Вы находитесь на странице: 1из 140

Мурманский государственный технический университет

Воронин А.В.

ИСТОРИЯ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА

(Учебное пособие)

Мурманск

2014
2

Рецензенты:
Беляев А.Б., кандидат исторических наук
Спиридонов А.М., кандидат исторических наук
3

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящее пособие предназначено для студентов первых курсов высших учебных


заведений и имеет целью дать общие представления об основных закономерностях
развития российского государства и российской государственности, где последняя
понимается как важнейший элемент государственно-общественной структуры,
включающий в себя не только те или иные государственные учреждения, но и
значительно более широкие аспекты, такие как государственная идеология,
взаимоотношения государства и общества, связи с другими государствами и т.п.
В пособии делается акцент на проблемах политического развития России, однако в
нем присутствуют и сюжеты, связанные с социальными и экономическими проблемами, в
основном те, что объясняют эволюцию российского государства.
Настоящее пособие не может, да и не имеет цели, дать полного изложения истории
России. Оно должно помочь уяснить основные закономерности в развитии российского
государства, понять причины и характер дискуссий, которые ведутся в настоящее время
вокруг российской истории и способствовать выяснению места, занимаемого Российским
государством в мире.

I. ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА

Поскольку предмет настоящего пособия – история развития российского


государства, прежде чем начать рассматривать собственно историю, видимо,
необходимо, хотя бы в самых общих чертах, определить, что мы будем понимать под
государством.
Определений государства существует великое множество. В течение длительного
времени в советской общественной науке наиболее распространенным было ленинское
определение государства как аппарата насилия, аппарата для подавления
господствующим классом угнетателей-эксплуататоров класса угнетенных-
эксплуатируемых. В этом определении отражаются, по крайней мере, две из вполне
реальных сторон государственной деятельности – использование принуждения при
выполнении своих задач1 и наличие особого аппарата как средства их реализации. Однако
такое определение по преимуществу описывает государство с точки зрения его формы и
инструментария, и в меньшей степени выявляет задачи государства. К тому же очевидно,
что свои функции государство выполняет не только с помощью принуждения. Поэтому
сегодня нередко обращаются к определению государства как организации общественного
договора, выполняющей свои функции в интересах всех членов данного общества. Это
вполне справедливо с точки зрения общих целей, стоящих перед государством, однако
при подобном подходе, как правило, слишком подчеркивается сознательный характер его
возникновения и функционирования, создается весьма идеализированная модель
государства, в реальности нигде и никогда не существовавшая в мировой истории.
Впрочем, каким бы удачным или полным ни было определение, оно, в принципе,
не может дать, всеобъемлющего отображения всех функций и задач государства. Всякое
определение все равно останется схемой, стремящейся ко все более точному описанию, но
никогда, в то же время, не достигающей окончательной цели.
Поэтому не пытаясь предложить некое абсолютное определение, ограничимся
выделением лишь наиболее существенных черт, позволяющих нам лучше понять историю
развития российского государства.
Государство возникает и развивается, прежде всего, из потребности сохранения
целостности того или иного этнического массива, разделившегося на отдельные группы,

1
Государства, опирающиеся преимущественно на насилие, несомненно существовали и существуют в
мировой практике, особенно на ранних ступенях развития человеческого общества. Но, по-видимому, их
следует рассматривать как некий частный случай более общего определений.
4

слои, имеющие особые, противоречащие друг другу интересы. Эта потребность чаще
всего выявляется в весьма жесткой борьбе сформировавшихся и осознавших свою
отдельность и свой отличительный интерес групп. Невозможность на непосредственном
межгрупповом уровне прийти к согласованию противоречивых интересов, опасная своей
потенциальной возможностью разрушить сами основы общественной жизни, вынуждает к
поиску опосредованного звена, посредника, которому можно доверить разрешение
неизбежных конфликтных ситуаций. Этим посредником и становится государство,
выделяющееся в особый аппарат, механизм, берущий на себя сложную работу
координатора, арбитра. При этом в силу выполнения арбитражных посреднических
функций государство просто обязано быть хотя бы относительно независимым от всех
социальных слоев, хотя, конечно, в реальной практике оно, как правило, оказывается
несвободным от предпочтений по отношению к тем или иным из них. В то же время,
наличие этих предпочтений, определение приоритетных групп, вовсе не означают
тождества, слияния с их интересами, как это утверждали, например, многие
последователи марксистского учения.1 Таким образом, в самом общем виде государство2
можно было бы определить как механизм регулирования социальных отношений, как
особый аппарат власти, стоящий над обществом и имеющий целью обеспечение его
целостности, стабильности, внешней и внутренней безопасности.
Общество является своего рода противоположностью государству. Число
определений общества, как и государства, весьма велико: его рассматривают и для
обозначения той части материального мира, которая обособилась от природы
(совокупность всех форм объединения и способов взаимодействия людей как между
собой, так и с природным окружающим их миром), и в качестве определенного этапа в
развитии человечества или страны (первобытное, феодальное, советское и т.д.). Однако в
нашем случае, как правило, будет использоваться более узкое понимание этого института
– совокупность обладающих специфическими интересами и занимающими определенное
место в общественной иерархии социальных групп, взаимодействующих как между
собой, так и с государством с целью продвижения своих интересов. Тем самым, для нас
важна та характеристика общества, в которой подчеркивается его активная позиция по
отношению к государству. Впрочем, надо хорошо понимать, что даже при наличии вполне
отчетливых интересов у каждого члена группы, активность проявляется лишь ее частью,
выступающей в качестве представителя этого совокупного интереса. 3 Взаимодействие
общества и государства представляют из себя чрезвычайно сложную систему: они могут
быть как отношениями сотрудничества или, хотя бы, нейтралитета, так и выливаться в
острые, вплоть до массового применения насилия с обеих сторон, конфликты.
Раз возникнув, государство не застывает в неизменном виде, оно развивается,
расширяется сфера его деятельности, усложняются функции, разветвляется аппарат,
меняются формы взаимоотношений с обществом. Поэтому, чтобы понять сегодняшнее
государство, крайне важно изучать историю его развития. И хотя исследование истории
увлекательно и полезно само по себе, смысл этой деятельности, выходит далеко за
пределы познания прошлого. Как и при изучении любого явления в историческом ключе,
это дает возможность не только объяснить настоящее, но, до определенной степени,
увидеть и будущие перспективы.
Впрочем, успешность здесь во многом зависит, как от умелого использования
методов исторического анализа, так и от тех общеисторических, общесоциологических
взглядов, которыми руководствуются в своих исследованиях историки, даже если сами
они это отрицают.
1
Их однако не следует отождествлять с самим Марксом.
2
Государство создает вокруг себя широкое поле политических отношений, которые охватываются понятием
государственности. В него входят такие, например, составляющие, как государственная идеология,
взаимоотношения государства с обществом, полугосударственные образования и т.д.
3
В ряде случаев могут даже появляться особые активные группы-посредники, выступающие от имени
общества перед государством, как, скажем, это пыталась делать в XIX – XX вв. российская интеллигенция.
5

Существует множество концепций исторического развития, однако наиболее


популярны (хотя это не означает их наибольшей истинности) среди современных
российских историков две: так называемые «формационная» (еще недавно «единственно
верная», а сегодня явно уступающая дорогу другим) и цивилизационная (все активнее
проникающая в сегодняшнее общественное сознание).
Первая предлагает вариант, поэтапного, ступенчатого, от формации к формации,
своего рода «вертикального» развития общества, по спирали от низшего к высшему –
прогресс. Как правило, хотя и не обязательно, она опирается на представление о
материальности мира и человеческого общества, дающих, в общем, действительно немало
оснований говорить о поступательном характере развития, об усложнении,
совершенствовании, движении вперед (от каменного топора – к компьютеру). Важной
составляющей этой теории является представление о всеобщности законов истории и
применимости их при анализе развития любых стран и народов. Наконец, краеугольным
камнем определения движущих сил исторического развития называется классовая борьба
(которая, впрочем, характерна не для всех формаций).
Вторую концепцию можно, столь же условно, определить как «горизонтальную»,
фактически отрицающую прогресс в истории в связи с невозможностью обнаружить его в
развитии духовной жизни (мораль, искусство), собственно, и являющейся основой,
фундаментом истории человеческого общества. При таком подходе мировая история
рассматривается как совокупность возникающих, развивающихся и умирающих
цивилизаций (культурно-исторических типов), не связанных или слабо связанных между
собой, что, естественно, приводит к отрицанию всеобщность законов развития. В то же
время, остается неясным вопрос о причинах различий между цивилизациями.1
Естественно, в этой связи возникает вопрос о взаимоотношениях между мировой и
российской историей. В еще сравнительно недавнем прошлом среди отечественных
(советских) историков, опирающихся на марксистскую концепцию развития общества,
преобладало представление о единстве ее с мировой историей. Соответственно этому,
российская история делилась на 4-е основных этапа: первобытнообщинный, феодальный,
капиталистический и социалистический (вторую – рабовладельческую – стадию Россия,
согласно этому взгляду, миновала).
Единство с историей других стран (правда, не всех, а лишь их части – в основном,
стран Запада) признавалось и в досоветской исторической науке. Ряд философов и
историков, объединяемых обычно в общее историко-философское направление –
«западничество» – считали, что при всех особенностях российского пути единственно
приемлемым для нее вариантом развития являлось сближение с Западом, а потому искали
те черты в ее истории, в которых прослеживалось сходство с западными странами.
С другой стороны, им возражали представители течения, называемого
«славянофильским». Они исходили из идеи особого, самобытного пути России, не
сходного ни с каким другим. Соответственно, и усилия тех или иных правителей
направить развитие России по пути активного сближения с Западом воспринимались ими
как несомненный вред, зло для России.
Попытки примирить эти взаимопротивоположные точки зрения уже в XX в.
предприняли представители так называемого «евразийского» течения, которые увидели в
России страну, имеющую мессианское предназначение в объединении Западной и
Восточной цивилизаций.
Не менее острые споры велись и ведутся относительно истории собственно
Российского государства, по поводу которой нет единства не только в отношении
направленности его развития но даже в вопросе о моменте его образования.

1
Обычно цивилизационные концепции подразделяют на 2 группы – локальных и мировых цивилизаций, где
последние являются стадиями в развитии мирового сообщества. Однако, по сути дела, они могут
рассматриваться как одна из разновидностей «формационного» подхода, поскольку основаны на идеях
прогресса и всеобщности законов истории.
6

Если марксистские историки ведут отсчет государственной истории России с


момента образования Киевской Руси (IX в.), то представители «государственной школы»,
начинали его только со времен сформирования Московского царства (XVI в.).
Велики разногласия и в вопросе о той роли, которую играет государство в
отечественной истории. Тогда как сторонники самобытности России видят главную, и
причем позитивную, особость российской истории в единении народа и государства, в их
взаимном слиянии, то западники рассматривают государство как ведущую силу
исторического развития, формирующую общество, стоящую над народом.
Существующие разногласия, во многом, – результат тех особенностей, которыми
обладает историческая наука. Историческое исследование – это особый тип научного
поиска, во многом отличающийся от естественных наук. Здесь, конечно же, используются
и анализ, и синтез, т.е. традиционные средства научного исследования. Однако сам объект
изучения делает выводы, полученные с помощью этих и других методов (реконструкция
исторического прошлого, интерпретация исторических источников, генерализация и др.),
порой, весьма размытыми, относительными и спорными. От исторической науки
неправомерно требовать однозначных выводов, невозможно ожидать получения «истины
в последней инстанции» или оценок по принципу «хорошо» – «плохо».
Как раз, напротив, историческое исследование предполагает многозначность
оценок, дискуссионность результатов и постоянную смену общепризнанных, казалось бы,
идей, свержение авторитетов.
Дело в том, что большая часть сведений об исторических процессах приходит к
нам через так называемые исторические источники (носители информации), которые
разделяют на три основных вида: вещественные, устные и письменные.
Первые, как правило, немы и требуют очень сложной интерпретации, чтобы
заставить их «говорить». Вторые – весьма ограничены во времени и крайне необъективны.
И только третьи выглядят внушительно и монументально. Однако и последние отнюдь не
всегда вызывают доверие у историков и нуждаются в весьма кропотливой и тщательной
обработке.
Тем самым, недоверие к источнику, сомнение должно лежать в основе всякого
исследования. Только сопоставление различных источников всех возможных видов и их
комплексный анализ могут позволить историку определить достоверность как источника,
так и самого события.1
Столь высокая сложность источниковедческого анализа привела к тому, что в ходе
развития исторической науки из нее выделился целый ряд специальных дисциплин, таких,
например, как археология, источниковедение, текстология, нумизматика и многие другие.
Причина столь значительного влияния состояния источниковой базы на процесс
изучения истории заключается в той важнейшей особенности, которая отличает историю
от других гуманитарных отраслей знания. Если последние занимаясь современным,
реально существующим обществом, имеют вполне определенный предмет познания, то
история имеет дело с исчезнувшим, уже не существующим обществом, оставшимся в
прошлом. Иными словами, она, фактически, не имеет предмета изучения, хотя объект
исследования у нее несомненно есть.
Этим объектом является исторический процесс – совокупность последовательно
сменяющих друг друга событий, возникающих в ходе деятельности столь же
последовательно сменяющихся поколению людей. Оставаясь в прошлом, эти события
сохраняют свои следы-источники, которые собственно и являются объектом внимания
1
Сложность такого анализа, требующая глубоких профессиональных знаний, чаще всего остается
незаметной для большинства читающей публики, порождая упрощенное представление о работе историка. В
результате нередко возникает представление о легкости и доступности исследовательской работы в этой
области. Наряду с реальными трудностями процесса познания прошлого это приводит к появлению
различных любительских, псевдонаучных концепций, вроде «новой хронологии» А.Т Фоменко,
расследований в духе дешевого детектива А. Бушкова, разгадываний «загадок истории» в стиле Э.
Радзинского и т.п.
7

историка. Именно на их основе воздвигается историческое знание первоначально в виде


простого собрания фактов, расположенных в определенной временной
последовательности (хронологической таблицы); следующий «этаж» этого «здания» –
историческое познание, основанная на обработке фактов путем анализа, синтеза и других
методов наука история, которая в своем высшем развитии поднимается до формирования
исторического сознания – историософии (философии истории).
На этой основе и создается историческое исследование, позволяющее понять
прошлое, объяснить настоящее и предвидеть будущее.

II. СТАНОВЛЕНИЕ ДРЕВНЕРУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

1. Славяне Восточной Европы в V – VIII вв.


Древнерусское государство сформировалось в землях расселения славян. Эта
этническая группа стала заметной на исторической арене в V – VI вв. Их более ранняя
история весьма туманна, поэтому среди историков нет единства по вопросу об этногенезе
(происхождении)1 славянства. Однако очевидно, что процесс этот происходил на
достаточно обширной территории Центральной и Восточной Европы, где-то между
Дунаем, Днепром и Вислой.
Одни исследователи – их обычно относят к сторонникам «автохтонной»
(аборигенной) теории – считают необходимым все племена, последовательно обитавшие
на пространстве, впоследствии ставшей местом их поселения, зачислять в предков славян,
и, как правило, настаивают на раннем зарождении славянского этноса 2; другие
(«миграционисты») полагают, что славянская общность, напротив, имеет весьма позднее
происхождение3, формируясь из некоторого ядра за счет роста и постепенного
распространения по вышеуказанной территории славянской прародины.4
Иными словами, если первые во главу угла ставят выявление территории, на
которой происходили процессы славяногенеза, фактически записывая в предков славян
все группы последовательно населявшие ее, то вторые делают ставку на обнаружение той
этнической группы населения на этой территории, которая стала основным звеном в
процессе формирования славянства: протославяне – праславяне – славяне. Стремясь
избежать односторонности вышеуказанных подходов, третьи пытаются понять процесс
происхождения славян через их взаимодействие с другими этническими группами,
приходя к выводу, что славянство складывается в самостоятельный этнос в результате
достаточно длительного процесса взаимных воздействий множества различных народов
на весьма обширных пространствах Восточной Европы. Территория, в этом случае
1
Этногенез – процесс формирования этноса (народа) – вообще, одна из самых сложных проблем в науке. В
традиционной отечественной науке этносы обычно определяют как исторически сложившиеся устойчивые
общности людей, обладающие общностью территории, языка, материальной и духовной культуры, а также
самосознания на основе различения «мы – они». Впрочем, существуют и иные толкования этого понятия.
Например, Л.Н. Гумилев, определяет этнос как «свойство вида Homo sapiens группироваться так, чтобы
можно было противопоставлять себя и своих… всему остальному миру» (Гумилев Л.Н. Этногенез и
биосфера Земли. – Л., 1990. – С. 41)
Как правило, классификация народов основана на лингвистических различиях между ними, т.е. по языку. На
этой основе, выделяют крупные языковые семьи: индоевропейскую, урало-самодийскую, алтайскую,
кавказскую и др. Семьи, в свою очередь, делят на более мелкие группы. Так, урало-самодийскую – на
самодийскую и финно-угорскую, алтайскую – на тюркскую и ряд других; индоевропейскую – на иранскую,
романскую, германскую, балтийскую и славянскую.
2
Скажем Б.А. Рыбаков ведет его историю с XV в. до н. э., включая сюда и иранские, и германские племена
(иными словами, относящиеся к весьма различным языковым группам).
3
В этом случае процесс славянского этногенеза определяется первыми веками I тысячелетия н. э.
4
Первым «миграционистом» можно было бы назвать автора «Повести временных лет», который писал:
«Спустя много лет [после разрушения Вавилонского столпа и разделения народов – А.В.] сели славяне по
Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. От тех славян разошлись славяне по земле и прозвались
именами своими от мест, на которых сели» (Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века. –
М., 1978. – С. 25)
8

наполняется содержательным смыслом: славянство формируется не просто в абстрактном


пространстве, а в пограничье между земледельческим «лесом» и кочевой «степью»:
именно через эти территории проходило большинство волн «великого переселения
народов» первых веков н. э. В этом огромном котле сталкивались, взаимодействовали,
смешивались и распадались различные этнические группы, на основе которых, скорее
всего, и сформировались многочисленные славянские народы. По-видимому, искомого
первичного ядра, давшего начало славянству, просто не существовало: оно сложилось в
результате синтеза множества разноэтнических элементов в сравнительно короткие сроки
первой половины I тысячелетия н. э.
Но каковы бы ни были истоки славянства, в V – VII вв. они заселяют значительную
территорию от Балканского полуострова на юге до Балтийского побережья на севере и от
верховьев Волги на востоке до Вислы и Одера на западе.
Весьма примитивный характер земледелия первоначально заставлял славян
постоянно менять место жительства, однако по мере совершенствования технологии
обработки земли образ жизни населения приобретает все более оседлый характер. 1
Земледелие2 же во многом определяло и общественный уклад. Главной чертой
общественной жизни этого периода являлся коллективизм, вырастающий из
невозможности силами одной семьи осуществлять весь цикл сельскохозяйственных работ.
Коллективным был не только труд, но и собственность, и распределение, что порождало,
в свою очередь, очевидное равенство всех членов данного коллектива. Такое общество
(община) и управлялось при помощи коллективного органа – народного собрания всех
членов общества – веча. Немаловажным обстоятельством, способствующим подобному
образу жизни, являлось и наличие кровнородственных связей между членам общины.
Впрочем, при всем господстве этих принципов общественной жизни первобытных
коллективов, они не были абсолютными. Элементы индивидуализма и неравенства имели
место уже на самых ранних стадиях развития общества.
Коллективный труд, например, вовсе не означал отсутствия разделения труда: при
всем единообразии трудовых усилий среди работников всегда выделялись те, кто
занимался преимущественно каким-то одним видом деятельности, скажем, ремеслом,
охотой или осуществлял управленческие функции. Другое дело, что независимо от того, в
какой области трудился человек, целью его работ было благо всего коллектива, ради
которого он должен был приложить максимум имеющихся у него сил и способностей.
Очевидно и наличие орудий труда и предметов личного потребления, находящихся
в индивидуальном распоряжении отдельных членов общины.
Нет полного равенства в распределении и потреблении. В условиях
низкоэффективного производства, обеспечивающего лишь самые скудные потребности,
доля созданного обществом продукта, которую оно могло выделить для каждого из своих
членов, оказывалась минимально необходимой, но неодинаковой, зависящей от его
половозрастных особенностей.
Наконец, не было и равенства общественного: во всяком коллективе выделялась
особая группа людей, так называемая племенная верхушка – старейшины (старцы
градские), вожди (князья) и жрецы (волхвы, кудесники), – мнение которых при решении
тех или иных вопросов жизни общины, имело заметно большее значение, нежели
1
При всей традиционности цикла земледельческих работ, предполагающего вспашку, сев и уборку урожая,
важной особенностью организации земледелия этого периода являлась необходимость предварительной
подготовки пашни: в лесной зоне – вырубки леса, корчевания и сжигания пней (подсечно-огневой способ), в
степной – поднятия целины (перелог). Поскольку при отсутствии удобрений естественное плодородие земли
в этих условиях быстро убывало, через некоторое время возникала необходимость переходить на новое
место, забрасывая обработанный участок. Такой вариант своего рода «кочевого земледелия» по мере
накопления опыта вылился в создание двупольной системы, означавшей окончательный переход к
оседлости.
2
Наряду с земледелием важную роль в хозяйственной жизни славян играли домашнее скотоводство и
лесные промыслы. Последние обеспечивали не только внутренние потребности, но и продукцию для обмена
(меха, воск, мед).
9

остальных ее членов. В то же время, это воздействие опиралось не на силу и власть, а на


их очевидное превосходство с точки зрения знаний и опыта. Их положение в коллективе
определялось заслуженным авторитетом.
Но сколь бы ни были заметны эти элементы индивидуализма и неравенства в
жизни первобытных коллективов, их объединяет одно – истоки их (как и в отношении
коллективизма и равенства) по преимуществу лежат в природе, с которой человек все еще
связан самым теснейшим образом, они носят естественный, а не социальный характер.
Естественными причинами определяются и формы межчеловеческих
взаимоотношений, опирающиеся на нормы (правила), сформировавшиеся в процессе
многовекового накопления опыта. Эти нормы, в науке нередко называемые
первобытными недифференцированными мононормами, являлись одинаковыми и
обязательными для всех членов коллективов, им было не свойственно различение
должного и сущего1 и, их нарушение, как правило, обеспечивалось очень жестким
наказанием.
Такие правила поведения возникали в условиях сравнительно однообразных и
медленно меняющихся форм организации и протекания жизни, в ходе которых
постепенно накапливались стандартные ответы на постоянно повторяющиеся ситуации,
формировалась традиция поступать в аналогичных случаях одинаково. Постепенно такие
традиционные «ответы» закреплялись в виде определенных правил и получали
мифологическое обоснование – чаще всего, в виде тех или иных запретов – «табу».
Человек действовал в соответствии с ними почти на инстинктивном уровне, не
задумываясь и не сомневаясь в правильности отработанных поступков.
Правила регулировали практически все без исключения стороны жизни, а характер
включения человека в систему табуации (через религиозно-мифологическое обоснование,
соответствующие обряды и ритуалы, формы инициаций 2, жесткость наказания
применяемого к нарушителям и т. д.) создавал очень существенную мотивацию каждого
отдельного члена коллектива к внутренней уверенности в невозможности преступать
действующие заповеди. Поэтому случаи нарушения табу, по всей видимости, имели место
не столько в силу сознательного решения индивида, сколько из-за тех или иных ошибок
или возникновения нестандартных ситуаций (которые затем становились основанием для
формирования новых традиционных ответов). Если конфликты и возникали, то главным
образом на межобщинном уровне, а источником их оказывался ущерб, причиненный
личности человека. При этом действовал принцип коллективной ответственности: скажем,
мстить за обиду обязаны были все члены потерпевшей стороны (точно также как и
объектом возмездия мог быть любой член виновной стороны).
Обсуждение и вынесение решения при нарушении правил-запретов происходило,
по-видимому, при отсутствии или крайне незначительном участии каких-либо внешних
регулирующих институтов. Эти функции осуществлялись непосредственно всем
коллективом или его активной частью. В соответствии с сообщением Прокопия
Кесарийского «склавины и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в
народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща», и
когда им необходимо решить какой-либо вопрос собираются «почти все анты». Именно
так поступают анты согласно Прокопию в истории с неким Хилвудием (рабом,
оказавшимся у них в плену и принятым за известного византийского полководца):
собравшись, они требуют от него признания в том, что он и есть полководец Хилвудий, «и
так как он отрицал [это], грозили [его] наказать». Этот сюжет дает, по мнению Свердлова
М.Б., значительные основания для определения племенного веча как «верховного органа

1
Различение должного и сущего характерно для морали. Сущее – норма реально существующих
взаимоотношений, должное – то, какой она должна быть в идеале с точки зрения тех или иных групп
общества.
2
Обряд посвящения при переводе юношей и девушек в возрастную группу взрослых.
10

самоуправления и суда свободных членов племени».1


Таким образом, наиболее ранней формой урегулирования конфликтов у славян
являлась саморегуляция.
Древнему нормативному сознанию не свойственно творчество, оно не стремится к
созданию новых правил общежития, главная его цель – охрана «старины», сложившейся
на основе многовековых опыта и традиций. 2 В то же время, поскольку опыт (при всем
сходстве условий жизни) в каждой общине был свой особенный, а уровень изоляции
общин друг от друга довольно значителен, характерными признаками такой системы
оказываются дробность и разнообразие обычаев. Недаром летописи подчеркивают, что
восточнославянские племена «имяху обычаи своя и законы отец своих и предань, каждо
свой норов».3
Это разнообразие особенно усиливается по мере начинающегося постепенного
разрушения традиционного уклада жизни. Развитие производительных сил, позволившее
производить коллективу больше, нежели минимальный прожиточный уровень, по-новому
поставило проблему распределения. Внутри коллективов выделяются особые
общественные группы, получающие большую, нежели остальные его члены, долю
созданного им продукта. Это, прежде всего племенная верхушка, все чаще превращающая
исполнение своих функций в наследственное владение.
Усиление влияния этой группы особенно активно происходит в результате все
учащающихся столкновений (в т.ч. и вооруженных) с другими племенами. Нарастание
конфликтности было вызвано, прежде всего, борьбой за ресурсы, обострившейся в связи
резким ростом народонаселения в первые века нашей эры на территории Восточной
Европы.4 Именно этот «демографический взрыв» стал одной из движущих сил
колонизационного процесса, в ходе которого славяне (оказавшиеся, по сути дела,
последней волной эпохи великого переселения народов) расселились на обширных
пространствах Восточной Европы.
Война же, с одной стороны, особенно наглядно демонстрирует высокую
значимость племенного руководства для соплеменников, а с другой – создает условия для
появления своего рода мерила ценности индивида в виде все возрастающего объема
военных трофеев и подарков, полученных в результате столкновений и последующих
мирных переговоров, – будущего богатства. Примитивное сознание, требовавшее
вещного, натурального выражения значимости человека, создания своеобразной шкалы, с
помощью которой можно выстроить становящуюся реальностью иерархию людей в
обществе, получило возможность сравнить их между собой и расставить в соответствии с
новой классификацией ценностей. Чем выше уровень богатства (большую часть которого
на первых порах следовало раздаривать соплеменникам), тем более значимым оказывался
человек. Это и порождало стремление к индивидуальному обогащению.
Однако эти стимулы не могли бы быть реализованы, если бы опирались лишь на

1
Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. – Л., 1983. – С. 56.
2
Среди подобных норм наиболее известны обязательность взаимопомощи, круговая порука, кровная месть,
календарь, словесный характер заключения договора, поединок («поле») как способ определения правого и
др.
3
Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века… – С. 28.
4
Этот процесс явился обратной стороной развития производительных сил. Улучшение условий жизни
создало благоприятные условия для резкого роста населения (в первую очередь, за счет уменьшения детской
смертности). В то же время, производительные силы растут явно более медленными темпами, в силу чего
сравнительно быстро возникает новое несоответствие между потребностями коллектива и имеющимися в
его распоряжении ресурсами. Единственным средством разрешения этого противоречия и получения
необходимых дополнительных средств жизнеобеспечения коллектива в условиях невозможности быстрой
интенсификации производства оказывается расширение территории, экстенсивное приращение
«производственных площадей». Однако учитывая, что большинство благоприятных для жизни человека
пространств к этому времени было уже занято, борьба за расширение «ареала обитания» не может не
породить столкновений. Это означало превращение войны из сравнительно эпизодического столкновения
первобытных племен в одно из важнейших средств существования.
11

внешние источники. Главным фактором, сделавшим возможность накопления


значительных индивидуальных богатств, стали ресурсы, создаваемые внутри коллективов.
Большая часть общественных запасов контролировалась представителями племенной
верхушки.1 Распоряжение ими, приобретавшее все больше наследственный характер,
начинало превращаться в фактическое владение, пусть и с необходимостью выделять
значительную его долю в распоряжение соплеменников.2
Война приносит не только дополнительный прибавочный продукт, она поставляет
и тех, кто может его создавать – рабов, являющихся коллективной собственностью
данного племени3 и не обладающих какими-либо реальными правами.
Наконец, следует учитывать естественное разделение труда в рамках любого
коллектива, где управленческая деятельность, очевидно, играет более важную роль, чем
любая другая. Всеобщее признание этого факта создает условия для осознания
справедливости сосредоточения большей доли общественного богатства в руках этой
группы, как своего рода «вознаграждения» за больший вклад. Особенно отчетливо это
заметно в фигуре военного вождя. Успехи на поле боя и в обеспечении мира
олицетворялись в нем и все чаще выдвигали его на ведущие позиции в рамках племени
(союза племен). Соответственно, все большая доля военной добычи сосредотачивалась в
его руках (и как распорядителя общественных запасов, и как собственника ресурсов).
Этому способствует постепенное ослабление кровнородственных связей: в ходе
колонизации происходят значительнейшие процессы ассимиляции, приводящие к смене
племенной структуры общины территориальной. В силу этого место племенной верхушки
частично занимают «большие люди», выделившиеся в ходе военных действий (в
большинстве своем воины, сумевшие получить значительную долю военного трофея и
завоевавшие авторитет среди «соплеменников»). Тем самым, война оказывается не просто
средством выяснения межплеменных отношений, но и формой экономической
деятельности.
Таким образом, в рамках славянского (и не только) общества складываются
различающиеся по своему, теперь уже социальному, положению группы, между которыми
все чаще возникают противоречия, как на внутриплеменном, так и межплеменном
уровнях, что все больше и больше раскалывают коллективистский уклад жизни. Высокий
уровень конфликтности делает фактически недееспособными старые средства
разрешения противоречий, опирающиеся на традицию и обычай, не нуждающиеся в
создании каких-то особых механизмов, учреждений. Все более становятся необходимы

1
Вот как весь этот процесс представляется сторонникам концепции «престижной экономики» (К. Дюбуа).
Поскольку уровень благополучия жизни коллектива во многом зависел от того, насколько добрососедскими
были взаимоотношения с соседними племенами, между ними постоянно происходил обмен подарками –
своеобразными знаками поддержания дипломатических отношений. Подобная же ситуация постепенно
складывалась и внутри коллективов, где взаимное одаривание становится одним из важных элементов
общественного уклада. Чем более значительной оказывалась возможность одаривать, чем больше у человека
возникало цепочек из друзей-партнеров по дарообмену, тем прочнее и шире оказывалась его социальная
опора, тем выше была его общественная репутация. Поскольку развитие дарообмена шло в направлении
появления неэквивалентных цепей дарения, сосредоточение избыточного продукта для одаривания в руках
отдельных лиц создавало почву для появления влиятельных лидеров, «больших людей», как правило,
становившихся во главе коллективов. Тем самым, авторитет, престиж руководящей верхушки обнаруживал
свое материальное воплощение в количестве подарков (богатства), находившихся в их распоряжении. Со
временем рост богатства стал превращаться в самоцель и базу авторитета, а фактически, власти. Если
добавить к этому появления первых меновых эквивалентов – денег, вызванных расширением дарообменных
цепей и растущим разделением труда, то станет очевидным, что накопление богатств тем или иным путем
становится важным стимулом общественной деятельности, превращается в одну из необходимейших
функций коллектива, в целом, и его руководства, в частности.
2
Близкие к этому идеи развивают приверженцы теории редистрибьюции, или перераспределения (К.
Поланьи, Дж. Дальтон).
3
Впрочем, с рабами происходит тоже самое, что и с общественными ресурсами. Они постепенно становятся
собственностью не коллектива, а все той же племенной верхушки.
12

новые формы организации общественной жизни, возникает потребность в государстве.1


Развитие этих новых форм идет в рамках постепенной дифференциации мононорм
в направлении распадения их на нормы права и нормы морали. Правовые нормы
содержали правила обязательного поведения, моральные – предпочтительного.
Соответственно, первые из них обеспечивались жесткими санкциями формирующегося
управленческого аппарата, вторые – лишь силой общественного мнения. 2 В свою очередь,
формирующаяся мораль также не была единой: различные социальные группы
руководствовались весьма различающимися нормами.
Начинает, например, складываться новое отношение к былым нормам общежития,
которые утрачивают строго неукоснительный характер и рассматриваются как
предпочтительные. Если до сих пор трудовая взаимопомощь другим членам общины
(супряга) считалась обязательной и в случае отказа от участия в ней могла привести в
изгнанию из общины, то теперь дело ограничивалось лишь чем-то вроде бойкота.
Формируются и представления о существовании особых предназначений
различных групп: мирный труд – удел большинства общинников, управленческие и
военные функции – задача социальной верхушки.
В новой морали возникает противопоставление должного и сущего: значительная
часть былых форм отношений отходят в область идеалов, все более расходясь с новой
социальной реальностью.
Еще отчетливее, чем становление морали, набирает силу процесс превращения
части мононорм в правовые нормы.
Прежде всего, начинают меняться сами субъекты взаимоотношений, между
которыми возникают конфликты, а соответственно, возникает потребность в их
урегулировании. Если ранее они завязывались, как правило, на межобщинной основе, то
теперь возникают и между группами и членами одной общины. Естественно поэтому,
появление норм, определяющих особость группы или индивида.3
Существенно расширяется и сама сфера действия формирующихся норм:
землевладение и землепользование, договорные обязательства, наследование, положение
членов семьи и т.д. Причем, все более важным источником конфликтов становится
имущественный ущерб (грабеж, кража, потрава полей, невыполнение имущественных
обязательств и т.п.). Впрочем, нередко имущественный ущерб все еще рассматривается
как нанесение ущерба личности: тот же грабеж, например, поскольку означал применение
насилия над человеком.
Трансформируются обычаи взаимопомощи, которая приобретает все более
ассиметричный характер, в результате чего происходит узаконение права вождей на
получение поборов и повинностей с общинников.
Изменяются мононормы взаимозащиты: если в первобытном обществе в случае
конфликта по поводу убийств члена одной родственной группы представителями другой
единственным ответом пострадавшей стороны могло быть лишь возмездие, означавшее

1
Существуют и иные версии возникновения государства. Так, согласно «интегративной» версии
архаическое государство возникает вследствие организационных нужд, с которыми племенные «власти» не
могут справиться. При этом раннегосударственная власть опирается не на насилие, а на стремление к
достижению консенсуса, и основана на сакральной (священной) идеологии.
2
Впрочем возникновение права и морали шло не только путем расщепления мононорм, оно включало в себя
и множество нормативных новшеств, определявшихся все ускоряющимся процессом изменений в
общественной жизни. К тому же, по-прежнему, в основе как тех, так и других лежали религиозные
представления.
3
Регулирование межгрупповых отношений постепенно начинает влиять на отношения внутри групп: во-
первых, поскольку сама группа могла состоять из более мелких образований, а во-вторых, в связи с тем, что
необходимость выступать в защиту своего члена независимо от его правоты и участие в конфликтах могло
нанести ей значительный материальный и иной ущерб (потеря людей, большие компенсационные выплаты).
Тем самым, человек, ставший причиной конфликта, мог быть подвергнут осуждению в глазах
общественного мнения группы, а в случае продолжения действий, приводящих к конфликту, изгнан из
группы или даже уничтожен.
13

нанесение равного ущерба виновной стороне (принцип талиона), то теперь возникает и


другой вариант восстановления справедливости (а соответственно и урегулирования
конфликта), – эквивалентное материальное возмещение нанесенного ущерба, например,
уплата штрафов в пользу как потерпевших, так и лиц, осуществляющих урегулирование.
К тому же, становится заметной дифференциация «цены крови» (вергельда) лиц,
обладающих разным социальным статусом. Впрочем, возникновение вергельда не
отменяло самого обычая кровной мести. Это было правом, но не обязанностью
потерпевшей стороны, которая могла избрать и традиционный способ разрешения
конфликта.
Очевидно, что если уж убийство можно было заменить уплатой возмещения, то тем
более возможной становилась компенсация всех других видов ущерба: телесных
повреждений, имущественного ущерба, оскорблений и т.п.
В то же время, эти нормы все еще действуют не столько в границах
территориальных, сколько этнических – в рамках общины, племени (союза племен).
Признаком сохранения связей со старым укладом является и подчеркнутая публичность
реализации норм. Все действия совершаются в присутствии большого числа свидетелей,
прежде всего, родственников. К тому же сохраняется неразграниченность между правом и
обязанностью: та же кровная месть еще не столько право, сколько обязанность
потерпевших.
Отсутствуют и специальные органы судебной власти. Судопроизводство
осуществляет, как правило, общинное (племенное) руководство – советы старейшин,
жрецы, вожди, последние среди которых постепенно занимают здесь главенствующее
место. В ряде случаев, конфликт разрешался путем прямых переговоров или через
посредников.
Одной из форм обеспечения соблюдения людьми обязательств являлась угроза
применения вредоносной магии. Пытаясь наказать обидчика, потерпевший стремился
навлечь на него кару с помощью магических действий, прибегая к услугам колдунов.
Вообще, значительная часть «судебных» действий сопровождалась различными
языческими обрядами, присягами, поединками, ордалиями (испытаниями), установлением
«доброй славы» сторон.
Таким образом, к моменту возникновения государства у восточных славян все
явственнее обнаруживается переплетение новых, выходящих за рамки традиционных
мононорм классического родового строя инструментов, и большого количества
сохраняющихся старых средств и форм регулирования общественных отношений.
Фактически, здесь мы имеем дело с переходным периодом, когда старое и новое
сосуществуют вместе. Этот период обычно определяется как строй «военной
демократии».
Хотя перемены происходили в укладе жизни всего славянства, само оно едва ли не
с момента своего возникновения отнюдь не было единым. Исследователи выделили
несколько основных славянских групп: южную, западную и восточную. Восточные
славяне к VII – VIII вв. заняли весьма обширную территорию в четырехугольнике:
Финский залив – Карпаты – Черноморское побережье – верховья Волги и Дона. В свою
очередь и они представляли из себя весьма разношерстный конгломерат союзов племен 1,
именуемых в летописи «Повесть временных лет» как поляне, ильменские словене,
древляне, дреговичи и др. По-видимому, первые два союза являлись наиболее развитыми,
что позволяло им доминировать в восточнославянской среде.
1
Исчезновение кровнородственных связей изменило племенной характер строя жизни славян, но мы будем
использовать традиционный термин «племена», понимая теперь под ними не родовые, а этнические
территориальные и предполитические общности. А. Горский предлагает использовать для их определения
встречающийся в византийских источниках термин «славинии», однако учитывая, что не только славяне
проходили подобную стадию развития (те же процессы, можно обнаружить, например, у германцев),
следует, видимо выработать термин более общего характера. Пока же, сохраним устоявшееся наименование,
естественно, с вышеуказанной поправкой относительно нового его содержания.
14

Соседями восточных славян на северо-западе были скандинавские народы


(норманны), более известные среди славян как варяги, на северо-востоке – финно-угры, на
востоке и юго-востоке – кочевые тюркские племена (сначала гунны, затем авары (обры),
далее булгары и хазары). На юго-западе через Черное море был прямой выход на одно из
крупнейших государств того времени – Византийскую империю.
Отношения с этими важнейшими соседями для восточных славян развивались
весьма непросто. Если Византийская империя являлась для них в течение длительного
времени объектом агрессии, то, в свою очередь, славянские земли сами подвергались
нападению со стороны кочевых народов (авар – обров, в славянской интерпретации 1,
хазар) и варягов. В отдельные периоды славянским племенам приходилось даже
уплачивать некоторым из них дань2. Впрочем, периоды войны сменялись миром, во время
которого активно развивались и торгово-хозяйственные отношения между ними. Как раз
через славянские территории проходил два важнейших торговых пути
раннесредневекового мира – Волжский торговый путь, соединяющий арабский мир с
Европой, и так называемый путь «из варяг в греки», связывавший Северную Европу и
Византию.3 Именно этим, собственно, славянские территории и оказывались столь
привлекательны для всяких «находников».

2. Образование Древнерусского государства (IX – XI вв.)


