пять внешних чувств), а на особого рода чувственности, которая издав-
на получила обобщенное название – любовь»2. Любовь, заключает
известный исследователь идеи любви В. Даренский «как первоначаль-
ное и самое высокое из духовных чувств играет, таким образом, двой-
ную роль: с одной стороны, это «орган», духовного познания трансцен-

1
Сорокин П. Таинственная энергия любви / П. Сорокин // Социологические исследования.
ния. – 1991. – № 9. – С. 149.
2
Шинкарук В.І. Віра, надія, любов / В.І. Шинкарук // Віче. – 1992. – №4. – С. 146.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 95

дентного мира идеальных параметров человеческого бытия, а с другой


– это «орган» их непосредственного «чувствования» и опредмечивания
в «посюсторонней», повседневной человеческой жизни»1.
Поэтому чувство любви, которое для Ромео и Джульетты можно
трактовать как интенцию познания, проникновения в сущность суще-
ствующего иного, в ощущение ценности, благодаря которой личность
сочетается с духовным пространством свободы и становится для себя
сущей». Это происходит из-за того, что именно любовь, по мнению
В. Франкла, выступает уникальным и единственным способом узнать
ближнего: «Никто не может осознать суть другого человека до того, как
полюбил его. В духовном акте любви человек становится способным
увидеть существенные черты и особенности любимого человека, и,
более того, он видит потенциальное в нем, то, что еще не выявлено, но
должно быть выявлено»2.
Стоит подчеркнуть, что сама идея познавательной способности
любви и любящих, ее подлинной мудрости воспроизводилась в различ-
ных культурах, переживала, почти не изменяясь, одно столетие за дру-
гим. К ней обращались многие философские умы, с ней были связаны и
многочисленные поэтические полеты3. В гносеологическом плане лю-
бовь есть сущностное познание всего существующего.
Такая герменевтика романтической любви значительно поднимает
на такую высоту ее среди всех других экзистенциалов (как положи-
тельных, так и отрицательных) человеческого существования, в отли-
чие от страха, ужаса, надежды и даже веры. Поэтому любовь, которая
способна познавать все вокруг и помогает познавать человеку самого
себя, является не меркантильной или оценочной, а создающей в челове-
ческой душе ответственность за того, кого она любит.
Любовь, по мнению митрополита Антония (Блума), действительно
является созерцательным состоянием, при котором человек, «глядя на
другого, видит в нем, за пределами его внешних черт, невзирая на звуки

1
Даренський В.Ю. Віра, надія, любов як екзистенціали діалогічного світовідношення /
В. Ю. Даренський // Наук. часопис педагог. ун-ту імені М.П. Драгоманова. Серія 7: Релігієзнавство.
Культурологія. Філософія. – К. : НПУ імені М.П. Драгоманова, 2005. – Вип. 7(20). – С. 150.
2
Братусь Б.С. Любовь как психологическая презентация человеческой сущности / Б.С.
Братусь // Вопросы философии. – 2009. – № 12. – С. 33.
3
Зубец О.П. Любовь в зеркале морали. – С.9.
96   Âèòàëèé Òóðåíêî

его голоса, невзирая ни на что, какую-то глубину, которая является для


него иконой, которая для него является красотой. Эта красота отчасти
повреждена жизнью, прошлым, обстоятельствами, но она тут, и един-
ственно она и важна в этом человеке; хотя, конечно, и поврежденное
должно быть принято во внимание»1.В соответствии с этим, любовь
смотрит (познает прочего) не корыстными или меркантильными глаза-
ми, а глазами добра, тепла и нежности. Она смотрит на все не свысока,
не гордо, тщеславно, а глубинно, внутренне, смиренно, с терпением и
милосердием.
Несколько слов, по нашему мнению, нужно еще сказать про зрение
как таковое в любовном дискурсе.
Современный мыслитель Д. Мануссакис в работе «Бог после мета-
физики» отмечает, что именно благодаря зрению мы способны позна-
вать и учить что наше, а что нет2 в том смысле, что мы смотрим на Дру-
гого как на самого себя. Начиная дискурс любви (не влюбленности), мы
узнаем себя и отражаемся в Другом, как в зеркале. На взрослого чело-
века родители уже не имеют влияния, но в любимой личности мы часто
можем увидеть себя. Если мы глазами увидели в Другом что-то отрица-
тельное – необходимо искать и исправлять ту же черту в себе. Предмет
любви – вот человек, который поможет нам исправить. Не надо бегать
за психологами, психоаналитиками, искать, кто бы посоветовал, как
жить. Главное – это глаза, взгляд на вторую половинку, она – наше зер-
кало, способное видеть все наши недостатки, причем ни в коей мере не
«уменьшив» силу своей любви к нам.
Необходимо также сказать, что глаза, по мнению У. Шекспира, спо-
собны говорить в любовном дискурсе, когда уста молчат:
«Вот говорит она, иль имеется, еще
Не говорит; так что же? Говорят
Ее глаза, – я отвечать им буду.
Я слишком смел: не для меня их речь
Две самые прекрасные звезды
Из сфер своих желают отлучиться

1
Митрополит Антоний (Блум). Таинство любви. Беседа о христианском браке. – С.174-175.
2
Мануссакис Д.П. Бог после метафизики. – С.38.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 97

И просят, чтоб ее глаза, на время,


На небесах светила вместо их.
Что если бы и вправду эти звезды
В ее лицо сиял вместо глаз,
Ее же глаза сменили их на небе?».
Поэтому человек, по слову Г. Зиммеля, не должен узнаваться раньше то-
го, как станет любимым, ведь «если другой есть «мое представление» то с
этим же правом он и «моя любовь»1. Таким образом, для немецкого ученого,
любовь к тому, кого мы любим, является одновременно и знанием о нем.
Итак, согласно философской мысли, зрение (созерцание, взгляд),
глаза занимают ключевое значение в любовном дискурсе. Мыслители
подчеркивают, что глаза влияют не только на начало любовного дис-
курса, но и на всю дальнейшую историю любви, а также отмечают, что
глаза служат иногда и средством познания, специфической коммуника-
ции между любящими личностями. Само чувство любви для его носи-
теля имеет в себе мощный гносеологический потенциал, способный
познавать значительно лучше и глубже Другого, мир и самого себя.

1
Зиммель Г. Фрагмент о любви / Г. Зиммель // Трактаты о любви – М. : ИФ РАН, 1994. – С. 67.
98   Âèòàëèé Òóðåíêî

16. «Î, ýòà êðîòêàÿ íà âèä ëþáîâü,


êàê íà ïîâåðêó çëà, íåóìîëèìà»

Данный фрагмент посвящен непокорности, неминуемости и не-


управляемости любви и любящих (непреклонность, несговорчивость).
Традиция понимания того, что дискурс любви, стихийность и не-
управляемость в его появлении уходит корнями в епоху Древней
Греции. И хотя Аристотель не говорит о случайности эроса в мифо-
логическом контексте, но даже и он все же не может отрицать, что
человек не способен управлять любовью. Любовь (эрос), по его мне-
нию, недобровольная, поскольку она сильна, и способна побеждать
человеческое естество (διὸ καὶ τὸν ἔρωτα πολλοὶ ἀκούσιον τιθέασιν, καὶ
θυμοὺς ἐνίους καὶ τὰφυσικά, ὅτι ἰσχυρὰ καὶ ὑπὲρ τὴν φύσιν καὶ
συγγνώμην ἔχομεν ὡς πεφυκότα βιάζεσθαι τὴν φύσιν) [Eth. Eud. II
1225a21].
Любовь – действительно «не от мира сего», она над нами. И неуди-
вительно, что уникальность природы Эрота (в древнегреческой тради-
ции) заключалась еще в том, что под властью его были все – и боги
Олимпа, и смертные люди. Любовь – есть что-то заранее заданное нам.
Мы не можем полюбить по собственной воле. Любовь всегда «случает-
ся» в нашей жизни, когда мы не ждем ее, однако наши сердце и душа
готовы воспринять ее и нести ответственность и заботиться об этом как
о наибольшем Даре в жизни.
О случайности любви, ее неумолимого возникновения (ее дискурса,
риторики) очень точный образ применил Р. Барт в «Фрагментах речи
влюбленного». Любовь настолько неожиданно возникает, врывается в
наше повседневное существование как и неожиданная беседа о пире в
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 99

доме Агафона, которую затевает Аполодор с другом по дороге в Афи-


ны1. Действительно, любовь – всегда случайность, однако предмет
любви – нет. Мы не знаем место и время нашей первой встречи с любо-
вью, с тем в кого будем влюблены, но любимая личность – не случайна,
она выбрана нами среди сотни тысяч людей. Она – счастливая неслу-
чайность, которая только может случиться в нашей жизни. В конце-
концов, можно сказать, что любовь – это случайная неслучайность, на
которую мы согласны, которую мы все ждем. Такая особого рода «слу-
чайность», за которую мы готовы пожертвовать всем – собственным
счастьем, благополучием, успехами, здоровьем; только бы быть с тем,
кого мы любим, кто наполняет нашу жизнь смыслом и дает крылья, то
есть вдохновение.
Так как «случайность», возникает в сердце человека стихийно –
все это свидетельствует о ее «силе». Фундаментально объяснил связь
любви и силы М. Шелер в работе «Ordo amoris». Согласно немецко-
му мыслителю, любовь рассматривается как особого рода сила, ко-
торая направляет (интенционирует) «каждую вещь» в сторону со-
вершенства, свойственного ей. Сила любви выражает себя не только
в контексте познания, но и также в опыте бессилия и насилия. Одна-
ко рассмотрение бессилия и насилия в дискурсе любви – тема от-
дельного исследования.
Соответственно, любовь, будучи такой сильной и предоставляя
непреодолимое могущество тем, кто в ее власти – все выдерживает.
«Она (любовь – В.Т.) всегда подставляет плечо Другому, чтобы его
поддержать. Она всегда рядом с ним, несмотря на то, как он развивает-
ся и проявляет себя. Любовь остается при человеке во всех его блужда-
ниях и смятениях. Она способна на это только потому, что всему верит
и на все надеется, потому что видит в другом добро и надеется, что это
хорошее зерно в нем будет проявляться все больше. Она словно колон-
на, на которой держится здание взаимных отношений.
В любви пребывает сила. Греческое слово ανέχομαι – «выдержи-
вать», «переносить» происходит скорее всего из языка «воинов».
Оно означает «остаться, чтобы отразить вражеское наступление»,
«выстоять перед наступлением, не увиливать». Любовь не так легко
1
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 357.
100   Âèòàëèé Òóðåíêî

заставить прибегнуть к бегству. Она борется против враждебных


сил. Она верит в победу. Она сильнее жизни и мощнее смерти, а от-
сюда «большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»
(Песнь Песней 8, 6)»2.
Таким образом, романтическая любовь – неумолима, непокорна, не-
преклонна и несговорчива, и об этом явно знали любящие Ромео и
Джульетта. Те, кто любят – пребывают в ее власти и совершенно не
способны никоим образом освободиться от ее плена.

2
Грюн А. Жити в домі любови. – С. 107.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 101

17. «ß áû óìåðòâèë òåáÿ ñâîèìè ëàñêàìè»

Этот фрагмент посвящен осмыслению роли и значению нежности в


любовном дискурсе.
Порой, как пишет М.Эпштейн, «любовь может начаться с нежности.
Вот перед тобой существо столь совершенное, или столь живое, или
столь особенное, что хочется окружить его собой, защитить от всего и
от всех. Порою в этом существе ощущается нежный росток человека,
дитя, которое нуждается в твоей заботе или с которым просто хочется
играть, резвиться, устраивать всякие шалости. Поначалу тебе ничего не
нужно от этого существа, ни физической близости, ни полета в область
фантазии и вдохновения, – только бы оно было, какое есть, только бы
резвилось, лепетало, издавало лишь ему присущие звуки.
Хочется долго на него смотреть, как на морские волны или языки
пламени, с их неуследимой подвижностью и неистощимой новизной.
Никогда не приедается смотреть, слушать, быть рядом, оберегать. И вот
несешь это колеблющееся пламя в себе – и постепенно сам делаешься
мягким как воск, и принимаешь форму этого пламени, расплавляешься
на нем. Возникает желание, чтобы это существо вошло в тебя, подели-
лось с тобой своим чудесным составом, чтобы в тебе самом побежали
эти морские струйки или язычки пламени»3
Нежность, и это особенно видно из диалогов Ромео и Джульетты, –
один из самых главных атрибутов дискурса романтической любви.
Стоит заметить, что нежность имеет ряд аспектов: вербальный и невер-
бальный. Сама история любви Ромео и Джульетты начинается непо-
средственно с вербального аспекта. Достаточно вспомнить слова Ромео,
адресованные Джульетте: «Джульетта, ты как день! Стань у окна, убей

3
Эпштейн М.Н. Четыре слагаемых любви. – С. 86.
102   Âèòàëèé Òóðåíêî

луну соседством… Моя душа, моя радость».


