Вы находитесь на странице: 1из 276

'

Шк
Ш0


:■*;: ■',:- ,-•;;•:

і
К. Житомірскій

Ношъ XX BtKO
(Правописание)

Не сотвори себѣ кумира.

(2-я заповѣдь).

Credo quia absurdum.


(Тертулліанъ).

Москва— 1915.
\<

■^ѵ
К. Г. Житомірскій.
х
--------- —

Молохъ XX вѣка
(Правопиеаніе)

Не сотвори себѣ кумира.

(2-я заповѣдь).
Credo quia absurdum.
(Тертулліанъ)

ТРУДЪ
g' fjIlll'aMIIIII'IIIHIIIIIIIULIiilLilg

Москва. — 1915.
\m

■ ' : •' УБЛИЧНАЯ


. >-.- і : '0 >, ; ±КСКЛЯ
• ».Ш07ЕКА РСФСР

.■■gE£/fl 1974 г.
г^

гшй фонд
..... :

Москва.— 1915.

ТИПОГРАФІЯ В. М. САБЛИНА.
Петровка, д. 26. Тел. 131-34.

>

I
шШ*~'
-ЧЖщй

НЕОБХОДИМО до чтенія книги исправить

слѣдующія, вкравшіяся при печатаніи книги,


замѣченныя опечатки:

Стр. Строка. Напечатано. Сліьдуетъ.

3 сверху яэыковъ языковъ


1
6 13 сверху etait etait
произносившееся произносившемуся
10 16 сверху

30 7 сверху і I
50 7 снизу meinaizos meinaizos

51 7 снизу склоненіе склоненій

52 14 сверху неразличія неразличенія

61 10 сверху шедъша шедша

69 13 снизу и въ правописа- въ правописа-


ніи этихъ ніи и этихъ

70 8 сверху Третья ковскШ Тредьяковскіи


70 9 снизу бышихъ бывшимъ
70 8 снизу иереставшихъ переставшим ь

83 12 снизу увѣренности; увѣренности);


85 16 снизу безцѣльнаго безцѣльнаго,
» 87 6 сверху (грамматика) (грамматика),
89 3 сверху въ Америкѣ nut въ Америкѣ и nut
91 15 снизу tioro -ето його=его

91 14 снизу сього-сёго сього=сёго

91 4 снизу набрѣла набрела

93 4 сверху Субботнііі Субботній


94 2 сверху Елеръ Ейлеръ
105 3 сверху Правда Правда,
107' 12 снизу распространенно распространено

109 12 снизу (йотованные) а=эа (йотованные), а а=эа

112 15 сверху отъискать — отъискать =

128 11 сверху „верхи" „верхъ"

ПРЧ! 9W w
Стр. Строка. Напечатано. Слѣдустъ.
133 14 сверху иакрахмаленнымъ на крахмллемнымъ
159 9 сверху нашего нашей
161 13 снизу йоюванно гіотовано
162 12 снизу зелен-я; зелен-я, пустош-а;
163 2 сверху гонясь гоняясь
186 7 сверху и отдѣльно и когда отдѣлыю
188 7 сверху по отношенія по отношепію
188 15 сверху влѣдствіе вслѣдствіс
194 8 снизу „челсвѣкъ, доб- „человѣкъ доб-
191 7 снизу ..чсловькъ когда...' „человѣкъ, когда..."
244 1 снизу d и g д и Q
245 9 сверху объиндевѣть объіндевѣть
247 11 снизу копьецо. копьецо, нѣмчекъ
(ибо: нѣмочка, а не
нѣмочика).
251 14 сверху 14) 14
I.

Эволюція языка.

Половину времени наша средняя школа посвя-


щаетъ изученію яэыковъ, родного и иностранныхъ
Тѣмъ не менѣе приходится констатировать въ
этой области весьма печальное явленіе, объясненіе
котораго не входитъ въ задачу настоящаго изслѣ-
дованія. Приходится признать, что правильныя
понятія о языкѣ въ нашемъ обществѣ предста-
вляютъ явленіе гораздо болѣе рѣдкое, чѣмъ пра-
вильныя представленія о сущности всякой другой
науки.
Лѣтъ пятнадцать тому назадъ какой-то явно по-
мѣшанный инспекторъ народныхъ училищъ напи-
салъ книжку лингвистическаго содержанія, которая
была жестоко высмѣяна критикой. Помѣшался
этотъ господинъ на „богояденіи" (таинствѣ евха-
ристіи), какъ высшаго назначенія человѣка. Соглас-
но съ своей idee fixe онъ производилъ чуть не всѣ
слова русскаго языка, въ томъ числѣ и слова ино-
язычнаго происхожденія, отъ слова „ѣда". „Идея"
для него была „ядеей", „эстетика" - „ѣстетикой"
и т. д. Явное помѣшательство автора не могло
вызвать сомнѣнія; однако критика удостоила его
книжку разбора и даже весьма обстоятельнаго,
*A

газеты наполнялись выписками изъ этой книжки,

и даже не всегда съ цѣлью посмѣяться, а люди

весьма образованные вовсе не всегда сразу замѣ-


чали, чтоавторъ— помѣшанный. Они принимали не-

рѣдко эти безумія за подлинные выводы языко-

вѣдѣнія. Конечно, — это не способствовало популяр-

ности и уваженію къ этой наукѣ въ обществѣ.


Когда, въ отвѣтъ на вопросы, обращенные ко мнѣ,

я объяснялъ, что авторъ просто больной человѣкъ,


который нуждается не въ лучшемъ образованіи, а

въ лѣкарствахъ, мнѣ весьма образованные люди

не всегда отвѣчали вздохомъ облегченія: иногда я

читалъ на ихъ лицахъ и нѣкоторое недовѣріе къ

моимъ словамъ.

Къ сожалѣнію, за послѣднее время здравыя по-

нятія о языкѣ не стали болѣе популярны. Какъ

подавляющее большинство школьныхъ грамматикъ

до сихъ поръ не научилось отличать звука отъ

буквы (мыслимъ ли учебникъ ариѳметики, не от-

личающій числа отъ цифры?), такъ и образован-


ное общество не научилось еще отличать языкъ

народа отъ его системы письма. Писаніе безъ еровъ

или замѣна буквы ѣ буквою е и т. под. скромныя

попытки къ упрощенію русской орѳографіи прини-

маются за посягательства на русскій языкъ, а

не за реформу (пусть— п о р ч у) системы письма.

Въ виду этого я считаю нелишнимъ сказать, въ


видѣ предисловія, нѣсколько словъ о языкѣ во-

обще, безъ правильнаго взгляда на который и всѣ


дальнѣйшія разсужденія объ орѳографіи едва ли

могутъ быть правильно поняты.


— 3 —

Со времени выхода сочиненія Дарвина „О про-


исхожденіи видовъ" эволюціонная теорія стала при-
мяться ко всѣмъ почти наукамъ. Исключена
составляем языковѣдѣніе, но только въ томъ смы-
слѣ что эта теорія въ немъ упрочилась задолго
до Дарвина ')-Геккель, посовѣтовавшій другу сво-
ему, языковѣду Августу Шлейхеру, прочитать но-
вый трудъ Дарвина, полагая, что изъ него и язы-
коизслѣдователь можетъ кое-чему научиться, опоз-
далъ своимъ совѣтомъ. Шлейхеръ отвѣтилъ „От-
крытымъ письмомъ" (Die Darwinische Theone und
die Sprachwissenschaft", -брошюра эта переве-
дена и на русскій языкъ), въ которомъ изложилъ
эволюціонный методъ языковѣдѣнія.
Подобно тому, какъ виды животныхъ и растеши
являются результатомъ отбора въ борьбѣ за су-
ществованіе, такъ точно каждый языкъ обязанъ
своимъ сѵществованіемъ борьбѣ между нимъ и
другими языками. Совершенствована языка про-
исходитъ отъ тѣхъ безсознательныхъ усовершен-
ствованій, которыя вноситъ въ него говорящіе на
немъ люди въ своемъ стремленіи сдѣлать свои
языкъ легче для произношенія, короче по формѣ
и яснѣе для передачи мысли. Языкъ, слѣдователь-
но, есть видъ, а рѣчь каждаго человѣка- особь
этого вида. Создателемъ языка является народъ,
какъ коллективное цѣлое. Разница между писате-

і) Первое изданіе сравнительной грамматики Боппа вышло


въ 1833 году, но и ей предшествовали еще труды В. ф.-Гум-
больдта и Якова Гримма (1819 г.), a Origin of Species Дарвина
вышло въ 1860 году. j*
лемъ и неписателемъ, точнѣе между перманентнымъ
письменнымъ памятникомъ и скоропреходящею
устного рѣчью,— только въ силѣ вліянія на развитіе
вида. Совершенно понятно, что человѣкъ, обращаю-
щейся къ большой аудиторіи —а самая большая
аудиторія обыкновенно читатели популярнаго пи-
сателя— будетъ больше вліять на чужую рѣчь, чѣмъ
человѣкъ, бесѣдующій только наединѣ съ пріяте-
лемъ. Такимъ образомъ творцами языка являются

всѣ говорящіе на данномъ языкѣ, а вовсе не не-


премѣнно выдающіеся писатели, какъ многіе склон-
ны думать. Истинной мастерской, гдѣ безпрерыв-
но вырабатывается русскій языкъ, есть весь вооб-
ще русскій народъ, который потому именно хоро-
шо дѣлаетъ свою работу, что онъ работаетъ зако-
номѣрно, согласно съ законами жизни языка. Пи-
сатель же, хотя бы самый геніальный, можетъ,
пожалуй, совершенствовать стиль, но творить эле-
менты языка, перерабатывать и измѣнять ихъ онъ
можетъ не въ большей мѣрѣ, чѣмъ неграмотный
мужикъ. Писатель можетъ иногда придумать новое
слово; но новыя слова придумываются и народомъ.

А останется ли новое слово въ языкѣ, или скоро


исчезнетъ, зависитъ не отъ того, кто его придумалъ,

а насколько оно соотвѣтствуетъ всей системѣ дан-


наго языка: его фонетикѣ, грамматикѣ и общему
духу. Но важнѣе всего, что слова, какъ названія
понятій, играютъ въ системѣ языка сравнительно

маловажную роль. Языкъ можетъ обходиться и безъ


придумыванія новыхъ словъ для новыхъ понятій,
а замѣнять ихъ словами, заимствованными изъ язы-
ка чужого народа, отъ котораго къ нему проник-
то и само повое понятіе. Заимствована отдьль-
Гыхъ ии остра нпыхъ словъ нисколько не
умаляетъ оригинальности даннаго языка, ибо каж-
дое заимствованное слово подвергается операщи
ѵсвоенія. Въ языкахъ не бываетъ иностранныхъ
словъ, а есть только слова иностранная происхо-
жденія. Слово „актеръ", вполнѣ рус-
напримѣръ,
ское хотя и заимствовано у французовъ. Оно рус-
ское', потому что произносится „актеръ", а не ас-
teur потому что склоняется совершенно такъ, какъ
и общеславянское слово „столъ", и потому что не
можетъ употребляться совершенно такъ какъ
французское acteur. Нельзя, напримѣръ, сказать,
онъ былъ однимъ изъ главныхъ актер о въ въ
этомъ предріятіи (il a etc un des prinapaux acteurs
dans cette entreprise). Напротивъ, слово „лицедви
придуманное книжными людьми, отринуто рус-
скимъ языкомъ.
Но главная причина, почему именно народъ, въ
которомъ простые люди являются главными твор-
цами, какъ элементъ, подавляюще своею числен-
ностью, долженъ считаться истиннымъ творцомъ
языка, состоитъ въ томъ, что сущность языка за-
ключается не въ его словахъ, которыя содержатся
въ его лексиконѣ, а въ его фонетикѣ, грамматикѣ,
морфологіи и синтаксисѣ, фразеолопи и вообще
во всемъ томъ, что называется строемъ и духомъ
языка, творимыми только народомъ. Поясню это
на примѣрѣ. Въ русскомъ языкѣ, по причинамъ, о
которыхъ я не могу здѣсь распространяться, исчезъ
— (i —

результативный видъ, т.-е. мы не можемъ теперь

отличить „онъ ушелъ", въ смыслѣ il s'en alia, er

ging fort, отъ „онъ ушелъ", въ смыслѣ „его здѣсь


нѣтъ" (il s'en est alle, er ist fort) и въ смыслѣ „его

здѣсь не было" (il s'en etait alle; er war fort; abierat).


Однако, потребность въ этихъ формахъ чувствует,

ся въ русскомъ языкѣ. Народъ (а не писатели)


уже и выработалъ необходимыя формы. „Онъ
ушелъ" у него уже значить только il s'en alia
(аористъ), а для результативнаго вида онъ имѣетъ
уже формы, еще не признанныя литературой: „онъ

ушёдши" (il s'en est alle), „онъ былъ ушёдши"

(il s'en etait alle). Эти формы, безъ сомнвнія, не

замедлятъ перейти и въ литературный языкъ, какъ

видно изъ уже терпимыхъ формъ „онъ былъ вы-

пивши", „онъ былъ уставши" и немногихъ другихъ.

Тѣхъ, которые думаютъ, что литературный языкъ

навѣки забронированъ противъ этихъ „вульгар-

ныхъ" формъ, я позволю себѣ спросить: какимъ

же другимъ образомъ, какъ не проникновеніемъ


народныхъ формъ, современный языкъ сталъ от-

личаться не только отъ языка Курбскаго, но и отъ

языка Ломоносова и Карамзина? Мы еще не гово-

римъ „евоный" (sein), „ейный" (ihr), но „ихній" не

только уже говоримъ, но нерѣдко и пишемъ, а

четверть вѣка тому назадъ употребленіе слова

„ихній" было такъ же немыслимо, какъ и „ейный".


Народный языкъ въ былинахъ знаетъ два слова

для выраженія облеканія нашего тЬла въ одежду:

„надѣвать" (ankleiden) для предметовъ, не охва-

тывающихъ тѣла, и „одѣвать" (bekleiden) для пред-


метовъ, охватывающихъ тѣло. Напримѣръ (были-
на объ Ильѣ Муромцѣ):

Подсумокъ о д ѣ л ъ онъ черна бархата,


На головушку надѣлъ шляпу земли греческой.

Такое употребленіе этихъ словъ вполнѣ ^согласно


съ значеніемъ приставокъ о- и на- Литератур
ный языкъ, Богъ вѣсть почему, ввелъ въ догму,
что одѣвать можно только облачающагося, а надѣ-
вать- только платье. Однако эта произвольная
догма настолько не привилась, что и у нишущихъ
людей то и дѣло оба глагола примѣняются къ
пГтью. Пуристы по этому поводу всегда поды-
маютъ вопль и сыплютъ обвиненш въ „порчѣ
языка. Странно, что эти же пуристы охотно гово-
рить о прогрессѣ въ языкѣ. Это говоритъ не толь-
ко объ ихъ жалкихъ нонятіяхъ о жизни языка, но
Ѵлохо рекомендуетъ ихъ логику Прогресс* они
ппивѣтствуютъ, но требуютъ, чтобы онъ совер
шалея безі всякихъ перемѣнъ, такъ какъ всякую
новую форму они отвергаютъ, какъ „порчу Язы
ковѣдѣніе не знаетъ „порчи" языка. Оно знаетъ
іько его измънен,*, а измъненія ли о ведут.
къ улучшенію, либо, какъ неудачныя, сами огпа
даютъ! безъ всякаго вмѣшательства охраны пури-

СТ °ЕЪ сли отрѣшиться отъ индивидовъ, говорящихъ


на данномъ языкѣ, то особями вида-языка должны
быть принимаемы всѣ отдѣльны. , входянц : въ него
элементы: звуки, слова, Синтактичеос е же
формы.
законы, это -законы, регулирующее общежитіе этихъ
— 8

элементовъ. Формы существуютъ лишь постольку,

поскольку въ нихъ нуждается синтаксисъ. При-

способляемость элементовъ и есть то, что

въ біологіи называется естеств ен нымъ под-


бор омъ. Всякій элементъ языка долженъ обла-
дать достаточной силою, обезпечивающею его су-

ществованіе въ той средѣ, въ которой онъ функ-

ционируете Этого онъ можетъ достигнуть, или по-

бѣждая окружающія условія, если они для него

неблагопріятны, или, наоборотъ, уступая имъ Но

уступаетъ онъ не болѣе, чѣмъ необходимо. Если

почему-либо компромиссъ невозможенъ, борющійся


элементъ неминуемо погибнетъ, т.-е. исчезнетъ въ

языкѣ. Пояснимъ это на примѣрахъ. Въ тониче-

скихъ языкахъ, напримѣръ въ русскомъ, всѣ глас-

ные не могутъ произноситься съ одинаковой отчет-

ливостью, а потому болѣе широкіе неударенные

гласные должны превращаться въ болѣе узкіе

(У > о > а > э > и): слово „нечего" должно

въ произношеніи приближаться къ „нёчива", а

слово „нечего" къ „ничивб" (пишется' даже: ни-

чего); супесокъ, но: сосѣди (вм. сусѣди) и проч.


Если же гласный окажется слишкомъ слабымъ для
приспособленія, то гибнетъ; оттого „толпко", но

„только" (tol-iko, но: іОІ ь ко). Первоначальное lYdii


(такъ произносилось славянское „льдъ") подъ

удареніемъ даже усилило звукъ (ледъ — l^d)

а безъ него -утеряло (льда — Ыа). Возьмемъ

глагольный корень ED, имѣющій въ концѣ голос-

ныи зубной. Въ санскритѣ онъ звучитъ ad- въ

латинскомъ ed-, въ русскомъ ѣд-. Окончаніе 3 лица


— 9 —

единств, числа во всѣхъ этихъ языкахъ начинается


на зубной же: въ санскритѣ ---- ti, въ латинскомъ
и русскомъ — t. Получились бы формы: въ санскр.
adti, въ латинскомъ и русскомъ — edt. Формы эти
не могутъ удержаться, потому что d не можетъ
удержать голосность передъ безголостнымъ t. По-
этому d уступаетъ t, потерявъ только голосность.
Въ санскритѣ и получается atti, но въ другихъ
двухъ языкахъ этого недостаточно, ибо двойное tt,
не имѣя на концѣ гласной поддержки, должно
было бы превратиться въ простое t (изъ ett стало
бы et), т.-е. коренной согласный долженъ былъ
бы погибнуть. Онъ борется и дѣлаетъ еще боль-
шую уступку. Онъ превращается совсѣмъ въ дру-
гой звукь, удерживая только зубное произношеніе,
переходить въ - s : edt даетъ est, „ѣдтъ" даетъ
ѣстъ". Такимъ образомъ t вездѣ одержало побѣду
надъ d Въ латинскомъ языкѣ edt, вмѣсто перехода
въ est, можетъ и сохранить d, но съ чужой помо-
щью, взявъ себѣ напрокатъ самый слабый гласный
(короткое і) и превратившись въ ed-Y-t. :!; ). Первый
актъ приспособленія элементовъ— борьба съ сре-
дой -оконченъ. Но это еще не все. Каждый эле-
ментъ можетъ быть поставленъ въ необходимость
конкуренціи, борьбы за подоб-
существованіе съ
нымъ себѣ. И чѣмъ ближе между собою подоб-
ные элементы, и именно въ тѣхъ сферахъ, гдѣ
обнаруживается наибольшая ихъ близость, тѣмъ
*) По другой теоріи і не вставочный вспомогательный глас-
ный, а суффиксъ, какъ а въ am-a-t. Но это не мѣняетъ въ
данномъ случаѣ существа дѣла.
— 10 —

-"ькѵ,
ожесточеннѣе будетъ борьба. Въ языкахъ постоянно X
образуются, напримѣръ, новыя слова для обозна-
ченія новыхъ понятій. И очень часто, особенно въ
языкахъ первобытны хъ, для возникшаго новаго
понятія образуются одновременно нѣсколько словъ
(въ разныхъ мѣстахъ, разными лицами). Распро-
страняясь въ народѣ, эти новыя слова неминуемо
вступятъ въ борьбу. Въ результатѣ выживаетъ то
изъ нихъ, которое наиболѣе приспособлено къ
средѣ, остальныя гибнуть. Но иногда ихъ спасаетъ
отъ гибели ростъ самаго понятія, которое прини-
маем различные оттѣнки. Допустимъ, что для
обозначенія понятія о времени въ праславянскомъ
языкѣ существовали одновременно слова: время,
годъ, часъ, хвиля (польское Weile=
сп\ѵі1а = нѣм.
англ. while, готскому hveila, произносившееся chvila;
слово общеарійское: санскр. kala, греч. kairos).
Ростъ понятія времени (части времени: годъ, часъ)
сдѣлалъ то, что слова сохранились для дифферен-
цированныхъ понятій: для времени въ русскомъ
„время", въ польскомъ „часъ", для промежутка
времени въ польскомъ— „хвиля", для часу — въ
русскомъ „часъ", въ польскомъ— „годъ" (godzina),
для года — въ русскомъ „годъ" и проч. Для рус-
скаго языка слово „хвиля" является примѣромъ
гибели слова. Само собою разумѣется, что съ ис-
чезновеніемъ понятія исчезаетъ слово, и безъ вся-
кой борьбы.
Такъ какъ всѣ измѣненія, вызываемыявъ языкѣ
приспособленіемъ элементовъ, суть необходимое
условіе жизни его, то о вредѣ какого бы то ни

'^^ЯШЩ
— 11 —

было изъ этихъ измѣненій быть и рѣчи.


не можетъ

нГборотъ, отъ этого для гро-


языка проистекаетъ

мадная польза. Ненужные слова, обороты и формы


чезаютъ, необходимые для новаго состоя ш якуль-

тѵры и мышленія народа, говорящаго на данномъ


языкѣ создаются вновь или перерабатываются изъ
араго матеріала. Безполезная многословность Дл

выраженія одного и того же ™™™ 3a ^™


синонимичностью, дающею возможность в раж ать
новые оттѣнки растущей мысли. Громоздкая и
:ія слова и формы сокращаются, неудобный
сочетанія звуковъ сглаживаются трудно воспроиз
водимые звуки замѣняются болѣе -гкими^сло
вомъ, языкъ Дѣлается выразительнее, удобн^
,егче, гармоничнѣе. Легкость изучены «времен
ныхъ языковъ, сравнительно съ №***"*• °™£
няется единственно тѣмъ, что ляютъ
они предста
продуктъ человѣческаго генія гораздо болѣе совер
шенньш, чъмъ языки древніе. Утверждать против ^

ное- значить отрицать человѣческш прогрессъ


Утверждать, напримѣръ, какъ это нерѣдк дѣ
паютъ фанатики классицизма, что латинскш языкъ
: атьбо ФЬе
с Л совершенное орудіе человъческой мысли
чѣмъ французскій, неизбѣжно привело .бнкъ до«у
щенію что черезъ два -три тысячелѣтш языки: лю
дей будутъ стоять на степени коровьяго мычашя

или собачьяго лая.


II.

Творцы языка.

Краткимъ очеркомъ, даннымъ въ предыдущей

главѣ, я имѣлъ цѣлью показать, что языки жив у Ть


и постоянно совершенствуются, измѣняясь, упро-

щаясь и развиваясь. Только мертвый языкъ не

ГрГ
ворят, е Г ТпТ ТСЯ - Нб
а потому
П0Т0МУ ' ЧТ °
что говорящіе
— - го-
На немъ
на не въ

правѣ отступать отъ установившихся въ немъ въ

тинС ;е тДъНене е В РсТ ^ ™ Ф ° РМЪ '


о Ш "-
DossibiH, 0ШѢЛИТСЯ У п ^Ребить по-латыни слово
possibihs хотя у него нѣтъ простого слова для

выраженш понятія „возможный", или сказать sao

quod bonus es, какъ онъ говоритъ gaudeo quod

bonus е., или замѣнить супинъ инфинитивомъ "или


употребить изъявительное наклоненіе въ п Р д Л0 -

женшхъ слѣдствія даже тогда, когда эти послѣднія

сВ лГоТг ТоЪ сФаКТЪ ' •' Н6 ЖеЛаНІе ' ИЛИ П


слово 4-го склонены по 2-му, или склонять Р°™Г при-

лагательное и существительное третьяго склоненія


совершенно одинаково и т. д. Д ля говорящего „о

латыни языкъ Цицерона не пройденная ступень а

идеалъ недосягаемый, потому что лучше Цицерона


онъ не пмѣетъ права выражаться, а хуже онъ

выражается
выражается ир П ппо, п
невольно. ' ужс онъ
— 13 —

Но вѣдь и на живомъ языкѣ мы не имѣемъ


права выражаться противно правиламъ грамматики?
Совершенно вѣрно. Всякій литературный языкъ
былъ бы языкомъ мертвымъ, если бы онъ окон-
чательно норвалъ связь съ нелитературною народ-
ною рѣчью. Къ счастію, никакая академія наукъ,
даже въ архибумажной Франціи, не можетъ запре-
тить народу творить новыя -«-итературньш вы-
раженія, или заставить употреблять въ рѣчи passe
Е или passe anterieur или imparfait du eubjoncW.
Интеллигенты еще употребляютъ формы на эти
письмѣ или съ парламентской но въ до-
трибуны,
машней бесѣдѣ употребляютъ ихъ такъ же мало
какъ и базарная торговка. Говорятъ, что какой-то
Гганскій эмиръ запретилъ своимъ подданнымъ
подъ страхомъ наказанія употреблять страдатель-
ый залогъ; но это ни къ чему не привело .ибо
онъ и самъ чаще давалъ фразѣ страдательную
конструкцію, чѣмъ действительную. Въ Англш въ
послѣднее время слово awfully (страшно) стало ны
тѣснять изъ рѣчи слово very (и У нас*-слово
страшно", вмѣсто „очень" все болѣе болѣе рас^
и
охраняется). Употребленіе это с™™
нелитературными Однако мнѣ пришлось присухе™ 0
вать на лекціи одного профессора въ Оксфорд*
о чистомъ" англійскомъ языкѣ (читанной для
публики лѣтомъ 1905 года), во время которой
профессора между прочимъ, возставалъ против*
употребления слова awfully („страшно ). Въ.уме
ченіи онъ пояснилъ, что такое употреблен: и
awfully bad English („страшно" дурной англшскш
— 14 —

языкъ)! Существованіе народной лабораторіи языка

спасаетъ литературный языкъ отъ смерти. Латин-


скій языкъ умеръ бы и безъ нашествія варваровъ,

потому что онъ въ эпоху своего расцвѣта не только

презиралъ народную рѣчь, но даже сознательно

сталъ стремиться къ возрожденію старинныхъ

формъ (Саллюстій, Ливій). Съ распространеніемъ


образованія въ народныхъ массахъ устойчивость

языка дѣлается больше, измѣненія допускаются все

съ большимъ трудомъ. Стоитъ только сравнить

огромную разницу между языкомъ Домостроя и

языкомъ Котошихина (промежутокъ въ сто лѣтъ)

съ тою разницей, которую можно отмѣтить между

языкомъ Котошихина и языкомъ Новикова (про-

межутокъ тоже въ сто лѣтъ), наконецъ, между

Новиковымъ и Тургеневымъ (тоже сто лѣтъ), что-


бы видѣть, какъ быстро измѣнялся русскій языкъ
въ болѣе отдаленную эпоху и какъ мало въ эпоху,

близкую къ намъ. Для современника Котошихина


чтеніе Домостроя должно было быть немногимъ
легче, чѣмъ для насъ,— но для современника Тур-

генева чтеніе Новикова не представляло никакихъ

трудностей. А въ странахъ болѣе образованныхъ


мы видимъ
ц меньшее развитіе языка за данный рав-

ный промежутокъ времени. Такъ чтеніе Шекспира,


современника Домостроя, представляетъ. для со-

временна™ англичанина не больше трудностей,

чѣмъ для насъ Ломоносовъ, писавшій двумя столѣ-


тіями позже Шекспира.
Развитіе языка обратно-пропорціонально разви-

тію цивилизаціи у одного и того же народа.


— 15 —

Къ счастію для цивилизаціи современные языки


достигли уже такой значительной степени совер-
шенства, что цивилизаціи не угрожаетъ опасность
имѣть въ языкѣ недостаточно-гибкое орудіе для
выраженія своихъ идей. Задержка въ развитіи
языка есть необходимая— потому что неизбѣжная—
жертва, приносимая на алтарь цивилизаціи. Но не
слѣдуетъ забывать, что это все-таки жертва, и на-
рочно усугублять ее не слѣдуетъ. Задержка въ
развитіи языка законна лишь до тѣхъ поръ, пока
она естественна и происходить помимо нашей воли.
Но искусственная задержка этого развитія есть
грѣхъ передъ самой цивилизаціей, а потому без-
смысленна.
Не слѣдуетъ думать, что есть хоть одинъ языкъ
на свѣтѣ, который можно было бы признать со-
вершеннымъ, а, слѣдовательно, дальнѣйшія его
измѣненія— вредными для него самого. Вдумчивый
языковѣдъ можетъ составить длинный обвинитель-
ный актъ даже противъ современнаго англійскаго
или французскаго языка, не говоря уже о русскомъ
или нѣмецко.мъ. Авторъ эсперанто, языка мертво-
рожденная, показалъ, что и отдельному человѣку
вполнѣ подъ силу создать если не болѣе совер-
шенный языкъ, то, по крайней мѣрѣ, болѣе совер-
шенна ,о этимологію, чѣмъ въ любомъ изъ есте-
стве, іныхъ языковъ. Конечно, онъ плохо прикрылъ
с::^леты плотью и совсѣмъ не сумѣлъ вдунуть въ
свой языкъ душу живую — это можетъ ТОЛЬКО ЦЕ-
ЛЫЙ народъ — но скелетъ онъ создалъ образцовой
конструкціи.
— 16 —

Однако, какъ ни несовершенны языки, каждый


языкъ, даже у бушменовъ или ирокезовъ, есть
истинно геніальное созданіе, какъ геніальны всѣ
созданія природы. Въ языкахъ много лишняго,
неуклюжаго, часто наивнаго, какъ излишенъ слѣ-
пой отростокъ у человѣка, но естественный языкъ
настолько выше (приспособленнѣе къ жизни) эспе-
ранто или волапюка, насколько животное выше
самой геніальной машины.
Нужно сказать даже болѣе. Самая защита чи-
стоты и правильности языка едва ли входитъ въ
компетенцію отдѣльныхъ лицъ и учрежденій. Самые
термины „чистота" и „правильность" имѣютъ доста-
точно опредѣленное значеніе только въ примѣненіи
къ языку мертвому. Защита же живого языка такъ
же мало осуществима и такъ же мало необходима,
какъ защита какой-нибудь религіи, или даже болѣе
того — какъ защита структуры какого-либо вида
животнаго или растительнаго царства. Естественно
образующіяся могучія формы языка, или религіи,
или органическаго вида либо сами защищаются
въ достаточной мѣрѣ, если въ нихъ есть внутрен-
няя сила, либо безболѣзненно и незамѣтно гибнуть,
если въ нихъ этой силы нѣтъ. Власть человѣка въ
этихъ дѣлахъ и безсильна и безполезна. Правда,
въ нашъ вѣкъ націонализма, невѣрующіе интелли-
гентскіе слои сдѣлали изъ языка фетишъ, которому
они поклоняются съ большимъ рвеніемъ, чѣмъ
прежнія поколѣнія поклонялись Богу, но подлин-

ный народъ никогда не защищалъ языка интелли-


гентскими (полицейскими) мѣрами. Калабрійскій
— 17 —

мужикъ чувствуетъ себя нисколько не хуже отъ


того, что называется онъ теперь не римляниномъ,
а итальянцемъ, и, вмѣсто длиннаго habeo, упо-
требляетъ только одинъ его хвостикъ (ho, произ-
носи: о), а еврейство даже и поднесь считается
особой націей, хотя уже не только десять разъ
мѣняло свой языкъ, но и совершенно лишилось
общаго „національнаго" языка. Ирландцы и шот-
ландцы— подлинныя автономныя націи, хотя знаніе
ирскаго и скоттскаго языка между ними такое же
рѣдкое явленіе, какъ между самими англичанами.
Безъ всякой спеціальной защиты англійскій языкъ
получилъ такое распространеніе, что число не-
англичанъ, говорящихъ только по-англійски, во
много разъ превышаетъ число самихъ англичанъ.
Что интеллигенты могутъ иногда отуманить на-
родъ язычнымъ вздоромъ, это безспорно; но что-
бы можно было долго удерживать его на этой
невыгодной для него позиціи, подлежитъ большому
сомнѣнію. Интеллигентская агитація недавно вы-
звала даже трагикомическое возстаніе значительной
части албанцевъ въ защиту латинскаго шрифта,
тѣхъ самыхъ албанцевъ, у которыхъ грамотный
человѣкъ гораздо болѣе рѣдкое явленіе, чѣмъ
ирофессіональный разбойникъ. Но въ то же время
самые ярые поклонники національнаго языка, чехи
и нѣмцы, поселившіеся — первые среди нѣмцевъ
а послѣдніе среди чеховъ,— немедленно забываютъ
родной языкъ въ пользу языка враговъ, какъ
только выйдутъ изъ-подъ опеки своей интелли-

генціи.
— 18 —

Диѳирамбы, воспѣваемые языку писателями на


данномъ языкѣ, также не выдерживаютъ ни ма-
лейшей научной критики, прежде всего потому,
что они наименѣе компетентные судьи. Владѣя
языкомъ лучше любого языковѣда, они неспособны
къ объективнымъ сужденіямъ по незнанію его
структуры. Владѣетъ мускулами атлетъ, но компе-
тентнымъ судьею въ мускулатурѣ является ана-
томъ, хотя бы и весьма хилый. Что сужденія поэ-
товъ о языкѣ ничего не стоять, явствуетъ уже изъ
того, что русскіе поэты считаютъ лучшимъ язы-
комъ въ свѣтѣ языкъ русскій, англійскіе — англій-
скій, французы — французскій, японцы — японскій
и т. д. Языковѣды же всѣхъ странъ сходятся въ
сравнительной оцѣнкѣ достоинствъ того или дру-
гого языка, и не кто иные, какъ нѣмцы, несмотря
на то, что въ шовинизмѣ они превосходятъ всѣ
народы міра, предлагали сдѣлать универсальнымъ
языкомъ не нѣмецкій, а англійскій языкъ ').
Но пока универсальнаго языка не существуетъ,
каждый долженъ, въ интересахъ развитія орудія
человѣческой мысли, заботиться о развитіи того
языка, на которомъ онъ преимущественно мыслить.
А заботиться объ этомъ не значить прилагать ста-
ранія къ насильственному его распространенію или
къ насильственной же задержкѣ роста другихъ
языковъ; не значить также ревностно оберегать ту
преходящую форму его, на которой мы его застали;

не значить также перекраивать его искусственно

і) Ostwald „Die Weltsprache", Stuttgart, Seite 5.

ж—I
— 19 —

по своимъ личнымъ воззрѣніямъ. Дѣло гораздо

проще и легче. Нужно только не усиливать того

давленія на естественный ростъ и прогрессъ языка,

который по необходимости производитъ на языкъ

распространеніе литературы, задерживающая сила

которой и безъ посторонняго вмѣшательства до-


статочно велика. Практически это означаетъ вотъ

что: если отдѣльная личность, хотя бы и крупный


писатель, внесетъ новшество въ языкъ, то этому

сознательно подражать не слѣдуетъ. Если это

новшество для языка полезно, то найдется доста-

точное число безсознательныхъ подражателей,


чтобы сдѣлать его надолго прочнымъ элементомъ

языка. Если же писатель безсознательно вно-

сить въ языкъ элементъ народнаго творчества, то

отнюдь не осуждать его. Не грѣхъ даже созна-

тельно опираться на его авторитетъ и самому

ввести въ обиходъ литературный неологизмъ. Если


М. Горькій выдумываетъ или заимствуетъ изъ ма-

лороссійскаго слово „никчемный", то надо отнестись


къ этому слову съ осторожностью. Но если Достоев-
скій начинаетъ, вмѣсто „ихъ" (въ притяжательномъ
смыслѣ) безсознательно употреблять „ихній", то

можно этому и прямо подражать. Аналогичное


„евоный" и „ейный" со временемъ проникнетъ въ

языкъ такимъ же безеознательнымъ и авторитет-

нымъ путемъ, а пока эти народныя слова можно

почитать ошибочными.
Этимъ афоризмомъ мы покончимъ изложеніе
тѣхъ общихъ воззрѣній на языкъ, которыя Д0Л2КНЫ

явиться критеріемъ роли правописанія въ языкѣ,


2"
— 20 —

потому что отношеніе къ вопросу о правописаніи


можетъ и должно основываться только на томъ
вліяніи, которое оно можетъ оказывать на самый
языкъ.

^5й
III.

Правописаніе съ житейской точки


зрѣнія.

Понимая подъ правописаніемъ однообразное


письмо для фиксаціи литературнаго говора даннаго
языка, нужно замѣтить, что оно не является или
можетъ не быть установленнымъ кѣмъ-либо по ка-
кимъ-нибудь соображеніямъ научнаго или другого
характера. Правописаніе слагается приблизительно,
какъ и языкъ, совершенно естественно. Каждый
пишущій естественно заботится о томъ, чтобы, съ
одной стороны, быть возможно лучше понятымъ
своимъ читателямъ, съ другой стороны, чтобы
достигнуть этого средствами, наименѣе затрудни-

тельными для себя.


Для достиженія первой цѣли, т.- е. возможно
меньше затруднять читающего, необходима воз-
можно болѣе точная фиксація начертанія каждаго
употребителыіаго въ языкѣ слова. Въ самомъ дѣлѣ,
какъ пріобрѣтается быстрота чтенія? Мы знаемъ:
чѣмъ больше у каждаго отдѣлыіаго лица навыкъ
въ чтеніи, тѣмъ больше и быстрота. Абсолютная,
быстрота чтенія у разныхъ лицъ, конечно, неоди-
накова, ибо она зависитъ не только отъ навыка,
по и отъ физіологическихъ и психологическихъ

1
__ 22 __

особенностей индивидуума. Большая или меньшая

скорость приспособлен ія глаза къ строчкамъ и

частямъ строкъ, большее или меньшее поле зрѣ-


нія, позволяющее захватить разомъ такое-то коли-

чество письменныхъ знаковъ, худшая или лучшая

память, дающая возможность перевести на звуки

сразу всѣ или не всѣ запечатлѣнные сѣтчатой


оболочкой знаки (въ послѣднемъ случаѣ забытые
знаки перечитываются, очевидно, еще разъ), хоро-

шая или плохая зрительная память, рождающая въ

первомъ случаѣ способность помнить конфигурацію


цѣлыхъ словъ и вызывать въ сознаніи обозначае-
мое ими понятіе безъ посредства слухового образа,
а въ послѣднемъ случаѣ — заставляющая всегда

мысленно произносить прочитываемое слово и тѣмъ


задерживающая чтеніе, — все это въ различной сте-

пени прирожденный качества. Хотя эти качества

развиваются и упражненіемъ, но очевидно обла-


дающій благопріятной психикой будетъ и для прі-
обрѣтенія навыка имѣть преимущество передъ тѣмъ,
кто родился съ психикой неблагопріятной. Я зналъ
священника, котораго народъ любилъ за то, что

онъ „хорошо служить", т.- е. внятно и медленно

читаетъ. Между тѣмъ, онъ просто не имѣлъ надле-

жащихъ природныхъ качествъ для пріобрѣтенія


навыка въ быстромъ чтеніи. Сынъ его, даже по

окончаніи курса въ университетѣ, читалъ не быстрѣе,


чѣмъ обычно читаетъ ребенокъ въ первый годъ

бо^ѵченія. Говорить же и отецъ и сынъ говорили

ничуть к*£ медленнѣе большинства людей.


Относите>п Ьная же быстрота чтенія, т.- е. та, ко-

\
I
/
і
— 23 —

«я пріобрѣтается и прогрессируем у отдѣль-


P fZa бываетъ результатомъ упражненія и вы-

?Ес=^==^^
°ми понятій, а не звуковъ произносимая слова.
Ппи быстромъ чтеніи мы, взглянувъ на слово,
.. зываемъ въ сознаніи соотвѣтствующее слову по
■Л Т1 не думая вовсе о томъ, какъ это слово про-
; Гасится какъ при взглядѣ на рисунокъ, изобра-
^ющіГкакой нибудь конкретный предмет*. Какъ
Z мы воспринимаемъ такимъ образомъ цѣлое
7 Очевидно что всѣхъ буквъ слова мы не
слово? 0чевид " 0 ' й чтецъ прочитываетъ гла-
ноосматриваемъ. Быстрый чтец у

' Г бѵквы прочитывались, ихъ можно было бы


всѣ буквы П Р"4 прочитываемъ
прочитать не болве 8-10, a F ^

втр0 е болѣе. Такъ какъ и^раженіе р ^

,рехъ буквъ не ^І^^Текундн, то изобра-


теченіе, по крайней мѣрѣ, / 10 секу д ,
женія слѣдующихъ двухъ должны были бы ло
житься на неисчезнувшее еще 06 ^™™**
ю
ТИТЬ его, не говоря уже о томъ, что этихъ двух
буквъ мы подавно не въ состоянш были бы ви
лѣть Ясно что мы схватываемъ въ словѣ не всъ
— 24 —

символа готоваго понятія (безъ перехода черезъ

звукъ) состоитъ изъ нѣсколькихъ лишь, вѣроятно,


наиболѣе характерныхъ для даннаго слова буквъ,
и знанія относительной длины слова.

Къ абсолютной его длинѣ глазъ быстро приспо-

собляется, исходя изъ калибра даннаго шрифта.


Какъ извѣстно, въ обычномъ шрифтѣ соотношеніе
между высотой буквы и ея шириной сохраняется

одно и то же. Если печать необычная — узкій или,

наоборотъ, широкій шрифтъ — то мы читаемъ, по

крайней мѣрѣ, первыя страницы, медленнѣе, пока

не приспособимся и къ новому соотношенію длины

и вышины буквъ, пока не усвоимъ того, постоян-

наго опять-таки, коэффициента, на который нужно

помножить обычное соотношеніе для полученія но-

ваго. Письмо, даже каллиграфически написанное,

мы читаемъ медленнѣе печатнаго, потому что въ

письмѣ и размѣръ буквъ, и соотношеніе между

ихъ длиною и шириною, а, слѣдовательно, и отно-

сительная длина словъ колеблются гораздо болѣе,


чѣмъ въ печатномъ шрифтѣ, такъ какъ число

шрифтовъ ограничено, а число индивидуальныхъ

почерковъ произвольно. Свое собственное письмо

люди, пишущіе разборчиво, читаютъ обыкновенно


почти такъ же быстро, какъ печатное, если, разу-

мѣется, имъ часто приходится читать собственную


рукопись.

Указанныя данныя вполнѣ подтверждаются экспе-

риментальной психологіей чтенія, въ настоящее

время довольно детально разработанной.


Такимъ образомъ вполнѣ опредѣленная конфи-
— 25 —

гурація слова, въ которой самую видную роль


играетъ опредѣленная длина его, чрезвычайно
важна для читающаго. Всякій, кому приходилось
читать старинный. рукописи (писанныя „печатными"
буквами), въ которыхъ слова не отдѣлены одно
отъ другого, знаетъ по опыту, что чтеніе тогда
сильно замедляется; между тѣмъ, при полномъ зна-
ніи языка, этому нѣтъ другого основанія, кромѣ
того, что, разъ нельзя руководиться длиною слова,
приходится просматривать всѣ буквы. Любой гим-
назистъ въ состояніи быстро читать по латыни,
хотя смыслъ читаемаго для него уясняется лишь
послѣ грамматическаго анализа; а знатоки санск-
рита, напримѣръ, индусскіе брахманы, читаютъ по-
санскритски (шрифтъ деванагари) медленно. Это
отъ сложности знаковъ силлаби-
происходить не
I
ческая письма, а единственно отъ того, что въ
санскритѣ цѣлый рядъ словъ, оканчивающихся на
согласный знакъ, не отдѣляется на письмѣ; новое
слово отделяется отъ предыдущая только тогда,
когда это послѣднее оканчивается гласнымъ, а оно
само начинается согласнымъ. Сложность же знаковъ
вліяетъ на быстроту чтенія весьма мало. Въ еврей-
скомъ письмѣ знаки тоже довольно сложны, при-
ходится не только замѣтить букву, но и надстроч-
ьый или подстрочный ея знакъ, а нерѣдко тотъ и
другой одновременно. Однако по-еврейски быстро
читаютъ не только знатоки языка, но и всякіи
болѣе или менѣе знакомый съ нимъ. Точно такъ же
можно быстро читать по-санскритски книги, напе-
чатанныя съ вирамой, т.- е. съ отдѣленіемъ всѣхъ
- 26 —

словъ одного отъ другого даже тогда, когда предъ*

идущее слово имѣетъ согласное окончаніе.

Если бы правописаніе не отличалось постоян-

ствомъ, то быстрое чтеніе, по указаннымъ причи-

намъ, было бы трудно достижимо, потому что, при

измѣненіи орѳографіи, слова пріобрѣтали бы нѣ-

сколько иную конфигурацію, отличную отъ той,

которой образъ врѣзался въ память читающаяся!


Вѣроятно, читателю приходилось читать книгу, на-

печатанную безъ еровъ, и убѣдиться, что такая

книга читается медленнѣе не только на первыхъ

страницахъ, гдѣ мы невольно обращаемъ вниманіе

на отсутствіе обычная безполезнаго спутника словъ,

кончающихся на согласный звукъ, но и гораздо

дольше, иногда до самая конца книги, когда мы

должны были бы вполнѣ привыкнуть къ этой осо-


бенности. Происходить это оттого, что во многихъ

словахъ измѣнилась длина слова на 10—50% его

обычной длины. Если бы вмѣсто ъ въ концѣ слова

былъ напечатанъ какой-нибудь новый знакъ оди-

наковой съ нимъ ширины, то мы черезъ нѣсколько


страницъ вовсе перестали бы замѣчать эту стран-

ность, такъ какъ мы при быстромъ чтеніи именно

концовъ словъ вовсе не видимъ, особенно если

конечная буква не произносится, а просто допол-

няемъ ихъ воображеніемъ, подобно тому, какъ мы

воображеніемъ дополняемъ основные штрихи

буквъ, въ которыхъ начертаны только тѣни ихъ,


придающія рельефъ буквѣ. Если взять отдѣльно
написанную такимъ образомъ букву, то мы затруд-

няемся даже определить, что это за буква; если же

; '::: :'-'■■ ~Щ
такъ написать цѣлое слово, то мы не только его
легко прочитываемъ, но часто даже не замѣчаемъ,
что самыхъ буквъ вовсе нѣтъ, а есть только

тѣни.
Однако, нужно замѣтить, что, съ указанной точки
зрѣнія, определенное правописаніе имѣетъ важное
значеніе только для печатная текста. Въ руко-
писи же уклоненія отъ орѳографіи насъ мало за-
трудняютъ, такъ какъ память наша не держитъ
конфигурации писанныхъ словъ, кромѣ развѣ (и то
рѣдко) нашего собственнаго письма.
Интересъ читающаго требуетъ не только такого

письма, которое онъ могъ бы быстро читать, но


еще болѣе такого, которое не отвлекало бы его
мыслей отъ усвоенія смысла читаемая. Всякія
измѣненія въ орѳографіи (въ данномъ случаѣ уже
безразлично— печатнаго или писанная текста; по-
слѣдняя даже болѣе, потому что въ немъ, какъ
сказано выше, мы чаще читаемъ всѣ буквы, чѣмъ
въ печати) привлекаютъ вниманіе читателя, отвлекая
его такимъ образомъ отъ содержанія написанная.
Учителя словесности знаютъ это очень хорошо.
Если ученическое сочиненіе написано безграмотно,
то его приходится перечитывать дважды: разъ,
чтобы отмѣтить орѳографическія ошибки, другой —
чтобы вникнуть въ содержаніе. Впрочемъ, если бы
на учителѣ не лежала обязанность обращать вни-
маніе на орѳографію, то, конечно, двухъ чтеній не
понадобилось бы. Одно дѣло отвлеченіе мысли
отъ содержанія, когда на ошибки обращается уси-
ленное вниманіе, другое дѣло— когда это вниманіе
— 28 —

изрѣдка отвлекается мимолетными нарушеніями при-

вычная вида словъ.