Изучение проблемы образования государства (политогенеза) у восточных славян в
течение длительного времени было неотделимо от рассказа «Повести временных лет»,
обычно именуемого «легендой о призвании варяжских князей» (или «норманнской»
легендой). Согласно ей, в начале 60-х гг. IX в. 4 среди ряда северных славянских племен
незадолго до этого освободившихся от варяжской зависимости (выражавшейся в уплате
им дани) возникли острые разногласия («встал род на род»). Разрешить этот конфликт
оказалось возможно лишь с помощью обращения о посредничестве к одному из
варяжских князей (конунгов) Рюрику, представителю племени, известного летописцу как
«русь», который пришел «княжить и володеть» в Новгороде. Вслед за этим два его
боярина Аскольд и Дир обосновались в Киеве, что означало овладение варягами
основными восточнославянскими центрами. Через двадцать лет, в 882 г., новгородские и
киевские земли были объединены князем Олегом.5 Киев стал столицей Древней Руси.
Именно этот рассказ, обнаруженный немецкими учеными, работавшими в России в
XVIII в. (Г.-Ф. Миллер, Г.-З. Байер, А.-Л. Шлецер), лег в основу теории, получившей
название норманизма, и стал отправной точкой длительного и ожесточенного спора,
отзвуки которого слышны и до сего дня. Ученые (и не только) разделились на два лагеря –
норманистов и антинорманистов – по вопросу об образовании Древнерусского
государства. Первые с большой долей доверия относились к сообщению летописца (Н.М.
Карамзин, С.М. Соловьев и др.) о том, что Рюрик был варягом (норманном, скандинавом),
а название государства произошло от наименования скандинавского племени, вторые же
(среди наиболее известных – М.В. Ломоносов) – резко опровергали и этническую
принадлежность Рюрика (его называли и славянином, и финном, и готом и т.д.) и
летописное определение происхождения названия «Русь» (выводя его из южной –
1
«Эти обры, – согласно «Повести временных лет», – воевали …против славян и примучили дулебов также
славян, и творили насилие женам дулебским: если поедет куда обрин, то не позволял запречь коня или вола,
но приказывал впрячь в телегу три, четыре или пять жен и везти его – обрина» (Памятники литературы
Древней Руси. XI – начало XII века… – С. 31).
2
Об этом сообщается, например, в «Повести временных лет» под 859 г.
3
Из варяжского (Балтийского) моря по Неве он шел в Ладожское озеро, затем по Волхову в Ильменское
озеро и далее по Ловати и волоковым путям на Днепр. По Днепру выходили в Черное море и плыли в
Константинополь. Одно из ответвлений этого пути пролегало к Западной Двине, начинавшееся от волока
между Ловатью и Днепром. Путь от Днепра на Западную Двину шел из района Смоленска по реке Каспле.
По нему можно было идти на север и на запад – в Прибалтику.
4
По сообщению летописи это произошло в 862 г.
5
Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века… – С. 37-39.
15

поднепровской – славянской топонимики). Впрочем, сегодня эти споры заметно утратили


свою актуальность (хотя следы их еще нередко встречаются, как правило, в околонаучной
литературе). В настоящее время центр дискуссии все больше смещается с проблем
второстепенных, каковыми несомненно являются вопросы родословной Рюрика или
племенного названия, к вопросам более существенным – к действительным причинам
возникновения ранних государственных образований.
И здесь, прежде всего, встает вопрос о реальных взаимоотношениях славян с их
соседями.
Эти отношения были весьма напряженными. Славяне подвергались натиску с двух
сторон: с севера на них оказывали давление скандинавские племена, с юга же им
приходилось противостоять нападениям степных кочевников. Но если последние были
для славян не просто враждебны, а еще и чужды по образу жизни, то варяжская культура
была им сравнительно близка и понятна. К тому же, здесь обнаруживались и общие
интересы: их связывало единое стремление к совершению походов на богатые владения
Византии с целью получения военной добычи. Тем самым, создавались условия для
складывания между ними своеобразного альянса, который бы установил определенный
баланс сил в этой части Европы: славяно-варяжское объединение с целью совместного
натиска на Византию и противостояния кочевникам. Конечно, альянс этот было весьма
условным, он, во многом сложился под давлением, но все же обоюдная
заинтересованность славян и варягов друг в друге была несомненной. Эта
заинтересованность наложилась на видимое даже из летописного рассказа, резкое
повышение конфликтности внутри самого славянского общества, которому все сложнее
становилось регулировать старыми средствами обострившиеся противоречия. Возникла
потребность во внешнем арбитре, не могущем быть заподозренным в симпатиях к той или
иной конфликтующей стороне. Роль такого арбитра, посредника и сыграли варяги.
Тем самым, Древнерусское государство возникло как результат разрастания внутри
славянского общества противоречий, неразрешимых изнутри самого этого общества и
вынужденного поэтому, в целях самосохранения, прибегнуть к помощи внешней силы, с
которой оно, к тому же, имело совместные интересы. Очевидно, существуют и другие
факторы, способствовавшие формированию государства в рамках системы
взаимоотношений с варягами – преобладание их в транзитной торговле, оседание
варяжских купцов в Восточной Европе, более высокий уровень социализации и др.,
однако они становятся государствообразующими лишь в том случае, если оказывается
подготовлена почва к восприятию государства.
Естественно, не варяги создали Древнерусское государство (и уж тем более не
экспортировали новую модель отношений, уже хотя бы потому, что сами таковой не
имели)1. С этнической точки зрения мы имеем дело с процессом двусторонним (а еще
точнее – многосторонним2): в нем существенны и неотделимы друг от друга как
внутренние процессы саморазвития славянского общества (разложение старых и
складывание новых форм отношений), так и влияние формирующихся взаимодействий с
другими этническими группами, прежде всего, с варягами (сотрудничество, конфликты).
И славяне, и варяги одновременно являлись участниками этого процесса (хотя, понятно,
что место, роль, степень активности их не были одинаковы). В конечном итоге, в
результате соединения этих разнородных элементов, своего рода синтеза, Древняя Русь
сложилась как полиэтническое образование.3
1
Именно в таком ключе порой трактовали норманнскую концепцию как ее сторонники, так и противники.
Крайним проявлением такого подхода стало представление, разрабатываемое в частности в ряде
националистических теориях (например, в фашизме), согласно которому факт «неспособности» восточных
славян самостоятельно создать государство свидетельствует об их неполноценности.
2
В нем участвуют, помимо восточных славян и варягов, финно-угры, балты, западные и южные славяне и
др.
3
В то же время, учитывая основные этнические массивы, принявшие наиболее активное участие в его
формировании, возможно следовало бы определить это государство как славяно-варяжское. Точно также,
16

Первые правители Древнерусского государства – Рюрик (862 – 879 гг.), Олег (879 –
912 гг.), Игорь (912 – 945 гг.), Святослав (9451 – 972 гг.), Владимир I (980 – 1015 гг.) –
варяжские по этнической принадлежности князья, активно опирающиеся в своих
действиях на варяжские дружины и нередко рассматривающие Русь как временное место
пребывания (как, например, Святослав, мечтавший перенести столицу из Киева на
Дунай2). Однако постепенно, по мере проникновения в дружинную среду славянской
племенной верхушки, а также в результате отпора, полученного со стороны Византийской
империи, завоевательные устремления стали ослабевать, превращая Русь в
самодостаточное, самоценное образование и для самих ее правителей.
Это создало условия и для постепенного становления Руси как государственного
образования со свойственными всякому государству функциями.
Первоначально эти функции были крайне примитивны и во многом являлись
продолжением тех целей, которые, собственно говоря, и создали Древнерусское
государство – целей, направленных по преимуществу за пределы Руси.
Основные устремления древнерусских князей – это военные походы на земли
соседних народов – Византию (Аскольд и Дир в 866 г. 3, Олег в 907 г., Игорь в 941, 944 гг.,
Святослав в 970-971 гг., Владимир в 989 г., Ярослав в 1043 г.), Болгарию (Святослав в 968
г., Владимир в 985 г.) Закавказье и др. В рамках этих походов решались троякие задачи:
получение военного трофея (краткосрочная), получение дани (среднесрочная), и, в
конечном итоге, наиболее важная (долгосрочная) – обеспечение выработки стабильной
системы торговых отношений (отраженная в договорах с Византийской империей 911,
944, 1046 гг.), создания, говоря сегодняшним языком, «режима наибольшего
благоприятствования» в русско-византийской торговле. Общие выгоды от этих походов, в
которых принимали участие представители значительной части древнерусских земель, 4
сплачивали рождающееся государство, создавали стимулы к сохранению и развитию
процессов объединения.
Не менее объединяющее воздействие оказывала другая функция, также вытекавшая
из тех оснований, на которых государство возникло, – оборона славянских земель от
натиска последовательно сменявших друг друга степных кочевников – хазар, печенегов,
половцев. Нередко эта борьба со «степью» по форме мало чем отличалась от тех
завоевательных походов, которые русские князья совершали в отношении Византии.
Однако по сути своей они носили оборонительный, ответный, либо своего рода
«превентивный» характер, оказываясь реакцией на постоянное и непрерывное давление
степи на протяжении, по крайней мере, IX – XII вв. В целом, Древнерусское государство
вполне успешно справлялось с этой задачей: Святослав, сумел в 965 г. полностью
разгромить Хазарский каганат, Ярослав практически прекратил набеги на Русь печенегов
(1036 г.), борьба с половцами постепенно привела к оформлению довольно сложной
системы сюзеренно-вассальных отношений, где последние стали играть роль буферного
образования на южной границе Древнерусского государства.
Впрочем, настоящих границ у этого государства поначалу тоже не было, поскольку
не существовало точно очерченной территории, подвластной русским князьям. Им еще
только предстояло реализовать эту функцию формирования государственной
территории (и подданного населения). Поэтому «внутренняя» политика Древнерусского
например, как мы сегодня говорим о монголо-татарском государстве, или о польско-литовском.
1
До начала 960-х гг., пока малолетний Святослав не вырос, его регентшей была мать – княгиня Ольга.
2
«В год 6477 (969). Сказал Святослав матери своей и боярам своим: "Не любо мне сидеть в Киеве, хочу
жить в Переяславце на Дунае – там середина земли моей, туда стекаются все блага…"» (Памятники
литературы Древней Руси. XI – начало XII века… – С. 81).
3
Согласно «Повести временных лет», по византийским хроникам – июнь 860 г.
4
«В год 6415 (907). Пошел Олег на греков…; взял же с собою… и славян, и чуди, и кривичей, и меря, и
древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов и тиверцев… И приказал Олег
дать дань …для русских городов: … для Киева, … для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для
Ростова и для других городов… И обязались греки…» (Памятники литературы Древней Руси. XI – начало
XII века… – С. 45).
17

государства на первых порах мало чем отличалась от тех действий, которые русские
князья производили за его пределами. Иначе говоря, наряду с внешними завоеваниями,
русские князья активно занимались присоединением, причем, отнюдь не всегда
добровольным, тех или иных славянских (и не только славянских) племен. Летопись
пестрит сообщениями о походах того или иного князя в соседние славянские земли (Олег
присоединил земли древлян в 883 г., северян в 884 г., радимичей в 886 г.; Святослав –
вятичей в 966 г.; Владимир – радимичей в 984 г.). Причем, даже присоединение не всегда
гарантировало полное их подчинение, о чем свидетельствовало, в частности, восстание
древлян против князя Игоря в 945 г. Впрочем, эта борьба имела вполне реальные
последствия: она ограничивала аппетиты завоевателя, создавая основы для формирования
более прочной системы отношений в рамках складывающегося государства. То же
восстание древлян привело к определению точных размеров дани с них (а позднее и
других славянских племен), что способствовало превращению дани из формы военной
контрибуции в форму натурального налога, а самого процесса ее сбора из военной
операции в тривиальной налоговую кампанию.
Дань с населения являлась не единственным источником доходов князей; в их
пользу взимались также штрафы за преступления, торговые пошлины, они получали до-
ходы с имений, обрабатывавшихся преимущественно трудом княжеской челяди (слуг-
рабов). Сбор их осуществлялся в ходе так называемого «полюдья». Полюдьем назывался
объезд области князем, или его представителем (обыкновенно по зимнему пути). 1 Дань
собиралась деньгами или, чаще, натурой, особенно мехами. Меха служили главной
статьей княжеской торговли на заграничных рынках.
В ходе «полюдья» вырабатывалась и другая важнейшая функция государства –
посредническая, арбитражная. Наиболее отчетливо она проявляется в фигуре князя.
Князь все более становился не столько олицетворением силы, которой следует
подчиняться из страха, сколько воплощением справедливости; он выступал в качестве
внешней «незаинтересованной» стороны, кому можно и должно доверить разрешение
внутренних споров, суд. В то же время, князь не являлся основным источником права, он,
по большей части, был лишь его носителем, выразителем тех правовых норм, которые
были созданы традиционным укладом в славянской и варяжской среде. Это вполне
отчетливо проявилось в дошедшем до нас памятнике древнерусского права – «Русской
правде». (Подробнее об этом см. в главе 5 Раздела II). Таким образом, складывалась
ситуация, в которой князь, как бы принуждая население к заключению с ним договора,
сам, в то же время, был обязан неукоснительно соблюдать его условия.
Киевский князь самостоятельно осуществлял внешнюю политику, ведал
сношениями с другими князьями и государствами, заключал договоры, объявлял войну и
заключал мир. В то же время, в тех случаях, когда военные нужду требовали созыва
народного ополчения, ему было необходимо заручиться согласием веча. Князь был
военным организатором и вождем: собирал и формировал дружину, находящуюся у него
на службе, назначал начальника народного ополчения – тысяцкого и во время военных
действий командовал как своей дружиной, так и народным ополчением.
При всем сохранении в фигуре князя архаичных, идущих от племенного вождества,
черт, нельзя, в то же время, не видеть, что под старой формой скрывается уже совершенно
новое содержание: он – первое, и первоначальное, звено структуры формирующегося,
пока еще весьма примитивного, под стать примитивности его функций, государственного
аппарата.
Вторым новым элементом этой структуры, тоже вполне архаичным по форме,
становится боярский совет («боярская дума»2), выросший из совмещения былого совета

1
Другой формой являлся «повоз» – доставка дани населением самостоятельно в специальные пункты –
погосты.
2
Сам этот термин не используется в древнерусских источниках, но он издавна закрепился в исторической
литературе за собранием княжеских советников.
18

старейшин («старцев градских») и дружинной верхушки («старшей дружины», «княжьих


мужей» или бояр).
В своей деятельности князь и дума опирались на рядовых дружинников («младшую
дружину», «гридей», «отроков», «детей»), несущих основные исполнительные (по
преимуществу – военные) обязанности.1 Отношения между всеми этими звеньями весьма
демократичны и ничем не напоминают отношений монарха со своими подданными.
Дружина может воздействовать на принятие князем решения, бояре могут иметь
собственные дружины и, порой, весьма независимы от князя. 2 Жесткое подчинение
ограничивается лишь периодом военного времени, впрочем, достаточно длительного. 3
Численность дружины были невелика, доходя до 700-800 человек. 4 Однако,
учитывая, что это были сильные, храбрые, высокопрофессиональные воины, она
представляла собой грозную силу. Дружинники составляли товарищество или братство,
союз преданных князю людей. Дружина содержалась на княжеском дворе, получала долю
из дани, собираемой с населения, и из военной добычи после похода. Она являлась одним
из важнейших источников формирования древнерусской элиты.
Таким образом, функции и структура Древнерусского государства с очевидностью
свидетельствуют о несомненном военном5 характере этого государства, предназначенном,
в первую очередь, для решения военных задач. Поскольку их выполнение требовало
определенной централизации имеющихся сил, Древняя Русь должна была быть
относительно единой. Однако в случае перехода к решению задач невоенного характера,
такое государство не могло сохранять устойчивость и тем самым, оно несло в себе самом
элементы временности, возможность будущего распада. Государство состояло из весьма
автономных по отношению друг к другу и к центральной власти земель-волостей, в
основе которых лежало все еще сохранявшее значение былое племенное начало. Поэтому
крайне важно учитывать именно относительный характер единства. Настолько
относительный, что И.Я. Фроянов предлагает даже говорить не о едином Древнерусском
государстве, а лишь о «суперсоюзе» – совокупности городских волостей, своеобразных
аналогов античных городов-государств.
Еще более усиливало возможность распада государства несовершенство системы
местного управления, точнее, самоуправления. В основе ее лежала вервь –
территориальная община, в функции которой входило решение земельных вопросов
(распределение земельных наделов), контроль за членами общины, обеспечение уплаты
дани (налогов), следствие и суд по внутриобщинным конфликтам, исполнение наказаний.
Руководство общинами осуществляли выборные старосты, выступавшие также
представителями интересов верви перед княжеской администрацией. Вся сельская Русь
1
Впрочем, разделение на «старшую» и «младшую» дружины еще достаточно условно, долгое время перед
князем она выступает как единое целое.
2
Очень хорошо это показывает летописный рассказ о походе князя Игоря на древлян: «В год 6453 (945). В
тот год сказала дружина Игорю: "Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем,
князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам". И послушал их Игорь – пошел к древлянам за данью…»
(Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века… – С. 69). Дружина могла влиять и в сфере
идеологии, что можно увидеть из сюжета о крещении Ольги: «Жила же Ольга вместе с сыном своим
Святославом и учила его принять крещение… Он же не внимал тому, говоря: "Как мне одному принять
иную веру? А дружина моя станет насмехаться"». (Там же. – С. 79).
3
По подсчетам Кирпичникова А.Н. только с 1060 по 1237 гг. летописи сообщают о 265 различного рода
походах и боях (Кирпичников А.Н. Древнерусское оружие. Вып. 1. – М.-Л., 1966. – С. 4).
4
Наряду с княжеской дружиной в крупные походы отправлялось народное ополчение, численность
которого могла достигать нескольких десятков тысяч человек.
5
Е.А. Мельникова предлагает использовать термин «дружинное государство», поскольку по ее мнению «…
основной особенностью политической системы зарождающегося государства является то, что его функции
выполняются главным образом военной организацией – дружиной». Более того, с ее точки зрения,
дружинные государства являлись одним из универсальных типов (стадий в развитии) древнейших
государств Европы. (Мельникова Е.А. К типологии предгосударственных и раннегосударственных
образований в Северной и Северо-Восточной Европе (Постановка проблемы) // Древнейшие государства
Восточной Европы: Материалы и исследования. 1992 – 1993 годы – М., 1995. – С. 22-23.).
19

представляла собой совокупность подобных общин, также крайне мало связанных между
собой.
Фактически, Древнерусское государство еще не вполне государство, это, скорее,
«полугосударство», некое образование с зачатками государственности, зародыш будущего
государства.
С одной стороны, оно выполняет вполне очевидные государственные функции с
помощью особого пусть и весьма примитивного государственного аппарата,
представляющего собой фактически огосударствленные два звена общинно-племенной
структуры управления: вождь-князь и совет старейшин. С другой, – управление носит еще
явно недифференцированный характер, администрация неотделима от суда (более того,
суд рассматривается как одна из важнейших ее функций), отсутствует какое-либо
разделение властей.
Наконец, особенно отчетливо показывает несформированность государства тот
факт, что в системе решения вопросов общественной жизни продолжает играть заметную
роль третий, сохранивший свою прежнюю природу, элемент архаичной,
догосударственной структуры – вече, хотя и реже, но продолжающее довольно регулярно
собираться.
На протяжении довольно длительного времени в классической советской
историографии господствовала точка зрения Б.Д. Грекова о том, что во 2-й половине IX –
1-й половине XI вв. «в Киевском государстве, как таковом, вече, строго говоря, не
функционировало». Однако сегодня большинство исследователей вернулись к позиции
досоветской историографии о существовании веча на всем протяжении существования
Древней Руси, включая и Киевский период. Другое дело, что вопрос о происхождении,
природе, правовой и территориальной компетенции, социальном составе участников
остаются предметом острых дискуссий.
По-видимому, в основе разногласий лежит попытка рассматривать вече как
статический институт, тогда как в действительности, на протяжении всего времени его
существования он меняется. Ведя свое происхождение от племенных вечевых собраний,
он медленно, но поступательно движется в направлении превращения его в третье звено
государственной структуры. Впрочем, завершение этого процесса может быть отнесено
лишь к удельному периоду (см. Глава 5).
На ранней же стадии – это несомненно еще по сути дела общественный институт,
представитель общества (волости) перед государством (но не орган этого государства).
Соответственно, нет и каких-либо норм, которыми бы определялись или ограничивались
его власть, состав или компетенция. Вече могло принять к обсуждению и решить любой
вопрос. Оно могло призвать на княжение 1, принять или изгнать князя, заключить с ним
договор об условиях княжения. В его компетенцию входили вопросы о войне и мире, о
начале, продолжении или прекращении военных действий (инициатором здесь могли
выступать как князь, так и вече) в том случае, если это требовало создания народного
ополчения и выбора его руководителей.
Вече являлось собранием всех свободных людей старшего города земли-волости.
Могли в нем принимать участие и представители младших городов, а также сельской
округи, однако, по всей видимости, такие случаи были сравнительно редки. 2 Независимо
от этого решение старшего города считалось обязательным для жителей всей волости.
Степень организованности веча также была различной. В ряде случаев мы видим
очевидную стихийность собрания, вызванную, например, возмущением какими-либо
1
Из 50 князей, занимавших киевский престол, 14 были приглашены вечем.
2
По-видимому, правильнее говорить о вечевых собраниях нескольких уровней: межволостном: «В лето
6684… Новгородцы… и смоляне, и кияне, и полочане… на веча сходятся; на что же старейшии сдумают, на
том же пригороды стануть». (Лаврентьевская летопись. – Л., 1926. – С. 259.), внутриволостном (в Белгороде
997 г., в Новгороде 1015 г. и др.), общинном. Известны случаи, когда народное ополчение во время похода
собиралось на вече для решения вопроса о продолжении похода (в 1178 г. во время похода князя Всеволода
на Торжок, в 1185 г. во время похода смоленского князя Давида на помощь Игорю для борьбы с половцами).
20

действиями власти.1 Чаще, однако, оно созывается по инициативе «лучших людей» (бояр
и старцев градских) или князя.2 В последних случаях можно обнаружить некоторые
элементы подготовительной работы (выработка «повестки дня», подбор кандидатур на
выборные должности и т.п.), определенной упорядоченности проведения собрания с
соблюдением ряда правил: осуществление различных обрядовых действий, выступления в
пользу того или иного решения, «голосования». М.Н. Тихомиров даже считал вполне
вероятным существование каких-то «протокольных записей» решений. Впрочем, говорить
о четкой, детальной и устойчивой процедуре проведения веча, конечно же, было бы явной
модернизацией. Имели место лишь общие контуры, которые легко могли быть изменены
непосредственно в ходе обсуждения. Решения принимались большинством голосов в
прямом смысле этого слова – силой крика. В случае раскола дело могло дойти до
элементарной драки, что, однако, рассматривалось как вполне легитимный способ
разрешения конфликта: в глазах участников веча победа в столкновении определялась не
столько собственно силой той или иной стороны, сколько силой правды, имеющей
божественную природу.
Нет единства среди историков и в вопросе о степени демократичности веча: одни
(Б.Д. Греков, В.Л. Янин, М.Б. Свердлов) полагают, что оно являлось собранием
преимущественно аристократических элементов, или находящимся под их полным
контролем; другие, как И.Я. Фроянов, считают, что в Древнерусском государстве, во всех
его землях, на протяжении Х – XIII веков «глас народный на вече звучал мощно и
властно, вынуждая нередко к уступкам князей и прочих именитых «мужей». По его
мнению «руководить и господствовать – вовсе не одно и то же… наличие лидеров-
руководителей… на вечевых сходах нельзя расценивать в качестве признака,
указывающего на отсутствие свободного волеизъявления “вечников”. Древнерусская
знать не обладала необходимыми средствами для подчинения веча. Саботировать его
решения она тоже была не в силах».3
Как бы то ни было, вечу в IX – X вв., по крайне мере в ряде случаев, принадлежала
весьма заметная роль в развитии политических процессов в Древней Руси, в которых оно
выступает, скорее, как проявление общественной воли, либо сотрудничающей, либо
оппонирующей рождающемуся государству, чем, соответственно, если не определяет, то,
несомненно, оформляет его складывающуюся структуру.
Тем самым, мы имеем дело с переходным, формирующимся государством, в
котором сосуществуют как элементы уже нового, несомненно государственного порядка,
так и старые, сохраняющие связь с прежним укладом. Именно это очень сложное
взаимопереплетение порождает среди исследователей острые дискуссии: одни обращают
в первую очередь внимание на появление новых черт в жизни славянского общества
(порой, преуменьшая роль старых), другие, напротив, подчеркивают значение архаичных
характеристик, чем, в свою очередь, преувеличивают незрелость существующих
отношений. По видимому, правильнее было бы, определив в качестве несомненно
приоритетного направления движение в сторону все большего развития именно
государственных структур (а вместе с ними и нового, настоящего общества), понимать,
что сам по себе этот путь чрезвычайно длительный, лишь постепенно заменяющий
порядки и принципы догосударственного строя. В IX в. процесс образования государства
начинается, но вовсе не заканчивается.
1
Таким было вече в Киеве в 1068 г., ставшее результатом недовольства киевлянами нерешительной
политикой князя Изяслава в отношении половцев и приведшее к бегству князя и разграблению его двора.
2
Примером такого вечевого собрания является эпизод, связанный с борьбой Ярослава со своим братом
Святополком после смерти Владимира в 1015 г. «Собрав …новгородцев, …Ярослав …обратился к ним на
вече: "Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и убивает братьев своих". И сказали новгородцы: "Хотя,
князь, и иссечены братья наши, – можем за тебя бороться!". И собрал Ярослав тысячу варягов, а других
воинов 40000, и пошел на Святополка». (Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века… – С.
157).
3
Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. – Л., 1980. – С. 184.
21

Таким образом, в IX-XI вв. на обширной территории Восточной Европы все более
активно идет процесс формирования значительного по размерам, сильного в военном
отношении, набирающего политический авторитет и обеспечивающего достаточно
устойчивое общественное развитие Древнерусского государства. Это имело существенное
значение для международной обстановки конца I – начала II тысячелетия н. э., поскольку
создавало оборонительный рубеж между Западом и Востоком, усиливало натиск на
Византию, способствовавший ослаблению последней (что вкупе с крестовыми проходами
привело в XV в. к прекращению ее существования), наконец, фактически завершало
оформление «ареала» раннесредневековой западной цивилизации. Русь IX – начала XIII вв.
может с несомненностью рассматриваться в качестве государства европейского или, если
быть более точным, провинциально-европейского типа.
Древнерусское государство оказалось колыбелью древнерусской народности,
ставшей основой трех современных славянских народов – русского, украинского и
белорусского.
Образование Древнерусского государства также знаменует собой начало
российской государственности. Еще сравнительно недавно эта мысль выглядела весьма
банальной, однако в последние десятилетия появилось немало трудов, в которых
доказывается прямо противоположное. Прежде всего, это относится к современной
украинской историографии. Так автор работы «Свою Украину любите» Кононенко П. с
полной серьезностью доказывает, что Киевская Русь к России не имеет ни малейшего
отношения, что Украина как нация древнее России, а ее государственность возникла
раньше. Кононенко с уверенностью заявляет, что Россия принадлежит Азии, тогда как
Украина – Европе.1 Такие попытки вполне понятны: не обладая пока прочным
фундаментом собственной государственности, Украина (точнее, часть ее политической
элиты) пытается найти его хотя бы в истории.
Однако очевидная, в общем-то, мысль о существовании множества истоков
российской государственности, в том числе, действительно имеющих и азиатское
происхождение, никоим образом не дает оснований для проведения какой-либо резкой
разграничительной черты между Киевской Русью и Россией.

3. Начало христианизации Руси


Важнейшей чертой любой государственности является особая идеология,
официально провозглашаемая и, как правило, поддерживаемая и охраняемая
государством. В большинстве случаев, особенно на ранних этапах развития государств,
такой идеологией становится та или иная форма религии. Однако она вовсе не
обязательно остается неизменной на протяжении всего периода существования
государства: с течением времени, по тем или иным причинам она может перестать его
устраивать, в результате чего происходит смена государственной идеологии.
Подобное развитие событий характеризует и историю Древнерусского государства,
где господствовавшее в момент его образования язычество в конце Х в. было сменено
христианской (православной) религией. Естественно встает вопрос о том, почему и при
каких обстоятельствах произошла эта смена. Очевидно, что, по крайней мере, часть ответа
должна лежать в самой дохристианской религиозной системе восточных славян. Поэтому,
прежде чем говорить о причинах перемены религии, следует кратко остановиться на
основных чертах славянского язычества.
К VIII – IX вв. языческая религия восточных славян приобрела сравнительно
развитые формы. Она достигла стадии политеизма (многобожия). Языческие боги имели
общеславянский характер, хотя единой иерархической системы, по-видимому, еще не
сложилось.2 Культ поклонения предполагал жертвоприношения поставленным на холмах
1
См. Кононенко П.П. «Свою Україну любіть». – К., 1996.
2
Перун – бог молнии и грома, Волос (Велес) – бог скота и торговли, Стрибог – бог ветра, Макошь
(возможно, супруга Перуна) – богиня земли и плодородия, Ярило, Дажбог и Хорс – различные ипостаси
22

«идолам» – каменным или деревянным статуям богов. Руководство религиозными


отправлениями осуществляли жрецы – волхвы, колдуны, кудесники. В то же время,
отсутствуют специальные храмы для выполнения обрядов, а жреческие функции еще не
выделились в самостоятельные.
Иными словами, хотя славянское язычество представляло собой сравнительно
развитую систему, однако оно не достигло высших ступеней зрелости,
характеризующихся выделением общих для всего народа главных богов, со своей
сложившейся иерархией, складыванием особой церковной организации и жреческого
сословия – т. е. теми условиями, которые, как правило, обеспечивали переход к
монотеизму (единобожию).
Тем самым, переход Руси к новой религии начался тогда, когда реальные условия
для ее восприятия большинством населения еще не сложились, и язычество все еще
обладало существенным потенциалом дальнейшего развития. Поэтому вполне
естественным выглядит стремление понять, почему при таких, казалось бы,
неблагоприятных обстоятельствах процесс христианизации все-таки начинается.
Православные богословы со времен митрополита Илариона объясняли принятие
христианства божественным вдохновением, снизошедшим на князя Владимира 1. Впрочем,
церковные историки, стремясь удревнить начало православия на Руси, нередко
предлагают вести отсчет даже не с Владимира, а с Андрея Первозванного, который якобы
осуществлял миссионерскую деятельность в славянских землях еще в I в. н. э.
В советской исторической науке ответ на вопрос о причинах перехода к новой
религии вытекал из общеметодологического классового подхода. Переход к классовому
строю, согласно этому объяснению, требовал такой религии, которая обосновывала бы
власть господствовавшего класса. Поскольку язычество, как религия бесклассового
общества, не могло решить эту задачу, оно было отброшено и заменено более
подходящим для этих целей христианством, представлявшим из себя идеологическую
санкцию господства и подчинения и средство утверждения эксплуатации
непосредственных производителей классом феодалов.
Однако такое объяснение даже в категориях марксистского подхода выглядит не
вполне удовлетворительным. Ведь в классовых, по меркам советской историографии
древнегреческом, или древнеримском обществах существовавшее там язычество
нисколько не мешало осуществлять власть над рабами. Более того, и само-то
христианство возникло как религия низших слоев населения.
Другой причиной нередко называют стремление укрепить власть киевского князя и
единство Древнерусского государства. Попыткой задержать расползание «сверхсоюза»
объясняет принятие христианства и И.Я. Фроянов, однако в отличие от большинства
историков, рассматривающих крещение как свидетельство прогресса в развитии Древней
Руси, он видит в этих событиях отражение консервативных тенденций: христианство, по
его мнению, вводилось в интересах племенной полянской верхушки, стремившейся к
сохранению старых, родоплеменных порядков, означавших, одновременно и сохранение

божества небесного огня, Симаргл (священный крылатый пес) – защитник семян и посевов. Два последних,
по всей видимости, – иранского происхождения. Существование богов с близкими функциями, а также
наличие заимствований, как раз и говорит об отсутствии единого общеславянского пантеона богов.
1
«…Князь наш Владимир… когда, …он жил и справедливо, твердо и мудро пас землю свою, посетил его
посещение Своим Всевышний, призрело на него Всемилостивое Око Преблагого Бога. И воссиял в сердце
его свет ведения, чтобы познать ему суету идольского прельщения и взыскать Единого Бога» (Памятники
литературы Древней Руси. XVII век. Кн. 3. – М., 1994. – С. 609.). «Разобравши… историю обращения
великого князя Владимира, что ж скажем… о причинах сего великого события?… Перемена в таком
пламенном язычнике …, сильный перелом в убеждениях религиозных… ничем иным не могут быть
объяснены, как только сверхъестественным действием Божественной благодати. Она только одна могла так
быстро и сильно поколебать сердце…, показать… тщету идолослужения; … предрасположить к верованию
во Евангелие, ибо спасительная вера есть дар Божий…, а человеческие средства могут лишь отчасти
содействовать к ее утверждению… Вот где истинное начало великого подвига Владимирова!» (Макарий,
митрополит. История русской церкви. – М., 1994.)
23

ее господства в восточнославянском мире.1


По-видимому, реальные причины смены религии можно понять лишь в том случае,
если рассматривать религию не просто как веру в сверхъестественное, а как – и это
главное – форму мировоззрения. Каждая религия пытается по-своему объяснить
человеку окружающий мир, научить его ориентироваться в нем с помощью
предоставления необходимого набора правил и норм, обеспечивающего эту ориентацию.
Если изменяется мир вокруг человека, то возникает и потребность изменить способ его
объяснения.
Применяя этот подход к нашему случаю, можно определить язычество как
систему взглядов на мир человека в его неразрывной связи с природой, где он и себя
рассматривает как часть этой природы. Но по мере развития человек становится все более
независимым от нее, для него все более важным становится объяснение его связей с себе
подобными, понимание себя самого и окружающего его общества. Именно такое
объяснение и дают мировые религии (христианство, ислам, буддизм и др.), в центре
которых как раз и стоит человек (богочеловек).
Первые признаки несоответствия религиозной языческой идеологии новым
реалиям возникают еще в начале Х в., когда среди русских появляются первые христиане,
однако само замена язычества именно православием не была так уж фатально неизбежна.
Перед русскими князьями оказались весьма широкие возможности выбора, как минимум
из четырех мировых религий: ислам (исповедовавшийся Волжской Болгарии), иудаизм
(Хазарский каганат), католичество (Священная Римская империя) и православие
(Византия).2 Кочевническо-скотоводческии традиции восточных народов, периферийное
(с точки зрения основных устремлений киевских князей) положение Волжской Болгарии и
давние враждебные отношения с хазарами, делавшие малоприемлемым восприятие их
религиозных систем, во многом предопределили выбор в пользу христианства. Что
касается разновидностей последнего, то здесь чаша весов достаточно легко склонялась на
сторону православия, более знакомого верхушке древнерусского общества. Однако
главной причиной, окончательно определившей выбор, явилась, по-видимому, особая
система взаимоотношений церкви и государства в православии, признававшая приоритет
светской власти перед духовной (при сохранении, в то же время довольно широкой
автономии церкви). Важным являлось и то обстоятельство, что ослабевшая Византийская
империя не могла претендовать на установление той или иной формы зависимости Руси
от нее в случае принятия православия при ее содействии.3
Впрочем, при всех очевидных, казалось бы, предпосылках смены религии, процесс
христианизации оказался весьма длительным, прошедшим несколько этапов. Начальный
его этап относится примерно к первой половине Х в., когда основной массой христиан на
Руси оказались древнерусские купцы, торговавшие с Византией. Их крещение часто
имело сугубо прагматический характер, объясняясь стремлением обеспечить себе более
благоприятные условия торговой деятельности на территории Византии. Отсюда,
сохранение, наряду с исполнением христианских обрядов, языческих верований
(«двоеверие»).
Однако постепенно число адептов новой веры на Руси росло, свидетельством чего
становится крещение одного из высших лиц Древнерусского государства – княгини
1
«Исторические данные убедительно свидетельствуют о том, что введение христианства на Руси
осуществлялось по воле киевской знати и поляно-киевской общины в целом» (Фроянов И.Я. Начало
христианства на Руси – Л., 1979.)
2
«В год 6494 (986). Пришли болгары магометанской веры, говоря: "Ты, князь, мудр и смыслен, а закона не
знаешь, уверуй в закон наш и поклонись Магомету"… Потом пришли иноземцы из Рима и сказали:
"Пришли мы, посланные папой", и обратились к Владимиру… Пришли хазарские евреи… Затем прислали
греки к Владимиру философа» (Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века… – С. 99-101).
3
Иначе представляет этот процесс И.Я. Фроянов. Главную причину крещения он видит в стремлении
Владимира, его окружение и полянской общины остановить расползание суперсоюза. Внимание к
христианству, по его мнению, определялось его монотеистическим характером, облегчавшим проведение
политики централизации.
24

Ольги.1 К тому же, успехи православия на Руси вызвали явное недовольство среди
наиболее приверженной традициям части дружинников (особенно в правление
Святослава), в результате чего возникает противоборство язычников и христиан в 50-х –
первой половине 80-х гг. Х в. Одним из средств укрепить позиции язычества обычно
считают попытку князя Владимира в 980 г. создать в Киеве пантеон языческих «кумиров»,
рассматриваемых, как правило, в качестве главных племенных богов.2
По-видимому, попытка не оправдала надежд, что заставило князя перейти к
интенсивной христианизации Руси (хотя, судя по тону изложения летописного рассказа о
крещении Владимира, это не слишком отвечало его личным желаниям). В результате
довольно сложной интриги, сопряженной как с оказанием помощи византийским
императорам, так и с военными действиями против них и женитьбой на их сестре,
Владимир крестился. Летопись относит все эти события к 988 г.3
Этот акт крещения вопреки собственным желаниям является несомненным
свидетельством нового отношения древнерусских князей к своим обязанностям. Из
некогда завоевателей, «находников», временщиков они превращаются в государственных
деятелей, озабоченных интересами этого государства, рассматриваемого как свое
собственное владение. Тем самым, крещение Руси стало не только особым третьим
этапом в развитии процесса христианизации, но и одновременно важнейшей вехой в
становлении российской государственности.
Вслед за крещением князя было проведено крещение Руси, где мирным (Киев), а
где и насильственным (Новгород) путем. В результате, православие стало официальной
государственной религией Древней Руси, т.е. обладающей преимуществом перед
другими религиями на ее территории, поддерживаемой и защищаемой государством,.
Актом крещения, таким образом, завершился третий этап христианизации Руси.
Однако процесс христианизации на этом не закончился, он растянулся еще на
несколько веков – вплоть до XIII – XIV вв., когда основная масса населения
действительно приняла новую веру. Одновременно, это был не только период
распространения православия среди населения и превращения его в господствующую
религию Российского государства, но и существенный этап в становлении здесь мощной и
крайне влиятельной организации – Русской православной церкви. В течение Х – XII вв.
церковь сумела установить свой идеологический контроль над Русью, создав весьма
разветвленную структуру, во главе с киевским митрополитом и подчинявшимися ему
епископами. По всей стране стали быстро расти монастыри.
После принятия христианства в качестве государственной религии на Руси
складывается церковная организация. Формируется духовенство, делящееся на
«черное» (монашеское) и «белое» (приходское). Организационными центрами церкви
стали епархии и монастыри. Церковь получила право на приобретение земель, населенных
деревень, на осуществление суда по специально выделенной юрисдикции (все дела в
отношении «церковных людей», дела о преступлениях против нравственности, брачно-
семейные вопросы).
1
Событие это было несомненно важным, однако не являющимся еще актом государственного значения,
поскольку Ольга, являясь фактическим главою Руси, в то же время с формальной точки зрения была лишь
регентом при сыне Святославе. С другой стороны, именно крещение Ольги продемонстрировало
приверженцам язычества опасность происходящих процессов и заставило их начать более активное
сопротивление.
2
О том же, по-видимому, свидетельствует рассказ «Повести временных лет» о гибели двух варягов-
христиан: «В год 6491 (983). …И пошел [Владимир] к Киеву, принося жертвы кумирам… И сказали старцы
и бояре: "Бросим жребий…, на кого падет он, того и зарежем в жертву богам". Был тогда варяг один,
[который]… исповедовал христианскую веру. И был у него сын, …на него-то и пал жребий…. И сказал
варяг: "…Не дам сына своего бесам". Посланные, …взяв оружие, пошли на него и разнесли его двор… и так
их убили.» (По Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века. – С. 97).
3
Есть и другие точки зрения на хронологию события. Называют такие даты как 986, 990, 991 гг. По-
видимому, этот процесс был растянут на несколько лет, охватывая период второй половины 80-х – начала
90-х гг. X в.
25

Значение принятия христианства на Руси большинство историков оценивает


чрезвычайно высоко, прежде всего, в плане воздействия на развитие древнерусской
культуры: письменность, школы, архитектура, живопись, летописание – все испытало на
себе влияние православия. При этом важно подчеркнуть, что становление новой культуры
шло не путем слома старой – языческой, а в виде процесса их слияния,
взаимопроникновения. Языческо-православный (русско-византийский) синтез и
породил ту неповторимую древнерусскую культуру, достижения которой остаются
непреходящими ценностями российской истории.
Впрочем, ряд историков, порой, не без убедительности, доказывает определенную
преждевременность крещения Руси, обращая внимание на недостаточную готовность
значительной части славянского населения к восприятию норм христианской морали.
Например, по мнению И.Я. Фроянова, «с точки зрения поступательного развития Руси
введение христианства в конце X столетия являлось в некотором роде опережением
событий, забеганием вперед. Не имея под собой твердой социальной почвы и ближайшей
политической перспективы, оно скользило по поверхности древнерусского общества и
значительно позднее (в XIV – XV веках, когда завершилось формирование классов)
превратилось в орудие классового господства, а также в рычаг объединения русских
земель вокруг Москвы».1
По-видимому, можно согласиться с этим утверждением в той его части, что
православие не сразу обрело прочную почву на Руси в виде проникновения в народную
среду, однако и при этой оговорке, нет сомнений, что крещение Руси стало заметнейшей
вехой в становлении российского государства, создав один из важнейших атрибутов
государственности вообще.