Согласно философскому дискурсу, все эти нежные слова в адрес
любимой, не просто слова, сравнения, но элементы власти: «нежность,
– по мнению С. Соловьевой, – является одним из проявлений любви как
феномена власти», – но, подчеркивает исследовательница, – «любовь,
царит совсем по-другому, чем на первый взгляд, может показаться.
Двумя силовыми каналами любви выступает нежность (отказ от давле-
ния, сила, которая окутывает Второго) и страсть (открытая демонстра-
ция силы, предъявляемым как вызов). Нежность как тип силы рождает
покровительственный характер власти в любви. Со страстью в тесном
кругу находятся сексуальность, ревность, агрессия, с нежностью свя-
занные забота, участие, поддержка»4.
Поэтому, как мудро замечает А.Камю, «...связью с людьми мы обя-
заны лишь своим собственным усилиям: стоит перестать писать или
говорить, стоит обособиться, и толпа людей вокруг вас растает; пони-
маем, что большая часть этих людей на самом деле готовы отвернуться
от нас (не из злобы, а лишь из равнодушия), а остальные всегда остав-
ляют за собой право переключить свое внимание на что-нибудь другое.
В эти дни мы понимаем, сколько совпадений, сколько случайностей
необходимы для рождения того, что называют любовью или дружбой, и
тогда мир снова погружается во мрак, а мы – в тот лютый холод, от
которого нас ненадолго укрыла человеческая нежность... существует на
свете нечто, к чему нужно стремиться всегда и что иногда даётся в ру-
ки, и это нечто – человеческая нежность«5.
Стоит отметить, что нежность в дискурсе романтической любви
двухвекторная: интериорная и экстериорная: «это не только потреб-
ность в нежности, но и потребность быть нежным к Другому: мы замы-
каемся во взаимной доброте, взаимно материнствуя; мы возвращаемся к
корням всяких отношений, туда, где смыкаются потребность и желание.
Нежный жест говорит: требуй от меня чего угодно, что может усыпить
твое тело, но не забывай при этом, что я тебя слегка желаю, ненавязчи-
во, не желая ничем завладеть тут же»6.
4
Соловъева С.В. Феномены власти в бытии человека / С.В. Соловьева: автореф. дис. … д-
ра филос. наук. 09.00.11 – социальная философия. – Самара, 2010. – С. 25-26.
5
Камю А. Записки абсурдиста / А.Камю. – М. : АСТ, 2011. – С. 132.
6
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 203.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 103

Нежность в романтической любви, по мнению Р. Барта, возникает,


поскольку именно этим заменяется уже давно забытая материнская
ласка. Нежность – это как элемент детства, и любовь помогает снова
вернуться в этот период жизни. Благодаря этому феномену мы перед
тем, кем мы любим, словно дети перед мамой; мы ничего не боимся, у
нас нет никаких тревог и забот – мы полностью под властью нежности
того, кого мы любим. Любовь – это путь возвращения в детство.
Отсюда можем согласиться с мыслью М. Эпштейна, что «нежность
почти ангелична и вместе с тем очень телесна. Это райская чувствен-
ность, которая не знает бурь желания, не ищет вторжения внутрь, овла-
дения изнутри, пронзительных стонов, змеистых перевиваний и жаля-
щих проникновений. В раю нет деления на внутреннее и внешнее,
плоть прозрачна, вся ее внешняя сторона есть и внутренняя сторона.
Для нежности нет ничего желаннее, чем кожа, нет ничего сладостраст-
нее, чем прикосновение, нет ничего горячее, чем теплота щеки, к кото-
рой прижимаешься щекой. Нежность – это накожная чувственность,
которая бродит пальцами или губами по шее или по плечу и восприни-
мает любимое существо прежде всего как родное, вылепленное из свое-
го же ребра. После всех бурь, долго носимые желанием и вдохновени-
ем, любящие могут наконец остаться в раю, куда вынесла их история их
любви, и тихо прильнуть друг к другу. Они заслужили право на почти
неподвижность, почти покой, которые прерываются легким шепотом,
щекоткой, поглаживанием, шебуршением только для того, чтобы глуб-
же ощутить это блаженство покоя, простого со-пребывания в одном
времени и пространстве, где каждый защищает другого собой»7.
Следовательно, логическими являются размышления известного
мыслителя А. Маслоу о различии значения нежности и сексуальности в
любви между мужчиной и женщиной: «Рассуждения Фрейда на тему
любви и нежности не дают нам ответа на вопрос: каким образом
нежность вплетается в генитальную любовь? Половой акт не предпола-
гает подавления сексуального стремления (наоборот, он является во-
площением сексуального позыва), но откуда же в таком случае возни-
кает нежность? Кроме того, Фрейд ничего не говорит об удовлетворен-
ной сексуальности. Если нежность присутствует в генитальной любви,
7
Эпштейн М.Н. Четыре слагаемых любви.– С. 88.
104   Âèòàëèé Òóðåíêî

значит, она порождена вовсе не подавлением сексуального стремления,


а какими-то иными причинами, и эти причины, по-видимому, совсем не
сексуального характера. Анализ Сатти ясно показывает нам несостоя-
тельность фрейдистского подхода к этой проблеме. Об этом же свиде-
тельствуют работы Рейка, Фромма, Дефореста и других ревизионистов
фрейдизма. Адлер, например, уже в 1908 году пришел к выводу, что
потребность в любви не может быть производной от сексуальной по-
требности»8.
Нежность асексуальна, она выше половых отношений. Нежность –
бесконечна, в отличие от сексуальных практик. Об этом Р. Барт пишет
так: «Сексуальное наслаждение не метонимично: как только оно полу-
чено, оно и прерывается; то был Праздник временного и поднадзорного
снятия запретов, которому всякий раз приходит конец. Напротив,
нежность – сплошь бесконечная, неутолимая метонимия; жест, эпизод
нежности (дивная гармония вечера) может прерваться только с чув-
ством разрыва: кажется, все начинается заново – возврат ритма – вритти
– отдаление от нирваны».9
Таким образом, можно заключить, что нежность – один из ключевых
моментов романтической любви, что значительно ее отличает от курту-
азной и постромантической любовных практик. Нежность в дискурсе
романтической любви – двухвекторная: с одной стороны, она направле-
на на предмет любви, с другой стороны, ее ждет субъект любви от лю-
бимой личности. Нежность в координатах романтической любви бывает
также вербальной и невербальной, оба эти аспекты не противоречат, а
взаимодополняют друг друга.

8
Маслоу А. Мотивация и личность / А. Маслоу / пер. с анrл. – 3 e изд. – СПб : Питер,
2008. – 352 с.
9
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 204.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 105

18. «Âïîëíå ëè òû çäîðîâ?»

«Âïîëíå ëè òû çäîðîâ,
×òî ïðîáóäèëñÿ ðàíüøå ïåòóõîâ?
Èíîå äåëî ñòàðîñòü è çàáîòû:
Ó íèõ ñâîè ñ áåññîíèöåþ ñ÷åòû.
Íî â ìîëîäûå ãîäû êðåïêèé ñîí,
Ìíå êàæåòñÿ, åäèíñòâåííûé çàêîí».

Данное сравнение относится не столько к физиологическому состо-


янию любящего/любящих, сколько к образному и обозначает внутрен-
нее состояние участников любовного дискурса. Мысль о том, что со-
стояние у любящих подобно болезни, а то и смерти, лежит в основе не
только романтической культуры любви, но и вообще западного эроса как
такового и имеет как сугубо религиозную основу, так и непосредственно
философскую.
Впервые мы можем встретить аллюзию на подобную мысль в шекс-
пировской трагедии в библейской книге «Песни Песней», где невеста
говорит о том, что «я изнемогаю от любви» (2:4). Эта библейская мысль
созвучна с цитатой древнегреческого философа Платона в известном диа-
логе «Федр», что любовь – это специфический вид болезни [см. :
Phaedr.255d-256a]. Видим, что как сакральный текст, так и философ-
ский говорят об одном – об особом психо-душевном состоянии любя-
щих людей.
Толкуя эти размышляя, известный средневековый мыслитель Ефрем
Сирин пишет: «в любви мы не гордимся, не тщеславимся и не соперни-
чаем. Так же и больному естественно, никогда, будучи в таком состоя-
106   Âèòàëèé Òóðåíêî

нии, хвастаться и быть кому-либо соперником»10, а В. Розанов подчер-


кивает, что любовь сопровождается болью, страданиями, ведь кто не
болеет за любимую личность, тот не любит по-настоящему ее11.
Философское уподобление любви как состояния болезненности до-
статочно четко проясняет и средневековый схоласт Рихард Сен Виктор-
ский. В работе «Четыре степени пламенной любви» он пишет: «я болен
от любви (caritas). Любовь заставляет говорить меня о любви. С радо-
стью я отдаюсь в плен любви, ведь он приятный. Души отрадно гово-
рить о любви... Любовь ранит, вяжет, делает человека больным, высу-
шивает ее. Сила этих воздействий любви не впечатляет? ... Не чувству-
ете ли вы иной раз, как если бы были ранены в сердце, когда стрела
этой любви пронзает дух человека, ранит его волю, так что он не может
никак сдержать или скрыть свое пламенное желание? Он сгорает жела-
нием, возбужден и дышит тяжело, глубоко скорбит и испускает вздохи.
Как больные в лихорадке, души, смущенные этой болезнью, иной раз
горят более горячо, потом принимаются за свои дела и находят некото-
рое облегчение. После короткой передышки, вспыхивают снова – и
случается жар еще более сильный. Этот жар достигает души и сжигает
еще более сильно. Так, лихорадка любви, часто ослабевая, но всегда
возвращаясь в более острой форме, постепенно изматывает душу, по-
глощает ее, связывает полностью так, что не может она отделаться от
этого или думать о чем-то другом»12.
Как во время болезни человек весьма существенно меняет свое со-
знание, так и в любви. Однако если во время болезни человек по-
особому начинает думать о своем состоянии, то в любви человек забы-
вает себя и все в нем акцентируется на предмете любви, то есть на том,
кого любит. Итак, мы можем видеть, что во фразе, обращенной Ромео,
это означает «онтологическую перестройку» героя, его жизнь уже не
будет такой, как до встречи с Джульеттой.