Но нельзя отрицать, что интересы читающаго

страдаютъ отъ неправильнаго письма. Строгая


регламентация правописанія, а - именно того, кото-

рое наиболѣе часто встрѣчаетъ глазъ, идетъ на-

встрѣчу желаніямъ читающаго. Дѣло тутъ не въ

томъ, чтобы правописаніе можно было оправдать

научными доводами, а только въ томъ, чтобы оно

было наиболѣе употребительными До сихъ поръ,

напримѣръ встрѣчая начертаніе „копейка" (черезъ


е), я невольно обращаю вниманіе на эту орѳо-

грамму, хотя и самъ придерживаюсь ея. Я объ-

ясняю это тѣмъ, что въ печати начертаніе „копей-

ка" все же довольно рѣдко (пишутъ вѣдь „коп.",

а не „копейка"); зато начертаніе „копѣйка" мозо-

лить глазъ на любой монетѣ. Не подлежитъ со-

мнѣнію, что какъ ни рѣдко мы разсматриваемъ

надпись на монетѣ, все же мы это дѣлаемъ во

много разъ чаще, чѣмъ намъ удается видѣть на-

печатаннымъ слово „копейка".

Для читающаго — постоянство въ правописаніи


безспорно выгодно. Но его интересы идутъ часто

въ разрѣзъ съ интересами пишущаго. Соблюдете


правописанія было бы также въ интересахъ пишу-

щаго, если бы это соблюдете не отвлекало его

мыслей въ сторону отъ процесса мышленія. Для

этого ореографія должна была бы быть настолько


простой, чтобы она могла сдѣлаться у вполнѣ гра-
мотная человѣка вполнѣ безсознательной, рефлек-
торной. Прошу читателя не смѣшивать простой
— 29

орѳографіи съ легкой. Легкой орѳографіей мы на-


зываемъ ту, которую легко усвоить; простои- ту,
которой легко пользоваться, т.-е. ту, которая легче
дѣлается безсознательной. Для пишущая не важ-
но сколько времени онъ потратилъ въ школѣ на
изученье орѳографіи (это вопросъ педагогическш,
который будетъ разсмотрѣнъ ниже, въ главѣ IX),
а лишь то, насколько онъ свободенъ отъ необхо-
димости думать о правилахъ орѳографш, когда его
мысль занята болѣе важнымъ для него дѣломъ-
сохраненіемъ послѣдовательности, требующей со-
средоточенности исключительно на себѣ. Процессъ
письма для пишущая долженъ быть такъ же без-
сознателенъ, какъ процессъ воспроизведенія звуковъ
рѣчи для яворящаго. Мы совсѣмъ не могли бы
связно говорить, если бы мы вынуждены были ду-
мать о способѣ произношенія хотя бы одного изъ
сотни звуковъ. Съ этой точки зрѣнія пишущій по-
англійски испытываетъ гораздо меньше затрудне-
ній, чѣмъ пишущій по-русски. Русскую орѳографію
усвоить значительно легче, чѣмъ англійскую, но
пользоваться ею несравненно труднѣе. Для ан-
глійской орѳографіи, именно вслѣдствіе ея несу-
разности, требуется только память. Если для об-
учающаяся грамотѣ изрѣдка требуется размышленіе
о томъ, какое изъ двухъ одинаково звучащихъ, но
различныхъ по начертанію и по значенш англш-
скихъ словъ нужно выбрать согласно требовашю
смысла, то для пріобрѣтшаго большой навыкъ въ
англійской орѳографіи однозвучность этихъ словъ
проходить незамѣченной: каждое изъ словъ являет-
ШЯШШШШШш

— 30

ся чисто зрительным ъ символомъ выражае-


мая имъ понятія. Такъ по-англійски звукъ „ю"
служить для выраженія понятій: „вы, Гуго, овца")
а въ лондонскомъ произношеніи также— „цвѣтъ"
(начертанія соотвѣтственно: you, Hugh, ewe, hue),
звукъ „ай"— для выраженія понятій: „я, глазъ
(смотрѣть), да" (начертанія: і, eye, ay). Знаки эти
для опытная глаза просто иероглифы, значеніе
которыхъ узнается независимо отъ ихъ звука, со-
вершенно такъ, какъ для китайца различные перо-
глифы для понятій: „зелень, олень и шесть" (всѣ
звучать „лу"). Это то же, что для насъ слово
„миръ" и „міръ" или „длина" и длинна". Меж-
ду тъмъ въ нашей ореографіи никакой навыкъ
не даетъ возможности безъ размышленія написать
правильно одно или два энъ въ причастіи, е или
ѣ въ концѣ существительныхъ средняго рода (по-
ле, полѣ), ее или ея, такъ же или также и т.
под. Особенно затруднительно для пишущаго пра-
вило (совершенно безсмысленное, см. гл. VIII, с) о
начертаніи е или я въ концѣ прилагательныхъ. Про-
износимъ мы всегда, напримѣръ, „добрый", а пи-
сать надо, въ зависимости отъ рода существитель-
ная, то „добрые", то „добрыя". Если бы еще су-
ществительное неизмѣнно стояло возлѣ прилага-
тельная и если бы его родъ легко было опредв-
лить однимъ взглядомъ на слово, то съ „прави-
ломъ" можно было бы еще мириться. Но вѣдь
этого часто не бываетъ. Вы гдѣ-то написали „пу-
ти", а черезъ нѣсколько строкъ надо написать,
положимъ, „исправные", когда вы уже успѣли за-
— 31 —

[быть, что было написано, „пути" или „дороги".


[Мало того, иногда- вы разыскиваете глазами су-
ществительное, съ которымъ надо согласовать, дол-
[го не находите— оно, положимъ, оказывается на
[отложенномъ уже листкѣ — наконецъ, находите, и
[оказывается, что это какое-нибудь „нападки", родъ
[котораго приходится еще опредѣлить по его ро-
дительному падежу. А такъ какъ еще хорошенько
[не установлено, будетъ ли родительный падежъ
„нападокъ" или „нападковъ",-то у васъ есть какъ
разъ достаточно времени, чтобы забыть и не быть
\ въ состояніи вспомнить мысль, удачно блеснувшую
?въ вашемъ мозгу за нѣсколько минутъ до возник-
[новенія орѳографическихъ мытарствъ.
Такимъ образомъ интересы читающаго и пишу-
[щаго далеко не всегда солидарны. Между тѣмъ
какъ для перваго стойкая орѳографія выгодна, для
второго она иногда является нестерпимою обузой.
Чтобы удовлетворить требовательности орѳогра-
іфіи, отдѣльныя лица иногда приносятъ въ жертву
требованія языка. А едва ли кто-нибудь будетъ оспа-
ривать положеніе, что когда ореографія начина-
Іетъ вторгаться въ область живого языка, то обя-
занность всякаго крикнуть ей „руки прочь!" Ибо
|языкъ измѣняется по опредѣленнымъ, прогрес-
ти в н ы м ъ законамъ, полезнымъ для его развитія,
la орѳографія— только прислужница языка, задача
которой стараться не отстать отъ его развитія. Не
годится для глупой рабыни вмѣшиваться въ дѣло
! своего разумнаго господина. Между тѣмъ, возмож-
ны, напримѣръ, такія явленія. Пришлось мнѣ при-
..

— 32 —

сутствовать на нѣсколвкихъ лекціяхъ одного весь-


ма извѣстнаго московскаго педагога. Поразило ме-
ня, что онъ весьма отчетливо отличалъ въ про-
изношеніи правописаніе прилагательныхъ (напр.,
добрые и добрыя). Произошло это потому, что,
будучи также человѣкомъ много пишущимъ, онъ :

желая избавиться отъ вышеописанныхъ непріятно-


стей, нарочно извратилъ для себя обыч-
ное ' произношеніе (добрый). А насколько зву-
ковая форма не только вполнѣ законна и научна,
но и весьма прогрессивна, читатель убѣдится при
чтеніи главы VIII, с этой -книжки...

__3ѵ„.
'•", , ——
IV.

Правописаніѳ съ національной точки


зрѣнія.
Въ нашъ вѣкъ, который точнѣе всего можетъ
быть охарактеризован^ какъ вѣкъ націонализма,
роль правописанія должна быть признана выдаю-
щеюся. По мнѣнію большинства изслѣдователей
сущности націонализма наиболѣе объединяющимъ
элементомъ національности является языкъ. Но
объединяющей языкъ самъ содержитъ не мало эле-

ментовъ разъединенія. Когда мы говоримъ „рус-


ские", или даже „общерусскій", англійскій, итальян-

скій, нѣмецкій и т. д. языкъ, то мы разумѣемъ


языкъ далеко не однообразный. Въ самомъ дѣлѣ,
если между датскимъ и норвежскимъ языками,

даже между норвежскимъ и шведскимъ, гораздо


меньшая разница, чѣмъ между двумя нарѣчіями
нѣмецкаго языка, нижне- и верхне-нѣмецкимъ, или

двумя итальянскими нарѣчіями, напримѣръ, пье-


монтскимъ и неаполитанскимъ, то термины „нѣ-
мецкій" или „итальянскій языкъ" не представля-

ютъ той устойчивости, на которую можетъ опи-


раться объединяющая національная идея. Не только
датчанинъ и норвежецъ, но даже датчанинъ и
шведъ прекрасно понимаютъ другъ друга, не учась
— 34 —

языку своего сосѣда; тогда какъ пруссакъ, не учив-

шійся въ школѣ, можетъ хорошо понимать гол-

ландца, но никакъ не саксонца; точно такъ же

пьемонтепъ, пріѣхавшій въ Неаполь, оказывается

человѣкомъ „безъ языка" почти въ той же мѣрѣ,

какъ русскій, пріѣхавшій въ Нью-Іоркъ. Такимъ


образомъ каждый народъ долженъ имѣть особый
объединяющей языкъ, которому подавляющее

большинство должно учиться, для того, чтобы

имѣть орудіе общенія съ своими же соплеменни-


ками. Пьемонтецъ и неаполитанецъ оба учатся то

сканскому языку, чтобы не чувствовать себя другъ

передъ другомъ „иностранцами". Но если для изу-

чающего языкъ грамматически и знающаго, ска-

жемъ, неаполитанскій языкъ, не представляетъ

большого труда изучить тосканскій языкъ— тотъ

самый, который принято безъ околичностей просто

называть итальянскимъ, — то для представителей

„народа" дѣло представляется едва ли многимъ

легче, чѣмъ научиться любому неитальянскому

языку. Кто учился въ университетѣ лѣтъ двадцать


пять тому назадъ, тотъ, вѣроятно, наблюдалъ даже

съ виду совсѣмъ странное явленіе, а именно, что

японцы хорошо говорили по-русски въ концѣ пер-

ваго года пребыванія въ русскомъ универститетѣ,

а болгаре говорили плохо даже на четвертомъ году.

Это странное явленіе удовлетворительно объя-


сняется тѣмъ, что самая близость языка является

тормозомъ къ хорошему усвоенію другого языка.

Если болгаринъ всю жизнь привыкъ говорить

„перо", а во множ. числѣ „пера", то ему труднѣе


усвоить, чтовъ русскомъ языкѣ удареніе-наобо-
оотъ чѣмъ тому, кто для обозначена того же по-
няли употреблялъ звуки, ничего общаго съ „перо"
и перья" не имѣющими. Изъ всѣхъ иностранцевъ
(французовъ, нѣмцевъ и чеховъ), пріѣзжавшихъ
въ Россію учительствовать, обыкновенно не выу-
чивались говорить по-русски не французы и нѣмцы,
а именно чехи, приглашавшіеся въ расчетѣ, что
они, какъ славяне, скорѣе овладѣютъ русскимъ

языкомъ.
Какъ же создается объединяющий языкъ у раз-
личныхъ націй? Большею частью такимъ языкомъ
является языкъ какой-нибудь отдѣльной области
страны, историческими условіями выдвинутый, какъ
языкъ объединяющій. Напрасно, однако, думать,
что этотъ языкъ, самъ по себѣ, содержитъ эле-
менты спеціально-объединяющаго характера. „ Обще-
народными (напр., общерусскимъ) его приходится
сдѣлать. Эту задачу берутъ обыкновенно на
себя интеллигентные слои общества. Вопросъ въ
началѣ нерѣдко рѣшается на полѣ брани или по-
литикой какого-нибудь хитраго князя, умѣющаго
объединить подъ своею властью наибольшее ко-
личество родственныхъ народцевъ, или какими-ни-
будь случайными и совершенно неожиданными фак-
торами. Напр., нынѣшній общенѣмецкій языкъ
сталъ таковымъ совершенно случайно. Въ средніе
вѣка нижненѣмецкій языкъ (plattdeutsch) не только
не уступалъ, а, вѣроятно, превосходилъ распро-
страненностью и письменностью языкъ верхнеиѣ-
мецкій (hochdeutsch). Если бы Лютеръ, начавши?,
— 36 —

какъ извѣстно, переводъ Библіи первоначально на


нижненѣмецкій языкъ, не переселился въ Варт-
бургъ и не измѣнилъ бы тамъ своего намѣренія,
т.-е. не перевелъ бы Библіи на языкъ верхненѣ-
мецкій, то литературнымъ и общенѣмецкимъ язы-
комъ былъ бы теперь языкъ Пруссіи (нижненѣ-
мецкій). Реформация и распространеніе чтенія Библіи
въ переводѣ Лютера дали перевѣсъ верхненѣмец-
кому языку. Если бы не было Реформаціи, и Гер-
манія оставалась католической и разрозненной до
послѣдняго времени, то въ объединенной съ 1870
года Германіи такимъ языкомъ сталъ бы языкъ
пруссаковъ (plattdeutsch) благодаря ихъ крупнѣй-
шей политической роли. Московскій говоръ, а не
малорусскій языкъ, сталъ языкомъ общерусскимъ
только потому, что московскіе князья-собиратели
перетянули центръ русской жизни изъ Кіева въ
Москву. Прелести же, красоты и другія преимуще-
ства общенароднаго языка сравнительно съ обла-
стными нарѣчіями создаются уже потомъ, частью
тѣмъ, что онъ естественно больше разрабатывается,
точнѣе больше употребляется и совершенствуется,
частью же просто распространеніемъ восторжен-

ныхъ отзывовъ людей, „паренія" которыхъ легче


принять на вѣру, чѣмъ понять ученыя разсужденія
людей, болѣе способныхъ къ холодному анализу,
чѣмъ къ поэтическимъ восторгамъ.
Но и такой создавшійся общенародный языкъ

все-таки еще недостаточенъ для полнаго объеди-


ненія. Мы знаемъ, что между говорящими однимъ
и тѣмъ же языкомъ различіе въ произношеніи
— 37 —

легко вызываетъ взаимный насмѣшки, содержания


всегда сѣмена возможнаго разлада. Тонкости про-
изношенія, по несовершенству системы письма, не
могутъ быть переданы письмомъ и усвоены л'ите-
ратурнымъ языкомъ, такъ что вся объединяющая
сила литературнаго языка лежитъ въ его письмен-
ной, а не звуковой формѣ. Конечно, вокругъ этой
письменной формы немедленно начинается хлопот-
ливая дѣятельность распространителей знанія ли-

тературнаго языка— главнаго фактора укрѣпленія


націонализма — которыми являются представители

ученаго и педагогическаго міра: составители сло-


варей съ какимъ-нибудь ученымъ національнымъ
учрежденіемъ, въ родѣ академіи наукъ, во главѣ,
составители грамматикъ, школьные учителя и проч.

Дѣятельность эта направлена на то, чтобы придать

единой письменной формѣ и единое произношеніе.


Эта деятельность не безуспѣшна, но, къ счастью

для развитія языка, хотя не безъ легкаго ущерба


для національной идеи, полной побѣды надъ раз-
ногласіями въ произношеніи никогда не дости-
гается. Различія въ произношеніи остаются въ

большей или меньшей силѣ, и вокругъ этого раз-


личія создается все-таки маленькій привкусъ разъ-

единенія и мѣстнаго патріотизма вокругъ общена-


ціональной идеи. Москва считаетъ свое произно-
шеніе образцовымъ, Петербурга — свое. Это не мѣ-
шаетъ владимирцу или нижегородцу окать, Югу и
Югозапападу произносить придыхательное г, Сѣ-
верозападу не признавать мягкаго р, но усиленно
умягчать губные, и т. д., и всѣмъ вмѣстѣ ве-
— 38 —

ста нескончаемые споры о „правильномъ" ударё-


ніи.
Такимъ образомъ единственной формой объеди-
няющего языка, могущей удовлетворить самаго ка-
признаго націоналиста, является не языкъ, на ко-
торомъ говорятъ хотя бы литературно-образован-
ные люди, а только мертвая его форма, письмен-
ная. Правописаніе, слѣдовательно, является высшей
ступенью фиксаціи національнаго языка, а призна-
вая языкъ главнымъ объединителемъ націи, мы
поймемъ, что устойчивое правописаніе всегда бу-
детъ находить защиту у націоналистовъ, разу-
мѣется, не малограмотныхъ, а прошедшихъ солид-
ную школу. Правописаніе, слѣдовательно, какъ бы
закрѣпляетъ національный языкъ, служитъ даже
заключительной печатью всей идеи націонализма.
Но все это было бы вполнѣ хорошо, если бы около
самого правописанія не возникало никакихъ спо-
ровъ, если бы была придумана такая система фи-
ксаціи звуковъ рѣчи, которая исключала бы всякую
возможность возникновенія разногласій. Къ сча-
стію или къ сожалѣнію, такая система не суще-
ствуетъ ни для одного языка въ мірѣ. Поэтому
внутреннюю силу системы фиксаціи пытаются за-
мѣнить регламентаціей правописанія. Эта ре-
гламентація должна основываться на какомъ-ни-
будь всѣми признаваемомъ авторитетѣ, а отъ этого
авторитета всегда могутъ потребовать доказатель-
ства его авторитетности. Во Франціи, говорятъ,
такимъ будто. бы безусловнымъ авторитетомъ, отъ

котораго еще никто не посмѣлъ потребовать предъ-


— 39 —

явленія доказательства своей авторитетности, поль-


зуется Французская академіи. У насъ Академія
Наѵкъ такимъ безусловнымъ авторитетомъ не
пользуется. Поэтому у насъ регламентаціей право-
писанія нерѣдко занимаются органы правитель-
ственные, обыкновенно органы министерства на-
роднаго просвѣщенія, но изрѣдка и полицейскіе.
Такъ у насъ когда-то запрещалось печатать книги
безъ еровъ, подобно тому какъ теперь запрещается
учителямъ принимать для разсмотрѣнія работы
учениковъ, написанныя съ опущеніемъ этой буквы
въ концѣ словъ. .

Но всякій знаетъ, что регламентацш, особенно


полицейская, прекращаем споры лишь за страхъ,

а не за совѣсть.
Необходимо, однако, согласиться, возмож-
что и
ное и фактически существующее правописаніе, да-
же не вполнѣ единое, не вполнѣ регламентирован-
ное все-таки оказываетъ значительную услугу на-
ціональной идеѣ объединенія на почвѣ языка.Какъ
ни отступаетъ система правописанія отъ того или
другого произношенія и, между прочимъ отъпро-
изношенія той области, языкъ которой болѣе или
менѣе признается нормальнымъ, все-таки оно силь-
но сдерживаетъ различія произношешя. Никакое
правописаніе не показываетъ, какъ нужно „пра-
вильно" произносить (объ англійскомъ правописа-
ніи даже шутливо говорятъ, что оно показываетъ,
какъ не слѣдуетъ произносить), тѣмъ не менѣе
въ большей своей части оно настолько характери-
зуем нормальное произношеніе, что можетъ слу-
40 —

жить болѣе или менѣе надежнымъ справочникомъ


произношенія, признаваемаго правильными Если
не каждый звукъ, то порядокъ звуковъ, присут-
ствіе или отсутствіе въ словѣ того или другого
звука и многое другое правописаніемъ указывается.

Правописаніе вполнѣ разрѣшаетъ вопросы, надо


ли говорить ладонь или долонь, сыворотка или
сыровотка, обыкновенный или обнаковенный, гро-
мадный или агромадный, ходитъ или ходить, хо-
дятъ или ходютъ, исправный или справный и т. д.
Но оно не можетъ рѣшить вопроса, надо ли гово-
рить деньгами или деньгами, пбнялъ или понялъ,
жить или жыть, станьція или станцыя, хорошо или
харашо и т. д. Если, однако, къ самому правопи-
сание прибавить тѣ общія правила произноше-
нія, которыя признаются всѣми, то указанная
сила правописанія для произношенія значитель-
но возрастетъ. Тогда, напримѣръ, не будетъ со-
мнѣнія, что надо говорить харашо, а не хо-
рошо, доброва, а не добраго, сатъ (въ паузѣ),
а не садъ, лугофъ (въ паузѣ), а не луговъ и т. д.
Сдѣлать правописаніе абсолютнымъ мѣриломъ
произношенія, конечно, совершенно невозможно.
Только нѣмецкій шовинизмъ сдѣлалъ было попыт-
ку убѣдить публику, что между правописаніемъ и
произношеніемъ не должно быть разногласія. Но
вмѣсто того, чтобы составить и регламентировать
новое правописаніе, лучше нынѣшняго фиксирую-
щее то произношеніе, которое признается правиль-
ным^ т.-е. внести въ правописаніе,— насколько это
удастсн, конечно— единый фонетическій принципъ,
— 41 —

нѣмцы додумались до курьезнаго нормальнаго про-


изношенія, руководящагося правописаніемъ. Это
знаменитое Blihnensprache— языкъ сцены — нѣкото-

рое время дѣйствительно употреблявшееся на нѣ-


которыхъ сценахъ (напримѣръ извѣстной Мейнин-
генской труппой), отъ котораго тошнило и самихъ
нѣмцевъ. Строго фонетическое письмо можетъ
быть удалось бы провести при помощи школы или
хоть полиціи, но строго „орѳографическое произ-
ношеніе" никакія мейнингенскія труппы распро-
странить не въ состояніи. Бумага все терпитъ, но
живого человѣка, какого-нибудь дѣйствительнаго
Михеля, нельзя заставить коверкать свой языкъ.
Это онъ можетъ сдѣлать, когда вообразить себя
Гамлетомъ или Фаустомъ, т. е. на сценѣ.
Что касается роли правописанія, какъ храни-
теля литературнаго языка, то оно, по желанію, мо-
жетъ быть признано и абсолютными Въ самомъ
дѣлѣ, за литературный языкъ можно признать не
просто языкъ, на которомъ говорятъ литературно-
образованные люди, сохранившая
но языкъ, или
хранящійся въ литературѣ, т.-е. въ дѣйствительно

написанныхъ и напечатанныхъ книгахъ. Въ послѣд-

немъ случаѣ языкъ этотъ вовсе не имѣетъ звуко-


вого выраженія, а только зрительное. Существуютъ
же литературы санскритская, еврейская, греческая,
латинская и многія другія, лишенныя звукового
выраженія, такъ какъ практикуемое теперь при
ихъ чтеніи произношеніе условно многообразно.
и
Такъ въ разныхъ мѣстахъ земного шара Caesar
vicit Gallos читается и Цезаръ вицитъ галлосъ, и
\

— 42 —

Чэзаръ вичитъ галлосъ, и Сэзаръ виситъ галлбсъ,


и Сизръ вайсетъ гэллосъ и т. д. Но если бы мы
вздумали писать эти памятники разными способа-
ми, то желающему изучить литературный древній
языкъ пришлось бы пріучаться къ десяткамъ его
произношеній.


V.

Правописаніе и живой языкъ.


Я уже указалъ, что, вообще говоря, правописа-
ніе, какъ свобод-
сдерживающееначало,тормозить

но развитіе языка и, съ этой точки зрѣнш, долж-


но быть признано вреднымъ. Но кромѣ интересовъ

іка, какъ живого организма, есть еще.интересы


литературнагоязыка, культу
тѣсно связаннаго съ
рой народа. Этотъ послѣдній нуждается въ сдер-
живающемъ принципѣ. А такъ какъ безъ письмен-
ности, предполагающей болѣе или менѣе устам
вленное правописаніе, литературныйязыкъ одного
поколѣнія быль бы, вѣроятно, уже мало понятен*

для слѣдующаго, то правописаніе для этой формы


языка необхадимо: оно, такъ Р-Улируе-
сказать,
егоразвитіе. Памятники литературы тѣмъ и цѣн-
ны,что они способны пережить своихъ авторовъ.
Обыденное представленіе о долговѣчности литера-
турныхъ произведена, правда, значительно преуве-

личено. „Безсмертный" для болѣе или менѣе вы


дающагося писателя или произведет* клалось
дажГпросто украшающимъ эпитетомъ. На самомъ
дѣлѣ безсмертныхъ произведенш почти не суще
ствуетъ, а существующая сдѣлались таковыми по
— 44 —

соображеніямъ различнаго свойства. Часто это свя-

щенны* книги, которыя охотно сохраняются въ

оригиналѣ, такъ какъ чтеніе ихѣ въ переводѣ уже

само по себѣ противорѣчитъ духу религіи, какъ

наиболѣе консервативнаго института. По^ той же

причинѣ, по которой религіозный культъ нерѣдко


въ желѣзномъ вѣкѣ сохраняетъ различны* орудія
каменнаго вѣка, или лампады и восковыя свѣчи
въ вѣкъ электрическаго освѣщенія, или сохраняетъ

покрой платья служителей храма неизмѣннымъ въ

теченіе многихъ столѣтій, — по той же причинѣ

брахманы читаютъ Веды въ оригиналѣ, парсы бе-


регутъ Авесту, буддисты— священны* книги на пе-

лавійскомъ языкѣ, евреи — Библію на древнееврей-

скомъ и т. д. А если народы, имѣющіе заимство-

ванную религію, какъ христіане, и читаютъ свя-

щенны* книги въ переводѣ, то все же обыкновен-


но въ какомъ-нибудь очень старомъ: католики —

по-латыни, новославянскіе народы— на древнесла-

вянскомъ, даже протестанты въ болѣе или менѣе


древней формѣ своего языка: нѣмцы въ переводѣ

Лютера, англичане въ переводѣ 1604 года. Всѣ эти

книги сохранились не какъ литературные памят-

ники, а какъ религіозные. Произведет* классиче-

скихъ писателей сохранились лишь потому, что

въ эпоху Возрожденія латинскій и греческій языкъ

былъ необходимъ для возрожденія и продолженія


греческой цивилизаціи, прерванной болѣе, чѣмъ на

тысячу лѣтъ эпохой мрачнаго фанатизма и варвар-

ства. И теперь классическіе писатели, даже въ пе-

реводѣ, читаются только въ школѣ, гдѣ читаютъ


— 45 —

и Домострой, и письма Курбскаго, и путешествіе Аѳа-


насія Никитина и проч. Чтодѣлоздѣсь не во внут-
реннемъ достоинствѣ произведеній, явствуетъ уже
изъ того, что чтеніе классическихъ произведеній
даже въ школахъ ограничивается небольшими от-
рывками, и что слабыя или неинтересныя произве-
денія, въ родѣ Непота или Анабазиса Ксенофонта,
читаются никакъ не меньше, чѣмъ прекрасныя оды
Горація или трагедіи Софокла. Ради самого содер-
жанія почти никто классиковъ не читаетъ. Что ка-
сается произведеній, написанныхъ на вернакуляр-
ныхъ языкахъ, то, по словамъ Гейне, „Клопштокъ
имѣетъ тысячи хвалителей, но ни одного читателя".
Въ каждомъ англійскомъ домѣ есть Шекспиръ, въ
каждомъ итальянскомъ— Данте, но лучше не спра-

шивайте англичанина, читалъ ли онъ Шекспира,


или итальянца— читалъ ли онъ Божественную ко-
медію. Онъ читалъ только то, что было задано
для прочтенія, когда онъ учился въ школѣ. А кто
теперь читаетъ у насъ Хераскова, Державина, Ба-
тюшкова, Мерзлякова, Загоскина и пр.? А всѣ они
въ свое время признавались безсмертными. А если
нѣкоторые изъ нихъ еще читаются, то лишь по-
стольку, поскольку ихъ языкъ понятенъ для совре-
менника. Сравнительная удобопонятность языкапи-

сателей, писавшихъ не болѣе двухъ-трехъ столѣ-


тій тому назадъ, обязана регулирующимъ свой-
ствамъ правописанія. Современный англичанинъ съ
грѣхомъ пополамъ еще въ состояніи читать Чосера
(XIV вѣка); но только потому, что современное
англійское правописаніе отступило отъ правописа-
_ 46 —

нія Чосера сравнительно немного, какъ можно ви-


деть изъ слѣдующаго сравненія:

Правописаніе XIV вѣка.

God turne us every dreem to gode!


For hit is wonder, by the rode,
To my wit, what causeth swevenes

Either on morwes, or on evenes.


(The Hous of Fame; начало).

Нынѣшнее правописаніе.

God turn us every dream to good!


For it is wonder, by the rood,
To my wit, what (=that) causes s w e v e n s
(слово исчезло изъ языка)
Either on morrows (= mornings), or on evens
(= evenings).

Но если прочитать эти стихи современному


англичанину, сохраняя произношеніе Чосера '),онъ
бы ровно ничего не понялъ.
Такимъ образомъ, сохраняя орѳографію неиз-
мѣнной, мы уже этимъ однимъ спасаемъ литератур-
ное произведете отъ смерти— считая время жизни

!) Произношеніе было, по мнѣнію ученыхъ, такое, какъ


теперь прочелъ бы не-англичанинъ, знающШ латинскій алфавитъ,
но не умѣюшій читать по-англійски; значить, приблизительно
такъ:
Годъ турнэ усъ эвери дрээмъ то годэ и проч.,
тогда какъ ныиѣшнее произношеніе будетъ:
Годъ тёрнъ асъ эври дримъ ту гудъ.,,
— 47 —

литературнаго произведенія длящимся до тѣхъ


поръ, пока потомство, говорящее на этомъ языкѣ,
понимаетъ его безъ спеціальнаго изученія языка,—
на сравнительно долгое время, приблизительно на
столько времени, пока шагнувшая впередъ куль-
тура все равно перестала бы интересоваться слиш-
комъ старымъ произведеніемъ, даже если бы языкъ
вообще не былъ способенъ старѣться и обновлять-
ся. Вѣдь не только мертвые предаются нами за-
бвенію, но и очень древніе старики перестаютъ
интересовать новыя поколѣнія; если ими интересу-
ются, то не для общенія, а какъ интересуются
иногда музеемъ древностей.
Но готовность приносить жертвы орѳографіи
ради сохраненія въ живыхъ старыхъ писателей не
безпредѣльна. Изъ приведеннаго выше отрывка
изъ Чосера читатель могъ убѣдиться, что даже
архиконсервативные англичане, до сихъ поръ ми-
рящіеся съ правописаніями, въ родѣ: eye (произ-
носи: ай), Knight (произн.: найтъ), burgh (произн.:
баро), Carew (произн.: кру), даже Cholmondeley
(произн.: чамли), — даже они значительно отступили
отъ правописанія времени Чосера. Отступленія
эти въ концѣ концовъ неизбѣжны, ибо иначе
русское мѣстоименіе „я" писалось бы „азъ", а чи-
талось бы „я" „смерть" писалось бы „съмрьть",
русскій школьникъ не только бился бы надъ двумя
знаками для звука е (е и ѣ), но имѣлъ бы два
знака для у (духъ и дать), два для ю, два для я
(добраи, но добрыя), три для а (мать, жять, мол-
чѣть) и т. д. А при такихъ условіяхъ „грамотное"
— 48 —

письмо было бы достояніемъ такого небольшого


числа лицъ, что для поддержки современной
культуры не было бы достаточнаго количества
агентовъ.

Изъ предыдущего видно, что литературный


языкъ, не желая идти въ ногу съ устнымъ язы-

комъ, не желая рисковать настоящимъ для буду-


щаго, беретъ на помощь орѳографію, обладающую
свойствомъ задерживать въ немъ обмѣнъ веществъ

и полумумифицировать его для продленія жизни.

Но и литературный языкъ въ концѣ концовъ вы-

нужденъ вступить въ борьбу съ этой же орѳогра-

фіей и заставить ее приспособляться хоть до нѣ-


которой степени къ его потребностямъ живого

организма.

Если закономѣрно сложившееся правописаніе


задерживаетъ развитіе языка лишь въ такой мѣрѣ.,
въ какой самъ языкъ признаетъ это для себя по-

лезнымъ или хоть допустимымъ, то нужно не забы-


вать, что правописаніе рѣдко бываетъ вполнѣ зако-

номѣрнымъ. Закономѣрнымъ правописаніемъ можно

назвать такое, въ которомъ орѳограммы сложились

сами собой безъ чьего-либо авторитетнаго при-

нужденія. Но орѳографія подвергается часто спеку-

лятивнымъ операціямъ отдѣльныхъ личностей —

обыкновенно весьма неудачнымъ. Эти неудачныя

орѳограммы потомъ — черезъ посредство школы —

навязываются изучающимъ грамоту, дѣлаются об-


щимъ достояніемъ, отъ котораго освободиться со-

вершенно невозможно. Конечно, смѣльчаковъ, на-

рочно нарушающихъ распространенную орѳограмму,


49

не мало, но они только пропагандисты, которыхъ

никто не слушаетъ. Но если неудачная орѳограмма

навязывается мнимымъ авторитетомъ, она можетъ 1


иногда весьма вредно отзываться на самомъ лите-

ратурномъ языкѣ. Въ главѣ „Критика ореографіи"


читатель найдетъ достаточное число примѣровъ
вредныхъ орѳограммъ, способныхъ направить

языкъ по ложному пути. Здѣсь я ограничусь одною

иллюстраціей вредной для языка орѳограммы, уже

упомянутой мною, какъ вредной съ житейской •

точки зрѣнія, въ гл. III. Я говорю о различеніи


е и я въ прилагательныхъ множ. числа. Что это

правило не выдерживаетъ никакой критики, какъ

не удовлетворяющее ни одному изъ принциповъ

правописанія, будетъ доказано въ главѣ VIII. Пока


насъ интересуетъ не этотъ вопросъ, а вопросъ о

вредности этой ореографіи для языка.

Наблюденіе надъ всѣми живыми языками до-

казызаетъ съ полной несомнѣнностью, что во

всѣхъ нынѣшнихъ культурныхъ языкахъ прогрессъ

состоитъ въ постепенномъ упрощеніи формы, выра-


жающемся, между прочимъ, въ нивеллировкѣ окон-

чаній измѣняемыхъ словъ. Романскіе языки, напри-

мѣръ, потеряли всѣ окончанія склоненій, такъ что

не только нѣтъ рѣчи о нѣсколькихъ склоненіяхъ


(въ латинскомъ ихъ было пять), но и сами падежи

замѣнены всего двумя-тремя предлогами. То же


произошло въ болгарскомъ языкѣ, вообще самомъ

прогрессивномъ изъ славянскихъ языковъ. Въ гер-


ма нскихъ языкахъ тоже имѣется языкъ (англійскій),
не только утерявшій склоненія, но имѣющій для

\.

ищмщр.-щц
"-ЯР* •W ' Щ> ■ MW"4f" ""■'- .........
— 50 —

всѣхъ существительныхъ во множ. числѣ одну


только флексію — s. Число исключеній ничтожно.
Болѣе того, прилагательное потеряло всѣ флексіи
и не только не склоняется, но не измѣняется ни
по родамъ, ни по числамъ. Но и нѣмецкій языкъ,
сохранившій склоненія, сильно нивеллировалъ
флексіи, что въ будущемъ поведетъ къ полному
исчезновенію различія между ними, т.-е. къ фак-
тическому исчезновенію склоненій. Достаточно
сопоставить склоненіе одного и того же слова въ
вымершемъ готскомъ языкѣ (IV вѣка) и нынѣ-
шнемъ нѣмецкомъ.

(Готское)

Единственное

муж. ср. ж.

Им. meins V mein или


> meina
Вин. meinana | meinata
Дат. meinamma memai

meinis memaizos
Род.

Множественное

муж. ср. ж.

Им. meinai
> meina \ meinos
Вин. meinans
Дат. memaim

memaize memaizo
Род.
— 51 —

(Нѣмецкое)

Единственное

ср. ж.
муж.

Им. mein
mein meine
Вин. meinen
>
)
Дат. meinem

Род. meines } meiner

Множественное

ж.
муж. СР-

Им.
meine
Вин.
meinen
Дат.
meiner
Род.

разнообразныхъ
Въ готскомъ имѣемъ 14
формъ, въ нѣмецкомъ только 6 (въ англійскомъ

одна).
Такая же эволюція совершалась и совершается

и въ нашемъ языкѣ. Достаточно сравнить церков-


нославянскія склоненія съ русскими. Въ уст-
номъ языкѣ во множественномъ числѣ русскій
языкъ уже не отличаетъ склоненіе въ дат., твор.
и мѣстномъ падежахъ (ср. слав, рыбамъ,
рабомъ,
ноштьмъ,— русск. рабамъ, рыбамъ, ночамъ). Что
касается именит, и родит, падежей, то хотя здѣсь
не одно окончаніе для всѣхъ склоненій, но окон-
чанія уже перепутались. Окончанія -ы (или -и) не-
рѣдко попадаются въ среднемъ родѣ (яблоки, на-
4*
родн.: чернилы, лицы), но еще чаще -а или -я въ
словахъ мужского рода (офицера, учителя, профес-
сора, края, дома; народн.: парохода, хомута, про-
вода, невода и пр.), иногда даже въ словахъ жен-
скаго рода, напр.: зеленя, пустоша.
Въ род. множ. только -овъ, -евъ не встрѣ-
чаются въ женскомъ родѣ, но -ъ, -ей встрѣчаются
уже во всѣхъ родахъ. Такъ считаемое мужскимъ
окончаніемъ -овъ, -евъ все болѣе проникаетъ и въ
средній родъ: облаковъ (вм. облакъ), очковъ (вм.
очекъ), кушаньевъ (у Гоголя — вм. кушаній); въ
нар. языкѣ: дѣловъ, мѣстовъ, имѣніевъ и пр. Съ
другой стороны общеизвѣстныя: сапогъ, солдатъ,
кадетъ, какъ остатки стариннаго еще неразличія
формъ м. и ср. рода. Можно сказать, что во множ.

числѣ существительныя отличаются не по склоне-


ніямъ, а лишь въ двухъ падежахъ (им. и род.)—
и то въ весьма слабой степени — по родамъ. Пре-
обладающимъ окончаніемъ имен, падежа множ.
числа является -ы или -и, а именно во всемъ жен-
скомъ родѣ, въ большинствѣ словъ муж. рода и
многихъ средняго рода. Что касается прилагатель-
ныхъ, то притяжательныя, считая въ томъ числѣ
и мѣстоименія, во множ. числѣ безусловно не раз-
личаютъ уже родовъ ни въ одномъ падежѣ, при
чемъ въ имен, падежѣ утвердилось окончательно
-ы или -и для всѣхъ родовъ: дядины, женины,
лисьи, рыбьи, мои, наши и проч. Наблюдая ука-
занные факты, мы ясно видимъ, что упрощеніе
русскихъ склоненій идетъ по слѣдующему пути:
различіе склоненій и родовъ прежде всего исче-
— 53 —

заетъ во множ. числѣ (то же и въ нѣмецкомъ), й


уже исчезло въ дат., твор. и мѣстномъ, но только
спуталось въ именит, (какъ и въ нѣмецкомъ) и
родительномъ, однако только въ существительныхъ
(какъ и въ нѣмецкомъ), но не въ прилагательныхъ.
Въ именит, падежѣ множ. числа рѣшительное пре-
обладаніе имѣетъ во всѣхъ склоняемыхъ словахъ
/существительныхъ и притяжательныхъ) -ы или —
послѣ мягкихъ согласныхъ ----- и. Въ произношеніи
этому же закону слѣдуютъ всѣ прилагательным
уже давно (мы произносимы: добрый, хорошіи,
какъ и писали въ XVIII вѣкѣ). Слѣдовательно,
превращеніе всѣхъ окончаній именит, падежа множ.
числа въ -ы (или -и) есть явленіе прогрессивное,
начертаніе же въ прилагательныхъ полныхъ -е и -я
(добрые, добрыя; хорошіе, хорошія)— явленіе ре-
грессивное, даже если бы эти звуки явственно слы-
шались въ произношеніи— чего на самомъ дѣлѣ
нѣтъ, ибо на нихъ никогда не падаетъ удареніе—
или могли бы быть научно обоснованы. Но пред-
ставляя, какъ я докажу ниже, плодъ невѣжествен-
наго измышленія, эти окончанія уже прямо вредны
для языка, такъ какъ могутъ проникнуть— и ^ дей-
ствительно проникаютъ у грамотныхъ людей— въ
живую рѣчь и задерживать естественное и прогрес-

сивное развитіе языка.


VI

Принципы правописанія.

™1° ВЪ ° СН0Ваніе каж да го звукового письма, т. е '


НР

нш Г а ГГ* ИЧеСКаГ0' ПРИ СЗМ0МЪ его возникіове-


б coZl
зъ ЧИСТ0 -Ф° нет ическій принципы,
зяпяяо Д0ПУЩеН ° 6УДСТЪ а Р"°" «аждамъ
здравомыслящимъ человѣкомъ. Въ силлабическомъ
письмѣ знакы можетъ обозначать цѣлый ело ъ въ

буквенномъ могутъ существовать только с^ас-


знТки(ГкГГШ П ° Д Р азУ мѣвает ^. «ли существовать
звГвь и/1™ С0ГЛаСНЫХЪ > такъ и *« гласныхы
пя Г ЭТ ° нисколько не умаляетъ принци-
па фонетичнести. Это положеніе отнюдь не пред-

Рѣшаетъ вопроса о томъ, насколько удачно съ са-

маго начала задача выполняется. Напротивъ при-

нимая въ соображеніе, что фонетическій анализе


вещь да нелегкая даже длясовреме ^ « ал;-
а

наго, мы должны и подавно допустить что пои

возникновеніи различные системы письма вы древ

ка был/?// 1106 ° ТРаЖеНІе ИСТИНН0Й


ка было небезукоризненно. Но ни у
Фонетики
одного
Р
я зы-
изо-

кооГ еЛЯ СИСТШЫ НИКЗКИХЪ


кромѣ передачи
ДРУгихъ н
каждаго различнаго
аІ ѣ ре ни
звука особьшъ

знакомы, не могло возникнуть. Слѣдовательно воз

можныя неудачи нарушали не самыі принц ИП ъ а

I
— oo —

птпажали ограниченныя способности автора


лишь отражали ° Р въ своемъ созданш.

^ Д °Гка е Ги лучГй художникъ, одинаково стре-


МаЛЯГ;потоебить краску вполнѣ совпадающую съ
МИТС я У п0Т Р^ИТ ЬвѣтР " изображаемаго
ц предмета,
0МЪ

естественным!, цвѣтом V ра3 личныхъ

н0 первый въспе^ѣД ^ ^

ЦВѢТОВ ;; Ч н о знали что научная разработка грамма-


досговѣрно знали ^ ^ ЭТИМОЛО гіи, гдѣ-

тики языка, т. е. * ВОЗН икновенію пись-


либо предшествовала самому

М° Л п искѵс тво письма вездѣ гораздо древнѣе


емы, что искусство т ол ько въ новѣи-

научной ^f-zz:z^^
шее примѣ^и
время ед
«ф— нарадовъ ^^

къ письму ъ На
о сн ^ К а Х Ъой А
н о в письменности не только

КЛаДУ Р ійнои этимологический принципы. Но


фонетичесюи, но и эти . латинска го алфа-
даже примѣнители г Р еческа варва рскихъ язы-
ВИТО въ къ изображенш звукон ъ Р Р & дти _

ковъ имѣли въ виду чист фонех эти

мологическое Съ на У ч "°"
письмо. чѣмъ мѣ .

примѣненія сдѣланы едва ли не хуж Р


неніе греками семит™ алф ^ ^ ^

ми греческаго; но въ основѣ э приН ципы.

житъ почти исключительно Ф оне ™^ С £ кого

изъ нихъ незамѣтно, а есл ен0 насчетъ

т0 возникновеніе его ^^^Гпщ^ш,^.


позднѣйшихъ писцовъ, а не первыхъ прим

J
— 56 -

Первые примѣнители, строго говоря, ничего не изо-


брѣтали; они сдѣлали то, что сдѣлалъ бы и теперь
всякій грамотный человѣкъ, которому нужно сдѣ-
лать запись на языкѣ, письма котораго онъ не зна-

етъ: онъ пишетъ звуки чужого языка своими бук-


вами, и если въ этомъ языкѣ онъ уловилъ звуки,

для начертанія которыхы у него нѣтъ буквы, оны

звуки эти изображаетъ ■ приблизительно. Если ему


знакомъ еще одинъ алфавитъ, въ которомъ имѣ-
ются буквы для изображения звуковъ, не поддаю-

щихся фиксаціи помощью основного алфавита, онъ


не преминетъ воспользоваться и ими, но только

тогда, когда записи для него имѣютъ не преходя-


щее значеніе. Такъ русскій, пишущій по-татарски,
даже зная по-нѣмецки, преспокойно напишетъ Ка-
рагёзъ, хотя могъ бы написать Карагбзъ, или бюль-
бюль, хотя могъ бы написать бйльбиль. Точно такъ
же въ немногочисленныхъ славянскихъ письменахъ,

написанныхъ латинскими буквами, одна и та же

латинская буква служитъ для изображенія различ-

ныхъ славянскихъ звуковъ, напримѣръ s изобра-


жаетъ с, з, и даже ш и ж. Но тамъ, гдѣ примѣ-
нитель алфавита имѣетъ въ виду писать много на

новомъ языкѣ, онъ пускаетъ въ ходъ и буквы до-


полнительныхъ алфавитовъ, если онъ ихъ знаетъ,

или придумываетъ условный комбинаціи буквъ для

обозначенія новыхъ звуковъ или даже самъ измыш-

ляеты новые знаки. Такъ въ мезоготскомъ пись-


мѣ Ульфилы мы, кромѣ утилизаціи греческихъ

буквъ въ ихъ ходячемъ значеніи, видимъ еще ути-

лизацію безполезныхъ греческихъ буквъ для изо-


— 57 —

браженія нѣкоторыхъ звуковъ готскаго языка, от-


гутствующихъ въ греческомы. Напр., греч. буква I
(=кс) утилизирована для звука j, буква с (стигма,
не сигма), для "латин. q, буква ф для hw, буква
м (омега) для звука латинскаго и (звукъ короткаго о
Ульфила пишетъ аи, очевидно, по аналогіи съ ко-
роткимъ е, которое онъ пишетъ, согласно тогдаш-
нему греческому чтенію черезъ аі,і, и короткому
которое онъ по той же причинѣ еі); ви- пишетъ
димъ заимствованіе латинскаго h. Примѣнители къ
славянскому письму не утилизируютъ ни одной
безполезной буквы греческаго алфавита, но заим-
ствуют изъ еврейскаго ш и ц и много знаковъ
цридумываютъ сами:— б, s (зѣло) ж, ч, ѣ, ъ, ь, Д, А.
Примѣнйтели латинскаго алфавита къ письму за-
падныхъ славянъ не примѣшиваютъ ничего къ ла-
тинскому алфавиту, но для недостающихъ звуковъ
либо создаютъ произвольныя комбинаціи (поляки:
cz==4, sz = in и пр.), либо снабжаютъ латинскія
буквы діакритическими знаками (чехи: с = ч, s = ш,

z — ж и пр.).
Но между тѣмъ какъ у другихъ примѣнителей
алфавита назамѣтно орѳографіи
вліянія грече-
скаго и латинскаго языковъ даже для изображенія

иностранныхъ словъ, въ старославянскомъ письмѣ


слова греческаго происхожденія изрѣдка сохра-
няютъ и греческую орѳографію, если она не про-
тиворѣчитъ славянскому произношенію. Въ этомы
лежитъ уже слабый зачатокъ примѣненія и с т о-
рическаго принципа. Вообще же фонетика пре-
обладаем и въ иностранныхъ словахъ. Пишутъ,

»КЬ:,1і.?:ѵ : !'.' '■■-, (£>


— 58 —

напр., въ готскомъ aivaggeljo, iairusalem, peilatus

и т. под., вмѣсто ожидаемыхъ evaggelio, ierusalem,


pilatos, въ славянскомъ: ишсифъ, иереи, филипъ,
иісоус или иусоус, ангелы и проч., вмѣсто ожида-

емыхъ ішсифъ, іереи, филиппъ, іисоус, аггелъ.