4. Удельный период на Руси (XII – XIII вв.2)


Со второй половины XI в. на Руси начинаются новые процессы,
характеризующиеся, в первую очередь, распадом пусть и весьма непрочного, но, в целом,
единого до сих пор государства на отдельные, фактически, самостоятельные земли.
Советская историческая наука в течение долгого времени объясняла причины
раздробления нарастанием классовой борьбы крестьян против эксплуататоров-феодалов,
что вынуждало последних держать необходимые для подавления восстаний военные
дружины на местах. В результате заметно повышалась независимость и авторитет
руководителей этих сил – местных князей. Другой причиной – уже экономического
порядка – называлось господство натурального (замкнутого) хозяйства 3, не создававшего
условий для экономического единства страны. Среди внешнеполитических факторов, как
правило называлось исчезновение торгового пути «из варяг в греки», объединявшего
вокруг себя славянские племена и ослабление Киевского княжества в результате
половецких набегов.
Однако вышеназванные причины не слишком удачно объясняют распад Руси. Во-
первых, у нас почти нет данных о каких-либо крупных массовых социальных
выступлениях XI – XII вв. (за исключением известий о событиях в Суздальской земле в
1024 г. и 1071 г., или в Киеве в 1068 г., где волнения весьма сложно определить как

1
Фроянов И.Я. Начало христианства на Руси – Л., 1979. – С. 36.
2
Удельный период на Руси охватывает более продолжительный отрезок времени, вплоть до конца XV в.
Многие черты этого этапа, рассматриваемые в настоящем очерке сохраняют свое значение и далее XIII в.
Однако, в связи с тем, что в 30-х гг. XIII в. монголо-татарское нашествие заметно изменило характер
отношений на Руси, проблемы развития политической системы последующего периода должны быть
рассмотрены особо.
3
Натуральное хозяйство – тип хозяйства, присущий традиционным обществам, характеризующийся
производством продуктов труда исключительно для удовлетворения собственных потребностей
производителей. Всё необходимое производится на месте, и почти нет необходимости в обмене (кроме
небольшого количества предметов – соли, железа, предметов роскоши – всего того, чего нет в данном
районе).
26

классовые), а во-вторых, натуральный характер хозяйства, будучи характерен как для


удельной, так и для единой Руси, сам по себе ничего не объясняет.
Сегодня нередко к обоснованиям причин распада, предлагавшимся советской
историографией, правда, несколько модернизированным1, добавляют представления ее
предшественников, видевших главную причину в ошибочном решении Ярослава Мудрого
разделить земли Киевского государства между своими сыновьями, принятом в условиях
становления запутанной системы наследования власти, т.н. лествичной системы.
Эта система базировалась на постепенно сложившемся представлении князей рода
Рюриковичей о Руси как об их коллективном владении, где каждый друг другу «брат» –
равный и обладающий правами на занятие главного Киевского стола. Первенство
принадлежало старшему в роду, которого, традиционно, называли «отцом», хотя он не
всегда был действительно старшим. В соответствии с этой системой после смерти князя
ему наследовал старший сын, потом – второй, третий, и т.д., потом – по очереди дети
старшего, дети второго…. Если князь умирал и не успевал сесть на великий стол, его дети
лишались этого права. Изначально князья переезжали из города в город на
освободившееся после смерти старших места, передавая свои княжества более молодым в
роду.
Однако принцип старшинства уже со второго поколении Ярославичей все труднее
становилось воплотить в жизнь, поскольку в условиях многочисленности княжеского
потомства возникали трудности с определением того, кто же старший, что должно лежать
в его основе: возраст или степень и уровень родства? Отсутствие ясности приводило к
многочисленным конфликтам между старшими по годам племянниками, детьми старшего
брата и младшими по возрасту их дядями?
Неспособность разрешить эту проблему на «юридическом» уровне привела к
формированию, по сути дела, договорной системы в распределении княжеских столов, где
главную роль играло не столько право, сколько политический авторитет и военная сила
того или иного князя. А поскольку соотношение сил постоянно менялось то неизбежны
были регулярные споры и «усобицы».
С другой стороны, очевидно, что сама эта система не являлась изобретением XII
века, она сложилась с момента образования самого государства. Однако, несмотря на
существование конфликтов между князьями (при вокняжении Владимира в 977-980 гг.,
Ярослава в 1015-1019 гг.), Русь сохраняла единство.
По-видимому, ответить на вопрос о причинах распада невозможно без понимания
того, на каких основаниях держалось единство государства и как со временем эти
основания изменялись.
Древняя Русь была единой, прежде всего, благодаря общности стремления к
совершению походов на Византию, дававших значительные военные трофеи и дань.
Однако уже к концу Х в. выгода в виде добычи и дани стала заметно уступать по
значимости выгодам, получаемым от развития обычной торговли. Это стало возможным,
во-первых, благодаря заключению торговых соглашений с Византийской империей, а во-
вторых, в связи с увеличением богатств в руках князя (от имени которого, собственно, и
торговали русские купцы), вызванным ростом сбора дани-налога в результате
стабилизации отношений внутри государства. Таким образом, необходимость совершения
военных походов на Византию практически отпала, что привело не только к их полному
прекращению, но и к установлению союзнических отношений.
Удалось стабилизировать и отношения со «степью». Уже Святослав разгромил
хазар, Владимир и Ярослав фактически покончили с печенегами и лишь пришедшие им на
смену половцы продолжали беспокоить Русь своими набегами. Однако вопреки
традиционным представлениям (во многом сформированными под воздействием
талантливого изображения одного из эпизодов русско-половецких конфликтов –
1
Классовые антифеодальные выступления называют социальными конфликтами, а инициатором
разъединительного процесса оказывается боярство.
27

неудачного похода князя Игоря – в знаменитом «Слове о полку Игореве») возможности


половцев были весьма невелики, поэтому не было необходимости в объединения войск
всего Древнерусского государства для противоборства с ними. Причем, даже те,
сравнительно небольшие русские дружины, которые действовали против половцев,
нанесли им столь внушительные удары, что к концу XII – началу XIII вв. половцы
оказались в вассальной зависимости от Руси (точнее, от южнорусских князей).
Что касается внутренних функций, то они действительно с большим успехом могли
быть выполнены в рамках отдельных, сравнительно небольших территорий. Усложнение
общественной жизни, нарастающий процесс «социализации» общественной жизни
требовало не редких появлений судьи-арбитра из центра, а каждодневного регулирования
и управления. Местные интересы все более захватывают сидящих в отдельных землях
князей, которые начинают отождествлять их со своими собственными интересами – тем
самым, происходит переход государственности на новый локальный уровень.
Таким образом, к концу XI в. выявилось очевидное исчезновение значительной
части общих, объединяющих всех воедино интересов, которые ранее сравнительно прочно
цементировали государство. Других же связующих нитей, скажем, экономических (здесь,
как раз, и стоит вспомнить о натуральном характере хозяйства), просто не существовало.
Поэтому-то Русь, потеряв большую часть тех нитей, что ее связывали, распалась.
Впрочем, распад не был абсолютен. Наряду с этой центробежной тенденцией
сохранялись и центростремительные. Они выражались, в частности, в сохранении
престижности титула великого киевского князя (хотя реальной объединяющей роли он
уже не играл). К тому же, князьям время от времени оказывалось необходимо собраться
на свои междукняжеские съезды («снемы») для обсуждения возникающих общих
проблем.1 Наконец, нельзя сбрасывать со счетов объединительные начала, вносимые в
жизнь древнерусского общества все более укрепляющей здесь свои позиции православной
церковью.
И все же основной тенденцией несомненно являлась центробежная. Главный
принцип, определяющий основы такого порядка, раскрывается в летописном сообщении о
междукняжеском съезде в Любече в 1097 г.: «каждо да держит вотчину свою».
Государственность Руси при этом, конечно, не исчезла, просто возникла новая
двухуровневая организация власти: общерусская, с одной стороны, и локальная,
земельная – с другой. Верхний уровень, представленный великим киевским князем и
съездами, постепенно терял свое значение, но оставался необходимым, пусть и не очень
надежным, звеном разрешения общих политических проблем межкняжеских отношений.
С начала XX в., в первую очередь, благодаря работам Н.П. Павлова-Сильванского 2
такую организацию взаимодействия князей стали определять как разновидность системы
феодального сюзеренитета-вассалитета аналогичной западноевропейской. Последующая
советская марксистская историография внесла существенные поправки в представление о
российском феодализме (см. главу 4), но как бы то ни было характеристика удельного
периода как феодального вне зависимости от общеметодологических подходов и
понимания его сущности у большинства современных исследователей совпадает.
Состоя в разноуровневой системе взаимодействия как вертикальных, так и
горизонтальных межкняжеских взаимодействий, князья рассматривали себя как единое
целое (даже если были весьма недовольны своим положением внутри этого целого и
конфликтовали с ним). И как бы ни была сильна центробежная тенденция следы этого
единства, продолжали существовать, сохраняя в себе зерна будущего объединения.
Впрочем, именно будущего, и весьма отдаленного, поскольку главным уровнем все
1
Съезды начинают проводиться со 2-й половины XI в. Известны съезды 1072, 1074, 1097, 1100, 1101,1103,
1110 гг. и др. На них обычно рассматривались вопросы взаимоотношений между князьями (заключение
соглашений о мире, распределение и перераспределение княжеских столов, создание коалиций, наказание
нарушителей договоров и т.п.) и осуществлялась выработка политики в отношении соседей – половцев,
поляков, венгров и пр.
2
Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. – М., 1988.
28

очевиднее становится земельный, основанный теперь на тесной взаимосвязи власти с


населением «волости», на возрастающей потребности населения в выполнении властью ее
регулирующих функций.
Соответственно этому, произошли изменения и в структурах власти.
В историографии, порой, наличествует представление о существовании в этот
период на земельном уровне двух основных типов организации власти –
«республиканского» и «монархического», – которые если и не противоположны, то, по
крайней мере, весьма далеки друг от друга.
В действительности, однако, по-видимому, следует говорить о трех типах, при
этом, вовсе не «разделенных между собой каменной стеной». Ведь если взглянуть на
каждую из них, то обнаружим, что важнейшие их элементы одни и те же: вече, князь,
бояре. Но вот соотношение этих элементов в политических системах различных русских
земель весьма отличается.
Скажем, в северо-западных землях, как правило, относимых к числу так
называемых «феодальных республик», ведущую роль играло вече, контролируемое
боярами, в то время как князь исполнял лишь функции военачальника и гаранта судебной
системы (с ним заключался договор, невыполнение которого грозило ему изгнанием).
(более подробно см. Главу 6)
Северо-восточные и юго-восточные княжества, напротив, сохранили в основном
традиционную, характерную для предшествующего периода систему организации власти,
в которой ведущие позиции занимал князь с его советниками-боярами, тогда как вече
лишь на время могло приобретать заметное влияние на власть (как правило, стихийно,
снизу, как выражение недовольства князем, либо в случае конфликта между князем и
боярами).
И, наконец, в Юго-Западной Руси мы видим весьма заметную роль боярства,
которое стремилось руководить как князем, так и вече. Впрочем, последняя система
является наиболее нестабильной, постоянно тяготея либо к княжескому, либо вечевому
началу.
Становление такой 3-звенной системы власти в локальных государственных
образования означало важный этап в формировании государственного аппарата. Если в
рамках Киевской Руси «огосударствлению» подверглись первые два элемента племенной
потестарной (властной) структуры – князь и дружина, то удельный период принес с собой
и превращение веча в орган государственной власти.
Наиболее устойчивые позиции в рамках Древней Руси в XII в. занимали
Новгородская земля и Владимиро-Суздальское княжество. Но, если Новгород никогда не
претендовал на ведущие роли в политической жизни Руси, лишь отстаивая свою
автономию, то владимирские князья (Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский) весьма
активно вели борьбу с другими князьями как за отдельные территории, так и за получение
главенствующих позиций (если не вообще верховенство) среди других русских земель.
Однако постепенно процесс распада захватывает и Владимирское княжество, которое, как
и другие, начинает погружаться в пучину усобиц.
Вообще междукняжеские усобицы являются едва ли не главной темой летописных
рассказов и произведений литературы XII – XIII вв., что нередко создает искаженное
представление о них как о главной черте удельного периода, рисуя образ постепенного
упадка Руси, становящейся беззащитной жертвой любого мало-мальски сильного
противника. Порой складывается впечатление фатальной неизбежности гибели
Древнерусского государства.
На деле влияние усобиц на развитие Древней Руси явно преувеличено. Удельный
период не только не был временем упадка, но, напротив, означал расцвет Древнерусского
государства и, прежде всего, в сфере экономики и культуры. Конечно, усобицы ослабляли
единство, а значит и возможность совместного отпора крупному противнику, однако в
обозримом пространстве такого врага у Руси в этот период не существовало.
29

Распад Древнерусского государства, таким образом, выглядит естественным


этапом в развитии древнерусской государственности в целом, отвечающим изменившимся
задачам государства, в соответствии с которыми формировались более развитые
государственные структуры, закладывающие основы возникновения независимого от
государства общества, влияющего на государственную политику.1
Быть может, лишь в начале XIII в., когда дробление зашло слишком далеко,
подобная система начала обнаруживать первые признаки понижения эффективности,
проявления начальной стадии кризиса российской государственности, нарастание
потребности в дальнейших переменах в своем развитии. Однако разрешение нарастающих
проблем самостоятельно, изнутри оказалось невозможным, поскольку в процесс
исторической эволюции России извне был привнесен новый фактор, определивший
последующее движение страны на несколько веков вперед.

5. Социально-экономическое развитие Древней Руси (VIII – XIII вв.).


Формирование Древнерусского государства шло рука об руку с существенными
переменами в развитии социально-экономического уклада жизни населения. Однако
характер, темпы и направленность этих перемен вызывают существенные споры среди
исследователей.2
Дискуссионность вполне естественна: во-первых, в нашем распоряжении крайне
мало источников, характеризующих социально-экономические отношения (если
политическая борьба хотя бы частично получила освещение в летописях, то вопросы
хозяйственной жизни редко привлекали внимание их авторов), а во-вторых, важную роль
играет переходный характер эпохи, в связи с чем большинство происходящих процессов
не имеет законченных и устоявшихся форм, они несут на себе печать как архаичных
следов уходящего, так и элементов нового, нарождающегося.
Впрочем, состояние развития производительных сил больших разногласий не
вызывает. Большинство исследователей сходится на том, что их характеризует медленный
темп развития и примитивность, как техническая, так и технологическая.
Советская историография еще к концу 30-х гг. преодолела мнение
предшественников (В.О. Ключевский, Н.А. Рожков) о преимущественно промысловом
характере производственных занятий населения Древней Руси3, и весьма
аргументировано обосновала идею о земледелии как о его главном занятии. При всей
несомненно проявившейся тогда переоценке уровня развитости и роли земледельческих
занятий в древнерусской экономике этот вывод стал важным импульсом к изучению
сферы аграрных отношений, что позволило создать достаточно целостную картину
сельскохозяйственной деятельности в Древней Руси.
Историки, изучавшие земледельческую отрасль, основой ее называют пашенное
земледелие с паровой системой и двупольным (а к концу периода в ряде земель – и
трехпольным) севооборотом. Именно в переходе от подсеки и перелога к пашне,
обработка которой была доступна малым семьям, многие видят главный фактор
окончательного распада родоплеменных отношений и становления соседской
(территориальной) общины.

1
Используя современную терминологию, можно было бы сказать, что Русь из своего рода «федерации»
превратилась в «конфедерацию».
2
Нельзя не заметить, что споры шли в основном в советской исторической науке, для которой характерен
интерес к социально-экономических сфере, рассматривающейся в качестве фундамента всей системы
общественных отношений. Новый этап отечественной историографии определяется резким понижением
внимания к подобным проблемам, что привело к замораживанию дискуссии на точке, поставленной в конце
1980 – начале 90-х гг.
3
«…Факты, которыми изобилуют… летописи и акты киевского периода, ставят вне всякого сомнения, что
добывающая промышленность, особенно охота и пчеловодство, играла первенствующую роль в народном
хозяйстве этого далекого от нас времени» (Рожков Н.А. Город и деревня в русской истории: Краткий очерк
экономической истории. – Пг., 1919. – С. 9.)
30

Не могло не испытать на себе последствий перемен в земледелии и тесно связанное


с ним скотоводство. Правда, изменения связаны не столько с характером собственно
скотоводческого занятия, сколько с использованием скота. Прежде всего, это относится
превращению лошади из «мясного» и «верхового» животного в рабочий скот.
Развитие скотоводства, в свою очередь, заметно ослабило значение промысловых
занятий – охоты и бортничества – с точки зрения источников получения пищи, хотя это
вовсе не уменьшило их роли. Теперь они превратились в источник сырья для ведения
внешней торговли (меха, воск и мед – главные статьи русского вывоза).
Хотя сельскохозяйственные занятия, естественно, в первую очередь были
характерны для деревни, весьма тесно связан с ними оставался и город. Многие жители
городов наряду с занятиями ремеслом и торговлей должны были сеять хлеб и разводить
скот.
И все же, все в большей степени города становятся центрами ремесла и торговли.
В течение длительного времени в отечественной исторической науке существовало
довольно скептическое мнение об уровне и роли и ремесленного производства в Древней
Руси (Н.А. Рожков1, П.И. Лященко), однако после выхода фундаментального
исследования Б.А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси» 2, опирающейся на громадный
археологический материал, эти взгляды подверглись самой серьезной корректировке. По
мнению Рыбакова, древнерусское ремесло ничем не уступало западноевропейским
образцам, а в отдельных случаях и шло впереди.3
Большинство исследователей относят процесс выделения специалистов-
ремесленников (металлургов, кузнецов, гончаров и др.) к VI – IX вв., однако
окончательное отделение ремесла от земледелия происходит только к концу этого пе-
риода. Первоначально мастера-специалисты обслуживают исключительно свою общину,
работая как правило на заказ, и лишь постепенно выходят за ее пределы. Даже в X – XII
вв. лишь сравнительно небольшая группа изделий производится на обезличенный рынок.
Процесс развития ремесленного производства характеризуется усиливающейся
дифференциацией ремесленных специальностей (если в VIII—IX вв. выделилось всего
несколько ремесленных специальностей, то к концу XII их насчитывается более 100) и все
большим отрывом ремесленников от земли. Невозможность обеспечить свои потребности
в сельскохозяйственной продукции, с одной стороны, и усложнение ремесленного
производства, с другой, создают потребность, пусть еще очень слабую, в обмене между
городом и деревней. Наряду с появлением внутренней торговли, заметна роль
внешнеэкономических связей, которые, по преимуществу, преобладают над первой.
Одним из следствий перерастания общинного ремесла в товарное и развития
торговли стала концентрация порвавших связь с сельским хозяйством ремесленников и
торговцев в определенных центрах, что привело ряд историков к мысли о торговле и
ремесле как главном факторе возникновения древнейших русских городов. Впрочем,
сегодня все более ясно, что лишь очень немногие города изначально формировались как
торгово-ремесленные центры. Большинство городов Руси выросло из племенных центров,
являясь, прежде всего, административными и религиозными центрами, а также пунктами
размещения военных гарнизонов.4
1
«Совершенно ничтожной была обрабатывающая промышленность» (Рожков Н.А. Город и деревня… – С.
10.)
2
Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. – М., 1948.
3
Там же. – С. 432-433.
4
Вот как выглядел этот процесс с точки зрения И.Я. Фроянова: «Города на Руси… возни кают… в ситуации,
когда организация общества становится настолько сложной, что дальнейшая его жизнедеятельность без
координирующих центров оказывается невозможной. …В насыщенной социальными связями среде
происходит кристаллизация городов, являющихся сгустками этих связей. Такой момент наступает…, когда
образуются крупные племенные и межплеменные объединения… Возникновение… племенных союзов
неизбежно предполагало появление организации центров, обеспечивающих их существование. Ими и были
города. В них пребывали племенные власти: вожди (князья), старейшины (старцы градские). Там соби-
ралось вече…. Здесь же формировалось общее войско…. В городах были сосредоточены религиозные
31

Если характер и уровень развития производительных сил Древней Руси


представляется, в целом, довольно отчетливо, то ситуация в отношении социально-
экономической сферы совершенно иная: здесь точки зрения отличаются, порой,
диаметрально противоположными подходами. В первую очередь это объясняется
различными подходами к определению природы того уклада, который формировался в
период раннего средневековья.1
Хотя большинство исследователей связывает его преимущественно с
феодализмом, содержание в это понятие нередко вкладывается очень разное.
В досоветской отечественной и современной зарубежной науке феодализм
рассматривается как характерная для западноевропейского средневековья договорная
система политико-юридических и военных связей среди знати (феодалов),2 основанная на
предоставлении сюзереном (сеньором) пожалований своим вассалам, в основном в форме
земли и труда, в обмен на политический и военный контракт службы – контракт,
скрепленный присягой. В результате, носителем юридически однокачественных прав
собственности на один и тот же объект оказывалось не отдельно взятое лицо, а та или
иная группа совладельцев, «сособственников» (т.н. «феодальная лестница»). При этом
низший и самый многочисленный слой социальной структуры – крестьяне – исключались
из числа законом признанных держателей (монополия на владение феодом признавалась
лишь за военно-рыцарским сословием).
Однако, возникнув как корпоративное совладение, феод постепенно все более
приобретал черты индивидуально-семейной собственности с неограниченными правами
прижизненного распоряжения со стороны конечного владельца-вассала. Конечно,
определенные обязательства по отношению к сеньору сохранялись, однако с XII – XIII вв.
баланс собственности радикально изменился в пользу первого: его платежи стали
фиксированными, его наследник – при условии уплаты платежа за допуск – вступал во
владение феодом беспрепятственно, согласие сюзерена на отчуждение феода стало чисто
формальным актом. Иными словами, феод все больше становился частной
собственностью его владельца.
Формой организации сельскохозяйственного производства в этом случае являлись
поместья. Некогда свободная сельская община превращалась в зависимую, а нередко и
крепостную, в результате чего традиционные формы общинного землевладения
оказывались средством контроля феодалов за крестьянством. Обладание правом
собственности на земли общины (независимо от способа приобретения этого права: будь
то насилие или «добросовестная» передача) позволяло организовать выполнение
крестьянами полевых и домашних работ в хозяйстве господина – домене – и несение
различных натуральных повинностей с помощью передачи им в пользование
определенных участков земли, обработка которых, в свою очередь, обеспечивала средства
существования крестьянской семьи. Верховная власть в данной местности позволяла
феодалам облагать крестьян произвольными поборами, однако объем их, как правило,
ограничивался установившимися обычаями. К тому же, со стороны своего господина
крестьянин получал защиту от насилий чиновников и частных лиц, тягостей военной
службы, освобождение от старых долговых обязательств. Поэтому нередок был добро-
вольный переход под власть феодалов свободных земледельцев, теперь державших свои
святыни…, а поблизости располагались кладбища, где покоился прах соплеменников. …Город возникал как
жизненно необходимый орган, координирующий и направляющий деятельность образующихся …
общественных союзов». (Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии. – Л., 1990. –
С. 92-93.)
1
Средневековьем традиционно называют период европейской истории, начавшийся вслед за падением
Западной Римской империи в V столетии и продолжавшийся, по крайней мере, до конца XV века. Впрочем,
по поводу конкретной границы завершения существует весьма значительный разброс мнений: одни относит
ее к середине XVII в., другие предлагает завершить средневековье началом XVI в., есть и те, кто называют
конец XVIII в. Среди российских ученых преобладает представление о более длительных хронологических
рамках.
2
Классические формы такая система приобрела в странах Западной Европы.
32

земельные участки на началах феодального права, т.е. за обязательство несения известных


повинностей.
Организация пользования землей крестьянами в рамках поместья, как и раньше,
строилась на общинных началах: принадлежавшая всей деревне земля делилась на массу
мелких участков, которые и распределялись между отдельными членами общины; в
большей части общин производились периодические переделы земли; пастбище для скота
было общим, ведение хозяйства каждого крестьянина подчинялось тем правилам, которые
вырабатывались на общинных собраниях.
Такая форма феодализма порождала политическую раздробленность, окончательно
сложившуюся в европейских государствах к IX веку.1 Естественно, что создание мощных
централизованных государств в XV в. рассматривается как завершение феодализма, а
следовательно и средневековья.2
В марксистской, и основанной на ней советской историографии период средних
веков определяется как эпоха возникновения, развития и упадка феодального способа
производства, основанного, в первую очередь, на феодальном частном землевладении,
которое может существовать лишь в сочетании с мелким индивидуальным крестьянским
хозяйством. Основная масса работников – крестьян при этом находится в той или иной
форме зависимости от феодала-землевладельца и подвергается с его стороны
эксплуатации, которая выражается в феодальной ренте3 (отработочная, натуральная,
денежная) и осуществляется с помощью различных средств внеэкономического
принуждения – насилия.4 Поскольку подобные отношения продолжали господствовать во
многих государствах и после XV в., то становится понятным стремление историков-
марксистов продлить существование средневековья.
Иными словами, в рамках первого подхода феодализм оценивается как система
отношений в среде знати, элиты средневекового общества, используя марксистскую
терминологию – система внутриклассовых отношений. Сторонники второго подхода
стремится увидеть главную особенность феодального строя во взаимоотношениях между
знатью и низами, т.е. – в отношениях межклассовых.
При всех различиях подходов можно, однако, отметить и очевидное сходство –
признание значимости для характеристики этого периода аграрных (поземельных)
1
Отсюда, возникла теория «феодальной революции» Х – ХI вв., резко оборвавшей непрерывное развитие
сохранившегося и после германского завоевания рабовладельческого строя и в течение одного столетия
установившей феодальный порядок. Сторонники этой теории связывают феодальную революцию не с
варварскими вторжениями или переворотом в аграрных отношениях, а с раздроблением государственной
власти которое нашло свое наиболее яркое внешнее выражение в массовом росте замков как центров
политической власти и господства феодалов во всех странах Западной Европы. Эта теория рассматривает
процесс возникновения феодализма как кратковременное событие совершившееся за 3-4 десятилетия.
2
Впрочем, по мнению ряда западных историков даже современность содержит в себе немало принципов
феодализма, понимаемого как контрактная система отношений. Феодализм, как они утверждают, был
встроен в систему обычного европейского права и его основные принципы, типа опеки и брака,
наследования и конфискации, продолжали существовать даже после того, как базирующаяся на них система
военной службы исчезла. Причем особенно важно их сохранение в Англии, которая в XVII – XIX вв.
распространила свою власть на значительную часть мира. Везде, где англичане обосновывались, они
устанавливали свою систему обычного права и, таким образом, утвердили феодальные принципы во всем
мире. Весь английский конституционализм, считают они, существенно феодален, поскольку основан на
теории контракта в управлении. Даже Декларация независимости США XVIII в. в этом случае оказывается
классическим образцом феодального неповиновения, ввиду того, что принявший ее Конгресс, перечислив
тиранические действия короля, объявил колонистов больше не связанных их преданностью ему. Таким
образом, и либерализм XIX – XX вв. обязан их базисными предпосылками феодализму. Суммируя взгляды
сторонников этой концепции, можно отметить, что феодальные идеи являются одним из основополагающих
устоев современной западной цивилизации, сочетая полномочия власти со свободой посредством контракта.
3
Рента – регулярно получаемый доход от находящегося в собственности имущества или земельного
участка, не требующий от своих получателей предпринимательской деятельности.
4
Основные черты феодальной системы отношений (сеньорально-вассальная система, «феодальная
лестница», формы организации сельскохозяйственного производства и пр.) при этом не оспаривались,
изменялись общеметодологические подход к ним.
33

отношений. Добавив к этому господство монополии – этой важнейшей черты


средневековых отношений – мы, видимо, сможем определить основные признаки
экономической системы этой эпохи, позволяющие ограничить этот период XVI веком.1
В отечественной историографии представление о средневековой Руси как
феодальном государстве стало формироваться с начала XX в., благодаря, в первую
очередь, трудам Н.П. Павлова-Сильванского. Однако, если Павлов-Сильванский
рассматривал русский феодализм в традиционных категориях западноевропейской науки,
относя его по преимуществу к удельному периоду2, то со становлением марксистской
историографии в СССР он начинает представляется в качестве феодальной общественно-
экономической формации.
Среди наиболее дискуссионных в советской исторической науке оказался вопрос о
характере собственности на Руси прежде всего, собственности на землю. Во многом
расхождения объясняются различием в понимании категории «частная собственность»:
тогда как одни рассматривали ее преимущественно в юридическом аспекте
принадлежности определенным лицам, то другие, в соответствии с марксистским
подходом, видели в ней прежде всего отношения – отношения между классами,
основанные на присвоении и эксплуатации человека человеком.
Так, родоначальник марксистской концепции российского феодализма Б.Д. Греков,
воспитанный однако на традициях досоветской исторической науки, исходя из
«юридической» трактовки и полагая, что Древняя Русь полностью тождественна ее
западноевропейским аналогам, рисовал картину крупного частнофеодального владения –
вотчины – находящегося в полной собственности землевладельцев-бояр.
Однако более глубокое изучение источников показало явное несоответствие между
предложенной Грековым схемой и реальностью раннесредневековой Руси. Не обнаружив
здесь частных боярских владений и стремясь, одновременно, спасти идею русского
феодализма, Л.В. Черепнин выдвинул концепцию государственно-феодальной частной
собственности. Согласно ей земля принадлежала не отдельным феодалам, а всему
совокупному их классу, представителем которого выступало государство,
обеспечивающее перераспределение полученной от крестьян-земледельцев ренты. Такое
понимание заметно более точно соответствовало марксистскому подходу.
Сближаясь с Б.Д. Грековым в «юридической» трактовке частной собственности и
не находя в древнерусской действительности крупных частнособственнических владений,
И.Я. Фроянов сделал прямо противоположный Л.В. Черепнину вывод об отсутствии
феодальной собственности на Руси даже в XII – XIII вв. «Господствующее положение в
экономике Руси XI – начала XIII вв., – по его мнению, – занимало общинное
землевладение, среди которого вотчины выглядели словно островки в море».3
Возможно, именно на основе некоего синтеза идей Л.В. Черепнин и И.Я. Фроянова
можно попытаться найти ответ на вопрос об истинной природе собственности на Руси.
Если отказаться от стремления дать обязательную «классовую» ее характеристику, то
вывод о верховной государственной собственности на землю при одновременном
сохранении права на нее за земледельческими общинами (Для средневековья вообще
характерны отношения совладения) выглядит вполне удачно отображающим картину
существовавших отношений.
По-видимому, правильно будет сказать, что и на Руси, как и на начальных стадиях
средневековья в Западной Европе, не существовало частной собственности в современном
1
В отечественной историографии период средних веков делят на 3 основных этапа: первый – раннее
средневековье или раннефеодальный период – конец V – Х вв.; второй этап связан с расцветом феодализма
в ХI – XV вв., и, наконец, третий – позднее средневековье – XV – середина XVII вв. – период разложения
феодализма и формирования капиталистических отношений. Те же три этапа выделяются и в западной
исторической науке, однако они отличаются и по хронологическим рамкам, и по содержанию.
2
Собственно, в этом и заключается одна из важнейших заслуг Н.П. Павлова-Сильванского, сумевшего
обнаружить и проанализировать сходные формы средневековых отношений на Руси и в Западной Европе.
3
Фроянов И.Я. Киевская Русь… – С. 317.
34

ее понимании, признававшем носителем прав собственности лишь отдельно взятое лицо.


И здесь наиболее характерным явлением следует рассматривать совладение – (повторюсь)
раздробление права собственности между рядом «сособственников».
Вопрос об отношениях собственности теснейшим образом связан с проблемой
дани. Различное понимание первой создавало различные характеристики последней. Если
Греков рисовал картину традиционных отношений присвоения ренты в рамках феода –
крестьяне уплачивают ренту в виде барщины (отработочная рента)1 и оброка (натуральная
рента)2 – а потому не уделял значительного внимания дани, то для Л.В. Черепнина она
оказалась главным звеном в доказательстве феодального характера отношений в Древней
Руси. По его мнению именно дань на начальном этапе формирования классовых
отношений феодализма выступала в виде той самой, пусть примитивной, ренты, уплата
которой государству и в его лице совокупному классу феодалов являлась формой
эксплуатации совокупного класса крестьян.
Не принимающий этих идей И.Я. Фроянов видел в дани лишь обычную военную
контрибуцию с завоеванных племен3, которая по мере становления государства
превращается в не менее обычный натуральный налог. Впрочем, Фроянов вовсе не
отрицает последующего процесса эволюции налога в ренту.
С этой точки зрения существенно и различение таких понятий как «дань» и
«полюдье». Будучи весьма связанными явлениями, они, в то же время, могут иметь
весьма различное содержание. Не отрицая насильственных форм сбора дани в рамках
полюдья (поход князя Игоря 945 г., например), нельзя не отметить их преобладания по
преимуществу на ранних этапах становления государственности, когда только еще шел
процесс вхождения этих племен в его состав. В основном, однако, полюдье развилось из
добровольных приношений, имеющих религиозный (ритуально-магический) характер. 4
Разногласия по поводу характера древнерусской экономики естественным образом
отразились и на характеристике системы социальных отношений, места и роли
различных социальных групп в обществе и системе взаимоотношений между ними.
Существенно усложняет задачу выяснения особенностей социальных отношений в
Древней Руси явная источниковая недостаточность. До нас дошло слишком небольшое
количество документов, относящихся к исследуемому периоду. Но тем значимее
оказываются те из них, которые посвящены непосредственно этим проблемам. Особенно
заметен среди них первый свод законов Древнерусского государства – Русская правда.5
Впервые «Русская Правда» (краткой редакции) была обнаружена В.Н. Татищевым
в 1738 г. и издана А. Шлецером в 1767 г. Вслед за публикациями отдельных текстов
памятника появилось сводное их издание, осуществленное И.Н. Болтиным в 1792 г.
Значение «Русской Правды» для понимания характера социально-экономической и
правовой систем Древней Руси стало основанием для создания огромного массива, как
публикаций текста, так и посвященной ей литературы.
В то же время, несмотря на большое число работ, посвященных этому своду

1
Барщина – форма повинности зависимых земледельцев (крестьян), заключавшаяся в выполнении работ в
хозяйстве землевладельцев (прежде всего, сельскохозяйственных) своими орудиями труда и
обуславливающая право первых пользоваться землей вторых.
2
Сбор землевладельцами продуктов, произведенных земледельцами (крестьянами) в их хозяйствах,
обуславливающий право последних пользоваться землей первых.
3
Впрочем, Фроянов говорит, скорее о подобии, а не о полном тождестве. По его мнению дань на этом этапе
являлась «своеобразным откупом «мира деля» (ради мира), т.е. платежом за отказ от разорительных
нападений и вторжений» (Фроянов И.Я. Киевская Русь…. – С. 175.)
4
Интересные соображения по поводу полюдья высказал Ю. Кобищанов. В полюдье он усматривает первую
специфическую всемирную форму раннесредневековой государственности, ключевое явлению всемирной
истории раннефеодальных обществ и цивилизаций. (См.: Кобищанов Ю.М. Полюдье: Явление
отечественной и всемирной истории цивилизаций. – М., 1995.)
5
Наряду с нею отдельные стороны социальной системы Древней Руси раскрывают статьи русско-
византийских договоров, княжеские уставы, летописи и др. В сопоставлении с Русской правдой и друг
другом, они дают возможность выяснить основные характеристики социальной системы Руси.
35

законов и норм Древней Руси многое в нем продолжает оставаться неясным и спорным –
происхождение, вопрос о времени и истории составления, состав, участники составления
и многое другое. Прежде всего, это связано с тем, что первоначальный текст «Русской
Правды» до нас не дошел: она известна нам лишь в более поздних списках1, самым
ранним из которых является т.н. Синодальный (по названию Синодальной библиотеки,
где он хранился), датируемый концом XIII в. Всего таких списков, дошедших до нас в
составе различных летописей и юридических сборников, разумеется рукописных, 982.
Большинство из них относятся к XV – XVI вв. (только 3 имеют более раннее
происхождение).
Ряд исследователей относит древнейшую часть правды к VII в.: статьи о мести,
выкупе, рабстве, суде послухов. С этим можно согласиться, если понимать, что речь идет
не о времени появления самого документа, а о времени существования подобных обычаев
(зародились они, скорее всего, еще раньше). Основная часть сборника, по мнению
большинства исследователей, связана с именем Ярослава Мудрого (первая половина XI
в.), его сыновей (вторая половина XI в.), и Владимира Мономаха (первая четверть XII в.).
Сборник дополнялся и позднее, что отразилось как на его редакциях, так и в разнообразии
сохранившихся списков.
Характер изложения в тексте Русской правды (где нет прямой речи от имени
князей, сами они упоминаются в 3-м лице), переработка отдельных статей в сторону
постепенного обобщения правил, разнообразие статей в разных списках позднейших
редакций, приписки-комментарии к некоторым статьям и др. – приводил ряд историков
(М.Ф. Владимирский-Буданов, Сергеевич В.И.) к мысли о том, что она представляет из
себя «ряд сборников, составленных частными лицами из княжеских уставов, обычного
права и частью – византийских источников».3
Согласно другой, более распространенной сегодня концепции, Русская Правда –
акт официальный. Этот вывод делается, прежде всего, на том основании, что в самом ее
тексте содержатся указания на князей, принимавших или изменявших закон (Ярослав, его
сыновья Ярославичи, Владимир Мономах).
Для большинства исследователей Русская Правда – светский памятник, созданный
светской властью и охватывающий области, подведомственные исключительно светским
органам. Как правило, он не вторгается в церковную сферу, регулирующуюся особыми
уставами. Особняком стоит мнение В.О. Ключевского, который на основании частого
включения Русской Правды в церковные сборники и отсутствия судебного поединка как
средства доказательства (поскольку осуждался церковью), определил ее как плод
церковного творчества.4
Списки «Русской правды» содержат часто весьма значительные различия,
настолько значительные, что исследователи выделяют несколько ее редакций – групп
текстов с существенным и целенаправленным изменением формы выражения и
содержания как в целом, так и в их структурных и композиционных частях. 5 Так, С.В.
Юшков предлагал выделить целых шесть редакций «Русской Правды», однако наиболее
1
Список – рукописная копия первоначального текста или его редакции. Им обычно присваиваются
названия, связанные с наименованием летописи, в которой помещен, местом находки, лицом, нашедшим тот
или иной список (Академический, Троицкий, Карамзинский и др.).
2
Зимин А.А. Русская правда. – М., 1999. – С. 387.
3
Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. – Р/Д., 1995. – С. 116-117.
4
«Мы по некоторым признакам считаем …Русскую Правду кодексом, выработанным в среде духовенства
для удовлетворения потребностей порученной ему широкой юрисдикции по недуховным делам, которой
подчинены были так называвшиеся «церковные люди» (Ключевский В.О. Боярская дума Древней Руси. –
М., 1994. – С. 533).
5
Редакция – это «такая переработка памятника, которая была произведена с определенной целью, будучи
вызвана или какими-либо общественными событиями, или чисто литературными интересами и вкусами
книжника, или целью обрусить самый памятник (например, со стороны языка) и т. п., одним словом, – такая
переработка, которая может быть названа литературной (Истрин В.М. Очерк истории древнерусской
литературы домосковского периода (11–13 вв.). – Пг., 1922. – С. 59)
36

часто встречается деление на три редакции: Краткую, Пространную и Сокращенную.