10
Ефрем Сирин, Преподобный. О неимеющих в себе любви / Преподобный Ефрем Сирин.
Избранные творения. – М. : Изд-во Сретен. монастыря, 2007. – С. 42.
11
Розанов В. Уединенное. – С. 67.
12
Рихард Сен-Викторский. Четыре ступени пламенной любви / Рихард Сен-Викторский //
Антология средневековой мысли: Теология и философия европейского Средневековья : в 2 т. /
под ред. С. Неретиной. – СПб : РХГИ; ТИД Амфора, 2008. – Т.1. – С. 354.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 107

Эта перестройка всего себя, образно говоря «болезнь» состоит в


том, что, по мнению российского мыслителя В. Соловьева, «есть только
одна сила, которая может изнутри, в корне подорвать эгоизм, и дей-
ствительно, его подрывает, именно любовь. Ложь и зло эгоизма состоят
в исключительном признании безусловного значения за собою и в от-
рицании его у других; рассудок показывает нам, что это неосновательно
и несправедливо, а любовь прямо фактически упраздняет такое неспра-
ведливое отношение, заставляя нас не в отвлеченном сознании, а во
внутреннем чувстве и жизненной воле признавать для себя безусловное
значение другого»13.
Следовательно «болезненность» любящего состоит в том, что «в ос-
нове отношений любви лежит признание, максимальное признание,
человек, которого мы любим, дается нам как данное, как факт жизни,
как сам мир. Любовь, для которой единственной действительно значи-
мой и детерминирующей любой выбор является ценность конкретной,
обособленной личности…Человек, которого мы любим, по сути, не
может быть объектом оценки. Личность может быть и не разумной,
хорошей, и не хорошей, но она способна превратить ценностный мир,
выявить его единство, его способность к гармонии и обреченность на
дисгармонию»14. Любовь человека к человеку (предмета Любви) – это
тот путь, где стираются все грани и все границы, которые отличают
людей по той или иной принадлежности. Позиция любви человека к
человеку противоречит одной культуре, одной религии, одной конфес-
сии до отдельной личности.
Такое состояние любящего настолько меняет его судьбу, что он
словно умирает и начинает новую жизнь. Касательно этого итальянский
гуманист М. Фичино в «Комментарии на» «Пир» Платона отмечает:
«справедливое и истинное мнение, что тот, кто любит – умирает. Но
умирает человек в том смысле, что его сознание забывает о самом себе,
соответственно и не думает о себе. А кто не творит в себе самом, то уже
не находится в себе ... . Если же он не находится в себе, то значит и не и

13
Соловьев В.С. Смысл любви. / В.С. Соловьев / Сочинения в 2 т. Т. 2 / Общ. ред. и сост.
А.В. Гулыги, А. Ф. Лосева; Примеч. С. Л. Кравца и др. – М.: Мысль, 1988. – С.547.
14
Зубец О.П. Мораль в зеркале любви. – С. 11.
108   Âèòàëèé Òóðåíêî

живет в своем теле. А кто не живет – тот мертв. А потому и личность,


которая любит, – умирает для самой себя»15.
Любовь снимает негативный взгляд на смерть, и благодаря такой
онтологической перестройке происходит понимание того, что «любовь
и смерть не противоположного порядка, а взаимобусловливаемые сфе-
ры человеческой жизни, через которые только и возможно сущностное
раскрытие бытия человека»16. В свою очередь это приводит к постиже-
нию равенства между этими феноменами как таковыми, что обусловли-
вает, по сути, бессмертие человека. Современный греческий мыслитель
Христос Яннарас в «Вариации на тему Песни Песней» формулирует
вывод таким образом, что «любовь и смерть – близнецы»17.
Резюмировать можно мысль о «болезненности» мнением современ-
ного итальянского амуролога Ф. Альберони: «любимый человек, так же
как и мы сами, ничем не отличается от других людей. Все дело в типе
отношений, которые установились между нами и любимым человеком,
в тех эмоциях, которые мы испытываем; именно они делают для нас
необычным и незаменимым этого человека, а точнее, делают обоих
влюбленных непохожими на других людей»18.
Таким образом, можем сделать вывод, что романтическая любовь
– это опыт болезненности, даже опыт переживания смерти. Это объ-
ясняется тем, что любовь становится для той или иной пары мета-
пограничной ситуацией, которая помогает по-иному начать жить,
смотреть на мир и на людей. Даная мета-пограничная ситуация спо-
собна создать обычные пограничные ситуации, которые могут воз-
никать в тот или иной момент истории любви.

15
Фичино М. Комментарий на «Пир» Платона. – С. 158.
16
Кришмарел В.Ю. Теоретико-методологічні аспекти дослідження понять «смерть» та «любов»:
Рук. дис. ... канд. філос. наук: 09.00.11 / В. Ю. Кришмарел. – К. : КНУ імені Т.Г. Шевченка, 2010. – С. 8.
17
Яннарас Х. Варіації на тему Пісні Пісень. – С. 25
18
Альберони Ф. Любовь. – С. 184.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 109

19. «Â òåáÿ ïå÷àëü âëþáëåíà.


Òû æåíàò íà ãîðåñòè»

В романтической любви, и это мы ясно видим в «Ромео и Джульетте»,


– то и дело появляются разного рода эпизоды, которые полны боли,
страдания. Подчеркивает это издавна и философская мысль.
Еще в эпоху античности, Стагирит пишет, что влюбленность – это
страдание, испытание. Тот, кто не сможет их преодолеть, может преж-
девременно умереть [см. : Εth.Nic.1116a12-15]. Любовь является испы-
танием, поскольку вырывает человека из «пасти» повседневности и
рутины; она требует от человека полной отдачи – все, кроме нее, для
человека становится как минимум второстепенным и таким, что не за-
служивает особого внимания. То, что любовь является испытанием,
свидетельствует – она и те, кто в ее власти (любящие) имеют величай-
шее терпение.
С точки зрения философии, онтологически у любви большая и ши-
рокая душа. Она может ждать. Она не закрыта в себе, она открыта для
другого. И эта великая душа, великодушие касается не только отноше-
ний с Другим. Любящий мыслит так: «Если у меня большая душа, то я
чувствую себя иначе. Я свободен, открыт. Жизнь течет во мне. Я не
задерживаю своего взгляда на негативном, что замечаю в себе или в
другом. Великодушие является противоположностью мелочности,
ограниченности, упорства»19.
Если так поступает любящий, то всякого рода моменты любовного
несчастья («скука, усталость, раздраженность, неясность, отчаяние,
тоска, подавленность, меланхолия, томление, резкая и злая боль, грусть,
19
Грюн А. Жити в домі любови. – С. 103.
110   Âèòàëèé Òóðåíêî

одержимость, чувство вины, отвращение, страх»)20 он способен будет


перенести и вытерпеть.
Исходным пунктом любовного терпения, по мнению Р. Барта «слу-
жит самоотречение: в основе его не ожидание, не самообладание, не
хитрость и не мужество; эта беда тем неизбывнее, чем острее; это чере-
да резких порывов, повторение (комическое?) жеста, которым я себе же
сообщаю, что - мужественно! – Решил положить конец повторению;
терпение нетерпения»21.
Сострадание к тому, кого любишь – непременное. Если его нет, то
нет и любви. Тот, кто любит, чувствует страшную боль за любимую
личность, независимо от того, хорошо ли с ней все или же у нее про-
изошла какая-либо беда или неприятность. Ощущение сострадания в
сердце, душе и сознании за предмет любви существует словно маркер
для любви как таковой. Только и исключительно в любви в полной
мере и глубинно раскрывается вся сущность человеческой боли и стра-
даний за Другого. Уместно будет вспомнить роман Ф. Достоевского
«Преступление и наказание» и всем известные слова Родиона Расколь-
никова, адресованные Соне Мармеладовой: «Я не тебе поклонился, а
всему человеческом страданию». Любовь среди всех экзистенциалов и
феноменов человеческого существования максимально открыто (не
пугая при этом) дает понять каждой личности смысл страдания в мире,
и в жизни в частности.
Р. Джонсон в этой связи отмечает, что «Подобно Тристану (Ромео и
Джульетта – В.Т), мы – дети печали. Жители Запада – дети своей внут-
ренней нищеты, несмотря на то, что во внешнем мире они имеют почти
все, что хотят. Возможно, ни один народ в истории не страдал так, как
мы, от одиночества и разобщенности, не имел столь смутного пред-
ставления о ценностях и не был так невротичен. Мы подавили и подчи-
нили себе окружающий мир силой кувалды и точностью электроники.
Мы накопили беспрецедентное количество ценностей. Но только не-
многие из нас, только единицы действительно живут в мире с самими
собой, свободны в своих отношениях, содержательны в любви и чув-

20
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного (неизданные страницы) / Режим доступа:
magazines.russ.ru/nlo/2011/112/ba2-pr.html
21
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 199.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 111

ствуют себя в этом мире, как дома. Большинство из нас страдает в по-
исках смысла жизни, ценностей, из-за которых стоит жить, любви и
искренних человеческих отношений»22.
Беды и несчастья – вот топливо, на котором разгорается страстное
чувство. Я называю этот интересный феномен «притягательностью
неудовлетворенности», однако он больше известен как «эффект Ромео
и Джульетты». Социальные и физические барьеры лишь распаляют
страсть. Они заставляют человека с новой силой отрицать реальность,
думая лишь о восхитительных качествах любимого. Стимулами для
любви могут послужить даже размолвки или временный разрыв с воз-
любленным23.
Необходимость и неизбежность горести и печали объясняется, по
мнению Р. Барта, тем, что они словно письма в истории любви: «И
назовите мне, – говорит Вертер, – человека дурно настроенного, но
достаточно мужественного, чтобы скрывать свое настроение, одному
страдать от него, не омрачая жизни окружающим!» Такого человека,
очевидно, не найти, ибо дурное расположение духа – ни что иное как
некое послание.
По различным причинам, не имея возможности открыто ревновать,
в частности – дабы не казаться смешным, я подвергаю свою ревность
смещению, оставляя на виду, как пишет Р. Барт, только ее побочный,
смягченный и как бы незавершенный эффект, истинный мотив которого
в открытую не высказывается; неспособный скрыть уязвленность и не
осмеливаясь объявить о ее причине, я иду на сделку; я не даю развиться
содержанию, не отказываясь от формы; результатом этих торгов оказы-
вается ворчливость, каковая прочитывается как индекс некоего знака:
здесь вы должны прочесть (что что-то не так); свой пафос я просто вы-
кладываю на стол, оставляя за собой возможность распаковать его по
обстоятельствам – либо раскроюсь (во время какого-нибудь «объясне-
ния»), либо стану и дальше рисоваться. (Ворчливость – короткое замы-
кание между состоянием и знаком.)»24.

22
Джонсон Р. Мы: источник и предназначение романтической любви. – С. 47-48
23
Фишер Х. Почему мы любим. Природа и химия романтической любви. – С. 41.
24
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного (неизданные страницы) / Режим доступа:
magazines.russ.ru/nlo/2011/112/ba2-pr.html
112   Âèòàëèé Òóðåíêî

Скука, грусть, уныние, печаль, отчаяние и т.п. аспекты любовных


переживаний – невербальные письма, но по сути своей они не отлича-
ются от вербальных, эпистолярных.
Письмо (будь-то эпистолярное, либо же в виде печали/грусти) –
это то, что соединяет любящего и любимого, то, что иногда даже
может быть гарантией отношений любящих, взаимных чувств и т.п.
Бывает так, что только письмо является образом предмета любви;
молчаливый свидетель истории любви двух любящих. В связи с этим
немецкий феноменолог Н. Гартман очень верно замечает в «Метафи-
зике любви»: «Редко писать любимому человеку при длительной
разлуке с ним – это значит погрешить против ordo amoris и проявить
бессердечие. Если же я редко пишу другу, то это может быть в по-
рядке вещей»25. Подобных примеров, подчеркивает мыслитель, мож-
но привести множество.
Письмо может даже иногда определить ход развития нашей с тобой
истории любви. Все зависит от ответов, которые я получу от aдресата,
предмета моей любви. Для дружеских отношений, по мнению немецко-
го мыслителя, не так важны письма. Дружба может спокойно существо-
вать без них (я не беру сейчас во внимание людей в списках друзей в
социальных сетях).
Р. Барт говорит, что любовное письмо (в виде грусти, горести) по
природе своей амбивалентно: оно условно и выразительно26. Условно
оно для влюбленного – он заранее знает, что «пишет» (о чем тоскует,
грустит) в нем, что стремится вложить в своем состоянии. Письмо
«условное» в том смысле, что влюбленный ничем не отличается от
миллиардов влюбленных в истории человечества, которые таким же
образом «писали» любимым письма. Он как бы осознает, что отчаива-
ется, унывает фактически также, как и другие люди десять, двести, ты-
сячу лет назад, лишь меняется образ Ты, образ любимого человека. Но
никак любовное письмо (невербальное/эпистолярное) не может быть
«пустым» для адресата, для которого оно предназначено, оно для него
«выразительное». Предмет любви всегда ждет, он томится, порой даже

25
Гильдебранд Д. фон. Метафизика любви. – С. 623.
26
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С. 261.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 113

мучается, он ожидает, несмотря на то, что возможно в нем, образно


говоря, написано «все», «конец».
Особого рода и наиболее выразительными словами, письмами, нара-
тивом выступают в любовном дискурсе – слезы.
«Быть может, – пишет Р. Барт, – подобная предрасположенность
– давать волю слезам – свойственна самому типу влюбленного?
Находясь в подчинении у Воображаемого, он пренебрегает той цен-
зурой, которая сегодня не позволяет взрослым доходить до слез и
посредством которой человек стремится подтверждать свою муже-
ственность (удовлетворение и материнская растроганность Пиаф:
«Но вы плачете, Милорд!»). Без помех давая волю слезам, он следует
приказам влюбленного тела, то есть тела, омываемого излиянием
чувств: вместе плакать – вместе излиться; сладостными слезами за-
вершается чтение Клопштока, которому сообща предаются Шарлот-
та и Вертер. Откуда у влюбленного право плакать, как не из инвер-
сии ценностей, первой мишенью которой оказывается тело? Он со-
глашается вновь обрести детское тело»27.
Французский мыслитель подчеркивает, что ни одна история любви
не обходилась без слез. Если не было слез – значит не любил, если не
грустил, не горевал – значит, чувства были эфемерные и явно не насто-
ящие. Слезы в любви выступают не столько слабостью того или иного
участника дискурса, сколько маркером истинности чувств любящего,
искренности его отношения к предмету любви. Слезы в любви зачастую
являются силой, глубиной отношений между любящими.
Слезами любящие противостоят обществу: в слезах влюбленного
наше общество подавляет свое собственное несвоевременное, тем са-
мым превращая плачущего влюбленного в утерянный объект, чье вы-
теснение необходимо для его, общества, «здоровья»28. Общество, циви-
лизация слезам не верит (недаром ведь один из фильмов, получивший
«Оскар», называется «Москва слезам не верит»). Любящие не просто
верят слезам, благодаря им развивается та или иная история любовного
дискурса.