Отсюда мы видимъ, что между намѣреніемъ при-


мѣнителей алфавита культурнаго языка къ письму
на языкѣ народа, не имѣющаго еще письменности,
и фактическимъ ихъ письмомъ можетъ возникнуть
разногласіе. Намѣреніе у нихъ— употреблять толь-

ко фонетически принципы, фактически же этоты


принципъ нерѣдко нарушается. Но эти нарушенія
происходятъ помимо воли примѣнителей. Истори-
чески и этимологическій принципы начинаютъ со-

знательно примѣняться только позднѣе. Въ первое

же время они, такъ сказать, по-немногу вкрады-

ваются въ фонетическое письмо.

Исторически принципъ можетъ начать примѣ-


няться вы письменности даннаго языка для его соб-

ственныхъ словъ, очевидно, только тогда, когда у

него составились историческія традиціи и обычаи


письма. Въ первое же время онъ можетъ примѣ-

няться только въ отношеніи словъ, заимствован-

ныхы у того же языка, оты котораго заимствована

и сама письменность.. Такъ, напримѣръ, произошло

съ греческими словами въ древнеславянскомъ пись-

мѣ. Св. Кириллъ не выбросилъ изъ своего алфа-

вита ни одной греческой буквы, хотя въ греческомъ

алфавитѣ для него оказались безполезными 7 буквъ:

Ч ѣ <fb wo fj Ѳ, V. Онъ также не захотѣлъ


— 59 —

использовать эти знаки, подобно тому, какъ сдѣ-


лалъ Ульфила для готскаго письма,- для звуковъ,
отсутствующихы въ греческомъ языкѣ (б, s — дз,

ж, ц, ч, ш, ъ, ь, ѣ, *, А, |), а предпочелъ при-


думать 11 новыхъ знаковъ. Почему св. Кириллъ не
воспользовался семью готовыми знаками и не при-
далъ этимъ знакамъ новаго значенія, какъ Ульфи-
ла? Два изъ нихъ были ему необходимы для изо-
браженія греческихъ звуковъ, ф и ѳ (онъ, конечно,
произноеилъ эту букву не ф, а какъ произносить
греки, какъ th въ англійскомъ словѣ thank). Сла-
вяне первое время произносили и ф и ѳ какъ в,
но потомь выучились произносить звукъ ф, но не ѳ.
Но самъ примѣнитель алфавита могъ и не знать,
какъ славяне станутъ произносить эти буквы; ему
же онѣ были необходимы для правильнаго изобра-
женія по его произношенію заимствованныхъ у
грековъ словъ, какъ „филипъ", „наѳанаилъ". Осталь-
ныя пять буквъ онъ не использовалъ либо потому,
что гораздо легче привыкнуть къ употреблешю со-
вершенно новаго произвольнаго знака, чѣмъ прі-
учиться къ новому произношенію хорошо знако-
мой буквы, либо потому, что не замѣтилъ ихъ без-
полезности для славянскаго языка, такъ какъ онѣ
то и дѣло употреблялись имъ въ словахъ заим-
ствованныхъ, по привычкѣ къ историческому гре-
ческому письму. Впрочемъ сочетанія кс и пс (ко-
торый онъ могъ бы изображать либо кс и пс, либо
g и f) вовсе не встрѣчаются въ славянскомъ языкѣ;
W же и I часто употребляются вмѣсто о и и. Толь-

.
- бо —

ко ѵ рѣдко употребляется не тамъ, гдѣ ей пола-

гается быть по-гречески. Что касается славянскаго

звука j, котораго нѣтъ въ греческомъ, то онъ пло-

хо быль сознанъ Кирилломъ. Такъ онъ его во-

все не замѣтилъ передъ родственнымъ съ нимъ

гласнымъ, напр. JHXb,JHMb,j*HMH— пишется: ихъ имъ,

ими; край вмѣсто Kpajn. Тамъ же, гдѣ его присут-

ствіе совершенно ясно, онъ изображается гласной і

(впослѣдствіи: 1-, напр. ia = jd, №=jE, ю = joy^

ift = j.ft, ek==j;r). Что это не приспособленіе лиш-

няго знака для обозначенія j, видно изъ того, что

і употребляется и въ качествѣ гласнаго гдѣ угодно


(особенно въ случаѣ недостатка мѣста) вмѣсто и,
и даже какъ указатель смягченія предыдущаго

согласнаго, напр., въ ніемъ вмѣсто въ ішь, трьплк

вмѣсто трьплж и т. под. Это частое употребленіе


і передъ гласными впослѣдствіи создало традицію
неупотребленія и передъ гласными.

Какъ незамѣтно, т.-е. помимо сознательной воли

пишущаго, проникаетъ въ правописаніе историче-

скій принципъ, если приходится часто изображать


слова чужого языка, имѣющаго тотъ же алфавитъ —

напр., греческія слова въ славянскомъ текстѣ, —

такъ же, опять-таки, незамѣтно для себя, пишущій


начинаетъ руководствоваться имъ, когда произно-

шеніе въ его языкѣ перестаетъ совпадать съ про-

изношеніемъ тѣхъ, которые раньше писали на этомъ

языкѣ. Если письмо остается въ предѣлахъ того

языка, для котораго оно было изобрѣтено, и въ

предѣлахъ той территоріи, гдѣ на этомъ языкѣ


— 61 —

дѣйствительно говорятъ, то примѣненія историче-


скаго принципаприходится ожидать довольно дол-
го _до того времени, когда произношеніе замѣтно
измѣнится. Глазъ, привыкшій къ старымъ формамъ
письма, соотвѣтствовавшимъ старому произноше-
нію заставляетъ пишущаго воспроизводить эти
формы, притупляя способность къ звуковому
анализу словъ, которыя часто звучатъ теперь уже
не совсѣмъ такъ, какъ прежде. Пишущій уже гово-
рить: „шедъша, работъ", временами и пишетъ
такъ но, вспоминая старыя формы, пишетътакже:
шьдъша, рабътъ. Еще легче исторически прин-
ципъ-уже не по отношенію къ иностраннымъ
словамъ-проникаетъвъ письмо, когда наданномъ
языкѣ начинаютъписать въ чужой странѣ, какъ
это -произошло съ славянскимъ (древнеболгарскимъ)

письмомъ въ Россіи. ошибокъ писцовъ мы


Изъ
видимъ, что произношеніе, положенное
славянское

въ основаніе кирилловскаго текста священныхъ

книгъ, сразу же подверглось значительной русси-


фикаціи. Но чѣмъ начитаннѣе писецъ,тѣмъ болѣе
онъ сохраняетъ формы стараго письма, субституи-
руя исторически принципъ фонетическому. И
соблюдаетъ онъ старинноеправописаніе не толь-
ко тогда, когда онъ стариннуюру-
переписываетъ
копись, но-поскольку онъ въ состояніи— и тогда,
когда онъ пишетъ отъ себя. Такъ писецъОстро-
мірова Евангелія впадаетъ въ фонетическое,вопре-
ки историческому, правописаніе въ послѣсловш
столь же мало, сколько и въ списанномъ имъ
Евангеліи (сподоби, близокоу, молю вмѣсто съпо-
— 62 —

доби, близъкоу, молк). Такъ же незамѣтно, какъ

въ письмо проникаетъ историческій принципъ,

проникаетъ и этимологически. О сознательной


этимологизаціи первоначально не можетъ быть
и рѣчи. Мы и видимъ первоначально чисто

фонетическія начертанія: въста, ошьдъше, истебе и

пр. вмѣсто: възста, отшьдъше, из тебе. Но когда


глазъ достаточно привыкъ къ начертаніямъ възъ,

отъ, изъ, и эти слова начинаютъ пониматься, какъ

тожественныя съ приставками, появляются и эти-

мологическія, несогласныя съ произношеніемъ, на-

чертанія ихъ даже при опущеніи гласнаго ъ. Отсю-


да одинъ шагъ до сознательной этимологизаціи.
Пока пишущій руководится только навыкомъ,

онъ не испытываетъ особенныхъ затрудненій отъ про-

никновенія въ фонетическое письмо историческагО

и этимологическаго принципа. Затрудненіе возни-

каетъ лишь тогда, когда онъ сознаетъ существо-

вате этихъ новыхъ принциповъ, что неминуемо

случится, когда орѳограммъ, отступающихъ отъ фо-


нетическаго письма, накопится въ его опытѣ доста-
точное количество; когда онъ сознаетъ, что многія
слова не только пишутся не такъ, какъ произно-

сится, но и должны, для удобства читателя, пи-

саться не такъ, какъ произносятся. Затрудненіе со-

стоять въ опредѣленіи мѣры необходимости нару-

шенія фонетическаго принципа. Нужно ли всегда

нарушать фонетическій принципъ въ угоду этимо-

логическому, или только въ тѣхъ случаяхъ, когда

у читателя предполагается бблыная привычка ви-

дѣть этимологическое, чѣмъ фонетическое цачер-


— 63 —

таніе или хоть равная для обоихъ начертаній или


хоть нѣкоторая, даже слабая, къ этимологической
орѳограммѣ? Что дѣлать въ тѣхъ случаяхъ, когда
историческая, т.-е. обычная, орѳограмма, безразлич-
аая съ точки зрѣнія этимологіи оказывается въ
полномъ разладѣ съ новымъ произношеніемъ? Не-
ужели же сохранять ее только потому, что когда-

то такъ произносили?
Возникаетъ необходимость критически отно-
ситься уже къ самимъ принципамъ правописанія,
къ установленію критерія, въ какихъ случаяхъ
нужно отдать предпочтете одному принципу пе-
редъ другимъ.
Если орѳографія обращена въ науку, то, очевид-
но, только для рѣшенія только что поставленнаго
вопроса. Ибо если орѳографія будетъ основывать-
ся только на опытѣ, иначе говоря на большей упо-
требительности даннаго начертанія, то очевидно,
что никакихъ уже другихъ доказательствъ не по-
требуется. Никакой науки тутъ будетъ,
не какъ
не можетъ считаться наукой описаніе вполнѣ уста-
новленной одежды, напр., одежды духовенства. При
такихъ условіяхъ „щетка" и „водка" пишутся такъ
вовсе не потому, что первое происходить отъ „ще-
тина", а послѣднее отъ „вода"; „исходить" и „из-
бѣгать" пишутся такъ не потому, что это соглас-
но съ произношеніемъ; „крѣпкій" и „трепетъ" пи-
шутся различно совсѣмъ не вслѣдствіе различія
ихъ начертанія и произношенія въ славянскомъ
языкѣ,— а по той же причинѣ, по которой мы пи-
щемъ здѣсь (слав, сьде), гдѣ (слав, къде), время
— 64 —

слав, врѣмя), собака (неизвѣстнаго происхожденія)

сказанный (въ слав, съказаный) и т. д., словомъ

потому что „такъ пишутъ".

Могутъ возразить, что орѳографія вовсе не пре

тендуетъ на званіе науки; что если орѳограммы

обосновываются, то дѣлается это въ интересахъ

лучшаго и болѣе легкаго ихъ запоминанія. Но это

невѣрно. Во-первыхъ, орѳографія претендуетъ на

званіе науки и охотно вступаетъ въ споръ даже


съ обязатедьнымъ для нея обычаемъ (не стала бы
она настаивать на правописаніи „копейка", когда

„копѣйка" пишется на всѣхъ монетахъ а ко-

пейка" почти нигдѣ; или на правописаніи "лѣ-


карь", когда до Грота правописаніе это считалось
безграмотнымъ, и т. под.). Ея претензіи на науч-

ность такъ велики, что знаніе всѣхъ нелѣпыхъ ея

правилъ ставится выше знанія любого закона, опре-

деляющая міровыя явленія. Человѣкъ, написавшій


„матиматика", „кровѣобращеніе", „анотомія" бо-

танека", „исторея", „химея", „юредическій" ' бок-


терія" и проч. будетъ признанъ круглой невѣждой
необразованнымъ человѣкомъ, хотя бы онъ пре-

красно зналъ всѣ науки, намекомъ на которыя слѵ-

жатъ приведенный слова. Во всякомъ случаѣ для

того, чтобы считаться невѣждой, достаточно не

знать, что нельзя писать „матиматика" но пол-

ное незнаше одной только математики не мѣшаетъ


считаться вполнѣ образованные человѣкомъ Я

спрошу только читателя-педагога, какой изъ двухъ


абитуріентовъ будетъ скорѣе лишенъ аттестата

зрѣлости: тотъ ли, который на заданную тему на-


— 65 —

пишетъ полную безсмыслицу безъ орѳографиче-


скихъ ошибокъ, или тотъ, кто напишетъ слово
„безсмыслецу", хотя бы сочиненіе его было впол-
нѣ содержательно?
Что касается вопроса о томъ, помогаютъ ли орѳо-

графическія правила правильному, т.-е. обычному,


письму, то мы его разсмотримъ ниже. Пока замѣ-
тимъ только, что писаря пишутъ грамотнѣе' уча-
щихся въ старшихъ классахъ, хотя не знаютъ обык-
новенно никакихъ правилъ.

6
VII.

Критика принциповъ правописанія.


Изъ предыдущая мы видимъ, что правописаніе
есть историческое явленіе, слагающееся помимо
нашей воли. Но такъ какъ въ правописаніи нѣтъ
собственно факторовъ, непреодолимыхъ для чело-
вѣческой воли, то этому историческому явленно
человѣческая воля можетъ болѣе, чѣмъ всякому
другому, придать то или другое желательное на-
правленіе. Я уже говорилъ, что нѣтъ авторитета
достаточно сильнаго, чтобы регулировать по сво-
ему усмотрѣнію языкъ народа; но въ дѣлѣ право-
писанія такой авторитетъ вполнѣ мыслимъ. На на-
шихъ глазахъ покойный Я. К. Гротъ, дѣйствуя че-
резъ министерствонароднаго просвѣщенія на шко-
лу, навязалъ свое правописаніе, нерѣдко совершенно
произвольное и необоснованное,нынѣшнему поко-
лѣнію пишущихъпо-русски. И несогласныесо мно-
гими его положеніями грамотные люди вынуждены
были въ значительной мѣрѣ передѣлать свое пра-
вописаніе недавняго прошлаго и начать писать „по
Гроту". Кто, напримѣръ, рискнетъ теперь писать
по-прежнему ъи вмѣсто требуемаго Гротомъ ы (на-
примѣръ, „отъискать" вмѣсто „отыскать"), или пи-
сать „слѣпаго, худаго" и проч., какъ еще недавно
— 67 —

писали?Если гротовское правописаніе изрѣдка на-


рушается, то это б. ч. происходить либо отъ его
неясности, либо по незнанію; сознательный же
отступленія чрезвычайно рѣдки.
Однако стремленіе сознательно улучшить право-
писаніе свойственновсякому вполнѣ грамотному че-
ловѣку. Если реформаторовъ правописанія мало,
?о это происходитьглавнымъ образомъ потому, что
зсякій возможный реформаторъ прежде всего со-
знаетъ свое проведеніи
безсиліе въ своихъ взгля-
і.овъ въ жизнь, а вслѣдствіе сомнѣнія въ
отчасти
своей компетентности.Даже для себя не всякій рѣ-

тнится примѣнять свое правописаніе изъ опасенія


прослыть неграмотнымъ, изъ нежеланія насиловать
свои привычки, но главнымъ образомъ въ сознаніи
полной абсурдности имѣть правописаніе для себя
лично, ибо правописаніе имѣетъ смыслъ лишь по-
стольку, поскольку оно облегчаетъ взаимное пони-
маніе пишущихъи читающихъ.
Однако, возможность появленія новой реформы
правописанія, или частичныхъновшествъ, не исклю-

чается. Пишущій человѣкъ— не школьникъ, кото-


рому рѣшительно все равно, какому правописанію
ни учиться. Онъ поневолѣ будетъ отне-
долженъ
стись критически ко всякому новшеству. Для него
важно умѣть дать принципіальную оцѣнку новому
правописанію. Что никакихъ другихъ принциповъ
правописанія, кромѣ вышеуказанныхъ трехъ (фо-
нетическая,этимологическагои историческаго)быть
не можетъ, думается мнѣ, ясно для всякая. Слѣ-
довательно, можетъ возникнуть вопросъ либо о воз-
5*
— 68 —

можности построить правописаніе на одномъ исклю-


чительномъ принципѣ, либо объ урегулированіи
этихъ принциповъ по крайней мѣрѣ настолько,
чтобы въ аналогичны хъ случаяхъ лримѣнять одинъ
и тотъ же принципъ. Ибо въ современномъ право-
писаніи даже это послѣднее требованіе нисколько
не соблюдается. Такъ, напримѣръ, въ правописаніи
приставокъ у насъ, вообще говоря, соблюдается
этимологически принципъ въ ущербъ звуковому.
Мы пишемъ „надписать, подходить, отзвонить,
обстоять" и пр., а не „натписать, потходить, одзво-
нить, опстоять". Согласно съ этимъ надо было бы
писать, какъ писали еще сто лѣтъ тому назадъ,
„возтокъ,изходъ, низпослать, разпредѣлить". Одна-
ко мы въ приставкахъ на зубной свистящій соблю-
даемъ фонетическій принципъ. Но и тутъ мы не
послѣдовательны. Мы мѣняемъ гдѣ нужно, согласие
произношенію, з на с (востокъ и проч.), но не с
на з (сдѣлать, а не здѣлать). Но можетъ быть мы
соблюдаемъ фонетическій принципъ исключительно
въ приставкахъ на з, какъ ни абсурдно дѣлать от-
ступаете только для одной буквы? Такъ и этого
нѣтъ. Въ приставкахъ без- и чрез- мы соблюдаемъ
этимологически принципъ, безпечный (но:
напр.,

испечь), чрезполосный (но: исполосовать). Можетъ


быть, наконецъ, мы дѣлаемъ исключеніе только
для опредѣленныхъ приставокъ, неупотребитель-
ныхъ самостоятельно (въ качествѣ предлоявъ)? Но
и это не такъ. В о з-, н и з-, р а з- дѣйствительно от-
дѣльно не употребительны, но из-, раздѣляющее
съ этими тремя приставками общую судьбу, упо-
— 69 —

требительно и отдѣльно (предлогъ: изъ). Отчаяв-


шись подвести правописаніе приставокъ подъ ка-
кое-нибудь обобщенное правило, мы вынуждены,

какъ и заявляется безъ всякихъ объясненій въ


учебникахъ, помнить четыре исключенія: воз-, низ-,
оаз- и из-, въ которыхъ, слѣдовательно, соблю-
дается фонетическій принципъ. Въ чемъ же про-
является этотъ принципъ? Въ соблюдении какого
фонетическаго закона? Существуетъ фонетическій
законъ ассимиляціи по голосности (по
звучности), гласящій, что голосный (звучный) соглас-
ный передъ безголоснымъ (отзвучнымъ) теряетъ
голосность (сонорность); наоборотъ, безголосный
передъ голоснымъ— пріобрѣтаетъ голосность. На-
примѣръ, „ложка" произносится „лошка", и наобо-
ротъ „вашъ домъ" произносится „важдомъ". Такъ,
вѣроятно, въ отношеніи приставокъ: из-, воз-, низ-,
раз- соблюдается именно этотъ законъ? Нѣтъ, одна-
ко, и этого; ибо передъ с и въ правописаніи этихъ
приставокъ соблюдается этимологически принципъ:
мы пишемъ: „возсѣдать", хотя произносимъ „вос-
сѣдать". Значить, въ правописаніи приставокъ ни
этимологически, ни фонетическій принципъ не со-
блюдается. Но можетъ быть въ нихъ соблюдается
исторически принципъ? Можетъ быть мы пишемъ
такъ подъ вліяніемъ церковнославянскаго письма?
Ничуть не бывало, Въ славянскомъ языкѣ не только
въ приставкахъ, но даже въ предлогахъ, если въ
нихъ отпадало ъ, соблюдался вездѣ фонетическій
принципъ: писали: ис тебе, въставъ вм. възставъ.
Въ позднѣйшей же письменности, наоборотъ, соблю-


— 70 —

дался этимологически принципъ (возтокъ к

проч.).
При такой путаницѣ невольно возникаетъ жела

ніе основать правописаніе на одномъ исключитель-


номъ принципѣ. Обыкновенно въ такихъ случаяхъ
предлагается примѣнить исключительно фонетиче
скій принципъ: „писать по звонамъ", какъ предла
галъ еще Третьяковскій. Посмотримъ, можно ли
основать правописаніе на одномъ исключительномъ

принципѣ.
Посмотримъ прежде всея, возможно ли было бь
построить правописаніе на исключительно фоне-
тическомъ принципѣ.
Мы уже видѣли, что именно этотъ принципъ и
былъ положенъ въ основаніе всѣхъ системъ буквен-
ная письма, но оказался несостоятельнымъ, ибо
историческій и этимологическій принципы вкрады-
вались въ письмо помимо сознательной воли пишу-
щая. Произношеніе словъ языка въ значительной
степени мѣняется съ каждымъ поколѣньемъ. Между
тѣмъ, пишущій, перечитывая письменные памят-
ники предыдущая поколѣнія, пріучаетъ свой глазъ
къ болѣе старымъ начертаніямъ, бывшихъ фоне-
тическими прежде и переставшихъ быть таковыми
теперь. Такъ какъ произношеніе въ живой рѣчи
актъ гораздо менѣе сознательный, чѣмъ писаніе
буквъ, то пишущій предпочитаетъ мириться— ко-
нечно, безсознательно или почти безсознательно—
съ нѣкоторымъ несоотвѣтствіемъ своего произно-
шенія начертанію, чѣмъ сознательно отучиться отъ
начертаній, къ которымъ привыкло не только его
— 71 —

зрѣніе, но и моторные центры: рука сама пишетъ


..правильно", т.-е. какъ она привыкла всегда писать.
Слѣдовательно, написать сознательно „приньосъ"
вмѣсто „принесъ" для потомка Державина, про-
износи в ш а г о „е" какъ е (у него „принесъ" риѳ-
муетъ съ „небесъ", „исчезъ") было бы не легко.
Гораздо легче, не обращая вниманіе на начертаніе,
читать „принесъ", какъ „приньосъ".
Далѣе, правописаніе, главная цѣль котораго со-
стоять въ достиженіи возможнаго однообразія, при
исключительно фонетическомъ принципѣ подверга-
лось бы опасности огромнаго разнообразія по мно-
гимъ причинамъ. Произношеніе отдѣльныхъ лицъ
даже въ предѣлахъ одной и той же мѣстности не
можетъ быть совершенно одинаково. Если произно-
шеніе измѣняется, то это можетъ происходить не
иначе, какъ если измѣненія первоначально имѣютъ
чисто индивидуальный характеръ. Одни изъ видо-
измѣненій, вносимыхъ въ произношеніе отдель-
ными лицами, остаются при нихъ, другія получаютъ
большее или меньшее распространеніе, третьи по-
лучаютъ распространеніе на большой территоріи и
дѣлаются обычными въ цѣломъ новомъ поколѣніи.
Если бы это было не такъ, то пришлось бы либо
вовсе отрицать возникновеніе измѣненій въ про-
изношеніи, либо допустить,измѣненіе что всякое
возникаетъ разомъ, такъ сказать, по всей линіи.
А это было бы мыслимо только въ томъ случаѣ,
если бы общество, говорящее на данномъ языкѣ,
нарочно собиралось для того, чтобы сговориться
объ очередныхъ измѣненіяхъ въ произношеніи.
— 72 —

Но если измѣненія произношенія для данной


мѣстности могутъ еще претендовать на нѣкоторое
постоянство' по времени своего возникновенія и
сравнительное однообразіе, а слѣдовательно могли

бы повести и въ правописаніи не къ сильному


разладу, то правописаніе для данной эпохи въ це-

лой странѣ было бы навѣрно чрезвычайно разно-


образно, если бы въ немъ господствовалъ исклю-

чительно фонетическій принципъ, ибо въ разныхъ


мѣстахъ произношеніе въ одно и то же время
слишкомъ различно. Едва ли найдется много словъ
въ нашемъ лексиконѣ, которыя сохранили бы во
всей Россіи одинаковое правописаніе, если бы всѣ
стали сразу писать исключительно фонетически.
Въ правописаніи господствовало бы такое же без-
конечное разнообразіе, какъ теперь въ произноше-
ніи, и даже болѣе. Нынѣшнее произношеніе обра-
зованныхъ классовъ въ значительной степени ре-
гулируется орѳографіей и орѳоэпіей *), представляю-
щей, такъ сказать, толкованіе къ первой. При
господствѣ же исключительно фонетическаго письма

сдерживающаго начала не было бы.


Что касается быстраго обветшанія письменныхъ
памятниковъ, то, если бы правописаніе слѣдовало
всѣмъ измѣненіямъ произношенія, мѣняющагося въ
каждомъ поколѣніи, оно дошло бы до того, что
никакая книга не имѣла бы шансовъ на то, чтобы
ее читали болѣе, чѣмъ въ одномъ поколѣніи.
Но совершенно независимо отъ всѣхъ выше-

}) Правила произношенія
— 73

чзложенныхъ причинъ, исключительно фонетиче-


ская система невозможна и потому, что самый ана-
лизъ произношенія доступ енъ только для весьма
немногихъ искушенныхъ въ этой области спеціа-
іистовъ. Если къ этому анализу неспособны даже
лица, преподающія методику грамоты, реформаторы
правописанія и вообще масса образованныхъ людей,
то что было бы, если бы каждый на письмѣ сталъ ру-
ководиться своимъ собственнымъ анализомъ про-
йзношенія? Чтобы не быть голословнымъ въ этомъ

отульномъ обвиненіи, приведу нѣсколько примѣ-


ровъ. Г. Ельницкій, авторъ методики грамоты, ду-
маетъ, что слово „няня" состоитъ изъ четырехъ
звуковъ: н, я, и, я. Но даже народные учителя, ;

ішторыхъ авторъ берется учить, знаютъ, что изъ


этихъ четырехъ звуковъ получилось бы слово
пйанйа, а слово „няня" получается изъ этихъ че-
тырехъ буквъ, но не звуковъ, ибо произносится
„ньаньа". Далѣе, реформаторъ правописанія Я- К.
Гротъ настолько плохо различалъ звуки, что ду-

малъ, что ъи сливается въ ы, т.- е. отсутствіе звука


(ъ)-|-и можетъ дать нѣчто другое, чѣмъ просто и.

Между тѣмъ дѣло тутъ въ слѣдующемъ. Передъ


всякимъ гласнымъ (такъ называемымъ твердымъ),
которому не предшествуетъ согласный, мы про-
износимъ такъ называемое слабое придыханіе (spi-
ritus lenis; coup de gorge). Это придыханіе есть

тоже согласный, чисто гортанный, который мы

произносимъ отдѣльно при легкомъ откашлива-

ніи, когда собираемся сказать что-нибудь щекот-

ливое. Въ европейскихъ системахъ письма звукъ


— 74 —

этотъ не изображается особой буквой. Въ русскомъ


языкѣ онъ въ серединѣ слова, послѣ согласнаго.

охранялся буквою ъ. Такъ писали „съумѣть" и про-

износили с'умѣть, а не сумѣть; подъутренній, не

подушка (гдѣ этотъ звукъ выпалъ въ произноше-

ніи). Да и теперь, чувствуя эту роль ера, многіе


незамѣтно для себя нарушаютъ гротовское право-

писаніе въ такихъ словахъ, какъ „съужу" (сдѣлаю


узкимъ), подъарочный (находящейся подъ арками),
съалтынничать, съобезьянничать и т. под., гдѣ
spiritus lenis выступаетъ особенно отчетливо. Такой
ъ передъ и не давалъ предыдущему согласному

онебляться (смягчаться). Такимъ образомъ мы пи-

сали: отъискать, безъинтересный, безъидейный, гдѣ


произносили и какъ и, а не какъ ы, но не смяг-

чали предыдущего согласнаго.

Гротъ, заставившій насъ писать въ этихъ слу-

чаяхъ ы, очевидно, вообразилъ, что мы тамъ и

произносимъ ы, слѣдовательно, не съумѣлъ отли-

чить (несмягчающаго) и отъ ы. Но кто же даже


теперь произноситъ отыскать, безыдейный, безын-
тересный? Это не значитъ, что и не можетъ пе-

рейти въ ы. И до Грота писали и произносили,

напримѣръ, „сыскъ", „обыскъ". Несмотря на по-

мраченіе, внесенное Гротомъ, едва ли кто рѣшится


и теперь написать, напримѣръ, выграться въ игру,

обындевѣть, паныеламизмъ, трансыстмійскій,остынд-


скій, а тѣмъ болѣе произнести. Сила Грота такъ

велика, что предпочитаютъ писать „панисламизмъ,

но не „панъисламизмъ", какъ писали когда-то и

какъ произносятъ и теперь. Новое правописаніе


— 75 —

начинаетъ уже вліять на произношеніе, хотя и


слабо. Нѣмцы, которые не имѣютъ ни знака для
этого придыханія, ни предохранителя, пишутъ
искони Erinnerung, verachten и проч., но произно-
сить эръиннрунгъ, фэръахтнъ, а не эриннрунгъ,
фэрахтнъ. Что есть разница между ъи и ы, Гротъ
чувствовалъ, но это не удержало его отъ упомя-
нутой порчи языка и правописанія. Онъ чувство-
валъ это на иностранныхъ словахъ, или если не
чувствовалъ, то понималъ, что слова, какъ „эксъ-
интендантъ", „суперъинтендентъ", мы произносимъ,

какъ нѣмцы, слѣдовательно не „эксынтендантъ,


суперынтендентъ", а потому весьма непослѣдова-
тельно сохранилъ ъвъ иностранныхъ словахъ,
уничтоживъ его въ русскихъ (точно ъ иностран-
ная буква). Этотъ маневръ настолько непонятенъ
большинству, что и блюстители гротовскаго право-
писанія не умѣютъ написать слово Panislamismus
или ostindisch русскими буквами и предпочитаютъ
писать „панисламизмъ", чѣмъ написать „панъисла-
мизмъ", хотя это „даже по Гроту" правильно.
Это, пожалуй, тонкости. Но если Гротъ серьезно
увѣряетъ, что мгновенныхъ согласныхъ отдѣльно
произнести нельзя, а покойный Л. Н. Толстой во-
обще думалъ, что никакого согласнаго нельзя про-
изнести безъ гласнаго (это не мѣшаетъ .ему иногда
писать: тс..., тише!, или шшъ!..), когда теперь всѣ
грамотные люди, моложе пятидесяти лѣтъ, учились
читать по звуковому способу, который въ томъ и
состоитъ, что согласныя произносятся отдѣльно
безъ гласныхъ, — то мы, кажется, имѣемъ право
_ 76 —

утверждать, что фонетическій анализъ вещь не


легкая. А если это такъ, то правописаніе не мо-
жетъ быть основано на исключительно-фонетиче-
скомъ принципѣ.
Теперь я постараюсь доказать, что примѣненіе
исключительно этимологическаго принципа предста-
вило бы задачу столь же затруднительную, вѣрнѣе,
столь же невозможную, какъ и руководство исклю-
чительно-фонетическимъ принципомъ.

Не говоря о прежнемъ времени, когда этимоло-

гизація, по крайней мѣрѣ у европейцевъ, существо-


вала лишь въ зародышѣ, когда законы образова-
нія словъ были такъ мало извѣстны, что въ слово-
производствѣ руководились случайнымъ созвучіемъ,
когда lucus (роща) производили а поп lucendo
(отъ не свѣтить), когда Шишковъ былъ убѣжденъ,
что церковно-славянскій языкъ есть родоначаль-

никъ не только славянскихъ или индоевропейскихъ


языковъ, но языковъ всего человѣчества (см. его
Worterbuch in 200 Sprachen); но и въ наше время,
при всей научности методовъ глоттики (науки о

языкѣ), этимологія большинства словъ, даже въ

области одного и того же языка, является или

спорной, или совершенно открытой, при чемъ -важ-

нѣе всего то, что къ наименѣе разгаданнымъ сло-

вамъ принадлежатъ нерѣдко слова наиболѣе упо-

требительныя, какъ „человѣкъ", „хорошо" и т. под.

Не можетъ быть и рѣчи, чтобы этимологизиро-

ваніе предоставлено было каждому пишущему,

Этимъ, конечно, занялись бы ученые языковѣды


и установили бы подробное этимологическое право-
— 77 —

яисаніе, если не по отношенію ко всѣмъ словамъ,


то хоть въ видѣ общихъ принциповъ. Но не го-
воря уже о томъ, что и общихъпо поводу этихъ
принциповъ всѣ ученые едва ли могли бы прійти
къ прочному убѣдительному для всѣхъ соглашенію,
съ этимъ никогда не согласится общественное мнѣ-
віе. Въ новоцерковнославянской письменности
многія фонетическія орѳограммы Остромірова
Ёвангелія замѣнены этимологическими. Этихъ орѳо-
граммъ придерживался и Ломоносовъ и тѣ, которые
учились по его грамматикѣ. Позднѣйшіе грамма-
тики частію вернулись къ фонетическому письму
(см. вышеприведенный примѣръ съ приставками
из-, воз-, низ-, раз-) и вообще внесли въ орѳогра-
фію удивительную непослѣдовательность. Теперь
этотъ сумбуръ возведенъ въ догму. Мы уже на-
столько привыкли къ новой орѳографіи, что воз-
врата къ болѣе раціональнымъ старымъ ореограм-
мамъ встрѣтилъ бы дружный отпоръ грамотнаго
общества. Въ самомъ дѣлѣ, кто рѣшился бы раз-
даться съ такими привычными формами, какъ:
гдѣ, здѣсь, время, предъ и т. под., и начать пи-
сать: кде, сдесь, врѣмя, прѣдъ (слав.: къде, сьде,
врѣмя, прѣдъ)? Вѣдь теперь написать правиль-
но „сдесь" столь же безграмотно, какъ написать
„зделать". Даже такія скромныя попытки этимоло-
гическаго правописанія (нисколько, замѣтимъ, не
вліяющія на произношеніе), какъ дѣ- нѣкоторые
лали въ словахъ: этѣ, этѣхъ (ср. тѣ, тѣхъ), двѣстѣ
(двойств, число средняго рода отъ „два" и „сто"),
дѣтя (ср. дѣти) и т. под., не нашли подражателей.
—- 78 —

Но самое главное препятствіе къ введенію эти-


мологическаго правописанія лежитъ въ самомъ
достоинствѣ этого правописанія — въ его постоян-
ствѣ и неизмѣнности. Современемъ разница между

измѣнившимся произношеніемъ и неизмѣннымъ


правописаніемъ достигла бы чудовищныхъ размѣ-
ровъ, какъ мы уже видимъ въ англійскомъ язы-

кѣ, гдѣ дѣло дошло до того, что англоговорящіе


народы не имѣютъ возможности обучать дѣтей
грамотѣ по сколько-нибудь раціональному методу

(ни звуковому, ни буквослагательному). Нельзя же


назвать буквослагательнымъ методомъ такое обу-
ченіе: си-эй-ти — cat (кэт), аръ-эй-ти — rat (рэт) и т. д,
Теперь въ Америкѣ этотъ умопомранающій методъ

замѣненъ еще болѣе курьезнымъ*) — чтеніемъ неана-

лизированнаго съ звуковой или буквенной стороны


готоваго слова. Ребенку пишутъ гіероглифъ cat и
объявляютъ, что это „кэт" (кошка), или гіероглифъ
eye и говорить, что это „ай" (глазъ). Дѣти, не
имѣя понятія о Самой идеѣ письма, тщетно хотятъ
усмотрѣть въ этихъ знакахъ фигуру кошки или
глаза. Это дѣлаетъ на первыхъ, самыхъ важныхъ,

ступеняхъ англійскую грамоту труднѣе китайской,


ибо если китайскій ребенокъ не найдетъ въ гіерогли-
фѣ „мау" сходства съ кошкой, то въ гіероглифѣ
„му" сходство съ глазомъ еще достаточно сохра-
нилось. Отмѣчу мимоходомъ, что этотъ дикій ме-
тодъ преподаванія грамоты нашелъ и у насъ много

*) Подробный анализъ этого метода см. въ моей книжкѣ


„Какъ же учить грамотѣ?" М. 1914.
— 79 —

гэиверженцевъ, твердо вѣрующихъ, что и амери-


канскіё педагоги сплошь состоятъ изъ эдисоновъ.
. ериканцы просто мечутся въ тискахъ своей через-
. фъ этимологической и черезчуръ исторической
Ѵэографіи. Есть, однако, и въ Америкѣ педагоги,
которые хотятъ перейти къ фонетическому письму
; по чему иному, какъ только для того, чтобы
получить возможность учить грамотѣ по звуковому
методу. Жалость къ дѣтямъ беретъ у нихъ верхъ
кадъ орѳографическимъ консерватизмомъ.
Что касается историческаго принципа, то и его
исключительное примѣненіе потому невозможно,
что, вслѣдствіе никогда не прекращавшейся борьбы
между фонетическимъ принципомъ и этимологиче-

ским^ историческіе памятники даютъ намъ въ раз-


ный эпохи разныя ореограммы одного и того же
слова. Для насъ и правописаніе славянское и пра-
вописаніе Ломоносова— исторія. И если по-славян-
ски пишутъ фонетически „востокъ", а двѣсти лѣтъ
тому назадъ и ближе писали этимологически „воз-
токъ", то мы не знаемъ, какого историческаго
правописанія- держаться. Вѣдь историческій прин-
ципъ не есть какой-либо особый принципъ. Въ
исторіи правописанія тоже все время идетъ борьба
между двумя принципами: фонетическимъ и этимо-
логическими Выходить, что историческій принципъ
мы примѣняемъ только тогда, когда орѳограмма
противорѣчитъ обоимъ этимъ Тіринципамъ, между
тѣмъ какъ исторически принципъ имѣлъ бы зна-
ченіе только въ томъ случаѣ, если бы помогалъ
намъ разобраться въ сомнительныхъ случаяхъ, ка-
— 80 —

кому изъ двухъ остальныхъ принциповъ слѣдуетъ


отдать предпочтеніе.
Можно думать, что наша орѳографія и придер-
живается историческаго принципа во всѣхъ тѣхъ
случаяхъ, когда она идетъ въ разрѣзъ какъ съ фо-
нетикой, такъ и съ этимологіей. Ибо что такое
обычай (usus tyrannus), какъ не ссылка на нѣчто
установившееся ходомъ исторіи развитія письмен-

ности? Многіе весьма ошибочно думаютъ, что обы-


чаемъ называется не историческій фактъ, а совре-
менная практика большинства. Я уже
указывалъ, что, несмотря на начертаніе „копѣйка"
на всѣхъ монетахъ, „правильнымъ" считается те

перь „копейка", хотя фактически большинство пи-


шущихъ даже никогда почти не обнаруживаете
какъ оно желаетъ писать это слово, ибо цѣликомъ
это слово почти никогда не пишется (пишутъ „коп.").
Возьмемъ другой примѣръ. Грамотные люди пи-
шутъ „здѣсь", но большинство (малограмотные,
вѣдь, составляютъ большинство) пишутъ „сдесь"
или „здесь". Пишущіе „здѣсь" имѣютъ противъ себя
этимологію, потому что частица де, лежащая въ осно-

ваніи этого слова, первоначально не имѣла звука ѣ


(„здѣсь" пишется „сьде" въ древнѣйшихъ памятни-

кахъ), что видно и изъ малор. языка, гдѣ она звучитъ


де (читай: дэ), тогда какъ дѣ звучало бы ді, напр.
нарѣчіе гдѣ (слав, къде^), за отпаденіемъ началь-

наго согласнаго, звучитъ по-малоросс. де, а не ді.


Защищать орѳограмму „здѣсь" фонетическимъ прин-

ципомъ тоже нельзя, ибо, по существующей орѳо-


эпіи и закону ассимиляціи по голосности, начерта-
— 81 —

-■ш „сдесь" и „здѣсь" не могутъ отличаться по про-


."-ношецію. Ссылаться можно только на позднѣй-
шую исторію (новослав. „здѣ"), а не на практику
большинства. Конечно, большинство (малограмот-
ные; пишутъ „здесь" или „сдесь" не потому, что
они опираются на болѣе древнюю исторію, чѣмъ
кеньшинство (грамотные). Но зато ихъ практика не
только случайно совпала съ болѣе" древней исторіей,
ной съ здравымъ смысломъ; она болѣе естественна,
ибо изображать звукъ е черезъ е несомнѣнно есте-
ственнѣе, чѣмъ черезъ ѣ, благодаря названію е, а не
«зты Почему же обычаемъ называютъ здѣсь
не естественную орѳографію большинства, а неесте-

ственную практику меньшинства? Съ какихъ поръ


сознательная неправильность стала ставиться вы-
ше безсознательной правильности? Нѣтъ, обычай—
это исторія; если угодно, болѣе поздняя исторія,
но не практика большинства.
По поводу этого примѣра можно остановиться
еще на одномъ вопросѣ. Если исторія не указыва-
ем на постоянное чередованіе двухъ орѳо-
граммъ, а на рѣзкое различеніе ихъ въ два періода
жизни языка, то на какую исторію, древнѣйшую
или позднѣйшую, слѣдовало бы опираться тѣмъ,
которые считаютъ орѳографію наукой, достойной
вниманія? Начертаніе слова „здѣсь" не чередо-
валось двоякимъ образомъ, а имѣло только два
періода. Въ древнѣйшую пору писали „сьде", а въ
позднѣйшую— „здѣ". Что, слѣдовательно, правиль-
нѣе: „сдесь" или „здѣсь"? Мнѣ кажется, что въ
такихъ случаяхъ не слѣдовало бы разрѣшать во-

•WW
— 82 —

проса безусловно -въ пользу позднѣйшей орѳо-


граммы, а входить въ разсмотрѣніе основательности
мотивовъ въ пользу измѣненія орѳографіи. Въ дан-
номъ случаѣ мотивы придется признать болѣе чѣмъ
неосновательными. Въ самомъ дѣлѣ, замѣна древ-
нѣйшаго е черезъ ѣ, и наоборотъ, происходила въ

средѣ духовенства подъ вліяніемъ фонетиче-


скаго принципа, но не общерусскаго языка, а

спеціальнаго языка бурсы. Еще до позднѣйшаго


времени въ бурсѣ отличали ѣ отъ е въ п р о и з-

ношеніи (ѣ — мягко, е — твердо). Тамъ, гдѣ у

бурсы не хватило рѣшимости произносить е твердо,


она начинала писать вмѣсто него ѣ. Не желая
произносить „сьде" — здэ, она начала писать „здѣ",
чтобы имѣть право произносить „здьэ". Этимъ же
объясняется, что вслѣдствіе слабой способности р
къ умягченію, славянское ѣ замѣнилось въ соче-
таніяхъ нѣмыхъ съ р черезъ е, а въ сочетаніи нѣ-
мыхъ съ л сохранилось ѣ. Мы теперь пишемъ
„брегъ, бремя, время, чрезъ" и проч. вмѣсто
„брѣгъ, брѣмя, врѣмя, чрѣзъ", но послѣ л почти
всегда сохраняемъ первоначальное ѣ, напримѣръ,
хлѣбъ, блѣдный. Только для случаевъ краткогла-

сія, послѣ возникновенія этого ни на чемъ не осно-

ваннаго ученія, стали писать и „млеко" (молоко),


„влеку" (волоку), хотя съ обычной непослѣдова,
тельностью — плѣнъ (полонъ).
На самомъ дѣлѣ законодатели нынѣшняго пра-

вописанія далеко не всегда руководствуются обы-


чаемъ или исторіей. Хотя они и выставляютъ себя,
т.акъ сказать, только кодификаторами обычая, они
— 8g —

не прочь сдѣлать отступленія и вводить весьма


рѣзкія новшества, если они сами, додумались до
какого-нибудь словопроизводства или до какого-

нибудь кажущагося имъ остроумнымъ „улучшенія".


Вспомнимъ только пресловутую гротовскую „вяд-

чину", про которую самъ Гротъ говоритъ, что „эта


форма совсѣмъ не такъ нова, какъ многіе дума-
ютъ; мы находимъ указанія на нее въ словаряхъ:

Рейфа, Шимкевича (этимологическихъ) и Линде


(польскомъ)". Изъ этого мы видимъ, что многіе
считали эту форму новой, ноне видимъ, въ чемъ со-
стоять „указанія" названныхъ лексикологовъ. Что
это однако не ихъ правописаніе, мы видимъ ясно,
ибо въ своихъ словаряхъ Рейфъ вездѣ пишетъ
„ветчина". Но важнѣе всего то, что „указанія"
лексикологовъ нельзя никакъ считать за о б ы ч а й.
Вѣрно ли, что „ветчина" происходитъ отъ корня
вяд— (вяленое мясо), я не берусь рѣшить (самъ
Гротъ въ позднѣйшихъ изданіяхъ своего „Русскаго
правописания" поколебался въ этой увѣренности; но
если правильная этимологія въ правѣ измѣнить обыч-
ное правописаніе, то почему же Гротъ пишетъ, напри-
мѣръ, „дитя", когда форма „дѣтя" не только не
нова, но признается и самимъ Гротомъ за правиль-

ную? А просто потому, что до формы „дѣтя" до-


думался не онъ. Форму „робенокъ" онъ не толь-

ко допускаетъ, но почти настаиваетъ на ней — по-


тому что до нея онъ додумался.
Другіе многочисленные примѣры замѣны ко-

дификаціи законодательствомъ читатель найдетъ въ

слѣдующей главѣ.
— 84 —

Читатель спроситъ, каково же мое мнѣніе отно-


сительно примѣненія изложенныхъ принциповъ
ореографіи. Я того мнѣнія, что правописаніе не
такая вещь, чтобы стоило въ немъ мудрствовать и
изъ-за него копья ломать. Реформы правописанія
могутъ происходить не въ интересахъ выясненія
„истины", а въ интересахъ удобства пишущихь
и читающихъ, особенно же въ интересахъ педаго-
гическихъ. Всякая реформа правописанія должні
заключаться только въ упрощеніи. Упрощеніе мс-
жетъ быть достигнуто только тогда, когда въ пр£-
вопиСаніи будетъ какъ можно меньше исключены
изъ общихъ правилъ. Общія же правила заключа-
ются въ томъ, чтобы къ аналогичнымъ явленіямъ
въ письмѣ примѣнялся одинъ и тотъ же орѳогра-
фическій принципъ, а не два, даже четыре (считая
въ томъ числѣ орѳограммы, противорѣчащія этимо-
логіи, фонетикѣ и исторіи языка), какъ теперь.
VIII.

Критика фактическаго (гротовскаго)


правописанія.
Теперь я перейду къ оцѣнкѣ фактическаго пра-
гчописанія; но не исключительно съ точки зрѣнія
согласованности его съ вышеизложенными прин-
ципами. Я буду разсматривать его и просто какъ
продуктъ человѣческой мысли, вѣрнѣе, какъ про-
дукта шатанія, нерѣдко совершенно безцѣльнаго
этой мысли. Если мы питаемъ уваженіе къ человѣ-
ческой мысли, то только потому, или только
тогда, когда она примѣнена къ объектамъ достои-
нымъ. Нѣтъ сомнѣнія, что во всѣ эпохи историче-
ской жизни людей существовали талантливые и
геніальные мыслители. Но если эпоха была такова,
что объектами ихъ мышленія дѣлались вопросы о
томъ, сколько тысячъ духовъ можетъ помѣститься
на остріѣ иголки или можно ли ѣсть яйцо, снесен-
ное курицей въ субботу, то, какъ бы остроумно
ни было рѣшеніе такихъ вопросовъ, мы особаго
уваженія къ высказаннымъ мыслямъ питать не мо-
жемъ. А такъ какъ цѣль моя состоитъ вовсе не въ
томъ, чтобы показать, кто изъ орѳографистовъ
правѣе, тотъ ли, который пишетъ „ветчина", или

■ .« . т - -■■■
тотъ, который доказываетъ, что „вядчина" несрав-
ненно правильнѣе, а въ томъ, чтобы дать правиль-

ную оцѣнку орѳографіи вообще, указать то мѣсто,


которое она должна занимать въ нашемъ сознаніи
въ нашей повседневной практикѣ и особенно въ

нашей педагогикѣ, то я не могу ограничиться кри-


тикой ея только съ точки зрѣнія орѳографическихъ
принциповъ.