В составе Правды Краткой редакции (сокращенно – Краткая Правда) выделяют
древнейшую часть (ст. 1-18), обычно называемую «Правдой Ярослава», или «Древнейшей
Правдой», и «Правда Ярославичей» с дополнительными статьями (ст. 19-41). Кроме того,
в нее входят два самостоятельных установления: Покон вирный (ст. 42) и Урок мостникам
(ст. 43).
Правда Ярослава отражает систему взаимоотношений лично свободных людей
внутри дружины, «мира» или другого социального коллектива, что дает возможность
отнести ее возникновение к ранней еще догосударственной языческой истории Руси. Ее
нормы – это обычаи, санкционированные в качестве правовых норм государством. В
Правде Ярослава практически нет земледельцев, зато явственно присутствует челядь –
патриархальные рабы.
Чаще всего время создания Древнейшей Правды относят к 1016 г. (Б.Д. Греков,
Л.В. Черепнин, А.А. Зимин) на том основании, что вся Краткая Правда входит в состав
Новгородской Первой летописи под 1016 г. В этом сюжете излагаются события
новгородского восстания против варягов, находившихся на службе у княжившего тогда в
Новгороде князя Ярослава. Последний жестоко отомстил новгородцам, но, получив
вскоре извещение о смерти отца, князя Владимира, вынужден был обратиться к
новгородцам с просьбой о помощи в организации похода на Киев. После победы над
братом Святополком, заняв киевский стол, Ярослав щедро расплатился с новгородскими
участниками похода «и отпусти их всех домов, и дав им правду и устав списав, тако
рекши (сказав) им: по сей грамоте ходите…». Далее следует текст Краткой Правды. «А се
есть Правда Рускаа: Убиет муж мужа…».1
Правду Ярославичей рассматривают как отдельный от Древнейшей Правды
законодательный акт, принятый князьями Изяславом, Святославом и Всеволодом вместе с
боярами. При этом они явно более активны в своей законотворческой деятельности, внося
существенные изменения в традиционные нормы.
Возникновение Правды Ярославичей большинство исследователей относит ко 2-й
четверти XI в., поскольку связывают ее с посмертной деятельностью сыновей Ярослава,
который умер в 1054 г.; с другой стороны, смерть одного из составителей Правды
Святослава наступила в 1076 г. М.Н. Тихомировым, например, считал, что Правда
Ярославичей была принята во время съезда князей в Вышгороде в 1072 г. по случаю
перенесения мощей Бориса и Глеба в новую церковь. В противоположность такому
подходу А.А. Зимин относил составление второй части ко времени жизни Ярослава – к
периоду между 1036 и 1054 годом.
Неоднозначны и представления об объеме законодательства Ярославичей. А.А.
Зимин включал в него ст. 19-41 Краткой Правды, Л.В. Черепнин – 19-40 (за исключением
29 и 30), М.Н. Тихомиров и С.В. Юшков – 19-27. Во многом трудность определяется тем,
что весь текст Краткой Правды (включающей соответственно и Правду Ярослава и
Правду Ярославичей) помещен в одном месте – под 1016 г.
С Древнейшей Правдой связывают традиционно и заключительную часть Краткой
Правды – Покон вирный и Урок мостникам (С.В. Юшков, А.А. Зимин, Л.В. Черепнин),
датируя ее временем княжения Ярослава (1020-е или 1030-е гг.).
В целом же, формирование Краткой Правды как относительно целостного
сборника законов происходит по-видимому в период от середины XI в. до 30-х годов XII
в.
Пространную редакцию, возникшую после 1113 г., связывают с именем Владимира
Мономаха и разделяют на 2 части: Суд Ярослава (ст. 1 – 52) и Устав Владимира
1
Впрочем, не все согласны с такой датировкой. Так, Владимирский-Буданов М.Ф. обращал внимание на то,
что из текста Древнейшей правды не видно, чтобы новгородцы получили какие-то привилегии, поэтому, по
его мнению, нет оснований относить ее к этому времени. Он предлагал ограничиться более общим
определением времени составления – не позднее 1054 г. – времени смерти Ярослава (Владимирский-
Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. – Р/Д., 1995. – С. 117)
37

Мономаха (ст. 53 – 121). В ее основе лежат текст Краткой Правды, но более ранний, чем
сохранившийся в списках XV в., и Устав Владимира Мономаха, а также других киевских
князей конца XI – XII вв.
Создание Пространной Правды в целом большинство исследователей относит к
первой четверти XII в., связывая его с восстанием 1113 г. в Киеве и вокняжением
Владимира Мономаха. Однако, поскольку этому противоречит тот факт, что о самом
князе в Правде говорится в третьем лице (что, по-видимому, могло быть лишь после его
смерти в 1125 г.) М.Н. Тихомиров и Л.В. Черепнин полагают, что она была составлена в
связи с другим восстанием – в Новгороде в 1209 г.
Сокращенную редакцию, как правило, рассматривают в качестве переработки
Пространной редакции, созданной в середине XV в. Есть, впрочем, и мнение М.Н.
Тихомирова, определяющего Сокращенную редакцию как самостоятельный памятник,
созданный ранее Пространной редакции.
Изучение Русской правды началось едва ли не с момента ее публикации. Причем
особое внимание на начальном этапе уделялось выявлению ее сходства с подобными
памятниками других стран и народов. Так, М.В. Ломоносов видел в ней заимствование,
сделанное у северных народов1, Н.М. Карамзин – сходство «с древними законами
скандинавскими»2. Соглашаясь с идеей такого сходства и выводя его из общего источника
– германского права, И.Ф. Эверс, в то же время, подчеркивал местный русский характер
норм, называя Правду Ярослава «самым древним законодательным памятником, каким
только могут хвалиться новейшие народы».3
А вот М.Т. Каченовский, напротив, исходя из общей посылки скептического
отношения к источникам ранней российской истории, доказывал невозможность создания
памятника такого уровня ранее XIII в.4
Если досоветские исследователи рассматривали Русскую Правду главным образом
как юридический памятник, выясняя его роль в становлении сословного строя в России и
степень использования в нем иноземного права (немецкого, скандинавского,
византийского), то советская (марксистская) историография видели в ней источник,
подтверждающий формирование классового общественного строя и соответствующего
такому строю эксплуататорского государства.
Создателя классической для советской исторической науки концепции российского
феодализма Б.Д. Грекова Русская Правда интересовала в первую очередь как
доказательство становления вотчинного феодального хозяйства на Руси как «имения,
окруженного крестьянскими мирами-вервями, враждебно настроенными против своего
далеко не мирного соседа-феодала»5. А представление Грекова о незначительности или
даже вообще отсутствия какого-либо влиянии неславянского права на Русскую Правду,
стал фундаментальным принципом всей последующей советской историографии.6
Отталкиваясь от взгляда на Краткую, Пространную и Сокращенную Правды не как
на редакции одного источника, а как на три взаимосвязанных, но отдельных памятника,
М. Н. Тихомиров подчеркивал зависимость этапов создания Правды от развития
классовых движений на Руси. В соответствии с таким подходом Краткая явилась ответом
на антифеодальные крестьянские восстания 1068-1071 гг., Пространная – восстание 1209
1
Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. – Т. 6. – М.-Л., 1952.
2
Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. – М., 1989. – С. 65.
3
Эверс И.Ф. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. – СПб., 1835. – С. 337.
4
Воронин А.В., Гайнутдинов Р.К. Каченовский М.Т. // Правовая наука и юридическая идеология России. Т.
1. XI – начало XX вв. – М., 2009. – С. 615.
5
Греков Б.Д. Киевская Русь. – М., 1953. – с. 90.
6
Изучение ранней истории… убеждает нас в том, что «Русская Правда» и другие аналогичные славянские
памятники явились результатом не иностранного влияния, а итогом внутреннего социально-экономического
развития каждого славянского народа (Там же. – С. 546); «…Опровергнув разного рода теории иноземного
влияния на Русскую Правду, мы приходим к выводу, что Русская Правда с момента своего возникновения
до окончательного своего сформирования является сборником русского права (Юшков С.В. Русская Правда.
Происхождение, источники, ее значение. – М., 2002. – С. 370)
38

г. в Новгороде, Устав Владимира Мономаха – восстание 1113 г.


Особенностью взгляда С.В. Юшкова являлось стремление доказать новаторский
характер Русской Правды по отношению предшествующему обычному праву. Если
большинство исследователей, как правило, говорили о включении в Правду Ярослава в
основном уже действовавших ранее обычаев, то по мнению Юшкова «это нормы не
старого, давно сложившегося обычного права, а нормы нового феодального права,
которые могли появиться только в результате ломки старых норм, а эта ломка могла быть
проведена только законодательным путем»1. Такой подход определялся общей
концепцией исследователя о существовании дофеодального периода в истории Киевской
Руси (IX-X вв.), переход от которого к феодальному и вызвал необходимость в новом
законодательстве.
Сохраняя принципиальную позицию о Русской Правде как о законодательстве
складывающегося феодального общества, А.А. Зимин сделал акцент на ее взаимосвязи со
становлением государства, естественно, феодального. Отсюда стремление исследователя
обращать внимание не только на классовую борьбу как основу для формирования Русской
Правды, но и на укрепление древнерусской государственности: так, в Правде Ярославичей
он видит желание князей противостоять тенденциям к раздроблению. 2
В некотором смысле подведением итогов развития советской историографии стали
работы Л.В. Черепнина. Он нарисовал длительный и разносторонний процесс становления
и развития древнерусского законодательства как законодательства феодального. Его
возникновение он связывал с «уставом и законом русским» конца IX – начала Х вв. как
«прототипом позднейшей Русской Правды», являющимся уже «законом классового
общества». Следующим этапом, по его мнению, стало внедрение его в жизнь и
дополнение княгиней Ольгой в середине X в. и создание «Устава земленого» в конце X в.
Владимиром как ответ на усиление классовой борьбы. Древнейшая Правда у него
выступает как своего рода «договорный акт, оформленный на собрании «воев»…,
имевшем полномочия веча», вызванный к жизни социальной борьбой 1015-1016 гг. 3
Последующие статьи и редакции Русской Правды согласно Л.В. Черепнину появлялись
как отражение стремления к «урегулированию столкновений в среде господствующего
класса и подавлению выступлений народных масс».4 Последнее крайне важно, поскольку
Л.В. Черепнин здесь начинает отходить от традиционного для советской историографии
представления о феодальном государстве как об исключительном защитнике интересов
господствующего класса и обращает внимание на его регулирующую функцию, где оно,
пусть и вынужденно, но принимает во внимание потребности иных, в т.ч. и низших слоев
общества, где оно стремиться найти договорные формы отношения как с населением в
целом, так и с отдельными его группами.
Несмотря на столь значительные разногласия, сохраняющиеся до сегодняшнего
дня, изучение Русской правды позволило исследователям глубже понять характер
социальных отношений, формировавшихся в Древней Руси.
Сама она является очевидным отражением становления важнейшей функцией
государства – социального регулирования, начавшей осуществляться с момента появления
государственности на Руси. Впрочем, естественно, что на первых порах уровень и объем
этого регулирования был сравнительно невелик, поскольку большая часть отношений все
еще строилась на основе ранее сформировавшихся традиций. К тому же, значительная
часть усилий тратилась даже не столько на выработку норм взаимоотношений в обществе,
сколько на определение характера взаимодействия государства и общества. Государство
должно было еще доказать свое право на превращение в главный механизм обеспечения
социальной стабильности.
1
Юшков С.В. Русская Правда. Происхождение, источники, ее значение. – М., 2002. – С. 348-349.
2
Зимин А.А. Правда Русская. – М., 1999. – С. 203.
3
Именно отсюда, по его мнению, берут начало особые договорных отношений Новгорода с князьями.
4
Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское
государство и его международное значение. – М. 1965. – С. 128-278.
39

Ключевой фигурой этого процесса становится князь. Будучи в первую очередь


военным вождем, он обладал необходимой силой для того, чтобы в условиях разрушения
старых правил общежития, заставить подчиняться новым складывающимся (в т.ч. и при
его участии) нормам взаимоотношений в обществе. Относительная регулярность
реализации этой княжеской функции постепенно формирует в глазах населения традицию
подчинения княжеским решениям, приобретающую все большую независимость от
действительного использования князем тех или иных форм принуждения. Фактически, он
становится не столько олицетворением силы, сколько воплощением некой справедливости
(и здесь не так важно, насколько его решения справедливы на самом деле), что и дает ему
право на осуществление роли главного регулятора социальных отношений.
Вместе со становлением князя в качестве главного звена социального
регулирования начинает формироваться социальная система Древнерусского
государства1, базирующаяся на совершенно иных, нежели в догосударственный период
принципах: если родовой строй предполагал равенство всех членов соответствующей
общности, то теперь все более недвусмысленно подчеркивается неравенство людей,
принадлежащих к разным сословным группам.
Наибольшее единство у исследователей социальной системы существует в
отношении верхних слоев – все признают, что в большинстве своем они группируются в
рамках княжеской дружины. Правда, есть расхождения в вопросе об эволюции ее состава.
Если одни подчеркивают этнически неславянские (как правило, скандинавские) истоки
дружинного слоя, лишь постепенно пополняющегося представителями славянской
племенной верхушки (И.Д. Беляев), то другие видят процесс формирования знати как
результат внутреннего разложения славянских коллективов, с незначительной долей
иноплеменного элемента (С.В. Юшков).
Что же касается состава уже вполне сформировавшегося слоя элиты, то, несмотря
на то, что его анализ до некоторой степени затрудняется недостаточной завершенностью
процессов распада общества на отдельные социальные группы и определенной
сложностью разграничения правящего слоя и остальной массы населения 2, большинству
исследователей он представляется достаточно очевидным. Прежде всего это бояре и
княжьи мужи – дружинники. Привилегированный статус этой группы заключался в праве
участия в совещаниях с князьями, получении от них различных государственных
должностей, как правило, с передачей «в корм» определенных территорий или части
полученной князем дани, присутствии на княжеских пирах, обеспечении вооружением и
т.д.
С конца X в. начинает формироваться еще одна привилегированная группа –
духовенство. Политика поддержки церкви государством3 и постепенное укрепление ее
позиций на Руси создавали основу для сосредоточения в ее руках весьма значительных
богатств и возможности участия в политической деятельности. Особенно отчетливо это
проявлялось в Новгородской земле, где архиепископ («владыка») фактически управлял
городской казной и нередко выступал в роли своего рода третейского судьи.
1
Впрочем, не все исследователи согласны с этим. С точки зрения, американского исследователя Д. Кайзера,
в Древней Руси действовали только т.н. «горизонтальные» связи между заинтересованными лицами, все
дела решались ими самостоятельно без участия государства. И лишь с XIII-XIV вв. формируются
«вертикальные» взаимоотношения с участием государственных органов и должностных лиц (См.:
Российское законодательство X–XX веков. В 9-ти тт. – Т. 1. – С. 28-29)
2
На первый взгляд, свидетельством отнесения к этой группе могла бы служить известная из «Русской
правды» повышенная уголовная ответственность за убийство представителя привилегированного слоя (за
убийство наиболее знатных людей – двойная вира – 80 гривен, за основную массу свободных – 40 гривен.),
однако распространение таковой не только на князей и бояр, но и на такую категорию как тиуны –
являвшиеся, в значительной своей части холопами, не позволяет этого сделать.
3
Она выражалась в частности в предоставлении судебного иммунитета (права монастырей самому вести
расследование и вершить суд за определенные преступления, совершенные на его территории) с
соответствующим получением судебных пошлин, освобождение монахов от всех видов
общегосударственных податей и др.
40

Существенными привилегиями обладало также купечество. Первоначально будучи


выходцами из дружинного круга, занимавшимися одновременно войной и торговлей, где-
то с середины XI в., постепенно пополняясь выходцами из иных слоев – ремесленников,
свободных общинников, и даже холопов, – купцы окончательно превращаются в
самостоятельную профессиональную и социальную группу. Впрочем, единство ее было
весьма условным. С одной стороны, явно выделяется наиболее привилегированная ее
часть – «гости» – купцы, торгующие с зарубежными странами, с другой – значительная
масса мелких торговцев, оперирующих на местном рынке.
Если в отношении элиты древнерусского общества сложились более или менее
ясные представления, то совершенно иная ситуация с непривилегированными слоями
населения. Разногласия существуют буквально по всем позициям: источники
формирования, степень свободы и зависимости, система внутренних и внешних связей,
место и роль в социальной структуре, отношения с государством, уровень жизни, – все эти
вопросы весьма неоднозначно трактуются в исторической литературе.
Пожалуй, наиболее загадочной фигурой Древней Руси является смерд.1 Одни видят
в смердах составляющих большинство сельского населения свободных земледельцев-
общинников, обязанности которых по отношению к князю (государству) ограничивались
лишь уплатой налогов и выполнением повинностей в пользу государства (С.А.
Покровский2, М.Б. Свердлов), другие, напротив, рассматривают их в качестве людей
зависимых, угнетенных (Л.В.Черепнин3). И.Я. Фроянов вообще считает их сравнительно
небольшой группой бывших пленников, государственных рабов, посаженных на землю.
Наряду с этими «внутренними» смердами он выделяет также группу «внешних»:
покоренные племена, платившие дань.
Причины расхождений во многом лежат в очевидной двойственности статуса
смерда. В случае смерти бездетного смерда его наследство («задница», «статок»)
переходило князю. С одной стороны, он несет обязательства по договорам, имеет право
участия в судебном процессе, с другой, – встречаются признаки юридической
неполноправности: по крайней мере, штраф за его убийство равен штрафу за убийство
холопа (5 гривен). По-видимому, сложность выявления статуса смерда связана с тем, что
при сохранении на протяжении довольно длительного времени единого названия этой
социальной группы, ее положение постоянно менялось. Возможно, первоначально – это
земледелец-общинник, затем – государственный данник.
Несколько лучше определена в Русской Правде категория «закупа», которому в
Пространной редакции отведен целый раздел – Устав о закупах. Закуп – человек, взявший
«купу» – заем (земля, скот, зерно, деньги и пр.) – и обязанный ее отработать. Поскольку
на ссуду нарастали проценты – резы, продолжительность отработки могла постоянно
нарастать. Отсутствие твердых нормативов отработок вызывало постоянные конфликты,
которые потребовали урегулирования отношений должников с кредиторами, в результате
чего были установлены предельные размеры рез на долг.
Личность и имущество закупа охранялись законом, господину запрещалось
беспричинно наказывать его и отнимать имущество. В то же время, в случае совершения
правонарушения самим закупом ответственность оказывалась солидарной: потерпевший
1
По мнению А.Е. Преснякова, «вопросу о древнерусских смердах суждено, по-видимому, оставаться крайне
спорным – надолго, быть может, навсегда» (Пресняков А.Е. Княжое право в древней Руси; Лекции по
русской истории. Киевская Русь. – М., 1993. – С. 241.)
2
«Русская Правда под смердом… разумеет непривилегированного простого свободного… простолюдина…
Смерд… как рядовой гражданин везде выставляется Русской Правдой как свободный, неограниченный в
своей правоспособности человек, он образует основную массу свободного населения Древней Руси»
(Покровский С.А. Общественный строй Древнерусского государства // Труды Всесоюзного юридического
заочного института. – Т. XIV. – М., 1970. – С. 61,64.)
3
Термин «"смерд" (в смысле крестьянина, эксплуатируемого на государственной земле» к началу XI в. стал
употребляться наряду с термином "человек", "люди" (в смысле свободных крестьян общинников)»
(Черепнин Л. В., Из истории формирования класса феодально-зависимого крестьянства на Руси //
Исторические записки. – Т. 56. – М., 1956. – С. 248.)
41

получал штраф от его господина, но закуп мог быть превращен в полного холопа – раба
(«выдан головой»). Точно также и за уход от господина, не расплатившись, закуп
становился холопом. В качестве свидетеля в судебном процессе закуп мог выступать
только в особых случаях: по малозначительным делам («в малых исках») или в случае
отсутствия других свидетелей («по нужде»).
Другой не вполне ясной фигурой Русской Правды являются рядовичи.
Большинство современных историков считает, что рядовичи в Киевской Руси – это люди,
находившиеся в зависимости от господина по «ряду» (договору) и близкие по своему
положению к закупам. Так, штраф за его убийство равнялся штрафу за убийство смерда.
Напротив, Л.В. Черепнин полагал, что на Руси не было особой категории рядовичей,
выдвинув гипотезу о том, что термин этот в Русской правде использовался для
обозначения рядовых смердов и холопов.
По всей видимости и закупы и рядовичи, отличались не столько положением,
сколько способом приобретения своего статуса и могут быть отнесены к полурабам –
своего рода временным холопам. В отличие от полных рабов они сохраняли право вернуть
свободу в случае выполнения взятых на себя обязательств.
Но, пожалуй, нет во всей социальной структуре раннесредневековой Руси более
противоречивой категории населения, чем холопы – люди, право владения которыми у
господ ничем не было ограничено. Светское право совершенно не вмешивается в
отношения господина к холопу; оно лишь привлекает к ответственности господ за ущерб,
причиненный их холопам третьими лицами; жизнь челяди охраняется законом не как
самостоятельная ценность, а лишь как имущество, принадлежащее какому-то хозяину;
холопы лично не ответственны: «их князь продажей не казнит». Холоп не имел своей
собственности и в любое время сам мог быть продан или отдан любому лицу. За все
последствия, вытекающие из заключенных с согласия хозяина холопом договоров и
обязательств, ответственность нес господин. Закон практически не защищал жизнь
холопа. Правда, за его убийство третьими лицами налагается штраф в 5 гривен, но это не
столько наказание, сколько компенсация потери имущества (другой формой компенсации
могла быть передача господину другого холопа). В определенных случаях холопа вообще
можно убить, не неся за это никакой ответственности. Самого холопа, совершившего
преступление, следовало выдать потерпевшему (в более ранний период его можно было
просто убить на месте преступления). Штрафные санкции в отношении действий холопа
также обращались на господина. Холоп не мог выступать в суде в качестве какой-либо из
сторон. Показания холопа как свидетеля были ничтожны: в случае отсутствия других
доказательств свободный человек мог сослаться на его показания, но с обязательной
оговоркой о «словах холопа». Иными словами, холоп – с формальной точки зрения, это
раб русского средневекового общества.1
Однако особенностью положения холопа являлось нередкое несоответствие его
юридического статуса и реальной практики (как, впрочем, и в русском праве в целом).
Обнаруживается, что в действительности, пусть и по доброй воле господ, холопы могли
обладать не только движимым имуществом, но даже дворами, имели свои хозяйства,
передавали имущество по наследству и т.д.2
Но главной отличительной чертой древнерусского холопства было не столько его
правовое положение, сколько практическое использование этого положения. Труд
1
Слово холоп Русская Правда относит только к мужчине, несвободная женщина именуется робой. Собира-
тельное имя для тех и других – челядь (чадь).
2
На смягчение положения холопов оказывала серьезное влияние церковь, представители которой
вмешивались в личные отношения господ к холопам. Церковь не только рисовала христианский идеал
холоповладельца, но и устанавливала церковное наказание за убийство собственных рабов и за жестокое с
ним обращение, протестовала против продажи холопов в руки поганых, против торговли рабами вообще
(«прасольство душами») и сама содействовала освобождению холопов, особенно в форме отпущения «по
душе». Освобожденные холопы прекращали всякие отношения к старым господам и, под именем изгоев,
вместе с другими, лишившимися средств к существованию, становились под защиту церкви.
42

холопов применялся не столько в процессе производства, сколько в быту, поэтому более


точное определение холопа – слуга. Хотя несомненно, среди холопов мы встречаем
пашенных и дворовых людей, основную массу составляли слуги князя или боярина, вхо-
дившие в состав его личной челяди и дружины. Именно из их среды формировалась
княжеская администрация (например, тиуны, ключники, огнищане) и даже выходили
видные представители верхушки. Перед многими из них открывалась дорога в верхи
древнерусского общества.
Закон строго регламентировал источники «внутреннего» холопства: самопродажа в
рабство (человека, семьи), рождение от родителей, один из которых – холоп, женитьба на
робе, тиунство («ключничество») – поступление на службу в качестве управителя
хозяйства к господину без ряда (договора о сохранении статуса свободного человека).
Источником холопства могло стать также совершение преступления, бегство закупа от
господина, проигрыш или утрата купцом чужого имущества. В то же время, ряд
исследователей считает, что главным источником холопства был внешний – война, плен,
хотя в Русской Правде он отсутствует (обоснование этого им видится в том, что Русская
правда регулирует лишь внутренние процессы).
Сравнительно небольшую количественно, но очень значимую в структуре
социальных отношений группу составляли ремесленники. Будучи профессионально
близки в социальном отношении они были весьма неоднородны: во-первых, – это
свободные общинные ремесленники, проживающие в деревне, во-вторых – свободные
городские мастера, и, в-третьих, – ремесленники-холопы. Первые ориентировались на
удовлетворение хозяйственных потребностей, последние – на бытовые и, возможно,
военные. Ряд историков полагает, что уже в домонгольский период возникли ремесленные
объединения, аналогичные цеховым организациям западноевропейских городов
(Тихомиров М.Н.), однако каких либо прямых сведений об этом в источниках нет, а
косвенные очень скудны и противоречивы.
Таким образом, социальная структура Древней Руси представляет из себя сложное
переплетение отношений самого различного уровня – профессиональных, социальных,
родственных, и т.д. – часто аморфных, нечетких, противоречивых, характерных для
переходной эпохи, эпохи становления нового общественного строя.
Впрочем, вопрос о характере того общественного строя, который утверждался в
Древней Руси, до сих пор остается дискуссионным. Наиболее прочные позиции занимают
сторонники взгляда на Русь как на феодальное, точнее раннефеодальное общество.
Правда, если уже немногочисленные сегодня последователи школы Грекова продолжают
настаивать на полной аналогии социально-экономического уклада древнерусского
общества западноевропейской модели (условно этот вариант можно определить как
частно-феодальный), то большая часть историков этого направления склоняется к более
умеренной концепции государственного феодализма Черепнина. Оппозицию им
составляют исследователи, обращающие внимание на наличие значительного числа
архаичных элементов: рабских (Горемыкина В.И.) или общинных (Фроянов И.Я.).
Нельзя не обратить внимание, что в большинстве своем споры по поводу общей
характеристики социально-экономического строя шли в рамках марксистской
методологии, что, естественно, накладывало существенные ограничения на уровень
предлагаемых решений и заметно сужало возможности поиска.
Современная историографическая ситуация, связанная с расширением
методологической свободы, казалось бы, создает благоприятные условия для выдвижения
новых подходов и оценок, однако, явное падение интереса к социально-экономическим
сюжетам и отказ от постановки общих проблем, наблюдающиеся сегодня, практически
сохраняет неизменными идеи, выработанные к концу 80-х гг.
По всей видимости, наиболее продуктивен подход выявления системы
взаимосвязей родоплеменных, рабовладельческих и феодальных отношений. Очевидно
переходный характер эпохи создает не менее очевидное и противоречивое переплетение
43

элементов различных укладов.


Другое дело, что само по себе признание многоукладности общества статично и не
дает возможности увидеть картину в динамике, определить основную тенденцию
развития. Поэтому, признавая весьма существенную роль архаичных элементов в
социально-экономическом строе Древней Руси, особенно на начальном этапе становления
государства, видимо, правомерно будет говорить о феодализации – как о ведущем
направлении движения.

6. Государство и право Новгородской земли


Весьма существенными отличиями от традиционных форм развития
государственности в удельный период выделяется Новгородская земля, что дает
основания рассмотреть процессы в ней происходившие отдельно. Эта земля
территориально являлась самой крупной на Руси, превосходя по размерам многие
европейские государства того времени и простираясь от Балтики на западе до Урала на
востоке и от Мурмана на севере до верховьев Волги на юге.1
Правда, статус этих земель существенно различался, прежде всего по степени
автономии от центра. По-видимому, можно выделить, как минимум 4 группы
территориально-административных единиц – городские районы («концы») Новгорода,
пригороды, волости (возможно, «пятины»), колонии.
Деление на концы – общерусское явление, возможно, связанное с возникновением
городов в первую очередь, как административных (первоначально, племенных) центров,
что привело к формированию радиальной структуры поселения жителей вокруг центра,
обычно крепости, вдоль дорог из нее выходящих. Концы представляли из себя
исторически сложившиеся на основе древних поселений общины, являвшиеся
одновременно самоуправляющимися единицами с кончанскими вечами и выборными
властями. В Новгороде сложилось 5 концов: Славенский (как предполагают, старейший),
Неревский, Людин, Плотницкий и Загородский.
В полномочия органов кончанского самоуправления входило поддержание порядка
благоустройство, распределение кончанских и общегородских повинностей и контроль за
их выполнением, участие в решении общегородских вопросов на основе
представительства в органах более высокой инстанции. Концы выставляли ополчение в
состав входили в новгородского войска. В круг их ответственности входили территории,
лежащие за пределами города2.
Высокий уровень внутрикончанской общности приводил к тому, что в сотрясавших
Новгород конфликтах водораздел проходил не столько по линии центр – концы (или, тем
более, богатые – бедные), сколько между самими концами, объединявшимися вокруг
влиятельных боярских и купеческих семейств. Определенные трещины существовали и во
взаимоотношениях между концами, находившимися на разных берегах реки Волхов –
Загородским, Людиным (Гончарным) и Неревским, (Софийская сторона, левый берег) и
Славенским и Плотницким (Торговая, правый). Хотя «деление на стороны
административного значения не имело, …в политической жизни оно было важным».3
Концы в свою очередь делились на улицы, также обладавшие самоуправлением
вплоть до созыва собственного веча. Улицы избирали старост, в функции которых

1
В момент своего наибольшего расширения в XV в.
2
Правда характер управления ими видится по-разному. Если у О.В. Мартышина нет «сомнений, что
концы (впрочем, так же, как и улицы) распоряжались …территориями, лежащими за пределами города… не
на государственном, а на частном праве» (т.е. купленной им для совместного хозяйствования, подаре нной,
завещанной ему и т. п. землей), то А.И. Никитский считал, что в функции концов входило именно
административное, государственное управление этими загородными территориями (Мартышин О.В.
Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. – М., 1992. – С. 244;
Никитский А.И. Очерк внутренней истории церкви во Пскове // Журнал Министерства народного
просвещения. – 1871. – Май. – С. 30)
3
Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 247-248.
44

входили благоустройство, контроль за порядком, учет жителей и др.


Такое устройство позволяет видеть в нем некоторые аналогии с федерацией,
союзом общин, который, по мнению В.О. Ключевского, «и составлял общину Великого
Новгорода. Таким образом, Новгород представлял многочисленное соединение мелких и
крупных местных миров, из которых большие составлялись сложением меньших». 1
Определенной самостоятельностью отличались пригороды – относительно крупные
города Новгородской земли: Ладога, Старая Руса, Вологда, Торжок, – всего около 30-ти.
Во внутреннем устройстве они повторяли структуру новгородского самоуправления (за
исключением назначения Новгородом высших должностных лиц – посадника из числа
новгородских бояр и князя), но во внешнем (вопросы войны и мира, верховного суда,
торговые соглашения и др.) – подчинялись Новгороду, в пользу которого же выплачивали
налоги. Особое место среди входящих в состав Новгородской земли городов занимал
Псков, уже с XII в. проявлявший заметную автономию, а в 1348 г. получивший полную
самостоятельность (хотя былые следы связи «старшего» и «младшего» городов
сохранились и позднее).
Вопрос о способе управления части ближайших к Новгороду сельских территорий
– волостей, по источникам конца XV в. «пятин»2, – не вполне ясен и вызывает дискуссии.
По мнению одних исследователей, административно они подчинялись новгородским
пригородам – волостным центрам (Неволин К.А., О.В. Мартышин), по мнению других –
администрации новгородских концов (Беляев И.Д., Соловьев С.М.). Последнее
представляется более логичным, однако достаточных доказательств источники не
содержат.3
Земли, за пределами пятинного деления были менее тесно связаны с Новгородом.
Ряд пограничных территорий (Ржев, Торжок и др.) считались совместным владением
Новгорода и соседних княжеств, поэтому между последними шла постоянная борьба за
сохранение или увеличение степени контроля. Это позволяло населению этих областей,
играя на противоречиях противников, иметь более высокий уровень автономии. Еще
заметнее проявляла самостоятельность Двинская земля (Заволочье), хотя и управлялась
присылаемой из Новгорода администрацией. Двинские бояре неоднократно заключали
соглашения с Москвой о переходе под ее управление, как это было, например в 1397 г.,
когда великий князь Василий Дмитриевич пожаловал двинянам знаменитую Двинскую
уставную грамоту.
Остальные земли на севере и северо-востоке, населенные редкими финно-
угорскими племенами фактически представляли собой колонии, отношения с метрополией
которых ограничивались уплатой дани при сохранении неизменными управления и
внутренней жизни народов, проживавших на этой территории.
В политическом отношении положение Новгорода уже с самого начала
становления Древнерусского государства имело некоторые особенности по отношению к
другим землям, что прежде всего выражалось в определенной автономии по отношению
к Киеву. Одно из свидетельств тому – эпизод с отказом в 1015 г. княжившего в Новгороде
1
Ключевский В.О. Сочинения в 9-ти тт. – Т. 2. – М., 1987. – С. 63.
2
Поскольку понятие «пятина» (Бежецкая, Вятская, Деревская, Обонежская, Шелонская) встречается лишь в
источниках конца XV в., уже после присоединения Новгорода к Москве, часть исследователей отрицает
существование «пятин» в Новгородской земле (Неволин К.А. О пятинах и погостах новгородских. – М.,
1853. – С. 47-53). Однако другие считают весьма «заманчивым» «связывать пятинное деление Новгородской
земли с пятикончанским делением Новгорода» (Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. – С. 372).
3
Впрочем, есть упоминание С. Герберштейна о том, что когда Новгород «был независимым, обширнейшая
область его делилась на пять частей. Каждая из них [не только] обращалась со всеми общественными и
частными делами к установленному и полномочному в этой части магистрату, но и заключать какие бы то
ни было сделки и беспрепятственно вершить дела с другими своими гражданами могла исключительно в
своей части города, и никому не было позволено в каком бы то ни было деле жаловаться какому-либо иному
начальству этого города» (Герберштейн С. Записки о Московии. – М., 1988. – С. 147). Однако, поскольку
свою информацию но получил лишь в 10-х – 20-х гг. XVI в., многие исследователи полагают ее
недостаточно достоверной.
45

князя Ярослава Владимировича платить дань киевскому князю. И хотя после того, как
Ярослав сам (в т.ч. и при помощи новгородцев) стал киевским князем, уплата была
восстановлена, она оказалась существенно меньшей (по некоторым данным – в 10 раз). Со
2-й же половины XI в. ростки автономии все более нарастают. В частности, уменьшаются
возможности Киева назначать в Новгород князя и посадника: во-первых, вече может
изгнать или не принять предложенную Киевом кандидатуру; во-вторых сами князья
нередко превращались из киевских ставленников защитников интересов новгородской
общины.1 Следующим шагом на пути к независимости стало избрание на вече посадника
из новгородских бояр (1126 г.). Наконец, после выступления 1136 г., направленного
против князя Всеволода Мстиславича, развитие новой формы политического строя
Новгорода вступило в завершающую стадию. В течение последующего столетия все
высшие должностные лица – новгородский «владыка» (с 1156 г. – епископ, а с 1165 г. –
архиепископ), посадник, тысяцкий (со 2-й половины 80-х гг. XII в.) выбирались вечем,
оно же приглашало князя.
В конечном итоге, к рубежу XII – XIII веков в Новгороде окончательно сложились
те формы политической жизни, которые выделили его из остальных земель: вечевой строй
с выборными органами власти, поднявшись на новую ступень развития, принципиально
менял отношение народного собрания к делам управления и суда и постепенно превратил
князя лишь в одно из должностных лиц.
Напротив, на главную роль выдвигается вечевое собрание, ставшее, в конечном
итоге, высшим органом власти и главным символом новгородской самобытности.
Конечно, свойственная раннему средневековью неопределенность,
неупорядоченность и нерегламентированность работы любого властного механизма
создает немалые трудности для исчерпывающего описания функции веча в Новгороде,
однако анализ имеющихся в нашем распоряжении источников вполне позволяет выделить
его основные полномочия. Среди них:
решение внешнеполитических и внешнеэкономических вопросов (вступление в
войну, заключение мира, установление торговых отношений);
законодательная деятельность (утверждение судной грамоты, установление
торговых и иных правил);
призвание и изгнание князя (заключение и расторжение договоров);
избрание, назначение и смещение должностных лиц (посадников, тысяцких,
владык и др.);
осуществление контроля за деятельностью должностных лиц;
установление повинностей населения, контроль за их реализацией, предоставление
льгот;
решение вопросов, связанных c пожалованием земель;
осуществление судопроизводства по отдельным делам (как правило, высших
должностных лиц).
Реализуя столь обширные полномочия, вече, таким образом, соединяло в себе и
законодательную, и исполнительную, и судебную власть, что, в принципе, характерно для
средневековья не знающего разделения властей. В то же время, с известной долей
условности, можно утверждать, что вече выполняло преимущественно законодательные
функции.
Вече собиралось по мере необходимости по инициативе князя, других высших
должностных лиц, иногда – рядовых горожан (последнее, как правило, являлось
показателем недовольства населения ситуацией в городе).2
1
Так, в 1095 г. новгородцы самостоятельно призвали на княжение Мстислава Владимировича, а в 1102,
напротив, отказались отпустить, когда князь Святополк и решил заменить его на своего сына. В последнем
случае они достаточно жестко заявили Святополку «не хотим… сына…. Если ли же две головы имеет сын
твой, то пошли его». Стремление же сохранить Мстислава объясняли тем, что «сами вскормили себе князя»
(Памятники литературы Древней Руси. XI - начало XII века. – М., 1978. – С. 269)
2
Местом сбора большинство исследователей считают площадь перед сохранившимся до сегодняшнего дня
46

Относительно состава участников веча единого мнения не существует.


Присутствовать могли, по-видимому, все желающие: источники не дают информации о
каких-либо формах проверки права на присутствие. «Вече в Новгороде, – по мнению И.Я.
Фроянова и А.Ю. Дворниченко, – …народное собрание, в котором принимают участие все
новгородцы от «мала до велика».1
Есть однако и противоположная позиция, согласно которой в вече участвовали
либо исключительно «представители городской элиты, владельцы больших городских
усадеб, в первую очередь – бояре», т.н. «300 золотых поясов», «обладавших правом
решающего голоса», (Янин В.Л.)2, либо бояре и купцы (М.X. Алешковский) 3. Правда,
«новгородский плебс имел возможность, обступив вечевую площадь, криками одобрения
или порицания влиять на ход собрания, создавая для себя иллюзию активного участия в
политической жизни города и государства» 4. В качестве обоснования Янин указывает на
отсутствие на предполагаемом месте сбора вечевого собрания участка, вмещающего более
500 человек. Однако, даже если признать правомерность этого утверждения, из него вовсе
не следует, исключительно боярская или купеческая принадлежность его участников.
Можно предположить, что количество представителей боярства было более заметным (в
сравнении с долей их численности в составе населения Новгорода), однако это вовсе не
исключает как присутствия, так и участия низового элемента в составе веча. Тем более,
что источники прямо упоминают «молодших» и «черных» людей как его участников.
Практически нет в источниках сведений об участии в вече крестьянства. Ряд
исследователей считают возможным такое участие в исключительных ситуациях,
ссылаясь, в частности, на сообщения московского летописца о том, что в 1471 г. Борецкие
«наняли злых… смердов, убийц, шильников и прочих безымянных мужиков, что скотам
подобны… И те приходили на вече, бив в колокола и крича и лая, яко псы, …глаголя: «за
короля хотим».5 Впрочем, даже при признании крестьянского участия, обычно
подчеркивается их неполноправие (выступление в качестве советников или
челобитчиков). Сама нерегулярность и неожиданность созыва значительной части
собраний препятствовала крестьянам бывать на них.
Не видно на вече и женщин, что связывают, однако, не столько с их
неполноправием в Древней Руси, сколько с потенциальной возможностью перерастания
мирного обсуждения в кулачный бой.
Не более ясна и процедура проведения собраний. Скорее всего, четкого твердо
прописанного порядка не существовало, многое зависело от степени важности вопроса
для горожан, от настроений «вечников», от соотношения сил между выдвигающими
различное решение вопроса «партиями». Можно предполагать, что, по крайней мере в
некоторых случаях проводилась определенная подготовительная работа, выполняемая в
рамках боярского совета, либо посадниками и тысяцкими, часть решений оформлялась в
вечевой канцелярии.
По-видимому, право высказаться имел любой желающий, что, естественно,
затрудняло «правильную» работу. Не было и подсчета голосов; решение, вероятно,
принималось на основе консенсуса или отказа меньшинства от отстаивания своей
позиции. Определялось же большинство величиной громкости крика. При примерном
равенстве сторон и непримиримости позиций дело могло дойти до прямого столкновения,
Никольским собором на т.н. Ярославовом дворище на Торговой стороне, где, по-видимому, находилась и
вечевая канцелярия. В то же время В.Л. Янин и М.X. Алешковский полагают, что до XV века основным
местом собраний являлась площадь перед Софийским собором, и только в чрезвычайных ситуациях вече
происходило на Ярославовом дворе. Сигналом служили звон колокола или клич глашатаев-биричей.
1
Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. – Л., 1988. – С. 172.
2
Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. – М., 2008. – С. 272.
3
Алешковский М.X. Социальные основы формирования территории Новгорода IX – XV веков // Советская
археология. – 1974. – № 3. – С. 105-107.
4
Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. – М., 2008. – С. 272.
5
Полное собрание русских летописей. Т.25. Московский летописный свод конца XV века. – М., 1949. – С.
285-286.
47

успех в котором и давал право победителю на принятие решения в соответствующей


трактовке. С точки зрения новгородцев, это был вполне легитимный способ разрешения
конфликта. По мнению О.В. Мартышина, «в вечевых столкновениях они видели вполне
юридическое решение спорных вопросов – это был суд божий, поле в городском
масштабе».1
Такой характер работы веча дал основание С.М. Соловьеву сделать вывод о его
анархической природе, где «каждый гражданин мог собирать вече, когда хотел и где
хотел» не обращая внимания на то, «все ли граждане присутствовали, или нет». По его
мнению любая «первая толпа народа была вечем, имела значение верховного народного
собрания, и, если сила была на ее стороне, могла переменять существующей порядок
вещей, сменять князя, сановников, судить и наказывать… Тем самым, судьбами
Новгорода вершили случайные сборища и вече было не верховным органом государства, а
воплощением произвола».2
Если С.М. Соловьев обращал внимание на стихийность вечевых собраний, то И.Д.
Беляев, напротив, подчеркивал организованность веча: по его мнению, оно «не было
сбором беспорядочной толпы, но имело определенное, наперед уже известное соединение
граждан, которые являлись в собрание с своими старостами, своими общинами». Он не
отрицает существования анархических собраний, однако фактически отказывает им в
праве считаться вечем. Верховною властью в Новгороде «считалось и действительно было
только общее вече, собранное правильно с соблюдением законных форм, в котором
участвовали только действительные члены общин, домохозяев, с своими старостами». 3
Продолжение этой линии в формировании представлений о высоком уровне
организованности веча дало основания М.Н. Тихомирову даже «думать о существовании
протокольных записей вечевых решений».4
Дискуссия относительно характера протекания вечевых собраниях привела ряд
исследователей к попытке разделения их на законные и незаконные, самовольные. (К.А.
Неволин, И.Д. Беляев). Под законными они понимали те веча, которые созывались князем
и посадником на «законном» месте по призыву официальных глашатаев. К
«неправильным, или чрезвычайным» – созываемые по инициативе рядовых новгородцев
«самовольно», колокольным звоном, на «неузаконенном» месте. На таких «на вечах,
незаконных, собиравшихся во время мятежей», естественно, никакого порядка уже не
соблюдалось. Соответственно, с этой точки зрения «…толпа бездомных бродяг, голытьбы,
…сколько бы ни собирала своих сходок, хотя бы носивших имя веча, не выражала воли
Новгорода», и такие веча «не имели законной силы и решение их не признавалось за волю
господина Великого Новгорода».5
Несколько более осторожны в оценке различения вечевых собраний был Н.И.
Костомаров, видевший в вече – «народное сходбище», которое «по старым русским
понятиям …не было чем-нибудь определенным, юридическим; …и потому вечем
называлось и такое сходбище, которое… может назваться законным, то есть
правосознательное собрание народа, рассуждающего о своих делах, и …мятежный скоп».
Соглашаясь, что «при неопределенности общего значения слова «вече» существовало,
однако, в Новгороде, отдельно от всякого веча, большое вече, т. е. полное законное
собрание, и оно-то юридически составляло верх законной власти и правления Великого
Новгорода», он, в то же время, считал невозможным в силу источниковой

1
Мартышин О.В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. –
М., 1992. – С. 178.
2
Соловьев С.М. Об отношениях Новгорода к Великим князьям. – М., 1846. – С. 2.
3
Беляев И.Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси. – М., 1905. – С. 36.
4
Тихомиров М.Н. Древнерусские города. – М., 1956. – С. 224; Более осторожен в этом отношении был В.И.
Сергеевича, считавший, «…что касается… порядка совещаний, он был словесный …. Когда этого требовало
дело, решение веча записывалось» (Сергеевич В.И. Вече и князь. – М., 1867. – С. 61-62.)
5
Неволин К. А. Поли. собр. соч. – СПб., 1859. – Т. 6. - С. 112-113; Беляев И.Д. Указ. соч.. – С. 36.
48