27
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С.265-266.
28
Барт Р. Там же. – С.267.
114   Âèòàëèé Òóðåíêî

Поэтому, очень верно звучит замечание Р. Барта: «может быть,


«плакать» – слишком грубое понятие; может быть, не следует сводить
все рыдания к одному и тому же значению; может быть, в одном и том
же влюбленном имеется несколько субъектов, которые вовлекаются в
плач похожими, но отличными друг от друга способами. Что же это за
«я» – «со слезами на глазах»? Что это за другой, который однажды ока-
зался «на грани слез»? Кто такой я – «я», который «изливает в слезах
всю свою душу» или проливает при своем пробуждении «потоки слез»?
Если у меня столько манер плакать, то, возможно, потому, что, когда я
плачу, я всегда к кому-то обращаюсь, и адресат моих слез не всегда
один и тот же; я подстраиваю способы своего плача под тот тип шанта-
жа, который своими слезами надеюсь осуществлять вокруг себя»29.
Следовательно, у любящих не просто проступают слезы в тот или
иной момент. Они совсем разные в психо-душевном состоянии всякий
раз, когда вновь и вновь начинают плакать. Необходимо подчеркнуть
своеобразную классификацию слез, которые возникают у того или ино-
го участника любовного дискурса. Пожалуй, слезы могут иметь разную
глубину, длительность, силу, интенцию по отношению к тому, кому
они адресованы и от кого исходят.
Поэтому резюмировать мысль о роли и значении плача можно сле-
дующими словами: плача, я хочу кого-то впечатлить, оказать на него
давление («Смотри, что ты со мною делаешь»). Может быть так, – и
обычно так и есть, – что этим способом принуждают открыто принять
на себя сострадание или бесчувственность другого; но это могу быть и
я сам: я довожу себя до слез, чтобы доказать себе, что боль моя не ил-
люзорна; слезы – это знаки, а не выражения. Своими слезами я расска-
зываю историю, порождаю миф о горе, и тем самым с ним примиряюсь;
я могу с ним жить, поскольку плача, доставляю себе эмфатического
собеседника, который воспринимает наиболее «истинное» послание –
послание моего тела, а не языка: «Что такое слова? Куда больше скажет
слеза»30.
Таким образом, можем заключить, что присутствие печали, горе-
сти в одном из участников любовного дискурса – один из самых ха-

29
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. – С.267.
30
Барт Р. Там же. – С.268.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 115

рактерных и ярких признаков романтической культуры любви. С


точки зрения философии, разного рода аспекты любовного несчастья
рассматриваются как маркер истинности и подлинности чувств, от-
ношений между любящими. Слезы, согласно философскому дискур-
су, являются не слабостью предмета и/или субъекта любовного дис-
курса, но их силой, глубиной и основой для продолжения их истории
чувств.
116   Âèòàëèé Òóðåíêî

20. «Òû òàê óéäåøü, ìîé äðóã,


ìîé ìóæ, ìîé îòåö»

«Òû òàê óéäåøü, ìîé äðóã, ìîé ìóæ, ìîé êëàä?


Äàâàé ìíå âñÿêèé ðàç âñå ýòî âðåìÿ çíàòü î ñåáå… »

Этот фрагмент посвящен многозначности природы романтической


любви между мужчиной и женщиной. Фраза Джульетты в адрес возлю-
бенного свидетельствует о том, что отношения, история любви являют-
ся только «историей эроса», это еще и история агапе, и история филии и
сторге в целом. Гетерогенная любовь в своем совершенстве необходимо
включает все четыре аспекта любви – эрос и агапе, филию и сторге.
Рассмотрим все это детальнее.
Концептом «эрос», как понимание «моего мужа», обозначается чув-
ственная направленность, порыв к предмету страсти, вожделения к
нему, общий пафос этого эмоционально насыщенного переживания.
Глагол έραν/ēran означает страстно любить, быть влюбленным, но так-
же и сильно, страстно желать что-нибудь, стремиться к чему-либо.
Страстность, которая отображается словом ἔρως/eros, оттеняется одним
из ближайших родственных ему слов: ἐρωἡ/eroe, которое обозначает не
только стремительность, напор, натиск, но и полет копья; и особенно
то, что оно могло обозначать, и бурную страсть и влечение31. Но необ-
ходимо отметить, что ἔρως/eros – это также желание чего-то, с любовью

31
Дворецкий И.Х. Древнегреческо-русский словарь : в 2 т. – М. : ГИИНС, 1958. – Т.2. – С. 670.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 117

в нашем понимании не связанного, например, голод: «И когда питьем и


пищей голод (ἔρον / eron) утолили...» (ll. I 469)32.
Эрос в романтической любви – это, прежде всего, любовь-страсть,
любовь, граничащая с безумием, безумная любовь33. Словом «эрос»
обозначается чувство, которое полностью поглощает все остальные
чувства. Продолжая мысли своего соотечественника, С. Евтушенко
отмечает, что под эросом следует понимать любовь, которая включает в
себя не только сексуальный, но и духовной элементы, причем сексуаль-
ное имеет превалирующее значение на основе своего генетической пер-
венства34.
Этот термин в романтических отношениях детерминирует любовь-
страсть, ревность, чувственное влечение и связанный с ним пафос аффек-
тивной чувственной стороны. Эрос выражает царствующую в природе
полярность и непреодолимую тягу к ее преодолению. Эрос – это и страст-
ная самоотдача, любовь, которая смотрит на свой «предмет» как бы «снизу
вверх», не оставляя в себе места для жалости и сострадания для самого
себя35. Выдающийся западный мыслитель П. Тиллих, исследуя понятие
любви в древнегреческом языке, замечает, что эрос противостоит филии
как качеству любви. Эрос представляет собой трансперсональный полюс,
тогда как филия характеризует личностный полюс. Желание человека реа-
лизовать себя с помощью союза с другим, лежит в основе, как эроса, так и
филии36.
Стоит подчеркнуть, что романтический дискурс – это не только
страсть, пыл и жар любви, это и нежность, открытость, духовный
покой, взаимопонимание, забота, ответственность, все, чем богат
концепт филии. Уже Аристотель, как теоретик филии, подчеркивает
близкую связь филии с эросом. Так, в «Эвдемовой этике» он пишет:
«не может быть любви без дружеской симпатии»
(«οὐθεὶςγὰρ“ἐραστὴς ὅστις οὐκ ἀεὶ φιλεῖ«) [Eth. Eud. VII 1235b20). Эта

32
Апресян Р.Г. Слова любви: eros, agape, filia / Р.Г. Апресян // Философия и общество. –
2012. – № 8 (56). – С. 29.
33
Чанышев А.Ф. Любовь в античной Греции / Философия любви : в 2 ч. / под ред. Д.П.
Горского; сост. А.А. Ивин. – М. : Политиздат, 1990. – Т.1. – С. 44.
34
Евтушенко С.П. Эрос и агапе: гносеологический аспект / С. Евтушенко // Вопр. фило-
софии. – 1999. – № 10 – С.100.
35
Чанышев А.Ф. Любовь в античной Греции. – С.59.
36
Тиллих П. Любовь, сила и справедливость. – С.153.
118   Âèòàëèé Òóðåíêî

мысль взята Стагиритом из трагедии Эврипида «Троянки» (см. : Eur.


Tro. 1051). Соответственно возникает вопрос: зачем еросу филия, ведь,
как мы видим, последняя является частью первой? В чем же суть слов
«мой друг» по отношению к Ромео?
«В отношениях «филии», – по мнению известного российского ан-
тиковеда А. Чанышева, – главное душевное состояние – «духовный
покой», внутренняя близость, взаимопонимание, что, однако, не означа-
ет холодного расчета или слепой импульсивной страсти. Таким обра-
зом, φιλία означает духовную, открытую любовь, основанную на внут-
ренней симпатии, и выражает сочетание подобных (тогда как эрос – это
сочетание и борьба противоположных принципов). «Филия» по своей
природе является более спокойной по природе».
Греки словом φιλία обозначали связь индивидов, обусловленную со-
циальным или личным выбором. Это внутренняя предрасположенность,
влечение, которое растет из интимной близости и обращения к кон-
кретной личности. Эта любовь затрагивает отношения близких друг к
другу людей; она обычно удовлетворяется присутствием любимого
человека и развитием естественных чувств. Ценность этих чувств, ко-
торые появляются без особых усилий в процессе личного общения, в
том, что они необходимы человеку как целостной личности, а не для
взятой в отдельных ее особенностях. «Любовь-дружба» – это влечение
к самому предмету любви, которое вырастает из совместной жизни,
взаимного единства взглядов на разные вещи и явления37. Поэтому фи-
лия зависит именно от эроса; Она предполагает простоту в отношениях
с объектом любви38.
Соответственно для любви как таковой необходим не только эрос,
но и филия. Для Стагирита эрос не самодостаточен, он требует чего-то
более гуманного, спокойного. По мнению В. Малахова, «прежде всего,
поскольку дружба может быть рассмотрена как род любви, о ней можно
с полным правом сказать, что она представляет собой наглядный эмпи-
рический четкий пример того, что вслед за Б. Паскалем, Э. Левинас
именовал «любовью без похоти» – любовь, которая не имеет чувствен-
ного самоутверждения в Другом.

37
Чанышев А.Ф. Любовь в античной Греции. – С. 45.
38
Тиллих П. Любовь, сила и справедливость. – С. 154
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 119

Как чистый опыт отношений любовь-филия, дружеская любовь


характеризуется внутренним целомудрием: есть аспекты любовного
чувства, открытые всем другим видам человеческой любви, даже
любви родительской, а есть как те, которые относятся дружбе. Даже
сочувствие как таковое, совершенно особым образом предполагает у
человека способность чувственно «войти» в Другого, разместить в
нем собственное Я с присущим упомянутому Я «упорством в бытии»
– и обнаружить, определить с помощью этого проектируемого упор-
ства меру и характер жизненного неблагополучия того, кому мы
сочувствуем.
Дружба же, поскольку она остается именно дружбой, настраивает,
наоборот, на субъективную сдержанность относительного Другого, на
предоставление этому нашему Другому права быть-при-себе, в своей неза-
хваченности нами. Чтобы быть способным к дружеству, нужно иметь в
душе какой-то ресурс чистоты и незанятости. Это же качество необходимо
и для того, чтобы попросту видеть, распознавать и ценить проявления
дружбы»39.
Относительно связи филии и эроса Аристотель в «Эвдемовой этике»
отмечает: «конечно, друзьям нужно быть вместе, ведь не случайно го-
ворят «беда, если друг далеко», поэтому если вы в беде, не надо упус-
кать из виду друг друга. Отсюда и любовь кажется похожей на дружбу.
Ведь и любящий старается не отходить от любимого, и не столько по-
тому, что это нужно, сколько подчиняясь чувству» [Eth. Eud.VII
1245a22 – 25].
Из-за этого, как мы видим, большую роль в любовном дискурсе
играют глаза, непосредственное видение друг друга. Однако Платон
говорит лишь о значении глаз в контексте «эроса», а именно «:
««Любовь», поскольку она словно вливается извне (а не есть внут-
ренний поток для того, кто ею пылает), причем вливается через очи,
в древности, верно, называлась «льюбовь», ведь мы тогда пользова-
лись о-микроном вместо о-меги. Теперь же она называется «любовь»
– после подстановки о-меги вместо о-микрон. [Сrat. 420b]. Как мы
видим, в эпоху архаики, концепт любви имел непосредственно фило-