Если бы я писалъ свою книжку лѣтъ 30 — 40


тому назадъ, когда русское общество даже не по
дозрѣвало, чтобы можно было копья ломать по по-
воду начертаній „копейка" или „копѣйка", „пола-
гать" или „пологать", „увѣщевать" или „увѣщавать",
„купель" или „купѣ-ль", „лицемъ" или „лицомъ"
и вообще всякихъ „затменій" или „затмѣній", я
сталъ бы, конечно, только на точку зрѣнія прин-
циповъ правописанія и житейскихъ удобствъ. Но
когда вообще орѳографія стала не только „наукой".
въ средней школѣ — важнѣйшей дисциплиной, а въ

низшей — единственной; когда въ обыденной жизни

она стала лозунгомъ „образованія"; когда за какую-


нибудь „копѣйку" (черезъ ять) правопишущіе недо-
учки тащатъ человѣка къ позорному столбу, крича
„безграмотный!" („слово и дѣло" нашей современ-
ности); когда двери университета закрываются пе-

редъ будущимъ Ньютономъ, Дарвиномъ или Кан-


томъ, если онъ въ сочиненіи на экзаменѣ зрѣлости,
написанномъ вполнѣ логично и литературно, до-
пустить какую-нибудь „мѣлочь" или „ошыбку";
когда будущаго Гоголя выгоняютъ, послѣ двухъ
лѣтъ сидѣнія въ приготовительномъ классѣ, если
— 87 —

«яъ пишетъ такъ же безграмотно, какъ на' самомъ


; ѣ лѣ писалъ подлинный Н. В. Гоголь, которому
поставлены . теперь памятники; когда наука, кото-
рая послѣ математики и логики, имѣетъ наибольшее
лормально-образовательное значеніе, а именно наука
", языкѣ (грамматика) совершенно вытѣднена изъ
школы ибо составители учебниковъ правописанія
-рьезно воображаютъ, что" они пишутъ грамма-
ми -я считаю необходимымъ показать читателю,
пъ чемъ собственно состоитъ эта „наука": каковы
р-я методы, цѣли и результаты.
Я поэтому, позволю себѣ войти въ разсмотрѣ-
ніе орѳографіи болѣе детальное, чѣмъ могло бы
показаться необходимымъ.
Считая что фактическая орѳографія теперь ру-
ководится' почти исключительно „Русскимъ пра-
-описаніемъ" покойнаго академика Я- К. Грота, я
«ахожу возможнымъ обходиться однимъ его учеб-
никомъ и избавить себя отъ громаднаго матеріала,
представляемаго сотнями другихъ учебниковъ пра-
вописанія, которые ихъ авторы именуютъ грамма-

тиками. +
Съ правописаніемъ произошло то же, что съ изве-
стными классами современнаго общества. Оно без-
аринципно, т.-е. не то что не имѣетъ принциповъ, а
сознательно ихъ нарушаетъ на каждомъ шагу, не за-
ботясь о послѣдствіяхъ. Какъ свѣтскій моралистъ,
имѣющій всегда наготовѣ авторитетный цитаты для
оправданія какъ идущаго по стезѣ, такъ и идуща-
го въ сторону, орѳографистъ не скупится на „до-
казательство" самыхъ противоположныхъ тезисовъ,
— 88 —

лишь бы оно было достаточно для сохраненія со-

временной моды, лишь бы не было новшествъ внѣ


его контроля. Но если онъ, кодификаторъ, самъ

додумался до какой-нибудь „хитрости", тогда до-

лой всѣ „священные обычаи". Онъ для своей вы-

думки не блюститель, не кодификаторъ, а самый


нетерпимый новаторъ и законодатель.

Если въ предыдущихъ главахъ я говорилъ о

принципахъ правописанія, то въ этой главѣ я буду


говорить преимущественно о его безпринципности.

а) Недостающая и лишнія буквы въ

алфавит ѣ.

Русскій языкъ, адоптируя иностранный слова,

имѣетъ полное право на руссификацію ихъ произ-

ношенія, какъ со стороны фонетической, такъ к

со стороны грамматической. Всякій, поступающій


въ чужой монастырь, долженъ въ стѣнахъ этого

монастыря подчиняться его уставу. Было бы стран-


но требовать отъ русскаго человѣка, чтобы, заим-

ствуя иностранное слово, онъ выучился его произно-

сить такъ, какъ его произноситъ народъ, у кото-

раго это слово заимствовано. Буква о въ нѣмец-


кихъ словахъ ober и Ной обозначаетъ различные

звуки; три разныхъ звука о имѣются въ англій-


скихъ словахъ lock, boatsman и call, но въ рус-

ски х ъ словахъ „оберъ-офицеръ, гофъ-маршалъ,


локаутъ, боцманъ, онколь" они всѣ звучать оди-

наково. И это совершенно естественно. Если англи-


чанинъ не станетъ отличать троякаго о, то у него
— 89 —

создастся больше омонимовъ, чѣмъ языкъ можетъ


переварить. Слова note (замѣтка), nought (ничто)
и not („не", а въ Америкѣ nut орѣхъ) оказались
бы одинаково звучащими. Русскій же не станетъ
заимствовать разныхъ словъ, которыхъ онъ не су-
мѣетъ отличить въ произношеніи: если онъ заим-
ствуете одно слово, то воздержится отъ другого,
кажущегося ему однозвучнымъ.
Русскій языкъ отмѣчаетъ синтактическое поло-
жёніе существительнаго склоненіемъ, а прилагатель -

fearo, сверхъ того, измѣненіями въ родѣ. Если


Заимствованное существительное по своему окон^
чанію не соотвѣтствуетъ требованію русскаго скло-
> енія, или прилагательное— требованіямъ измѣненія
: рилагательныхъ, то русскій народъ внесетъ въ
заимствованное слово нужное для этой цѣли при-
способление. Въ словѣ allure онъ не сдѣлаетъ пе-
,;мѣны, но будетъ считать его мужского рода
(аллюръ), а въ словѣ grayure онъ сохранитъ родъ,
о прибавитъ тогда на концѣ звукъ а (гравюра).
ь
, ь словѣ „пальто" или „депо" онъ не произведетъ
перемѣнъ, но признаетъ ихъ существительными
средняго рода (народное: польто, польта, мн. пбль-
та; депо, депа, депу и проч.), но словъ, имѣющихъ
въ . именительномъ единственнаго: и, у, э (соотвѣт-
ственно: ю, е съ удареніемъ концѣ), въ рус-
на
скомъ языкѣ вовсе нѣтъ. Заимствуя такія слова
русскій человѣкъ прибавитъ къ нимъ на концѣ
-й, и будетъ ихъ считать мужского рода: Родока-
накій, Родоканакія (въ Одессѣ): Бельвюй, Бельвюя
(мѣстность въ Одессѣ: Belle-Vue); кофей, кофея.

- ■ --; [«*«% ф< ШвШшЛ ШШШШт'Иь*


90 —

Въ прилагательномъ онъ прибавитъ предваритель-

но приличный суффиксъ: serieuse, curieuse — серьёз-


ный, курьёзный. Безъ закономѣрныхъ (народныхъ)
приспособленій слово часто неспособно къ

русскому склоненію. Русскій интелигентъ до

думывается тогда до „правила": иностранны?

слова не склоняются. Это мудрое правило значить,

собственно, слѣдующее: иностранное слово не

склоняется, если оно неудобосклоняемо. Это все рав-


но, что запретить ѣсть желѣзо. Увѣровавъ въ то,

что иностранное слово склонять нельзя (нельзя=


невозможно, но получаетъ у него смыслъ „запре-

щено"), интеллигентъ причисляетъ къ низшей костг:

человѣка, склоняющаго „пальто" или говорящагс

„кофей", не замѣчая, что онъ поступаетъ не въ

примѣръ глупѣе. „Пальто" не потому не склоняется,

что это противорѣчитъ его аристократической на-

турѣ, а потому, что оно мужского рода, не мо-

гущаго по-русски оканчиваться на-о. Народъ дѣ-


лаетъ „пальто" средняго рода, чтобы его скло-

нять, интеллигентъ дѣлаетъ его средняго рода п о

невѣжеству, ибо изъ этого компромисса ника-

кой выгоды не имѣетъ: онъ забываетъ поговорку

Wer A sagt, muss auch В sagen.

Однако, русскій человѣкъ вовсе не отказывает-

ся произносить иностранные звуки, если онъ это

умѣетъ сдѣлать. Русскій языкъ былъ бы очень

благодаренъ такой грамотѣ, которая бы адоптиро-


вала небольшое количество буквъ для обозначенія
наиболѣе необходимыхъ, т.-е. наиболѣе рѣзко от-

личающихся отъ русскихъ, а потому трудно ассими-


— 91 —

лируемыхъ, иностранныхъ звуковъ. Таковы гласные


о, й, согласные: h, th (англ., хотя бы безъ различія
голосного и безголоснаго произношенія). Для зву-
ка б (фр. ей) старые грамматики уже приняли
знакъ ё и писали „серьёзный, актёръ" и пр. Но
такъ какъ они не догадались одновременно приду-
мать знакъ для чисто-русскаго звука о, когда передъ
нимъ мягкій согласный или звукъ j (пьосъ тьотка,
іолка), а писали его черезъ е (потому что въ сла-
зянскомъ на мѣстѣ такого о стоить всегда звукъ
е., а не только буква), то практика педагогиче-
ская сейчасъ же заимствовала знакъ ё для обозна-
ченія (въ дѣтскихъ книгахъ) звука мягкаго о или jo
а за-одно заставила даже умѣющихъ говорить по-
французскй произносить „серьёзный" какъ serjoznyj,
а не serjoznyj. Только малороссы додумались до
раціональныхъ знаковъ для такого о (його-ёго,
сього-сёго).
Попытки внести въ русскій языкъ знакъ для
нѣм. ti (франц. и) даже и не дѣлалось, несмотря
на то, что русское письмо до сихъ поръ не остано-
вилось на выборѣ русской буквы для этого звука
и до сихъ поръ не знаетъ, писать ли Миллеръ или
Мюллеръ. Русская орѳографія была занята гораздо
болѣе „важнымъ" вопросомъ, о распредѣленіи роли
и опредѣленіи свойствъ трехъ знаковъ для звука
и, а именно: і, и и ѵ. При этомъ изысканіи она
набрѣла на „счастливую" мысль употреблять і
передъ гласными, а и передъ согласными (почему
не наоборотъ?). Съ такимъ же правомъ можно было
бы' узаконить употребленіе і передъ первой поло-

^ШЯШШ/ШШ^Шш^
— 92 —

виной алфавита, отъ а до с, а и передъ осталь-

ными буквами, или і п о с л ѣ гласныхъ, а и п о с л ѣ

согласныхъ. Кто выдумалъ это „правило", — неиз-

вѣстно; но что его нѣтъ въ древнеславянскомъ

письмѣ, точно такъ же какъ то, что въ немъ нѣтъ


ни малѣйшаго смысла, едва ли кто-нибудь усомнится.

Впрочемъ не будемъ несправедливы. Употребленіе


этихъ звуковъ было дифференцировано и для

пользы языка. Когда по-славянски молились о даро-

ваніи „міра мірови" или „мира мирови", то мо-

лящіеся явно не понимали, хотятъ ли они, чтобы


было даровано спокойствіе вселенной или вселен-

ная спокойствію, или, можетъ быть, спокойствіе


спокойствію или вселенная вселенной. Ясно, что

надо было оберечь русскій языкъ отъ „неясностей".


Возникло „правописаніе" миръ и міръ, а отъ

нихъ и дальнѣйшее распространеніе этого остро-

умнаго принципа. Гротъ находитъ нужнымъ дѣлать


различіе между „пэра" (англ. peer) и „пера" (родит,
отъ „перо") изъ опасенія, что эти понятія могутъ

смѣшать, (Р. П.° 85), хотя сходство между ними

не больше, чѣмъ между гвоздемъ и панихидой, и

хотя онъ же соглашается (Р. П. 6 89), что безъ вся-

кихъ орѳографическихъ указаній мы понимаемъ,

гдѣ „судовъ" значитъ судилищъ, а гдѣ — кораблей.

Ладно. Пусть міръ и миръ надо отличать. Но


вѣдь „мірянинъ, мірской, примирять" нѣтъ надоб-
ности отличать отъ „мирянинъ, мирской, примі-
рять", Но тутъ вмѣшиваются уже интересы „науки",
словопроизводства. Привычка къ глупостямъ при-

тупляетъ наше чувство естественнаго негодованія


— 93 —

■сь профанаціи приложенія человѣческой мысли.


Читателю покажется смѣшнымъ выводъ Шулханъ-
Аруха*), что нельзя тушить свѣчи или при-
касаться къ подсвѣчнику въ Субботній
цень, потому что въ Библіи сказано... „не зажи-
гай огня въ день субботній". А
тѣмъ за-
между
прещеніе писать „мирянинъ" еще глупѣе, ибо ба-
зисъ запрета „не зажигай огня" установленъ Би-
бліей, а „миръ и міръ", базисы дальнѣйшихъ вы-
зодовъ, измышлены нами самими.
Между тѣмъ основной „принципъ",
по которому
нужно отличать, не довѣряя контексту, „міръ" отъ
„миръ", „пэра" отъ „пера" начинаетъвсе болѣе
выступать въ серьезной роли издѣвающагося надъ
наукой и здравымъ смысломъ. Уже Гротъ „устано-
зилъ" различіе между „масляный" и „масленый",
„вѣтряный" и „вѣтреный" и проч. Создаются уже
„ученые" споры. Гротъ ѣстъ масляную кашу на
масленой недѣлѣ, а Кирпичниковъ— масленую кашу
на масляной недѣлѣ. Остается изобрѣтательнымъ
умамъ предложить во славу науки „за-сыпатьяму",

но „засыпать въ полночь", или отличать „произве-


дете сомножителей" отъ „произвиденія Пушкина",
или „произвѣденія шума" и , произведѣнія фаб-
рики" и т. д.
Между тѣмъ при начертаніи иностранныхъфа-
милій мы почти такъ же безпомощны, какъ ки-
тайцы. Мы не можемъ написать Urbain, Ueberweg,
Eugene, Euler, Oesel и т. под, и пишемъ Урбэнъ

:) Извѣстный еврейскій ритуальный кодексъ.


— 94 —

и Юрбенъ, Ибервегъ и Юбервегъ, Эжень и Ежень,


Эйлеръ, Эзель (Елеръ, Езель?). Между тѣмъ попытка
Иванова (въ Кіевѣ?) утилизировать ижицу для й
(ея древняго звука) вызвала только насмѣшки,
Даже малороссамъ долго запрещали утилизировать

і для йотованнаго и умягчающаго и, а и для не-

умягчающаго (по аналогіи съ а — я, у — ю, э — е,

о— -е также и — і, гдѣ бы и=западноевропейскому


і, a i=ji или ь и). Тогда бы не нужно было клеве-

тать на русскій языкъ, увѣряя, что мы произно-

симъ отыскать, выграться, изыскать и проч., ибс


мы отлично различали бы отискать отъ тіскать;
виграться; изискать отъ Изіда, не по начертанію,
а по звуку. Мы могли бы отличать: я вижу ихъ и

Тхъ (=йихъ) брата, какъ отличаемъ въ произноше-

ніи, а Ѵбервегъ, Ѵго и проч. читали бы правильно


или неправильно, но никакъ уже не Юбервегъ и

Гюго. Также не э (оборотное) надо было сочинять,


а, наоборотъ, букву для звука je и умягчающаго е.
Къ нашимъ услугамъ были е (произносившееся э)
и ѣ (всегда произносится je или ь э). Но орѳогра-
фисты были заняты бол fee важнымъ вопросомъ объ
урегулированіи ѣ и е. Добро бы эти буквы упо-
треблялись тамъ, гдѣ и по-церковнославянски, а то

мы были заняты узаконеніями „рѣдька, рѣшето"


(по-слав. е) и „клей, колебать, песокъ, семья, темя"

(по-слав. вездѣ ѣ), узаконили „змѣй" (слав, змій),


но не „воробѣй" (слав, врабій), дозволили „колы-

бель, купель, гибель, обитель, добродѣтель" (по^


слав, вездѣ ѣ), но не рѣшились ни на свирель, ни

ла апрель. Это, конечно, имѣетъ „серьезныя" оправ-


— 95 —

ганія. Въ самомъ дѣлѣ, „свирѣль" происходить


-:ъ стариннаго глагола „свирѣти", а „апрѣль" отъ
..тинскаго— вы думаете Apraelis, ибо ѣ соотвѣт-
..твуетъ въ исторіи языковъ латинскому ае— нѣтъ,
prllis, Тутъ дѣло дошло до того, что понятія
..потому что" и „несмотря на то что" оказались,
очевидно, тожественными. Въ самомъ дѣлѣ, мы
пишемъ „апрѣль" несмотря на латинское Априль
или потому что по-латыни Априль? Во всякомъ
случаѣ „апрель" тоже могло бы писаться и несмотря
и по причинѣ латинскаго „Априль". Да, но вѣдь суще г
ствуетъ „правило", что латинскому и греческому
е соотвѣтствуетъ— е, а лат. и греч. ае (греч. аі)
или і соотвѣтствуетъ ѣ, напримѣръ; Андрей (An-
dreas), Тимоѳей (Timotheus), но Алексѣй (Alexios),
Еремѣй (Ieremias), Сергѣй (Sergios), Елисѣй (Eli-
saeus), Матвѣй (Matthaeus). Это по правилу. Но
все-таки надо правильно писать вопреки правилу:
Аггей (Aggaeus), Асмодей (Asmodaeus), фарисей
(pharisaeus), саддукей (sadducaeus), елей (elaion),
Амплей (Amplius), Пелагея (Pelagia). Кромѣ того
отъ Matthaeus „правильно" произошло народное
„Матвѣй", а попы упорно пишутъ въ метрическихъ

книгахъ „неправильное" „Матѳей"? Недаромъ зна-


комая моя (окончившая гимназію), всякій разъ,
когда писала своему отцу, справлялась у мужа,
надо ли писать „Сергѣю Андреевичу" или „Сергею
Андрѣевичу". Правило о соотвѣтствіи между ѣ
и і соблюдается и въ словѣ „индѣйскій", но ни-
какъ не .,библейскій" или „армейскій". Впрочемъ,
дѣло это можно поставить еще на болѣе „научную"
— 96 —

почву: стоить только воспользоваться вышеописан-

нымъ принципомъ (миръ и міръ, масляный и ма-

сленый). Тогда „индѣйскій" будетъ значить вестъ-

индскій, а „индійскій"— остъиндскій. Я бы пред-

ложилъ пойти далѣе, отличая армейскую пѣхоту


отъ армѣйскихъ остротъ и армійскихъ чиновъ,

библейскій стихъ — отъ библійской критики и би-


блѣйской физіономіи и т. д. Точно такъ же Гротъ
поторопился узаконить копейка (отъ копіе) вопре-

ки правилу о переходѣ і въ ѣ (онъ производила

не прямо отъ „копіе", а отъ „копье", хотя копей-


ки были на Руси какъ будто и тогда, когда еще

говорили „копіе", а не „копье"); можно было бы


дифференцировать; напримѣръ, писать „копѣйка",
какъ писали, но: „это влетитъ ему въ копеечку",
ибо здѣсь копеечка, очевидно, обозначаетъ больше
рубля.
По поводу слова „змѣй", конечно, возразятъ

что здѣсь не бѣглое е, какъ въ „воробей". Тогда,


почему же „иней", а не „инѣй"?
Гротъ говорить, что не слѣдуетъ измѣнять обы-
чаю въ употребленіи буквы ѣ. Зачѣмъ же онъ

самъ, вопреки обычаю, настаиваетъ на „копейкѣ",


„лѣкарѣ", „лѣчебницѣ"? Скажутъ, что не Гротъ

ввелъ эти орѳограммы, а что онѣ, хотя рѣже,


употреблялись и прежде. Но тогда обычай, очевид-

но, требовалъ допущенія обѣихъ ореограммъ.

Зачѣмъ же чеховскій учитель поролъ по долгу

присяги прежде за „лекаря", потомъ за „лѣкаря"?


Что касается слова „свирѣль", то почему соб-
ственно тутъ рѣшающую роль долженъ играть
97

„старинный" глаголъ „свирѣти"? Если бы дѣло


шло о правописаніи корня, то можно было бы на

него сослаться. Что мнѣ могутъ возразить, если я

скажу, что „свирѣти" и „свирѣль" образованы отъ

корня „свир — ": глаголъ посредствомъ суфф.ик-


совъ -ѣ-ти-, а существительное посредствомъ суфи-
кса -е-ль, какъ куп -ель, хотя глаголъ „купать". Если
бы отъ куп-а-ть происходило „куп-а-ль", тогда отъ

„свирѣтй" было бы свир-ѣ-ль. Либо „купать— ку-

паль" и „свирѣти — свирѣль", либо „купель" и

„свирель".
Недаромъ чеховскій поротый персонажъ гово-

рилъ : „Эхъ, запретилъ бы я вамъ ятемъ людей


морочить".
То же, что объ ижицѣ, можно сказать и о ѳитѣ.
Гротъ говорить: „Если принять во вниманіе не-

удобство нашей азбуки для передачи иноязычныхъ

начертаній, то мы должны дорожить всякимъ име-

ющимся у насъ средствомъ точнѣе означать по-

длинную... форму (!) заимствованнаго слова". Но,


признавая за ѳитой это значеніе, надобно уже

употреблять ее правильно; ничто не можетъ быть


нелѣпѣе встрѣчающихся у насъ начертаній въ ро-

дѣ „Ѳебъ, Орѳей изъ Фракіи, кориѳей, сѳера".


Дѣйствительно, есть газеты, который всегда пишутъ

,кориѳей", въ учебникахъ Иловайскаго, помню,

регулярно писалось „Эеаки". Недавно читалъ я въ

газетѣ телеграмму изъ „Афинъ" о побѣдѣ грековъ

въ „Ѳилиппіадѣ". Ничего другого и нельзя ожидать,

когда отъ людей, не учившихся иностраннымъ

языкамъ, требуютъ, чтобы они знали, когда по-

: "ЩР w
ткЯштштшмк
— 98 —

гречески пишется ѳита (th), и когда ф (ph). Ко


курьезъ тутъ не въ этомъ, а въ погонѣ о сохра-

нены ... формы иностранныхъ словъ. А если мы

пишемъ с вмѣсто s, или к вмѣсто с или q, и т.


под., то мы сохраняемъ форму? Почему, наконецъ,
мы иностранное f передаемъ черезъ ф, а не ѳ,

когда наше ф есть ph, а не f? О какой передав


формы можно говорить въ языкѣ съ существен ю

другимъ алфавитомъ? Было бы несравненно разум-


нѣе удержать ѳ не для правописанія, а для пере-

дачи звука греческой ѳ и употреблять ее для th


и въ англійскихъ именахъ, напр., Ѳеккерей, что
дало бы возможность умѣющимъ произносить

| этотъ звукъ соблюдать произношеніе. Не умѣющіе


его произносить могли бы этой буквой вовсе не
пользоваться, а видя ее написанной, — читать ее

какъ угодно. Читая ее какъ ф (Феккерей), они бы-


ли бы ближе къ правильному произношенію, чѣмъ
читая ее какъ т (Теккерей). Даже голосное англий-
ское th ближе къ ф (собственно къ в), чѣмъ къ т.
Такимъ образомъ ѳ могла бы быть вспомогатель-

ной буквой руской азбуки, полезной для многи>ъ,


но ни для кого не обязательной.
Рѣдкій русскій человѣкъ не умѣетъ произносить

иностранное h, произнося его, правда, какъ мало-


россійское г, ибо произношеніе его сохранилось
еще во многихъ русскихъ словахъ: Бога, Господь,
богатый, иногда— въ „благо". И русскіе произно-
сили бы этотъ звукъ и въ иностранныхъ словахъ,
если бы знали, гдѣ это нужно дѣлать. Ломоносовъ
требуетъ правильнаго произношенія h и g, сохра-
— 99 —

няя для обоихъ звуковъ одну и ту же букву. Для


многихъ ли это доступно? Я знаю и образован^
ныхъ людей, которые, говоря по-русски, произ-

носить не Heine, Hamburg, Hauss, hygiaena, a gejne,


gamburg, gaus, gigiena. Потребность же въ соблю-
дены различія между h и g все еще велика. Не-
давно додумались до изображенія h черезъ рус-
ское х, внося его въ слова, не предусмотрѣнныя
въ учебникахъ орѳографіи: Хауссъ, Хольмсъ (Hauss,
Holmes) и т. под. Смѣю увѣрить новаторовъ, что

слышать х вмѣсто h еще противнѣе, чѣмъ г. Къ


Goratsyj и къ Gejne ухо уже привыкло, но Chorat-
syj и Chejne было бы противно слышать. Помочь
этому было бы нетрудно, внеся h какъ вспомога-

тельную букву въ русскій алфавитъ. Это уже мно-


гіе пытались дѣлать; но ихъ попытка разбилась о

глупую случайность. Прописное н, которое въ ста-

ро -славянскомъ имѣетъ еще поперечную черточку


обратно черточкѣ въ и восьмиричномъ, слѣдова-
тельно, ближе къ латинскому N, теперь пишется
какъ прописное h, т.-е. Н (энъ). Слѣдовательно
вводя h въ русскій языкъ, надо было бы рѣшить-
ся для прописного Н (энъ) вернуться къ старому

его начертанію N.
Въ виду этихъ трудностей можно рекомендо-

вать тѣмъ, которые хотятъ все-таки передавать

иностранное h возможно точнѣе, просто пропускать


его на письмѣ, ибо мы передъ всякой гласной, не

предшествуемой согласной, произносимъ такъ-на-

зываемое тонкое придыханіе (spiritus lenis, семитич.


aleph), и этотъ звукъ гораздо ближе къ h, или

7*
100 —

густому придыханію (spiritus asper), чѣмъ г или


х. Чтобы убѣдиться въ этомъ, совѣтую читателю
сдѣлать пробу такого рода. Спросите нѣмца, что
значить, напр., „габнъ". Онъ скажетъ,что это зна-
чить „дары" (Gaben). Спросите его тогда, что зна-
чить „хабенъ". Когда онъ васъ не пойметъ, спро-
сите „абнъ". Въ девяти случаяхъ изъ десяти онъ
догадается, что вы имѣете въ виду слово haben.
Съ англичаниномъэтотъ опытъ удается еще вѣр-
нѣе, ибо англичанинъи въ собственномъ языкѣ
смѣшиваетъ оба придыханія, произнося то hand
вмѣсто and (=и), то, наоборотъ, and вмѣсто hand
(рука). Это англичаненазываютъ, конечно, потерей
h (dropping of the H'es) или прибавленіемъ h. На
самомъ же дѣлѣ мы имѣемъ здѣсь дѣло съ с м ѣ ш и-
в а н іемъ двухъ весьма близкихъ звуковъ, тонка-
го и густого придыханій. Слѣдовательно лучше
произносить и писать: Омеръ, Орацій, (Шерлокъ)
Омзъ, афбекъ, Эйне, Амбургъ, чѣмъ Гомеръ или
Хомеръ, Горацій или Хорацій, Гольмсъ или Хольмсъ
и проч.
Вернемся къ і и и. Установивъ за гласными
репутацію ненавистниковъ буквы и впереди себя,
наше правописаніе начало сочинять исключенія.
Прежде всего оно рѣшило, что въ сложныхъ сло-
вахъ надо удерживать и и передъ гласными (пяти-
угольный, пятиалтынный).Исключеніемъ изъ исклю-
ченія будутъ слова иностранный (патрі-архъ), а
также предлогъ при (пріучать, пріобрѣсть). Поче-
му нельзя писать пятіалтынный и пятіугольный,
но необходимо писать пріучать, ничѣмъ, конечно
— 101 —

не мотивируется. Не мудрено, что лѣтъ двадцать


тому назадъ, газета „Приазовскій Край" два мѣся-
ца вела страстную полемику съ другими газетами
сосѣднихъ городовъ, обвинявшими ее въ „безгра-
мотномъ" заглавіи. По ихъ мнѣнію, нужно писать
„пріазовскій". Курьезно, что въ „Приазовскомъ
Краѣ" я неоднократновстрѣчалъ начертанія „прі-
уральскій" и „пріаральскій". Полемика, помню,
была» страстная. Обѣ стороны приводили „доказа-

тельства", ссылались на Грота (у котораго, однако,


накакихъ данныхъ для рѣшенія спора нѣтъ). Опять-
таки вспоминается Шулханъ- Арухъ, гдѣ предпи-
сывается спускать съ кровати прежде опредѣлен-
ную (не помню, правую или лѣвую) ногу. Я увѣ-
ренъ, что и тутъ эта средневѣковая книга разумнѣе
орѳографистовъ изъ Ростова: навѣрное, тамъ'тре-
бованіе спускать раньше такую-то ногу мотиви-
руется какимъ-нибудь закономъ, выдуманнымъ не
самимъ авторомъ этой книги. Онъ дѣлаетъ только
неправильный выводъ изъ посылки, не дающей
достаточнаго повода къ какому бы то ни было
выводу, а тутъ устанавливается произвольная по-
сылка, изъ которой дѣлается выводъ, ничего об-
щаго съ посылкой не имѣющій. Конечно, изъ того
что въ огородѣ бузина, трудно умозаключить, что
въ Кіевѣ дядька; но еще неразумнѣе дѣлать вы-
воды о дѣйствительномъ нахожденіи дядьки въ
Кіевѣ, когда мы сами выдумали, будто въ огоро-
дѣ есть бузина. Замѣчу мимоходомъ, что орѳогра-
фисты не читаютъ никогда Библіи, ибо нигдѣ не
нашелъ указанія, правильно ли написано въ ней
имя Іиуй, или лучше писать Ііуй.

. .,^,і w ..

,.«, 'ѣ^-тт ЯМ* гвщ .


— 102 —
I !
Въ довершеніе всѣхъ бѣдъ, русское письмо не

имѣетъ 'знака для j. Знакъ, положимъ, есть (і=й),


но онъ находится въ пренебреженіи. Начать съ

того, что й гласная *) (послѣ нея не пишется ни ъ,


ни ь), a j согласный звукъ. Далѣе, въ русскихъ
словахъ его не приходится писать и передъ глас-

ными (ja = H, ju=io, je=e, jo=e). Вакханалія начи-

нается при изображеніи звуковъ ji (и, конечно, jii)


и jo, ибо начертаніе ё принято лишь въ дѣтскихъ
книгахъ. Въ славянскомъ письмѣ знака для jo
нѣтъ, потому что о не можетъ стоять послѣ неб-
ныхъ или онебленныхъ (мягкихъ) согласныхъ; онъ

тогда переходить въ е (жо=же, чо=че, тьо=тіе,

jo = іе и проч.), а знака для ji нѣтъ потому, что


составители алфавита не замѣтили этого звука,
какъ его не замѣчали и римляне, произнося adji-
cio, dejicio, jisdem, но изображая эти слова adicio,
deicio, isdem (рѣже iisdem, хотя оно двусложно).
Такъ по-славянски навѣрно произносили „]имъ, ]ими,

jhx^', хотя писали „имъ, ими, ихъ" 1 ).


Русскій языкъ иногда отмѣчаетъ разницу между

і и ji. Во-первыхъ и читается ji послѣ ь, напр.:

*) Гласная буква, хотя по звуку это согласный, ничѣѵіъ


отъ нѣмецкаго / не отличающійся.
*) Даже русскіе фонетисты этого звука не отличаютъ. Такъ
г. Карскій въ недавно вышедшемъ дополненіи къ слав, грам-
матикѣ пишетъ, что „яснѣть" произносится „иснѣть" и т. под.
Конечно „яснѣть" произносится не „иснѣть", а„йиснѣть. Съ дру-
гой стороны проф. Богородицкій думаетъ, что всякое и въ
началѣ слова произносится ji (-йи): „йистукатьня, йигромъ,
йипыль сталбомъ... йиздалека" (Общій курсъ русск. гр. изд. 4-е
1913 г. стр. 8.1).
— 103 —

ЧЬ и=ч& соловьи=соловьіі. Во-вторыхъ предпола-


гается, что и всегда мягкая гласная, т.-е. будто бы
она онебляетъ всякій предыдущій согласный, хотя
это невѣрно. Дѣйствительно ти, ди, си, зи, ни и
др. произносятся t b i, d b i, s b i z b i п ь і, но губные и
гортанные передъ и не смягчаются (писать, бишь,
кннуть не читается п ь исать, б ь ишь, к ь инуть), а по-
сле р и ц многіе даже произносять само и, какъ
ы: скрипка, цифра не только не произносятся
скрЧпка, цЧфра но даже часто: скрыпка, цыфра
что, впрочемъ, можетъ быть дѣлается подъ влія-
ніемъ ложнаго ученія о такомъ произношеніи со
стороны орѳоэпистовъ, не умѣющихъ отличить
неумягчающее и отъ ы '(сравни гротовское „оты-
скать" вм. отъискать). Но въ началѣ слова и пос-
лѣ гласнаго произношеніе ji просто игнорируется:
произносящіе ^ихъ или я}ічко не замѣчаютъ раз-
ницы между своимъ произношеніемъ и произношені-
емъ тѣхъ, которые, подъ обратнымъ вліяніемъ
письма на выговоръ, произносятъ, какъ пишется,
т.-е. безъ j. Иностранныхъ словъ, имѣющихъ звукъ
ji (йи) также мало, а потому вопросъ объ изобра-
женіи этого звука даже не подымался въ русской
орѳографіи.
Совсѣмъ иначе обстоитъ дѣло съ звукомъ jo
(йо). Въ старыхъ книгахъ писали его іо, но для
отличія отъ двусложнаго і-о снабжалиі черточкой
сверху (маіоръ), потомъ стали для него утилизиро-
вать знакъ ё, придуманный первоначально для
звука б (франц. ей): курьёзный, серьёзный. Гротъ
говоритъ (Р. П. 92), что начертанія эти, вмѣсто

■I

HI

-ч^Г^м"» .ШЦЛ,! ^ '


— 104 —

„болѣе правильныхъ" куріозный, серіозный, „тер-

пимы". На самомъ дѣлѣ, дѣло какъ разъ наобо-


ротъ. Начертанія „курьёзный, серьёзный" не только
не нуждаются въ толерантности, но и вполнѣ пра-

вильно изображаютъ звукъ: старинное произноше-

ніе, если ё читать по-старинному, новое — если ч і-

тать по-новому (серьёзный=серйозный), тогда какъ

„серіозный" навязываетъ буквѣ і произношеніе


согласнаго j (въ старину писали бы, по крайней мѣ-
рѣ, „серіозный").
Хотя въ словахъ, проникшихъ въ русскій языкъ
значительно позже, нѣтъ недостатка и въ правиль-

номъ фонетическомъ начертаніи йо, напр. Нью-


Йоркъ, но вообще говоря, грамматики просто не

умѣютъ отличить звука йо отъ іо и вообще j отъ


і. Такъ Гротъ думаетъ (Р. П. 92) что „Іоркъ"
(=йоркъ), маіоръ (=маёръ или майоръ) допусти-

мо по аналогіи съ Іосифъ, Іорданъ (і-о-сифъ, і-ор-


данъ, а не йо-сифъ, йор-данъ). Такъ же мало пони-
мания различія между j и і обнаруживаетъ Гротъ,
полагая что въ Іерусалимъ (і-йэ-русалимъ) и іезу-
итъ (йэ-зуитъ) одинъ и тотъ же звукъ, или пола-
гая, что нѣтъ разницы въ начальномъ звукѣ въ

„Іудея" (і-у-дея) и „Юдинъ" (йу-динъ), іюнь, іюль


(і-йунь, і-йуль) и Юній, Юлій (йу-ній, йу-лій), а
разница будто только въ правописаніи. Между
тѣмъ въ церковной письменности не только пи-
сали і, но и произносили его, какъ отдельный
слогъ, подражая грекамъ, а не римлянамъ (§ 90),
Гротъ идетъ далѣе. Онъ запрещаетъ писать „Ге-
нуа, Капуа, Падуа", потому что въ косвенныхъ
— 105 —

ладежахъ все равно придется писать „Геную, Ка-


пую, Падую" (почему же не Генуу, Капуу, Падуу?)-
Правда опять будетъ затрудненіе съ і и е: Падуи
могуть прочесть Падуйи, Падуей навѣрно прочтутъ
Падуйэй, а не Падуэй, а Падуѣ— и подавно). Но
съ обычной непослѣдовательностью орѳографиста
онъ запрещаетъ писать „азіятскій" (хотя Азія),
италіянскій (хотя Италія); но тутъ же требуетъ
„россіянинъ, персіянинъ", потому что въ русскомъ
языкѣ есть аналогичное слово какъ „дворянинъ".
Но вѣдь если надо писать „персіянинъ" (а не
„персіанинъ") по образцу „дворянинъ", то, каза-
лось бы, что столь же законно „италіянскій" по
образцу „дворянскій", однако онъ настаиваетъ на
формѣ „италіанскій". Къ счастью, его никто, ка-
жется, не слушаетъ, ибо пишутъ „итальянскій".
Въ концѣ концовъ создалась такая путаница,

что русскій человѣкъ даже слово cognac (читай: ко-


някъ) ухитрился написать коньякъ (читай коньйакъ),
все изъ боязни, чтобы у него не вышло: конакъ.
Точно также слово „компанёнъ" не осмѣливаются
писать именно такъ, а пишутъ „компаньонъ" (что
также звучитъ правильно, какъ „компанёнъ"), „ком-
паньёнъ" (компаньйонъ) и даже „компаніонъ" (ком-
па-ньі-онъ). Такая же путаница происходитъ съ
французскимъ 1 mouille, напримѣръ, porte-feuille,
billard, brillant, которое смѣшивается съ двумя 11,
послѣ которыхъ стоитъ і (million, milliard), гдѣ
вовсе нѣтъ 1 mouille. По произношенію слѣдова-
ло бы писать „портфёй, біяръ, бріянъ", но „мил-
ліонъ, милліардъ". Но русскій все думаетъ, что
— 106 —

если онъ напишетъ „біяръ", у него выйдетъ „біаръ"


(сравни „коньякъ" вм. коньакъ или конякъ), а тутъ

.еще никакого я не видно, и онъ мечется. Гротъ


велитъ писать „брильянтъ", но „милліонъ"; при-

ходить другой орѳографистъ и рекомендуетъ „брил-


ліянтъ" или „брилліантъ", но „милльонъ" (читай:
милёнъ), а третій настаиваетъ на „милльйонъ".
Курьёзно, что всѣмъ кажется, что они изобража-
ютъ одинъ и тотъ же звукъ. Карамзинъ писалъ

согласно съ тогдашнимъ выговоромъ „батальйонъ,


почтальйонъ", а Гротъ, соглашаясь съ этимъ, тре-

буетъ начертанія „батальонъ, почтальонъ", зная

хорошо, что это звучитъ „баталёнъ, почталёнъ",


хотя это не согласно съ литературнымъ произно-

шеніемъ.

в) О лишнихъ буквахъ въ словѣ и объ


удвоеніи.

Прежде всего разсмотримъ употребленіе пазву-

ковъ (ъ и ь).
Устраненіе изъ письма гласныхъ ъ и ь, обра-
тившихся теперь въ простые знаки-указатели про-

изношенія согласнаго, хотя и желательно, но не

можетъ быть произведено во всей полнотѣ. Устра-


неніе ихъ повлекло бы за собой необходимость
измѣненія всей системы нашего письма. Но умень-
шить ихъ употребленіе первая обязанность орѳо-

графіи. Насколько безполезенъ ъ на концѣ словъ,

видно уже изъ того, что онъ взятъ подъ наиболь-


шую защиту власть имущими. Такъ, запрещено
L.

— 107 —

даже принимать отъ учениковъ работы, написан-

ныя безъ еровъ.


Къ афоризму, что ять существуетъ для того,
чтобы отличать образованныхъ людей отъ невѣждъ,
у ! асъ прибавился новый: еръ служитъ для того,
чтобы отличить людей благонамѣренныхъ отъ кра-
мольниковъ. Я, поэтому, не буду объ из- говорить
гнаніи ера, а только о непослѣдовательности, обна-
руживаемой нашимъ правописаніемъ въ употребле-
ний пазвуковъ.
Два звука въ системѣ нашего письма оставляют-
ся безъ начертаній: гортанное придыханіе (spin-
tus lenis) и небное (j). Первое встрѣчается почти
только въ началѣ слога, а второе— также въ концѣ
и серединѣ. Въ послѣднемъ случаѣ оно имѣетъ
унасъ начертаніе (й), напримѣръ: куй, койка.
Въ виду того, что небное придыханіе въ латин-
скомъ алфавитѣ сохраняетъ свое начертаніе и^въ
началѣ слова, а знаніе иностранныхъ начертаній у
насъ значительно распространенно, то большинство
грамотныхъ людей знаетъ, что когда мы въ нача-
лѣ слога пишемъ гласныя: я, е, ё, ю, ѣ, то звукъ
ихъ существенно другой, чѣмъ послѣ согласнаго, а
именно здѣсь онѣ стоятъ вмѣсто: ja, J3, jo jy, p
(йа, йо и проч.), тогда какъ послѣ согласнаго онѣ
обозначаютъ то же, что: а, э, о, у, э съ онебле-
ніемъ (смягченіемъ) согласнаго, т.-е. замѣняютъ:
ьа, ьэ, ьо, ьу, ьэ. Однако, вслѣдствіе вліянія си-
стемы письма на наши представленія о звукахъ,
трудности звукового анализа и отсутствія познаній
по фонетикѣ, встрѣтить не только грамотнаго, но

да -."■--■■'"
— 108 —

даже образованнаго человѣка, не подозрѣвающаго


двоякой функціи этихъ буквъ, къ сожалѣнію, токе

не трудно. Лица, занимающаяся обученіемъ грамо-

тѣ, тоже иногда не знаютъ этой разницы и дума-

ютъ, что въ „ян" и „ня" буква я имѣетъ одина-

ковую силу; случается этотъ грѣхъ даже съ мето-

диками грамоты (выше я указалъ, напримѣръ, на

Ельницкаго), такъ что дѣтямъ предоставляется са-

мимъ догадаться, въ чемъ тутъ дѣло. Однако,


стоитъ перевести эти начертанія латинскими бук-
вами (ян =jan, ня = пьа или, для понимающихъ по-

польски— гіа), какъ все дѣлается понятнымъ. Усло-


вимся называть эти гласныя въ началѣ слога (я=]'а),
йотованными, а послѣ согласнаго (я = ьа), хотя
бы, умягчающими, такъ какъ они показываютъ

онебленіе (мягкость) согласнаго. Это намъ нужно


для дальнѣйшаго изложенія.
Гораздо хуже дѣло обстоитъ съ гортаннымъ при-
дыханіемъ. Этотъ согласный и въ латинскомъ ал-
фавитѣ не имѣетъ особаго знака. Особый знакъ

имѣетъ только его длительное видоизмѣненіе (h).


Но разбираемый звукъ относится къ звуку h какъ

к къ х, русское г къ малоросс, г, п къ ф и т. под.

Нахожу, поэтому, необходимымъ нѣсколько долѣе


остановиться на гортанномъ придыханіи.
Не буду останавливаться на томъ, какъ мы

произносимъ чистый гласный, т.-е. послѣ соглас-

наго, напр., въ ма, ну, мя (=мьа), ню (=ньу). Мы


можемъ произносить чистый гласный совершен-

но изолированно, но мы этого никогда недѣ-


лаемъ. Прежде чѣмъ произнести гласный безъ
— 109 —

согласнаго, мы должны выпустить струю воздуха

изъ гортани. Для усиленія ея мы предварительно

закрываема» голосовую щель, для того, чтобы при


отісрытіи ея голосовая струя получалась отъ сжа-

таго воздуха и выходила энергичнѣе. Следователь-


но, раньше, чѣмъ начнетъ звучать гласный, мы по-
лучимъ звукъ взрывной, происходящей отъ внезап-
наго раскрытія голосовыхъ связокъ. Это и есть
звукъ весьма легкаго кашля, или тонкое гор-
танное придыханіе (spiritus lenis; у семи-
товъ алефъ). Этотъ согласный мы всегда и произ-
носимъ тогда, когда думаемъ, что произносимъ
чистый гласный. Такимъ образомъ: а, о, у, э въ
началѣ слога не тождественны съ тѣми же глас-
ными послѣ согласнаго, и функція этихъ буквъ
также двоякая, какъ и въ буквахъ: я, ё, ю, е. По-
слѣднія въ началѣ слога имѣютъ впереди j, а
первые описанный гортанный. Изобразимъ его зна-
комъ о. Тогда начальные: я = ja, ё= jo, ю = ]'у, e=J9
(йотованные) а = эа, о = эо, у = эу, э = оэ (аспи-
рованные).
Послѣ согласнаго, какъ тѣ, такъ и другія глас-
ныя (буквы) обозначаютъ одинъ и тотъ же звукъ,
указывая первый на онебленность (мягкость), вто-
рыя— на неонебленность (твердость) предыдущего

согласнаго. Буквы т, д, н, л и проч. русскія соглас-


ный въ концѣ слова нуждаются въ указателѣ (ъ
или ь) своего произношенія. Такимъ образомъ, по

нашей системѣ письма, сами по себѣ согласные


(т, д, н и пр.) не могутъ быть произнесены, ибо
мы не знаемъ, тверды ли они или мягки. Эти

■ ■
— 110 —

ихъ качества обозначаются въ концѣ слогъ

такъ:
Твердые: тъ, дъ, нъ, лъ, съ и пр.

Мягкіе: ть, дь, нь, ль, сь и пр.

Въ серединѣ же слова ихъ твердость и мяг-

кость обозначается различіемъ начертанія глас-

ной буквы для одного и того же гласнаго зву-

ка. Такимъ образомъ сочетанія гласнаго съ соглас-

нымъ имѣютъ слѣдующія условныя значенія:


та=тъа, да|=дъа, на = нъа, ла=лъа, са = съаи пр.

тя=тьа, дя = дьа, ня = ньа, ля = льа, ся = сьа и по.

Что касается буквы и, то она употребляется


какъ въ значеніи йотованнаго звука (h = jh), такъ

и въ значеніи аспированнаго (и = эй), напр.: ихъ^

=^ихъ, а также = оихъ, но иго = оиго (не ]'иго).


Наоборотъ ы не бываетъ ни йотованнымъ (ибо ни-
когда не бываетъ послѣ небныхъ; какъ нѣтъ г и

жы, ни чы, такъ нѣтъ и jbi), ни аспированнымъ

(ибо никогда не бываетъ послѣ гортанныхъ, какъ

нѣтъ ни кы, ни хы, такъ нѣтъ и эы, или, какъ у

насъ принято говорить, ы никогда не встрѣчается


въ началѣ слога). Буква эта у насъ всегда ука-

зываетъ на твердое произношеніе согласнаго, т.-е.

никогда этотъ звукъ у насъ не встрѣчается послѣ


онебленныхъ (какъ и послѣ небныхъ). Напротивъ,
во французскомъ и нѣмецкомъ языкахъ онъ встрѣ-
чается только послѣ онебленныхъ, и изобра-
жается буквою и (фр. и). Такимъ образомъ:

ты — тъы, ды = дъы, сы = съы, ны = нъы и пр.

tu = тьы, du = дьы, su = сьы, пи = пьы и пр.