недостаточности определить по каким признакам следует определять законность веча.1


Наиболее активным оппонентом подобного подхода выступил В.И. Сергеевич
полагавший, что «такое деление совершенно чуждо сознанию осматриваемой эпохи и не
согласно с существом вечевых порядков: так называемые правильные веча, в случае
разделения партий, переходили в неправильные, и наоборот». В частности, он обращает
внимание на Новгородское вече в 1209 г., которое «было созвано во время отсутствия не
только князя, во и посадника, а между тем постановления его приняты самим князем.
Таким образом несмотря на нарушение почтя всех правил законного веча, вече в 1209 г.
сознавалось тем не менее законным».2
В современной литературе к этой проблеме вновь обратился О.В. Мартышин,
который доказывает, что идея законности веча «отнюдь не была чужда Древней Руси, как
и древним обществам вообще», другое дело, что понималась и обозначалась она иначе –
как представления о правде…, справедливости, которые отождествлялись со стариной и
пошлиной, с воспринятыми от предков обычаями». Соответственно, «действия не по
старине… всегда вызывали отрицательную оценку».
Исходя из этого, он, в отличие от предшественников, попытался выделить
юридические признаки, отличавшие вече от толпы.
Основой их, по его мнению, может служить часто повторяющуюся на страницах
летописей и грамот формула: «И по благословению …архиепископа Великого Новгорода
и Пскова… господин посадник Великого Новгорода степенный… и старые посадники, и
господин тысяцкий Великого Новгорода степенный и старые тысяцкие, и бояре, и житьи
люди, и купцы и черные люди, и весь господин государь Великий Новгород, все пять
концов, на веце на Ярославле дворе пожаловаша».
Тем самым, вече приобретало полномочный законный характер, если на нем
присутствовали высшие должностные лица Новгорода – посадники и тысяцкие,
представители всех пяти концов Новгорода и представители всех социальных групп.
Обязательным являлось благословение владыки, хотя лично на вече он никогда не
присутствовал. Результатом принятого решения являлись вечевые грамоты,
удостоверенные печатями посадников и тысяцких.
Таким образом, по мнению О.В. Мартышина, вече «строилось по принципу
полного должностного, административно-территориального (концы) и социального
представительства и равных возможностей для участников отстаивать свои взгляды».3
Попытка возродить деление на законные и незаконные вечевые собрания на
формально-юридических основаниях, наталкивается на противоречие, отмеченное самим
же автором. Возникающие стихийно, инициированные «снизу» веча опираются как раз на
то самое представление о справедливости, которое О.В. Мартышин рассматривает как
методологический фундамент своих построений. Очевидно, что по мере углубления
социальной дифференциации начинают все более различаться представления различных
групп о правильности и неправильности происходящих событий. Как правило, именно
низы являются сторонниками сохранения «старины», поскольку происходящие изменения
несут им чаще всего, новые тяготы. Именно в этом как раз и заключается причина их
недовольства – нарушение обычая, произведенное властью. С другой стороны, понятно,
что оценки «незаконности» возникают из интонаций источника, который создается в
основном людьми, близкими к власти. Естественной для них будет отрицательная
характеристика действий «черни», побуждаемой «наваждением диаволим».4
1
Костомаров Н. И. Русская республика. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого
уклада. – М., Смоленск, 1994. – С. 283-284; Близкую позицию занимает и М.Ф. Владимирский-Буданов. (См.
Указ. соч. – С. 288-289.
2
Сергеевич В.И. Указ. соч. – С. 62.
3
Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 181-183.
4
Именно так объясняет летописец события 1337 г. в Новгороде: «наваждением диавольим стала простая
чадь на архимандрита Есифа, и сотворила вече, заперев Есифа в церкви святого Николы и сидели около
церкви нощь и день коромольникы, стрегуще его» (Новгородская первая летопись старшего и младшего
49

К тому же следует постоянно учитывать, что вечевой институт существовал в


Новгороде в течение нескольких веков, вплоть до конца XV в. Очевидно, что за это время
он неоднократно претерпевал изменения. Если на начальном этапе – это широкое
демократическое собрание, по сути дела еще орган представительства народа перед
государством, то с XII в. он все больше превращается орган государственной власти. Но и
на этом его эволюция не останавливается, двигаясь в сторону, во-первых, ослабления
степени его демократичности и усиления роли боярской верхушки 1, а во-вторых –
установления все более отчетливых процедурных правил и формализации работы.
Нередко отмечается использование боярами вечевых собраний в собственных
интересах, прикрываемых демократическими формами. В частности, приводятся примеры
опоры на вечевые решения в борьбе бояр с княжеской властью в XI-XII вв. По-видимому
такой подход во многом определяется сохранением идущих от советской историографии
представлений о новгородском обществе как о классовом, где линия водораздела
проходит между эксплуататорами-боярами и эксплуатируемыми низами. В
действительности, борьба с князьями при всей очевидной выгодности ее в первую очередь
для боярской верхушки, была одновременно отражением интересов новгородского
общества в целом.
К тому же не следует забывать, что бояре отнюдь не были единой сплоченной
группой (как, естественно, и низы); внутри верхушки новгородского общества
существовали своего рода «партии», объединявшиеся вокруг тех или иных боярских
кланов, которые вели между собой активную борьбу. Вече было как раз одной из самых
явных арен этого противоборства. И здесь использовались вполне традиционные для него
средства: демагогия, подкуп, посулы, наем крикунов и кулачных бойцов и т.п.
Таким образом, вече являлось весьма сложным и постоянно меняющимся
институтом новгородской политической системы. Оно развилось из патриархального
общинного собрания в высший государственный орган законодательства, управления и
суда Новгородской земли, сохранив при этом очень значительный потенциал
демократического начала. Именно вече определяло полномочия исполнительной власти,
именно ему были подотчетны и подконтрольны ее главные должностные лица –
посадники и тысяцкие.
Должность посадника – важнейшая в системе новгородской исполнительной
власти. Посадничество возникло из службы княжеского наместника, которая по мере
укрепления новгородской автономии все более становилась самостоятельным институтом
Новгородской «республики».
По мнению Янина В.Л. «к концу XI в. …рядом с княжеским столом возникает
боярский орган — посадничество. На первых порах… этот орган имеет…, главным
образом символический характер. Однако уже в 1117 г. он конституирован в орган,
решительно противостоявший княжеской власти… После 1136 г. это – главный орган
новгородской государственности…».2
Эволюция развития этого органа В.Л. Янину видится следующим образом. На
первых порах упорядоченной схемы смены посадников не существовало. Срок избрания
был неопределенен, что приводило к стремлению отдельных боярских родов сделать
должность наследственно-родовой. Поэтому в конце XIII в. «вводится годичный срок
посадничества и устанавливается принцип избрания посадника лишь из числа пяти

изводов. – Рязань, 2001. – С. 272.)


1
Именно здесь, по-видимому, лежат корни дискуссии относительно того, чем же является вече – широким
демократическим совещанием или собранием «300 золотых поясов». Вече – не застывший институт, оно
меняется развивается. К тому же, даже при устойчиво определившейся тенденции к уменьшению
демократичности веча, в отдельные периоды даже на поздних этапах можно обнаружить примеры
возвращения к «старине». Как, впрочем, трудно отрицать, наличие преимущественно боярских собраний
даже на ранних этапах. Все часто зависело от степени важности вопроса, от того, насколько он затрагивал
интересы новгородцев.
2
Янин В.Л. Новгородские посадники… – С. 368.
50

пожизненных представителей концов».1 Следующим шагом в развитии системы стало


появление с середины XIV в. шестого – «степенного посадника», главного по отношению
к кончанским». Наконец, в XV в. число посадников увеличилось сначала до 24-х, а затем –
36-ти, правда, без изменения общего соотношения между концами. Тем самым, сложилось
3 посаднических уровня: степенные, кончанские старосты и простые посадники.
В функции посадников входили полицейские обязанности, текущая управленческая
деятельность, суд, он обладал правом законодательной инициативы.
Вторым после посадника представителем светской власти в Новгороде был
тысяцкий. Как и посадник это первоначально княжеский слуга (впервые упоминается в
летописи под 1138 г. именно в этом качестве), однако с конца XII в. он превращается в
представителя новгородской администрации. Впрочем, в основе этой должности лежит
старая еще догосударственная десятичная военная система, где тысяцкий – предводитель
«тысячи» военного ополчения.
Эта связь с догоосударственным бытом по-видимому весьма заметно отразилась в
функциях этой должности. Так, по мнению Н.И. Костомарова, хотя и высказанному
весьма осторожно, тысяцкий «имел специальное назначение заведовать преимущественно
простым или черным народом... Суд у тысяцкого был особый, чем у посадника» и «судил
черный народ».2 «…В качестве представителя от «черных» людей, то есть от населения…
низшего, непривилегированного слоя жителей Новгорода» называет его и В.Ф. Андреев. 3
Такую роль тысяцких до некоторой степени можно сопоставить с деятельностью
трибунов в Древнем Риме.4 Впрочем, по-видимому, если первоначально его функции
действительно определялись защитой и представительства низов, то постепенно
полномочия его начинают распространяться и на другие группы, – прежде всего, на
купцов. Отсюда вполне вероятным выглядит мнение, что первые тысяцкие не были (или,
по крайней мере, не всегда были) боярами. Так, В.Л. Янин считает, что только «со второй
четверти XIV в. должность тысяцкого, бывшая до того принадлежностью меньших бояр,
становится предметом устремлений и со стороны великих или старейших бояр, которые
на протяжении XIV в. узурпируют ее». 5 Для советской историографии, оперировавшей
классовыми категориями, вполне естественным было исходить из того, что
принадлежность к той или иной группе определяет позицию любого ее представителя.
Поэтому переход должности тысяцкого в руки боярства рассматривался как прекращение
представительской роли. Думается, однако, что в действительности именно
функциональная характеристика должности определяла ее направленность и,
соответственно, не имела прямой связи между социальным положением тысяцкого и его
деятельностью. К тому же возможность с этой должности подняться на более высокое
место посадника в условиях выборной системы во многом определялась наличием
массовой поддержки, что также заставляло тысяцких проводить политику
представительства в интересах непривилегированных слоев Новгорода.
Функции тысяцкого и посадника достаточно тесно переплетались. Источники
постоянно ставят их рядом, идет ли речь о переговорах с иностранными государствами и
князьями или об организации военных походов; участвуют ли они в административно-
полицейской деятельности, или распоряжаются новгородскими земельными ресурсами,
строят ли укрепления, или участвуют в подготовке вечевых заседаний. Такое положение
выглядит вполне оправданно как раз в том случае, если принять во внимание именно
представительскую функцию тысяцкого. Его задача – добиваться того, чтобы посадник в
1
Там же. – С. 369. По мнению О.В. Мартышина, правильнее понимать фразу «из года в год», на основе
которой В.Л. Янин делает вывод о регулярности смены посадников, в смысле «часто, может быть, и дважды
в год, но вовсе не обязательно каждый год» (Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 194).
2
Костомаров Н. И. Указ. соч. – С. 292.
3
Андреев В.Ф. Северный страж Руси. – Л., 1989. – С. 56.
4
Подобные аналогии были предложены еще в XIX в. Никитским А.И.: посадников он сближал с консулами,
тысяцких – с трибунами. (Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. – СПб., 1873).
5
Янин В.Л. Новгородские посадники… – С. 329.
51

отправлении своих должностных обязанностей принимал во внимание интересы меньших


людей.
Впрочем, наряду с общими сферами новгородского управления, существовали и
непересекающиеся, свободные от вмешательства друг друга. Посадник независимо от
тысяцкого, в соответствии с договорами, заключенными с князьями, осуществлял
совместный суд, а также назначение должностных лиц в регионы. В самостоятельное
ведение тысяцкого входило регулирование в сфере торговли и суд по торговым делам.
Таким образом, посадник может рассматриваться как высший администратор
исполнительной власти Новгорода, а тысяцкий – своего рода контролер, представитель
непривилегированных слоев, отстаивающий интересы этой массы перед лицом этой
власти.
В распоряжении посадников и тысяцких находился специальный
«бюрократический» аппарат, обеспечивавшийся (как и они сами) из государственных
средств: в их пользу шли специальные повинности, установленные с определенных
территорий («поралье»). Среди них, например, «паробцы посадничьи», подвойские
(«чиновники» для выполнения различного рода поручений»), «биричи» (глашатаи),
«приставы» (судебные исполнители) и др. По-видимому, на их содержание направлялась
часть сборов, полученных в ходе судебной деятельности (судебные пошлины, штрафы,
доля конфискованного имущества).
В Новгородской земле действовали и другие, подчиненные высшим, должностные
лица – выборные уличанские старосты во главе улиц, назначаемые посадники из
новгородских, иногда местных бояр в пригородах, пятинах и «колониях», избираемые или
назначаемые старосты в погостах. Они также имели в своем распоряжении определенный
аппарат, обеспечивающий выполнение их обязанностей, и получали «корм» от населения. 1
Третьим значимым лицом в системе новгородской власти являлся глава
новгородской церкви – владыка, что явилось следствием фактического срастания здесь
государства с церковной организацией. Последнее одновременно означало невозможность
достижения действительной самостоятельности без осуществления церковной автономии
(автокефалии) от киевского митрополита, имевшего право назначать владыку по
собственному желанию (которое, очевидно, нередко определялось желаниями киевского
князя).
Успех был достигнут в 1156 г., когда после смерти владыки Нифонта новгородцы,
воспользовавшись отсутствием на Руси митрополита Константина2, собрались на вече
(«сьбрася всь град людии») и впервые избрали владыку («изволиша собе епископ
поставити мужа свята и богом избрана именем Аркадиа»), правда, с условием, что, когда
«приидет митрополит в Русь», тот пойдет к нему «ставиться».3
Понятно, что это не означало полного разрыва с митрополией. Митрополит
оставался высшим духовным лицом на Руси и, соответственно, сохранял возможность
влиять на новгородские церковные дела, однако признание права самостоятельного
избрания новгородцами из своей среды архиепископа (с последующим утверждением –
«поставлением» – митрополитом) создавало существенные предпосылки для ослабления
этого влияния. А потеря Киевом статуса религиозной столицы и вовсе ликвидировала
его.4
1
В документах (в основном, иностранных) встречаются упоминания о кончанских старостах, однако
существование этой категории должностных лиц (неизвестных новгородским источникам) вызывает у
большинства исследователей сомнения. Возможно, прав В.Л. Янин, отождествляющий кончанского
старосту немецких источников с кончанским посадником – новгородских.
2
Выезжал в Византию для участия в работе церковного Собора 1156 г.
3
Новгородская первая летопись… – С. 216-217.
4
Однако на смену Киеву пришла Москва, ставшая в XIV веке центром русского православия. Со 2-й
четверти XIV в. эту роль все более активно пытается взять на себя Москва, которая становится резиденцией
русского митрополита. Между новгородской церковью и московской митрополией разворачивается упорная
борьба, получившая естественное завершение в попытке со 2-й половины XV в. «поставления»
архиепископа в Великом княжестве Литовском. Впрочем, падение Новгородской республики перечеркнуло
52

Уже сам сан подчеркивал особую роль новгородского иерарха. С 1165 г. во главе
новгородской церкви стоял архиепископ, тогда как остальные русские епархии
управлялись епископами.
Избрание владык на вече становится традиционным способом определения
верховного иерарха. В 1193 г. этот порядок был усовершенствован использованием при
выборах жребия: причиной стало отсутствие единодушия в отношении кандидатур. Тогда-
то и была найдена формула, позволившая «соединить принципы всенародного вечевого
избрания с некоей видимостью проявления воли божьей»1.
Такой способ, применявшийся при наличии нескольких кандидатур, «обеспечивал
высшей церковной должности стабильность и известную независимость от постоянного
соперничества между кланами кончанских бояр. Владыка как бы символически
поднимался над склоками, несовместимыми со статусом церкви».2
Начиная с киевских времен, церковь в целом, и ее «подразделения», такие как
Новгородское епископство, обладали обширным иммунитетом, освобождавшим от
вмешательства светской власти. Все это делало владыку почти неограниченным
властителем внутри весьма значительного и постоянно растущего «хозяйства»,
включавшего монастыри и церкви, принадлежащее им имущество, в т.ч. земли, большое
число представителей духовенства, зависимых людей.3 В пользу церкви продолжала
поступать десятина, плата за совершение обрядов, вклады, дарения и т.п.
Значительный авторитет и накопленные богатства позволяли церкви активно
вмешиваться во все сферы: не только духовной, но и военной, политической, социальной
и эконмической жизни.
Сращивание церкви и государства в Новгороде хорошо проявляется в особенностях
финансовой системы, где существует тесная взаимосвязь между новгородской и
архиепископской казной. Правда, при единстве взгляда на их взаимосвязанность,
существуют разногласия в отношении ее степени. Если для одних это фактически единая
казна, где доходы государства и церкви сливаются, где владыка является фактическим
распорядителем всех финансов; то другие ищут разницу между ними.
Как сами новгородцы, так и иерархи, по-видимому, не разделяли этих институтов,
что явствует, например, из факта вечевого осуждения в 1471 г. владычного ключника за
растрату или использования средств владыки на общегородские нужды (строительство
нового первых каменных стен новгородского кремля, каменных укреплений Торговой
стороны, городского моста в 1330-х – 1340-х гг., каменного города Порхов в 1387 по его
повелению и благословению).
Экономическая деятельность дополняется весьма разнообразным участием госу-
дарственных делах. Не присутствуя, как правило, на вечевых собраниях (но проходивших
при постоянном присутствии на нем его представителя), он обычно благословлял работу
веча (если, конечно, это было «правильным образом» организованное вече). 4 В ряде
случаев решения принимались как совместные от имени владыки и всего Новгорода.
Архиепископ нередко выступал посредником-миротворцем в конфликтах, разгоравшихся
как на вече, так и за его пределами (в 1359, 1418 гг.). Подобную роль он порой играл и при
улаживании конфликтов с князьями (Так, после поражения новгородского войска в
планы полной автокефалии Новгородской церкви.
1
Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 214; «Распря бысть немала…. И… положиша» «три жребиа… в святеи
Софии» (Софийском соборе), «и послаша с веча слепца…, и выняся божию благодатию жребии Мантуриев»
(Новгородская первая летопись… – С. 232).
2
Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 214.
3
Если в XIII в. в Новгородской республики насчитывалось 17 монастырей то в XV в. – уже 55. К XV в. на
территории земли действовало 82 церкви. К концу существования республики, по подсчетам Н.А. Казаковой
и Я.С. Лурье, духовенству принадлежало 21,7% всей пахотной земли, из которых 31% владел архиепископ.
По подсчетам А.С. Хорошева в зависимости о архиепископа находилось 7108 крестьянских дворов, 8937
человек. (См.: Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 161, 217).
4
Ряду исследователей это дает основания считать обязательность такой санкции для легитимации вечевого
решения.
53

сражении на р. Шелони в 1471 г. владыка Феофил в ходе переговоров с Иваном III сумел
добиться некоторого уменьшения назначенной Новгороду контрибуции). По его
благословению заключались договоры о приглашении князей.
Участвовал владыки и в организации международной и межземельной
деятельности, утверждая мирные договоры, где его имя ставилось первым, участвуя
(через своих представителей) в посольствах. Объявление войны также требовало
владычного благословения. Нередко в военных действиях принимал участие особый
конный владычный полк.
Сдерживающую роль играл авторитет архиепископа в отношении развивавшихся
внутри Новгородской земли центробежных тенденций. Учитывая высокий уровень
бремени возлагаемый на новгородские волости метрополией, не удивительно стремление
части из них выйти из состава государства. Впрочем, централизующая роль владыке
удавалось не всегда. Так несмотря на все, в т.ч. и его усилия, Псков, пусть и на правах
младшего брата, вышел из состава республики. Новгородской церкви осталось
довольствоваться сохранением некоторой власти по отношению к псковской, примерно в
тех же рамках, что существовали между нею и московской церковью.
При этом, естественно, сохранялись и традиционные полномочия владыки,
вытекающие из его сана духовного главы: суд над церковными людьми во всех делах, суд
над всеми жителями по делам, связанных с верой (в т.ч. семейным и наследственным). В
его функции входил контроль за точностью торговых мер и др.
Столь значительные полномочия и роль, которую играет новгородский
архиепископ, к тому же упоминающийся всегда первым в перечне представителей
республики, дают основания многим исследователям определять его как главу госу-
дарства. Так, В.Ф. Андреев прямо пишет, что «владыка возглавлял не только церковь, но
являлся и главой новгородского государства»1.
В принципе, такое определение, является вполне правомерным, хотя, может быть, в
силу недостаточности предложенной аргументации, дает основания для критики,
подобной той, что выдвинули против этой позиции А.С. Хорошев или О.В. Мартышин. 2
Очевидно, что неразвитость государственно-правовых отношений не дает возможности
давать четкую характеристику той или иной государственной структуры с точки зрения
современного понятийного аппарата. Поэтому следует очень осторожно относится к
переводу реалий политической системы Новгорода на близкий нам язык. И все же, как ни
странно, именно сегодняшнее понимание места и роль главы государства вполне
позволяет подкрепить заявленное положение.
Во-первых, представляется, что признание владыки главой государства вовсе не
равнозначно провозглашению Новгорода теократической республикой, как считает А.С.
Хорошев. Факт присутствия во главе государственного образования представителя церкви
на самом деле не обязательно означает власть религии или церкви. Это с очевидностью
относится к Новгороду, где речь, скорее, идет об огосударствлении церкви, нежели об
оцерковлении государства. Во-вторых, странным выглядит возражение, о том, что
владыка не может рассматриваться в качестве главы государства на том основании, что
«подлинные хозяева республики – крупнейшие боярские фамилии», что его «власть не
распространялась на все области управления», что «владыка избирался и контролировался

1
Андреев В. Ф. Северный страж Руси… – С. 81.
2
«Подобные определения [о владыке как главе государства], – пишет О.В. Мартышин, – подчеркивают
реальное отличие статуса новгородского владыки от статуса архиепископов и митрополитов других русских
земель…. Но юридически они неточны. Как заметил А.С. Хорошев, признание владыки главой государства
равнозначно провозглашению Новгорода теократической республикой. Правы те исследователи, которые
видят во владыке лишь одно из высших должностных лиц государства. Его особый авторитет был связан с
престижем церкви, но власть не распространялась на все области управления, говорить о подчиненности
ему посадника или тысяцкого нет никаких оснований. Как и другие новгородские магистраты, владыка
избирался и контролировался вечем, т. е. в конечном счете зависел от подлинных хозяев республики —
крупнейших боярских фамилий» (Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 221-222).
54

вечем», и что «говорить о подчиненности ему посадника или тысяцкого нет никаких
оснований».1 Ни один из этих аргументов не противоречит возможности именно
юридически, считать владыку главой государства. В любой современной республике мы
можем обнаружить и контроль в отношении «главы государства» со стороны
законодательной власти, и ту или иную ограниченность полномочий, которые не
распространяются «на все области управления», и неподчиненность ему тех или иных
должностных лиц. Новгородский владыка – несомненно, глава государства, если, конечно,
не вкладывать в это понятие только и исключительно абсолютную власть.
Наличие столь разных по полномочиям и сферам управления государственных
структур и должностных лиц (вече, посадники, тысяцкий, владыка и др.) требовали
создания механизма координации всей этой многообразной и разнонаправленной
деятельности. Очевидно, что ни одна из них самостоятельно не могла в полной мере
решить подобную задачу. В силу этого, постепенно, в ходе развития политических
процессов в Новгороде начинает складываться специальный орган, призванный
обеспечить относительно целостный характер осуществления государственной работы.
Таким органом стал боярский совет, «совет господ» – «оспода»,
сформировавшийся как «совещательный» по функциям и аристократический по составу.
В основе его происхождения лежала боярская дума, действовавшая когда-то при князьях,
состоявшая из представителей старшей дружины, постепенно разбавленной местной
племенной верхушкой. По мере становления самостоятельной Новгородской республики
она превратилась в собрание, отдельное от князя, в котором князь участвовать мог, но в
лишь качестве приглашенного лица и без права решающего голоса.
С другой стороны, совет господ, по-видимому, не был официально оформленным
учреждением. Новгородские источники о нем молчат, поэтому основную информацию
можно почерпнуть лишь в иностранных (прежде всего, немецких) документах (первое
упоминание – 1292 г.). Такая источниковая ситуация вполне объясняет преимущественно
предположительный характер определения его роли в управлении, состава и полномочий.
Так, нет четкого представления о составе и численности совета. Расширительное
толкование доводит его до уже упоминавшихся «300 золотых поясов», т.е. всех знатных
людей Новгорода. Так понимал, например боярский совет М.Ф. Владимирский-Буданов.2
Янин рассматривает совет как орган координации деятельности концевых посадников,
одной из главных функций которого являлось избрание из своего состава общегородского
посадника. Первоначально он был небольшим, включавшим в себя лишь 5 членов, однако
увеличение числа посадников В XV в. привело к разрастанию совета.3
Но наибольшую поддержку получила позиция, согласно которой «оспода»
являлась органом координации деятельности всех основных должностных лиц Новгорода
– владыки, посадника, тысяцкого, кончанских старост (посадников), сотских, княжеского
наместника с привлечением к работе «старых» (бывших) посадников и тысяцких. Таким
образом, численность его могла достигать 50-ти и человек (В.О. Ключевский).
Председателем совета обычно считают владыку, в палатах которого и проводились
заседания.
Сам по себе совет не мог вынести официальных, обязательных для выполнения
решений. Принятые им решения реализовывались в последующих постановлениях
вечевых собраний, в практической деятельности должностных лиц, в консолидированной
политике (если удавалось достичь консенсуса) проводимой действующими в Новгороде
боярскими «партиями».
Соответственно, главной задачей совета в отношении веча являлись подготовка
повестки дня собрания, выработка необходимой аргументации предполагаемого решения,
подлежащего вынесению на обсуждение и принятие вечем, и разработка мер по

1
Там же.
2
Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. – С. 89.
3
Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. – С. 327.
55

обеспечению необходимого числа сторонников. Предварительная работа совета, как


правило, определяла не только повестку дня, но и решения веча.
Должностные лица, участвовавшие в работе совета вырабатывали в ходе
обсуждения вопросов совместную стратегию и тактику будущей работы, получали
возможность скоординировать свою деятельность. Наконец, «оспода» определяла свою
политику по отношению к князю.
Недостаточность источниковой базы не позволяет выявить степень
разработанности процедуры и документированности работы совета. В конечном итоге,
принятые решения оформлялись (если, конечно, удавалось их провести) постановлениями
вечевых собраний и избранием предложенных должностных лиц, осуществлявших
выработанные решения. Тем самым, боярский совет являлся закулисным, но от того не
менее действенным органом реализации боярской политики, входящих в его состав
членов.
Столь значительная роль демократических органов и высших должностных лиц в
Новгороде по рукам и ногам связывала князя, не оставляя ему самостоятельной власти ни
в законодательстве, ни в управлении, ни в судопроизводстве. После 1136 г. новгородцы
стали сами приглашать и изгонять их. В результате положение князей в Новгороде подчас
бывало столь незавидным, что они, не дожидаясь вечевого приговора, по своей воле
уходили из города, а охотников занять освободившееся место иногда и не находилось.
Только в течение XII – XIII вв. в Новгороде 58 раз менялись князья.1
Как ни странно на первый взгляд, но новгородцы в таких случаях, вместо того
чтобы наслаждаться плодами завоеванной свободы, стремились как можно скорее
пригласить себе нового князя. Отсюда следует, что княжеская власть была необходи-
мостью для Новгорода. Новгородцы настаивали не на упразднении ее, а на свободе
приглашении и изгнании князя, на превращении его в обычное должностное лицо.
Условия, определявшие пределы деятельности и права князя, формулировались в
договорной грамоте – юридическом документе, детально описывающем систему
отношений, сложившихся между Новгородом и князьями.
Первая дошедшая до нас грамота относится к 1264 г., однако начало их
составления относится к более раннему периоду. Правда, предпринимались попытки
объяснить отсутствие более ранних договоров тем, что до середины XIII в., т.е. до того
момента, когда проявились притязания ростово-суздальских князей на Новгород,, не было
надобности оформлять соглашения документально: проще было прогнать неугодного
князя и позвать более уступчивого. Однако и устойчивость формулы грамоты 1264 г., и
неизменность повторения ее в более поздних актах, и использование в хронологически
предшествующей ей летописи явно свидетельствует об ином.
Грамоты составлялись по единой схеме, в одних и тех же выражениях с частыми
ссылками на старинный обычай («так пошло», «так не пошло») и на договор с Ярославом,
подтверждающие права вольного города. Признаком утверждения грамот обеими
сторонами служило наличие княжеских и новгородских печатей.
Новгородско-княжеские договоры заключались бессрочно и расторгались
волеизъявлением одной из сторон. Князь мог покинуть Новгород, будучи недоволен
реализацией договора новгородцами или потребностями межкняжеских отношений.
Точно также, поводами для разрыва соглашения новгородцами служили нарушения
договорных условий князем.
Принятый в Новгороде князь не становился ни его верховным правителем, ни
главой новгородской администрации. Он свободно распоряжаться лишь в нескольких
четко указанных в грамоте волостях, данных ему в кормление. Управление в них
осуществляли княжеские слуги. Отдельные территории пограничных волостей, если того
требовали интересы обороны, также управлялись княжеской администрацией однако
1
Петров А.В. От язычества к Святой Руси. Новгородские усобицы (к изучению древнерусского вечевого
уклада). – СПб., 2003. – С. 16.
56

основную их часть, как и большинство новгородских земель, он обязан был «держать


мужами новгородскими». Назначение управляющих князь мог производить только с со-
гласия посадника и не мог лишить мужа волости «без вины». Запрещалось также
раздавать волости новгородцам «на низу», т.е. в вотчине князя.
Неравенство князя и веча ярко сказывалось и в сфере внешних сношений, в
решении вопросов войны и мира. Князь должен был безоговорочно служить Новгороду в
случае нападения на него или решения веча открыть военные действия. Но князь не имел
права объявлять войну от имени Новгорода. В договоре 1371 г. с великим князем
тверским Михаилом Александровичем говорится: «А без новгородского ти слова, княже,
войны не замышляти». Князь мог быть инициатором военных действий («позва Всеволод
Новгородцев на Чернигов» – 1195 г.), но реализовать инициативу имел право лишь при
положительном решении новгородцев («прииде князь Ярослав с полкы своими в
Новгород, хотя идти на Плесков на князя Домонта и новгородцы же взбраниша ему» –
1266 г.). Войны, которые вел князь своими силами в интересах собственного княжества,
ни к чему не обязывали жителей Новгорода. В каждом конкретном случае он должен был
договариваться с республикой о союзничестве безотносительно к его статусу
новгородского князя.
Не мог князь влиять и на развитие внешнеэкономических связей Новгорода с
другими государствами. Даже его собственное право торговать с заграницей было
ограничено: он мог это делать только через новгородских купцов.
Существенно ограничены были личные права князя и его мужей: им запрещалось
владеть (а соответственно и приобретать, получать в дар) землями и селами в
Новгородской земле, выводить людей в свои земли, принимать закладников.
На начальном этапе князь нужен был Новгороду, прежде всего, как военачальник.
Частые угрозы нападения со стороны Швеции, Литвы, Ливонского ордена, усобицы в
русских землях, захватнические войны на севере и северо-востоке требовали от Новгорода
постоянной боевой готовности.
К тому же вследствие традиционности и общепризнанности его роли как военного
руководителя, князь обладал важными преимуществами. Разнородность и
разноподчиненность отдельных новгородских полков (принадлежавших владыке,
руководимых посадниками, тысяцкими, воеводами) создавала немалые сложности с точки
зрения координации действий, определения соподчиненности их друг другу. Князю, со
знатностью которого никто не мог равняться (а родовитые бояре с трудом подчинялись
равному), существенно легче было добиться единоначалия и выполнения поставленных
задач. Наконец, занятому торговлей и ремеслом городу удобно было иметь в своем
распоряжении профессиональную княжескую дружину, чтобы меньше отвлекаться на
решение военных проблем.
В задачу князя входила не только защита границ, но и расширение колониальных
владений Новгорода, которое к тому же давала военный трофей, распределявшийся между
городом и дружиной. Так, взяв в результате похода в Чудскую землю в 1214 г. дань, князь
Мстислав «да новгородцам две части дани, а третью часть дворянам» своим.
Впрочем, с конца XIII – начала XIV века, когда новгородский стол стал фактически
принадлежностью великих князей, их роль как военачальников заметно уменьшается:
сами они редко бывали в Новгороде, а их бояре-наместники не пользовались у
новгородцев доверием, по крайней мере, большим, чем собственные посадники и
тысяцкие. Фактически, как справедливо замечал Н.И. Костомаров, к этому времени
Новгород привык жить без князя, превратившись для него в «полузавоеванную страну».
С другой стороны, постепенное исчерпание военной функции князя не стало
основанием для прекращения потребности в нем: изменился сам характер этой
потребности: теперь он становился гарантией защиты от притязаний других князей,
средством нормализации отношений с Новгорода с остальной Русью. Именно этим и
объясняется стремление новгородцев приглашать на престол сильнейших князей. Однако
57

в этом случае по мере укрепления позиций последних, выделения среди них очевидного
лидера, выбор становился фактически безальтернативным, превращался в фикцию, играя
роль разве что средства сохранения ограниченности княжеского вмешательства дела
Новгорода. Тем самым, закладывался и юридический и фактический фундамент под
притязания великих князей (которыми начиная с Ивана Калиты, практически постоянно
являлись московские князья) на установление все более полной власти над Новгородской
землей (недаром, начиная с Василия II, Москва называет Новгород своей отчиной), вплоть
до окончательной потери ее независимости.
Другой необходимой Новгороду функцией князя являлась судебная, выполняя
которую он выступал в двух ролях: как непосредственный участник процесса
судопроизводства (и в этом качестве новгородцы стремились максимально ограничить его
полномочия) и в качестве гаранта всей судебной системы республики (выражавшейся,
прежде всего в том, что от его имени Новгороду давалась судебная грамота).
Стремление князей обосноваться в Новгороде имело не только политические
мотивы; не менее важной была и возможность извлекать значительные доходы из этой
богатой земли: здесь князю причитались судебные пошлины, отчисления с торговых
пошлин, особые «кормы» в подконтрольных ему волостях, дар от Новгородской земли,
доля военного трофея, «постойный» корм во время проезда и пребывания в Новгороде.
Князю отводились территории для охоты и рыбной ловли, но при условии строгого
выполнения предписанных правил. Причем, нарушение их могло привести к самым
серьезным последствиям, как это случилось в 1269 г., когда князю Ярославу при изгнании
в первую очередь были предъявлены «вины его» в том, что он незаконно занимался
гусиной и заячьей охотой.
С XIV в. формируется практика истребования князьями «черных боров» –
чрезвычайных поборов, выросших из потребности уплаты дополнительного «выхода» в
Орду. На начальном этапе такое право в соответствии с договорами возникало лишь один
раз за период княжения. Однако, начиная с Василия II появляется более расплывчатая
формулировка – «А коли придется взять князем великим черный бор и нам дать черный
бор по старине», – позволявшая трактовать ее как право великих князей получать «бор»
по мере возникновения необходимости.
Таким образом, главная линия новгородского законодательства и политики в
отношении князя – явное, подчеркнутое ограничение его политических, судебных и
личных прерогатив. В то же время, как это характерно и для ситуации на Руси в целом,
следует отличать юридическое и реальное положение князя в Новгороде. В той
постоянной борьбе, которая то подспудно, то открыто шла между князьями и
новгородцами, соотношение сил постоянно менялось, в результате чего первым нередко
удавалось и стать новгородскими князьями вопреки воле новгородцев, и навязать им свою
политику.
Важным условием увеличения таких возможностей являлась внешняя для
Новгорода ситуация, когда возрастала военная угроза, соответственно и необходимость в
князе как военачальнике. Особенно заметно это проявилось во второй четверти XIII в., в
княжение Александра Ярославича. Успешно проявив себя в качестве защитника
Новгорода от иноземных завоевателей (Невская битва 1240 г., Ледовое побоище 1242 г.),
имея прочные позиции в Золотой Орде, он явно стремился изменить традиционную
систему княжеско-новгородских отношений, превратив Новгородскую землю в подобие
собственного княжества. Уже став великим князем в 1252 г., Александр продолжал
рассматривать Новгород в том же качестве: назначал в Новгород наместников (правда, это
были его сыновья), во время поездок в Новгород, творил суд и расправу, требовал (а не
просил) участвовать в военных походах.1

1
Недаром последующие договорные грамоты с великим князем тверским Ярославом пестрят выражениями:
«А что твой брат отъял был пожне, от того ти, княже, отступитеся», «А что, княже, брат твой Александр
деял насилие в Новгороде, от того ся, княже, отступи».
58

Впрочем, эта попытка изменить характер отношений князей с Новгородом не


имела еще прочных оснований и после смерти Александра не получила продолжения.
Только через более чем двести лет, в конце XV в. московским князьям удалось довести
подчинить себе Новгород.
Значительное развитие в Новгороде получила судебная власть, которая оказалась
теснейшим образом связана с государственной, перенимая многие ее черты. Как и
государственная, она характеризовалась раздроблением судебных инстанций, функций и
полномочий, сложной системой подсудности, как и государственная, она сохраняла в себе
немало архаичных черт, доставшихся от первобытной демократии, выражавшейся в
частности, в широком применении третейских судов и досудебных форм регулирования
конфликтов.
Особенно интересен новгородский опыт в отношении высшей судебной власти,
которую играло вече: в случаях, волновавших весь город, оно открывало процесс
непосредственного разбирательства, начиная от выдвижения обвинения и заканчивая
исполнением приговора. При этом его суду могли подлежать любые лица – включая
самого князя. Очень хорошо это видно из рассказа летописи о событиях 1136 г., когда
вече предъявило князю Всеволоду «вины его», осуществило задержание («посадили его в
епископов двор») и, наконец, изгнало его из города.
Правда, суд при установлении княжеской вины мог наказать его исключительно
путем лишения новгородского стола, что означало по сути своей, расторжение договора,
осуществлявшееся в форме суда. На личность князя, обладавшего фактически
неприкосновенностью, наказание не могло быть распространено. Крайней формой
наказание могло являться его задержание до момента заключения договора с новым
князем. Суд над должностными лицами Новгорода, по форме мало отличаясь от суда над
князем, разнился по существу тем, что они подвергались суровым уголовным наказаниям,
распространяемым и на личность, и на имущество.
Не только светские, но и духовные лица подлежали вечевому суду. Нередко
обвинениям подвергались даже высшие церковные иерархи – архиепископы («владыки»).
В 1228 г. в получении своей должности «за мзду» был обвинен архиепископ Арсений 1, в
1337 г. – архимандрит Есиф.2
Еще одной категорией лиц, наиболее часто подлежащей суду веча являлись
посадники. Это хорошо видно из эпизодов о волнениях в Новгороде 1342 г. по поводу
обвинения посадника Данилова в организации убийстве Луки Варфоломеева 3, или о
расправе в 1209 г. над посадником Дмитром, которому были предъявлены обвинения во
введении незаконных поборов с населения. Судебное разбирательство завершилось для
последнего конфискацией имущества, затем распределенного между всеми жителями
Новгорода. В качестве суда вече выступило и по делу посадника Якуна, совершившего
измену – перевеет (1141 г.). Участники веча взяли на себя не только роль обвинителя и
судьи, но и палача: избиение «мало не до смерти», «свержение с моста», заточение в
Чудь4. Вообще перевеет – наиболее частый случай судебного разбирательства
подлежащий юрисдикции веча.
Вече могло выступить и в качестве арбитражного суда в конфликте между
представителями исполнительной власти, как это было в споре между князем
1
Российское законодательство… – С. 272.
2
В лето 6845 (1337). Индикта 5 наваждением дьявола стала простая чадь на архимандрита Есифа… и
сотворила вече, и заперла Есифа в церкви святого Николы; и сидели около церкви ночь и день крамольники,
стерегущие его» (Там же. – С. 347.).
3
Там же. – С. 355-6.
4
«В лето 6649 (1141) …пришел из Киева от Всеволода брату Святославу вызов в Киев… И тогда…
Святославу решили: «а ты подожди брата, тогда и пойдешь»; он же убоялся новгородцев… и бежал оттуда в
ночь; Якун с ним бежал. И Якуна взяли на Плисе, и привели его с братом его Прокопием, мало не до смерти,
обнаживши, яко мать родила, и свергли с моста; но бог избавил, прибрел его к берегу, и более его не били,
но взяли у него 1000 гривен, а у брата его 100 гривен… и заточили Якуна в Чудь с братом, оковавши и руки
к шеи». (Там же. – С. 211-212.).
59

Святославом и посадником Твердиславом в 1218 г., результатом чего стало признание


невиновности последнего и сохранение им своей должности.1
Вече могло принять к рассмотрению и дела не относящиеся к составам
преступления, связанным с государственными и должностными преступлениями. Это
хорошо видно из сюжета летописи 1418 года, когда некий Степанко, захватив боярина,
обратился к вечевому собраниями с обвинениями против него. Результатом обращения
стала казнь боярина «близко к смерти» со свержением с моста.2
Последний случай, одновременно показывает, что среди участников веча не всегда
царило единодушие. Порой, дело доходило до элементарной драки. Однако такой ход
событий не был незаконным. «Мятеж велик» 1137 г. – это тоже вече, вечевой суд,
который принимает решение о конфискации имущества («взяли на разграбление»)
сбежавших сторонников Всеволода и наложении крупных штрафов на оставшихся.
Тем самым, вечевые столкновения являлись своего рода юридическим решением
спорных вопросов – это был суд божий, «поле» в городском масштабе, как это произошло,
например, в 1359 г. Не удивительно поэтому, что, как и любой подобный судебный
поединок, этот анархический элемент веча был подчинен определенным правилам.
События 1359 года, когда Славенский конец на короткое время сумел навязать свою волю
всему городу, заменив одного посадника другим, стали возможны лишь потому, что
славляне нарушили обычай вечевого поединка. Жители Славенского конца пришли на
вече в доспехах, отчего и сумели быстро разогнать безоружных заречан, тогда как правила
требовали равных условий для противников.3
Впрочем, порой, подобного рода эксцессы исследователи относят лишь к тем
народным собраниям, которые являлись незаконными, созванными самовольно. Однако,
по-видимому, более справедливо мнение согласно которому попытки «деления вечевых
собраний на законные и незаконные… совершенно чуждо сознанию древней эпохи». 4
Хотя идея законности не была чужда новгородцам, но понималась она совершенно иначе.
Законность заменяли представления о правде, справедливости, которые отождествлялись
со стариной, с воспринятыми от предков обычаями. Действия не по старине, вызывали
отрицательную оценку. Именно поэтому летописец с осуждением относится к вечу 1337
года, состоявшему из одних только черных людей, рассматривая эти события как
незаконный суд над архимандритом Есифом («наваждением дьявола стала простая чадь на
архимандрита Есифа».5
Республиканский вариант судопроизводства с выборностью судей,
состязательностью, равенством свободных граждан перед судом, открытостью и
стремлением к ограничению судебного произвола – свидетельство существования
достаточно сильных демократических тенденций в развитии российского общества на
этапе его становления.
1
В лето 6726 (1218). …месяца января в 27, …было вече по всю неделю… Князь Святослав прислал своего
тысяцкого на вече, говоря: «не могу быть с Твердиславом и отнимаю от него посадничество». Отвечали же
новгородцы: «есть ли вина его». Он же говорит: «без вины». …Новгородцы же отвечали: «княже, коли нету
вины его, ты к нам крест целовал без вины мужа не лишить; а тебе кланяемся, а се наш посадник, а в то себя
не отдадим»; и был мир. (Там же. – С. 260.).
2
Там же. – С. 408-410.
3
«В лето 6865 (1359). …божьим попущением грех ради наших, а дьяволу действующему, и по совету лихих
людей и был мятеж силен в Новгороде; отняли посадничество у Андрияна Захарьинича не весь город, токмо
Славенский конец, и дали посадничество Селивестру Лентиеву, и сотворился протор немалый на
Ярославовом дворе, и сеча была: поскольку славляне в доспехах были, и разогнали заречан, которые без
доспеха были, и бояр многих побили и полупили, а Ивана Борисова Лихинина до смерти убили. И одели
доспехи тогда обе стороны против себе: Софийская сторона, желая мстить бесчестие братьи своей, а
Славенская от живота и от голов; и стояли три дня между собой, уже поскольку славляне и мост разметали.
И съехал владыка Моисей из монастыря и Алексей, взяв с собою архимандрита и игумены, благословив,
сказал: «дети, не доставляйте поганым похвалы, а святым церквам и месту сему пустоты; не сходитесь
биться». И приняли слово его, и разошлись». (Новгородская первая летопись… – С. 365-366.)
4
Цит. по: Мартышин О.В. Вольный Новгород. – М., 1992. – С. 180.
5
Новгородская первая летопись… – С. 347.
60

Таким образом, организация власти в Новгородской земле только на высшем


уровне включала в себя значительное число звеньев и функций – вече, посадников,
тысяцких, архиепископов, совет господ и князя. Если к этому добавить разнообразие
органов местного и провинциального самоуправления, широкое развитие судебной
власти, отсутствие четко структурированной системы, детального разграничения
полномочий (дополняющиеся явной недостаточностью и неопределенностью источников
и слабой применимостью сегодняшней терминологии к явлениям удельного периода) –
все это вполне объясняет причины тех споров, которые до сегодняшнего дня ведутся
вокруг характеристики государственного строя Великого Новгорода.
Впрочем, большинство исследователей вполне сходится на определении формы
Новгородского государства как республики, разногласия возникают тогда когда пытаются
определить ее характер с точки зрения политического режима.
С одной стороны, очевидно выборное начало, участие широких масс в принятии
политических решений, явное ограничение полномочий должностных лиц (включая
князя), широкое развитие самоуправления; с другой – ограниченность политических прав
жителей всех волостей и части пригородов, неравноправное положение сельской округи и
колоний, высокий уровень влияния боярства на процесс выработки и принятия решений.
Поэтому если досоветская историография видела в вечевых республиках
проявление демократии (народоправства, народоправления по Костомарову)1, то
советская сделала акцент на тех сюжетах, которые ограничивали степень этого
демократизма. Первым это сделал М.Н. Покровский представивший эволюцию древнерус-
ских «республик» как путь от «аристократии происхождения» через «демократическую»
стадию к «аристократии капитала» Он еще соглашается, что в демократический период
«хозяином русских городов является действительно народ», однако далее он рисует
картину утрачивания черными людьми политической самостоятельности под натиском
новгородского империализма».2
В дальнейшем эта линия на подчеркивание аристократического начала в
новгородской республике становится господствующей. Об «аристократическом характере
правления в Великом Новгороде» говорит М.Н. Тихомиров. 3 Еще более отчетливо
подчеркивает всевластие боярства С.В. Юшков, которое, по его мнению, «в целях
преодоления княжеских притязаний на расширение власти, принуждено было поделиться
властью с городскими купцами и ремесленниками» умело затушевывало «свою
решающую роль при принятии вечевых решений,». 4 Законченный вид эта позиция
приобрела у В.Л. Янина, представившего эволюцию новгородской государственности,
называемой им «боярским государством», как движение «от показных форм феодальной
демократии к откровенной олигархии».5 Второй характерной особенностью этой
историографической линии является определение политического строя Новгорода сквозь
призму социально-экономических отношений – феодальной республики, основная задача
которой обеспечивать классовое господство феодалов над трудящимися.