39
Малахов В.А. Дружба как род любви / В.А. Малахов // Дружба: ее формы, испытания и
дары. – К. : ДУХ І ЛІТЕРА, 2009. – С. 130-131.
120   Âèòàëèé Òóðåíêî

софскую коннотацию. С течением времени, когда уже начали упо-


треблять «омегу» она стала именоваться как «любовь» – то есть с
чисто философского содержания перешла в сугубо филологический;
стало просто словом как таковым.
В свою очередь, Стагирит говорит в «Никомаховой этике» главным
образом о значимости глаз, как для дружбы, так и для любви. В частно-
сти, он отмечает, что самая большая радость – видеть любимую нами
личность [Eth. Nic. 1171b 30]. Это является радостью, потому что лю-
бовь – светоносное начало, которое озаряет человеческую жизнь, она
«светлее тысячи солнц». Любовь в своей полноте (агапе, эрос, сторге,
филия) – это абсолютное Благо (с большой буквы – В.Т.), что способно
порождать искреннюю доброту, совесть, правду, сострадания, милосер-
дие и т.п. в отношениях между любящими индивидами.
Несколько слов нужно сказать еще о том, почему Джульетта назы-
вает Ромео «мой отец». Отношения между любящими во многом похо-
жи (латентно и/или иманентно) на отношения между родителями и
детьми. Ряд моментов мы с рассматривали в предыдущих фрагментах
из шекспировской трагедии. Как известно, семейная любовь в эпоху
античности обозначалось концептом «сторге».
Под «сторге», по мнению латвийского исследователя феномена
любви А. Рубениса, имеется в виду любовь, связанная с органиче-
скими родовыми связями, нерушимыми, не поддающимися отмене
(особенно семейные связи). Это нежная, уверенная, надежная лю-
бовь, которая устанавливается между родителями и детьми, мужем и
женой, гражданами и отечеством. В такой любви человек находит
покой и доверие, чувство уверенности. Этот термин выражает чув-
ства не отдельной личности, а чувство родовой общности, без кото-
рого греки не представляли своего существования»40.
Таким образом, исходя из философского дискурса и текста «Ро-
мео и Джульетты», романтическая любовь – это не только «этос эро-
са», но и этос других аспектов любви, которые были известны еще со
времен античности, а именно этос и филии, и агапе и сторге. Дис-

40
Рубенис А. Сущность любви – тема философского размышления / А.А. Рубенис // Фило-
софия любви / под ред. Д.П. Горского; сост. А.А. Ивин. – М. : Политиздат, 1990. – Ч.1.–
С. 208.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 121

курс любящих в романтическом варианте не сосредоточен только на


страсти и проявлении пылкости чувств один к другому, это еще и
забота, взаимопонимание, ответственность, внимание, жертвенность
и другие аспекты и коннотации, присущие любви-филии, любви-
сторге, любви-агапе.
122   Âèòàëèé Òóðåíêî

21. «Â ìèíóòå ñòîëüêî äíåé»

Рассмотрим время в контексте романтической любви, что оно из се-


бя представляет, каково значение его для любящих.
1) Любовь – это открытие Времени для Другого. Человек, который
начинает любить, вместе с тем и начинает понимать глубинный смысл
Времени и всего, что с ним связанно. Личность начинает ценить каж-
дый миг, каждую минуту, секунду, поскольку лишь любовь способна
максимально дарить ощущение жизни и понимать ее смысл. Можем
сказать, что такого рода значимость времени для людей не пропадает с
переходом от влюбленности непосредственно в любовь. Любящие лю-
ди, которые прожили всю жизнь вместе, ценят также время с любимой
личностью, как и в молодости, когда ходили в обнимку под ночной
Луной. В этом мы действительно, по словам Б. Окуджавы, «часовые
любви», выполняющие свою вахту с любимым человеком на службе у
любви. Поэтому не Любовь уходит, умирает, проходит, а мы – уходим
от нее, мы умираем для данной истории любви, и мы бывает так, что, не
замечая нашей главной истории любви, проходим, к большому сожале-
нию, мимо нее.
2) Любовь – это открытие Времени для Другого. Вся наша жизнь,
все наше времяпровождение направлено ради любимой личности. Вре-
мя в романтической любви служит, главным образом, не для меня, не
для моего «Я», а в первую очередь – для неповторимого или любимого
«Ты». Все наши планы, мечты, соображения в момент встречи с любо-
вью рушатся и мы несказанно рады этому. Точнее, они не столько ру-
шатся, сколько преображаются, получают глубокий смысл и глубину –
ведь они служат уже не мне одному, не моему каменному и закорене-
лому «эго», все направлено на Личность, без которой я не понимаю и не
мыслю свою жизнь.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 123

3) Любовь является тем, что объемлет собой три модуса – и про-


шлое, и настоящее, и будущее. Даже в фильме «Ирония судьбы. Про-
должение» один из главных героев (постаревший Женя Лукашин) гово-
рит: «У любви нет прошедшего времени». Онтологически, пожалуй, да,
но если мы смотрим в антропологическом контексте – надо смириться с
тем, что все же она бывает в прошлом, а если быть корректным, то мы
становимся прошлым по отношению к той или иной истории любви
(влюбленности), а значит и по отношению к Человеку, к которому мы
испытывали чувства. Недаром ведь в обществе говорят «бывшая де-
вушка, бывший парень», а повзрослев, мы можем встретить «бывший
муж, бывшая жена».
Романтическая любовь имеет причастность ко всем трем модусам
времени.
Прошлое – благодаря любви, любящие начинают понимать, ради че-
го она была, ради чего мы жили, творили, учились, ошибались, в чем-то
достигали успехов – ради главной Встречи в нашей жизни. Лишь лю-
бовь дает понимание ценности прошлого, «не зацикливаясь» на нем,
она с благодарностью к нему и опираясь на него помогает человеку
жить Человеку с любимой Личностью.
Настоящее – это время любви. Любовь всегда «здесь и сейчас, и
сразу вся», ведь нельзя «наполовину» любить человека сегодня, а завтра
«полностью». Другое дело, что, ощутив полноту любви, мы понимаем,
что любовь не стоит на одном месте, она растет, преображается в лю-
бящих сердцах, делается чистой, непоколебимой, святой… в конце-
концов «крепкой как смерть» (Песнь Песней 8, 6). Любовь именно в
настоящем времени очень – самая максимально настоящая всегда, и
максимально мы настоящие (без масок, без пафоса, наигранности) –
только в любви.
Будущее – это такой модус времени, которое через Любовь дает осо-
знать, ради кого мы будем жить. Любовь для будущего имеет очень
важную роль, она не дает бояться его. Как пишет Пауль Тиллих: «лю-
бовь… дает надеяться на будущее»41. А что же это значит? Любовь, ее
ощущение в сердце и душе как ничто другое вдохновляет любящего
продолжать жить и творить ради Любимой. Никакие успехи, звания,
41
Тиллих П. Любовь, сила и справедливость. – С. 146
124   Âèòàëèé Òóðåíêî

награды – ничто это так не вдохновляет как то, что ты кого-то подлинно
любишь на этом свете. Необходимо подчеркнуть, что мыслитель не
случайно не сказал, на какое именно будущее – радостное, грустное,
счастливое, или наполненное страданиями. Для любящих это неважно –
главное для них, что в будущем они будут вместе, а все остальное
«приложиться».
О романтической любви можно также говорить как о «временной»,
в том смысле, что она происходит во времени. Можно вспомнить сотни,
а то и тысячи рассказов, повестей, романов о том, как в ту или иную
пору года, время суток встретились, влюбились друг в друга люди.
Встречаются во времени… любящие ждут назначенной друг другу
встречи, ждут того часа, как ничто больше на этой земле. Это ожидание
заменяет любые потребности человека, включая еду и питье. Они, ожи-
дая времени, готовы не есть, не пить, лишь бы в их власти было то, что
они могли бы сократить, ускорить время для их встречи. Тут можно
вспомнить краткий диалог между Ромое и Джульеттой:
Д:В каком часу Послать мне завтра за ответом?
Р: В девять.
Д: До этого ведь целых двадцать лет!
Любовь «временна» еще и в том смысле, что от нас не зависит ни
время и ни любовь. Время идет, независимо от того, хотим ли мы это
или нет. Оно совершает движение, не спрашивая нас об остановках,
ускорениях и/или замедлениях. Так и любовь – она приходит, незави-
симо от того, хотим ли мы этого или нет, ждем мы ее всем сердцем и
душой или всячески пытаемся от нее отгородиться высокой стеной.
Правильно писал классик «любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем
не ждешь». Мы не в силах, не в нашей власти «обмануть» время, так и
любовь мы не сможем обмануть.
И если мы действительно любим, мы не сможем этого «изобра-
жать», не сможем как-то «исковеркивать» это чувство, наоборот, мы
всеми силами (физическими, душевными и духовными) стараемся де-
лать нашу любовь все крепче и сильнее. «Любовь срывает все маски с
лица человека» – прекрасно замечает французский мыслитель
О. Клеман. Точно также и перед временем мы такие, какие есть… мо-
жем делать пластические операции, как-то украшать, «намазывать», но
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 125

все равно время «знает» сколько нам лет. Так и любовь – она действи-
тельно «не радуется о неправде, но сорадуется истине» (1 Кор. 13, 7).
Как время всегда говорит правду, и мы никогда не сможем его обма-
нуть, так и любовь – означает всегда говорить правду, «всегда истин-
ствовать на земле» (В. Розанов), это – нежелание обманывать кого-
либо, в том числе и самого себя.
Таким образом, исходя из вышесказанного, можно сказать, что лю-
бовь в романтическом дискурсе – это дар Времени для любящих, по-
скольку она «случается» во Времени. Дар Времени дан нам для того,
чтобы мы понимали, что является самым главным в нашей временной
жизни. Любовь приходит со временем и уходит со временем. Она «не
умирает» и не «рождается» – с любовью рождается глубинное и истин-
ное понимание значения времени, а когда мы уходим от любви, мы
перестаем ценить его, людей, все, что нас окружает.
126   Âèòàëèé Òóðåíêî

22. Äæóëüåòòà è ôèëîñîôèÿ

Òâîÿ ïðåìóäðîñòü íå ñîçäàñò Äæóëüåòòû,


Îíà íå ñäâèíåò ñòåí, íå óïðàçäíèò
Ïðèêàçà. Ôèëîñîôèÿ – íå ïîìîùü.