— HI —

А такъ какъ въ этихъ языкахъ могутъ онебляться


а гортанные (есть звуки: кь, гь, эь), то

CU = кьы, gu = гьы, и ( = эй) = эьы.

Такъ что слово une (фр.), uber (нѣм.) можно по-


русски изобразить только въ томъ случаѣ, если
бы мы имѣли знакъ для э и знакъ, равный ьы,
г.-е. une = oune — эьынъ; ііЬег = эйЬег = эьыбэръ.
Вернемся теперь къ ъ и ь. Эти знаки употре-
бляются передъ гласными послѣ согласныхъ въ
роли охранителей йотаціи, а первый и аспираціи
гласнаго, т.-е. указываютъ, что, напр., буква я
равна не ьа, a ja; а а равна не ъа, а эа. Такимъ
образомъ,

съэкономить = сээкономить, а не сэкономить.


эксъинтендантъ=эксоинтендантъ, а не эксынтен-

пднтъ.

съёжился = cj ожился, а не сёжился (сьожился).


объявить = об]авить, а не обявить (обьавить)
пьянъ = п]анъ, а не пянъ (пьанъ).

Теперь ъ (по Гроту) служитъ для охраны аспи-


раціи только въ иностранныхъ словахъ на э и и
(=эи). Но въ прежнее время мы употребляли его
для той же цѣли и въ другихъ случаяхъ, и пи-

сали:

съобща = сообща, а не: собща


съумѣть = сэумѣть, а не: сумѣть
съалтынничать = сэалтынничать, а не: салтынни-
чать.
съиграть = сэиграть, а не сыграть.
— 112 —

Мы тогда умѣли написать, согласно' произно-

шенію, въиграться (вэиграться), панъисламизмъ

(панэисламизмъ), остъиндскій (остэиндскій); теперь

же приходится писать либо панисламизмъ (пань-


исламизмъ), либо панысламизмъ, выграться, обын-
девѣть, обыностраниться, предыюньскій и т. под.

Ясно, ' что Гротъ, самъ не понималъ, почему

именно онъ требовалъ сохраненія ъ только въ

иностранныхъ словахъ (онъ боялся употребить ы,

такъ какъ тогда вышло бы, что звукъ ы есть

и у иностранцевъ), такъ же какъ и то, что суще-

ствованія звука э онъ не подозрѣвалъ, а также,

что между эй и ы онъ не видѣлъ никакой разницы


въ произношеніи. Онъ думалъ, что придуманное

имъ отыскать содержитъ звукъ тэи (отъискать —

отоискать), тогда какъ, если бы здоровое чутье


намъ не помогало, мы въ этомъ начертаніи про-

износили бы звукъ ты (о-ты-скать).

Ясно, что пропускъ ъ было весьма невѣже-


ственной реформой въ нашемъ правописаніи, а

обращеніе звука и (неумягчающаго) послѣ при-

ставки въ ы — еще большее невѣжество. Правда,


нѣмцы, никогда не имѣвшіе ъ, какъ охранителя

неприкосновенности придыханія передъ началь-

нымъ гласнымъ, обходятся безъ него, произнося

однако слова правильно, т.-е. съ звукомъ э передъ

гласнымъ. Но у нѣмцевъ дѣйствуетъ общее пра-

вило орѳоэпіи, что слово послѣ приставки произ-

носится, какъ и безъ приставки. Поэтому

aussagen произносится аусзагнъ, не: ауссагнъ.


113

Erinnerung эрэиннрунгъ, не: эрын-


нерунгъ I

verachten „ ферэахтнъ, не: ферахтнъ


и т. д.

У насъ же ъ выпущенъ просто по невѣжеству,


ибо если бы дѣло шло о томъ, что приставокъ

немного, и можно помнить, что послѣ нихъ слово


произносится, какъ и безъ приставки, то

1) незачѣмъ было сохранять ъ въ иностран-


еыхъ словахъ;
2) не было надобности сочинять будто ъи = ы;

3) надо было выпустить его и передъ йотован-


ными.

Нѣмецъ пишетъ superintendent, читая superin-


tendent. Нѣмецъ писалъ бы .,обявить" и литалъ
бы „об]авить". Тогда пожалуй и „обязанъ" при-

шлось бы читать .,объязанъ", ибо и здѣсь при-


ставка объ?— возразятъ мнѣ. Нѣтъ, тогда малогра-
мотные люди руководились бы въ произношеніи
своимъ умѣніемъ говорить по-русски, а обра-
зованные люди знали бы фонетическій законъ, что

во многихъ словахъ у насъ придыханіе послѣ при-


ставки выпадаетъ. Въ самомъ дѣлѣ, и самые мало-
грамотные люди знаютъ, когда -го на концѣ чи-

тается -во, а когда -го: ..его'- они читаютъ „ево",


но „много, дорого" не читаютъ же ..мново, дорово".
Грамотные же люди знали -бы, что въ ..обязанъ"
выпало губное придыханіе в (вм обвязанъ), въ

„обѣдъ" — небное придыханіе — j (вм. объѣдъ),


а въ „обиграть" — гортанное придыханіе э (вм.

V .
мШИИЖ 4
— 114 —

обэиграть). Едва ли можно опасаться, что кто-


нибудь смѣшалъ бы „обѣдать" „обѣдать", даж:
съ
если бы не писалъ объѣдать; всякій зналъ бы, чт

сѣсть можно на- стулъ, а съѣсть — завтракъ, хотя


писалъ бы оба глагола одинаково.
Гротъ же думаетъ, что „съумѣть, съузить
съострить" потому нельзя такъ писать, что тогд.
пришлось бы (?) писать „объухъ, съпалъ". Но онъ
признаетъ,что теперь (т.-е. въ его время) боль
шею частью такъ пишутъ. Значить, гдѣ ем;
кажется умѣстнымъ, онъ не задумывается иттк
противъ обычая. Но тогда гдѣ же критерій, когда
можно итти противъ обычая и когда нельзя? Не-
видимому, этотъ вопросъ рѣшается такъ, какъ я
уже указывалъ, а именно: если обычай идетъ въ
разрѣзъ съ „остроуміемъ" орѳографиста, то обы-
чай не соблюдается, если же ни до чего такого
орѳографистъ не додумался, то обычай сохраняется,
хотя бы онъ шелъ въ разрѣзъ со всѣми принци-
пами правописанія. Мы уже успѣли убѣдиться въ
этомъ по поводу слова „копейка", которое навя-
зано вопреки обычаю только потому, что Гротъ
усмотрѣлъ здѣсь бѣглое е, производя „копейка"
отъ „копье". Если бы, какъ я тамъ же замѣтилъ.
Гротъ произвелъ это слово отъ болѣе древнейформы
„копіе", онъ, вѣроятно, настоялъ бы на орѳограм-
мѣ „копѣйка", утверждая, что і перешло въ ѣ
(сравни „змѣй" изъ „змій").
Привожу здѣсь, кстати, еще нѣсколько примѣ-
ровъ такого же отношенія Грота къ ореографіи,
оставляя болѣе важные на послѣ,
— 11.6 —

До Грота писали (большинство, если не всѣ):


„затхлый". Гротъ додумался, что „задхлый" про-,
исходить отъ „дохлый", а не отъ „тухлый", онъ
рѣшилъ, что надо писать д, а не т. Это послѣднее
производство Гротъ считаетъ „неосновательнымъ",
ибо понятіе „тухлый" не входитъ въ прилагат.. „зад-
хлый". Не "буду спорить противъ этого авторитет-
наго и безапелляціоннаго рѣшенія, хотя лично мнѣ
затхлое напоминаетъ болѣе нѣчто протухлое, а не.
непременно, дохлятину. Это дѣло вкуса. Но вѣдь
дѣйствіе закона ассимиляціи по голосности при-
зкаетъ и Гротъ. Не буду говорить о злополучныхъ
из, воз, низ, раз, о „здѣсь (вм. сдесь), вездѣ (вм.
весде)", замѣчу, что Гротъ настаиваетъ на орѳо-
граммѣ „ноздри", хотя оно происходить отъ ^носъ";
„мяздра", хотя оно происходить отъ „мясо", и
только въ „сумасбродь", вмѣсто обычнаго въ его
время „сумазбродъ" настаиваетъ на этимологиче-
скомъ лринципѣ. Но, можетъ быть, Гротъ з а прі-
ѳбрѣтеніе голосности по ассимиляціи передъ голос-:
нымъ (переходъ с въ з, т въ д), а не за потерю
голосности по тому же закону передъ безголос-
нымъ (переходъ з въ с, д въ т)? Однако, и этого
нельзя сказать; онъ рѣшительно отстаиваетъ орѳо-
грамму „отверстіе", хотя и производить его отъ
„отверзу". Скажу больше, послѣднее дѣйствіе за-
кона, потеря голосности, едва ли не важнѣе. Если
бы его не соблюдали прежде (какъ теперь пишутъ
„везти", произнося „вести"), то мы бы теперь пи-
сали „мазло", „везло", а читали бы „масло", „весло",
ибо „формы „маз-тло" (маз-ать) и „вез-тло". (везу),
8*
— 116 —

послѣ выпаденія т, оставили бы только звукъ с,


но начертаніе з: „мазтло" прежде перешло въ „ма
стло", а потомъ въ „масло". Почему же, въ такомч
случаѣ, онъ возсталъ противъ орѳограммы „зат
хлый", если бы даже оно происходило непремѣнно
отъ „дохлый"? Вѣдь отъ „задхлый" можетъ про-
изойти „затхлый". Мало того, я рѣшительно отка-
зываюсь признать, чтобы слово „затхлый (задхлый)
имѣло меньше правъ на своего тухлаго предке,
чѣмъ на дохлаго. И вотъ почему.
Въ русскомъ языкѣ больше, чѣмъ въ другихъ
языкахъ, чередованіе голосныхъ согласныхъ съ
безголосными имѣло значеніе словообразователь-
наго принципа. Сравни: сыпучій и зыбучій, отрепье
и отребье (трепать и теребить), прыскать и брыз-
гать, плевать и блевать, пухнуть и бухнуть, ляс-
кать и лязгъ, трогать (малор. торкать) и дергать
и держать и проч., а слѣдовательно и: тушить и
душить. Такъ почему же непремѣнно „задхлый",
а не „затхлый", какъ писали всѣ, да и теперь еще
пишутъ?
Возьмемъ еще примѣръ. До Грота писали „раз-
счетъ" и „разсчитать". Гротъ требуетъ „расчетъ",
но „разсчитать". Основаніе? А вотъ какое. Онъ
замѣтилъ, что корень „чьт" самъ по себѣ можетъ
обозначать не только понятіе чтенія, но и счета
(такъ „число" изъ „чит-тло"), слѣдовательно „рас-
четъ" изъ „раз-четъ", Но въа не изъ „раз-счетъ".
глаголахъ, по его мнѣнію, лежитъ въ основѣ гла-
голь „считать" (съ приставкой с), а не „читать".
Доказательства: со-считать, пере-считать и проч.
— 117 —

Однако, имѣемъ же мы слово „вы-читать", гдѣ


нѣтъпонятія чтенія. Вѣрно лишь то, что въ однихъ
словахъ къ корню прибавлены двѣ приставки (со-
с-читать), въ другихъ одна (вы-читать). Что одна
к двѣ приставки даютъ различный смыслъ, видно
изъ словъ „вы-читать" и „вы-с -читать". А что какъ
пэнятіе чтенія, такъ и понятіе счета могутъ быть
образованы и одной приставкой, видно изъ срав-
нения словъ „вы-читать" и „вы-читать". Эти поня-
тія сближаются и въ другихъ языкахъ. Наше слово
„цифра" происходить отъ такого же семитическаго
корня (арабскаго). Оба значенія корня s-ph-r со-
хранились еще въ древневрейскомъ языкѣ, Сравни
septula счетъ, saphar считать, но sepher книга, sup-
plier разсказывать. Вопросъ, значить, только въ
томъ, одно ли и то же, или различный понятія
лежать въ основѣ слова „расчетъ" и „разсчитать"?
Я думаю, что нетрудно допустить, что одно и то же.
Правда, мы не знаемъ, нужна ли приставка с (по
аналогіи съ „вы-с-читать") или не нужна (по ана-
логіи съ „вы-читать"); несомнѣнно только, что либо
до Грота правильно писали „раз-с-четъ" и „раз-
с-читать", или надо писать „рас-четъ" и „рас-чи-
тать", но никакъ не „рас-четъ", но „раз-с-читать".
Такъ же мало мы знаемъ, надо ли писать „раз-
с-казать" и „раз-с-просить" по аналогіи съ „вы-
с-казать" и „вы-с-просить" или „рас-казать" и „рас-
просить" по аналогіи съ „вы-казать" и „выспро-
сить", хотя Гротъ и настаиваетъ на сохраненіи зс.
Споконъ вѣку писали (да и теперь, кажется, пи-
шутъ) „изъянъ", „Владиміръ". Гротъ рѣшилъ, что
— 118 —

первое происходить отъ персидскаго zija, а послѣ/;-


нее отъ готскаго mari, не имѣющаго ничего общаго
съ русскимъ „міръ" (mari, пишется marei, по-готскч

значить „море". Гротъ увѣряетъ, что mari значитъ


„знаменитый", и Влади-миръ = Влади-славъ). Впрс-
чемъ, Гротъ говорить только, что это „спорные

вопросъ", а потому (казалось бы, что разъ словс-

производство спорно, то и правописаніе спорно). .

надо писать: Владимиръ, Казимиръ, Житомиръ.


Не говоря о томъ, что „Житоміръ" навѣрно съ

готскимъ mari ничего общаго не имѣетъ (думаютъ,


что оно происходить отъ „жито-мірять (мѣрить)';
что гораздо вѣроятнѣе), я спрошу [только: нужно

ли считаться съ такъ называемой народной этимо-

логіей, съ которой считаются во всѣхъ языкахъ и

не только въ языкахъ. Даже художники наши ри-

суютъ Іоанна Крестителя съ крестомъ въ рукахъ,

хотя крестъ сталъ символомъ христіанства только

послѣ распятія Христа. А по народной этимологіи


„изъянъ" родственно не съ персидскимъ „zija" (и
какъ это персидское слово проскользнуло въ рус-

скій языкъ?), а съ глаголомъ „изъять", а „Влади-


міръ" не съ готскимъ „mari", а именно съ рус-

скимъ „владѣть міромъ".


До Грота писали „раз-ссбрить", несомнѣнно эти-

мологически правильно. Гротъ требуетъ пропуска

одного с (разсорить), а для лучшаго отличія отъ

„раз-сорйть" снабжать слова удареніемъ. Сомни-


тельную этимологію въ „расчетъ" надо поддержать,

а несомнѣнной въ „разссорить" пренебречь, по-

тому что... такъ дѣлается въ словѣ „возженный"


— 119 —

(правильно было бы „возжженный"). Эта логика


прямо напоминаетълогику денщика прусскаго ге-

нерала, чтобы
который сдѣлалъ денщикузамѣчаніе,
оаъ не говорилъ „герръ Шенералъ",а „герръ Же-

нералъ". Денщикъ задумчиво возразилъ: „Аберъ

?:анъ загтъ дохъ „шепсъ" ундъ нихтъ „жепсъ".


До Грота писали „раззорять". Гротъ запретилъ
эту орѳограмму, потому что въ славянскомъ языкѣ
есть глаголъ „орити" (разрушать). Ну, а въ рус-
скомъ языкѣ есть глаголъ „зорить" (встрѣчается
у Щедрина, Писемскаго и др. *), имѣющій, . каза-
лось бы, больше правъ. Это не мѣшаетъ ему на-
стаивать и на орѳограммахъ „разѣвать, разинуть,
подьячій" (писали тогда обыкновенно этимологиче-
ски: раз-зѣвать, под-дьячій), потому что з не слы-
шится удвоенными А въ „беззаботный, конный-
русскій, всѣхъ дру-
подданный" (§ 74), да и во
гихъ случаяхъ кромѣ тѣхъ, гдѣ двойной
удвоенія,
согласный стоить непосредственнопослѣ ударенія,
удвоеніе слышно? Правописаніе наше требуетъ
удвоенія согласныхъ не только тамъ, гдѣ никакого
удвоенія не слышно, но даже тамъ, гдѣ и самое
существованіе удвоенія рѣшительно ничѣмъ оправ-
дать нельзя. „безграмотнѣе",
Что можетъ быть
какъ написать одно н въ полной формѣ причастій:

сдѣланный, сказанный и проч.? А между тѣмъ


удвоеніе здѣсь не только не слышно, но и ничѣмъ

*) Щедринъ „Благон. рѣчи" I, 154, 262: „Неужто мы ихъ


зорить будемъ?"
Елеонскій. „Выѣздъ благочиннаго" въ „Нашей жизнн". №38,
1905 г.: „...гнѣзда жаль зорить".
— 120 —

не можетъ быть оправдано. Въ славянскомъ язы-

кѣ, какъ и во всѣхъ родственныхъ языкахъ, гдѣ


имѣется этотъ суффиксъ причастія страдательнаго

(а онъ имѣется почти во всѣхъ индо-европейскихъ


языкахъ), мы не находимъ удвоенія. Однако, мы для
чего-то считаемъ нужнымъ удваивать н. Вѣроятно.
потому, что оно служить исходнымъ пунктомъ для
послѣдующей орѳографической вакханаліи издѣва-
тельства надъ здравымъ смысломъ, надъ грамма-

тикой, исторіей и фонетикой. Я представляю себѣ


такой діалогъ между Орѳографіей и Здравымъ
смысломъ.

О. Надо въ письмѣ руководиться исторіей.


обыкновенно славянскимъ языкомъ.

3. С Значить, надо писать: сдѣланый, снесе-

ный...
О. Нѣтъ, въ причастіи надо писать два н.
3. С. Такъ. Значить: сдѣланнъ, снесеннъ.

О. Нѣтъ, это краткія формы. Мы отступаемъ

отъ славянскаго языка только въ полной формѣ.


3. С. Въ такомъ случаѣ, какъ же поступить съ

словами, произведенными отъ причастій?.


О. Надо слѣдовать словопроизводству.

3. С. Это въ самомъ дѣлѣ остроумно. Я пони-

маю теперь, почему собственно вы въ полныхъ

формахъ причастій нарушили традицію. Такъ какъ


имена, происходящая отъ причастій, часто пере-

носятъ удареНіе къ самому суффиксу, особенно въ


народномъ языкѣ (ср. курящій, служащій — прича-

стія, и курящій, служащій— имена), то въ данномъ

случаѣ будетъ послѣ ударенія слышаться удвоеніе н.


— 121 —

Вы, значить, пишете „названный, положенный, при-


данный, засушенный, сваренный, изученный, измы-
шленный, положенный и пр. по образцу, „назван-
ный, положенный, приданное, сушонный, варенный,
учбнный, смышлённый, положенный...
О. Нѣтъ, нѣтъ. Именно въ этихъ словахъ, какъ
во всѣхъ причастіяхъ, получившихъ значеніе
именъ, мы пишемъ одно н: званый, жданый, вко-
паный и проч. именно для того, чтобы отличить
прилагательное отъ причастія, ибо удареніе не на-
дежный руководитель, такъ какъ обыкновенно
совпадаетъ въ причастіи и въ имени. Именно
отсутствіе удвоенія вѣрный признакъ прилагатель-

каго.
3. С. Нельзя назвать удачнымъ. Впрочемъ, разъ
въ прилагательныхъ, звучащихъ, какъ причастія,
по не происходящихъ отъ причастій, какъ „безды-
ханый, неубраный, окаяный" или никогда не упо-
требляющегося въ качествѣ причастія въ народномъ

„желаный" пишете одно н, то надо писать одно н


даже въ тѣхъ, которые происходятъ отъ причастій.
О. Опять не угадали. Именно „бездыханный,
неустанный, окаянный", мы пишемъ съ двумя нн,
чтобы не думали, что они происходятъ отъ при-
частій. Такъ же мы пишемъ и упомянутое вами

„желанный".
3. С. Слѣдовательно, одно н вы пишете для
отличія отъ причастія. Понимаю. „Приданое, под-

даный"...
О. Нѣтъ, нѣтъ. „Подданный" мы пишемъ два нн.
3. С. Знаете что, Орѳографія, прекратимъ лучше
— 122 —

эту бесѣду. Я лучше буду подчиняться вамъ безъ


всякихъ доводовъ съ вашей стороны. Мы разно
понимаемъ слово „потому что".
„На такомъ же (?) основаніи", говорить Гротъ,
(§77) „слѣдуетъ писать и гостиница (отъ гости-

ный): въ ц.-сл. письменности встрѣчается, правда,

гостиньница, но въ Остром, ев. гостини-

ца". Но вѣдь въ Остром, ев. ни одного изъ преж-

нихъ удвоеній н нѣтъ. Почему же одно только

„гостиница" должно опираться на древнѣйшую


письменность? Доводъ, что „гостиница" происхо-

дить отъ „гостиньгй", конечно, не сильнѣе, чѣмъ


„гостинница" отъ „гостинный".

До Грота писали „идти". Гротъ ввелъ „итти".


Гротъ отвергаетъ форму „идти", признаваемую и

имъ обычною, потому что это невозможная

форма, такъ какъ по законамъ нашей фонетики


„идти" должно было бы перейти въ „исти", какъ

„ведти" въ „вести", „кладть" въ „класть", „цвѣт-


ти" въ „цвѣсти" и проч. Это совершенно правиль-

но: „вести" и „класть" дѣйствительно говорятъ

противъ „идти"; но послѣдній примѣръ (цвѣсти =

цвѣтти) говорить не противъ „идти", а противъ

„итти", которое тоже должно перейти въ „исти"


(цвѣсти, плести, мести и проч. отъ цвѣтти, плетти,

метти). Такимъ образомъ обычная „невозможная"


форма замѣняется выдуманной, но столь же невоз-

можной. Можетъ быть слав, языкъ за „итти"? Нѣтъ,


тамъ мы имѣемъ вполнѣ правильную форму „ити".
Зачѣмъ же Гротъ удвоилъ т? „Удвоеніе", говоритъ
онъ, „здѣсь вызвано (кѣмъ?) потребностью силь-
— 123 —

мѣё опереться на согласную между двумя и". Со-


вершенно неслыханный фонетическій законъ, по ко-
торому надо было бы писать „илли, имми, крикки
^икки" и т. д. Правда, въ грамотахъ XV в. рядомъ
съ „ити" встрѣчается и „итьти". Но во-первыхъ,
чаще все-таки „ити"; во-вторыхъ, какъ же можно
не видѣть, что „итьти" содержитъ не удвоеніе т,

удвоеніе окончанія неопредѣленнаго, какъ и те-


перь въ народномъ „итить"; какъ въ итальянскомъ

cssere (лат. esse). Не проще ли было бы,.разъ уже


обычная форма отвергнута, вернуться къ славян.

,ити", а не сочинять „итти"? Можно съ увѣрен-


ііостью сказать, что д (идти) было отвергнуто во-
все не по этимъ смѣшнымъ соображеніямъ, а един-

ственно потому, что Гроту показалось, что мы


пишемъ „идти" руководствуясь настоящимъ вре-
ыенемъ „иду", гдѣ д вставной суффиксъ, забред-
ший туда изъ повелительнаго „иди" (кто-то доду-
мался, что эта форма совпадаетъ съ греч. ithi ;
слѣд., ди есть окончаніе повелит, наклоненія). Воз-
можно и это. Но если д забрело въ изъявительное,

то почему же ему было не забрести и въ неопре-


дѣленное? А что оно не перешло въ с, то это
не доказываетъ, что его тамъ и не было. Въ поль-
скомъ языкѣ оно и перешло въ s (isc), значить,
оно тамъ было. Разумно было бы лишь рядомъ
съ „идти" допустить и „ити", но не сочинять „итти".
Въ сложныхъ мы и писали обѣ формы „пройти"
и „пройдти", „войти" и „войдти". Гротъ устано-
вилъ вмѣсто двухъ обычныхъ и правильныхъ формъ
одну „войти", „пройти" и проч. потому, будто бы,
— 124 —

что въ замкнутомъ слогѣ.ид- и не могло бы перейти


въ й. Не довольствуясь этимъ сомнительнымъ „за-

кономъ", онъ предлагаетъ „употребительный


нынѣ формы: „взойдти, войдти" и т. д. отвергнуть"
потому, что мы не будемъ знать, какъ ихъ... раз>

дѣлить на слоги: вой-дти или войд-ти? Да в'ѣдь


дѣленіе на слоги совершенно произвольно, а есл::

и это дѣло орѳографистамъ угодно было „регули-


ровать", то что имъ мѣшало узаконить „вой-дти -

или, наоборотъ, „войд-ти", а другое раздѣленіс


отвергнуть?
Гротъ требуетъ, чтобы писали „дрожди", а нп

„дрожжи", потому что по церковно-слав. есть слово

„дрождія". Но вѣдь запретить писать „дрожжи'


нельзя, разъ такъ говорятъ; надо уже и запретить

говорить. А говорятъ вѣдь не „дрожди", даже не

„дрожжи", а „дрожи". Значить, нельзя говорить и


„хожу, вижу" и пр., потому что по ц.-сл.: хожду,
вижду и т. д.

А съ удвоеніемъ согласныхъ въ иностранныхъ

словахъ! Тутъ (§ 94) творится нѣчто невообрази-


мое. Не надо удваивать въ старинныхъ (принятыхъ
въ Петровскую эпоху) словахъ: арестъ, офицеръ,
команда и пр. Но все-таки надо писать: коллегія,
аттестатъ. Въ новозаимствованныхъ надо соблю-
дать иностранное правописаніе: профессоръ, Прус-
сія, сумма, труппа (хотя по-фр. troupe), но въ „ко-

миссія" м не слѣдуетъ удваивать, а с слѣдуетъ.


Въ собственныхъ именахъ надо соблюдать: Скоттъ,
Гриммъ, Шиллеръ и пр., но въ Гартманъ, Лафайэтъ,
Рейфъ и мног. другихъ не надо (самъ Рейффъ
— 125 —-

писалъ по-русски Рейффъ). Надо писать „ме-

таллъ, баллъ, классъ, кристаллъ", но не надо пи-


сать тамъ, г д ѣ оло исчезло, напр., адресъ, про-

токолъ и пр. Но такъ какъ исчезло удвоеніе не


ъъ иностранныхъ языкахъ, а у насъ, то правило

сводится къ тому, что въ иностранныхъ словахъ


не удваивается согласный тамъ, гдѣ его не при-

нято удваивать.

„Не надо напрасно удваивать согласныхъ", т.-е.

тамъ, гдѣ въ иностранныхъ языкахъ тоже нѣтъ


удвоенія, напр.: драма, привилегія и др. Но надо
писать „коридоръ", несмотря на „corridor", и на-
оборотъ „галлерея" несмотря на „galerie" (итальян-
цы и нѣмцы пишутъ, видите ли, два л). Какъ
курьезъ можно отмѣтить, что въ словѣ „суббота"
надо писать два б по образцу греческаго ая^атоѵ,
хотя по ц.-сл. „субота". Позволяю себѣ думать,

что русское „суббота" заимствовано изъ славян-


скаго, а не греческаго языка, прежде всего потому,
что оно съ нимъ тождественно по звуку (греческое
зарратоѵ произносилось въ IX вѣкѣ „савватонъ" и
дало бы въ русскомъ не „суббота", а „савватъ"),
да и славянское „субота" заимствовано не у гре-
ковъ, а, вѣроятно, непосредственно у евреевъ.
Вернемся къ ъ и ь. Выбросить ихъ изъ алфа-
вита, при сохранены нашей системы письма, не-
льзя. Правда, на концѣ ъ можно бы опустить, усло-
вившись считать согласный безъ ъ всегда за нео-
небленный (твердый). Но чтобы вовсе отказаться
отъ этой буквы, необходимо устранить ея употре-

бленіе и въ серединѣ слова послѣ приставокъ,


когда она является въ роли охранителя звуковъ э

і .і .і 4 i .4 i Hi.ji ii i»w in і -ячццрщну


ш
— 126 —

1
(отъискать) и j (объявить). Но вотъ мы отказались

сохранить ъ, какъ охранителя придыханія э (сузить),


значитъ слѣдовало бы отказаться отъ него, какъ

охранителя придыханія j. Если мы пишемъ „сузить'

и читаемъ „сэузить", то можемъ писать „обявить",


а произносить, „o6jaBHTb". Но положимъ, это про-

изошло вслѣдствіе непониманія звука гортаннаго

придыханія. Такъ вѣдь ничего не стоило бы созна-

тельно вставлять ь послѣ согласныхъ приставокъ

передъ йотованными гласными. Это не значитъ,

что мы вмѣсто „съ, объ, отъ, изъ" и пр. писали

бы „сь, обь, оть, изь"; а значило бы только, что

мы пишемъ предлоги безъ ъ, какъ вообще въ

сложныхъ словахъ (из-явить, какъ из-ловить), но

охранителемъ звука j является вставленный ерь

(из-ь-явить), тѣмъ болѣе, что согласный приставки

всегда онебляется. Пишемъ же мы ь и ъ въ ино-

странныхъ словахъ для той же цѣли, напр., курь-

еръ, Кордильеры, адъютантъ.

Но сохранимъ оба пазвука. Надо же, по край-


ней мѣрѣ, чтобы они употреблялись либо фонети-
чески, либо исторически правильно. Если истори-

чески, мы должны были бы въ существительныхъ

I вездѣ писать послѣ шипящихъ ь: ключь, дочь,

плечь, мужь и проч., какъ писали по-славянски и

еще недавно по-русски. Если же мы желали пе-

рейти въ этихъ случаяхъ на фонетическое письмо,

то надо бы вездѣ писать ъ: ключъ, дочъ и проч.

Скажутъ, что тогда ъ можетъ очутиться и въ мяг-

комъ склоненіи. Почему же „ночамъ, ночами, но-

чахъ" можно писать, а „ночъ" нельзя?

А вотъ еще болѣе поразительный примѣръ,

^р?
— 127 —

Въ третьемъ лицѣ глаголовъ славянскій языкъ

кмѣетъ на концѣ -ть (ходять, ходить), въ боль-


шннствѣ русскихъ говоровъ до сихъ поръ удержа-

лось -ть. Исключеніе составляетъ московскій го-

воръ, въ которомъ онебленіе исчезло. Въ угоду

ему и согласно сообразующемуся съ московскимъ

юзоромъ произношенію образованныхъ людей мы

г шемъ на концѣ -тъ. Слѣдовательно мы за фоне-


тическое письмо глагольныхъ окончаній. Но вотъ

мы имѣемъ окончаніе второго лица -шь. Здѣсь не

только московскій, но и всѣ говоры солидарны въ

праизношеній безъ онебленія; однако, мы пишемъ

-ііь, а не -шъ. Почему? Потому что славянское -и

(піь = ши) должно перейти въ ь. А почему бы ему

и просто не отпасть? Если славянское -ши не мо-

жетъ перейти въ -шъ, то вѣдь славянское -ть и

подавно не можетъ перейти въ -тъ. Однако же мы

пишемъ -тъ, а не -ть. Если же тутъ ь отпало, а

по правиламъ нашего письма мы должны ставить

ъ (твердый знакъ), то и въ окончаніи -шь тоже

ь отпало, и надо писать ъ.

Почему пишутъ „январскій" (безъ ь), но „сен-

тябрьски, октябрьскій, ноябрьскій, декабрьскій", а

также „іюньскій", хотя „конскій"? Гротъ объясняетъ,


что это дѣлается „для облегченія выговора". „Іюнь-
скій" пишется съ ь не для облегченія выговора,

а потому что такъ выговаривается. Что касается

„сентябрьскій" и проч., то тамъ ь не выговари-

вается людьми, не думающими объ орѳографіи, и

рѣшительно нѣтъ надобности писать для облегче-


нія выговора букву, которая не выговаривается.

■ШШШШ&ШШ'
— 128 —

Я думаю, что тѣ, которые выговариваютъ „сен-


тябрьскій", не пишутъ согласно съ выговоромъ, а

наоборотъ, выговариваютъ согласно съ правописа-

ніемъ, аффектируютъ его. Самъ Гротъ, вѣроятно,


произносилъ эти слова безъ ь, ибо иначе онъ бь:
объ этомъ не сталъ говорить. Но если допустить,

что цѣль сохраненія ь та, которая указана Гротомъ,


то можно только упрекнуть орѳографію, что рядомъ
съ ненужнымъ ь для „облегченія" малораспростра-

неннаго выговора (народъ, напр., говорить: сен-


тяпскій), она въ словахъ „верхи" и „первый" вы-
брасываетъ ь, очевидно, съ цѣлью затрудненіл
выговора, ибо слова эти (по крайней мѣрѣ, такъ
увѣряетъ Гротъ) произносятся „верьхъ, перьвый"
(§ 60).
Въ числительныхъ 50 — 80 въ серединѣ сохра-
няется ь (пятьдесятъ) согласно происхожденію сле-
ва (слово „десять" есть род. множ. числа = десят-
ковъ), а въ числительныхъ 15 — 19 выбрасыват-
ся (пятнадцать). Орѳографія прежняго времени

была съ ь, какъ можно было видѣть, еще долго


послѣ Грота, на гербовыхъ маркахъ въ „пятнад-
цать копѣекъ". На чемъ же основано это различе-

ніе? А на томъ, что въ 15 — 19 первая часть была


первоначально порядковымъ (пятъ=пятый). Можно
подумать, что это безусловно установлено. На са-
момъ же дѣлѣ основывается оно на томъ, что
въ позднѣйшемъ ц.-слав. языкѣ говорили, „пятый-
на-десяте", и наивномъ убѣжденіи, что русскій
языкъ произошелъ отъ ц.-славянскаго, что пред-

полагаетъ увѣренность, будто русскіе начали гово-


— 129 —

рить только въ IX вѣкѣ, до того же времени были


нѣмы. Объ абсурдности такого взгляда говорить
не приходится. Въ русскомъ языкѣ и теперь со-

хранились гораздо болѣе древнія формы, чѣмъ въ

д.-славянскомъ '). Я не могу объяснить этого стран-

иаго явленія въ ц.-слав. языкѣ; но не трудно дока-

гать, что къ современному русскому языку оно не

имѣетъ ни малѣйшаго приложенія.


Начать съ того, что если мы говоримъ „один-

надцать, д в ѣ - надцать, три- надцать, четыр-

надцать", а не „перв-надцать, втор-надцать, тре-

тей -надцать, четверт - надцать", то странно предпо-

ложить, что отъ 15 до 19 мы будемъ руководиться

доугимъ принципомъ. Если по-славянски и гово-

рили „пятый-на-десяте" вмѣсто „пять-на-десяте"


(какъ впрочемъ тоже говорили), то это обозначало
замѣну числительнаго количественнаго „пять-на-
десяте" числительнымъ порядковымъ „пятый-
на-десяте". Эта замѣна могла исходить изъ идеи,
что сказать „пришелъ 15-й гость" предполагаетъ,

что прежде него пришедшіе 14 тоже тутъ, а слѣ-


довательно, что все равно, что сказать „15 гостей
пришло". Въ русскомъ же языкѣ такая замѣна
предполагала бы измѣненіе не въ срединѣ слова,

гдѣ оно вдобавокъ неуловимо для уха, а измѣне-


ніе въ концѣ слова. Порядковое числительное у

насъ не „пятъ-надцать", а „пять-надцатый". Въ


славянскомъ языкѣ начало слова „пятый- на- де-

!) Любопыгствующій читатель найдетъ иллюстраціи въ моей


сгатьѣ „Независимость русскаго языка" („ Пед. Сб." 1909 года
сентябрь и октябрь).
— 130 —

сяте" согласовалось съ именемъ; русскій же языкъ


ни въ одкомъ изъ говоровъ не сохранилъ ни ма-
лѣйшаго слѣда такого согласованія: нигдѣ не гово-
рятъ „пята-надцать копейка" вм. „пятнадцать кс-
пеекъ", или „пятымъ-надцать" человѣкомъ и т. п.
аналогично съ тѣмъ, какъ говорили по-славянски.
Наконецъ, странно, что русскій языкъ, употре-
бляющій обыкновенно полныя формы прилагатель-
ныхъ въ качествѣ опредѣленій, сохранилъ исклю-
чительно краткія формы (пятъ, шесть, семь, во-
семь, девять) тамъ, гдѣ даже славянскій- языкъ,
рѣдко употребляющій полныя формы, сохранилъ

только полную (пятый-, шестый- и пр. -на-десяте 7 .

Какъ мало нашъ языкъ считается съ древне і


формой, видно изъ того, что, произнося „пят-де-
сятъ" (имен, ед.+ род. мн.), онъ склоняетъ слово,
какъ „пять -десять": пяти -десяти, пятью - десятью
и т. д.

Мнѣ вовсе не нужно, чтобы читатель проникся


моими доводами въ пользу формы „пять-надцать",
а только чтобы читатель убѣдился въ общемъ по-
ложении, что на любое „доказательство" орѳогра-
фистовъ въ пользу какой-нибудь несуразности
орѳографіи можно привести нѣсколько гораздо
болѣе обоснованныхъ доказательствъ въ пользу
оспариваемой ею орѳограммы. Цѣль моя не дис-
кредитировать самый обычай орѳографіи, а дока-
зать, что это теперь уже не обычай, а мода, го-
раздо болѣе похожая на моду женскаго платья
съ собственными Бортами, законодательствующими

по собственному произволу, чѣмъ на моду муж-


— 131 —

с.' ого костюма. А разница между ними весьма


существенна. Мужчина м о ж е т ъ носить широкія
брюки, если ему неудобно въ узкихъ, а женщина,

не. желающая быть посмѣшищемъ, вынуждена но-


сить даже такую юбку, въ которой она не можетъ
спускаться по лѣстницѣ или даже ходить по ров-
ному мѣсту. Орѳографія терпима, нетерпимъ только
ея ложный ореолъ научности, дѣлающій ее не
обычной, а обязательной.

с) Неясно слышны я (неударенны я)


гласныя.

Бѣгло произносимые гласные звуки, т.-е. боль-


шинство гласныхъ безъ ударенія въ нашемъ языкѣ,
слышны въ болынинствѣ говоровъ неясно, такъ
что, не имѣя особыхъ знаковъ для своего начер-
танія, должны быть изображаемы не фонетически,
а согласно съ этимологіей слова. Такъ первый слогъ
въ словѣ „тоска" и въ словѣ „таскать" звучитъ

совершенно одинаково, при чемъ о слышится менѣе


глухо, чѣмъ чистое о, а а болѣе глухо, чѣмъ чи-
стое а. Ясно, что фонетическое письмо потребо-
вало бы новой буквы для изображенія истиннаго

звука; слѣдовательно, при существующей системѣ


письма безъ этимологизаціи обойтись невозможно.
То же нужно сказать объ а и э послѣ небныхъ и
онебленныхъ звуковъ (т.-е. буквахъ а и е послѣ
шипящихъ, буквахъ я и е въ другихъ случаяхъ),
э и и (буквахъ е или ѣ и и) во многихъ случахъ,

а послѣ небныхъ и онебленныхъ возможно смѣше-


3'
— 132 —

ніе всѣхъ трехъ звуковъ (т.-е. е или ѣ, и, а также


я, а послѣ шипящихъ— а); изрѣдка смѣшиваются
также ы и о, ы и у и т. д.
Очевидно, что правописанію можно предъявить
требованіе правильной этимологизаціи. Но такъ
какъ этимологія слова весьма часто спорна, то она
должна по крайней мѣрѣ соблюдать правило упо-
треблять одну и ту же букву при одинаковыхъ

показаніяхъ этимологіи.
Посмотримъ, насколько правописаніе считается
съ этимъ простымъ требованіемъ.
Прежде- всего я сдѣлаю нѣсколько замѣчаній
относительно весьма распространеннаго универсаль-
наго правила, могущаго замѣнить этимологизацию.
„Чтобы въ употребленіи неударяемыхъ гласныхъ
избѣгать ошибокъ", совѣтуютъ учебники правопн-
санія (Р. П. § 2Z), „необходимо пріискивать такія
формы словъ, въ которыхъ сомнительная гласная
звучала бы явственно, т.-е. подъ удареніемъ, или
же принимать въ соображеніе законы словообра-
зованія". Первая часть этого правила никакого
практическаго значенія не имѣетъ. Между тѣмъ
большинство школьныхъ грамматикъ настолько
увѣренно рекомендуютъ это правило, что не счи-
таютъ нужнымъ даже прибавлять вторую часть
вышеприведеннаго правила.
На самомъ дѣлѣ огромное количество орѳо-
граммъ приходится запоминать просто какъ отдель-
ные случаи, не разрѣшаемые не только этимъ уни-

версальнымъ правиломъ, но и вообще какими бы


то 'ни было правилами грамматики. Вотъ сколько,
— 133 —

нйпримѣръ, встрѣтится затруднительныхъ словъ на

протяжении четырехъ страничекъ (начало главы I


романа Достоевскаго „Униженные и оскорбленные"),
гдѣ безсильны всѣ „правила", въ томъ числѣ и
универсальное правило объ отысканіи однокорен-

ного слова съ удареніемъ на сомнительной гласной.


Между звуками о и а въ слѣдующихъ 29 сло-
вахъ: тогда, хорошо, кондитерской, мгновенье, со-
баку, заколдованное, хозяина, фортепіанахъ, локо-
нахъ, негодованіемъ, національную, пробормоталъ,
квартиру, комнату, магазиновъ (2 случая), пальто,
фантастическое, выкарабкались, афишекъ, аттесто-
вать, газеты, сапогами, патріальхальные, квартиры,
франкфуртскую *), накрахмаленнымъ, амбиція, маг-

нетическаго.
Между звуками и и е (или ѣ) въ слѣдующихъ
25 словахъ: улица, фигуры, надзирателей, закипѣла,
Мефистофель, гримасу, патріархальные, фортепіа-
нахъ.(2 случая), минуту, неделикатнаго (2 случая);
мечтать, Петербургу засверкаютъ, кондитерской,
аттестовалъ, дребезжащихъ, тревога, щекотливый,
безцеремонно (2 случая); рѣшить. посетителей, мѣ-
шаетъ. Слова, гдѣ колебаніе будетъ въ выборѣ ѣ
и е сюда не вошли, ибо и сами учебники предла-
гаюсь такія слова просто заучить наизусть; и такихъ
колебаній на этихъ четырехъ страничкахъ 61. Всѣ
слова приведены здѣсь по одному разу.
Сюда нужно прибавить еще слѣдующія слова,
гдѣ правила правописанія могутъ даже ввести въ

!) Если въ перечняхъ на ѣ имѣется слово „Вѣна", то въ


перечняхъ на а было бы помѣщено, конечно, „Франкфурте".
— 134 —

обманъ того, кто ими руководствуется: касался

(но: прикоснуться), припоминая (но: память), при-

смотра (но: присматривать), смолчалъ (но: помал-

кивать), висѣлъ (но: повѣсить), начиналъ (но: начну,


слѣд. — бѣглое и), умирала (но: умереть, смерть), со-

бирала (но: соберу), читали (но: прочесть, чтеніе,


бѣглое и), упирался (но: уперся), сидѣла (но: еѣеть).
магнетизмъ (но: магнитъ).
Едва ли можно также серьезно претендовать на

то, чтобы при словѣ „предметъ" пишущій вспо-

мнилъ слово „мёлъ", при словѣ „ порядочно" ду-

малъ, что о— бѣглое (порядка), при словѣ „стра-


ница" вспомнилъ русскую форму „сторона", или

при словахъ „остановился" и „оставляетъ" былъ


застрахованъ огъ того, чтобы ему пришла форма
„стой", въ голову. Между тѣмъ авторы, учебни-
ковъ такъ увѣрены въ упомянутомъ универсаль-

номъ правилѣ, что я встрѣтилъ въ учебникѣ для

самыхъ маленькихъ дѣтей задачи, неразрѣшимыя


вовсе по этому правилу (Пуцыковичъ. „Начало

русск. грамм."). Задачи, напримѣръ, такія: память,

туч~ми, богатство, г-^-рятъ и др. На послѣднія два

-слова можно, правда, найти однокоренныя слова


съ удареніемъ на сомнительной гласной, но я со-

мнѣваюсь, чтобы даже авторъ зналъ ихъ, не го-


воря уже о восьмилѣтнихъ ребятахъ („гор-ѣть"
одного корня съ „горе" и „горькій", а „богатство"
съ „Богъ"; ср. санскритское: bhaga счастіе, судьба
и bhagavan блаженный, божественный).
Я старался обосновать негодность вышеупомя-
— 135 —

кутаго универсальнаго правила фактически или


статистически. Сдѣлалъ я это изъ нежелания, что-
бы читатель обвинилъ меня въ голословности раз-
еуждёній. Теперь я позволю себѣ и разсужденія.
Я не вижу возможности не согласиться съ поло-
женіемъ, что намъ можетъ притти въ голову толь-
ко то, что мы знаемъ. Если ребенокъ напишетъ
,/кортина" вм. „картина", то онъ, не имѣя ника-
кой гарантіи, что однокоренное слово для „кор-
тйны" должно существовать (что такіе казусы бы-
ваютъ, онъ имѣлъ случай убѣдиться на такихъ
обыденныхъ словахъ, какъ: собака, сапогъ, чело-
вѣкъ), онъ раньше устанетъ думать объ этомъ
словѣ, чѣмъ догадается перемѣнить о на а и до-
думаться до слова „карта". Эти перемѣны слова
легко даются тому, кто заранѣе знаетъ, какъ имен-
но слово пишется, т.-е. тому, кто въ этомъ прави-
лѣ нисколько не нуждается, а тому, кто въ немъ
можетъ нуждаться, нужное слово никогда не при-
детъ въ голову, если первая придуманная имъ
форма начертанія неправильна. Впрочемъ, какъ мы
выше видѣли, и знающему человѣку, повидимому,
не такъ легко думать объ „однокоренныхъ" сло-

вахъ; иначе онъ не сталъ бы предлагать малют-


камъ неразрѣшимыя и для него задачи, въ родѣ „па-
меть" или „память". Правило объ измѣненіи слова
для отысканія правописанія сомнительнаго соглас-
наго гораздо проще, однако и о немъ упомянуто-
му уже учителю и автору не такъ легко думать,
и онъ предпочитаетъ— въ полной вѣрѣ, что пра-
вило безусловно вѣрно — предоставить эту работу
136

малюткамъ, для которыхъ онъ написалъ книжку.

Такъ онъ предлагаетъ (изд. 4-е, стр. 21) додумать-

ся, надо ли писать „луговъ, воловъ" или „лугофъ,


волофъ" (можетъ быть ему мерещились „одноко-

реиныя" „луговой" и „воловій") и даже „пороковъ"

(пороковій?), „двухъ" или „двугъ" (двухій?).


Относительно слова, гдѣ о и а чередуются въ

одномъ и томъ же корнѣ, грамматика того мнѣ-


нія, что такихъ словъ немного. Такъ Гротъ (§ 27,
насчитываетъ только три коренныхъ слова: поло-

жить и полагать, коснуться и касаться, мокнуть к

макать. Что касается словъ: „рождать, возгораться,

поглощать и поклоняться", то онъ милостиво раз-

рѣшаетъ ихъ писать черезъ о (рождать, какъ „ро-

дить", а не „раждать" и проч.). За это, конечно,

большое ему спасибо; но что бы стоило ему раз-

рѣшить также „пологать, косаться и мокать", тѣмъ


болѣе, что, напр., „умокать" гораздо обычнѣе,
чѣмъ „поклоняться". Но Гротъ ошибается; такихъ

словъ, какъ мы видѣли, десятки и сотни. Во вся-


комъ случаѣ, вѣрно то, что такія слова надо по-

мнить наизусть, ибо примѣняя „универсальное"


правило, вы наткнетесь на случаи, когда а подъ

удареніемъ соотвѣтствуетъ о въ корнѣ: смотрѣть


и присматривать, клониться и даже (по Гроту) по-

клониться, но кланяться и т. д. Ясно, что въ дан-

ныхъ имъ въ § 25 многократныхъ глаголахъ дѣло


не ограничивается тремя глаголами: устраивать,

разговаривать, допрашивать. Путаница существуетъ

въ огромномъ количествѣ случаевъ, которые надо

помнить наизусть. Если вы начнете думать объ


— 137 —

объясненіяхъ, даваемыхъ грамматиками, то выйдетъ


еще большая путаница. Если „мокнуть" и „ума-

кать", какъ требуетъ Гротъ (такъ оно и есть по-


церковнослов.), то почему же не „могу" и „пома-
гать" (такъ и есть по-слав.); если „устраивать" при
„строить" обязательно, то почему же разрѣ-
шается „обрабатывать" и „обработывать", „успо-

каивать" и „успокоивать", и запрещается


„уполномачивать, озабачивать, разсрачивать", какъ

очень многіе произносятъ даже тогда, когда пи-

шутъ „уполномочивать" и проч.