1
«Главное, чем отличался Новгород, как представитель удельновечевого уклада, это принцип местной
автономии Земли, в федеративной связи с другими землями, выражаемый известною формою
народоправления, на основании сочетания родового права с личною свободою… В Новгороде все исходило
из принципа личной свободы. Общинное единство находило опору во взаимности личностей….
Народоправление Новгорода носило характер этой же личной свободы: вече… было почти не связано
формами и ограничениями. Оттенки происхождения и состояния, образовавшиеся в виде сословий,
равномерно являлись в нем: как бояре и богатые купцы, так и бедняки-ремесленники и поденщики имели
равное право участия» (Костомаров Н.И. О значении Великого Новгорода в русской истории //
Исторические монографии и исследования. Т. 1. – М., 1872. – С. 345-346); Ср. у Н.М. Карамзина: «Новгород
… более шести веков слыв в России и в Европе Державою народною, или Республикою, и действительно
имев образ Демократии» Карамзин Н.М. История государства Российского. – Т. VI. – М., 1998. – С. 80.
2
Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. – Т. 1. – М., 1933. – С. 67, 113-118.
3
Тихомиров М.Н. Древнерусские города история с древнейших времен. – М., 1956. – С. 134.
4
Юшков С.В., Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. – М.-Л., 1939. – С. 243.
5
Янин В.Л. Новгородские посадники… – С. 329
61

Впрочем, и в советской исторической литературе можно обнаружить проявления и


той позиции в оценке степени демократичности политической системы Новгорода,
которая продолжает традиции досоветской историографии. Наиболее отчетливо она
выразилась у И.Я. Фроянова, который, исходя из своей общей позиции о нефеодальном,
по сути дела, характере развития Древней Руси, подчеркивает, что хотя внутрибоярская
борьба «оказывала влияние на замещение государственных постов Новгородской
республики, но, чтобы та или иная смена правителя состоялась, необходимо было
волеизъявление масс новгородцев, которые, в конечном итоге, решали, кому стать
местным князем и посадником», что «именно новгородская община распоряжалась
княжеским столом и посадничеством».6
Освобождение от постулатов советской идеологической схемы позволяет, по-
видимому, говорить о Новгороде как о государственном образовании с относительно
высоким уровнем демократических элементов в развитии республиканского строя,
эволюционировавшем, однако, в сторону уменьшения демократии. Впрочем до
логического завершения этого процесса дело не дошло, в связи с прекращением
существования самой новгородской республики.
Заметными особенностями обладала не только новгородская государственность, но
и его социально-экономическая система.
Характер политических событий, связанных с потерей Новгородом независимости,
привел к низкой сохранности значительной части документов. Наиболее важную роль
среди них играют два источника – это Псковская и Новгородская Судные грамоты. Оба
документа дошли до нас в сравнительно поздних редакциях и не отражают всех сторон
социальных отношений, хотя и дают возможность (будучи дополнены сообщениями
летописей, информацией берестяных грамот, договорами с князьями), в целом,
представить основные характеристики социально-экономической системы Новгорода.
Псковская судная грамота дошла до нас в двух довольно поздних списках –
Воронцовском XVI – начала XVII вв. (в составе статей 1–120 по принятому в настоящее
время делению, обнаружен в архиве М.С. Воронцова и опубликован в 1847 г. Н.Н.
Мурзакевичем) и Синодальном (в составе статей 109–120 по этому же делению,
опубликована Н.М. Карамзиным) середины XVI в.
Сама грамота, как и «Русская правда», деления на статьи не содержит, но
исследователи на основе вычленения логически или грамматически законченных
оборотов разбили ее на 120 статей.
Наиболее сложной для историков проблемой является определение времени ее
создания, поскольку в заглавии, имеющимся в Воронцовском списке, указывается, что
списана она в 1397(6905) г. но, одновременно, делается ссылка на благословение «попов
пяти соборов», последний из которых был построен в Пскове в 1462 г. Большинство
исследователей видят причину противоречия в описке писца и относят время составления
грамоты к 1467 г. (Н.Н. Мурзакевич). Однако есть и те исследователи, которые
предлагают рассматривать правильными обе даты; по их мнению в 1397 г. была создана
первая редакция памятника, а в середине XV в. она была дополнена, в результате чего и
появились «5 соборов». (М.Ф. Владимирский-Буданов)
Дискутируется и вопрос об источниках грамоты. Если 2 из них достаточно ясны –
Константинова грамота (начало XV в.) и псковские пошлины (местные обычаи), то к кому
следует отнести Александрову грамоту не ясно: одни называют тверского князя
Александра Михайловича (псковский князь в 1327 – 1337 г.), другие – Александра
Невского. Поскольку ни одна из этих грамот не сохранилась, вопрос так и остается
открытым. Учитывая характер власти князей, большинство исследователей полагает, что
основная часть статей – узаконение «псковских пошлин». Анализ статей показывает
также, что составители пользовались другими юридические сборниками – Кормчей
Книгой, Мерилом Праведным, и византийской Эклогой. В то же время их нормы, не были
6
Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. – СПб., 1992. – С. 234.
62

простым копированием старых норм, а переработаны в соответствии с потребностями


Псковской земли.
Не до конца ясен вопрос о редакциях грамоты. Преобладает мнение о
формировании Псковской судной грамоты путем добавления новых статей, однако
относительно того, сколько раз это происходило единого мнения нет: насчитывают от 2-х
до 12-ти редакций.
Впрочем, «несмотря на отдельные неувязки, отражающие длительную и сложную
историю памятника, грамота в целом представляет собой лишенный логических
противоречий цельный свод средневекового русского права, свидетельствующий о
внимательной и квалифицированной редакторской работе и о достаточно высоком уровне
юридического мышления ее составителей».1
Намного сложнее обстоит дело с Новгородской Судной грамотой (XV в.), которая
сохранилась в единственном списке 70-х годов XV в., обнаруженном в сборнике
новгородско-двинских актов, причем не полностью (М.Ф. Владимирский-Буданов
полагает, что это вовсе лишь отрывок грамоты). Дошедшие до нас 42 статьи посвящены в
основном вопросам судопроизводства и судоустройства Новгородской республики.
Время составления начального текста все ученые ограничивают серединой XV в. –
1440 г. (М.М. Михайлов, П.М. Мрочек-Дроздовский), 1446 г. (А.И. Филиппов, Б.М.
Кочаков), 1456 г. (И.Д. Беляев). Как и в какой степени редактировался памятник неясно.
Твердо установлено лишь то, что Новгородская Судная грамота дошла до нас в редакции
1471 г.
Положение отдельных категорий населения помогают определить различные
княжеские Уставы: Устав князя Святослава Ольговича 1137 г. о церковной десятине,
Устав князя Ярослава 60-ж гг. XIII в. о мостех, Устав великого князя Всеволода о
церковных судах, людях и мерилах торговых, Рукописание князя Всеволода. Важную роль
играет Новгородская первая летопись – древнейшая летопись Новгородской республики,
создававшаяся в XIII – XVI вв., являющаяся одним из главных источников наших знаний
о культуре, быте и общественно-политическом и правовом устройстве Новгорода
удельного периода.
При всей неполноте отдельных источников взаимное дополнение имеющихся
грамот в сопоставлении их с другими источниками вполне позволяет определить
основные характеристики новгородской правовой системы.
Прежде всего, они дают возможность определить положение основных
социальных групп Новгородской земли.
Учитывая значительные размеры ремесленного производства и посреднической
торговли с Западной Европой и Востоком, а также участие новгородцев во внутренней
торговле, естественной выглядит заметная роль тех социальных слоев, которые были
связаны с этими видами деятельности (торгово-ремесленные слои, боярство). При этом,
немалая часть притока богатств в Новгород определялась развитием аграрного
производства и лесных промыслов, находившихся под контролем боярства, которое к
тому же играло значительную, а подчас определяющую роль в политическом процессе.
Развитие многоотраслевого хозяйства, существенный объем государственной работы
активно стимулировали социальную дифференциацию. Следует учитывать и переходный
во многом характер происходивших процессов, который, пусть не полно и не в
достаточной мере, отражается в источниках. Это порождает немалые сложности в
создании детальной и непротиворечивой картины юридического положения тех или иных
групп. Тем более, что законодатель не стремится давать определения хорошо знакомых
ему социальных явлений.
В результате, в новгородских источниках наряду с вполне традиционными боя-
рами, купцами, смердами или холопами, встречаются большие, вячшие, старейшие,
добрые, нарочитые, молодшие, одерноватые, милостники, половники, закладники, земцы,
1
Российское законодательство… – С. 331.
63

своеземцы, сябры, серебряники, и др.


Наиболее ранняя и, одновременно, длительная, сохранявшее свое значение до
конца существования независимой республики, форма дифференциации новгородцев
заключалась в разделении на две категории – старейших и молодших. Характер каждой из
них вполне передают присущие им синонимические ряды: «большие», «лучшие»,
«добрые», «передние», «вячшие», «нарочитые», «мужи» – для первой, и «меньшие»,
«черные», «простая чадь», «люди», «людины» – для вторых. Все эти определения не
имеют четких границ, часто носят оценочный характер, однако, в целом, фиксируют как
само деление, так и положение этих групп в обществе.
Развитие социальной дифференциации привело к появлению (параллельно с
сохранением двухчастного) трехчастного деления – на бояр, житьих и черных людей.
Соответственно, среди исследователей возник интерес к качественному определению
новой категории – житьих. Большинство из них фактически сошлось на том, что житьи
должны быть отнесены к верхней части новгородского общества – к старейшим 1,
различаясь лишь в конкретной трактовке того, какие именно слои населения должны быть
включены в эту группу. Наиболее близкой к реальности, но, одновременно, слишком
общей представляется позиция О.В. Мартышина, определившего житьих как «торгово-
промышленную верхушку городского населения»2. К очевидным характеристикам этой
группы относится обладание заметным имуществом и финансовыми средствами, занятие
торгово-промысловой деятельностью, конкурентная борьба с боярством, возможность
организовывать самоуправляемы корпорации, занимать некоторые должности.
Состав категории молодших (простая чадь, «черные люди») также был достаточно
сложен, включая самые разнообразные социальные группы свободного новгородского
«плебса»: торговцев, мелких ремесленников, наемных работников, городской люмпен-
пролетариат. Имея сравнительно немного возможностей переместиться в разряд житьих,
они существенно чаще оказывались перед опасностью закабаления, похолопления как
альтернативой голодной смерти.3
Молодшие также проявляли политическую активность, прежде всего, в ходе
работы вечевых собраний, однако, чаще всего, отстаивая не собственный групповой
интерес, а выступая на стороне тех или иных боярских партий. Их представители не могли
занимать выборные должности, но в ряде случаев включались в состав официальных
новгородских посольств (например, при заключении договоров с великими князьями
Дмитрием Ивановичем 1371 – 1372 гг., Василием Васильевичем 1435 г.)
В правовом отношении все свободные житель Новгорода были равны между собой:
«а судити… всех равно, как боярина, так и житьего, так и молодчего человека». 4 Однако
представительство в судебных коллегиях предоставлялось лишь боярам и житьим.
Деление на старейших и молодших касалось только жителей непосредственно Новгорода
и не затрагивало сельского населения волостей и колоний.
Старейшие, житьи, молодшие представляли собой достаточно аморфные,
многокомпонентные, связанные лишь самыми общими потребностями группы. Более
сплоченными, объединенными, обладающими определенным сходством интересов были
социальные слои боярства, купечества, ремесленников, земледельцев, холопов.
Наиболее активны и заметны среди них, конечно, бояре, ведущие свое
происхождение либо из среды местной славянской родоплеменной знати, либо из состава

1
Некоторое исключение составляет позиция В.Л. Янина, который «связывая «старейших», или «вятших», с
боярством», в «менших» видит «всю совокупность остальных слоев Новгорода» (Янин В.Л. Очерки истории
средневекового Новгорода… – С. 116.
2
Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 160.
3
Вот как описывает летописец положение молодших во время голода, нередкого гостя в Новгородской
земле: «инии простая чадь резаху люди живые и ядаху, инии мертвая мяса и трупие обрезающе ядяху, а
друзли конину, псину, кошкы… ини же мех ядяху…, сосну, кору липову и лист» (Новгородская первая
летопись… – С. 70).
4
Российское законодательство… – С. 304.
64

княжеской дружины. Выделение летописцами огнищан и гридьбы (гридей), отмечаемое


вплоть до XIII в., возможно являлось следствием особого статуса (или престижа 1) и
сохранения какой-то связи с князем, однако постепенно эта часть боярства проникается
местными интересами и сливается с основной массой бояр. Знатность рода, являвшаяся
важным элементом системы самоидентификации, создавала значительные трудности для
проникновения в состав боярства небоярских элементов, поэтому в политической жизни
Новгорода на протяжении столетий мы видим действующими представителей одних и тех
же семейств.
Традиционно новгородских бояр рассматривают как крупных землевладельцев,
однако такое положение они занимают сравнительно поздно, по-видимому, опять же не
ранее XIII-XIV вв. На ранних этапах развития этой группы вся земля находилась в
общеновгородской собственности, а главным источником боярских доходов являлось
исполнение должностных обязанностей (в т.ч. по сбору налогов) в рамках той или иной
территории на базе системы «кормлений» – получения «корма» (денег и натуральных
продуктов) с управляемого ими населения как своего рода платы за осуществление своих
функций. Подобная система нередко приводила к злоупотреблениям 2, но в тех условиях
она была, по-видимому, единственно возможной в обеспечении управленческой
деятельности. Со временем, происходит нечто вроде «приватизации» государственных
доходов, сбор которых начинает рассматриваться как традиционное и неотъемлемое право
определенных родов, фактически превративших управление в наследственно-родовое.
Часть полученных таким образом ресурсов использовалась для приобретения в
собственность новых земель (возможно, сначала лишь пустошей), постепенно
населявшихся земледельцами, уже обязанными выполнять определенные повинности в
пользу землевладельца. На более поздних стадиях частой формой получения земель
становились пожалования Новгородом боярам уже населенных земель.
Другой формой увеличения доходов являлись ростовщические операции, весьма
вероятно связанные в основном с кредитованием торговой купеческой деятельности. В
историографии существовало мнение о непосредственном участии бояр в торговле (А.И.
Никитский, Н.И. Костомаров и др.)3, однако источники не дают однозначного ответа на
этот вопрос. Как бы то ни было, бояре были заинтересованы в развитии новгородской
торговли и активно поощряли ее независимо от того, прямым или косвенным образом она
служила средством их обогащения.
Экономическая мощь вполне соответствовала силе политического воздействия на
развитие Новгородской республики. Через Совет господ, возможность влияния на
решения веча и другие рычаги боярство на протяжении длительного времени достаточно
успешно проводило в жизнь свои интересы. Это хорошо видно на примере политики
установления и сохранения независимости Новгорода главным проводником которой
несомненно являлись бояре.
Впрочем, единство боярства было весьма условным. Само оно делилось на
«партии», как правило, связанные с концами. Ведущим общественно-политическим (и
одновременно хозяйственным) элементом организации Новгорода являлись боярские

1
«И суть новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска» (Новгородская первая летопись… – С.
106).
2
Именно злоупотребления посадника Дмитра Мирошкинича и «братью его», который вопреки
традиционным сборам «повелеша на новгородцах серебро имать, а по волости куры брати, по купцем виру
дикую, и повозы возити», заставили новгородцев «створить вече» и пойти «на дворы их грабежом»
(Новгородская первая летопись… – С. 248).
3
Продажа сельскохозяйственной и промысловой продукции, произведенной зависимыми от них людьми
купцам, поставка продуктов из своих владений для продажи и использование купцов в качестве
контрагентов в торговых сделках и др. формы. Вообще, ряд исследователей полагает, что купечество было
одним из источников формирования боярства.
65

кланы-патронимии1 – весьма устойчивые2 большие боярские семьи, включавшие ее главу


и ближайших и дальних родственников, окруженных большим числом связанных с ними
и зависимых от них людей (например, милостников). Клановые связи нередко
приобретали территориальный характер, охватывая часть окрестных жителей, уличан, для
получения поддержки которых им предоставлялась та или иная помощь, осуществлялись
работы по благоустройству, устраивались пиры. Внутри концов могло быть несколько
таких гнезд, как сотрудничающих, так и конкурирующих между собой.
Но даже соперничающие внутри концов группы быстро обретали единство в случае
противостояния с боярскими кланами других концов, выступая как солидарное
сообщество. С другой стороны, нередки были и союзнические взаимоотношения концов,
возникавшие либо на базе общебоярских (общеновгородских) интересов, либо в борьбе на
уровне Торговой и Софийской сторон. Столь большое число противоречий, возникающих
и распадающихся союзов придавало новгородской политической жизни весьма острый
характер.
Политическая и экономическая роль боярства определяла их фактически
исключительное право на замещение высших выборных должностей в Новгородской
земле: посадников, тысяцких и воевод и др. Не платили они и податей.
Впрочем, обратной стороной этого влияния был и больший спрос, большая
ответственность, прямо устанавливаемая законодательством. Ст. 6 Новгородской судной
грамоты подчеркивает, что одно и то же правонарушение будет иметь разную
ответственность для боярина, житьего и молодшего человека, причем для первого –
наивысшую.3 Именно бояре оказываются чаще всего оказываются объектом судебных
преследований по государственным преступлениям.
Наряду с боярством важную роль в жизни Новгорода играло многочисленное
купечество, также занимавшее прочные экономические позиции. В то же время,
достаточно трудно понимать под этой группой особый социальный слой, поскольку
заниматься купеческой деятельностью мог, по сути дела, любой новгородец. В результате,
купец – это и гость, занимающийся внешней торговлей (независимо от того,
внутрирусской или зарубежной), и скупщик промысловой и сельскохозяйственной
продукции, и мелкий торговец, имеющий стационарное торговое место, и коробейник,
занимающийся разносной торговлей.
Часть купцов объединялась в самоуправляющиеся профессиональные корпорации-
общины – своеобразные гильдии, подобные той, что возникла вокруг церкви св. Ивана на
Опоках («Иванское сто», «купечество иваньское»). Последняя была признана официально,
получив специальную Уставную грамоту князя Всеволода (Рукописание князя
Всеволода). В соответствии с этой грамотой во главе объединения были поставлены
старосты от житьих, черных людей и от купцов, (в т.ч. 2 – от купцов) 4, чтобы
«управливати… всякие дела иванския, и торговая, и гостинная и суд торговои», в которые
«не вступатця… посадником..., ни боярам новгородским». Членство в общине
определялось крупным вступительным взносом: «а хто хочет в купечство вложиться в
ываньское даст купьцем пошлым вкладу 50 гривен серебра, а тысяцкому сукно ипьское
[ипрское – от фландрского г. Ипр]… А не вложится хто в купечество …то не пошлый
купец».5 Все это делало Ивановскую «гильдию» общиной преимущественно
состоятельных торговцев, имевшей привилегии не только самоуправления, но и

1
Группа родственных семей, имеющих определенное хозяйственное, общественное и идеологическое
единство и общее название от имени основателя.
2
Археологические исследования выявили очень высокую прочность границ боярских усадеб, часто
остававшихся неизменными на протяжении всего периода существования Новгорода.
3
Российское законодательство… – С. 305.
4
Текст ст. 5 Устава прочитывается не вполне одинаково разными исследователями. Одни полагают, что
Всеволод «поставил» 6 старост (3-х – от житьих, тысяцкого – от черных, и 2-х – от купцов), другие – только
3-х (тысяцкого – от житьих и черных, и 2-х – от купцов).
5
Российское законодательство… – С. 262-263.
66

управления торговой деятельностью остального купечества.


Судя по некоторым обмолвкам летописей, существовали и другие подобные
гильдии, создававшиеся на основе общности предмета (прасолы – торговля солью) или
места (заморскиая) торговли. Как и Ивановское сто они создавались при церквях, которые
использовались в т.ч. как каменные складские помещения, позволявшие избежать потерь
от частых пожаров. Хотя в этих объединениях присутствовали элементы, сближавшие их
с западноевропейскими гильдиями, как представляется большинству исследователей,
явным их аналогом они так и не стали. Они не имели самостоятельного права голоса при
принятии политических решений (только купечество в целом), собственного правового
обеспечения (за исключением некоторых льгот), монополии на ведение торговых
операций (хотя стремление купцов к монополизации имело место – иностранным
торговцам запрещалось торговать в Новгороде в розницу, князю – без посредничества
новгородских купцов.
Все более выделяются в купеческой среде крупные предприниматели, в своей
деятельности выходящие за рамки собственно торгового дела, включающиеся в скупку, а
затем и производство ремесленной продукции, приобретая земли не меньшие по
размерам, нежели у иных бояр.
Заметна политическая роль купечества в целом. Оно участвовало вместе со всем
Новгородом в отстаивании независимости от князей, его представители входили в состав
делегаций для переговоров с князьями, иностранными государствами. Купцы были
участниками военных мероприятий; поскольку торговля в те времена была делом весьма
опасным, они и сами были хорошими воинами, и нередко содержали дружины для защиты
товаров, которые использовались в общеновгородских походах, в обороне от нападений.
Купцы относились к разряду податных, но в то же время привилегированных в
области суда и повинностей групп. Они имели право не платить дикую виру, князьям
было запрещено привлекать их к повозной повинности 1, переманивать новгородских
купцов, превращая их в закладников. В последнем случае, впрочем, речь шла не столько о
привилегиях купцов, сколько об ограничении прав князя, поскольку закладничество здесь
было не столько долговым обязательством под личный или имущественный залог,
сколько добровольным подданством, в любой момент могущим быть расторгнутым по
желанию закладника. Становясь закладником, купец платил князю подати, получал от
него суд и защиту, оставаясь при этом купцом. Сделка была взаимовыгодна: князь
получал дополнительные доходы, купец, жертвуя свободой, получал покровительство.
Большинство населения Новгорода составляли ремесленники. Неблагоприятные
условия для занятия сельским хозяйством и вытекающая отсюда значительная роль
промыслов наряду с выгодным расположением города на перекрестке путей несомненно
способствовала развитию здесь ремесленных специальностей.
Как предполагает абсолютное большинство исследователей, ремесленники были
организованы в некие объединения по производственному принципу (по аналогии с
купеческими), хотя источники дают для таких утверждений весьма немного оснований.
Ссылки обычно делаются на такие факты как строительство представителями той или
иной ремесленной специальности церквей, расселение по производственному принципу,
закрепившееся в территориальных названиях (Гончарский конец, Плотницкий конец),
наличие необходимости в проведении артельных работ (прежде всего – строительных) и
существование крупных дружин каменщиков, плотников, лоцманов, носильщиков,
лодочников.
Если о существовании объединений можно обнаружить хотя бы какие-то, пусть и
косвенные сведения, то о внутренней их организации источники молчат вовсе. 2 Поэтому
1
Новгородская первая летопись… – С. 248; Грамоты Великого Новгорода и Пскова. – М., 1949. – С. 18.
2
Можно, конечно, рассматривать сведения о включении лодочниками в стоимость перевозки немецких
товаров отступного для не получившим работу товарищей как информацию о существовании некоего
«общецехового» фонды, однако сколь правдивы перевозчики сказать невозможно. Ведь и сегодня
завышенный размер взятки чиновники нередко объясняют необходимостью делиться с начальством,
67

историки как правило, опираются на логические предположения. Уже само отсутствие


информации подводит к выводу о том, что ремесленная организация находилась едва ли
не в зародышевом состоянии и вряд ли могла соответствовать западноевропейской
цеховой системе. Правда, в Псковской судной грамоты мы встречаем мастера и учеников,
аналогично тому делению, которое существовало в Европе, но, во-первых, само по себе
внутреннее устройство мастерской мало, что дает для понимания характера
взаимоотношений между мастерскими, а во-вторых, она не проясняет и вопроса об
организации отношений мастер – ученик, кроме того, что последний за учебу должен
платить «учебное». Предполагается, что коль существовало объединение, должно было
существовать и какое-то руководство – староста или мастер, но каковы его функции и
полномочия, сказать что-либо трудно.
Как сами ремесленники, так и окружающие вовсе не рассматривали их как единую
социальную группу: знают лишь кузнецов, плотников кожевников, мастеров, и т.д.
Вероятно, ремесленная элита, владельцы крупных мастерских высокопрофессиональные
мастера, подобно крупным торговцам, воспринимались в качестве житьих, тогда как
большинство характеризовалось как молодшие, черные люди. Однако где проходила эта
граница, сказать практически невозможно.
Отсутствие понимания собственной особенности, отличности от других (а значит
собственного интереса), включенность в состав клановых боярских группировок (многие
ремесленники жили на территории усадеб, находясь в зависимости от их хозяев) делала
ремесленников удобным средством, используемым в межбоярской борьбе.
Особое место в социальной системе Новгорода играло духовенство. Опираясь на
значительные земельные богатства монастырей, тесную связь церкви с торговлей и
значительную роль во власти владыки, оно активно участвовало как в экономической, так
и общественно-политической жизни.
Духовенство играло немалую роль в продолжающемся процессе христианизации,
что также увеличивало его влияние на протекание процессов, происходящих в
Новгородской земле. В то же время, отдаленное от митрополии, и, тем более, основных
центров православия, оно сосредоточилось не столько на развитии религиозной жизни,
сколько на укреплении материального положения, теряя в результате и внутреннюю
гармонию, и авторитет в глазах части населения. Недаром в XIV – XV вв. в Новгороде и
Пскове возникает крупное еретическое движение стригольников, обвиняющее
духовенство в обмирщенности, пьянстве, склонности к стяжательству и взяткам и
ставящие под сомнение «в праве духовенства быть посредником между людьми и богом»1.
Внутренняя жизнь духовенства определялась, как и раньше, ее внутренними
уставами. Одновременно, вокруг церкви формировался слой церковных людей,
полностью ею контролировавшихся и управляемых (нищие, задушные, прощенники).
Земледельческое население в Новгороде – это «смерды», «сироты», «крестьяне»,
«селяне», «миряне», однако чаще других названий используется термин «смерды». В
отечественной литературе за долгие годы сложилась традиция отождествлять их с
крестьянами (хотя есть и иные подходы, разбиравшиеся в гл. 5 раздела II). Новгородские
смерды в своем развитии вместе с государством прошли длительную эволюцию в
развитии своего социального и правового статуса. Первоначально они – собственники,
или, точнее, сособственники, совладельцы земли совместно с государством и в рамках
системы общинного землевладения. Государство как верховный собственник имело право
передачи этих территории во владение того или иного боярина, монастыря, а также
провести размежевание земель общины и частного владельца. Однако и смерды (как
община, так и отдельные лица), в свою очередь, могли возражать против передачи земель
определенному владельцу или способа размежевания.
Наряду с государственными пожалованиями, источником попадания смердов в

которое, в действительности, об этом ничего не знает.


1
Рыбаков Б.А. Стригольники. Русские гуманисты XIV столетия. – М., 1993. – С. 14.
68

зависимость могли стать сугубо индивидуальные причины: разорение земледельца,


недостаток земли, неурожай и многие др. В зависимости от формы приобретения нового
статуса или условий, на которых он был получен, такие смерды назывались
«закладниками», «половниками», «захребетниками».
Смерды были объединены в общины – органы крестьянского самоуправления,
избиравшие старосту, вероятно, руководившего общим сходом и текущей общинной
деятельностью. Важнейшей обязанностью общины был разруб повинностей.
Однако постепенно внутри общины начинают появляться и формы
индивидуального землевладения, по крайней мере, об этом свидетельствуют факты купли-
продажи земель смердами. Таким образом, общинное землепользование подрывается как
извне – наступлением боярского и монастырского землевладения, так и изнутри –
выделением внутри общины земель, находящихся в распоряжении отдельных крестьян.
Вместе с этим формируются и различные группы смердов: с одной стороны,
государственные «черносошные», сидевшие на своей земле на общинном или
индивидуальном праве, единственным хозяином которых являлся Новгород, и к которому
они «тянули повинностями», с другой – владельческие, выполняющие повинности в
пользу непосредственного господина. Предполагается, что на первых порах повинности и
тех, и других мало чем отличались по уровню обременительности для крестьян. Передача
земель из фонда государственных земель в частное владение не вызывала смены
положения, поэтому нам мало что известно о каких-либо заметных конфликтах,
связанных с изменением статуса земель. Хотя общее бремя их несомненно возрастало.
В обязанности смердов по отношению к городу входила уплата дани с различных
видов сельскохозяйственного производства – скотницких кун (от скотоводства) и
поралеского (с земледелия), судебных пошлин, выполнение подводной повинности
(перевозки городских грузов, доставка дани в город), обеспечение кормом прибывавших
из городов представителей администрации, участие в градостроительстве. Владельческие
крестьяне несли близкие по видам и объему повинности («по старине»), однако по
соглашению с общиной (которая сохранялась и при переходе земли к боярину или
монастырю, но дополнялась вотчинной администрацией) часть из них могла заменяться.
Ряд исследователей (Б.Д. Греков, В.Л. Янин) полагали, что и после передачи земли
частным владельцам за Новгородом сохранялась какая-то часть повинностей, однако
источники не подтверждают этого. В то же время, по всей видимости контроль за
взаимоотношениями смердов и новых владельцев земли со стороны Новгорода
сохранялся.
Наряду с экономической зависимостью новые владельцы получили и права
управления крестьянским населением своих земель. Первыми такие права в соответствии
с княжескими уставами получили монастыри, но с XIV в. подобный же процесс
начинается и в отношении частных землевладельцев. Первоначально объем власти над
крестьянами был ограниченнее, чем у церкви, однако к середине XV в. их права, в
основном, сравнялись.
Более высокий уровнем зависимости характеризовались новгородские половники,
обрабатывавшие арендованные у господина земли орудиями труда, приобретенными
благодаря полученной от него ссуде, и обязанные за это выплачивать долю (не
обязательно половину) произведенного продукта (а не абсолютную норму, характерную
для крестьян-общинников).
Несмотря на переход в иную систему зависимости, крестьянин не терял свободы
окончательно (другое дело, что в средневековом обществе, где каждый человек является
членом какой-либо корпорации – родовой, сословной, служебной, общинной и т.д. – и
связан с ней обязательствами понятие «свободы» более чем относительно). Он мог
перейти от одного господина к другому или на свободные земли, естественно, при
условии выполнения своих обязательств. Поскольку источники дают сведения о частых
случаях ухода крестьян, можно предположить, что для многих повинности были
69

нелегкими.
В целом, если говорить о тенденциях в отношении крестьян, можно отметить
постоянное уменьшение числа государственных и увеличение владельческих смердов,
расширение власти господ над ними и ограничение их свободы. В то же время, процессы
эти не получили своего завершения в рамках Новгородской республики и приобрели
позднее новые черты в результате распространения на них московских и общерусских
порядков.
Дальнейшее развитие получает и институт холопства, называемый в Новгороде
одерноватой челядью. С одной стороны, он сохраняет черты, хорошо известные по
Русской правде – бесправный статус, выражавшийся, в частности, в безнаказанности
господина за его убийство. С другой стороны, по-видимому, можно говорить о некотором
уменьшении абсолютной власти господина над холопом, о чем свидетельствует появление
с XIV в. в договорах с князьями формулы «а холопа… не судити твоим судиям без
господаря». Тем самым, если до сих пор даже в случае совершения преступления вне
господского двора холопу запрещалось выступать в суде в качестве какой-либо из сторон,
то теперь он становился самостоятельным объектом княжеского судебного
разбирательства, хотя и при обязательном участии хозяина. Новгородская судная грамота
уже допускает и участие холопа в суде в качестве свидетеля (если обвиняемый – холоп),
тогда как Русская правда случае разрешала только сослаться на его показания при
отсутствия других доказательств с обязательной оговоркой о «словах холопа». Все это
отчетливо показывает укрепление положения холопа.
Таким образом, развитие социальных институтов в Новгороде характеризуется
несомненным, хотя порой и архаизированным демократизмом, усилением процессов
социализации и социальной дифференциации, усложнением системы социальных
отношений, укреплением индивидуального начала, интенсификацией взаимодействия
государства и личности и даже некоторой «гуманизацией».
Это, в частности, можно увидеть и в увеличении влияния женщин в Новгороде по
сравнению со временами Киевской Руси. Правда, если одни обращали внимание лишь на
некоторые правовые изменения, вроде уравнения имущественных прав мужа и жены
(М.Ф. Владимирский-Буданов), то другие полагали, что они достигли здесь полного
равенства с мужчиной (Н.И. Костомаров). Как бы то ни было, но пример Марфы
Борецкой, на завершающем этапе истории республики фактически взявшей на себя
руководство сопротивлением Москве, позволяет говорить о возможности для
новгородских женщин участвовать в общественной жизни.
Важным новшеством новгородской социально-экономической системы является
формирования института собственности в отношении земли, начало осуществления
различных операций с ней (купля-продажа, дарение, аренда). Первые дошедшие до нас
документы, касающиеся купли-продажи земли, относят уже к XII в. – это данная Антония
Римлянина о покупке земли «у Смехна да у Прохна у Ивановых детей у посадничьих» (не
позднее 1147 г.) и вкладная посадника Славенского конца Ивана Фомина на остров
Муром и озеро Муромское 1181 – 1186 гг., в которой продавец подтверждает свои права
на землю ссылкой на купчую грамоту деда.1 Подлинность непосредственных датировок
этих грамот вызвала споры в исторической литературе, но каковы бы ни были их
действительные даты, более важен сам факт становления института земельной
собственности.
Конечно, сам термин «собственность» в Новгороде еще отсутствует, однако
именно это содержание вкладывается в понятие «владения». Новшеством являлось и
прекращение действия древнего принципа приложения труда как определяющего фактора
права на землю и замена его на прямо противоположный: собственность на землю есть
основание воспользоваться ее плодами («Чья земля, того и хлеб»; «На чьей земле, того и
сено»).
1
Грамоты Великого Новгорода и Пскова… – С. 159, 284.
70

Основанием для возникновения права земельной собственности в Новгороде


являлись во-первых, овладение никому не принадлежащей землей (независимо от того,
была ли она ничья, или бывший собственник от нее отказался), во-вторых, приобретение
прав на землю в связи с осуществлением должностных функций, в-третьих, давность
владения («старое владенье»), и в-четвертых, – переход права на землю от первого
приобретателя путем законных передач и укреплений. Если на начальном этапе
преобладали первые способы укрепления земли в собственность, то в последующем
наиболее распространенным стал последний.
В особую форму землевладения в Новгородской республике оформилась общая
земельная собственность. Хотя она обладала чертами коллективности и выделилась из
общинной собственности, ничего общего с последней она не имела. По мнению О.В.
Мартышина совместные владельцы земли в Новгороде «получили специальные названия
– «земцы», «сябры» (себренники)»1. Земцы и сябры объединяются им в общую категорию
не по социальному, а по правовому принципу: среди них были представители всех слоев
населения и сословий – и городского, и сельского, и бояр, и купцов, и великих смердов, и
мастеров, и т.д. Сябры – это люди, имевшие долю в общем земельном участке, т.е. совме-
стные владельцы земли. «Каждому из совладельцев принадлежала определенная доля
общей недвижимости, не выделяемая в натуре. Практика… выработала правило,
запрещающее отчуждать долю в общей собственности минуя совладельцев, если
последние желали ее приобрести. Совместное владение прекращалось разделом».2
Таким образом, развитие системы землевладения в Новгородской земле
характеризовалось заметным продвижением в сторону формирования собственности в
виде индивидуально-частного института, несомненного сокращения как государственных,
так и коллективно-общинных форм. Более того, забегая вперед, можно, по-видимому
говорить, что в этом отношении Новгород превзошел не только предшествующую
«киевскую» систему поземельных отношений, но и последующую – «московскую».
Да и в целом, в жизни Новгородской земли проявился ряд тенденций, часто
представляющихся исследователям в качестве своего рода неосуществленной
альтернативы последующим историческим процессам, особенно заметно ставшим
проявляться после того резкого поворота в развитии, который произошел в результате
монголо-татарского нашествия.