Эти строки наталкивают на проблему соотношения любви и знания,


философии и любви. Скорее всего, в этом фрагменте речь идет не
столько о противопоставлении любви и разума, сколь о том, что знания
не сравняться с любовью и не заменят ее.
В этой связи можно вспомнить слова апостола Павла, который гово-
рит, что «знание надмевает, а любовь назидает» (1Кор.8:1). Знание,
мудрость тут употреблено как гордость, надменность, тщеславие, тогда
как любовь (Джульетта) ассоциируется с кротостью, смирением,
покорностью.
Впрочем, апостол Павел не говорит, что любовь безумна, что у нее нет
разума, она «назидает»«, а значит имеет дидактический момент. А как же
можно учить, не имея в себе разума, те или иные знания? И что это тогда
за знания? Ответы на эти вопросы дает сам Ромео. Это знания, которые, по
его мнению, «могут сдвинуть стены, могут упразднить приказы».
Разберем это детальнее.
Под стенами тут скорей всего имеется в виду, что любовь, в отличии
от рассудочной деятельности и рациональной рефлексии, способна
«убирать стены». Вот несколько моментов:
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 127

1) меркантильность, оценочность, корыстность. Любовь дает воз-


можность видеть любимого человека не корыстливо, не следить за ме-
лочами (ведь, недаром существует такая мудрость «дьявол прячется в
деталях»), но созерцать в нем то, что не могут видеть другие люди, саму
сущность предмета любви.
2) стена непонимания, отчужденности. Именно любовь, а не зна-
ния способны убрать разногласия, противоречия, несоответствия. И то,
что кажется нелогичным для мира, является совершенно нормальным
для любовного дискурса.
Что же касается упразднения приказов, Ромео четко понимает – зна-
ния, «мудрость мира сего» не помогут одолеть правила мира, нормы
города, в котором они в час оказались. Лишь любовь...
Об этом же пишет французский персоналист Г. Мадинье: «люди
должны приходить к любви путем не всегда и во всем приятном
справедливости. Любовь порождает справедливость, чтобы иметь
возможность собственно существовать, или лучше сказать, чтобы
осуществлять то, на что она способна в мире противоречивых и вза-
имоисключающих индивидуальностей»42. Для того, чтобы прийти к
любви, которая станет потом вечной, нужно много перетерпеть, пре-
одолеть много трудностей, испытаний со стороны общества, людей.
Можно предположить, что западный мыслитель говорит о том, что
любовь создает особого рода справедливость, в которой есть равен-
ство любящих, люди любят друг друга и готовы делить все поровну,
при этом преимущество предоставляется не субъекту, а предмету
любви.
В конечном итоге Ромео говорит о том, что философия не может
ему помочь. Думаю, что вопрос стоит не столько в том, что сама фило-
софия беспомощна, сколько в том, что философия должна сочетаться с
любовью, как писал древнегреческий мыслитель Платон в «Пире»,
стремиться к прекрасному и мудрому: «ведь мудрость – это одно из
самых прекрасных на свете благ, а Эрот - это любовь к прекрасному,
поэтому Эрот не может не быть философом, то есть любителем мудро-
сти, а философ занимает промежуточное положение между мудрецом и

42
Мадинье Г. Сознание и любовь. Очерк понятия «мы» / Габриель Мадинье.– М. : ИНИ-
ОН, 1995. – С.112.
128   Âèòàëèé Òóðåíêî

невеждой. Обязан же он этим опять-таки своему происхождению: ведь


отец у него мудр и богат, а мать не обладает ни мудростью, ни богат-
ством» [Symp.204b].
Таким образом, в романтической любви идет противопоставление
знаниям, которые приводят к гордости, надменности, неискренности,
фальши. Благодаря знаниям, которые способны сделать любовь мудрой,
любящие способны максимально преодолеть всякого рода мелочность,
корыстность в отношениях.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 129

23. «×òî åñòü ëþáîâü?»

«×òî åñòü ëþáîâü? Áåçóìüå îò óãàðà.


Èãðà îãíåì, âåäóùàÿ ê ïîæàðó.
Âîñïëàìåíèâøååñÿ ìîðå ñëåç,
Ðàçäóìüå – íåîáäóìàííîñòè ðàäè,
Ñìåøåíüå ÿäà è ïðîòèâîÿäüÿ».

Этот фрагмент посвящен определениям любви и тому, как любящие


в процессе любовной истории размышляют о ней. Этот свидетельствует
о том, что любящие (вольно и/или невольно) порой размышляют о
сущности и природе любви.
Ромео говорит: «безумье от угара». Напомню, что одно из семанти-
ческих значений «угар» состоит в следующем: «летучая субстанция,
которая распространяется в воздухе, мешая видеть и дышать». У любя-
щих в состоянии «угара» закрыты глаза на всякого рода недостатки, но
не столько из-за того, что не хочет, а потому, что у них «трезвое опья-
нение».
Идея «трезвого опьянения» сформировалась еще во времена грече-
ского апологета Оригена и проходит красной нитью (латентно и/или
имманентно) через всю историко-философскую традицию. Наиболее
последовательно и впечатляюще, по мнению И. Алфеева, эту теорию
развивает Исаак Сирин: «при сильном и божественном желании чело-
век начинает возбуждаться к божественной любви и сразу становится
опьянелым от нее, как вином; расслабляются все члены его, мысли его
находятся в постоянном недоумении, сердце его отводится в плен к
130   Âèòàëèé Òóðåíêî

Богу; и таким образом, как сказал я, уподобляется тому, кто излишне


выпил вина»43. В приведенной цитате речь идет скорей всего о любви к
Богу, но подобную параллель можно провести и в контексте любви
между мужчиной и женщиной. Любящие «опьянелые» от переполнения
чувств друг ко другу, полны счастья, радости и страсти.
Любовь названа игрой, не просто игрой, а игрой с огнем. Стоит от-
метить, что огнем называют не только любовь, но и ревность. Однако
нужно сказать, что есть и такое мнение в данном контексте: «ревнуйте
на здоровье, если ревность используется как маленький и «озорной»
элемент в многообразии любовной игры в лучшем смысле, то есть как
творческого процесса, и не превращается в «демоническое оружие»
грубой страсти. При этом отношение к ревности будет игриво-
ироническое и несерьезно-трагическое с обеих сторон, потому что ее
ядовитое жало будет сначала «изъято». Но это уже, конечно, не та раз-
рушительная ревность, с которой испокон веков связаны страдания,
трагедии и преступления. Ревность – игра, которая оживляет, обновляет
и разнообразит чувства, дарит радость и удовольствие чувством любви.
Однако все это доступно только влюбленным, которые сумели поднять-
ся над «демонической ревностью»44.
По нашему мнению, намеренно придумывать для того или иного
участника романтического дискурса поводы для ревности – это все
равно, что пробовать разложить костер в доме «не подожжет ли он то,
что в квартире?». Любовь подобна огню, и ревность также, но подстре-
кание, попытки «увеличить» первое могут привести, скорей всего, к
тому, что чувства погаснут и остынут (подобно практике тушения лес-
ных пожаров, которые называют отжигом, или встречным огнем). Нет,
любовь сама сильна и мудра для того, чтобы дать любящим испытания
и страдания. По своей природе любовь сама по себе онтологически

43
Епископ Иларион (Алфеев). Об основных богословских темах и об эсхатологии
преподобного Исаака Сирина / Епископ Илларион (Алфеев) // Преподобный Исаак Си-
рин. О Божественных тайнах и о духовной жизни. Новооткрытые тексты; / пер. с сирийс.,
прим., предисл. и послесл. епископа Илариона (Алфеева)]. – 4-е изд. – СПб : Изд-во
Олега Абышко, 2008. – С. 133-134.
44
Стрельцова Т.Я. Судьба любви сегодня (нравственно-психологический очерк) / Т.Я.
Стрельцова // Философия любви / под ред. Д.П. Горского; сост. А.А. Ивин. – М. : Политиздат,
1990. – Ч.1. – С. 368.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 131

выдвигает ряд преград и «экзаменов» на терпение, прощение, доверие,


милосердие каждому из участников дискурса любви.
В контексте шекспировских слов «раздумье – необдуманности ра-
ди» поднимается вопрос о связи любви и рассудка. С точки зрения фи-
лософии, – подчеркивает З. Бауман, – «любовь боится рассудка; рассу-
док боится любви. Одно упорно старается обойтись без другого. Но
когда это удается, жди беды. Таковы в самом кратком изложении пре-
вратности любви. И разума. Отделение их друг от друга означает ката-
строфу. Но в их диалоге, если он случается, редко рождается приемле-
мый modus vivendi. Разум и любовь говорят на разных трудноперево-
димых языках; обмен словами приводит, скорей, к углублению взаим-
ного несогласия и подозрительности, чем к истинным пониманию и
симпатии.
На самом деле любовь и рассудок гораздо реже обмениваются
мнениями, они просто стараются перекричать друг друга. Рассудок
изъясняется лучше, чем любовь, и поэтому ей мучительно сложно,
если не невозможно вовсе, отстаивать свои права. Словесные по-
единки заканчиваются, как правило, победой рассудка и уязвлением
любви. В споре любовь проигрывает. Пытаясь вынести приговор,
который рассудок признал бы обоснованным, любовь издает звуки,
которые он считает бессвязными; в лучшем случае любви следует
действовать молча»45.
Любовь – это бытие всегда «на пределе», «на грани», в том числе
в плане применения рассудочных актов и рациональных рефлексий.
Безусловно, романтическая любовь при всей ее нежности, страстно-
сти, заботливости не может отказаться от знаний, размышлений, но
вместе с тем, она не ставит их «во главу угла» своего бытия; это же
касается и отношений между любящими. Любящие могут и должны
рассуждать, но у них эта человеческая способность радикально
трансформируется и тем самым отличается от людей вне дискурса
любви.
«На мой взгляд, существуют, по крайней мере, три восходящих к
одной точке причины, по которым диалог между рассудком и любовью

45
Бауман З. Нужен ли любви рассудок? / З. Бауман // Индивидуализированное общество /
пер. с англ. под ред. В.Л. Иноземцева. – М. : Логос, 2005. – С. 205.
132   Âèòàëèé Òóðåíêî

обречен на неудачу. Начнём с того, что любви важны ценности, тогда


как рассудку – польза. Любви мир видится набором ценностей, а с точ-
ки зрения разума он выглядит собранием полезных объектов. Мы часто
смешиваем два этих качества – «ценность» и «пользу» – и это, мнению
З. Баумана, приводит в тупик: разве вещь ценна не тем, что она полез-
на? Это, конечно, говорит рассудок – и говорит он это с момента своего
пробуждения в античных диалогах Платона. С тех самых пор рассудок
упорно пытался и пытается аннексировать понятие ценности и отбро-
сить все противящееся этой аннексии; зачислить «ценность» на службу
«полезности»; подчинить ей «ценность» или хотя бы представить «цен-
ность» дополнением к «полезности»46.
Теперь рассмотрим смысл определения любви как единства яда и
противоядия. Пожалуй, в этом контексте раскрывается и амбивалент-
ность, и парадоксальность природы любви: по содержанию и/или по
форме. Яд – останавливает все, противоядие – приводит в движение.
Следовательно, о любви можно говорить как о динамической статике –
в ней есть динамика и статика, покой и движение, в ней мы взаимно
«обогащаемся» и взаимно становимся «беднее». Любовь как «яд» помо-
гает в нашем сознании победить разного рода ее «слабости», точнее ее
дискурса, , но вместе с тем, она как «противоядие» раскрывает нас са-
мих совсем по-новому, так нас преображает, что мы для окружающих
становимся иными, хотя на самом деле у нас, благодаря любви к Дру-
гому, обретается подлинное «Я».
В этой связи уместно будет вспомнить мысль Э. Фромма о том,
что «любовь возможна только в том случае, когда двое общаются
друг с другом на максимально глубоком уровне существования, и
поэтому, каждый из них переживает себя на этом уровне... Любовь,
которая таким образом переживается, – это постоянный вызов, это
не место отдыха, а движение, развитие, совместная работа. И даже
неважно, что сейчас в дискурсе любви – гармония или конфликт,
радость или грусть; все это имеет второстепенное значение по срав-
нению с тем главным, что двое переживают себя из своей самой глу-
бины своего существования»47.