Съ корнемъ „рост-(раст-)" вышло еще хуже.


Казалось бы, что разъ говорятъ „ростъ", то надо

бы писать „возрости", „рости"' (это слово до


Грота многіе такъ и писали), „ростеніе", такъ

какъ слова этого корня съ удареніемъ на а вовсе


нѣтъ. Если Гротъ — кодификаторъ, такъ зачѣмъ
онъ запретилъ писать „рости", если же онъ ре-
форматоръ-законодатель, то почему онъ не узако-

нилъ повсюду о? Его смутило, очевидно, форма


„росъ" въ прошедшемъ времени, которую нельзя

же въ самомъ дѣлѣ писать „расъ" (хотя и тутъ


нельзя не спросить: а „обрабатывать", запрегъ,

уплоченъ, ее, тресъ" можно писать: „обработывать,


запрягъ, уплаченъ, ея, трясъ"? Вѣдь эти примѣры
представляютъ полную аналогію съ произноше-

ніемъ „росъ" и писаніемъ „расъ"). А потомъ на-

чинаются словообразованія. Разъ „росъ" и „рбс-


шій", значитъ и „выросъ, выросшій и пр.", зна-
чить „росла, росло, выросла и пр.". Потомъ на- -

чинается чехарда съ существительными на „росль"


138 —

Происходятъ они отъ прошедшаго времени или не

происходятъ? А кто ихъ знаетъ! А разъ этого

вопроса навѣрное рѣшить нельзя (если бы Гротъ


рѣшилъ его въ положительномъ смыслѣ, онъ, ко-

нечно, потребовалъ бы „росль", если въ отрица-


тельномъ — „расль"), то вопросъ получаетъ три
рѣшенія: недоросль (да!), отрасль (нѣтъ!) и водс-

расль или водоросль (съ одной стороны нельзя

не признаться, съ другой стороны нельзя не со-


знаться). Вѣдь это умопомраченье, а не „наука".
Если руководиться фонетикой, то надо вездѣ
писать о, ибо тамъ, гдѣ нѣтъ ударенія (рости,
ростёніе) оно, по правиламъ нашей орѳоэпіи, бу-
детъ слышаться какъ а. Если слѣдовать обычаю,
то почему не сохранить „рости", какъ многіе пи-

сали, отъ котораго вполнѣ правильно и произво-

дилось бы „росъ"? Если же гнаться за сохране-

ніемъ ц. - с л а в. орѳографіи, то зачѣмъ разре-


шать „водоросль" наряду съ „водорг.сгь (ц. -

слов.), а на „недоросль или „поросль" даже на-

стаивать?
Такія же точно недоразумѣнія прок ходятъ съ

приставкой раз-.

Съ звукомъ а подъ удареніемъ эта приставка

имѣется только въ единственномъ словѣ „разумъ".


Не берусь рѣшить, заимствовано ли это слово изъ
ц. - славянскаго языка, или въ немъ сказалась на-
родная этимологія, принимавшая въ этомъ словѣ
раз- за корень (раз-ить „существ. — разъ"), а
у м ъ за суффиксъ. Въ пользу послѣдняго говоритъ
то обстоятельство, что истинный корень „умъ"
— 139 -

пересталъ въ немъ чувствоваться уже давно, вслѣд-


ствіе выпаденія придыханія (и до Грота уже пи-
сали „разумъ"' а не разъумъ"), какъ пересталъ
чувствоваться, вслѣдствіе выпаденія придыханій,
корень „уть? въ словѣ „обуть", корень „искъ" въ
словах» „обыскъ" и „сыскъ", корень ѣдъ (т.-е.
led) въ „обѣдъ", корень „вѣт" въ „обѣтъ". Во
есякомъ случаѣ русская приставка не совпа-
даетъ съ славянской и звучитъ роз-, а не раз-.
По правиламъ нашей орѳоэпіи она безъ ударенія
звучитъ какъ раз- („розмахъ" звучитъ „размахъ",
какъ. „Москва" —- „масква"). Роз-, а не раз- мы
имѣемъ всегда и въ малоросс, языкѣ (рбзумъ) и
въ польскомъ. Русскій языкъ не происходитъ
отъ славянскаго и можетъ, слѣдовательно, имѣть
съ нимъ нетожественный приставки. Но правопи-
саніе предпочитает» создать безконечныя исклю-
ченья, чѣмъ допустить одно „разумъ". Это слово
не обязываетъ даже къ правописание „разумникъ",
потому что народное чутье въ этомъ словѣ ви-
дитъ слово „умникъ", усиленное обычной пристав-
кой „роз" („умный— разумный, но пьяница— рас-
пьяница"), а въ словѣ „разумъ" видитъ не слож-
ное, а простое слово. Писать, же „разумъ", но „ро-
зумникъ" нисколько не -хуже, чѣмъ „роспись", но
„расписка" (до Грота многіе писали же „росписка,
росписаніе"), „рбзыскъ", но „разыскать", „розсказ-
ни", но разсказывать", „розняли", но „разнять" и
пр. Эти формы съ удареніемъ на „роз-" только. и
доказываюсь, что надо писать роз- и въ тѣхъ
случаяхъ, когда ударенія нѣтъ. Не смѣшно ли,
— 140 —

что отъ „росъ" нельзя произвести формы „расла",


а отъ „рбздалъ" — „раздался", „рбзговѣнье"—
„разговѣться", „рбзобрало" (произношеніе Грота)—
„разобралъ", „рбзнялъ" — „разнимать" и проч. не
только можно, но и должно? И это называется
этимологическимъ правописаніемъ! А если это пра-

вописаніе по обычаю, то почему же Гротъ отмѣ-


нилъ „росписаніе"?
Въ славянском» языкѣ существуетъ фонетиче-
ски законъ, по которому звукъ о послѣ небныхъ,
т.-е. j, ж, ч, ш, ц (которое, вѣроятно, имѣло не тс
произношеніе, какое теперь) или онебленныхъ зву-

ковъ, т.-е. ть, дь, зь и проч. такъ называемыхъ

мягкихъ, переходитъ въ е (т.-е. звукъ э), напри-


мѣръ: ко-торый, но іетеръ вм. іо-т ь 'оръ, гоню, но

изжену (переходитъ- въ „иждену"), ходити, но

шедъ вм. х ь одъ, потокъ, но потече вм. пот ь оче.


Этотъ законъ справедливъ и для русскаго языка,

съ тѣмъ только различіемъ, что ослабленіе о въ е


бываетъ только въ слогѣ безъ ударенія и еще въ
нѣкоторыхъ случаяхъ, на . которых» я останавли-

ваться не буду. Такимъ образомъ имѣемъ „по-


токъ", „потекъ (т.-е. пот ь окъ)", но,, течетъ (т ь эчотъ)";
„жонъ", но „жена", „толковый", но „шелковый",
„ежъ (]ожъ)",но „ежа (іежа)" и т. под. Орѳографія
нашла здѣсь обширное поприще для практики
присущей ей непослѣдовательности. Въ прежнее
время орѳографія руководилась славянской тради-

ціей. Писали: женъ, лице, плече, шелкъ, текъ и


проч. подъ удареніемъ, какъ и безъ ударенія:
жена, лицевой и проч. Съ теченіемъ времени во
,,_ . "''- '?■■•■

— 141 —

многихъ случаяхъ, преимущественно тѣхъ, гдѣ


гласный вовсе не являлся безъ ударенія, стали
писать о, напр.: шовъ, жохъ, чолка и пр. Въ дру-
гихъ случаяхъ допускались обѣ буквы: жолтый и
желтый, чолнъ и челнъ и т. д. Только звукъ jo
всегда изображался черезъ е, за неимѣніемъ въ азбу :
кѣ буквы для йотованнаго о. Въ противоположность
славянскому языку, русскій языкъ требуетъ часто
такого же ослабленія о въ э (пишется послѣе)
гортанныхъ и губныхъ: плохонько, но: плохенькій
(ішшутъ: плохонькій), легонько, но: легенькій, па-
понька, мамонька, но также: папенька, маменька.
Раціональное правописаніе установило бы либо
обязательное е безъ ударенія (жонъ, но жена),
либо вездѣ одну букву съ ореоэпической поправ-
кой. Если бы вездѣ писали о, нужно было бы
установить правило, когда о читается какъ е (безъ
ударенія); если же вездѣ е, то— гдѣ оно произно-
сится какъ о (подъ удареніемъ). Мы имѣли бы:
лицо и лицовой, жона и жоны и проч. или: лице
и. лицевой, жена и жёны. Однако, раціональному
правописанію помѣшало отсутствіе особой буквы
для звука jo и для умягчающаго о. Малороссы, у
которыхъ звукъ о сохраняется часто и безъ уда-
ренія, справились съ этой задачей, употребляя
знаки йо=ф и ьо= умягчающему о, напр.: його,
сього. ,

Русскіе орѳографисты не только ничего не сдб-


лали для упорядоченія письма, но и сильно запу-
тали его въ послѣднее время. Если бы они сохра-
нили только традиціонную путаницу, то возражать
— 142 —

на это нечего было бы. Но они стали лукаво мудр-


ствовать, и путаница стала еще больше. Я не могу
здѣсь привести всего разнообразія относящихся

сюда ореограммъ, но я могу и долженъ показать


примѣръ такихъ мудрствованій (какъ водится, не-
удачныхъ), ибо цѣль моя показать ненаучность
орѳографической науки, которою она всуе прикры-

вается.

Приведемъ одну-двѣ иллюстраціи.


Есть въ русскомъ языкѣ сложные суффиксы:
он-окъ (ж. р.-он-ка), онь-окъ (пишется въ м. родѣ:
онекъ, въ ж. — онька). Начальное о по общему пра-
вилу послѣ небныхъ и онебленныхъ, будучи безъ
ударенія, переходитъ въ э (пишется е). Напримѣръ:
бочонокъ, телёнокъ, ручонка, одежонка, клеенка

(т. е. клернка); рученька, Васенька, Машенька,


толстенекъ, худенекъ, хорошенько и пр. Конечно ;

раціональнѣе всего было бы начинать всѣ эти суф-


фиксы съ о, которое, по требованіямъ орѳоэпіи.
произносилось бы въ извѣстныхъ случаяхъ, какъ

е. Но, не имѣя буквы для выраженія умягчающаго


о, мы вынуждены имѣть двоякія орѳограммы:

на о (онекъ, онька, онько, онькій и пр.. онка и


проч.) и на е. Такъ мы и поступали до „ученыхъ"

разъясненій и слѣдующаго за нимъ „упорядоченія".


Многіе, правда, простирали фонетическій принципъ

до того, что стали писать и -инька, когда на суф-


фикс б нѣтъ ударенія (тетинька вм. тетенька). Но
вотъ оказывается (Р. П. § 36), что 1) начальное

-ен- происходитъ отъ малаго юса (въ исторіи языка


малый юсъ произошелъ изъ ен-, а не наоборотъ,
— 143 —

какъ думаютъ наши грамматисты, неспособные


понять, что именительный падежъ тоже обра-
зуется изъ основы, а не придуманъ Адамомъ до
пѵЬхопаденія); 2) „послѣ гортаннаго звука корня
это е обращается въ о (тихонько, легонько).
Возставая противъ начертанія -инька, Гротъ объ-
ясняетъ, что уменьшительный имена „Вася, Коля,
Надя, Паша (вм. Пашя), Маша (вм. Машя)" имѣютъ
тотъ же суффиксъ, что и въ именахъ молодыхъ
жквотныхъ (теля, ягня), а потому на второй сту-
пени словообразованія надо писать... вы думаете

только „Васенька, Наденька"?— нѣтъ, и „маменька,


папенька, рученька". Исключеніе (нельзя же безъ
исключений)) Лизанька. Не оспаривая, что „Ва-
сенька, Наденька и проч." могутъ разсматриваться
языкомъ, какъ молодыя животныя, я, однако, охот-
нѣе причислилъ бы туда и „Лизаньку", чѣмъ „ма-
меньку, папеньку, рученьку, тетеньку и проч.".
Во-первыхъ, немножко странно, что этотъ самый
юсъ малый (=ен) — характерный суффиксъ для сред-
няго рода во всѣхъ индоевропейскихъ языкахъ, а о

такомъ родѣ Васи и Нади не сохранилось ни


малѣйшаго слѣда. Если бы сохранились формы
„Васята, Надята, Машата" (въ родѣ телята, ягнята),
тогда можно было бы съ увѣренностью говорить
о малыхъ юсахъ. Пока же существуютъ только
гласныя основы, да вдобавокъ еще „папеньки,
рученьки и проч.", да еще „исключеніе" Лизанька,
этотъ ученый выводъ немножко преждевремененъ.
Далѣе о переходѣ е въ о послѣ гортанныхъ мы

изъ исторіи языка тоже ничего не знаемъ. Мы


- 144 —

енаемъ, наоборотъ, что не е подымается въ о для


сохраненія гортаннаго, а гортанный передъ е пере-
ходить въ шипящій (тихо— тише, плохо— плоше,
легко -легче и пр.). Такимъ образомъ, если уже
пускаться въ область юсовъ, я скорѣй подсказалъ
бы большой юсъ (=он, русск. у), что, по кр. мѣрѣ,
можно подкрѣпить формами, какъ: Машутка (сравни:
тел-ят-а), Пашутка и пр. (ср. польское wesolaflu и
русск. веселенькій).
Оставивъ, однако, область юсовъ и другихь
ученыхъ и quasi -ученыхъ жупеловъ, я позволю себѣ
думать, что русскій языкъ знаетъ только суф-
фиксъ онька и пр., который, въ извѣстныхъ вся-
кому случаяхъ, д о л ж е н ъ перейти въ -енька. При
такомъ взглядѣ дѣло объясняется просто. ПослЬ
небныхъ (ж, ч, ш, j) и онебленныхъ (т ь , с ь , д ь , ль и
проч.) мы слышимъ и пишемъ е: рученька, Ва-
сенька (звукъ: сь), Пашенька, толстенекъ, хоро-
шенько и пр. Въ другихъ случаяхъ пишемъ о (ко-
торое безъ ударенія слышится а): тихонько, ле-
гонько, плохонько, а также мнимое исключение
„Лизонька" (слышится, конечно, „Лизанька"). Что
касается требованія Грота писать „плбхонькій, ле-
гонькій" и проч., то противъ этого ничего имѣть
нельзя, но вовсе не по тѣмъ соображеніямъ, кото-
рый выставляетъ Гротъ (будто послѣ гортанныхъ
когда-нибудь е переходитъ въ о), а потому что по
русской (а не славянскій) орѳоэпіи, послѣ губ-
ныхъ и гортанныхъ неударенное о слишится ближе
къ э, чѣмъ къ а, не исключая также и вполнѣ
отчетливаго о. Многіе, поэтому, на самомъ дѣлѣ
— 145 —

говорятъ (а не только пишутъ) „плохонькій


легонькій" и. пр. наряду съ „плрхенькій",
„легенькій", а также „пдоханькій" „леганькій"
или даже „плохинькій, легинькій". Но совершенно
такъ же слышится это неударенное о и, послѣ
губныхъ. Не только говорятъ, но нѣкоторые и пи-
шутъ, „лапонька, мамонька" наряду съ „папенька,
маменька" и „папинька, маминька". Поэтому если
Гротъ безусловно требуетъ „папенька, маменька",
то не только не имѣетъ права возставать противъ

начертаній „тихенькій, плохенькій, легенькій", но


долженъ бьілъ бы ихъ отстаивать. Или, наоборотъ,
настаивая на правописаніи, вопреки имъ же при-
знаваемому произношенію и ореографическому обы-
чаю, „плохонькій, легонькій" долженъ былъ бы
настаивать и на „папонька, мамонька", не обращая
никакого вниманія на ихъ мнимое родство съ мо-
лодыми животными. При такомъ взгляде отъ этого
родства были бы избавлены также и Васенька, и
Наденька, а также и „Лизонька", безъ спеціально
придуманнаго для этой особы исключительной орео-

г раммы „Лизанька".
Вотъ еще примѣръ. Въ латинскомъ языкѣ есть

бѣглое е, напр. piger, ж. рода pigra, совершенно


какъ въ русскомъ „кусочекъ, кусочка". Это фактъ
неоспоримый. Но- изъ этого никакъ не слѣдуетъ,
что всякое е непремѣнно бѣглое, ни того, что если
гласный является бѣглымъ (выпада етъ), то онъ могъ
быть только е. Рядомъ съ piger, pigra и пр. въ ла-
тинскомъ языкѣ есть miser, misera; alter, altera и
проч. Рядомъ съ бѣглымъ ей о въ русскомъ
— 146 —

языкѣ мы имѣемъ и другіе „бѣглые" гласные;


напр. и (костью вм. костію, какъ соловью изъ сла-
вію % а (заяцъ— зайца,т.. е. zajac— zajca).Мы можем:
сколько угодно настаиватьна правописаніи виденъ,
слышенъ и пр.; но едва-ли кто-нибудь сомнѣ»
вается, что это пишется только для того, вм. „вк-
дѣнъ, слышанъ", чтобы не признавать бѣглыхъ ѣ
и а (видна, слышна). Иногда, впрочемъ, бѣглое и
пишется, если, убѣжавъ, оно оставило хоть при-
зракъ, имѣемъ
видимый глазу. Такой примѣръ мы
въ вышеприведенномъкостью. По той же Причинѣ
отстаивается орѳографія „достоинъ", гдѣ и будто
бы переходитъ въ й (достойный). Между тѣмъ
здѣсь можно было бы съ покойной совѣстью пи-
сать излюбленное бѣглое е: достоенъ— достойны::,
какъ спокоенъ— спокойный(dostojen, spokojen, какъ
roven, tosen, silb en и пр. даютъ dostojnyj, spokojnyi,
какъ rovnyj, tosnyj, silb nyj и пр.). Это глупое оправ-
даниеорѳограммы „достоинъ"принадлежимшколь-
нымъ грамматикамъ, а не Гроту. Гротъ же гово-
рите„Вопреки общему правилу,соблюдаемому, напр.,

въ формѣ спокоенъ отъ спокойный,краткое


прилагательное отъ достойный пишется до-
стоинъ". Это было бы удовлетворительно, ибо
было бы ссылкой на обычай, но желаніе оправдать
орѳограмму и тутъ испортило дѣло, ибо Гротъ

і) Нужно ли серьёзно говорить, что ь не произошло изъ і:


KOCTiro=kostbiju, а кость ro=kostbju, слѣдовательно выпало только
і; но если бы это и было такъ, то вѣдь превращеніе і (звука)
въ ь (отсутствіе звука) тоже ничего другого, кромѣ вьгааденія
звука і, не можетъ означать.
— 147 —

тутъ же прибавляетъ: „для отличія отъ причастія:


удостоенъ". А приставка у- недостаточна, для

этого отличія? спросилъ бы я. А если недостаточна,


то отчего „краткое прилагательное отъ спокой-
ный не пишется спокоинъ для отличія отъ

причастія: успокоен ъ"?


Возвращаюсь къ бѣглому е.. Если е не обязано
быть бѣглымъ въ латинскомъ языкѣ, то можетъ
быть въ русскомъ нѣтъ небѣглыхъ о и е? Несо-
мненно есть,, и многіе случаи признаются и орѳо-
графіей. Если „мохъ, ротъ, бычекъ и др." имѣютъ
бѣглое е и о (мха, рта, бычка), то „котъ, потъ, зачетъ,
полетъ" и пр. имѣютъ эти звуки и въ косвенныхъ

падежахъ (кота, зачета, полета и др.). Отсюда слѣ-


дуетъ, что всѣ мудрствованія о различіи между
суффиксами „екъ" и „икъ" построены на песцѣ.
На самомъ дѣлѣ въ русскомъ языкѣ есть только
суффиксъ - окъ, который въ . извѣстныхъ намъ
случаяхъ долженъ перейти въ -екъ (иногда же и
по звуку, и въ этомъ случаѣ, будетъ звучать близко
къ -икъ, ибо гласный — безъ ударенія). Разница
между „кусочекъ" и „кузнечикъ" такая же, какъ
между vester и alter (ж, родъ vestra, но altera),
между „ротъ" и „котъ", т. е. въ томъ, что въ пер-
выхъ гласный бѣглый, а во вторыхъ устойчивъ.
Но, скажутъ, это не мѣшаетъ существованію двухъ
разныхъ суффиксовъ -екъ и -икъ, гдѣ е „случайно"
всегда бѣглое, а и. „случайно же" никогда не бы-
ваетъ бѣглымъ. Я вообще ничего не имѣю противъ
сохраненія какой-угодно орѳографіи. Я изобличаю
только непослѣдовательность и явныя измышленія.
10*
— 148 —

Значеніе этихъ двухъ суффиксовъ тождественно,


а при такомъ условіи признаваніе двухъ суффи-
ксовъ лишается всякаго смысла, если признать не-
обязательную бѣглость для е. Мало того, суффиксъ
-икъ, если бы существовалъ, предполагалъ бы и
сопряженный съ нимъ суффиксъ -ыкъ (какъ -екъ
и -окъ), чего на самомъ дѣлѣ нѣтъ. Слѣдовательно,
допускать существованіе обоихъ суффиксовъ можно,
но оправдывать ихъ можно только обычаемъ и
больше ничѣмъ. А въ такомъ случаѣ, если, по
признанію Грота, многіе пишутъ „цвѣточикъ,
кусочикъ, вѣночикъ", то они имѣютъ на это такое
же право, какъ на „купчикъ, кузнечикъ" и проч.

Подобно тому какъ въ предыдущихъ примѣрахъ


за исходную форму принимается . именительный
падежъ, признанный грамматиками „началомъ сло-
ва", такъ точно, какъ извѣстно, за такое „начало
слова" признается такъ-называемое *) неопредѣлен-
ное наклоненіе. Правда, то, что само неопредѣленное
образуется посредствомъ особаго суффикса, не
ускользнуло отъ вниманія грамматиковъ. Но они
твердо увѣрены, что, отбросивъ этотъ суффиксъ
(-ть), мы иолучаемъ ту именно основу, отъ которой
образуются другія формы глагола, а именно при-
частія страдательный на -нный и -тый, причастіе
прошедшее на -лъ, и дѣепричастіе на -въ, -вши, а

!) Неопредѣленное не есть наклоненіе. Ср. изъяв.: „я живу


въ Твери" и .жить мнѣ въ Твери"; сослаг.: „я жилъ бы
въ Твери" и „жить бы мнѣ въ Твери"; повел.: „живи въ
Твери" и „жить тебѣ въ Твери".
— 149 —

также отглагольное существительное на -ніе, а при


случаѣ на неопределенное сваливаютъ несуразности
правописанія и другихъ словъ, какъ мы видѣли въ
и.торіи съ „свирѣлью", ѣ котораго опирается на

старинный глаголъ „свирѣти".


Но для того, чтобы ссылаться на неопределенное,
необходимо прежде установить, что между неопре-
дѣленнымъ и тѣми формами, который отъ него
производятся, существуетъ какая-нибудь зависи-
мость. Если первичный суффиксъ неопределенной
формы и перечисленныхъ выше формъ чаще всего
созпадаетъ, то этого недостаточно для утвержде-
ния, что онъ всегда долженъ совпадать. Для этого
требуется доказать либо, что онъ всегда совпа-
даетъ совершенно независимо отъ нашихъ орѳогра-
фическихъ насильственныхъ манипуляцій; либо, что
такое совпадете обусловлено синтактическою бли-
зостью этихъ формъ съ формой неопредѣленнаго.
Если намъ, напримѣръ, говорятъ, что отъ формы
прошедшаго на -лъ образуются причастіе и дѣе-
причастіе на -въ, -вши, то мы съ этимъ сразу со-
глашаемся не только потому, что во всѣхъ этихъ
формахъ действительно всегда одни и тѣ же при-
вычные суффиксы, но и потому, что мы ясно
видимъ синтактическую близость этихъ формъ:
„сказавшій" есть тотъ, который „сказалъ", а „ска-
завши" есть бывшая краткая форма для „сказав-
шая". Но если намъ говорятъ, что „сказанный"
производится отъ „сказать", то мы это можемъ
допустить лишь какъ практическое правило для
изучающего русскій языкъ иностранца, могущее
)

— 150 —

превратиться въ несомнѣнность только въ тоѵъ


случаѣ, когда суффиксъ неопределенная и суф-
фиксъ причастія на -ниый действительно всегда
тождественны. Если же этого нѣтъ, то все правило

должно считаться совершенно произвольным^ осно-


ваннымъ на случайномъ признаніи неопредѣленнаго
„началомъ слова". Иначе это будетъ все та >• е
„свирѣль", происходящая отъ стариннаго тлаго а
„свирѣти", которая будетъ изобличена -въ само-
званной генеалогіи какой-нибудь „купелью, качелыо
и др.", не могущими производить себя по аналоги
отъ „купать и качать". Если отъ „купать" проис-
ходить „купель", то ясно, что суффиксъ неопре-
дѣленнаго (передъ -ть) не тожественъ съ гласнымъ

суффикса -ель, а слѣдовательно и „свирель" не


происходитъ отъ „свирѣти".
Такъ дѣло обстоитъ и съ указанными формами.
Въ частности я утверждаю, что причастія на -нный
-и существительный на -ніе ничего общаго съ не-
опредѣленнымъ не имѣютъ по синтактическому

значенію, а слѣдовательно, нѣтъ основанія ожидать


у нихъ одинаковыхъ суффиксовъ. А такъ какъ въ
отсутствіи этого сходства по отношенію ко мно-
гимъ глаголамъ должна признаться и орѳографія,
то она обязана ограничиться сходствомъ тамъ,
гдѣ оно случайно есть (напр., летать и летаніе),
не притягивая за волосы тѣхъ случаевъ, гдѣ оди-
наковость гласной не оправдывается произноше-
ніемъ.
Конечно, вся тяжесть орѳографическихъ разъ-
яененій обрушивается на причастія глаг.ольныхъ
— 151 —

корней, получающихъ на концѣ шипящій. Устана-


вливается „правило", что глаголы на -ить имѣютъ
въ причастіи -енъ (почему же не -инъ, разъ они
: ь самомъ дѣлѣ зависятъ отъ неопредѣленнаго:
разъ „окончить", то и „окончинъ"?), а имѣющіе
-ать (-ять) должны почему-то сохранить -а (я): смѣ-
иіанный, услышанъ, умолчано, но: оконченъ, раз-
решены, а не наоборотъ, какъ пишутъ Карамзинъ
и Пушкинъ. А потомъ идутъ, для торжества
„науки", поученія, что надо писать „размѣнянъ",
а не „размѣненъ", „развѣшенъ", а не „развѣшанъ",
(гроттисты, впрочемъ, пошли дальше учетеля, разъ-
яснись, что есть „развѣшенъ" отъ „развѣсить",
напр.: чай развѣшенъ, „развѣ-
и „развѣшзнъ" отъ
аіать", напр.: бѣлье развѣшано), „застрѣленъ" (отъ
застрѣлить), но „разстрѣлянъ" (отъ разстрѣлять),
^слышенъ" (прилагательное) и „слышанъ" (прича-
стіе). До перехода къ разбору этой учености я
спрошу только: а „слышенъ" произошло-то, вѣдь,
отъ „слышанъ"? (оправданіе все въ томъ же отри-
цаніи „бѣглости" за другимъ гласнымъ, кромѣ
о и е). Но если глаголъ, смотря по виду, имѣетъ
-ать и -ить, тогда причастіе всегда имѣетъ -енъ
■„конченъ", при „кончить" и „кончать").
Подобно причастію образуются и существитель-

ныя на -ніе, т.-е. -еніе для глаголовъ на -ить (то-


мить — томленіе), въ другихъ же случаяхъ надо
повторить гласную неопредѣленнаго: киданіе, горѣ-
ніе, обрусѣніе (отъ „обрусѣть"; но „обрусеніе"
отъ „обрусить").
Что исторія правописанія за изложенную теорію,
— 152 —

я не спорю. Если бы Гротъ и его послѣдователи


нигдѣ не исправляли историческихъ орѳо-
граммъ и если бы они не доказывали ихъ пра-
вильность, то возражать ничего нельзя было бы
Но разъ Гротъ можетъ требовать исправленій во
имя науки и доказывать, пользуясь ею, то и я
имѣю право проповѣдывать ту же науку, приводя-
щую, на мой взглядъ, къ совершенно другимъ на-

чертаніямъ.
На существованіе логической связи между при
частіями на -нъ, какъ и герундивными существи-
тельными на -ніе, съ неопредѣленнымъ никто не
указалъ (ибо ея и нѣтъ). Значить, я имѣю полное
право отрицать эту связь, тѣмъ болѣе, что брешь
пробита въ этомъ суевѣріи самой орѳографіек
(неопред, -ить, априч.— енъ, сущ.— еніе).
Что было бы, если бы мы, согласно произноше-
нію, во всѣхъ случаяхъ, гдѣ слышится е, стали бы
бы писать е? Можно ли было бы это „научно"
оправдать? Пусть читатель судитъ объ убеди-
тельности нижеслѣдующихъ доводовъ.
Глаголы, кончащіеся на согласный, имѣютъ
въ причастіи на -нъ и существительныхъ на -ніе
безспорно свой собственный гласный суффиксъ
(ибо неопределенное вовсе не имѣетъ гласнаго).
Этотъ суффиксъ всегда -енъ и -еніе, напр.: про-
честь (изъ прочьт-ть) — прочтенъ, прочтеніе, плес-
ти (изъ плет-ти) — плетенъ, плетеніе. Отсюда я
дѣлаю предположеніе возможнаго примѣненія этого
суффикса (е) и во всѣхъ другихъ случаяхъ, гдѣ
слышно е.
— 153 —

Что можно вездѣ, гдѣ мы пишемъ -ѣнъ и -ѣніе


заподозрить -енъ и -еніе, имѣетъ, во всякомъ слу-
чай, не меньше основаній, чѣмъ принятое пред-
пол о ж е н і е, что надо писать ѣ. Скажутъ, что въ
тахомъ случаѣ е обнаружило бы свой истинный
хгфактеръ либо переходомъ въ ё, либо „бѣглостью".
Но такъ оно и есть. Мы имѣемъ „запечатлёнъ", хотя
„напечатлѣть", мы имѣемъ „виденъ, слышенъ, бо-
лшъ" (съ бѣглыми е), хотя они несомнѣнно про-
ксходятъ отъ „видѣть, слышать (вм. слышѣть) и
болѣть". Требовать же, чтобы мы подъ удареніемъ
всегда имѣли е или чтобы е всегда было бѣг-
лымъ, не имѣютъ права орѳографисты, разъ этого
нътъ и въ тѣхъ глаголахъ, гдѣ и они пишутъ е:
одобреніе, расширена (а не: расширна). Причастія
же на -ѣнъ никогда не имѣютъ ударенія на концѣ,
а если имѣютъ, то и слышится ё (залечат лѣнъ).
А вотъ есть же различіе между „обрусѣніе"
отъ „обрусѣть" и „обрусеніе" отъ „обрусить"?
возразятъ мнѣ.
Нѣтъ, такого различія нѣтъ или, по крайней
мѣрѣ, не можетъ быть, ибо оно противорѣчитъ
русской лексикологіи. И вотъ почему.
Русскій языкъ въ существительныхъ, хотя бы
отглагольныхъ, этимологически нигдѣ не раз-
личаетъ залоговъ. Если я говорю „завоеваніе та-
таръ", то слово „завоеваніе" будетъ дѣйствитель-
наго залога, когда я разумѣю, напр., что они кого-
то завоевали (Русь завоевали татары), но оно
будетъ средняго или страдательнаго залога, если
татаръ кто-то завоевалъ (Русь завоевала татаръ).
— 154 —

Въ первомъ случае „татаръ" родительный субъ-


екта, во второмъ — объекта. Такое же двойне»
значеніе имѣетъ и слово „обрусеніе" и множество
другихъ, до которыхъ, на счастье школьников ,

не додумались орѳографисты. Иначе они не пре-


минули бы заставить ихъ писать „удобреніе мужи-
ка", но „удобрѣніе поля", „утомленіе слушателей
ораторомъ", но „утомлѣніе оратора" и „утомлѣніе
слушателей по винѣ оратора". Впрочемъ, виноватъ!
я забылъ, что нѣтъ оправдательныхъ неопредѣлен-
ныхъ для формъ на ѣ. Извольте, въ такомъ слу-
чае, безспорныя упущенія орѳографистовъ: „белѣ-
ніе полотна" (полотно бѣлеетъ), „беленіе полотна 1'
(полотно бѣлятъ — белить), „черненіе" (отъ чер-
неть) и „черненіе" (отъ чернить), „обледенѣніе*
(обледенѣть) и „обледененіе" (обледенить) и т. д.
При добромъ желаніи съ полсотни примеровь
можно подобрать. Наконецъ, спрошу: почеь у
„выздоровленіе" при „выздоровѣть", если суффи-
ксы связаны?
Чемъ же мои требованія менее законны, чемъ
„обрусѣше и „обрусеніе", „разстрелянъ" и „за-

стреленъ"?
Я не спорю, что въ славянскомъ языке множе-
ство такихъ различій, какихъ требуютъ наши
орѳографисты, делались. Можетъ быть, они дѣ-
лались и въ неизвестномъ намъ древнейшемъ
русскомъ. Но ведь исторія мертваго языка кон-
чается вместѣ съ его смертью, а исторія живого
языка требуетъ признанія факта его жизни. А въ
живомъ русскомъ языкѣ происходитъ нивелляція
Шш^^шВ^^Ш

— 155 —

однозначащий, формъ. Несомненно, что побѣ-


доноснымъ суффиксомъ разсмотренныхъ формъ
является -ен (и -он). Мы' видѣли уже такую ни-
веллировку въ склоненіяхъ (амъ, ами, ахъ всюду).
То же мы видимъ и въ спряженіяхъ. Сравните
народныя формы: горючій, видючій, летучій, стою-
щій, сведущій и проч. съ горящій, видящій, ле-
тящій, стоящій (по Гроту и: стбящій), вѣдящій
(слав.), чтобы видеть,, что въ русскомъ языке по-
бѣждаетъ первое спряженіе даже подъ удареніемъ.
Слѣдовательно, если даже образованный петербур-
жецъ явственно произноситъ „ходютъ, курютъ и пр.",
то онъ слѣдуетъ законамъ живого языка. Напро-
гивъ, формы 2-го спряженія въ причастіяхъ народъ
сохраняетъ только въ техъ случаяхъ, когда слова
эти лишились совершенно глагольнаго значенія.
Сравни горючій (прич.) и горячій (прилаг.), курю-
щій (прич.) и курящій (прилаг.). Прогресивное
правописаніе несомненно не признавало бы ни-
какихъ глаголовъ второго спряженія безъ ударенія
на окончаніяхъ: йшь, йтъ, ймъ, йте, атъ (ятъ), ащій
(ящій), и требовало бы: ходешь, ходютъ, ходющій
(но: ходячій — прил.). Я согласенъ, что такая ре-
форма была бы преждевременна; но запрещать

установившіеся обычаи, какъ „стоющій, значущій,


дышущій" и т. под., противорѣчитъ самой идее
правописанія.
На многихъ примѣрахъ мы уже убѣдились, что
защитники правописанія, т.-е. обычнаго письма,
вовсе не прочь отъ ломки установившагося право-
писанія,- если до реформаторской идеи они сами
— 156 —

додумались. Собственно, правописаніе нуждается

не въ реформахъ, а въ реформѣ. Но можно, пожа-

луй, согласиться и на отдѣльныя реформы, если

оне вносятъ нѣкоторое однообразіе и порядокъ,

а не еще большее разнообразіе и сумбуръ. Во всей


гротовской реформе я знаю только одно хорошее

новшество: это лѣкарь, лѣчебница и пр., ибо по

мнить, когда въ этомъ корне пишется ѣ и когда е


было действительно обременительно. Но раз-

смотримъ гораздо болѣе крупную реформу право-

писанія родит, падежа ед. ч. прилагательныхъ.

Хотя наши грамматики уже настолько просвѣ-


щенны, чтобы не вѣрить въ происхожденіе по

прямой линіи русскаго языка отъ ц.-славянскаго,

однако они то-и-дело забываютъ, что въ это вѣ-


рить ужъ не принято. По крайней мерѣ, дѣйствія
ихъ обнаруживаютъ полною живучесть этой веры.
Несмотря на очевидное различіе принциповъ при-

бавленія окончаній прилагательныхъ, грамматики

совершенно не въ состояніи понять, что въ исто-

ріи языковъ не только видоизменяются формы, но


изменяются нерѣдко и самые принципы ихъ

образованія.
Агглютинирующій принципъ склоненія формъ
полныхъ прилагательныхъ посредствомъ сложенія
краткихъ формъ съ соответствующей формой мѣ*
стоименія (и, я, е), свойственный литовскому язы-

ку, уже въ славянскомъ языке вытесняется прин-

ципомъ приложенія мѣстоиМенія къ основѣ при-

лагательнаго, если его окончаніе согласное, тогда

какъ при гласномъ окончаніи сохраняется агглю-


— 157 —

тинирующій принципъ. Такъ мы имѣемъ въ славян-


скомъ языке формы, образованный изъ: добръ-и,
добра-я, добро-е; добра-его, добры-я (ы носовое и
я тоже); добру-ему, добре-ей, добрѣ-емь и др.
Но формъ, какъ добръмь-имь, доброма-има, до-
оромъ-имъ, добрѣхъ-ихъ, добрами-ими и т. под.,
мы не встрѣчаемъ и слѣдовъ. Оне всѣ замѣнены
въ первой части простой основой: добръ -имь, -има,
-имъ, -ихъ, и проч., тогда какъ въ литовскомъ мы
имѣемъ агглютинированный формы и при соглас-
номъ окончаніи, напр.: g е г a m-j a m е, g е г a m-j а т,
gerems-em (вм. gerems-jem), gerus-jus,
g е г a i s-j е i s, g е г о т s-j о т s и т. д. Русскій прин-
ципъ еще проще славянскаго. Русская основа при-
лагательнаго согласная (добр-), а не гласная,
какъ въ славянскомъ (добръ-, добра-), и къ этой
основе непосредственно прибавляется мѣстоименіе.
Здѣсь, следовательно, нетъ места для ассимиляціи
конечнаго гласнаго прилагательнаго съ начальнымъ
гласнымъ местоименія; сравни слав.: добры-имь,
сини-имь изъ добръ-имь, синь-имь и русскія:
добр-ымъ, син ь -имъ. Строго говоря, здесь нетъ
даже рѣчи о мѣстоименныхъ формахъ, а лишь о
простыхъ окончаніяхъ, посредствомъ которыхъ
образуются въ нашемъ языкѣ и сами местоименія:
-ого, -ому, -ымъ, -омъ, -ыхъ, -ыми, -ой (въ дат. и
предл. ед. ч. жен. рода, совпавшее съ род. паде-
жомъ, где оно образовалось изъ -ой-а=оя, и твор.,

где оно образовалось изъ -ой-у=ою), которыя


послѣ небныхъ или онебленныхъ (мягкихъ) соглас-

ныхъ переходятъ, по общему закону нашего язы-


— 158 —

ка, въ: -его, -ему, -имъ, -емъ, -ихъ, -ими, -ей


Такимъ образомъ получаются формы: добр-ого,
син-его (изъ синь-ого), j-ero (изъ j -ого), Moj-ero,
наш-его, 4j-ero, ч-его; добр-ому, син-ему, j -ему,
наш-ему, ч_)*-ему, ч-ему; добр-ыхъ,. син-ихъ (изъ
син ь -ыхъ), j -ихъ (изъ j -ыхъ), moj -ихъ, наш-их-ь.

hj -ихъ и проч.
Обращаясь къ род. падежу ед. числа,, мы ви-

димъ, что въ русскомъ языкѣ никогда и не было


формъ на -аго (яго). Эти формы были выдуманы
въ угоду славянскому старыми грамматиками

Древнерусскій языкъ ихъ не знаетъ, заменяя ихъ


формами на -ого(-его): доброго, синего (слав, до-
брааго, синяаго), какъ: слепого. Не знаетъ ихъ со-
временный русскій, гдѣ присутствіе -ого вполнѣ
обнаруживается подъ удареніемъ (слѣпбго, слав,
слѣпааго), ни окающіе говоры, ни малороссійскій
языкъ, въ которыхъ о произносится отчетливо к

безъ ударенія: доброго, його, сього.


Несмотря на свидетельство старорусскаго язы
ка (грамоты и проч.), грамматики начали писать
-аго, -яго, на славянскій ладъ. Эта орѳографія дер-
жалась до реформы Грота. Мы писали однако по-
следовательно -аго и подъ удареніемъ: слѣпаго,
какъ добраго. Непослѣдовательность однако была
и въ старой орѳографіи, ибо въ дат., падеже мы
писали правильно -ому, -ему, какъ теперь, хотя по
слав, -ууму, -юуму (слѣпууму, добрууму), отъ
которыхъ могла бы образоваться по-русски форма
на -уму, -юму (слѣпуму, синюму). Какъ бы то ни
было, въ род. падежѣ форма была, до Грота,
однообразная. Грота поразило несогласіе ударен-

ныхъ формъ съ выговоромъ (писали „слѣпаго",


произнося „слепбва"), и онъ исправилъ эту форму.
Но этимъ онъ допустилъ еще большую непосле-
довательность. Оставивъ формы добраго, синяго,

рядомъ съ слѣпого, онъ, очевидно совершенно


упустилъ изъ виду, что эти формы безполезны для

произношенія, ибо -ого, -его безъ удареній ничемъ


отъ -аго, -яго, согласно законамъ нашего орѳоэпіи,
отличаться не могутъ въ произношеніи, при чемъ

-ого звучало бы близко къ -аво, а -его было бы


и съ произношеніемъ вполне согласно. Такимъ
образомъ гротовское правописаніе фонетически не-
нужно, грамматически неверно, исторически непра-
вильно, съ славянскимъ языкомъ тоже несогласно
и даже не можетъ оправдываться обычаемъ (писали
вездѣ -аго). Значитъ, защитникъ обычая въ право-
писаніи, Гротъ не задумался внести новшество,
когда ему показалось, что въ немъ нуждается
правописаніе. А новшество это оказалось противо-
научнымъ и вообще лишеннымъ смысла.
А необходимая реформа въ окончаніи множ.

числа именъ прилагательныхъ (им. цадежъ) оста-


лась незатронутой Гротомъ, несмотря на то, что
онъ самъ признаетъ (§ 37), что „правило отличать

въ этихъ окончаніяхъ (т.-е. -ые, -ыя и -іе, -ія)


мужескій родъ буквою е отъ женскаго и средняго,

которымъ въ удвлъ предоставлено я, это — пра-


вило совершенно произвольное, не имѣю-
щее никакого этимологическаго основа -
Hi я; тѣмъ не менѣе оно соблюдается строго, и
— 160 —

нарушеніе его считается признакомъ незнанія


грамматики".
Это мало сказать: „никакого основанія". Въ осно-
ваніи его лежитъ возмутительное невѣжество, а въ

сохраненіи его издѣвательство надъ всѣми пишу-

щими людьми. Гротъ, не постѣснявшійся вводить

новшества въ „строго соблюдаемыхъ орѳограммахъ"


(напр. слепаго), имѣющихъ все же нѣкоторое осно-
ваніе (слав, языкъ, въ угоду которому было оста-
влено добраго), здѣсь почему-то не осмелился
вернуться къ старой вполне правильной, не при-
чиняющей пишущему никакихъ неудобствъ и со-

гласной съ произношеніемъ орѳографіи (-ыи, іи).


Я, поэтому, не могу ограничиться заявленіемъ,
что различеніе -ые и -ыя „не имеетъ никакого

основанія", а считаю нужнымъ показать, насколько

оно невежественно и насколько соблюденіе его

вредно для русскаго языка и мучительно для пп-


шущаго. Мне это нужно, чтобы показать читателю,
что исправленіе -аго (слѣпаго) на -ого (слепого),
рядомъ съ сохраненіемъ различія между -ые и -ыя,

есть прямое издевательство надъ русскимъ чело-

векомъ.
Дѣло въ следующемъ.
Въ техъ формахъ прилагательныхъ, въ кото-
рыхъ прибавляемое окончаніе вовсе не существуетъ

въ русскомъ языке въ качествѣ мѣстоименной


формы (это — и, я, е, ю, й, которымъ въ славян-
скомъ языке соотвѣтствуютъ местоименія: и, я,
е, ю, и), нашъ языкъ сохранилъ болѣе древній
принципъ прибавленія окончанія къ гласной
— 161 —

освовѣ (не къ добр-, а къ добръ-=добро, въ про-

изношеніи) съ ассимиляціей конечнаго гласнаго

основы, т.-е. тотъ принципъ, который славянскій


языкъ примѣняетъ къ формамъ съ согласными.

Такимъ образомъ форма, напр., „добрая", хотя и

тождественна въ русскомъ и славянскомъ языкахъ,

но образована по разнымъ принципамъ. Славян-


скій языкъ образуетъ форму „добрая'- отъ формы
„добра" съ прибавленіемъ мѣстоименія „я" (=она),
а форму „добры-имь" отъ основы „добръ-" съ

прибавленіемъ мѣстоименія „имь" съ ассимиляціей


гласнаго звука ъ гласному и въ имь. Русскій
языкъ, наоборотъ, прилагаетъ послѣдній принципъ

къ формѣ „добрая" (изъ добръ-|-я), а форму „до-

брымъ" образуетъ изъ согласной основы „добр-"


съ прибавленіемъ окончанія -ымъ. Исторически
это окончаніе есть мѣстоименіе (имъ), но теперь

это простое окончаніе. Прибавляемое къ формамъ


типа „добрая" окончаніе всегда йотованно (добра
-ja). Распространяя этотъ принципъ и на осталь-

ные формы, народъ употребляетъ и другія формы


прилагательнаго съ гласной ассимилированной ос-

новой, напр. добры-ихъ, чисто-емъ, дальне-ей.