III. РУССКО-ТАТАРСКОЕ ДУАЛИСТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО

1. Монголо-татарское нашествие на Русь


Со второй четверти XIII в. развитие Руси пошло по совершенно иному руслу, что
связано, в первую очередь, с монголо-татарским завоеванием.
Монголо-татарское государство возникло вдалеке от границ Древней Руси – в
Центральной Азии. Его основу составили монгольские кочевники, у которых в конце XII
– начале XIII вв. начались процессы политогенеза, подобные тем, что пережили славяне в
IX в. Как и все государственные образования такого рода монголо-татарское государство
оказалось крайне воинственным не только по духу, но и по своей структуре.
Благодаря тому обстоятельству, что большинство окружающих их соседей к этому
времени уже преодолели стадию первичной агрессивности, свойственную молодым
государствам, и, находясь на стадии политического раздробления, утратили в
1
Есть впрочем и другие точки зрения на социально-правовую природу сябров и своеземцев. Н.И.
Костомаров считал их земледельцами, обладавшими собственными участками, в отличие от крестьян,
сидевших на частновладельческих землях, У А.И. Никитского земцы – это бывшие горожане, живущие в
своих деревенских владениях, укрывавшиеся в военное время в сохранившихся за ними городских дворах, а
сябры – члены товариществ, сообща добывавшие соль. Для В.О. Ключевского сябры – это тоже выходцы из
города, объединившиеся в товарищества для приобретения земли в деревне. Нередко сябров рассматривают
как просто крестьян-общинников.
2
Мартышин О.В. Указ. соч. – С. 305-311.
71

значительной степени свои способности противостоять сильному и, главное, единому


противнику, каковыми были монголо-татары, последним удалось сравнительно быстро
разгромить и завоевать их. К началу 20-х гг. XIII в. они покорили Северный Китай,
Среднюю Азию и значительную часть Закавказья, в результате чего отдельные отряды
монголо-татар появились вблизи границ Древней Руси.
Хотя завоевание Руси, видимо, в этот момент не входило в их намерения, первое
столкновение русских князей с монголо-татарами произошло именно тогда. Оказавшиеся
не в состоянии противостоять монголо-татарскому натиску половцы обратились за
помощью к князьям Южной Руси. Согласие помочь обернулось для них тяжелейшим
поражением, понесенным русскими в битва на Калке в мае 1223 г. Поражение, вызванное
незнанием противника и несогласованностью действий князей, не стало, однако, уроком
для Руси, возможно потому, что монголо-татары не предпринимали попыток нападения на
Русь в течение последующих тринадцати лет.
Лишь в декабре 1237 г. их войска появляются под Рязанью. Существует немало
версий по поводу целей и задач этого похода от легковесно-гумилевского простого
взаимонепонимания между рязанцами монголо-татарами 1 до глобальных схем большого
завоевательного похода на Запад, или объявления Руси едва ли не главной целью всех
монгольских завоеваний. Однако, по-видимому, мы имеем дело с походом без четко
обозначенных целей, главной идеей которого являлись грабеж и получение дани, а не
захват территории, малопривлекательной для кочевников в силу их образа жизни и
экономического уклада. Границы же вторжения зависели не столько от конкретных
замыслов, сколько от степени сопротивления, которое им могло быть оказано, с одной
стороны, и способностью удержать захваченные земли под контролем – с другой.
При всей разноречивости в оценках соотношения сил между монголо-татарами и
русскими очевидно несомненное преимущество первых в уровне организованности,
дисциплины и единства. Это-то и обеспечило им, несмотря на весь героизм защитников
Руси, победу во время похода 1237 – 1241 гг., представлявшего, впрочем, из себя ряд
вполне самостоятельных набегов.
Разгром сначала Северо-Восточной, а затем Южной Руси позволил монголо-
татарам предпринять попытку развить успех в Западной Европе, что им в значительной
мере удалось; однако, вовремя почувствовав недостаточность сил для решения этой
задачи, они отказались от ее выполнения. Нередко, правда, этот отказ выдвигают в
обоснование идеи о том, что «Русь спасла Западную Европу от монголо-татарского
нашествия» ценой последующего отставания от нее, однако рассмотрение реальных
фактов показывает несомненную завышенность подобных мессианских оценок.
Но, конечно же, для самой Руси разгром имел серьезнейшие последствия.
Разорение страны, резкое уменьшение населения, упадок культуры – вот далеко не
полный перечень бед, принесенных монголо-татарами. Нельзя также не отметить среди
последствий нашествия распад древнерусской народности, после того как земли Руси
оказались поделены между Золотой Ордой и Великим княжеством Литовским в XIV в.
Нередко основной ущерб, причиненный нашествием, видят в последующем
монголо-татарском иге, задержавшем развитие России на двести лет. Такое представление
вытекает из упрощенного определения исторического процесса как однозначно заданного,
который может развиваться либо «вперед», либо – «назад», либо – стоять на месте.
Подобное представление обедняет понятие исторического процесса, у которого на деле
нет ни цели, ни начала, ни конца (все это приписывается истории человеком), поэтому его
1
Л.Н. Гумилев полагал, что «в тот период главным врагом монголов на западе были половцы», в погоне за
которыми их войска, и оказались вблизи Рязанского княжества. «Батый не собирался… воевать» с ним,
поскольку «рязанские князья, равно как и суздальские и владимирские, не участвовали в битве на Калке»,
однако в связи с тем, что «дальнейшее движение войска требовало постоянной смены лошадей, постоянного
получения продуктов… Батый послал в Рязань парламентеров, стремясь получить от рязанцев пищу и
лошадей. Рязанские князья, которые не удосужились узнать, с кем имеют дело, сказали: «Убьете нас – все
будет ваше». Так и случилось». (Гумилев Л.Н. От Руси до России. – М., 1992. – С. 106.)
72

невозможно задержать. Другое дело, что может измениться направление развития.


Именно это и произошло в результате монголо-татарского нашествия. Оно не
затормозило, а изменило направленность развития России. Ранее развивавшаяся в
тесной связи со странами Запада, Русь оказалась теперь изолированной от них. Это
привело к тому, что в ее облике стали сильнее проявляться черты «восточного» уклада.
Скандинавско-славянский синтез сменился русско-татарским симбиозом.

2. Русь и Золотая Орда (XIII – XVвв.)


Монголо-татарское нашествие нанесло значительный ущерб всем отраслям
экономики и культуры Руси, привело в запустение и без того не слишком заселенные
территории. Погибли или были угнаны в рабство наиболее квалифицированные
ремесленники, почти полностью был выбит дружинный слой. Наибольший урон при этом
понесла городская культура, многие города так и не оправились после этого удара.
Отсюда вполне понятно, почему в отличие от сельского хозяйства, сумевшего
сравнительно быстро начать восстановление, города стали оправляться лишь с началом
XIV в.
Упадок городской культуры, ремесла, целых слоев населения, как правило,
наиболее образованных, не могли не привести к деградации уровня общественных
отношений, изменению (в основном, упрощению) сложившихся политических и
общественных структур.
В то же время, эти изменения на первых порах не были осознаны верхушкой
древнерусского общества. Часть князей видела в поражении лишь некую случайность,
которую следует как можно быстрее преодолеть. Единственно возможным средством
исправления ситуации с их точки зрения мог быть лишь традиционный путь военного
противостояния. Ими предпринимается попытка создания антитатарской коалиции,
однако их постигает неудача.
Совершенно иная линия в русско-татарских отношениях видна в действиях
Александра Ярославича (Невского), который, видимо, одним из первых осознал явную
недостаточность сил для вооруженной борьбы и повел политику налаживания мирных
отношений с татарскими ханами, даже если для этого приходилось поступиться
значительной частью суверенитета и доходов.
В отечественной исторической литературе оценка двух этих линий в политике
русских князей по отношению к монголо-татарам была весьма неоднозначной. Советские
историки по преимуществу обращали внимание на «героическую борьбу русского народа
против монголо-татарских завоевателей» (забывая, порой, что ее возглавляли русские
князья) и подчеркивали ее огромное значение, правда, не вдаваясь в детали. В
дореволюционной историографии, напротив, наибольшая роль отводилась Александру
Невскому и его усилиям по возрождению Руси. В современной литературе наметился
возврат к такой оценке.
Видимо, оценка значимости той или иной линии политики по отношению к татарам
не может быть дана без уяснения их возможных результатов. Если исходить их
долгосрочных перспектив, то политика Александра Невского действительно
способствовала укреплению Руси, собиранию сил для будущей ликвидации зависимости
от татар. Однако несомненно и другое: борьба против татар отнюдь не была
безрезультатной, они были вынуждены смягчить условия зависимости (в частности,
передать сбор дани русским князьям). Таким образом, борьба русского народа улучшила
существование Руси в рамках татарской зависимости, в то время как ликвидация этой
зависимости была обусловлена политикой мира.
К 60 – 70- м гг. XIII в. осознание невозможности вооруженного противоборства
стало доминирующей линией в отношениях русских князей с татарами, в результате чего
стала складываться достаточно прочная система взаимоотношений, все более
превращавшая Русь в составную часть весьма своеобразного государственного
73

объединения.
Завоевание Руси не сопровождалось ее оккупацией: татары создали на границе с
нею собственное государственное образование – Золотую Орду. Они не пытались
насаждать своих порядков на Руси (так, например, будучи сами язычниками, они не
только не подвергли гонениям православную церковь, но, напротив, предоставили ей
самые обширные льготы), единственное, что их интересовало, по крайней мере,
первоначально, – это своевременная и полная уплата дани.
Впрочем, это отнюдь не означало их отказа от вмешательства в дела Руси на
политическом уровне. Татарские ханы стремились создать (и создали) весьма жесткую
систему контроля за деятельностью русских князей. Исправное получение дани во многом
зависело от политической стабильности на Руси, которая по-прежнему подвергалась
серьезным испытаниям, благодаря нисколько не прекратившимся и после завоевания
усобицам. Это заставило Орду активно заняться (в своих собственных, конечно,
интересах) «улаживанием» межкняжеских конфликтов. В конечном итоге, это вылилось в
систему ярлыков – права ордынских ханов контролировать передачу наследования
княжеских уделов и великого княжения с помощью особых грамот – ярлыков.
Контроль за русскими князьями до конца XIII в. осуществлялся с помощью
баскаков – ханских уполномоченных по сбору дани. Однако сопротивление, оказанное им
на Руси, вынудило Орду смягчить контроль, передав в начале XIV в. сбор дани в руки
самих князей. Дань (на Руси она получила название «выход») была весьма внушительной:
во-первых, «десятина» - десятая часть всех доходов, во вторых, «тамга» - сбор от занятий
ремеслом и торговлей, в третьих, «запросы» – дополнительные сборы. И это не считая
ямской, постойной повинностей и неупорядоченных набегов отдельных татарских
«ратей». Кроме того, Орда стремилась использовать не только экономический, но и
военный потенциал Руси, привлекая русские дружины к участию в войнах против своих
противников.
В свою очередь, и татары оказались «полезны» Руси. Помимо уже упомянутого
выше поддержания определенной политической стабильности, Орда была той высшей
инстанцией, к которой апеллировали князья в своих спорах. По сути дела, Золотая Орда
стала играть роль коллективного «великого князя» (при сохранении великокняжеского
титула на Руси).
Существование общности и взаимности интересов политических верхушек Руси и
Орды никак не укладывается в общеупотребительную схему русско-ордынских
отношений XIII – XV вв. как монголо-татарского ига. С другой стороны, вряд ли
правомерны попытки представить эти отношения как едва ли не добровольный союз в
целях противостояния чуждому Западу, как предлагают, например, сторонники концепции
Л.Н. Гумилева, умаляя значение таких элементов системы как «выход», ярлыки, баскаки и
др.
Видимо, точнее можно было сформулировать характер русско-татарских
отношений этого периода как весьма своеобразное дуалистическое русско-татарское
симбиотическое государственное образование с доминирующей ролью татарского
элемента в политической системе.

3. Объединение Руси в XIV – XV вв.


Русско-татарское государство сложилось как принудительное объединение с
довольно незавидным местом, занимаемым его русской частью. Естественно, такая роль
никак не соответствовало уровню общественного развития и культуры Руси и с
неизбежностью порождала антитатарские настроения в русской среде. Однако в течение
ХIII – первой половины XIV вв. они проявлялись сравнительно слабо. И только с
середины XIV в. становятся все более очевидными.
Причины этого обычно видят в развитии тех объединительных процессов, которые
начинаются на Руси в XIV в. Но, в свою очередь, возникает вопрос о причинах нарастания
74

этого центростремительного движения.


Надо заметить, что объединительные тенденции в этот период характерны для
очень многих государств, прежде всего, Западной Европы. А если совпадают процессы,
то, возможно, они имеют и общие причины. Поэтому их сравнение позволяет лучше
понять то, что происходило в тот период на Руси.
Большинство современных исследователей подчеркивает первостепенное значение
для объединения западных государств складывания национальных рынков в результате
быстрого роста городов, производства и торговли. Одновременно отмечается
значительная роль внешних угроз, необходимость противостояния которым усиливала
стремление к объединению. Обращается внимание, наконец, на централизующую
деятельность государственной власти.
Если же мы перенесемся на Восток, то здесь ситуация выглядит иначе. Говорить о
росте товарного производства, а тем более, складывании национального рынка еще просто
не приходится: иными словами, экономические причины к объединению в этот период,
фактически, полностью отсутствуют. А вот что касается второй группы факторов –
внешней (впрочем, достаточно условной, поскольку мы, как уже отмечалось, имеем дело с
двуединым государством) – она присутствует вне всякого сомнения. Опасность
растворения русской культуры в чужеродной среде, вынужденная необходимость русской
верхушки делиться частью своих доходов, участие в разрешении задач, противоречащих
национальным интересам – все это явные элементы из разряда внешних угроз.
Ликвидировать эту опасность было невозможно в условиях разрозненности усилий.
Лишь при наличии единства всех сил русского народа ордынская зависимость могла быть
уничтожена. Поэтому именно необходимость освобождения от власти Орды оказалась тем
важнейшим побудительным мотивом, который форсировал объединительные процессы в
Русском государстве.
Однако превращение потребности в реальное объединение могло осуществиться
лишь при наличии конкретных сил, борющихся за достижение этой цели. К тому же,
крайне необходим был какой-то объединительный центр, вокруг которого могли бы
сгруппироваться эти силы. В исторической литературе роль такого центра едва ли не с
фатальной неотвратимостью закрепляется за Москвой. В доказательство приводятся такие
факторы, как ее центральное положение в рамках Северо-Восточной Руси, защищенность
от набегов Орды, высокий уровень хозяйственного развития и гибкость политики
московских князей. Однако сравнение этих показателей с возможностями других
княжеств показывает, что по ряду объективных параметров многие из них не только не
уступали, но нередко превосходили Москву и могли также претендовать (и, порой, с
успехом претендовали) на эту роль. Иными словами, Москве отнюдь не было
предопределено стать центром Российского государства. Эту возможность ей пришлось
добывать в сложнейшей и упорнейшей политической и военной борьбе с другими
претендентами. Пожалуй, наиболее сильным среди них было Тверское княжество, в
течение всего XIV в. боровшееся с Москвой за право возглавить объединительный
процесс.
Сам же этот процесс затянулся более чем на двести лет, пройдя в своем развитии
три основных этапа. На первом этапе (первая половина XIV в.) произошло выделение
основных центров притяжения, которыми и стали Тверь и Москва. Если Тверь уже к
концу XIII в. представляла из себя динамично развивающееся княжество, то Москва лишь
к середине XIV в. усилиями московских князей и, прежде всего, Ивана I (Калиты) с
помощью, если так можно выразиться, «сверхлояльности» к Орде сумела получить
дополнительные преимущества и в соревновании за первенство на Руси. Одним из
важнейших среди них стало перенесение в Москву резиденции русского митрополита, что
превращало ее в церковный центр Руси.
Все это привело к тому, что главным содержанием второго этапа стала упорная
борьба Москвы и Твери, в которой победа осталась за первой. Если на первом этапе успех
75

Москвы был во многом обусловлен поддержкой Орды, то на втором, напротив, именно


вступление московского князя Дмитрия в открытое военное противоборство с татарами
обеспечило ему широкую социальную и политическую поддержку и, в конечном счете,
победу в споре за лидерство. Колоссальное поражение, которое было нанесено татарам в
Куликовской битве (1380 г.), закрепило за Москвой статус центра национально-
освободительной борьбы по освобождению Руси от ордынской зависимости. Фактически
именно это привело к окончательному перемещению объединительного центра в Москву.
Успех Дмитрия Донского предопределил основы политики последующих
московских князей на третьем этапе (XV в.), которую можно охарактеризовать как
собирание русских земель Москвой уже в качестве единоличного лидера, не имеющего
себе равных противников. На первый взгляд, этому противоречит разгоревшаяся во
второй четверти XV в. так называемая «феодальная война», однако, если мы глубже
вглядимся в истоки этого конфликта, то обнаружим, что он представляет из себя, хотя и
крупный, но все же банальный династический конфликт, в котором решался вопрос не о
сохранении или ликвидации удельных порядков на Руси, а лишь о том, какая ветвь
московского рода будет возглавлять процесс объединения. Поэтому не удивительно, что
после завершения этого конфликта ход объединения заметно ускорился, особенно после
присоединения Новгорода при Иване III в 70-х гг. XV в. При Иване III удалось решить и
еще одну важную задачу – окончательно разрушить притязания Орды на взимание дани с
Руси. Известное «стояние» на р. Угре (1480 г.) знаменовало окончательный переход от
оборонительной к наступательной политике в отношении Орды.
Таким образом, к концу XV – началу XVI в. Русь превратилась в единое
государство с соответствующей политической структурой, которая, впрочем, мало чем
отличалась от системы управления княжеством удельного периода. Во главе Московского
государства стоял «Государь всея Руси», как стал именовать себя еще Иван III. Он в своей
деятельности опирался на совет бояр («боярскую думу»). Усложнение задач
государственного управления привело к появлению и новых органов – приказов –
функциональных исполнительных учреждений, ведавших определенной отраслью
государственных дел (Впрочем, первые приказы еще мало напоминали учреждения,
являясь фактически лишь должностью одного лица). Распределение должностей в системе
государственного управления происходило при помощи весьма своеобразной системы –
местничества – порядка назначения на должность в соответствии со знатностью боярина,
которая определялась его сроком службы московскому князю или родовитостью.
Управление на местах передавалось в руки бояр-наместников, которые за осуществление
своих обязанностей получали «корм» от населения (в натуральной и денежной форме).
Такая система, получившая название кормления, приводила к серьезным
злоупотреблениям со стороны «кормленщиков» и вызывала серьезные нарекания
населения. Поэтому московские государи стремились ее ограничить. Одним из способов
ограничения этого и других форм произвола было укрепление системы права. В этих
целях при Иване III был разработан новый Судебник (1497 г.), устанавливающий единые
правовые нормы ведения судопроизводства для всего Русского государства.
Вряд ли однако следует переоценивать достигнутую степень централизации власти.
Элементы вечевых порядков сохраняются вплоть до конца XV в., причем не только в
Новгородской земле. События 1480 г., когда москвичи во время «стояния» на р. Угре
фактически вынудили сбежавшего от своего войска Ивана III вернуться к нему, говорят о
существенном влиянии населения на княжескую власть, о возможности участия его в
процессе принятия политических решений.
Таким образом, в конце XV – начале XVI вв. завершился процесс складывания
единого Российского государства. Начавшись как средство борьбы с ордынской
зависимостью, этот процесс постепенно приобрел самостоятельное значение, выйдя за
рамки национально-освободительного движения. Московское государство
сформировалось на весьма шатком экономическом основании, в условиях отсутствия
76

серьезных внутренних стимулов к объединению. В известной степени объединение было


преждевременным. Поэтому государству фактически пришлось взять на себя, помимо
традиционных функций управления, и выполнение задачи создания необходимых для
этого предпосылок, стать своего рода локомотивом развития России. Отсюда, несмотря на
очевидные черты ограниченно-монархической политической системы тенденции к
формированию автократии (самодержавия) заметны уже на ранних ступенях
существования Московской государственности.
Образование единого Российского государства несомненно способствовало
развитию единой русской культуры; в его рамках более интенсивно стал идти процесс
формирования великорусской народности. Однако главное – в другом. В начале XVI в.
завершился еще один период формирования российской государственности. Пройдя
сложный путь развития, приобретя опыт взаимодействия как с «Европой» (славяно-
скандинавский синтез на древнерусском этапе), так и с «Азией» (русско-татарский
симбиоз), Россия выработала свою вполне самобытную форму государственности,
отличающуюся как от первой, так и второй – Московское царство.

IV. МОСКОВСКОЕ ЦАРСТВО (XVI – XVII вв.)

1. Российская государственность при Иване IV: борьба за выбор пути.


Объединение России способствовало заметному ускорению развития во всех
сферах жизни страны уже в первой половине XVI в. Росли города, в которых
увеличивалось население, совершенствовались ремесло и торговля, осваивались новые
земли, обживались ранее незаселенные северные районы, стабилизировались отношения
между социальными группами.
Как раз к середине XVI в. в стране сформировались основные социальные слои со
вполне оформившимися функциями и интересами: господствующие позиции по-
прежнему занимает боярство, в то же время, все более уверенным становится голос новой
социальной группы – дворянства, служилых людей, которые, в отличие от бояр, получали
в вознаграждение не наследственное («вотчину»), а временное земельное владение
(«поместье»). В исторической литературе весьма часто можно встретить жесткое
разграничение, проводимое между этими двумя формами собственности: вотчину, как
правило, относят к варианту частной, а поместье – условной, неполной. В
действительности, однако, российское средневековье не знает частной собственности: во
всех случаях мы имеем дело с вариантом «совладения», когда верховным собственником,
даже в случае с боярской вотчиной, является государство 1. Наследственный же характер
вотчины определяется исключительно наследственным характером службы боярства.
В вотчинах и поместьях работали крестьяне, зависимые от владельца земли, но
сохранявшие свободу (впрочем, весьма относительную, поскольку в средневековом
обществе свободы в сегодняшнем понимании этого слова не существовало и для высших
классов), выражавшуюся в праве уйти от своего господина при условии выполнения
договорных обязательств в «Юрьев день». За проживание на этих землях они обязаны
были платить натуральный оброк и выполнять определенные, сравнительно небольшие в
этот период, отработочные повинности (барщина). Помимо этих, так называемых,
владельческих крестьян на «черных»2 государственных землях «сидели» «черносошные»
крестьяне. Все крестьянское население должно было нести повинности в пользу
государства – «тягло». В городах сложился значительный слой посадского «тяглого» (т.е.
1
Наряду с боярскими существовали монастырские и удельные вотчины, также представляющие из себя
вариант «совладения» с государством.
2
Черными на Руси назывались земли, подлежащие налогообложению. В исторической науке не выработано
единой точки зрения на характер этого землевладения. Одни считают их исключительно государственной
собственностью, другие ставят вопрос о существовании крестьянского землевладения самостоятельной
формы. По-видимому, характер «черного» крестьянского землевладения мало чем отличается от остальных
форм – здесь перед нами то же совладение.
77

податного) торгово-ремесленного населения, игравшего весьма важную роль не только в


экономической, но и в политической жизни страны.
В политическом отношении в Московском государстве в первой половине XVI в.
завершались те процессы, которые получили наибольшее развитие при Иване III. Его
преемник Василий III продолжал политику укрепления центральной власти, которая,
будучи первоначально поддержана боярством, постепенно все больше вызывает у него
оппозиционные настроения. Особенно отчетливо это проявляется после перехода власти в
руки малолетнего Ивана IV, когда начинается череда боярских правлений. В
историографии этот период часто рассматривается как едва ли не попытку возвращения
ко дням раздробления, однако на деле мы имеем дело с попыткой создания особой формы
власти, представлявшей из себя альтернативу тем тенденциям, что наметились уже в
правление Ивана III: относительно «демократическая» форма организации монархии в
России со значительной ролью аристократического элемента («польский» вариант 1) в
противоположность «деспотической монархии» («восточный» вариант) с неограниченной
властью самодержца. Собственно, борьба за выбор между этими вариантами и составляла
существо событий политической истории XVI в.
Неспособность ни одной из сторон достичь успеха в этой борьбе привела к
заключению своего рода соглашения между монархом и аристократией в конце 40-х –
начале 50-х гг., что отчетливо проявилось в реформах «Избранной рады». «Избранная
рада», или Ближняя дума – это весьма условное название правительства, сложившегося
после восстания 1547 г. во главе с А. Адашевым и протопопом Сильвестром, фактически
сосредоточившего в своих руках управление страной в первые годы правления Ивана IV.2
Одной из главных задач реформ было укрепление положения монарха. Важную
роль в этом плане сыграло венчание Ивана IV на царство, проведенное еще в апреле 1547
г. Однако сам по себе царский титул не мог обеспечить желаемого повышения авторитета
власти. Этой цели должна было послужить организация сотрудничества основных
социальных сил страны в рамках особых совещаний при царе – Земских соборов, первый
из которых был созван в 1549 г.
Укреплению центрального начала способствовала и реформа местного управления.
Начав уже с конца 40-х гг. политику ограничения кормлений, правительство пошло на
полную ликвидацию этой системы в 1555 – 1556 г. Власть «кормленщиков» была
заменена местным «земским» самоуправлением.
Наведению порядка в государстве должна была содействовать и судебная реформа,
выразившаяся в издании в 1550 г. нового Судебника. В его задачи, по мысли
законодателя, входило ограничение произвола бояр в судопроизводстве и укрепление
контроля со стороны центральной власти за судебной системой в целом.
Жизнеспособность государства зависит от боеспособности его армии.
Нерегулярное дворянское ополчение к середине XVI в. перестало отвечать
предъявляемым к нему требованиям, связанным с ростом завоевательных интересов
российского государства. Поэтому на смену ему приходит новая форма организации
армии – полурегулярное стрелецкое войско. Стрельцы несли уже постоянную военную
службу, но все же, одновременно, они должны были заниматься той или иной формой
самообеспечения (всевозможными подсобными промыслами), поскольку жалование не
обеспечивало их потребностей. Другой мерой, укрепляющей армию, стало ограничение
местничества на время военных действий, проведенное в 1549 – 1550 гг. и несомненно
укрепившее единоначалие и дисциплину в ней.
Помимо вышеназванных реформ правительство провело немало других важных
преобразований: произошли изменения в налоговой системе, определенные новшества

1
В Польше «…государственная политика была осуществима только путем королевской власти и сословий, а
главную… роль в системе организации играло дворянство». (История Европы. – Т. III. – М., 1993. – С. 238.
2
Роль самого Ивана IV историки оценивают при этом весьма неоднозначно: по мнению одних он был едва
ли не марионеткой при Адашеве, другие считают его творцом всех мероприятий правительства.
78

были внесены в таможенную политику, ограничивалось церковное землевладение и т.д.


Все эти реформы уже к середине 50-х гг. дали свои плоды. Заметно возросли
доходы государственной казны, укрепился авторитет молодого царя, были достигнуты
военные успехи (взятие Казани, Астрахани).
Однако, как оказалось, реформы привели не к равномерному укреплению позиций
основных политических сил, а к усилению только одной из них – царя. Именно он в
наиболее полной мере сумел воспользоваться результатами, полученными от эпохи
сотрудничества с «Избранной радой». Сама же «Избранная рада», столь много
способствовавшая росту авторитета царя, стала главной жертвой этого выросшего
авторитета. Последний перестал в ней нуждаться, более того, увидел в ней помеху своим
планам. Особенно отчетливо конфликт царя с его еще недавно ближайшим окружением
проявился в конце 50-х гг. в связи с вопросом о дальнейшей внешнеполитической
ориентации страны: если представители «Избранной рады», исходя из реального
соотношения сил, добивались доведения до логического конца «восточной» политики
России (прежде всего, решение проблем Крымского ханства, рати которого регулярно
опустошали южные уезды страны), то Иван IV все больше склонялся к переориентации
внешней политики на Запад. Результатом победы Ивана IV в этом споре стала не только
Ливонская война (1558 – 1583 гг.), но и падение правительства Адашева, а с ним и
фактическое окончание эпохи компромисса. Царь сделал свой выбор отнюдь не в его
пользу.
Наиболее выразительной формой отказа от компромисса стала знаменитая
«опричнина». Раздел страны на две части – «опричнину» и «земщину», – произведенный в
1565 г., сопровождался разделением государственных аппаратов со значительным
изменением их функций, созданием отдельного опричного войска (фактически – гвардии
царя), переделом земельных владений и рядом других важных изменений в политической
системе Московского царства. Но, пожалуй, наиболее известна опричнина своей
политикой террора (репрессии против ближайшего окружения, поход на Новгород и пр.).
По сути дела, опричнина может рассматриваться как своего рода объявление
чрезвычайного положения. А поскольку всякое чрезвычайное положение – явление
временное, то и официальная опричнина просуществовала сравнительно недолго, в 1572 г.
она была отменена.1 Но этот короткий период оказался крайне важен для понимания тех
политических процессов, которые происходили в Российском государстве в XVI в. Не
удивительно, что его оценки среди историков оказались весьма разнородны. Существует
несколько основных подходов к характеристике опричнины: одни видят в ней лишь
результат психического расстройства Ивана IV, другие – находят стремление центральной
власти окончательно подавить следы былого раздробления страны, третьи – борьбу
боярства и дворянства между собой, четвертые – классовую борьбу феодалов против
крестьян, и т.д.
Однако при всем разнообразии точек зрения большинство исследователей сходится
на несомненном укреплении власти государя в России в результате опричнины, на явном
расширении пределов его возможностей. Видимо, в этом и заключается главный смысл
опричных мероприятий – установление абсолютной, самодержавной власти царя.
Но здесь Иван IV действует явно вопреки сложившимся к этому периоду условиям:
время самодержавия еще не наступило. Старая система государственной власти, хотя и
пассивно, сопротивлялась переменам, производимым изнутри ее. Более того, поскольку
Иван сам был частью этой системы, ее окончательное разрушение грозило и ему самому
гибелью. Поэтому-то ему и пришлось как бы выйти за рамки этой системы, создать
зародыш новой («опричнину») и начать разрушение ее извне. Отсюда столь активное
применение насилия – иными мерами поставленную задачу было просто не решить.

1
По мнению Д.Н. Альшица «опричнина продолжала существовать и после 1572 г.». Она лишь «была
переименована в двор. Соответственно сохранилось разделение земель городов и службы» (Альшиц Д.Н.
Начало самодержавия в России. – М., 1988. – С. 233-234).
79

Насилие, впрочем, тоже, на первых порах, не слишком помогло. Сумев стать, по


сути дела, первым российским самодержцем, Иван IV не создал, да и не мог еще создать
системы самодержавия в стране. С другой стороны, именно его правление стало тем
определяющим пунктом, который обусловил переход развития политической системы
России на самодержавно-деспотические рельсы.
Таким образом, конфликт между двумя вариантами развития власти в российском
государстве был разрешен в пользу самодержавия. «Демократический» вариант был
отвергнут.
Цена за это, однако, была весьма высока: разорение страны, дестабилизация
социально-политической системы, дезорганизация государственного аппарата – все это не
могло не сказаться на последующем развитии Российского государства. Именно в методах
правления Ивана IV кроются истоки «Смуты» начала XVII в.

2. «Смута». Гражданская война в России начала XVII в.


Потрясения эпохи Ивана IV сменились периодом несомненной, по крайней мере,
политической стабилизации в правление Федора Ивановича и, позднее, Бориса Годунова в
конце XVI в. Однако положение оставалось весьма тяжелым. Разорение страны,
вызванное опричным террором и длительными войнами, обострило социальные
проблемы.
Особенно острым оказался вопрос о рабочих руках. Рост налогового бремени
привел к массовому уходу крестьян с помещичьих земель, что вызвало всеобщее
недовольство дворян и их обращения к правительству с требованиями остановить отток
рабочих рук. Поскольку подобное решение отвечало интересам самого государства,
нуждавшегося в стабильном поступлений налогов, оно довольно охотно пошло на такую
меру, как введение «заповедных лет», т.е. периода запрета на переход крестьян в «Юрьев
день». В 1597 г. система «заповедных лет» был дополнена указом об «урочных годах»,
установившим пятилетний срок сыска и возврата крестьян, ушедших в «заповедные»
годы. Меры эти, по-видимому, первоначально рассматривались как сугубо временные,
имеющие целью лишь пережить возникшие трудности, однако постепенно они вылились в
постоянно действующие и, в конечном итоге, легли в основу системы крепостного права. 1
(Существуют и иные концепции относительно причин возникновения системы
крепостного права. Ряд историков, например, В.О. Ключевский, полагали, что крестьяне
потеряли право перехода не в силу правительственного указа, а в результате роста их
долговых обязательств перед своими хозяевами.) Таким образом, временная
экономическая стабилизация была достигнута весьма высокой ценой закрепощения
основной массы населения. Изменение в короткое время положения столь значительной
массы населения не могло, конечно же, не привести к дестабилизации социальной
ситуации в стране.
Нехватка рабочих рук сказалась и на взаимоотношениях ведущих социальных
групп российского общества – боярства и дворянства. Конкуренция за рабочую силу
ухудшила и без того не безоблачные их отношения. Конфликты существовали и внутри
самой боярской среды.
Возможность новой дестабилизации крылась и в заметном ослаблении авторитета
царской власти, связанном как с неспособностью к управлению Федора Ивановича, и
делом царевича Дмитрия, погибшего при невыясненных обстоятельствах в 1591 г., так и с
появлением впервые за очень длительный период выборного государя в России (Ввиду
прекращения династии после смерти Федора Ивановича в 1598 г. на престол был избран
Борис Годунов), что было очевидным нарушением традиции престолонаследия. Дело,
впрочем, не столько в нарушении традиций, сколько в естественной слабости выборного

1
В советской историографии начало возникновения крепостнической системы традиционно относили не к
концу XVI в., а к концу XV в., связывая его с ограничением права перехода крестьян «Юрьевым днем» по
Судебнику 1497 г.
80

правителя по сравнению с наследственным в средневековом обществе. Тогда как


последний окружен божественным ореолом («нет власти, аще от бога»), делающим
открытую борьбу против него равнозначной попытке выступления против бога, первый не
имеет подобной защищенности. Избранный людьми, способными на ошибку, он может
быть ими же и свергнут.
Таким образом, внешнее успокоение в стране было лишь прикрытием сложных и
весьма конфликтных процессов, происходящих внутри российского общества, по сути
дела всеобъемлющего кризиса, чреватого обострением социально-политической ситуации.
Достаточно было сравнительно слабого толчка, чтобы вывести систему из равновесия.
И этот толчок не замедлил последовать. Им оказался страшный голод,
разразившийся в стране в 1601 – 1603 гг. и унесший жизни «трети царства Московского».
Но как бы ни были сильны неурожай и последовавший за ним голод, сами по себе они не
могли привести к социальному взрыву. Голод важен в том отношении, что он проявил
слабость правительства, оказавшегося неспособным справиться с продовольственным
кризисом, усиленную скрытым, но от того не менее мощным саботажем действий власти
со стороны аристократии. Причем, средств к существованию лишились не только
социальные низы, но и значительная часть дворян и холопов (по большей части
служилых, т.е. тех, кто ходил на войну вместе со своими господами), которые, не желая
смириться с этим, стали добывать себе «хлеб насущный» с помощью силы. Началась
полоса так называемых «разбоев». Постепенно отдельные отряды «воров» стали
объединяться под руководством некоего Хлопка, вступая в противоборство с
правительственными войсками. Ценой огромных усилий с этим выступлением
правительству удалось справиться, но сбить напряженность не удалось. Большинство
участников восстания сконцентрировалось в приграничных юго-западных районах,
фактически неконтролируемых центральной властью. Этот район (Путивль, Комарицкая
волость и др.) постепенно превратился в центр формирования правительственной
оппозиции. Социальный состав этих сил был крайне неоднороден: среди участников были
и казаки, и холопы, и дворяне, и бояре. Столь же разнородны были и цели и требования
этих групп.
Скопившейся массе оппозиционеров не хватало лишь лидера, способного
возглавить движение. Но вскоре появился и он – человек, объявивший себя чудесным
образом спасшимся от смерти царевичем Дмитрием (в действительности, по-видимому,
дворянский сын Григорий Отрепьев). В историю он вошел под именем Лжедмитрия I.
Объединив вокруг себя все оппозиционные Б. Годунову силы, Лжедмитрий в 1604 – 1605
гг. совершил поход на Москву и, с помощью восставших москвичей взяв ее 1, стал новым
российским царем.
Здесь можно увидеть первую развилку в истории «Смуты». Укрепление
Лжедмитрия на троне могло стать завершением конфликта. Однако будучи талантливым
авантюристом, успешным в захвате власти, Г. Отрепьев оказался недостаточно гибок для
того, чтобы удержать российский престол. Крайняя разнородность сил, на которые он
опирался, и непродуманная политика Лжедмитрия, в конечном итоге, не только привели к
полной потере им всякой социальной опоры, но и нарастанию недовольства москвичами
его правлением. Поэтому в мае 1606 г. в Москве вспыхнуло восстание, которое в
результате которого Лжедмитрий I был свергнут. На престол был избран новый царь –
Василий Шуйский. Вступление на престол царя Василия ознаменовалось крайне важным
событием, которое, впрочем, еще не получило соответствующей его значению оценки в
исторической литературе, – оглашением «клятвенной записи», которая носила характер
обязательств, взятых на себя правителем перед народом. Фактически, мы имеем первую в
истории России попытку юридического оформления ограничения власти монарха.
С падением Лжедмитрия закончился первый этап гражданской войны,
характеризующийся недостаточной поляризацией сил, участием преимущественно
1
Успех был облегчен внезапной смертью Б. Годунова в апреле 1605 г.
81

политически активной, а потому сравнительно небольшой, части населения,


кратковременным, локальным размахом военных действий и сугубо внутренним
характером конфликта.
Потеря авторитета Лжедмитрия в Москве имела обратный эффект в провинции,
особенно на юго-западе страны, куда вновь начали стекаться как его оставшиеся
сторонники, так и противники нового царя. Результатом этого сбора оппозиции стало
восстание под предводительством Ивана Болотникова (1606 – 1607 гг.). В советской
исторической литературе это восстание нередко называли первой крестьянской войной в
России, однако ни по социальному составу, ни по целям и требованиям восставших оно
никак не может подпадать под эту категорию. Фактически, И. Болотников, называвший
себя «большим воеводой Дмитрия», продолжил его дело. На этот раз поход на Москву
завершился поражением болотниковцев, что явилось результатом укрепления сил,
осознавших опасность и потому выступающих за прекращение «Смуты». Другой
характерной чертой этого выступления стало более активное участие в нем социальных
низов. С поражением Болотникова завершился второй этап гражданской войны.
Третий этап связан с именем Лжедмитрия II, объявившегося в России летом 1607 г.
Третий поход на Москву и по своему социальному составу, и по целям весьма напоминал
два предшествующих, однако нельзя не заметить возросшую роль в его организации и
осуществлении польских наемников (присутствовавших в свое время и в войсках
Лжедмитрия I, но если там они играли по преимуществу роль наемных солдат, то теперь
они выступают в качестве советников). На этом этапе в конфликт оказалось вовлечено
практически все население и большая часть европейской территории страны, что привело
к его превращению в полномасштабную гражданскую войну. С другой стороны, резко
понизилась сознательность ее участников. Характер борьбы стал особенно точно
соответствовать своему названию – «Смута».
Войскам Лжедмитрия II удалось не только осадить столицу, но и распространить
свою власть на значительную часть севера и северо-запада России. В результате в стране
сложилось фактическое двоевластие: с одной стороны – правительство В. Шуйского,
признаваемого в восточных районах страны, а с другой – Лжедмитрия II, столицей
которого стало подмосковное Тушино. В тушинском лагере сформировался свой
государственный аппарат со своим царем и своей Боярской думой. Поначалу
«самозванец» (точнее, его имя) пользовался широкой популярностью как в верхушке
российского общества, так и среди социальных низов, и это позволило ему продержать
Москву в осаде более полутора лет. Однако, как и в случае с Лжедмитрием I,
неспособность выполнить взятые на себя обязательства заметно пошатнула его позиции.
Кроме того, постепенно стали нарастать внутренние противоречия в тушинском лагере,
прежде всего, между русскими и поляками. Бесчинства польских наемников в русских
землях вызвали резкое недовольство населения и отказ в поддержке «самозванца».
Напротив, позиции В. Шуйского несколько укрепились: ему удалось с помощью
договора со Швецией в 1609 г., хотя и весьма невыгодного для России (в частности,
пришлось передать шведам территории на Карельском перешейке), получить военную
поддержку. Совместными усилиями шведского и русского отрядов под командованием М.
Скопина-Шуйского значительная часть северных районов была освобождена от власти
«тушинцев» (впрочем, заключительный этап боевых действий проходил практически без
шведского участия). Поражения обострили внутренние противоречия в тушинском лагере
и привели его к распаду. Гражданская война, тем самым, казалось бы, подходила к своему
завершению1, однако в дело вмешались внешние силы.
Использовав в качестве предлога договор, заключенный между Россией и
1
Еще одной из возможных альтернатив продолжению «Смуты» оказалась фигура Михаила Скопина-
Шуйского, весьма популярного военачальника, племянника В. Шуйского. Все растущее осознание
необходимости прекращения гражданской войны требовало выдвижения нового лидера, вокруг которого
можно было бы сплотиться всем разнородным силам. Смерть Скопина-Шуйского оставила этот шанс
нереализованным.
82

Швецией, польский король Сигизмунд III (находившийся в состоянии войны со шведами)


в сентябре 1609 г. начал осаду Смоленска. Таким образом, эскалация гражданской войны
в России привела к переходу скрытой фазы польского вмешательства в русские дела в
открытую вооруженную интервенцию, целью которой было разрешение давнего
территориального спора в свою пользу.
Неспособность В. Шуйского справиться с возникшими трудностями укрепила и без
того немалую оппозицию против него в Москве, Ею было организовано восстание,
завершившееся низложением В. Шуйского. Но на сей раз избирать нового царя не стали, и
управление перешло в руки временной комиссии из семи бояр – «семибоярщины» 1. К
этому моменту вновь активизировался Лжедмитрий II, что поставило московское
правительство между двух огней – тушинцами и поляками. Пытаясь найти выход из
положения, они решили пойти на соглашение с последними. Договор московских бояр с
поляками предусматривал передачу русского престола польскому царевичу Владиславу и
унию России и Польши. Традиционное представление о потере независимости Россией в
случае выполнения соглашения не вполне соответствует действительности. Приглашение
монарха извне – обычная практика того времени в Европе. Наследственное монархическое
происхождение обеспечивало восстановление божественного ореола власти, а
следовательно, стабилизацию политической системы. Тем самым, перед нами – еще одна
возможная развязка «Смуты». Другое дело – что договор не был выполнен польской
стороной, намеревавшейся извлечь большие выгоды из «смуты» в России. Не встретила
однозначной поддержки эта идея и в социальных низах, все более активно выражавших
свое недовольство слабостью власти.
Опасность открытого выступления заставила московское правительство
согласиться на вступление поляков в Москву. На первых порах польские отряды
старались выполнить условия пребывания в столице, однако вскоре стали вести себя все
более развязно. К этому добавилось продолжение, вопреки соглашению, осады
Сигизмундом Смоленска, ясно показавшее нежелание польской стороны действовать в
соответствии с договоренностью. Все очевиднее становилось нарастание угрозы
национальной катастрофы – возможности реальной утраты государственного
суверенитета.
Понимание опасности способствовало окончательному осознанию необходимости
объединения всех патриотических сил страны вне зависимости от позиции, занимаемой в
ходе гражданской войны. Поэтому с 1611 г. начинается формирование сил,
противостоящих интервенции. Сначала в Рязани возникло первое ополчение во главе с П.
Ляпуновым, И Заруцким и Д. Пожарским . Оно предприняло попытку освобождения
Москвы, но из-за неспособности полностью преодолеть существовавшие между
отдельными группировками разногласия потерпело в этом неудачу. Новую попытку
предприняли нижегородцы, создавшие второе ополчение во главе с Д. Пожарским и К.
Мининым. Более высокий уровень организации оказался результатом деятельности
сложившейся еще в рамках первого ополчения новой формы организации власти –
«Совета всей земли» – постоянно действующего Земского собора. Укрепление единства
принесло, наконец, свои результаты – в октябре 1612 г. Москва была освобождена.
С освобождением Москвы встал вопрос о новом монархе. С этой целью в столице
был созван Земский собор, который после долгих и трудных дебатов 21 февраля 1613 г.
принял решение об избрании Михаила Романова на царство. Воссоздание высшего звена
государственной власти на основе широкого и действительно народного
представительства фактически положило конец гражданской войне. Внутренняя же
стабилизация, пусть и весьма относительная 2, позволила решить внешнеполитические

1
Подобные органы не были новостью для России. Такие комиссии создавались всегда, когда царь выезжал
за пределы столицы.
2
Внутренняя вооруженная борьба продолжалась еще несколько лет, однако, в целом, она уже не могла
изменить факта достижения общественного согласия.
83

проблемы. В 1617 – 1618 гг. были заключены договора об окончании военных действий со
Швецией и Польшей. Правда, при этом пришлось пойти на серьезные территориальные и
другие уступки, однако главная задача – сохранение национально-государственной
независимости – благодаря им окончательно была разрешена.
«Смута» была тяжелейшим испытанием для России: политическая и социальная
дестабилизация, экономическая разруха, упадок культуры – таковы лишь некоторые
последствия гражданской войны. Естественно, поэтому, встает вопрос о смысле тех
жертв, которые понесла страна. Попытки ответа предпринимались еще современниками,
видящими в «Смуте» «всего мира за премногие… грехи наши и беззакония и неправды…
излияние гневобыстрое… от бога»1. Советские историки сводили ее к крестьянской войне,
осложненной иностранной интервенцией. Есть немало и других объяснений. Однако,
видимо, события «Смутного времени» можно рассматривать как «аристократическую
контрреволюцию», (ставшую ответной реакцией на «революцию», произведенную
Иваном Грозным, пожелавшим ввести самодержавную форму власти в стране), как еще
одну попытку реализации «демократического» варианта организации власти в Российском
государстве. По формальным признакам эта попытка оказалась успешной: избрание
царей, огромная роль боярства в осуществлении власти во время и в первые годы после
«Смуты», казалось бы, дают основания для подобного утверждения. Однако на деле они
явно опоздали: их политическое влияние было подорвано еще в правление И. Грозного,
Смута лишь продлила агонию традиционного государственного уклада, отсрочив его крах
на более позднее время – начало XVIII в.