46
Бауман З. Нужен ли любви рассудок? – С. 207.
47
Фромм Э. Исскуство любить. – С. 163.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 133

Таким образом, необходимо подчеркнуть, что романтическая лю-


бовь при всей ее нежности, страстности, заботливости не может отка-
заться от рациональных рефлексий и рассудочной деятельности, но
вместе с тем, она не ставит их «во главу угла» своего бытия; это же
касается и отношений между любящими личностями.
134   Âèòàëèé Òóðåíêî

Âûâîäû

Таким образом, проанализировав философию романтической куль-


туры любви на основе текста трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульет-
та», можно сделать следующие выводы:
1) Романтическая любовь – это не только дискурс страсти и этос
эроса. Данный культурно-исторический тип любви вбирает в себя и
коннотации агапе, филии, сторге. Дискурс любящих в романтическом
варианте не сосредоточен только на страсти и проявлении пылкости
чувств, это еще и забота, взаимопонимание, ответственность, внимание,
жертвенность и другие. аспекты и коннотации, присущие любви-филии,
любви-сторге, любви-агапе.
2) С философской точки зрения, огромную роль в дискурсе любви в
ее романтическом инварианте занимают анализаторы – особенно слух,
зрение, кожа. Слух, в определенной степени, выступает в любовном
дискурсе даже более важным анализатором, чем зрение. Он не настоль-
ко важен для «начала» истории любви, сколько для того, когда во мно-
гом от того «что», «как» и «где» слышит влюбленный, зависит вопрос
несколько «долго» она (любовь) будет между продолжаться. Образ
романтической любви можно уподобить музыке, как «со-звучию/со-
бытию» двух любящих личностей. Зрение, глаза влияют не только на
начало любовного дискурса, но и на всю дальнейшую историю любви,
глаза служат иногда и средством познания, специфической коммуника-
ции между любящими. По поводу значения кожи (прикосновения) в
любовном дискурсе можно отметить, что она выступает «маркером»
отсутствия страха, недоверия между его участниками. Именно интим-
ная (телесная) близость (отчасти, но не всегда) свидетельствует о том,
что люди очень доверяют друг другу, что каждый из них открыт для
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 135

Другого как ни кого иного из людей, и в этом ценность и особенность


романтической любви как таковой.
3) Дискурс романтической любви – это динамическая статика; в ней
уникальным образом соединяется одновременно динамика и статика,
покой и движение, в ней мы взаимно «обогащаемся» и взаимно стано-
вимся «беднее». Шекспировское понимание любви как «яда» означает,
что данный экзистенциал помогает преодолеть в нашем сознании эго-
изм, корысть, гордость и разного рода слабости. Вместе с тем опреде-
ление любви как «противоядия» раскрывает нас самих совсем по-
новому, нас преображает, мы для окружающих становимся иными, хотя
на самом деле у нас, благодаря любви к Другому, обретается подлинное
«Я».
4) Романтическая любовь – это никак не «цветочно-букетный» дис-
курс между любящим и не только прогулки под Луной. Уже само появ-
ление чувства любви, согласно философскому взгляду, неминуемо по-
рождает чувство ранимости, уязвимости обоих участников любовного
дискурса. Присутствие печали, горести в одном из участников любов-
ного дискурса – один из самых характерных и ярких признаков роман-
тической культуры любви. С точки зрения философии, различные ас-
пекты любовного несчастья рассматриваются как маркеры истинности
и подлинности чувств, отношений между любящими. Слезы, же в ро-
мантической любви являются не слабостью предмета и/или субъекта
любовного дискурса, а их силой, глубиной и основой для продолжения
их истории чувств.
5) Дискурс романтической любви для тех, кто не находится в ее вла-
сти, кажется юродивостью, странностью, глупостью, чудаковатостью.
Любящие, исходя из текста «Ромео и Джульетты», являются юродивы-
ми для окружающих и существующей ценностно-нормативной системы
ценностей, правил, норм, поскольку то, что непосвященным кажется
привычным и не содержащим таинства, для любящих становится един-
ственным, таинственным и неповторимым.
136   Âèòàëèé Òóðåíêî

Ñïèñîê èñïîëüçîâàííîé ëèòåðàòóðû

1. Альберони Ф. Любовь / Ф. Альберони. Дружба и любовь / пер. с


итал. ; общ. ред. А.В. Мудрика. – М. : Прогресс, 1991. – С. 180-318.
2. Апресян Р.Г. Идеал романтической любви в постромантическую
епоху / Р.Г. Апресян // Этическая мысль. – 2005. – Выпуск 6. – С. 201-
219.
3. Апресян Р.Г. Свобода / Р.Г. Апресян // Новая философская энцик-
лопедия : в 4 т. – М. : Мысль, 2010. – Т. 3. – С.501-505.
4. Апресян Р.Г. Слова любви: eros, agape, filia / Р.Г. Апресян // Фи-
лософия и общество. – 2012. – № 8 (56) – С.27-40.
5. Аристофан. Птицы / Аристофан. Комедии; Фрагменты / пер.
Адр. Пиотровского. – М. : Ладомир; Наука, 2008. – С.376-472.
6. Бадью А. Что такое любовь / А.Бадью / пер. с франц. С. Ермакова
// НЛО. – 2011 – № 112 / Электронный ресурс / Режим доступа:
http://magazines.russ.ru/nlo/2011/112/ba3.html
7. Барт Р. Фрагменты речи влюбленного / Р. Барт. – М. : Ad
Marginem, 1999. – 432 с.
8. Барт Р. Фрагменты речи влюбленного (неизданные страницы) /
Р. Барт / Режим доступа: magazines.russ.ru/nlo/2011/112/ba2.html
9. Батай Ж. Проклятая часть. Сакральная социология / Ж. Батай. –
М. : Ладомир, 2006. – 742 с.
10. Бауман З. Нужен ли любви рассудок? / З. Бауман // Индивидуа-
лизированное общество / пер. с англ. ; под ред. В.Л. Иноземцева. – М. :
Логос, 2005. – С. 205-220.
11. Болак Ж. Пам`ять // Європейський словник філософій. – К. :
ДУХ І ЛІТЕРА, 2011. – Т.1. – С.340-350.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 137

12. Брагинская Н.В. Откуда у Эрота крылья? / Н.В Брагинская //


Nymphon antron : сб. статей в честь Азы Алибековны Тахо-Годи. М. :
Никея, 2011. – С. 53-94.
13. Братусь Б.С. Любовь как психологическая презентация челове-
ческой сущности / Б.С. Братусь // Вопросы философии. – 2009. – № 12.
– С. 30-42.
14. Брюкнер П. Парадокс любові / П. Брюкнер. – К. : Грані-Т, 2013. –
344 с.
15. Бубер М. Я и Ты / М. Бубер // Два образа веры. – М. : ООО «Изд-
во АСТ», 1999. – С. 24-121.
16. Василев К. Любовь / К. Васильев / пер. с болг. и общ. ред.
Л.А. Богданович. – 2-е изд. – М. : Прогресс, 1982. – 214 с.
17. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Л. Витгенштен /
Избранные работы / пер. с нем. и англ. В. Руднева. М. : Изд. дом «Тер-
ритория будущего», 2005. – С.14-221.
18. Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного / Г.Г.Гадамер // Акту-
альность прекрасного. – М. : Искусство, 1991. – С.266-324.
19. Гадамер Г.Г. Искусство и подражание / Г.-Г. Гадамер // Акту-
альность прекрасного / пер. с нем. – М. : Искусство, 1991. – С. 228-241.
20. Гартман Н. Этика / Н. Гартман. – СПб : Изд-во «Владимир
Даль», 2002. – 712 с.
21. Гегель Г.В.Ф. Любовь / Г.В.Ф. Гегель. Эстетика : В 4 т. – М. :
Искусство, 1969. – Т.2. – С.274-280.
22. Гильдебранд Д. фон. Метафизика любви / Д. фон Гильдебранд. –
СПб : Алетейя, 1999. – 627 с.
23. Грюн А. Житии в домі любови / А. Грюн / пер. з нім. О. Конкеви-
ча. – Л. : Свічадо, 2005 – 120 с.
24. Даренський В.Ю. Віра, надія, любов як екзистенціали діалогічно-
го світовідношення / В.Ю. Даренський // Науковий часопис Національ-
ного Педагогічного Університету імені М.П. Драгоманова. – Сер. 7:
Релігієзнавство. Культурологія. Філософія. – К. : НПУ імені М.П. Дра-
гоманова, 2005. – Вип. 7(20). – С. 142-151.
25. Дворецкий И.Х. Древнегреческо-русский словарь : в 2 т. /
И.Х. Дворецький. – М. : ГИИНС, 1958. – Т.2. – 1043 с.
138   Âèòàëèé Òóðåíêî

26. Джонсон Р. Мы: источник и предназначение романтической


любви / Р. Джонсон. – М. : Гиль-эстель, 1998. – 158 с.
27. Евдокимов П.Н. Таинство любви: тайна супружества в свете пра-
вославного Предания / Павел Евдокимов. – М. : Лепта-Пресс, 2008. –
336 с.
28. Епископ Иларион (Алфеев). Об основных богословских темах и об
эсхатологии преподобного Исаака Сирина / Епископ Илларион (Алфеев) //
Преподобный Исаак Сирин. О Божественных тайнах и о духовной жизни.
Новооткрытые тексты / пер. с сирийс., прим., предисл. и послесл. епископа
Илариона (Алфеева)]. – 4-е изд. – СПб : Изд-во «Олега Абышко», 2008. –
С.302-323.
29. Ефрем Сирин, Преподобный. О неимеющих в себе любви / Пре-
подобный Ефрем Сирин. Избранные творения. – М. : Изд-во Сретен.
монастыря, 2007. – С. 42-43.
30. Зиммель Г. Фрагмент о любви / Г. Зиммель // Трактаты о любви –
М. : ИФ РАН, 1994. – С. 66-77.
31. Золотухина-Аболина Е.Н. Повседневность: философские загадки
/ Е.Н. Золотухина-Аболина. – К. : Ника-центр, 2006. – 256 с.
32. Зубец О.П. Мораль в зеркале любви / О.П. Зубец. Размышление о
любви. – М. : Знание, 1989. – С. 3-18.
33. Иванченко Г.В. Космос любви: по ту сторону покоя и воли /
Г.В. Иванченко. – М. : Смысл, 2009. – 172 с.
34. Иванченко Г.В. Логос любви / Г.В. Иванченко. – М. : Смысл, 2007. –
143 с.
35. Ильин И.А. Истинная любовь / Иван Ильин // Книга раздумий и
тихих созерцаний. – Краматорск : Тираж-51, 2005. – С. 187-191.
36. Камю А. Записки абсурдиста / А.Камю. – М. : АСТ, 2011. – 288 с.
37. Кебуладзе В. Феноменологія досвіду / В. Кебуладзе. – К. : ДУХ І
ЛІТЕРА, 2011. – 280 с.
38. Кристева Ю. Эссе об отвращении / Ю. Кристева // Силы ужаса:
эсссе об отвращении. – СПб : Алетейя, 2003. – С.36-67.
39. Кришмарел В.Ю. Теоретико-методологічні аспекти дослідження
понять «смерть» та «любов»: рук. дис. ... канд. філос. наук: 09.00.11 /
В. Ю. Кришмарел. – К. : Киев. ун-т імені Тараса Шевченка, 2010. –
189 с.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 139

40. Кушнир Н.И. Невербальные контексты коммуникации и их роль


в речевых актах (коммуникативная ситуация «объяснение в любви») /
Н.И. Кушнир / Вісник Киев. ун-та імені Тараса Шевченка. Літературо-
знавство, Мовознавство, Фольклористика. – 2003. – Вип. 14. – С. 54-56.
41. Левинас Э. От существования к существующему / Э. Левинас //
Тотальность и Бесконечное. – М. : Modern, 2013. – С.12-65
42. Левинас Э. Тотальность и бесконечное / Э Левинас // Тоталь-
ность и Бесконечное. – М. : Modern, 2013. – С.66-286.
43. Левинас Э. Философия, справедливость и любовь / Э. Левинас //
Тотальность и Бесконечное. – М. :Modern, 2013. – С. 356-367.
44. Линицкий П.И. Основные вопросы философии / П.И. Линицкий /
Сочинения: в 5 т. Т.1.– Мелитополь: Издательский дом МГТ, 2012. –
С.40-185.
45. Лосев А.Ф., Шестаков В.П. История эстетических категорий /
А.Ф. Лосев, В.П. Шестаков. – М.: Искусство, 1964. – 376 с.
46. Лосский Н.О. Любовь / Н.О. Лосский / Условия абсолютного
добра: основы этики; Характер русского народа. – М.: Политиз-
дат,1991. – С. 180 – 200.
47. Лу-Саломе А. Мысли о проблемах любви / Лу Андреас Саломе /
Эротика. – М.: Культурная революция, 2012. – С.36-50.
48. Лютий Т.В. Філософсько-антропологічний аналіз нерозумного /
Т.В. Лютий: автореф.дис.. на здобут.наук.ступеня. докт.філос.н. спец.
09.00.04. – філософська антропологія, філософія культури. – К.: ІФ
НАНУ, 2009. – 29 с.
49. Мадинье Г. Сознание и любовь. Очерк понятия «мы» / Габриель
Мадинье.– М.: ИНИОН, 1995. – 128 с.
50. Малахов В.А. Вспомнить или забыть? Память при свете совести/
В.А. Малахов / Память и история: на перекрестке культур / Сост. К. Б.
Сигов. — К.:ДУХ І ЛІТЕРА, 2009. – С.170-180.
51. Малахов В.А. Дружба как род любви / В.А. Малахов // Дружба:
ее формы, испытания и дары. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА, 2009. –С.129-135.
52. Малахов В.А. Погляд на любов / В.А. Малахов // Етика спілку-
вання: Навч. посіб- ник. – К.: Либідь, 2006. – С. 362-369.
53. Малахов В.А. По сю сторону ясности: Заметки. Размышления.
Сновидения. / В.А.Малахов. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА, 2014. – 200 с.
140   Âèòàëèé Òóðåíêî