Эти формы, такимъ образомъ, вовсе не болѣе древ-
няго и, тѣмъ болѣе, не славянскаго происхожденія,
ибо въ славянскомъ формы „чисто-емъ, дальне-ей"
невозможны. По славянскому принципу возможны

были бы только формы чистѣ-емъ, дальней (слав,


дальнѣи).
Произносимы я нами формы будутъ, слѣдо-
вательно, вполнѣ законны или „правильны", а по-

ц
— 162 —

тому правописаніе должно ими руководиться, если


онѣ съ обычаемъ согласны. Реформировать ихъ по
образцу славянскихъ формъ орѳографія не имѣла
ни малѣйшаго права. Если прибавляемый оконча-
чанія въ „добрая, доброе, добрую" по существу
являются только повтореніемъ конечнаго гласнаго
(форму „добрый, слѣпой, мы будемъ считать
исключеніемъ, ибо объясненіе ихъ завело бы насъ
слишкомъ далеко отъ предмета), то надо только
опредѣлить истинное окончаніе множественнаго
числа въ русскихъ формахъ, и это окончаніе
удвоить посредствомъ йотованнаго гласнаго. Окон-
чаніе же множественнаго числа краткихъ прилага-
тельныхъ въ русскомъ языкѣ безспорно есть -ы
(-и), а не -е и -я. Русскій языкъ, какъ болѣе про-
грессивный, уже давно нивеллировалъ родовыя
окончанія прилагательныхъ; да и въ существитель-
ныхъ онъ имѣетъ два неродовыхъ окончапія:
-ы (и), и -а (я), напр. м. рода: стол-ы, кон-и, дом-а,
кра-я, учител-я; ж. рода: жен-ы, скамь-и, зелен-я;
ср. рода: яблок-и, чернил-ы (народное,, вмѣсто
литерат. „чернила"), облак-а, мѣст-а, пол-я. Въ
прилагательныхъ же и причастіяхъ есть исключи-
тельно -ы (и), напр.: Иванов-ы, дядин-ы, рыбь-и,
лись-и, чь-и, мо-и, наш-и, были, былы,
был-и (слав,
была). Ясно, что русская форма возможна только
одна и въ полныхъ прилагательныхъ; добры-и,
сині-и, какъ еще правильно писали сто лѣтъ
тому назадъ. Эта форма не только вполнѣ соотвѣт-
ствуетъ произношенью, но и научно - правильна и
удобна, потому что опирается на слухъ и не за-
— 163 —

ставляетъ насъ думать о постороннихъ вещахъ (о


родѣ опредѣляемаго), гонясь иногда за существи-
тельнымъ по всей рукописи для опредѣленія его
рода, котораго, къ слову сказать, оно во множе-
ственномъ числѣ и не имѣетъ. Во всякомъ слу-
чаѣ, это соблюдете рода никому не нужно, ибо
русскій, даже образованный человѣкъ даже между
„они" и „онѣ" (одни, однѣ; оба, обѣ) не дѣлаетъ
различія. Недавно я слышалъ отъ русскаго чело-
вѣка (Н. А. Морозова) на лекціи нѣсколько разъ
„обоихъ. сторонъ" но „обѣихъ полушарій"; русскій
человѣкъ (Грибоѣдовъ) пишетъ (Горе отъ ума, д

IV, явл. 12):


Не помню ничего, не докучайте мнѣ!
Воспоминанія... какъ острый ножъ онѣ
(риѳмуетъ съ мнѣ).
Откуда же явилась по-истинѣ несчастная мысль
замѣнить окончаніе -ыи (іи) окончаніями -ые, (-іе)
для муж. рода, и -ыя (ія) для жен. и ср. родовъ?
Въ славянскомъ языкѣ въ обыкновенныхъ при-
лагательныхъ въ краткой формѣ окончанія слѣ-
дующія: имен. мн. м. рода — добри, сини, ж. p. —
добры, синя (ы и я носовые); ср. р. — добра, синя
(я не носовое); вин. падежъ мн. м. рода: добры,
синя (ы и я носовые), другихъ родовъ — сходенъ

съ именительнымъ. Согласно съ этимъ полныя


формы будутъ: Имен, падежъ: добри-и, сини-и;
добры-я, синя-я; добра-я, синя-я. Вин. падежъ:
добры-я, синя-я; добры-я, синя-я; добра-я, синя-я.
Но въ небольшомъ числѣ прилагательныхъ формъ
а именно въ прилагательныхъ сравнительной
п*
— 164 —

степени и причастіяхъ дѣйствительнаго, въ имен,


падежѣ мужского рода имѣется не -и, а -е: ведуще,

ведъше, мьныпе. Согласно съ этимъ мѣстоименныя


(полныя) формы будутъ на -ей: ведущей, ведъшеи.
мьнынеи. Вотъ эта послѣдняя форма и была наши-
ми грамматиками положена въ основу всѣхъ во-
обще прилагательныхъ мн. числа муж. рода, при-
чемъ -е было переставлено на конецъ, т. е. изъ
-ей сдѣлано -іе, а, по аналогіи, въ твердыхъ осно-
вахъ — ы е. Логично, неправда ли? Такимъ обра-
зомъ въ полномъ противорѣчіи не только съ
истиннорусскими, но и съ славянскими формами,
оказались орѳографическія формы не только при-
лагательныхъ положительной степени, но и сравни-

тельной и причастія:
русскія формы: добрый, синіи, ведущіи, ведшіи, меньшіи,
славянскія формы: добрии, синіи, ведущей, ведшей, меньшей,
выдуманныя формы: добрые, синіе, ведущіе, ведшіе, меньшіе.

Что касается формъ женскаго и средняго рода,


то въ нихъ действительно славянскій языкъ
имѣетъ на концѣ -я (въ ж. родѣ носовое, т. е. ма-

лый юсъ, а въ среднемъ йотованное а, т. е. hi):


добрыя, синяя (не: синія); добрая, синяя (не: -ыя,ія).
Такимъ образомъ выдуманная орѳографіей форма
совпадаетъ съ славянской только въ твердыхъ
основахъ женскаго рода (добрыя). Остальныя фор-
мы противорѣчатъ и славянскому языку. Могли
бы быть только формы: синяя (ж. рода), добрая,
синяя (ср. рода), но „синія, добрыя, синія" возму-
тительно абсурдны. И этотъ абсурдъ называется
правописаніемъ! И ради этого абсурда изгнана
— 165 —

прекрасная прогрессивная (нивеллированная) форма


русскаго языка, употреблявшаяся еще сто лѣтъ
назадъ (добрый, синіи)! И ради этого абсурда со-
здаются не менѣе абсурдный правила объ опредѣ-
леніи рода существительныхъ, употребительныхъ
только во мн. числѣ, ибо, если даже допустить,
что существительныя во мн. числѣ имѣютъ родъ,
то этотъ родъ никогда не могъ бы быть обнару-
жена если бы для прилагательныхъ не было вы-
думано нарочно, вопреки законамъ языка и его
исторіи, особыя формы, различныя въ различныхъ
родахъ. Какое намъ дѣло было бы до рода словъ:
щипцы, ножницы, отруби, ворота, и болѣе сомни-
тельныхъ: будни, нападки (род. „нападокъ" или

„нападковъ"?), потемки, лица (въ буквальномъ


смыслѣ и въ смыслѣ „персоны"), хлѣбы и хлѣба
(„хлѣбы" по всей вѣроятности муж. рода, а „хлѣ-
ба"— средняго; сравни латинское loci и Іоса), дѣти
(вѣроятно, то муж. рода, то женскаго, ибо сред-
няго могло бы быть только „дитята")? Какое намъ
до всего этого дѣло, если нашъ языкъ требуетъ,
чтобы мы писали, какъ и говоримъ: болыпіи
щипцы, острый ножницы, крупный отруби, боль-
шіи ворота, скучный будни, ярый нападки, пол-
ный потемки, разный лица, горячіи хлѣбы, отлич-
ный хлѣба, малый дѣти? Единственный убытокъ
заключался бы, развѣ, въ томъ, что . грамматики
не могли бы спорить, надо ли писать „лица, кото-
рые" или „лица, которыя", когда словомъ „лицо"
обозначенъ человѣкъ, а не часть головы.
И ради этого абсурда не только отравляется
— 166 —

жизнь школьниковъ, но нерѣдко парализуется


мысль писателя, вынужденнаго разыскивать зате-
рявшееся опредѣляемое и думать о грамматиче-
скомъ „правилѣ" для опредѣленія его рода. Пока
вы разыскиваете, обдумываете „правило" бы-

ваетъ, что существительное было какое-нибудь
„будни" или „нападки"), вы успѣете забыть все

теченіе мыслей.
Введеніе окончанія -бго подъ удареніемъ и
оставленіе -аго, когда ударенія нѣтъ Гротъ оправ-
дываетъ тѣмъ, что и въ именит, падежѣ мы пи-
шемъ подъ удареніемъ -ой, а безъ него -ый. Изъ
этого можно было бы сдѣлать только одинъ изъ
двухъ выводовъ: либо оставить славянскую форму
-аго и подъ удареніемъ („слѣпаго", какъ всѣ пи-
сали), либо не только въ родительномъ вернуться
къ правописанію прошлаго вѣка, но и въ имени-
тельномъ. Вѣдь писали же до порчи формъ невѣ-
жественно умствующими грамматиками: слѣпого,
доброго, тонкого, хорошего, слѣпой, доброй (имен.
м. рода), тонкой (имен. муж.). А теперь Гроту при-
ходится оправдываться, что пишутъ „тонкій, безно-
гій", когда произносится „тонкой, безногой" (т. е. бли-
зко къ „тонкай, безногай"). Въ первой половинѣ XIX
вѣка была правильная цѣпь такого рода:
. слѣпой -j- доброй -)- тонко й -j- слѣпого + доброго-г
тонкого.
Пришли добрые люди и согнули эту цѣпь, оста-
вивъ на мѣстѣ только первое звено:
слѣпой-)-добрый-|-тонкій+слѣпаго+добраго—

тонкаго.
=- 167 —

Исправленіе ея могло бы быть или полное или


заключаться въ перемѣщеніи и перваго звена на

ту же линію:
слѣпый+добрый-^тонкій+слѣпаго+Добраго+
тѳнкаго.
Вмѣсто этого Гротъ исправляетъ только одно
звено (слѣпого). Цѣпь получается совсѣмъ изло-

манная:
слѣпой+Добрый-}-тонкій+слѣпого+Добраго +
тонкаго.
Конечно, непріятно писать „слѣпый", а читать
„слѣпой". Но вѣдь столь же непріятно писать „тон-
кій", а читать „тонкой".
Трудно понять логику орѳографіи. То она аппе-
лируетъ къ славянскому языку, то къ неправиль-
ной русской формѣ, то отвергаетъ обѣ, потому что
реформатору показалось, что онъ придумалъ нѣчто
необычайно ученое и умное. А судьба орѳографіи
такова, что она вѣчно путаетъ инстанціи и аппе-
лируетъ не туда, куда нужно. Въ славянскомъ
языкѣ, напримѣръ, буква ѣ (произношеніе ея намъ
неизвѣстно) превращается въ и послѣ небныхъ и
онебленныхъ. Напримѣръ, предложные падежи отъ
„рабъ, село, рыба" будутъ „раб-ѣ, сел-ѣ, рыб-ѣ^
но отъ „врачъ, конь, край, поле, достояніе, земля"
(основы безъ гласныхъ: врач-, кон ь -, Kpaj-, пол ь -,
достояні)-, земл ь -) будутъ: врачи, кони, край, поли,
достояніи, земли (т. е. врач-и, кон ь -и, Kpaj -и, пол ь -и,
достоянц-и, земл ь -и). Русскій языкъ, для котораго
ѣ— мягкій гласный, прибавляетъ его спокойно и
къ небнымъ основамъ: врачѣ, конѣ, краѣ, полѣ
— -168 —

землѣ, слѣдовательно и: достояніѣ, Василіѣ, линіѣ


и пр. Что ѣ произносится какъ и, это происхо-
дить только отъ отсутствія ударенія. Мы вѣдь
произносимъ и „на поли, на мѣсти" и пр. (даже
пишемъ: „двѣсти, эти" вмѣсто: двѣстѣ, этѣ). Ко
Гроту показалось, что въ словахъ „Василіи, имѣ-
ніи, линіи" произошла ассимиляція гласнаго, и онъ
сейчасъ же устанавливаетъ правило, что -іѣ долж-
но непремѣнно перейти въ -іи. Конечно, если бы
у насъ не было основъ на -і съ удареніемъ на
концѣ, трудно было бы доказать, что Гротъ не-
правъ. Но у насъ есть такія слова: остріѣ, лезвіѣ.
Гротъ и тутъ нашелся; онъ предлагаетъ, чтобы
избѣгнуть нарушенія, имъ же выдуманнаго пра-
вила, писать: остреѣ, лезвеѣ, а заодно ужъ удер-
жать е во всѣхъ другихъ падежахъ: острее, лезвее
и пр. Но почему же тогда онъ не предложилъ сдѣ-
лать то же и въ „Василеѣ, имѣнеѣ, линеѣ"? (Ло-
моносовъ и писалъ „Василей").
Догма, что неопредѣленное есть „начало сло-
ва", кладетъ свой отпечатокъ на орѳографическое
мышленіе. Стоить только обнаружиться, что при
одинаково звучащемъ суффиксѣ въ неопредѣлен-
номъ, глаголъ въ другихъ формахъ звучитъ неоди-

наково, какъ ореографисты начинаютъ искать мни-


мыхъ различій и въ неопредѣленномъ. Если, напр.,
поли-вать имѣетъ настоящее поли-ваю, а горе-вать —

горюю, то мы дѣйствительно можемъ убѣдиться,


что при одинаковомъ суффиксѣ -вать находятся
разныя глагольныя темы (ли-ть, горе-). Но изъ
этого нельзя сдѣлать рѣшительно никакого вывода
— 169

относительно правописанія -овать (евать) и -ывать


(ивать) въ такихъ глаголахъ, какъ „совѣтовать,
обнародывать, осмѣивать, воевать" и т. под. Въ
самомъ дѣлѣ, въ глаголахъ, корень которыхъ
оканчивается на гласный звукъ, у насъ нѣтъ дру-
гого исхода, какъ сохранять этотъ гласный и пе-
редъ суффиксомъ -вать, напр.: вста-вать, да-вать,
нали-вать, разры-вать, умы-вать, затѣ-вать, разсѣ-
вать, обу-вать, наду-вать. Что одни изъ этихъ гла-
головъ сохраняютъ -ва- и въ настоящемъ времени
(нали-ваю, обу-ваю), а другіе не сохраняютъ (вста-ю,
узна-ю), этому мы совершенно основательно не
придаемъ никакого орѳографическаго значенія '"')•
Но обычная непослѣдовательность обнаруживается
и здѣсь, если только удается внести „ученыя"
изысканія, сводящіяся къ неправильнымъ анало-
гіямъ съ славянскимъ языкомъ. Такъ мы не пи-
шемъ, напр., плю-вать, блю-вать, клю-вать (мало-
россійское отчетливое произношеніе показываетъ,
что такъ и слѣдовало бы писать; на произношеніе
въ литературиомъ говорѣ это не повліяло бы).
Почему? А потому, видите ли, что по-славян-
ски • у и ю представляютъ часто стяженія изъ -ов-

и -ев- (плев-ать, плю-ю). Но развѣ въ русскомъ и


славянскомъ языкахъ въ первообразныхъ глаголахъ

тожественные суффиксы? Въ славянскомъ суф-


фиксъ можетъ быть -ать, когда въ русскомъ—
-вать. Напр. одѣ-вать, зѣ-вать, да-вать и слав.:

*) Существуетъ колебаніе формъ въ народѣ: „встаю" и


„вставаю", подобно „машу" и „махаю", „полощу" и „полоскаю"
и т. под.
— 170 —

одѣ-ать (одѣ-і-ать), зі-ять, да-яніе. Слѣдовательно,


по-русски славянскому „плев-ать" (=плю-ать) от-
лично соотвѣтствуетъ русское „плю-вать". Пишемъ
же мы „умы-вать", хотя по-сл. было бы умов-ать
(умов-еніе), ибо и ы=ов въ славянскомъ.
Спрашивается, каковъ истинный суффиксаль-
ный гласный въ глаголахъ съ согласной темой.
Рѣшить этотъ вопросъ едва ли возможно. Можетъ
быть это -у- (ю), можетъ быть -о- (е), но никакъ
не -ы- (и). Въ самомъ дѣлѣ, судя по настоящему
времени, а также по отчетливому малороссійскому
выговору въ неопредѣленномъ, этотъ гласный есть
-у. (ю): слѣду-вать, обману-вать (сравни: обма-
ну-ть), образу-вать, ночу-вать, горю-вать и проч.
Но принимая въ соображеніе, что между глаголомъ
и суффиксомъ -вать долженъ былъ явиться обыч-
ный у насъ соединительный гласный, т. е. о или е,
мы можемъ принять формы: слѣд-о-вать, обман-о-
вать, образ-о-вать, ноч-е-вать, гор-е-вать и проч.
Тогда, конечно, и самое -ую, -юю въ настоящем*
надо принять какъ стяженіе изъ -ов- и -ев-, какъ
въ славянскомъ. Принявъ здѣсь -ов- (ев) мы мо-
жемъ сохранить и въ гласныхъ корняхъ нынеш-
нюю орѳографію (плев-ать вм. плю-вать), не пото-
му что между этими глаголами есть аналогія въ
образованіи, а потому что мы этимъ правописаніемъ
признаемъ и въ русскомъ языкѣ стяженіе -ов- (ев)
въ -у- (ю). Никакой, однако, непослѣдовательности
не было бы, если бы мы писали „плю-вать" и
„гор-е-вать". Если принять, что въ многократномъ
видѣ, гдѣ мы теперь пишемъ -овывать, -евывать,
— 171 —

мы имѣемъ дѣло съ удвоеннымъ суффиксомъ


(-ововать, -евовать)— что наиболѣе вѣроятно— то
придется принять -овать, -евать (не -увать, -ювать),
не только въ глаголахъ съ согласными корнями
(совѣт-овать), но и съ гласными (клевать). Но тогда
мы все-таки имѣли бы: образововать, заклевовать.
Для суффиксовъ -ывать (-ивать) все-таки нѣтъ
мѣста. Суффиксъ этотъ, невидимому, ореографи-
ческая клевета на нашъ языкъ, вынуждающая насъ
отвлекаться отъ мыслей во время писанія, чтобы
вспомнить, какъ будетъ настоящее время, которое
въ многократныхъ глаголахъ, однако, зачастую и
вовсе отсутствуете (есть „видывать, видывалъ", но
нѣтъ „видываю"). Тогда, конечно, приходится ду-
мать, какого вида глаголъ. Все это тоже немало
мѣшаетъ письму, хотя, конечно, не въ такой мѣ-
рѣ, какъ распознаваніе окончаній -ые или -ыя въ
прилагательныхъ.
Мы уже видѣли, что сохраненію или исчезно-
венію суффикса -ва- въ гласныхъ глаголахъ мы
вынуждены не придавать орѳографическаго значе-
нія (заста-вать— застаю, затѣ-вать— затѣваю). Ясно,
что совершенно произвольно устанавливать другой
взглядъ на этотъ суффиксъ въ глаголахъ съ со-
гласной основой. Дѣло просто въ томъ, что въ
однихъ глаголахъ суффиксъ -ов- (ев), точнѣе со-
единительный гласный съ согласнымъ суффикса,
переходятъ въ -у- (ю), въ другихъ сохраняется
-ова (ева): совѣт-ов-ать — совѣт-у-ю, но: обна-
родовать— обнарод-оваю, образ-ововать — образо-
воваю. Конечно также: разсѣевать — - разсѣеваю,
— 172 —

отчаеваться— отчаеваюсь, осмѣевать— осмѣеваю и


т. под. согласи ыхъ корняхъ (на]): разсѣ]-овать
и проч. Сохраненіе и исчезновеніе суффикса -ве-
въ настоящемъ времени колеблется въ народ*:
„совѣтую" и „совѣтоваю". Да и литературный го-
воръ не прочь отъ двойныхъ формъ: завѣдоваю
и завѣдую, испытоваю и испытую, проповѣдоваю
и проповѣдую и т. под. Что иногда въ этихъ гла-
голахъ замѣчается различіе въ видѣ (совершен-
номъ и несовершенномъ при совпаденіи формы, а
не многократномъ) не должно насъ удивлять. Если
отъ „обнародоваю" и „обнародую" прошедшее
время или неопредѣленное одинаково (обнародо-
вать), то въ глаголахъ „женить, казнить, велѣть,
сносить и др. совмѣщеніе видовъ безъ перемѣны
формы проходитъ по всему спряженію. Во всякомъ
случаѣ, нужно же уяснить себѣ ту простую исти-
ну, что если устная рѣчь (произношеніе) не боится
смѣшенія однозвучныхъ, но разнозначныхъ формъ,
то и на письмѣ нѣтъ надобности придумывать
способы ихъ различенія. Это все та же наивная
филологія, которая боится смѣшенія пера съ анг-
лійскимъ пэромъ, но не замѣчаетъ троякаго зна-
ченія слова „засыпать" (засыпать яму, засыпать
яму, засыпать ночью).

d) Неясно понятые звуки.

Если до сихъ поръ мы имѣли дѣло съ орѳогра-


фической путаницей въ неясно произносим ыхъ
звукахъ, то есть еще другая путаница, происходя-

Ч^ЯЯ^ЯЧТТ-"!"'-

— ТИЯРЧР
— 173 —

щая отъ неяснаго пониманія различія между


звуками, вполнѣ ясно произносимыми, но плохо

уразумѣваемаго орѳографистами.
Сюда прежде всего нужно отнести путаницу съ

употребленіемъ ы и и. Скажу объ этомъ еще не-


сколько словъ въ дополненіе къ тому, чего я ми-
моходомъ уже коснулся выше.
Смѣшеніе буквы и звука самое обычное
явленіе среди орѳографистовъ. Столь же обычно
непониманіе, что ы и и, какъ звуки, вовсе не
находятся въ такомъ отношеніи, какъ а и я послѣ со-

гласныхъ. Послѣднія двѣ буквы обозначаютъ одинъ


и тотъ же звукъ, тогда какъ ы и и разные звуки.

Разница между этими двумя парами звуковъ

огромная. Чередованіе такъ - называемыхъ твер-


дыхъ и мягкихъ гласныхъ (а — я, у — ю, о — е, ы — и)

вовсе не однородное фонетическое явленіе. Въ пер-


выхъ двухъ парахъ чередованіе чисто графическое,
въ послѣднихъ двухъ фонетическое: а и у послѣ
онебленныхъ изображаются черезъ я и ю, тогда

какъ ои ы переходятъ въ е и и. Но если уда-


реніе находится на о, то оно тоже не перехо-
дитъ въ е, а изображается этою буквою
(е=ё): тя есть т ь а, но те (безъ ударенія) не т ь о,
а т ь э. Славянскій языкъ могъ ограничиваться
четырьмя парами буквъ (не считая носовыхъ), по-

тому что о въ немъ всегда переходило въ е послѣ


небныхъ и онебленныхъ, а ы (не носовое) всегда

переходило въ и. Русскій языкъ, въ которомъ о


(звукъ) остается подъ удареніемъ, уже созналъ не-

обходимость въ умягчающемъ о (стали писать ё)


— 174 —

и въ неумягчающемъ е (стали писать э). Но такъ


какъ ы послѣ небныхъ и онебленныхъникогда не
встрѣчается, а и послѣ неонебленныхъили ненеб-
ныхъ почти никогда, то русссое письмо не озаботи-
лось изобрѣтеніемъ знака ни для мягкаго ы, ни
для твердаго и. Въ западныхъязыкахъ мы имѣемъ
твердое (неумягчающее) и, а въ нѣкоторыхъ мягкое
(умягчающее) ы. Возьмемъ русское слово „тише"и
нѣмецкое „Tische" (столы). По начертанію (если бы
русскіе и нѣмцы употребляли одинъ и тотъ же
алфавитъ) они были бы одинаковыми словами, но
звукъ ихъ совершенно различенъ,и разницамежду
ними не въ произношеніи гласнаго, а согласнаго
т (t): въ русскомъ словѣ онеблено (мягкое),
оно
въ нѣмецкомъ — не онеблено (твердое). Примемъ
знаки для обозначенія этихъ двухъ т (t): для звука
тъ _ т -ь (fb) 7 а для звука ть — т ь (tb ); тогда рус-
ское слово „тише" пришлось бы писать „ть ише
(tb ische)", а нѣмецкое слово Tische такъ: „тъ ише
(tb ische)". Если же держаться русской системы пись-
ма, т.-е. обозначенія мягкости согласнаго особой
„мягкой" гласной, то мы бы нуждались еще въ
одной буквѣ либо для твердаго и, либо для
мягкаго і. По-малороссійски можно наиисать вра-
зумительно а
оба слова: „тише" будетъ „тіше",
Tische было бы „тише" (а вовсе не „тыше)". Съ
другой стороны французское и почти, а — нѣ-
съ русскимъ ы. Раз-
мецкое іі вполнѣ — тождественно

ницамежду ними лишь та, что русскому ы никогда


не предшествуетъонебленный согласный (ни неб-
ный, ни гортанное придыханіе, отчего русское ело-
— 175 —

во никогда не начинается буквою ы). Поэтому


русскими буквами нельзя написать французское
lu, а французскими — русское „ты". Но принявъ
обозначенія тъ и ть мы напишемъ „ты" такъ:
т ъ ы, tu такъ: тч>і. Чтобы написать начальное фран-
цузское и нужно еще предварительно изобрѣсти
знакъ для гортаннаго придыханія % напримѣръ э.
Тогда фр. шіе можно было бы написать такъ
з»ынъ, нѣмецкое iiber — о ь ыберъ, народное этотъ —
з ь этотъ (это такъ же мало звучитъ етотъ=йэтотъ,
какъ фр. une звучитъ „юнъ", а нѣмецкое uber —

„юберъ").
Такимъ образомъ, чтобы при нашей системѣ
письма имѣть возможность дѣлать звуковое
различіе между всѣми твердыми и мягкими соглас-
ными, мы нуждались бы не въ четырехъ парахъ
буквъ, какъ славянскій, а въ шести, согласно ше-
сти видоизмѣненіямъ согласнаго. Тѣ же знаки слу-
жили бы, конечно, и для обозначенія йотованныхъ
(я=йа) и аспированныхъ (а=эа) согласныхъ. При-
нявъ для умягчающаго и йотованнаго и знакъ і,
а для твердаго и аспированнаго знакъ и (мало-
русскій способъ обозначенія), для звука же йото-
ваннаго (какъ въ нѣм. just) и умягчающаго (какъ
въ фр. tu) ы — нѣмецкую букву и, мы получимъ
слѣдующія шесть паръ гласныкъ буквъ: а— я,
о — ё, у — ю, э— е, и — і, ы— ti.
Я уже говорилъ, что Гротъ совершенно не по-

J) Звукъ обыкновеннаго слабаго „откашливанія", какъ въ


началѣ рѣчи смущеннаго оратора.

\ і
— 176 —

нималъ, что ы и и не находятся фонетически


въ такомъ же соотношение, какъ а и я, и смѣши-
валъ букву ы (представляющую въ славян-
ском ъ сочетаніе двухъ звуковъ: ъ-)-и, гдѣ ъ
произносилось) съ звуком ъ, обозначаемымъ
у насъ черезъ ы, что видно изъ слѣд. цитаты
(§ 56). „Кромѣ того, многіе пишутъ ъ послѣ пред-
ставки и передъ слогомъ, начинающимся гласного
и, для показанія, что эта гласная должна произно-
ситься широко (Гротъ хотѣлъ сказать, что эта
гласная не смягчаетъ предыдущаго согласнаго); но
такъ какъ для этого звука есть особая буква
(Гротъ разумѣетъ ы), которая именно и означаетъ
сокращенно соединеніе ъ съ и (точно ъ обозна-
чаете какой-нибудь звукъ!), то нѣтъ причины въ
этомъ случаѣ избѣгать ея, тѣмъ болѣе, что въ нѣ-
которыхъ словахъ она уже и утвердилась оконча-
тельно (въ томъ-то и дѣло, что ы утвердилось
вмѣсто ъи, тамъ гдѣ звукъ и перешелъ въ ы.
К. Ж.) Такъ, напр., всѣ уже пишутъ (и произно-
сятъ. К. Ж.): подымать, взыскать, сыск-
ной, розыгрышъ. Сходно съ этимъ слѣдуетъ
также писать (вопреки произношенію?): преды-
дущей, возымѣть, безызвѣстный, безы-
менный (ибо непонятно, почему, напр., начертаніе
-ымать позволительнѣе, чѣмъ -ымѣть и др. т. п.),
помня, что первая половина буквы ы и означаетъ
ъ, а вторая и".
Пишутъ подымать, потому что произно-
сить поды-мать, а предъидущій мы писали
до Грота, потому что произносили предидущій
i

— 177 —

(безъ смягченія звука д), а не писали мы преди-

дущій, чтобы не произносить предідущій (съ


смягченіемъ д въ д ь ). „Первая половина буквы ы
означаетъ ъ, а вторая и", говорить Гротъ. Но вѣдь
звукъ ы не состоитъ изъ двухъ половинъ! Если
Гроту непонятно, почему начертаніе -ьшать позво-
лительнее, чѣмъ -ымѣть и другія т. под., томы
должны спросить, почему же онъ самъ пишетъ
„суперъинтендентъ", а не „суперынтендентъ"? Разъ
замѣна ъи черезъ ы не вліяетъ на 'звукъ, то надо
писать „эксынтендантъ, панысламизмъ, остынд-

скій, выграться въ игру, обындевѣть, обынозе-


миться, предыюльскій, предыюньскій, трансыстмій-
скій". Нельзя же отдѣлываться тѣмъ, что это ино-
странныя слова, въ которыхъ нельзя писать ы
(русскую букву). Пишутъ же его послѣдователи
„безыдейный, безынтересный" и т. под. Наконецъ,
если „эксынтендантъ" нельзя писать не потому,
что тамъ нѣтъ звука сы, а потому что ы чисто-
русская буква, то почему же онъ пишетъ „эксъ-
интендантъ". Вѣдь и ъ подавно русская буква.
Зачѣмъ онъ пишетъ даже „отъэкзаменоваться",
когда можно было бы писать „отэкзаменовать-

ся"?
Если же ы принято Гротомъ, какъ условное
обозначеніе звука (неумягчающаго) и, то было бы
весьма резонно писать ы вмѣсто и послѣ гортан-
ныхъ, послѣ губныхъ и р, когда на этомъ гласномъ
нѣтъ ударенія, послѣ ц и послѣ шипящихъ, послѣ
которыхъ въ московскомъ говорѣ даже явственно
слышенъ звукъ ы, а не неумягчающее и. Мы вѣдь
12
—. 178 —

произносимъ „писать", а не „пісать" % „скрипта,


а не „скріпъ", „ките 1 -, а не „кітъ", „цифра- (даже
„цыфра"), а не „ціфра", „шить" (даже„шыть"), а
не „шіть". Это было бы тѣмъ умѣстнѣе, что въ
ц.-славянскомъ въ этихъ случаяхъ часто и упо-
требляется ы, а не и: кънигы, оученицы, не говоря
уже о томъ, что это гармонировало бы съ прави-
ломъ о неупотреблении послѣ гортанныхъ, шипя-
щихъ и ц другихъ умягчающихъ гласныхъ: ножа,
ножу, ножомъ, ножы; книга, книгу, книгой, книгы,
какъ уже и пишемъ: конца, концу, концомъ,

концы.
Если это послѣдовательное, по крайней мѣрѣ,
правописаніе не введено Гротомъ вмѣстѣ съ
., преды дущій", то я могу себѣ объяснить такое
упущеніе развѣ только тѣмъ, что при такомъ усло-

віи весь сумбуръ съ правописаніемъ е и о послѣ


шипящихъ и ц (а также ы и и послѣ ц), изло-
женный въ §§ 40—42 Р. Правописанія пришлось
бы выкинуть, какъ балластъ. А вѣдь вся „науч-
ность" ореографіи основывается на созданіи сум-
бура. Пусть орѳографисты не отговариваются исто-
рическимъ правописаніемъ въ этихъ случаяхъ, ибо
мы видѣли, что они вовсе не прочь отъ рѣзкихъ
новшествъ, если только... эти новшества вносятъ
еще большую путаницу и противонаучную непо-
слѣдовательность. Почему, въ самомъ дѣлѣ, Гротъ
внесъ обязательный орѳограммы „лицо, кольцомъ,

!) Обозначеніс малорусское: писать = пъисать, пісать-


пьисать.
— 179 —

купцовъ" (писали до появленія Р. П.: лице, коль-

цемъ, купцевъ), „плечомъ, большому, волчокъ,


грѣшокъ" (писали вездѣ е вм. о), но оставилъ

„шелкъ, жесткій, счете" и проч. съ одной стороны,


но „шопотъ, обжора, чопорный" и пр.— съ другой?
Гротъ, конечно, нашелъ причину: въ первыхъ слогъ

замкнутый, въ послѣднихъ— открытый. Но вѣдь и


въ „сверчокъ, пушокъ, купцовъ" и пр. тоже замк-

нутые слоги; однако для нихъ почему-то прежнее

правописаніе онъ не задумался нарушить.


Отъ новшествъ орѳографисты весьма не-прочь,

если только они въ состояніи придумать объясне-


ніе, кажущееся имъ остроумнымъ или научнымъ.

Мы писали, напр., „Ѳоминишна, Никитишна".


Гротъ запретилъ, „потому что суффиксъ -ишна

происходить отъ мужского суффикса -ичъ". Изъ


этого, пожалуй, слѣдовалъ бы только выводъ, что
ч перешло въ ш (кажется, не чудесное превра-

щеніе?), но никакъ не вытекаете необходимость


измѣнить привычное начертаніе. Гротъ не заду-

мывается даже ввести новую букву э, чтобы пи-


сать иностранныя имена, вродѣ Шлэцеръ, Эртель,
хотя разница между э и б (=э) вовсе не особенно
велика, а утилизировать ижицу для звука й (фр. и)
ему въ голову не приходить. Согласитесь, что

лучше написать „Эртель" вмѣсто Oertel, чѣмъ


„Юбервегъ" вм. Ueberweg, или „Гюго" вм. Hugo
(читай: зьыго). Но стоить ввести что-нибудь новое

не спеціалисту по реформѣ и упорядоченію ороо-

графіи, какъ это новшество встрѣчаетъ противо-

дѣйствіе присяжныхъ ея жрецовъ, иногда даже

12*
— 180 —

съ объясненіемъ или какой-нибудь несуразной


поправкой. Вотъ курьезный примѣръ. Сенковскій
въ тридцатыхъ годахъ ввелъ обычай писать ино-
странныя имена (ибо многія не поддаются русской
транскрипціи) латинскими буквами, присоединяя
къ нимъ русскія флексіи послѣ апострофа (MuS-
ler'a). Гротъ, вообще' говоря, осуждаете „разум-
ность (?!) соединенія иностраннаго начертанія съ
русскою флексіей" (§ 81, примѣч.), предпочитая
приписывать иностранное слово въ скобкахъ. Но
почему же второй способъ разумнѣе перваго? А
потому, что „апострофъ ставится (въ какомъ
языкѣ?) для обозначенія пропуска какой-нибудь
гласной, чего въ настоящемъ случаѣ нѣтъ". Гротъ,
однако, разрѣшаетъ прибѣгать къ способу Сенков-
скаго въ ученыхъ сочиненіяхъ, но съ условіемъ
присоединенія флексіи посредствомъ черточки
(МшТег-а, а не Miiller'a). Однако, насчетъ апострофа
Гротъ ошибается. Въ англійскомъ языкѣ апострофъ
употребляется для присоединенія флексіи па-
дежа, напр. man's (человѣк'а), Grote's (Грот'а), но
черточка ни въ какомъ - языкѣ не употребляется.
Я сказалъ— въ англійскомъ, потому что въ этой
флексіи никакого е (т.-е. форма -es) никогда не
бываете и потому что другихъ флексій склоненія
въ англійскомъ языкѣ нѣтъ, такъ что нельзя ска-
зать, что русскіе присоединяютъ всѣ флексіи по-
средствомъ апострофа, а англичане только одну.
Вѣдь отъ орѳографической „науки" можно ожи-
дать и такого возраженія. Безъ этого условш
англійской орѳографіи я могъ бы сослаться и на

w--

РРШРДЯР ^нннмнн
:^?~$Ш8т
L

— 181 —

нѣмецкій языкъ: Gothe's, Anna's, Voss's (неужели


вмѣсто Gothees, Annaes, Vosses?).
Мы уже видѣли, что причиной выпущенія ъ
передъ твердыми гласными (съумѣть) у Грота
явилось непониманія роли ъ, какъ
слѣдствіемъ его

охранителя гортаннаго придыханія между ъ и твер-


дымъ гласнымъ („соумѣть", а не „сумѣть"), ибо
самаго существованія этого звука покойный ака-
демикъ не подозрѣвалъ. Что можно всю жизнь
произносить звукъ, не подозрѣвая его существо-
ванія, не должно насъ удивлять. Мы уже видѣли
нримѣры этому. Но вѣдь естественноечувство
звука свойственнокаждому и должно иногда про-
биваться наружу. Самое ъ передъ твердыми глас-
ными сохранялось въ русскомъ письмѣ не потому,
что писавшіе знали, что послѣ согласнаго есть
звукъ о, а только чувствовали, что безъ этого
ъ выходитъ что-то неладное. Вѣдь и до Грота ъ
опускалось, какъ только э выпадало въ произно-
шеніи. Мы писали ъ въ „объузить мундиръ", но
не писали въ „обувь", писали въ „подъутренній
сонъ", но не писаливъ „подушка" (хотя оно про-
исходить изъ „подъ ухо"), писали „съиграть", но
„обыскъ, сыска", совершенно какъ мы пишемъ
..обвѣшать", но „обѣтъ" (изъ .,обвѣтъ"), „объѣдать"
(т. е. обедать), но „обѣдать" (хотя и оно изъ
„объ ѣдать"), иначе говоря мы со всѣми тремя
придыханіями (гортаннымъ э, небнымъj и губнымъ
в) поступалиодинаково: ничѣмъ ихъ не отмѣчали,
когда ихъ не было въ произношеніи, но охраняли
имѣющимися въ нашемъ распоряженіи средствами,
— 182 —

когда мы ихъ слышали. Руководясь непосредствен-


нымъ чутьемъ звука, дѣти долго читаютъ MA не
ма, а мъа (моа), потому что учитель назвалъ пер-
вую букву м, а вторую за. Учитель, конечно, у г о-
воритъ ихъ читать ма, потому что онъ самъ ни
видитъ различія между названіями буквъ и у с л о в-
нымъ чтеніемъ, и дѣти, конечно, впослѣдствіи
тоже не будутъ видѣть противорѣчія, но на пер-
выхъ порахъ непосредственное чувство сильнѣе
учительскихъ невѣжественныхъ теорій. Въ рѣд-
кихъ словахъ и теперь нарушается гротовское пра-
вило подъ вліяніемъ непосредственна™ чувства,
когда пишутъ: въиграться въ. игру, съобща,
въораться въ чужую землю, съискони, объиндевѣть
и др. Является вопросъ, было ли это чутье у са-
мого Грота? Безусловно было. Но вѣря въ свою ^

теорію, онъ вездѣ придумывалъ оправданіе, къ


нарушенію ея. Мы уже видѣли это на примѣрахъ
съ иностранными словами, гдѣ ъи оправдывается
тѣмъ, что это иностранное слово. Ну, такъ что
изъ этого слѣдуетъ? что надо сохранить ъ, кото-
раго у иностранцевъ нѣтъ? или не вводить ы, ко-
тораго у иностранцевъ нѣтъ? А вся суть въ томъ,
что если Гротъ и не понималъ, въ чемъ тутъ дѣло,
то чутья онъ все же не былъ лишенъ. Вотъ еще
примѣръ. Приставка полъ- теряетъ букву ъ пе-
редъ существительными, начинающимися съ со-
гласнаго, напр. полсотни, полгода, а передъ
тѣми, которыя начинаются гласными, сохраняетъ ъ
и даже соединяется не прямо, а черточкой, Совер-
шенно такъ, какъ другія приставки, до Грота. Но
— 183 —

Гротъ, доказывая, что передъ гласными надо вы-


пускать ъ въ приставкахъ (сум.ѣть), а съ слѣдую-
щимъ и „сливать" ъи въ ы (сыграть) иронизи-
руете надъ обычаемъ его сохраненія, говоря, что
если писать, напр., „съумѣть", то надо писать и
„съпалъ" (съ голоса). Но въ приставкѣ „полъ-"
онъ оставляете ъ передъ гласными (полъ-оборота)
и не требуетъ перехода ъи въ ы (полъ-имѣнія).
Почему? Да потому что онъ послѣ л явственнѣе
слышалъ невыпавшее гортанное придыханіе. Онъ
чувствовалъ, что есть разница въ произношеніи
словъ „половина" и „полъовина", а также, что
произнести „полымѣнья" вовсе не значитъ произ-
нести „полъимѣнья". Это чувство проявляется
иногда въ такихъ случаяхъ, что ихъ вовсе нельзя
было бы объяснить, если не допустить присут-
ствія естественнаго чутья. Такъ Гротъ разрѣшаетъ
переносить слово „подушка" такъ: по-душка. Ко-
нечно, онъ чувствуетъ, что при переносѣ „под-
ушка" мы невольно внесли бы и безъ охранитель-
наго ъ уже давно выпавшій звукъ о. Онъ, ко-
нечно, объясняетъ дѣло иначе, а именно, что въ
этомъ словѣ составь его неясенъ. Во-первыхъ, за-
мѣчу, что потому именно и составь слова неясенъ,
что мы перестали произносить придыханіе въ
словѣ „подушка". Даже нельзя говорить о неяс-
ности (для кого?) состава, а только о томъ, что мы
вслѣдствіе отпаденія придыханія въ словѣ „ушко"
не думаемъ уже о его значеніи, какъ и въ „обѣдъ"
(выпало придыханіе j), „обѣтъ" (выпало придыха -
Hie в). Во-вторыхъ, если составь слова неясенъ, то
— 184 —

дѣло орѳографистовъ объяснить его составь и

требовать разложенія „под-ушка", какъ самъ Гротъ


сдѣлалъ со словомъ „подьячій" (по-дьячій), кото-

рое вѣдь до того было неясно, что писали до него


„подъячій", очевидно думая, что здѣсь имѣется
приставка ,.подъ- и, а не по-. Въ-третьихъ, если
неясность состава слова уполномочиваетъ насъ на

неправильный переносъ, то почему мы обязаны


переносить „безоб-разіе"', а не „безо-бразіе".. Не-
ужели присутствіе корня „разить" въ словѣ „без-
образіе" для кого-нибудь яснѣе, чѣмъ слова „ухо"
въ словѣ „подушка" (oreiller)? Вѣдь Гротъ тре-
буете даже правильнаго переноса такихъ словъ,
какъ „об-латка" (лат. ob-latum), кон-трагентъ (соп-
trahens), составъ которыхъ настолько неясенъ, что
и, до сихъ поръ послѣднее слово сплошь и рядомъ

пишется даже съ ъ: контръ-агентъ (народная эти-


мологія видите здѣсь слово „агенте"). Онъ тре-
буете даже правильнаго переноса въ тѣхъ слу-
чаяхъ, когда въ иностранныхъ словахъ двѣ глас-
ныхъ образуютъ одинъ (двугласный) звукъ, напр.,
„туа-летъ", а не „ту-а-летъ"; когда ль и нь соот-
вѣтствуютъ 1 mouille или сочетание gn, напр. „би-
льярдъ", „си-ньоръ", а не „биль-ярдъ", „синь-оръ".
Курьезно, что при этомъ даже онъ самъ впадаетъ
въ ошибку, воображая, напримѣръ, что нельзя пе-
реносить „христі-анинъ, венеці-анскій" (но: христіа-
нинъ, венеціан-скій), потому что іа образуютъ
будто бы въ иностранныхъ языкахъ одинъ слогъ.
Это безусловно невѣрно; латинское Chri-sti-a-nus
четырехсложно— значить, можно переносить „хри-
сті-анинъ", какъ и „христіа-нинъ".
- 185 —

е) О соедииеніи двухъ словъ въ одно.

Истиннымъ бичомъ людей, обязанныхъ по сво-

ему положенію (такихъ всего два: абитуріенты и


преподаватели русскаго языка) писать вполнѣ со-
гласно съ правописаніемъ, является способъ писа-
нія реченій сложныхъ, но образующихъ въ актѣ
мышленія одну грамматическую категорію. Пре-
подаватель русскаго языка не очень охотно слушаетъ

еретическія мысли о правописаніи. Это вполнѣ есте-


ственно; ибо кто же, въ здравомъ умѣ и твердой
памяти, способенъ на самоубійство? Человѣкъ всю
жизнь посвятилъ сѣянію добраго, вѣчнаго, и ждете

себѣ за это „спасибо сердечное"; а ему говорятъ,


что это не доброе, а пустяки, не вѣчное, а ждетъ
лишь новаго Грота, чтобы получить новый при-
токъ несуразныхъ выдумокъ, и что вмѣсто сердеч-
наго „спасибо" гораздо чаще раздаются проклятія
выброшенныхъ за бортъ изъ-за какого-нибудь
„преждѣ" или „после" людей, виноватыхъ лишь
тѣмъ, что у нихъ слуховая память сильнѣе зри-
тельной. Но стоить предъ такимъ преподавателемъ

распространиться на тему о слитномъ и раздѣль-


номъ правописаніи сложныхъ реченій, какъ и онъ
весьма благосклонно начинаетъ слушать еретиче-
скія рѣчи. Даже самъ Гротъ входитъ въ положе-
ніе несчастнаго правопишущаго человѣчества и
разрѣшаетъ въ тѣхъ случаяхъ, когда пишущій
сомнѣвается въ своей освѣдомленности — имѣется ли
налицо факте „когда соединеніе реченій утверждено
давностью или общепринятымъ обычаемЪ" (§ 97),
— 186 —

„лучше писать ихъ раздѣльно, напр.: заграницу,


за границей, съ размаху, со временемъ, въ волю,
въ теченіе, въ пору, въ разрѣзъ, въ гору,въвидѣ,
въ родѣ, съ плеча и мн. др." На практикѣ, впро-
чемъ, это свелось къ тому, что ,не зная общепри-
нятая обычая или степени давности, мучатся со-
вѣстью, когда надо писать вмѣстѣ и отдельно —
эти реченія, особенно неупомянутая „многія дру-
гія". Смутно чувствуя, что есть разница въ самомъ
смыслѣ этихъ реченій въ разныхъ сочетаніяхъ (какъ
въ „наконецъ" и „на конецъ", „напримѣръ" и „на при-
мѣръ" и проч., различеніе которыхъ обязательно),
правопишущій людъ такъ и не знаетъ, представля-
ютъ ли эти примѣры обязательную норму, или
нужно различать: „онъ уѣхалъ заграницу" отъ
„зашелъ за границу своихъ владѣній", „онъ совре-
менемъ выздоровѣетъ" отъ „это совпало со вре-
менемъ заключенія мира", „онъ наѣлся вволю" отъ
„онъ проникъ въ волю другого лица", „втеченіе
года" отъ „въ теченіе рѣки", „платье какъ разъ
впору" отъ „въ пору молодости", „это идетъ
вразрѣзъ съ моими убѣжденіями" отъ „палецъ по-
палъ въ разрѣзъ платья", „онъ пошелъ вгору по
службѣ" отъ „устремилъ взглядъ въ гору, окутан-
ную туманомъ", „онъ написалъ это ввиоѣ доказа-
тельства" отъ „онъ находите красоту въ видѣ
швейцарскихъ горъ", „онъ рубите сплеча" отъ „онъ
снялъ съ плеча шубу" и т. д. Впрочемъ, я неувѣ-
ренъ, произошло ли самое разрѣшеніе Грота отъ
его жалости къ правопишущимъ или отъ. его ра-
дѣнія объ удобствахъ словарей. Самъ онъ гово-
— 1 87 --

ритъ, что вопросъ этотъ „очень важенъ по сво-


ему значенію для лексикографіи, такъ какъ реченія,

слитно пишущіяся, должны занимать въ словарѣ


особыя мѣста въ азбучномъ порядкѣ". Я думаю
только, что если я упорно буду писать какое-ни-
будь реченіе неслитно, то это едва ли избавить
лексикографовъ отъ приведенія его въ словарѣ,
ибо лексикографъ обязанъ подъ словомъ „Въ"
привести всѣ изреченія вродѣ „въ родѣ, въ пору

и проч." ввиду различія ихъ значенія. Такъ не все


ли ему равно, гдѣ онъ ихъ напишетъ? А пользую-
щійся словарями, не найдя слова „вродѣ" имѣетъ
право расчитывать его найти подъ .словомъ „въ",
а не подъ словомъ „родъ", или подъ тѣмъ и дру-
гимъ словомъ. Такъ я только что отыскалъ въ
нѣм. словарѣ Макарова реченіе „въ шутку" въ
обоихъ мѣстахъ подъ „въ", и подъ „шутка", не-
смотря на то, что можно бы дѣлать весьма осно-
вательное различіе между „онъ обратилъ это въ
шутку" и „онъ сказалъ это вшутку". Если лекси-
кологи не съумѣютъ хорошо распредѣлить слова,
то эта ихъ вина и вина „науки" правописанія, кото-
рое- то велитъ мнѣ различать „на примѣръ" и
„напримѣръ", то запрещаетъ различать „въ пору"
отъ „впору". Ясно, что мнѣ нельзя „лучше пи-
сать раздѣльно", а я обязанъ помнить, гдѣ сами
лексикографы пишутъ раздѣльно и гдѣ'вмѣстѣ.
Гротъ вообще много заботится о лексикографахъ.
Такъ нельзя писать „вопервыхъ, вовторыхъ", по-
тому что. „пришлось бы занести въ словарь всѣ
порядковыя числительныя до самыхъ высокйхъ
— 188 —

цыфръ вторично въ этомъ видѣ". Между тѣмъ


правописаніемъ „во-первыхъ" Гротъ не помогъ
лексикографамъ: они внесли въ словарь „вопер-
выхъ, вовторыхъ", но не „вдвадцатыхъ", шь и
„во-первыхъ, во-вторыхъ" (уже подъ словомъ „во"),
но не „въ-стодвадцатьпятыхъ". Такая же забота
проявлена Гротомъ и по отношенія къ частицѣ не.
Туте онъ даете цѣлый ворохъ реченій съ раздѣль-
ными и слитными не, мотивируя это тѣмъ, что
„отрицаніе не пишется большею частію (N. В.)
безъ всякой послѣдовательности, то слитно, то
раздѣльно. Для избѣжанія этой неопредѣленно-
сти нѣкоторые приняли за правило никогда не
не отдѣлять не отъ слѣдующаго за нимъ слова,
забывая, что влѣдствіе этого каждое такое сло-
во пришлось бы вносить въ словарь два раза,
въ положительной и въ отрицательной формѣ"
(§ 97).
Это утвержденіе Грота невѣрно. Никто не писалъ
никогда, напр., „неменя" вм. „не меня", „неза нимъ"
вм. „не за нимъ", „недома" вм. „не дома", „некнига"
вм. „не книга" и пр. А употребляли отрицаніе слитно
съ прилагательными, нарѣчіями и глаголами въ
тѣхъ самыхъ случаяхъ, гдѣ Гротъ требуетъ такого
слитія только съ прилагательными^; нарѣчіями. Если
Гротъ требуетъ, напр., чтобы дѣлали различіе
между, „они недобры" и „они слабы, а не добры",
совершенно не обращая вниманія на то, что въ
словарь придется занести какъ слово „добрый",
такъ и „недобрый", то позволительно этимъ „нѣ-
которымъ" было дѣлать различіе между „онъ
— 189 —

неходитъ" и „онъ не ходить, а прыгаете". А такъ


какъ отрицаніе съ глаголами большею частью обра-
зуете одно понятіе, то эти „нѣкоторые" (между
ними геніальный языкоизслѣдователь Потебня) и
писали большею частью отрицаніе съ глаго-
лами слитно, но вовсе не всегда. Въ выраженіяхъ:
я могу незнать этого, могу невидѣть и т.
под. незнать, невидѣть представляютъ одно
понятіе не менѣе, чѣмъ въ недобрый, нехо-
рошо и т. под. Гротъ замѣтилъ только „недоста-
вать" среди глаголовъ, а между тѣмъ такихъ гла-
головъ, которые съ отрицаніемъ образуютъ не
просто отрицательное, а вполнѣ новое понятіе,
очень много, напр., „я стараюсь его н е з а м ѣ ч а т ь",
„эта жизнь меня неудовлетворяетъ" (пишете
же Гротъ „эта жизнь неудовлетворительн а"),
„этотъ купецъ снова неплат и те", „мой брать
некуритъ" (т. е. вообще не курить), „онъ це-
пь етъ" и т. под. Не можетъ же орѳографія за-
ставить меня насильно выражать не ту мысль,
которую я желаю выразить. Нельзя запретить вы-
ражать на письмѣ тѣ оттѣнки мысли, которые вы-
ражаются въ устной рѣчи. А въ устной рѣчи ча-
стица не во всѣхъ случаяхъ, когда она не обра-
зуете одного понятія съ другимъ словомъ, произ-
носится либо съ удареніемъ, либо только протяжно.
Сравни выраженія „этотъ купецъ неплатит ъ"
(=банкротъ) и „этотъ купецъ не платите" (а по-
лучаете деньги).
Что же касается нашихъ лексикологовъ, то
пусть поучатся у лексикологовъ тѣхъ языковъ, гдѣ
— 190 —

нѣкоторыя частицы всегда пишутся слитно съ слѣ-


дующимъ словомъ. Напримѣръ, въ еврейскомъ
и арабскомъ (вѣроятно, и другихъ семитическихъ
языкахъ) многіе предлоги и союзы всегда пишуте 1
слитно. Однако словари не повторяютъ по нѣ-
скольку разъ одно и то же слово. Дѣлается это
очень просто. Слитно пишущейся предлогъ или
союзъ помѣщается въ словарѣ одинъ разъ и при
немъ дѣлается отмѣтка: пишется слитно. Такъ
же можно было бы при частицѣ не или во помѣ-
стить отмѣтку „пишется слитно", и дѣлу конецъ.
Во всякомъ случаѣ, лучше предоставить пишущему
вносить въ это слитное или раздѣльное писаніе
субъективный смыслъ, чѣмъ требовать отъ него,
чтобы онъ „никакой" писалъ вмѣстѣ, а „ни кото-
рый" отдѣльно, „никуда" вмѣстѣ, а „ни откуда"
отдѣльно, какъ дѣлаетъ Гротъ.
Вся эта неразбериха произошла потому, что у
насъ какъ-то не понимаютъ, что и односложныя
слова могутъ имѣть удареніе, или не имѣть его,
и что есть слова, которыя иногда имѣютъ, а ино-
гда лишены ударенія, причемъ присутствіе или от-

сутствіе самостоятельнаго ударенія на такихъ сло-


вахъ обусловливается каждый разъ ихъ ролью въ
контекстѣ. Разумнѣе всего было бы, конечно, пи-
сать слова слитно, когда они произносятся слитно
(безъ ударенія), и раздѣльно, когда они произной
сятся раздѣльно (съ удареніемъ или по крайн е
мѣрѣ протяжно).
191 —

f) Знаки препинанія.

При разсмотрѣніи орѳографическихъ правилъ о

слитномъ и раздѣльномъ письмѣ сложныхъ рече-

ній мы имѣли уже случай убѣдиться, что право-

писаніе далеко не такъ невинно, какъ обыкновен-


но думаютъ. Между тѣмъ какъ „правильное" упо-

требленіе буквъ можетъ вызвать только снисходи-

тельную улыбку мыслящаго человѣка, какъ всякая

другая обязательная мода, какъ покрой платья или

форма головного убора, — предписанія орѳографіи


относительно слитнаго или раздѣльнаго правопи-
санія вторгаются уже въ такую область, которая
меньше всего можетъ быть предоставлена ея власт-

нымъ капризамъ. Отъ начертанія слова черезъ ѣ


или черезъ е мысль пишущаго не станетъ ни болѣе,
ни менѣе понятной для читателя. Такія правила,
какъ выдуманное орѳографіей согласованіе въ родѣ
прилагательныхъ во множественномъ числѣ, мо-

жетъ задерживать мысль пишущаго, сердить его

своей невѣжественной назойливостью; но парали-

зовать ее эти правила не могутъ. Вполнѣ орѳо-


графическое письмо передаетъ нашу мысль, во
всякомъ случаѣ, не хуже, чѣмъ письмо болѣе сво-
бодное. Требованіе же писать непремѣнно слитно
или непремѣнно раздѣльно такія реченія, въ кото-

рыхъ отъ слитнаго или раздѣльнаго письма можетъ

зависѣть различіе придаваемаго имъ пишущимъ

смысла, есть уже такое вторженіе въ область мысли


пишущаго, которое способно иногда ее парализо.
вать. Въ рѣчи я могу вмѣсто выраженія "онъ
— 192 —

человѣкъ непьювдій" сказать „онъ непьетъ", а на


письмѣ я не имѣю права, по капризу орѳографш,
употребить это выраженіе, ибо, написавъ „онъ не
пьетъ", я скажу только, что онъ въ данный мо-
ментъ не'вливаетъ въ горло никакой жидкости.
Въ этомъ дѣлѣ орѳографія могла бы предъявить
развѣ только одно требованіе, которое можно было
бы признать довольно разумнымъ. Я разумѣю
требованіе писать раздѣльно всякое реченіе, со-
ставныя части котораго могутъ имѣть собственное
грамматическое существованіе, предоставляя чита-
телю всегда самому разбираться въ ихъ смыслѣ
въ данномъ контекстѣ. Такъ поступалъ, напр,
Августъ Шлейхеръ, который пишетъ: ab sagen, ab
gesagt, ab zu sagen и т. под., ибо приставка ab
можетъ по-нѣмецки имѣть самостоятельное суще-
ствованіе (er sagt ab). При такомъ условіи слова
имѣютъ только формальное грамматическое значе-
ніе. Вещественное, т.-е. соотвѣтствующее нѣкото-
рой мыслимой реальности, значеніе имѣло бы либо
одно слово, либо сочетаніе такого слова съ неко-
торыми другими. При такомъ условіи мы писали
бы „отъ куда", какъ мы пишемъ „отъ стѣны",
„ни "отъ куда". Но разъ грамматика признаетъ, что
путемъ слитнаго или раздѣльнаго правописанія мы
можемъ указать на слитіе или раздѣльность са-
михъ понятій, то пишущій можетъ пользоваться
этимъ условнымъ правиломъ только тогда, когда
между нимъ и грамматикой не станетъ капризная
орѳографія и не заявить: ты можешь это правило
соблюдать въ правописаніи прилагательныхъ, но
— 193 —

не въ глаголахъ и т. под. Эта предварительная

цензура не даетъ возможности пишущему сказать

члтателю то, чего хочетъ онъ, а только то, что

покажется вѣроятнымъ читателю, а иногда даже

нѣчто навѣрно нежелательное.

Въ еще менѣе законной роли является орѳо-

гоафія, формулируя свои требованія относительно

постановки знаковъ препинанія.


На этомъ стбитъ подробнѣе остановиться.

Какое, собственно, значеніе имѣютъ знаки пре-

пішанія?
Въ устной рѣчи человѣкъ для выраженія от-

тѣнковъ мысли пользуется не только членораз-

дельными звуками и грамматическимъ аппаратомъ,

не еще и интонаціями. Въ одномъ только

языкѣ,— насколько мнѣ извѣстно, — (въ китайскомъ)


интонаціи утилизируются какъ словообразователь-
ный элементъ. Напримѣръ, слово „ю?" (произно-
сится съ вопросительной интонаціей) значитъ

„молоко", „ю!" (съ интонаціей повелительна™ накло-

ненія, отрывистой) значитъ „мясо", „ю;" (произно-


сится какъ у насъ послѣднее слово въ фразѣ
передъ точкой или точкой съ запятой, низкимъ

тономъ) значитъ: какъ, если, равняется и т. под.

Такихъ интонацій въ нанкинскомъ діалектѣ пять,

въ нѣкоторыхъ другихъ болѣе, до восьми (кантон-


скомъ). Въ китайскомъ языкѣ это разныя слова и

часто пишутся разными гіероглифами. Въ другихъ


языкахъ интонаціи вліяютъ только на оттѣнки
мысли. Этихъ интонацій въ европейскихъ языкахъ

довольно много. Но знаковъ для ихъ выраженія у

13
■ИШШШШЁЙ

— 194 —

насъ недостаточно.Проф. Свитъ насчитываемих


въ англійскомъ языкѣ болѣе десяти. Въ изданной
имъ книжкѣ фонетическаго, т.-е. не писанного, г
произносимаго англійскаго языка (Henry Sweet
A Primer of spoken English, Oxford, 1900 3-d edition)
онъ употребляетъ и особые знаки для ихъ обознг-
ченія Знаки эти онъ ставитъ обыкновенно перед ■

интонируемымъ словомъ, если же они относятся


къ группѣ словъ, то позади. Эту именно роль у
насъ играетъ скудный запасъ знаковъ препинанія,
а именно: вопросительный и восклицательный зна-
ки точка, точка съ запятой, двоеточіе и запятая.
Однако, и здѣсь я не могу обойтись безъ поясне-
нія У насъ принято считать знаками интонащи
только вопросительный и восклицательный знаки,
да еще, пожалуй, двоеточіе и многоточіе. Точка
же точка съ запятой и запятая считаются у насъ
обыкновеннознаками паузъ. Нѣкоторыя грамматики
такъ и заявляютъ: на запятой остановка,равная счету
до двухъ, на точкѣ съ запятой-до трехъ, наточкѣ-
до четырехъ (въ разныхъ грамматикахъ даются,
впрочемъ,различныя безуслов-
„точныя" числа). Это
но невѣрно. Это знаки интонаціи. Можно сдѣлать ме-
жду двумя слѣдующими словами „человѣкъ, доб-

рый" большую паузу, чѣмъ въ „человѣкъ когда...


или ...человѣкъ. Мой брать..." и отъ этого между
словами „человѣкъ добрый" ни точки, ни запятой
не появится. Запятая на самомъ дѣлѣ обозначаетъ,

что предшествующееему слово произносится вы-


сокимъ тономъ (у а
китайцевъ-шангъ-пингъ),
точка (или точка съ запятой) обозначаетъ низкіи

SSWju,
т- ^IIJIIJJL JjjIP
195

тонъ, на октаву или квинту,— смотря по индивиду-


уму .—ниже, чѣмъ первый. Отдѣльно взятое слово,
послѣ котораго, слѣдовательно, имѣется пауза очень
оольшой продолжительности, можетъ быть произ-
несено такъ, чтобы явственно слышно было, что
за этимъ словомъ должна бы слѣдовать запятая,
а также такъ, чтобы слышно было, что за этимъ
словомъ должна бы слѣдовать точка или точка съ
запятой. Пусть читатель сдѣлаетъ слѣдующій опытъ.
Изъ слѣдующихъ двухъ фразъ пусть прочтетъ
вслухъ только до напечатаннаго разрядкой, а_на-
печатанное разрядкой пусть прочтетъ только гла-
зами: „Человѣкъ, если ему сказать что-ни-
будь непріятное..." и „У воротъ стоить чело-
вѣкъ. Яне могу понять, что ему нужно."
Онъ, несомнѣнно, произнесъ „человѣкъ," (съ за-
нятою) октавою выше, чѣмъ„человѣкъ." (съ точкою).
Теперь читатель можетъ попытаться произносить
отдѣльно взятое слово съ запятой или съ точкой,
напр. „городъ," и „городъ." (городъ;). Но такъ
какъ интонація, особенно запятой и точки, весьма
часто (но вовсе не всегда) совпадает^ съ концомъ
или перерывомъ предложеній, то грамматики _по-
пытались обозначать ими синтактическія звенья
рѣчи. Этотъ послѣдній порядокъ принятъ глав-
нымъ образомъ нѣмцами, которымъ подражаемъ
и мы. Во французскомъ, а особенно^ въ 'англій-
и

скомъ языкѣ еще не отказались ставить запятую


только тогда, когда она соотвѣтствуетъ инт о на-

йди запятой. Поэтому французы отдѣляютъ,


напр, запятой обстоятельство времени въ началѣ
іа*
— 196 —

предложенія (Hier, nous sommes arrives de Pansj


но не ставятъ ея передъ придаточнымъ относи-
тельнымъ или дополнительнымъ (Le Нуге que yous
lisez...). Англичанинъ ставитъ часто запятую пе-
редъ союзомъ „и" (and) въ слитныхъ предложе-
ніяхъ, а также послѣ послѣдняго члена (The land-
lord, landlady, and head chambermaid, were on the
threshold— хозяинъ, хозяйка, и старшая горничная,
стояли на порогѣ), а мы не ставимъ знака, хотя
выражаемъ его интонаціей. Англичанинъ ставитъ
въ извѣстныхъ случаяхъ запятую и даже точку съ
запятой (произносящуюся, однако, высокимъ то-
номъ, какъ запятая) даже между предлогомъ а
• именемъ (I come from, and you go to, the teacher -
я иду отъ, а вы идете къ, учителю; если часть
предложенія, стоящая передъ словами the teacher,
будетъ очень распространена посредствомъ прида-
точныхъ, выдѣленныхъ запятыми, то послѣ слова
to анличанинъ поставитъ для ясности точку съ
запятой: ...to; the teacher -къ; учителю).
Конечно, относительно письменнаго языка во-
просъ о томъ, употреблять ли знаки препинанія для
указанія интонацій, или для указанія синтактиче-
скаго строя, можетъ считаться открытымъ. Первый
способъ былъ бы болѣе желателенъ (ибо письмо
должно быть вѣрнымъ отраженіемъ рѣчи), но то-
. гда число знаковъ препинанія надо было бы уве-
личить. Второй способъ, указывая синтактическія
построенія, указываетъ косвенно и на подобающую
интонацію, слѣдовательно, также можетъ претен-
довать на наше вниманіе. Но онъ имѣетъ круп-

>•"';•-
•і»'-» 1 " ""
— 197 —

ный недостатокъ: стремленіе къ идолопоклонству.


Идолопоклонство, вѣдь, не заключается въ почи-

таніи Аполлона или Зевса (это только многобожіе),


а въ боготвореніи самаго истукана, когда покло-
няющійся и въ мысляхъ не держитъ изображае-
мыхъ ими боговъ. Вѣдь какъ-никакъ знаки препи-

нанія не ѳиміамъ для воскуренія Синтаксису, а

служатъ какой-нибудь цѣли. Цѣль эта, очевидно,


можетъ быть только одна — пояснить читателю

мысль пишущаго. Если мысль совершенно ясна и

не можетъ быть истолкована двояко, то она ни въ


какихъ знакахъ препинанія не нуждается. Если же
пишущій, по предписанію орѳографіи, ставитъ за-

пятую передъ всякимъ распространеннымъ прича-


стіемъ или дѣепричастіемъ, передъ всякимъ сою-

зомъ, относительнымъ или вопросительнымъ мѣ-


стоименіемъ и т. д, то ясно, что читатель въ этихъ

знакахъ препинанія совершенно не нуждается. Онъ


нуждается въ знакѣ препинанія только въ тѣхъ
случаяхъ, гдѣ авторъ постановкой того или дру-
гого знака или опущеніемъ его укажетъ, что онъ

желаетъ выразить такое-то отношеніе мыслей и


понятій, а не такое, какое предположилъ бы чита-
тель, если бы авторъ поставилъ другой знакъ или
если бы авторъ поставилъ знакъ тамъ, гдѣ онъ
его по собственной волѣ пропускаетъ, или

пропустилъ тамъ, гдѣ онъ его теперь нарочно

ставитъ.
Въ нѣкоторыхъ грамматикахъ (учебникахъ пра-

вописанія) даже предлагаются тексты, напечатан-


ные безъ всякихъ знаковъ препинанія, для разста-
— 1У8 —

новки въ нихъ такихъ знаковъ учащимися. Ясно,


что расчетъ составителя учебника можетъ быть ос-
нованъ лишь предположен!*,что учащш-
на томъ

ся не авторѣ текста для того, чтобы


нуждается въ

правильно разставить знаки. Но тогда авторъ раз-


становкой знаковъ выражаетъ не свои идеи, а_ ста-

витъ ихъ единственно во славу правописанш.А


разъ читатель и безъ автора знаетъ, гдѣ какой
знакъ долженъ находиться, то и сами знаки ни

для чего не нужны.


На самомъ же дѣлѣ это не такъ.
Всѣ правила, указываются передъ какими сло-
вами (союзами и пр.) долженъ быть поставлекъ
непремѣнно такой-то знакъ, действительно безпо-
лезны, а потому въ нѣтъ реши-
этихъ случаяхъ
тельно никакой надобности въпостановка ихъ
Но въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ безъ автора читатель
не могъ бы опредѣлить, какой знакъ препинаьш
авторъ хотѣлъ бы поставить въ своихъ цѣляхъ,
знаки препинанія необходимы. Грамматика должна
только изъяснять, съ какой цѣлью ставится тотъ
или другой знакъ, но только въ тѣхъ случаях ь,
когда отъ постановки или пропусказнака получит-
ся разный смыслъ.
Вотъ нѣсколько примѣровъ:
„Итальянская дипломатія ведетъ оживленные
переговоры съ Австріей, стремясь предотвратить
разрѣшеніе австро-сербскаго вопроса вооруженной
силой" (Изъ газетъ). Здѣсь знаки препинаншпо-
ставлены „правильно"; но мы не знаемъ, имѣется
ли въ виду предотвращеніе вооруженной силой,
— 199 —

или разрѣшеніе вооруженной силой. При раціО-


нальной постановкѣ знаковъ можно было бы въ
первомъ случаѣ написать: „стремясь предотвратить,
разрѣшеніе австро-сербскаго вопроса, вооруженной
силой"; во второмъ такъ: „стремясь предотвратить
разрѣшеніе, австро-сербскаго вопроса, вооружен-

ной силой" .

„Уволенный со службы N, служившій на стан-


ціиХ, по распоряженію Петрова, арестованъ". Мы
не знаемъ, служилъ ли N по распоряженію Пе-
трова, или арестованъ по его распоряженію. Въ
первомъ случаѣ желательно было бы писать: „Уво-
ленный со службы N служившій на станціи X по
распоряжению Петрова, арестованъ"; во второмъ:
„Уволенный со службы N служившій на станціи
X, по распоряженію Петрова арестованъ", „Часо-
вой ранилъ N, при попыткѣ бежать изъ тюрьмы,
убившаго надзирателя". Для ясности смысла одна
изъ двухъ запятыхъ должна быть пропущена: пер-
вая — если N былъ раненъ при попытке бежать,
вторая— если N убилъ надзирателя при этой по-

пытке.
Эти случаи взяты мною изъ одного только но-
мера газеты. Можно себе представить, сколько
ихъ встречается въ книгахъ и газетахъ.
Немцы, практикующіе въ латинскихъ книгахъ
свой способъ разстановки знаковъ препинанія (въ
общихъ чертахъ это и русскій способъ), совершен-
но теряются, когда нужно разставить знаки въ
предложеніяхъ, где тесно переплетаются главное
съ придаточнымъ. Знаки препинанія тогда до того

Н
— 200 —

сбиваютъ съ толку читателя, что понять смыслъ


легче всего удается, уничтоживъ знаки. Вотъ, на-
примеръ, предложеніе (Оѵ. Met. Ill, 584 — 585): Non
mihi quae duri colerent pater arva iuvenci lanigeros-
ve greges, non ulla armenta reliquit, т. е. (букваль-
но): He мне которые выносливые обрабатывали
бы отецъ полей быки ни руноносныхъ стадъ ни-
какого вьючнаго скота не оставилъ=отецъ не оста-
вилъ мне ни полей, которыя бы обрабатывали вы-
носливые быки, ни руноносныхъ стадъ, ни вьюч-
наго скота. Какую помощь здесь могутъ оказать
знаки препинанія, разставленные по правиламъ?
Въ русскомъ языке, правда, такйхъ сплетенныхъ
предложеній главнаго съ придаточнымъ не быва-
етъ; но встречаются (особенно часто у Толстого)
такого рода сплетенія: ..знаменитыхъ людей, на
дочери которыхъ предполагалось всеми, что онъ
долженъ былъ жениться" (Воскр. гл. III). Здесь
„на дочери которыхъ" дополненіе къ „жениться", я
не къ „предполагалось", какъ показываютъ знаки,
„были усвоены роскошныя привычки, отъ кото-
рыхъ онъ считалъ, что не можетъ отстать" (Воскр.
III). Здесь „отъ которыхъ" относится къ „отстать",
а не къ „считалъ". „Слушая людей, которыхъ
намъ кажется, что мы насквозь видели" (В. и
Миръ I, 28).
Фразы эти, правда, галлицизмы. Но разъ ихъ
употребляетъ Толстой, то надо же ему знать, какъ

въ нихъ разставить знаки.


Правописаніе же почти исключительно толкуетъ
о тбхъ случаяхъ употребленія знаковъ, когда они
— 201 —

никому не нужны, ни автору, ни читателю. Не


одинаково ли будетъ понята фраза: „я знаю, что

это пустяки" и „я знаю что это пустяки"; „люди,

понимающіе грамматику, не могутъ быть поклон-

никами орѳографіи" и .,люди понимающіе грамма-

тику не могутъ быть поклонниками орѳографіи" и

г. под.?

g) О перенос ѣ словъ.

Стремленіе все регламентировать, вмѣшиваться


зъ мелочи, по существу безразличный, проявляется

рѣшительно при каждомъ обстоятельствѣ, къ кото-

рому представляется малѣйшая возможность для

орѳографіи придраться. Едва ли не самымъ смѣш-


нымъ требованіемъ является требованіе переносить

часть слова въ другую строку тоже по опредѣлен-


нымъ правиламъ. Письмо и печать существуютъ не

для маленькихъ дѣтей, которымъ необходимо об-


легчать процессы перехода отъ чтенія длинной
строки къ чтенію слѣдующей. Взрослый читатель

чисто механически воспринимаетъ впечатлѣніе конца

одной строки, когда переводитъ глаза на слѣдую-


щую, и не нуждается въ томъ, чтобы первая поло-
вина слова представляла нѣкое законченное цѣлое,
которое можно было бы осмыслить само по себѣ.
Но если бы это было и такъ, то существующая

правила все-таки весьма наивны. Разумнымъ можно


было бы признать развѣ полное запрещеніе разры-

вать слово на двѣ части. Обязательное заканчива-

ніе строки цѣлымъ словомъ существуетъ, напри-

мѣръ, въ арабскомъ и еврейскомъ письмѣ. Длин-


202 —

ныя слова, которыми изобилуютъ арійскіе языки,


не даютъ, пожалуй, возможности позволить себѣ
такую роскошь. Въ такомъ случаѣ можно, пожалуй,
допустить правило, по которому конецъ строки
долженъ совпадать съ окончаніемъ слога. Но самое
дѣленіе на слоги трудно регламентировать. Это
слѣдуетъ уже изъ того, что разные языки дѣлятъ
слово на слоги совершенно различно. Такъ, рус-
скому кажется курьезнымъ дѣленіе у англичанъ во
многихъ случаяхъ, напримѣръ, ask-ing, ask-ed и
т. под. Во всякомъ случаѣ, если орѳографія пред-
ставляетъ себѣ читателя всегда читающимъ вслухъ,
то она могла бы только требовать, чтобы вторая
половина слова не начиналась сочетаніемъ, кото-
рымъ никогда не начинается слово (а, слѣдова-
тельно, и слогъ) въ данномъ языкѣ, напр.: дока-
зате-льства, о-тдавать, ско-бки, или чтобы оста-
вляемая или переносимая часть слова не заключала
неполнаго слога, напр.: доказатель-ствъ, см-радъ и
т. под. Имѣло бы смыслъ также не начинать но-
вой строки съ гласнаго, передъ которымъ въ про-
изношеніи нѣтъ гортаннаго придыханія, напр.:
инспект-оръ, слов-ами и т. под., ибо читающій
вслухъ произнесъ бы: инспектъоръ, словъами (т. е.
оинспектэоръ, словэами). Но почему нельзя оста-
влять или переносить одну букву, напр.: и-мѣні-е,—
этого совершенно нельзя понять. Гораздо умѣст-
нѣе уже было бы запретить оставлять въ концѣ
строки предлогъ, не образующій цѣлаго слога, хотя
бы онъ и писался отдѣльно, напр.: „въ домъ" на-
писать „въ" въ одной строкѣ, а .,домъ" въ другой,
— 203 —

ибо въ произношеніи это одинъ слогъ. Если уже

допустить трудность, то для читателя такое дѣле-


ніе не легче, чѣмъ .,в-ходъ". Въ сложныхъ словахъ

нѣтъ вовсе надобности требовать, чтобы раздѣле-


ніе по слогамъ совпадало съ дѣленіемъ по слово-

образованію. „Раз-умъ, под-ушка, об-увь, объ-искъ"


труднѣе читать, чѣмъ ра-зумъ, по-душка, о-бувь,
о-быскъ, потому, что, вслѣдствіе выпаденія при-

дыханія, мы ихъ теперь не произносимъ согласно

словораздѣленію, подобно: разъ-удалый, подъ-

искать, объ-явить. Но при слогораздѣленіи по слуху

нѣтъ рѣшительно надобности устанавливать наро-

читый правила, ибо по слуху никто не раздѣлитъ,


напр.: доказате-льство, о-тбить и пр. Напротивъ
смѣшеніе двухъ принциповъ слогораздѣленія въ

правописаніи (по слуху и по словопроизводству)


ведетъ къ совершенно безсмысленному при чтеніи
слогораздѣленію, напр.: ото-мкнуть (нѣтъ русскаго

слова, начинающагося на м к н-, а также нѣтъ слова

..мкнуть").
Спутавъ два разныхъ принципа слогораздѣле-
нія, орѳографія иногда вынуждена стѣснить есте-

ственное слогораздѣленіе, объявляя нѣкоторыя


даже трехсложныя слова недѣлимыми, напр.: слово

„обыскать" по существующимъ правиламъ вовсе

нельзя дѣлить, не мѣняя звука (объ-искать), а

также такія слова, какъ „пойти, найти, потчую,

поиметь". Интересно, что въ § 78 Гротъ отвер-

гаетъ „употребительны я нынче формы


взойдти, войдти и проч." только потому, что мы

не знали бы, какъ ихъ дѣлить на слоги. Не говоря


— 204 —

уже о томъ, что тогда нужно было бы, изъ по-


слѣдовательности, вовсе выбросить изъ языка мно-

жество словъ (напр.: потчую, обыскъ и проч.), ко-

торым оказываются неделимыми по правиламъ,

выдуманнымъ орѳографіей же, Гротъ не замѣтилъ


даже того, что допускаемыя имъ формы „взойти,
вытти" и пр., какъ и само „итти" тоже никакъ

нельзя раздѣлить на слоги.


Но, повторяю, даже цѣлесообразное дѣленіе на

слоги (для переноса) нужно только для дѣтей. Для


взрослыхъ же единственно разумнымъ „правиломъ"
было бы не обращать вовсе вниманія, при пере-
носѣ словъ, на слогораздѣленіе и руководиться развѣ
эстетическимъ правиломъ — переносить слова такъ,

чтобы концы строкъ не образовали зигзаговъ, а


шли по ровной вертикальной линіи, какъ въ печати.
Чтобы закончить эту непомѣрно растянувшуюся
главу о критикѣ правописанія, я еще разъ напоми-

наю читателю, что цѣлью этой критики было не


стремленіе указать на дефекты нынѣшняго право-
писанія въ научномъ смыслѣ и поставить на мѣсто
неправильныхъ объясненій правильныя. Я имѣлъ
въ виду только снять ореолъ научности, которымъ
прикрывается правописаніе для фальсифицированія
своего чисто-полицейскаго авторитета, выдавая его

за научный. Лучше ли, научнѣе ли мои объясненія,


чѣмъ объясненія, даваемыя ортодоксальной орѳо-
графіей, предоставляю судить читателю. Но мнѣ
вовсе не нужно, чтобы онъ проникся именно моими
объясненіями. Во многихъ случаяхъ я и самъ могъ
бы дать другіе варіанты объясненій, чѣмъ самъ
—■ 205 —

подорвалъ бы безотносительную истинность того,

что я здѣсь утверждалъ. А вѣдь нѣсколько раз-

личныхъ объясненій не могутъ быть истинны. Я


хотѣлъ только доказать, что правописаніе не наука

и съ нею не имѣетъ почти ничего общаго. Право-


писаніе должно быть только удобно. Оно должно

какъ можно меньше тормозить мысль пишущаго

и какъ можно больше способствовать легкости чте-

иія. А такъ какъ интересы пишущаго и читающаго

весьма часто не совпадаютъ, то вся задача право-

писанія сводится къ нахожденію наиболѣе удоб-


наго компромисса. Въ настоящее же время право-

писаніе только мода и притомъ слишкомъ каприз-

ная. Китайскій костюмъ смѣшонъ вовсе не тѣмъ,


что онъ не похожъ на европейскій, а тѣмъ, что

онъ регламентированъ государствомъ. Зато онъ

имѣетъ одно преимущество, что регламентъ ни-

когда не принимаетъ домогательствъ моднаго порт-

ного. Наше правописаніе похоже на регламентиро-

ванный китайскій костюмъ, съ тѣмъ лишь разли-

чіемъ, что всегда возможенъ какой-нибудь Вортъ,


за костюмами котораго признано право полицей-
ской охраны.
IX.

Правописаніе съ педагогической точки


зрѣнія.

Образованнымъ человѣкомъ мы называемъ та.

кого, который имѣетъ опредѣленное міросозерцаніе,


согласное съ современнымъ положеніемъ научнаго
знанія. Помимо нравственнаго и физическаго
воспитанія, главнѣйшей цѣлью школы является
образованіе, понимаемое въ указанномъ выше
смыслѣ. Понятно, что чѣмъ большее число областей
человѣческаго знанія понято, тѣмъ выше образо-
ваніе. Этимъ образованіе и отличается отъ учено-
сти. Ученость, при обширности современнаго науч-
•наго знанія, можетъ болѣе
проявиться только въ
или менѣе узкой спеціальности. Для того, чтобы
быть образованнымъ человѣкомъ, нѣтъ надобности
быть ученымъ; но необразованный человѣкъ
ученымъ сдѣлаться не можетъ. Какъ бы онъ ни
спеціализировался въ отдѣльной области знанія,
отсутствіе общаго образованія скажется дефектами
въ его міросозерцаніи. Отсюда слѣдуетъ, что та
школа, на которой лежитъ теперь между прочимъ
обязанность обучать правописанію, т.-е. низшая и
средняя, и есть школа, приготовляющая образован-
— 207 —

ныхъ людей какъ для науки, такъ и для жизни.

У этой школы слишкомъ много дѣла и слишкомъ

мало времени, чтобы она могла затрачивать его на

предметы съ образовательной и воспитальной точ-

ки зрѣнія безразличные, не говоря уже о вред-

ныхъ. Вредными можно назвать въ особенности


такіе предметы, которые, будучи безразличны въ

образовательномъ отношеніи, мѣшаюгъ вмѣстѣ съ

тѣмъ распространенно образованія.


Люди обладаютъ не только неодинаковыми, въ

качественномъ или количественномъ смыслѣ, но и

не однообразными способностями. Поэтому всякій


общеообразовательный предметъ, преподаваемый
такъ, что усвоеніе его требуетъ спеціальныхъ спо-

собностей, можетъ оказаться вреднымъ для расши-

рения круга образованныхъ людей. Такимъ обра-


зомъ вреднымъ является не столько самый пред-
метъ преподаванія, сколько способъ, которымъ

онъ преподается. Математика, напримѣръ, всѣми


признается общеобразовательнымъ предметомъ.

Нельзя себѣ теперь даже представить образован-


ная человѣка, міросозерцаніе котораго находилось

бы въ противорѣчіи съ математической истиной.


Однако, какъ преподается математика, можетъ не

имѣть важнаго значенія только для лицъ, облада-


ющихъ спеціальными математическими способно-
стями. Для всѣхъ другихъ, это одинъ изъ важнѣй-
шихъ вопросовъ жизни. Если она преподается

такъ, что не оказываетъ вліянія на развитіе міро-


созерцанія нормальнаго человѣка, если, говоря

проще, нормальный человѣкъ оказывается не въ


аиад...--.у - - |-
| ||

— 208 —

состояніи усвоить математику въ предѣлахъ, необ-


ходимыхъ для общаго образованія, то можно съ

увѣренностью сказать, что она преподается не

такъ, какъ должно. А это очень часто случается,


если преподаватель дѣлаетъ себѣ кумиръ изъ свое-
го предмета преподаванія. То, что въ математикѣ
необходимо для образованія, можетъ быть всякимъ
и усвоено. Кромѣ ничтожнаго количества ненор-

мальныхъ дѣтей, я не встрѣчалъ лицъ, неспособ-


ныхъ къ усвоенію математики *). Однако, всякому

извѣстно, что многіе вынуждены изъ-за математики


отказываться отъ дальнѣйшаго образованія. Такой
способъ преподаванія математики, который выну-

ждаетъ нормальнаго субъекта прекратить свое обра-


зованіе, безусловно вреденъ, ибо сокращаетъ число
образованныхъ людей.
Если преподаватель или методика данной без-
условно полезной науки не сумѣли выработать та-
кого способа преподаванія, который дѣлалъ бы ее
доступной для всякаго нормальнаго человѣка, имъ
остается только внести коррективъ въ общепеда-
гогическую систему — освободить отъ своего пред-
мета тѣхъ, вообще нормальныхъ, людей, которымъ
они не въ состояніи преподать своего предмета.
Конечно, образованіе такого человѣка будетъ не-
полнымъ. Но съ неполнотой образованія мы все
равно миримся, избѣгая многопредметности въ
школѣ. Признавая, напримѣръ, естествознаніе или
классическіе языки, или философскую пропедевти-

*■) Выводъ изъ болѣс чѣмъ тридцатилѣтняго опыта.


А в т о р ъ. •
— 209 —

ку и мн. другіе предметы общеобразовательными,


мы однако не во всѣхъ школахъ вводимъ всѣ эти

предметы. Ни одна школа, слѣдовательно, не имѣ-


етъ технической возможности дать полное общее
образованіе. Стоитъ только распространить этотъ

принципъ не только на школы, но и на индивиду-

умы, чтобы понять необходимость освобождать


отдѣльныхъ лицъ отъ той или другой науки, кото-

рая ими не можетъ быть усвоена по несовершен-

ству нашихъ дидактическихъ пріемовъ. Нынѣшніе


методы преподаванія несомнѣнно совершеннѣе
прежнихъ, но нынѣшняя педагогическая система

ниже старинной. Пушкинъ былъ человѣкъ вполнѣ


нормальный, и не подлежитъ сомнѣнію, что, при

раціональномъ преподаваніи, онъ могъ бы усвоить

математику, несмотря на отсутствіе у него спеці-


а л ьн ы х ъ математическихъ способностей. Между
тѣмъ извѣстно, что онъ не могъ усвоить даже

дѣйствій надъ десятичными дробями. Старинная


школа внесла въ его воспитаніе единственный
доступный для нея коррективъ; она игнорировала

его „неспособность" къ математикѣ. Возможно, что

въ современной школѣ Пушкинъ оказался бы спо-


собнымъ къ усвоенію десятичныхъ дробей, но столь

же возможно, что тригонометрія оказалась бы для

него роковой. Ему бы не дали довести своего

образованія до конца. А если предположить, что и

методы преподаванія ариѳметики недалеко ушли

отъ старинныхъ, Пушкинъ теперь былъ бы исклю-


ченъ изъ второго класса гимназіи, и едва ли бы онъ
сталъ великимъ поэтомъ. Конечно, можно допу-

14
— 210 —

стить что Рафаэль былъ бы великимъ художни-


комъ,' если бы случайно родился безъ рукъ; но
художественныхъ произведеній для человѣчества
онъ бы навѣрно не создалъ. Съ Пушкинымъ былъ
бы тотъ же результата, если бы школа не дала
ему возможности сдѣлаться вполнѣ грамотнымъ.
' Приложимъ теперь сказанное къ правописашю.
Хотя правописаніе дѣлаетъ видъ, будто правила
его основаны на грамматикѣ, такъ что книги упраж-
ненія въ правописаніи даже располагают свои
матеріалъ по грамматическимъ отдѣламъ, но мы уже
имѣли возможность убѣдйться, что оно не только
не основывается на грамматикѣ (системѣ рѣчи),
но находится съ нею въ положительномъ антаю-
низмѣ. Антагонизмъ этотъ такъ великъ, что, можно
сказать, изученіе правописанія является главнѣи-
шимъ тормозомъ для пониманія языковыхъ явле-
ній и законовъ, изученіемъ которыхъ собственной
занимается грамматика. Постоянное нарушеніе пра-
вописаніемъ фонетическихъ законовъ, слабо возна-
граждаемое правилами орѳоэпіи, постоянное субсти-
туированіе буквы вмѣсто звука, прямо парализуетъ
раціональное изученіе фонетики языка. Фантастиче-
ское словопроизводство съ безчисленнымъ множе-
ствомъ отступленій и требованіе разсматривать въ
грамматикѣ буквенныя формы вмѣсто звуковыхъ
наноситъ огромный ущербъ изученію этимологш и
морфологіи, а такія измышленія, какъ мы видѣли
напримѣръ, въ пресловутомъ правилѣ о согласо-
ваніи прилагательныхъ во множественномъ числѣ,
или въ употребленіи знаковъ препинанія, мѣшаютъ
— 211 —

пониманію Приведу
синтаксиса. здѣсь только одинъ
примѣръ, чтобы показать, какъ правописаніе мѣша-
етъ пониманію грамматики. Благодаря правописа-
нію только, школа внушаетъ ложную мысль, что у
насъ существуютъ мягкія и твердыя склоненія.
То, что составляетъ случайность, происходящую
отъ системы письма, переноситсяна самый языкъ.
Возьмемъ нѣсколько основъ существительныхъ
мужского рода: стол-, конь -, обычай-. Съ точки
зрѣнія грамматики эти три слова склоняются со-
вершенно одинаково:

Ед. ч. Им. падежъ: стол-, кон ь- ( обычай- (безъ оконч.)

Род. падежъ: стол-а, кон ь -а, обычай-а

Дат. падежъ. стол-у, кон ь -у, обычай-у

Тв. падежъ: стол-ом, кон ь -ом, обычай ом 1)

Пр. падежъ: стол-ѣ, кон ь -ѣ, обычай-ѣ

Мн. ч. Им. падежъ: стол-ы, кон ь -ы, обычай-ы !).


Род. падежъ: стол-ов, (кон ъ -эй), обычай-ов ] ).

Дат. падежъ: стол-ам, кон ь -ам, обычай-ам.

Тв. падежъ: стол-ами, кон ь -ми, обычай-ами.


Пр. падежъ : стол -ax, кон ь -ах, обычай-ах.

Нельзя же утверждать, что если бы мы стали


писать латинскими буквами, то отъ этого измѣ-
нился бы нашъ языкъ. Однако грамматика должна
была бы перестатъувѣрять насъ, что у насъ есть

!) По законамъ нашего языка неударенное о послѣ небныхъ


или онебленныхъ слышится какъ э (обычай-эм). Звукь ы
послѣ этихъ еогласныхъ переходитъ въ -и.

14*
— 212 —

твердыя и мягкія склоненія; было бы только одно:


stola, kona, obyczaja и проч.
Изъ этого сдѣланнаго мимоходомъ замѣчанія
мы уже можемъ вынести одинъ обвинительный
пунктъ противъ правописанія. Оно мѣшаетъ из-
учать законы нашего языка и законы языка вооб-
ще. Между тѣмъ пониманіе этихъ законовъ игра-
етъ весьма важную роль въ образованіи нашего
міросозерцанія, ибо одной логики недостаточно
для пониманія законовъ нашего мышленія, такъ
какъ мы мыслимъ посредствомъ языка, и должны

понимать, насколько его законы совпадаютъ съ зако-


нами логики, или, по психологическимъ причинамъ,
отступаютъ отъ нихъ. Да и самое пониманіе того,
какъ языкъ образуется изъ составляющихъ его
элементовъ, представляетъ вещь въ высшей сте-
пени интересную.
Собирался я, однако, говорить не о вредѣ, на-
носимомъ правописаніемъ грамматикѣ. А вотъ о
чемъ.
Не основываясь въ дѣйствительности на грам-
матик, правописаніе опирается просто на нашу
память. Но память не есть нѣкая однородная спо-
собность, а совокупность различныхъ способностей.
Можно обладать геніальною памятью на музыкаль-
ные звуки и весьма плохою памятью на звуки
языка (неспособностью къ изученію произношенія).
хотя мы обѣ способности называемъ слуховою па-
мятью. Разница же между слуховою памятью и
зрительного, извѣстна всякому. Правописаніе осно-
вывается на памяти зрительной, отчасти двигатель-
— 213 —

ной. Человѣку, родившемуся съ слуховою памятью,

но съ слабою зрительного, правописаніе способно


затормозить весь путь къ образованію. Если бы
правописаніе не составляло въ школѣ обязатель-
ной для всѣхъ нормы, оно не могло бы принести

особеннаго вреда. При нынѣшнихъ же обстоятель-


ствах^ когда оно ставится выше всякаго другого

знанія, когда, если бы преподаватели оказались

дѣйствительно такъ безсердечны, какъ ихъ нерѣд-


ко считаетъ общество, изъ обучающихся въ сред-

нихъ учебныхъ заведеніяхъ двѣ трети благопо-


лучно- кончающихъ теперь курсъ никогда не по- .

пали бы въ университетъ (ибо только одна треть

сочиненій бываетъ на экзаменѣ зрѣлости безъ оши-

бокъ, а по правиламъ не дозволяется ни одной

орѳографической ошибки), — правописаніе величай- -

шее несчастіе для лицъ слухового типа памяти.

Эти лица никогда не могутъ выучиться

писать правильно, и обыкновенно выбрасы-


ваются уже изъ низшихъ классовъ, хотя бы ихъ.

успѣхи во всѣхъ другихъ отношеніяхъ были вполнѣ


удовлетворительны. Не только Гоголь или Полон-
скій,— всю жизнь писавшіе невѣроятно „безгра-
мотно", но и Лермонтовъ, -Тургеневъ (въ факсимиле
Тургенева въ изд. Маркса шесть разъ написано:

Какъ хорошы, какъ свѣжы были розы!) едва ли

окончили бы курсъ въ наши дни. Гоголь никогда-

не добрался бы до второго класса гимназіи, и.

трудно допустить, что при такомъ уровнѣ образо-


ванія онъ когда - нибудь все-таки написалъ бы
„Мертвыя души" или „Ревизора", Если общество.
— 214 —

русское возненавидѣло древніе языки, образова-


тельное значеніе же, при всѣхъ
которыхъ нельзя
дажеэкстемпоральныхъзлоупотребленіяхъ, сравни-
вать съ правописаніемъ, то уди-
можно только
вляться, что оно довольно легко мирится съ орѳо-

графическимъ Молохомъ, которому приноситсяго-


раздо больше жертвъ, чѣмъ богу толстовски*
классицизма. Объяснить это можно только тЬмъ
что послѣднему приносились въюноши, жертву
а Молохъ требуетъ непремѣнно дѣт скихъJceP^
А извѣстно, что чѣмъ раньше ребенка выбросить
за бортъ школы, тѣмъ жалобъ въ обществѣ мень-
ше Частью, впрочемъ, это происходить и оттого,

Z правописанія
мода властвуетъ сильнѣе, чѣмъ
попьГткн насажденія чужеземнаго классицизм
ZZ афоризмъ „писать правильно необходимо
такъ горячо отстаивается всѣми пр-вопшщт ми
невѣждами, заполнившими ежедневную прессу
образовательный цензъ которыхъ нерѣдко весь
заключается въ умѣніи правильно ставить букву ѣ
за погрѣшность противъ этой моды у насъ такъ
охотно пригвождаютъ къ позорному столбу (.без-
грррамотныйчеловѣкЫ"), что слово безграмотный
(те. смѣшивающій ѣ съ е и пишущш „добры*
люди" или „добрые женщины») стало истинным*
„словомъ и дѣломъ" нашего вѣка. Я никогда не
забуду, какъ весьма почтенный профессор* фи
зикГизвѣстный ученый (покойныйпроф. Шведов*),
человѣкъ далеко не мягкаго на ѳкза
нрава, напр
менахь, не посмѣлъ ни слова студенту
сказать
злорадно и безцеремонно расхохотавшемуся надъ
— 215 —

тѣмъ, что профессоръ написалъ на доскѣ „сѣр."


(серебро; можетъ быть въ его сознаніи промельк-
нула орѳограмма „сѣра"). „Профессоръ, а не зна-

етъ, что „серебро" пишется черезъ [е (историче-


ское: „Король, а не знаетъ, что въ четвергъ не

учатся!