54. Малахов В. А. Про труд любові та про сімейну злагоду / Віктор


Малахов // Право бути собою. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА, 2008. – С. 255 – 268.
55. Малахов В.А. Уязвимость любви / В.А. Малахов // Вопросы фи-
лософии – 2002 – №11 -С. 231-237.
56. Мамардашвили М. Беседы о мышлении / М. Мамардашвили / Элек-
тронный источник / Режим доступа: http://www.psychology.ru/
library/00055.shtml
57. Мануссакис Д.П. Бог после метафизики. Богословская эстетика. /
Д.П. Мануссакис. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА, 2014. – 416 с.
58. Митрополит Антоний Блум. Таинство Любви. Беседа о христи-
анском браке / Митрополит Антоний (Блум) / Свет Любви Господней. –
М.: Изд-во Православного братства св. апостола Иоанн Богослова, 2009.
– С. 169-233.
59. Ортега-и-Гассет Х. Этюды о любви / Х. Ортега-и-Гассет // Эс-
тетика. Философия культуры. – М. : Искусство, 1991. – С.350-432.
60. Нелас П. Обожение: основы и перспективы православной антро-
пологии / П. Нелас / Пер. с англ. Н.Б. Ларионова. – М.: Никея, 2011. –
304 с.
61. Рихард Сен-Викторский. Четыре ступени пламенной любви /
Рихард Сен-Викторский // Антология средневековой мысли: Теология и
философия европейского Средневековья: в 2 т. Т.1. / [Под ред. С. Нере-
тиной; сост. С. Неретиной, Л. Бурлака]. – СПб.: РХГИ; Амфора. ТИД
Амфора, 2008. – С. 355 – 360.
62. Розанов В.В. Уединенное / В.В. Розанов. Уединенное. – М.: Рес-
публика, 1990. – С.12-85.
63. Ружмон Д. де. Любов та західна культура [Текст] / Д. де Руж-
мон; [пер. з франц. Я. Тарасюк] – Львів: Літопис, 2000. – 304 с.
64. Садыкова А.Г. Любовь как естественное чудо / А.Г. Садыкова /
Лукьянов А.В. Идея метакритики «чистой» любви (философское введе-
ние в проблему соотношения диалектики и метафизики). – Уфа: Изда-
тельство башкирского университета, 2011 – С 113-116.
65. Священник Владимир Зелинский. Загадка единой плоти // Наре-
чение имени. – К.: Дух і Літера, 2008. – С.211-242.
66. Сикирич Е. И снова о любви / Е.И. Сикирич // Человек без гра-
ниц – 2007. – № 7. – С. 50 – 57.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 141

67. Соловьев В.С. Смысл любви / В.С. Соловьев / Сочинения в 2 т.


Т. 2 / Общ. ред. и сост. А.В. Гулыги, А. Ф. Лосева; Примеч. С. Л. Крав-
ца и др. – М.: Мысль, 1988. – С.493-547.
68. Соловъева С.В. Феномены власти в бытии человека / С.В. Соло-
вьева: автореф. дис. на соиск. учен. степ. докт. философ. наук. 09.00.11
– социальная философия. – Самара, 2010. – 40 с.
69. Сорокин П. Таинственная энергия любви / П. Сорокин // Социо-
логические исследования – 1991 – № 9 – С.144-159.
70. Стрельцова Т.Я. Судьба любви сегодня (нравственно-
психологический очерк) / Т.Я. Стрельцова / Философия любви. Под
ред. Д.П. Горского; сост. А.А. Ивин. Ч.1. – М.: Политиздат, 1990. –
С. 331 – 379.
71. Тиллих П. Любовь, сила и справедливость / П. Тиллих / Трактаты
о любви. – М.: ИФ РАН, 1994. – С.147-157.
72. Унамуно М. де. Любовь, боль, сострадание и личность / М. де
Унамуно // Трактаты о любви. Сб. текстов. – М.: ИФ РАН, 1994. –
С. 129 – 146.
73. Фичино М. Комментарий на Платонов «Пир» / М. Фичино / Эс-
тетика Возрождения. Антология в 2 тт.Т.1. / Сост.и науч.ред. В.П. Ше-
стаков. – М.: Искусство, 1981. – С.139-242.
74. Фишер Х. Почему мы любим. Природа и химия романтической
любви / Х. Фишер. – М.: Альпина нон-фишкн, 2013. – 320 с.
75. Франк С.Л. С нами Бог / С. Л. Франк // Трактаты о любви: Сб.
текстов. – М.: ИФ РАН, 1994 – С. 101 – 128.
76. Фромм Э. Искусство любить / Э. Фромм. Душа человека. – М.:
Республика, 1992. – С.109-178.
77. Чанышев А.Ф. Любовь в античной Греции / Философия любви. В
2 ч. Т.1. / Под ред. Д.П. Горского; сост. А.А. Ивин. – М.: Политиздат, 1990.
– С. 38 – 67.
78. Швирков О.І. Ще раз про смисл любові / О.І. Швирков // Філо-
софські обрії. – 2008. – № 11. – С. 211 – 223.
79. Шекспир У. Сонеты / Шекспир / Перевод С. Я. Маршака // Пол-
ное собрание сочинений: В 8 тт. Под ред. А. А. Смирнова. Т. 8. – М.-Л.:
Гослитиздат, 1949. – С. 517-596.
142   Âèòàëèé Òóðåíêî

80. Шестаков В.П. Европейский эрос: Философия любви и европей-


ское искусство. Изд. 2-е, испр. и доп. –М.: Издательство ЛКИ, 2011. –
224 с.
81. Шинкарук В.І. Віра, надія, любов / В.І. Шинкарук // Віче – 1992.
– №4. – С. 140 – 150.
82. Хайдарова Г.В. Феномен боли в культуре /Г.В. Хайдарова / Ав-
тореф. дис. на соиск. докт. философ. наук. Специальность 24.00.01 –
теория и история культуры – СПб., 2013 – 41 с.
83. Эбрео Л. Диалоги о любви / Л.Эбрео / Эстетика Ренесанса. Ан-
тология : в 2 тт. / сост. и науч. ред. В.П. Шестакова. – М. : Искусство,
1981. – Т.1. – С.307-343.
84. Экхарт Мейстер. Сильна как смерть, любовь / Мейстер Экхарт.
Духовные проповеди и рассуждения. – СПб.: Амфора, ТИД Амфора,
2008. – С.174 – 178.
85. Элтон Н. Любовь и французы / Электронный источник / Режим до-
ступа: http://www.e-reading.club/chapter.php/1021780/5/Epton_-
_Lyubov_i_francuzy.html
86. Эпштейн М.Н. Любовные имена. Введение в эротонимику /
Электронный источник / Режим доступа: http://www.topos.ru/article/4313
87. Эпштейн М. Четыре слагаемых любви // М.Эпштейн // Человек –
2006 - №2 – С.82-96.
88. Юродивый / Электронный режим / Режим доступа:
https://ru.wiktionary.org/wiki/юродивый
89. Яннарас Х. Варіації на тему Пісні Пісень / Х. Яннарас / Пер. з
новогрец. С. Говоруна. – К.: ДУХ І ЛІТЕРА, 2003. –131 с.
90. Яннарас Х. Краса / Х. Яннарас // Дух і літера. – 1997 – №1-2. –
С. 389-392.
91. Aristotle. Ethica Eudemia /Aristotle/ Opera / Ed. I. Bekkeri. – Oxon-
ni, ETypographeo Academico, V. IX. 1837. – P. 302. – 393.
92. Aristotle. Ethica Nicomachea / Aristotle/ Opera / Ed. I. Bekkeri. –
Oxonni, ETypographeo Academico, V. IX. 1837. – P. 1. – 219.
93. Aristotle. Poetica. Aristotle/ Opera / Ed. I. Bekkeri. – Oxonni,
ETypographeo Academico, V. XI. 1837. – P. 238. – 276.
94. Aristotle. Rhetorica / Aristotle / Opera / Ed. I. Bekkeri. – Oxford,
Clarendon Press, V. XI. 1837. – P. 1 – 168.
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 143

95. Augustini. Confessionum libri XIII / Augustini // Patrologiae latina / Ed.


J.-P. Migne. T. 32. – Paris, 1841. – P. 659 –869.
96. Brogaard: B. On Romantic Love: Simple Truths about a Complex
Emotion. – Oxford University Press, 2015. – 288 p.
97. Brown J.W. Philosophy of romantic love / J.W. Brown. Love and
other emotions: on the process of feeling. – Karnak Books, 2012. – pp.211-
230.
98. Gregorius Theologus. Poemata Moralia / Gregorius Theologus //
Patrologiae graeca / Ed. J.-P. Migne. T. 37. – Paris, 1862. – P. 521 –
969.
99. Halvani R. Romantic love / R. Halvani. Philosophy of love, sex and
marriage: an introduction. – Routledge, 2010. – pp.29-56.
100. Haule J.R. Divine Madness: Archetypes of Romantic Love. – Fisher
King Press, 2010. – 292 p.
101. Horne H.H. Shakespeare`s philosophy of love. – Edward & Brough-
ton Company, 1945. – 205 p.
102. David S. Modern Love: Romance, Intimacy, and the Marriage Cri-
sis. – NYU Press, 2003. – 269 p.
103. Diels H., Kranz W. Die fragmente der vorsocratiker. V.1. – Berlin:
Weidmannsche Buchhandlung, 1912. – 435 s.
104. Novak M. The Myth of Romantic Love and Other Essays. – Transac-
tion Publishers, 2012. – 192 p.
105. Plato. Сratyl / Platonis Opera: In 5 t / Plato; Recogn. brevique ad-
notatione critica instruxit: Ioannes Burnet. - Oxford [etc.]: Oxford Univ.
Press. - (Scriptorum Classicorum Bibl.Oxoniensis). – (Oxford Classical
Texts) T.1 : Tetralogias 1-2 (continens).– 1977. – P. 173 – 253.
106. Plato. Phaedrus / Platonis Opera: In 5 t / Plato; Recogn. brevique
adnotatione critica instruxit: Ioannes Burnet. – Oxford [etc.] : Oxford
Univ. Press. – (Scriptorum Classicorum Bibl.Oxoniensis).-(Oxford Clas-
sical Texts). T.2: Tetralogias 3-4(continens). – 1976. – Р. 237 – 310.
107. Plato. Symposium / Platonis Opera: In 5 t / Plato; Recogn. brevique
adnotatione critica instruxit: Ioannes Burnet. – Oxford [etc.] : Oxford Univ.
Press. – (Scriptorum Classicorum Bibl.Oxoniensis).-(Oxford Classical
Texts). T.2: Tetralogias 3-4(continens). – 1976. – Р. 165 – 236.
144   Âèòàëèé Òóðåíêî

108. Singer I., Soble A. Philosophy of love/ A partial summing-up. – MIT


Press, 2011. – 144 p.
109. Strawser M. Kierkegaard and the Philosophy of Love. – Lexington
Press, 2015. – 248 p.
110. Vijver van de A. A comparison of Plato`s views of eros in the «Sym-
posium» and «Fhaedrus». – University of South Africa, 2009 – 62 p.
Äëÿ
«Ðîìåî è Äæóëüåòòà»: ôèëîñîôñêîå íîòàòîê
îñìûñëåíèå ðîìàíòè÷åñêîé ëþáâè 145
НАУЧНОЕ ИЗДАНИЕ

Виталий Эдуардович ТУРЕНКО

«РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА»:
ФИЛОСОФСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ
РОМАНТИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ

МОНОГРАФИЯ

Російською мовою
Редактор – В. М. Божок
Дизайн обкладинки – Б. В. Борисов

Підписано до друку 22.02.2016. Формат 60x84 1/16.


Друк офсетний. Гарнітура PetersburgC.
Умовн. друк. арк. 8,2 Тираж 300 прим.

ТОВ «Видавництво «Центр учбової літератури»


вул. Електриків, 23 м. Київ 04176
тел./факс 044-425-01-34
тел.: 044-425-20-63; 425-04-47; 451-65-95
800-501-68-00 (безкоштовно в межах України)

Свідоцтво про внесення суб’єкта видавничої справи до державного реєстру


видавців, виготівників і розповсюджувачів видавничої продукції
ДК № 4162 від 21.09.2011 р.

Оценить