3. «Бунташный век» (XVII в.).


Если любой исторический период является в известном смысле переходной эпохой,
поскольку в нем всегда что-то отмирает, а что-то рождается, то в отношении XVII в. это
положение более чем справедливо: большинство исследователей сходятся на том, что в
этот период число «рождений» и «отмираний» было большим, чем в какой-либо другой.
Поэтому не удивительно, что XVII в. нередко рассматривают по преимуществу в качестве
периода, подготовившего преобразования Петра I. Появление новых элементов в развитии
общества редко происходит бесконфликтно: чаще всего им приходится вступать в борьбу
с традиционными устоявшимися формами жизни, что создает условия для дестабилизации
социально-политической обстановки. Именно так и обстояли дела в России. Недаром
XVII в. еще у современников получил название «бунташного».
Действительно, в отличие от предшествующих этапов развития Российского
государства, когда большинство конфликтов происходило лишь в верхних эшелонах
власти, в XVII на политическую сцену все активнее выходят социальные низы. Даже
оставляя в стороне «Смуту», можно назвать такие крупнейшие столкновения масс с
властью, как городские восстания 1648 – 1651, 1662 гг., выступление под
предводительством С. Разина, раскол или стрелецкие восстания конца XVI в.
Все они, так или иначе, связаны со становлением новой государственности в
России. Начавшееся еще при Иване IV противоборство двух основных путей в развития
государственной системы России, приведшее к временному восстановлению после
«Смуты» роли аристократического элемента в управлении страной, продолжалось и в
XVII в. Результатом стала весьма своеобразная политическая система, основной чертой
которой являлась нерасчлененность власти и общества. Те споры, которые ведутся
вокруг полномочий различных звеньев государственной власти XVII в. 2, вполне
естественны. Последние изначально не разграничены. Любые решения вырабатываются с
помощью весьма сложного механизма соотнесения запросов различных социальных и

1
Сказание Авраамия Палицына / Под ред. Черепнина Л.В. – М., 1955. – С. 104.
2
Если одни считают, что Земские соборы выполняли исключительно декоративную функцию, являлись
лишь совещательными органами (С.Ф. Платонов), то другие признают их реальную значимую роль в
политической системе России XVII в. (С.В. Юшков)
84

профессиональных групп, порой, весьма конфликтного. Фактически, выступления


являются необходимым звеном действия этого механизма, позволяющим выяснить как
соотношение сил между различными сословиями, так и их запросы и интересы.
Но постоянная социально-политическая нестабильность, создаваемая подобной
системой не может не вызвать усталости населения и стремления к ее реорганизации.
Опираясь на усилившееся стремление к стабилизации, монархическая власть переходит в
наступление. Если первая половина века характеризуется резким повышением значения
таких органов государственной власти, как Земские соборы и Боярская дума, без совета с
которыми царь не мог принять ни одного крупного решения, то со второй половины XVII
в. их влияние начинает быстро падать. С 1684 г., например, прекращают созываться
Земские соборы. Еще раньше царь начинает игнорировать советы думы, перейдя к
практике опоры на ближайших советников («Ближняя дума», «комната»). Напротив, резко
возрастает роль исполнительных учреждений – приказов – и бюрократического аппарата
(приказных начальников, дьяков, подьячих и пр.) в государственном управлении. Как раз
на XVII в. приходится расцвет приказной системы. Все эти изменения являются
несомненным свидетельством укрепления власти российского монарха, все более
превращающегося в действительно самодержавного владыку. Их отразило уже Соборное
уложение 1649 г., в котором отчетливо прослеживается тенденция к правовому
обеспечению неограниченности власти государя.
Еще одним свидетельством укрепления власти монарха стала его победа в том
противоборстве, которое разгорелось в рамках раскола. Проводимую патриархом
Никоном реформу церкви, заключающуюся по преимуществу в исправлении книг и
обрядов, обычно связывают с необходимостью укрепления церковно-политических связей
России с южнославянскими странами, влияние в которых все более становится
актуальным для России в связи с вхождением в ее состав Украины. Не умаляя значимости
этого внешнего фактора, все-таки следует в качестве ведущего назвать другой –
внутренний: меняющееся положение государства, заставляющее по-новому определить
его взаимоотношения с церковью. Различие в подходах к этим взаимоотношениям и
определило суть тех споров, что разгорелись в 50 – 70-х гг. XVII в.
Важно подчеркнуть при этом, что церковно-государственные отношения в XVII в.
строились на весьма отличных от сегодняшних принципах. Да и в целом, понимание
права в средневековой Руси отличалось от современного представления о нем, как о
системе регулирования отношений между гражданами и юридическими лицами. Право
здесь – справедливость, «правда», даруемая свыше как результат проявления Божьей
воли. Только Божий суд является действительным и единственным источником права.
Естественно поэтому что в своих заявлениях и Никон, и Алексей Михайлович
апеллируют, прежде всего, в высшему арбитру – Богу. Государство при таком взгляде –
лишь посредник между богом и людьми в осуществлении правовой деятельности.
Но несмотря на общность подхода, разница в положении диктует и различное
понимание взаимоотношений церкви с государством. Если Алексей Михайлович видит
проявление божьей воли в огосударствлении церкви, в подчинении ее государству, то
Никон, напротив, стремится поставить церковь над государством, он – сторонник
теократического государства («священство выше царства»). Кстати, по складу характера
сам Алексей Михайлович весьма склонен был пойти навстречу Никону: недаром на
протяжении нескольких лет тот фактически управлял государством. Однако, царь
Алексей Михайлович, несмотря на все его колебания, не мог согласиться с подобной
концепцией, что и вызвало, в конечном итоге, опалу Никона.
Каким бы острым ни было это противостояние, обе его стороны все же исходили из
общей посылки о необходимости пересмотра системы взаимоотношений церкви и
государства – отсюда и единство по вопросу о проведении церковной реформы. В
противоположность такому подходу в этот период сложилось иное течение –
старообрядчество, считавшее необходимым сохранить ранее существовавший порядок
85

автономных взаимоотношений церкви и государства. Самым видным и


бескомпромиссным идеологом этого движения стал протопоп Аввакум. По-видимому
следует говорить об антигосударственном, и антиправовом в этом смысле, сознании
Аввакума. Его учение пронизанное убеждением в нерушимости христианских устоев
жизни, можно, таким образом, рассматривать как консервативную реакцию на перемены
происходящие в государственном строе России.
В этом противостоянии консервативной негосударственной концепции права
Аввакума, полугосударственных теократических убеждений Никона и
прогосударственной идеологии Алексея Михайловича верх одержала последняя.
Государство, как всегда, оказалось победителем.
Таким образом, к концу XVII в. в государственной системе России сложились все
условия для окончательного оформления абсолютизма.
Централизация политической системы была тесно связана с процессом завершения
становления социальной структуры российского общества. С одной стороны, становится
все более заметной консолидация его верхнего слоя: к концу XVII в. практически
потеряло значение былое разделение между боярами и дворянами. Формальным
выражением этого сближения стал акт отмены местничества в 1682 г. Слияние верхних
сословий во многом было основано на изменениях, происшедших в поземельных
отношениях: к этому времени фактически теряются какие-либо отличия между вотчинной
и поместной формами землевладения. Причем, происходит не только приближение
поместья к вотчине (через увеличение прав помещика на владение землей), но и обратное
– вотчины к поместью (поскольку и первые, и вторые обуславливались обязательностью
службы государю).
С другой стороны, окончательно оформились и низшие классы общества, что
связано, прежде всего, с завершением формирования крепостнической системы
отношений. Соборное Уложение 1649 г. юридически прикрепило крестьян к земле (как,
впрочем, посадских людей – к посадам, а дворян и бояр – к службе), создав
государственную систему крепостного права. Правда, особую роль в социальной
структуре продолжало играть казачество, пользовавшееся сравнительно широкой
автономией. Однако с середины XVII в. правительство начинает все более активно
наступать и на привилегии казаков, стремясь полностью подчинить их своему контролю.
Фактически, можно говорить о неправомерности рассмотрения крепостничества как
политики лишь по отношению к крестьянам. Крепостническое давление со стороны
государства испытывали, хотя и в разной степени, все сословия1.
Оно было другой причиной тех крупных социальных конфликтов, которые
потрясли Россию в ХVII в. Несмотря на то, что в ряде случаев социальные выступления
заставляли правительство идти на уступки (и порой весьма серьезные, как, например, в
ходе восстания в Москве 1648 г., итогом которого стало удовлетворение практически всех
требований восставших), государству, в целом, удавалось использовать существующие
противоречия в среде восставших и добиваться, в конечном итоге, даже усиления своих
позиций. Так, восстание под руководством С.Т. Разина (1670 – 1671 гг.), обратным
результатом имело ликвидацию казачьей автономии. Причем, их поражение оказалось
поражением и для крестьян. Дело в том, что хотя казаки защищали, в первую очередь,
свои права, объективно их борьба была способом ограничения крепостнического давления
на крестьян. После отмены «Юрьева дня», бегство на Дон, оставалось последним
средством их противодействия стремлению землевладельцев увеличить бремя
эксплуатации. Опасность лишения рабочих рук в случае чрезмерного давления на
крестьянина вынуждала господина ограничивать свои аппетиты. Соответственно, успех
властей в борьбе с казаками объективно способствовал усилению эксплуатации

1
Историки государственной школы (К.Д. Кавелин, Б.Н. Чичерин) на основе этого даже создали целую
концепцию «всеобщего похолопления», суть которой заключается в представлении о том, что в России в
XVII в. закрепощению были подвергнуты все слои, включая высшие сословия.
86

крестьянства. В то же время, активная социальная борьба, прежде всего, низов, несмотря


на ее конечную неудачу, вынуждала власти умерять темп крепостнического наступления.
Таким образом, крайняя противоречивость социально-политических процессов
XVII в. является неотъемлемой характеристикой этого периода. Это с очевидностью
доказывает правомерность трактовки его как переходной эпохи. Другое дело, что вопрос о
том, каковы причины этого перехода, от чего и к чему он совершался и сколь позитивен
он для России – все эти проблемы вызывали и до сих пор вызывают немало споров. Если
для одних переход к новой эпохе был следствием развития закономерных общественно-
исторических процессов по пути прогресса, то для других – он объясняется лишь
усилившимся влиянием Запада на Россию. Если, по мнению «государственников»,
основным содержанием XVII в. была борьба родовых и государственных начал, то
советские историки искали в нем начало противостояния феодализма и зарождающегося
капитализма. Наконец, тогда как «славянофилы» видели в XVII в. вершину развития,
период расцвета неповторимой российской цивилизации, и соответственно, крайне
негативно оценивали петровские реформы, то «западники», напротив, позитивно
оценивали лишь те черты XVII в., которые указывали на развитие в зародыше будущих
преобразований.

IV. РОССИЯ В ЭПОХУ АБСОЛЮТИЗМА (XVIII – XIX вв.)

1. Реформы Петра Великого первой четверти XVIII в.


Петровская эпоха неизменно привлекает к себе внимание как профессиональных
исследователей, так и простых любителей истории. Реформы, проведенные Петром,
считаются, и вполне правомерно, одним из важнейших периодов в истории России, а
самого Петра I даже большинство западных историков характеризует как личность,
наиболее поразительную в истории Европы после Наполеона, как «самого значительного
монарха раннего европейского Просвещения»1 (Виттрам Р.). В то же время, оценки
значимости того, что произошло в начале XVIII в., весьма разнообразны, нередко прямо
противоположны.
Расхождения наблюдаются уже в вопросе об обусловленности петровских
преобразований и их взаимосвязи с предшествующей эпохой. Если одни видят в них
революционный, по сути, разрыв с прошлым (при этом такой взгляд разделяли как
сторонники, скажем С.М. Соловьев, так и противники – «славянофилы» – реформ), то
другие – напротив, естественную эволюцию, развитие тех процессов, которые
определились уже в XVII в. Надо сказать, что, по мере развития исследования этих
периодов, число сторонников закономерности петровских реформ растет.
Чаще всего среди предпосылок петровских преобразований называют усиление
центральной власти, консолидацию высших слоев общества на основе слияния поместной
и вотчинной форм землевладения, появление мануфактур и развитие торговли, все более
активные связи с Западом и т.п. Обращается также внимание на настоятельную
необходимость реформ с целью преодоления отсталости России. Впрочем, по мнению
«славянофилов», эти реформы были не только не нужны, но, наоборот, крайне вредны для
России.
Обусловленность и необходимость петровских преобразований доказывается также
на примере событий конца XVII в., когда уже в ходе развернувшейся политической
борьбы были предприняты попытки реформ. Впрочем, в политике правительства Софьи
(1682 – 1689 гг.) реформаторство было скорее в потенции, нежели в реальных действиях.
И, возможно, эта медлительность как раз и стала причиной неудачи ее укрепиться у
власти.
Иными словами, боролись между собой не сторонники и противники перемен, а
альтернативные варианты реформ. Собственно, первые действия Петра I после
1
Цит. по: Баггер Х. Реформы Петра Великого. – М., 1985. – С. 24-25.
87

перехода власти в его руки фактически продолжают линию правительства царевны


Софьи, как во внутренней, так и во внешней политике. Точно также как и Софья, свои
главные усилия Петр сосредоточил на укреплении позиций России на Черноморском
побережье. Правда, если Софья пыталась сразу овладеть Крымом, Петр, менее связанный
временными ограничениями, мог действовать более основательно. Поэтому главной
целью он сделал на первом этапе Азов. Азовские походы, хотя и принесли успех,
обнаружили недостаток сил России для дальнейшей борьбы. Возникла необходимость в
поисках союзников. Именно с этой целью в Европу отправилось «великое посольство»
вместе с самим Петром (1697 – 1698 гг.). Тщетность попыток привлечь европейцев к
борьбе с Турцией и настоятельная потребность в укреплении связи с Западом привели
Петра к мысли о необходимости переориентации своих внешнеполитических целей с
южного на северо-западное направление. В результате Россия присоединилась к
Северному союзу, вступившему в борьбу со Швецией, делая ставку на достижение выхода
к Балтийскому морю.
Однако уже начало военных действий в 1700 г. обнаружило явную неготовность
российской армии к войне с таким сильным противником, как Швеция. Повышение
боеспособности могло быть достигнуто лишь при условии ее реорганизации, что, в свою
очередь, требовало весьма широких преобразований во многих областях жизни страны: и
в управлении, и в экономике, и в культуре. По-видимому, первоначально Петр не имел
каких-либо отчетливых планов реформ1, скорее, они являлись спонтанной реакцией на
требования момента (В.О. Ключевский вообще считал, что главной движущей причиной
всех реформ была война.). Однако постепенно они приобретают все более
последовательный и планомерный характер.
Обращенность реформ к войне предопределила интерес царя-реформатора к армии.
Ненадежность полурегулярного стрелецкого войска, продемонстрированная в стрелецких
мятежах 1682, 1698 гг., заставила главные усилия сосредоточить, прежде всего, на
создании регулярной армии. С этой целью была введена новая форма комплектования
армии – рекрутские наборы, позволившие резко увеличить численность армии и повысить
ее боеспособность. Это не могло не сказаться на успешности действий русской армии в
Северной войне.
Принципы организации регулярной армии Петр активно использовал при
формировании новой системы государственного управления. Здесь основными
направлениями перестройки явились бюрократизация и централизация системы,
упорядочение финансового дела и включение церкви в структуру государственной
администрации.
К концу правления Петра система приобрела завершенный и целостный характер.
Во главе государства теперь находился неограниченный в своей власти император, не
нуждающийся в разделении власти с теми или иными сословиями или их
представителями. Заменив Боярскую думу Сенатом, а патриаршество Синодом, Петр
навсегда освободился от последних притязаний на власть аристократического и
церковного элементов. Фактически той же цели служило и создание коллегий. При этом в
коллегии Петр предпринял попытку соединить два весьма противоречивых принципа:
централизм и коллегиальность. Та же противоречивость видна и в подходе к
реформированию местного управления: с одной стороны, создается новая
административная единица – губерния с жестко централизованной системой управления, а
с другой – в учрежденных городских магистратах и ратушах вводится выборный принцип.
Естественно, противоречие, как правило, разрешалось в пользу централизующего начала.
Идея совмещения инициативы снизу с жестким контролем сверху оказалось

1
Становление Петра как реформатора проходит несколько этапов. Пришедший к власти до некоторой
степени случайно, вплоть до 1689 г. он фактически не занимался государственной деятельностью. Придя же
к власти, ему пришлось учиться сначала традиционным методам управления, завершением чего стали
Азовские походы. И только «великое посольство» окончательно превратило его в реформатора.
88

нереализуемой, и централизация превратилась в господствующую черту новой системы


управления.
Таким образом, к концу правления Петра I произошел окончательный переход к
системе так называемого абсолютизма, означавшего неограниченность и
неподконтрольность власти монарха.
Абсолютизм как система становится возможен в условиях обретения государством
чрезвычайно широкой независимости от всех социальных групп общества. Расширение
государственной самостоятельности в социальном отношении наблюдалось еще до Петра,
однако решающую роль здесь сыграли петровские социальные реформы. Именно они
покончили с давним расколом в среде высшего слоя общества, превратив дворянство в
единый класс, имеющий обязательства лишь перед императором. Благодаря петровской
Табели о рангах, личные заслуги, а не знатность, выдвигаются в качестве определяющего
фактора продвижения по службе, что, с одной стороны, обеспечивает приток свежих сил
на верхние ступени социальной лестницы, а с другой, учитывая обязательность службы
дворянства, - повышает его зависимость от императора. Этим целям, в частности, служит
Закон о единонаследии, отрывающий значительную часть дворянства от земли и потому
буквально принуждающий его к государственной службе. Тем самым, формируется и
новая социальная группа – бюрократия – слой, полностью зависящий от государственной
власти. Суверенность монарха усиливалась также в связи с укреплением позиций торгово-
предпринимательского слоя. Активное поощрение Петром предпринимательской
деятельности, проводимое через льготные государственные заказы и предоставление
привилегий купечеству и т.п., укрепляло его позиции в отношениях с дворянством (и
наоборот).
В то же время, льготы и преимущества постоянно соседствовали с принуждением
(вплоть до принудительного применения самих льгот). Но если льготы, хотя бы в какой-то
степени возмещали ущерб от использования насилия в отношении высших сословий, то
крестьянство такой компенсации не получило. Дополнительное налоговое бремя через
введение подушной подати, рост отработочных повинностей, приписка крестьян к
заводам – являются несомненным свидетельством усиления крепостнических черт в
политике государства по отношению к крестьянству. Особенно отчетливо это сказалось в
сфере промышленности, где реформы привели к формированию нового социального слоя
– «работных людей», обслуживавших петровские мануфактуры.
Не отличаясь в техническом отношении от своих западноевропейских аналогов,
российская мануфактура имела заметные особенности с точки зрения социальной. Это
отличие заключалось, прежде всего, в использовании на ней принудительного труда.
Приписные и посессионные (купленные к заводам) крестьяне составили основную массу
ее работников, породив тем самым длительный спор в советской исторической науке
относительно социальной характеристики российской мануфактуры. Тогда как одни
старались не обращать внимание на эти особые черты и потому отстаивали идею ее
капиталистического характера, то другие, напротив, видели в ней исключительно
российский феномен – «крепостническое» предприятие, не имеющее ничего общего с
капитализмом. Тем более, что и владельцем мануфактур в России нередко выступал не
частный предприниматель, а само государство.
Государственные же интересы лежали и в основе активного стимулирования
развития торговли, прежде всего, внешней. Поощрительная экспортная политика
правительства (Таможенный тариф 1724 г.) обеспечивала положительное торговое сальдо,
а следовательно, и весьма значительный приток денег в казну.
Забота о пополнении казны, наряду с другими экономическими мероприятиями
Петра I, вполне укладывается в русло широко распространенных в XVIII в. в Европе
меркантилистских доктрин. Но если одни историки считают это совпадение чистой
случайностью, то другие видят в них вполне сознательное направление деятельности
петровского правительства. В то же время, обращается внимание на известную
89

самостоятельность проводимых в этой области мероприятий (акцент в


покровительственной политике на развитие промышленности, а не торговли, интерес к
сельскому хозяйству, невнимание к денежному обороту и т.д.).
Вообще роль государства в экономике при Петре I оценивается с весьма различных
позиций: тогда как одни рассматривают его в качестве удачно использованного средства
преодоления экономической отсталости, то другие обращают внимание на
преждевременность и искусственность многих мероприятий в этой сфере, доказывая если
не полную бессмысленность, то, по крайней мере, низкую эффективность тех чрезмерных
усилий, которые были потрачены на осуществление «форсированной индустриализации».
Правда, никто не сомневается в полезности проведенных экономических реформ
для решения внешнеполитических задач, поставленных Петром перед Россией. В ходе
Северной войны удалось не только приобрести новые территории, но и осуществить
давнюю мечту русских царей – получить выход к Балтийскому морю. Но было бы
неправильно свести дело лишь к обычному укреплению торговых связей с зарубежными
государствами, значение этого факта намного больше – Россия вышла из изоляции по
отношению к Западу и начала активную переориентацию на него в своей внешней и
внутренней политике, в укладе жизни, в культуре. Не ставя здесь вопроса об оценке этой
новой ориентации, следует подчеркнуть что она определила дальнейшее развитие России
почти на два века.
Громадная заслуга во всем этом российского императора. Не удивительно поэтому,
что личность Петра I и его роль в реформаторской деятельности и сегодня вызывает
живейший интерес не только ученых, но и прочей «читающей публики». Споры о Петре I
идут в исторической науке довольно давно. Еще западники и славянофилы в середине
XIX в. пытались дать оценку его личности и реформам. Диапазон мнений был при этом
весьма широк: от западнического доказательства громадной позитивности созданного
Петром до славянофильских утверждений о столь же громадном ущербе, нанесенном им
России. Впрочем, скептики были и среди западников. Так, П.Н. Милюков обратил
внимание на несопоставимость результатов преобразований и затраченных на их
осуществление ресурсов. Хотя советская историческая наука вернулась к идее
позитивности петровских реформ, сегодня все более распространенным становится
критическое отношение к результатам деятельности Петра I.

2. Эпоха «просвещенного абсолютизма»


(2-я половина XVIII – первая четверть XIX вв.).
Петровская эпоха была завершением процесса складывания абсолютизма, но она
же оказалась и наиболее полным его выражением. Именно при Петре I неограниченность
власти монарха достигла максимального предела. Последующий же период стал этапом
выработки пусть и не явных, но все-таки ограничителей полномочий императоров.
Именно в этом, а не в простом переходе власти «от одной кучки дворян или феодалов...
другой»1, состоял смысл тех событий, которые вошли в историю под именем «эпохи
дворцовых переворотов». Перевороты XVIII в. были, в сущности, отражением претензий
российского общества на участие во власти. «Логика процесса поставила гвардию на то
место, которое оставалось вакантным после упразднения земских соборов и любого рода
представительных учреждений, так или иначе ограничивавших самодержавный произвол,
когда он слишком явно вредил интересам страны. Этот «гвардейский парламент», сам
принимавший решения и сам же реализовывавший, был, пожалуй, единственным в своем
роде явлением в европейской политической истории» 2. Дело, однако, не в самой гвардии –
она лишь инструмент в руках, пусть и сравнительно узкой, от того не менее значимой
части российского общества.

1
Ленин В.И. Пол. собр. соч. – Т. 37. – С. 443.
2
Гордин Я. А. Наследие Петра и судьбы наследников // В борьбе за власть: Страницы политической истории
России XVIII в. – М., 1988. – С. 10.
90

Благодаря его настойчивости во второй половине XVIII произошла стабилизация


политической системы, были выработаны новые формы взаимоотношений между
монархией и обществом. Это не были какие-либо письменные взаимные обязательства в
виде конституционного закона, скорее императорской властью были осознаны пределы ее
возможностей, которые она старалась не переступать. Передаточным механизмом между
властью и обществом стал весьма аморфный и невидимый, но от того не менее
действенный инструмент – «общественное мнение». Именно с его помощью власть
получала информацию о потребностях и интересах общества, именно оно определяло
пределы власти. Быть может такую монархию можно было бы определить как
«самоограниченную». Именно эта необходимость самоограничения обусловила и
успешность царствования Екатерины II (1762 – 1796 гг.) и, напротив, неудачу Павла I
(1796 – 1801 гг.), и, наконец, непоследовательность и противоречивость политики
Александра I.
Необходимость считаться с общественным мнением стала неотъемлемой чертой
государственной системы и легла в основу политики, получившей название
«просвещенного абсолютизма». Главным отличием ее от традиционного абсолютизма
являлась двойственность проводимых мероприятий. С одной стороны, правительства
активно противодействовали всяким попыткам изменениям существующей системы, но с
другой – были вынуждены время от времени делать частичные уступки требованиям
общества.
Как правило, монархи начинали свое правление с поощрения либерализма. Так,
Екатерина II в первые годы после прихода к власти организовала созыв и работу
выборной Уложенной комиссии (1767 – 1769 гг.). Несмотря на то, что комиссия
ограничилась лишь заслушиванием наказов, в т.ч. самой императрицы, ее работа факт
весьма примечательный – доказывающий, что власть нуждается в подкреплении своих
действий хотя бы внешним согласием общества. Привлечение общественности к
выработке общероссийского законодательства и выборный характер придают этому
собранию несомненные демократические черты, что сближает его с некогда
собиравшимися Земскими соборами, а правильный порядок организации и попытка
четкого юридического определения статуса позволяет проводить, пусть и весьма
отдаленные, аналогии с Конституционным собранием (впрочем, скорее потенциальные,
нежели реальные). В то же время выявившиеся в ходе работы комиссии интересы и
мнения участников ясно показали властям, насколько они переоценили степень зрелости
общества, его готовность к ответственному принятию решений. Видимо, именно это, а
отнюдь не те официально объявленные причины (начало войны с Турцией)
предопределило роспуск комиссии.
Не менее ярким оказалось и начало правления Александра I, предпринявшего в
рамках Негласного комитета М.М. Сперанского, ряд вполне либеральных мер
(освобождение политических заключенных, разрешение свободного въезда и выезда из
страны, уничтожение «тайной экспедиции»). Более того, Александр даже продумывал
план конституционных реформ, хотя и не осуществившихся, но отчетливо показывающих
то направление, в котором нехотя двигалась российская монархия. Та же тенденция видна
и в усилиях государства по распространению просвещения в стране, поскольку
образование заметно увеличивало число тех, кто стремился провести идеи либерализма в
российскую действительность. Не удивительно поэтому, что именно в эти годы в России
получило широкое распространение свободомыслие (Вольное экономическое общество,
Н.И. Новиков, А.И. Радищев, декабристы и т.д.).
В то же время, не было ни одного монарха, который бы был последователен в
своих либеральных устремлениях. Все они, как правило, во второй половине царствования
вступали в активную борьбу с либерализмом. Прежде всего она выражалась в укреплении
централизма в системе государственного управления, имеющего цель поставить под
жесткий контроль общество. Примерами такого рода являются, например, губернская
91

реформа Екатерины II или создание Совета Министров Александром I. Не отказывалось


правительство и от использования репрессивных методов в борьбе против либералов.
Среди них можно назвать и достаточно жесткие, подобно аресту Н.И. Новикова или
ссылке А.И. Радищева, и весьма умеренные, в виде традиционной опалы, как например,
М.М. Сперанского. В противоположность политике привлечения реформаторов начала
царствования в фавор входят весьма консервативные деятели, типа А.А. Аракчеева.
Не менее двойственный характер носила и социальная политика этой эпохи. Если
расширение привилегий дворянства, наиболее полно выраженное в «Жалованной грамоте
дворянству» (1785 г.), и организация местного дворянского самоуправления выглядели, в
общем-то, естественно, то покровительственная политика по отношению к
предпринимательским слоям и создание городского самоуправления («Жалованная
грамота городам» 1785 г.) и уж, тем более, попытки разрешения крестьянского вопроса
(указы о трехдневной барщине и вольных хлебопашцах, ликвидация крепостного права в
Прибалтике и др.) явно свидетельствуют о понимании государством необходимости хотя
бы частичных изменений в социальной системе.
Однако главным направлением в социальной политике оставалось стремление
сохранить сложившуюся систему отношения в своих принципиальных основах. Поэтому
именно во второй половине XVIII – первой четверти XIX вв. крепостническая
зависимость приобретает законченные формы рабства, превратив крестьян в абсолютно
бесправное сословие. Закрепостительные тенденции отчетливо видны в практике создания
военных поселений, в окончательной ликвидации казачьей автономии.
Следствием этой политики стало нарастание со второй половины XVIII в.
социальных конфликтов. Особенно заметную роль сыграла в этом отношении казачье-
крестьянская война под предводительством Е. Пугачева (17773 – 1775 гг.). Если такие
действительно крупные социальные выступления предшествующих столетий (восстание
под руководством С. Разина, или булавинское выступление), нередко определявшиеся в
советской исторической науке как крестьянские войны, на деле таковыми не являлись, то
выступление пугачевцев, пожалуй, мы вправе характеризовать именно как крестьянскую
войну. И по причинам (рост крепостничества и наступление правительства на права
казаков), и по социальному составу участников (крестьяне, «работные люди», казачество,
национальные меньшинства и т.д.), и по целям (борьба за ликвидацию крепостного права)
это выступление было действительно крестьянским. Поэтому, несмотря на поражение
восставших, значение восстания чрезвычайно велико: именно оно обнаружило силу
накопленного в крестьянстве недовольства, чем стимулировало будущие поиски решения
крестьянского вопроса и, в конечном итоге, стало тем фактором, память о котором
вынудила российское государство в следующем веке отменить крепостное право. Менее
широкими, но не менее значимыми были и многие другие социальные выступления
(Чугуевское восстание военных поселян, восстание Семеновского полка и др.),
обнаруживавшие все большее нарастание угрозы социальной нестабильности.
Фактически, та же картина наблюдается и в сфере экономики. Экономическое
развитие России во 2-й половине XVIII в. характеризуется весьма заметными новациями,
имеющими явно либеральную направленность. Прежде всего, это касается падения роли
принудительного и роста применения свободного труда на мануфактурах.
Ограниченность рынка свободных рабочих рук в городе приводила к появлению особой
формы использования трудовых ресурсов деревни в виде отходничества. Оставаясь по
своему социальному статусу крестьянами, уходившие на заработки в город отходники
одновременно оказывались наемными рабочими. Это соединение в одном лице двух
социально разных фигур, есть отражение той общей двойственности, присущей развитию
всей системы социально-экономических отношений эпохи «просвещенного
абсолютизма». Оно наглядно показывает тот механизм с помощью которого под старыми
формами пробивают себе дорогу новые явления. Но если на начальном этапе эти
элементы старого и нового существуют в состоянии сотрудничества, то чем дальше, тем
92

больше они вступают в противоборство между собой. Отходничество создает


нестабильность в обеспечении производства наемной рабочей силой и ее относительную
дороговизну (поскольку в заработную плату приходится закладывать сумму денежного
оброка крестьянина1), что, в свою очередь удорожает стоимость произведенных товаров, и
сужает возможности их продажи. Все это чем дальше, тем больше тормозит развитие
мануфактурного производства.2
Другим характерным явлением второй половины XVIII в. стало сформирование
всероссийского рынка3, реально связавшего страну воедино. Образование хозяйственных
регионов, специализировавшихся в различных отраслях промышленного и
сельскохозяйственного производства, расширило потребность в торговом обмене.
Наглядным выражением этой потребности стала ликвидация внутренних таможен. Все
большее распространение получают ярмарки, общее число которых в первой четверти
XIX в. достигло 4 тысяч. Наряду с ярмарками успешно развивалась и постоянная
(магазинная) торговля.
Рынок, однако, весьма своеобразно воздействовал на развитие сельского хозяйства.
Не создавая каких-либо качественно новых явлений в аграрном секторе, он вызвал
изменение количественных характеристик существующих отношений. Стремление
повысить производство хлеба на продажу заметно увеличило барскую запашку, что, в
свою очередь, потребовало увеличения рабочего времени, необходимого для ее
обработки. Рынок, тем самым, обернулся для крестьян ростом барщины, а порой (скажем,
в случае перевода на «месячину»), их полным отделением от земли. К тем же
последствиям приводил и перевод крестьян на денежный оброк, который, как раз, и
вынуждал их отправляться на заработки в город. Потеря же связи крестьянина со своей
землей подрывала основы существующей системы, создавала предпосылки для
возникновения новых отношений (хотя и вне самого аграрного сектора).
Таким образом, для периода «просвещенного абсолютизма» характерно
взаимопереплетение, взаимодействие и взаимное противоборство старого и нового во всех
сферах жизни: либерализм и деспотизм в политике; расширение прав одних сословий и
сужение – других в социальной сфере, увеличение свободы предпринимательства и
ограничение возможностей хозяйственных субъектов – в экономике, – везде наблюдается
двойственный характер развития России в эту эпоху.
Развитие государственности в России стимулировалось не только внутренними
факторами; большое значение имела внешнеполитическая деятельность Российского
государства. Основные линии внешней политики России во 2-ой половине XVII – начале
XIX вв. диктовались ее западнической ориентацией, заложенной еще при Петре I. Силы
Российского государства к этому времени настолько возросли, что оно уже имело
возможность действовать практически одновременно сразу на трех направлениях: борьба
за выход к Черному (а в перспективе – и Средиземному) морю, удовлетворение
территориальных претензий на западной границе и, наконец, сопротивление росту
французского влияния в Европе. Русско-турецкие войны (1768 – 1774, 1787 – 1791, 1806 –
1812 гг.), участие в разделах Польши (1772, 1793, 1795 гг.) и борьба на стороне
антифранцузской коалиции (русско-французские войны конца XVIII – начала XIX вв.) не
только укрепили международный авторитет Российского государства, но и создали
предпосылки для завершения процесса его превращения в «великую европейскую

1
Фактически, помещик сдает своего крестьянина предпринимателю на условиях своего рода аренды,
получая за это соответствующую арендную плату.
2
Хотя абсолютный рост числа мануфактур продолжается (скажем, к концу XVIII в. их насчитывается уже
порядка 1000), он ниже того, что мог бы быть в случае отсутствия крепостнических отношений.
3
В исторической литературе существуют разные точки зрения по этому вопросу. И.Д. Ковальченко и Л.В.
Милов относят образование единого всероссийского рынка к 80-м годам XIX в., Б. Н. Миронов признает
функционирование общероссийского товарного рынка уже с конца XVIII в., отмечая, впрочем, его
отличительные черты по сравнению со всероссийским капиталистическим рынком (в частности, невысокую
степень проникновения товарных отношений в аграрный сектор экономики).
93

державу».
Впрочем, решающая фаза этого процесса относится лишь ко второму десятилетию
XIX в. и связана с событиями Отечественной войны 1812 г. Будучи эпизодом в
длительной истории борьбы за гегемонию на европейском континенте между
Великобританией и Францией, эта война рассматривалась Наполеоном как средство
укрепления его позиций на континенте, обеспечения нейтралитета, а в случае удачи, и
привлечения России к антианглийской коалиции1. Однако последний явно переоценил
свои и недооценил силы России. В ходе военных действий, несмотря на первоначальный
успех вторжения, французская армия потерпела сокрушительное поражение, чему были
причинами умело выбранная стратегия ведения войны М.Б. Барклаем де Толли и М.И.
Кутузовым (и, напротив, неудачная – Наполеоном), патриотизм русского народа,
отчетливо выразившийся, в частности, в широком партизанском движении, и, наконец,
природно-климатические условия России, талантливо использованные русскими
полководцами.
Победа над Наполеоном в Отечественной войне, наряду с успешной кампанией в
составе антифранцузской коалиции 1813 – 1814 гг., не только изменила соотношение сил
на континенте в пользу России и укрепила ее международный престиж. Не меньшее, а,
пожалуй, и большее значение она имела для развития внутренней ситуации в России.
Победа укрепила позиции самодержавной власти в стране, позволив ей стать более
независимой от социального давления снизу, что заметно ослабило реформаторский пыл
государственной власти.
Такая непоследовательность и вялость власти в создании перспективной
политической стратегии, наряду со все более очевидными депрессивными явлениями во
всех сферах жизни страны стала одним из первых признаков нарастания всеобщего
кризиса в России. Собственно говоря, именно противодействие кризисным тенденциям в
развитии российского общества и являлось главной задачей системы «просвещенного
абсолютизма». Неудача в предложении действенной политики по выходу из кризисной
ситуации «сверху», стала причиной усилившейся активности самого общества в поисках
средств разрешения кризиса «снизу».
Именно такой попыткой найти достойный для России выход из тупика стало
широко известное движение декабристов. Движение было результатом развития
нескольких весьма противоречивых процессов политической жизни России. Во-первых,
требовали своего разрешения реальные противоречия российского общества, во-вторых,
сложился довольно значительный социальный слой, претендующий на соучастие в
государственной деятельности, в-третьих, Отечественная война, с одной стороны, вполне
проявила скрытые ранее возможности России, которым явно не соответствовала
существующая в стране социально-экономическая и политическая система, а с другой –
помогла увидеть то, каким образом можно использовать их более эффективно (как это
делалось, например, в Западной Европе). Именно это сыграло решающую роль в
возникновении и развитии декабристских организаций.
Ставя своей задачей воспрепятствовать сползанию страны к предполагаемой, и, как
известно, не без оснований, катастрофе, декабристы предлагали провести ряд весьма
существенных перемен в социальном и политическом строе страны: ликвидацию
крепостного права, уничтожение самодержавия (но не обязательно монархии), введение
конституции и др. Попыткой достижения этих целей и явилось восстание 14 декабря 1825
г. Однако оно закончилось, и вполне закономерно, поражением. Неразвитость
противоречий, слабость социальной опоры и сила государственной власти не позволяли в
тех условиях решить поставленную задачу. Декабристы созрели раньше, нежели
сложилась в них отчетливая потребность. Это привело к тому, что после их поражения в

1
Сегодня еще встречаются представления о намерениях Наполеона в Отечественной войне расчленить и
поработить Россию, однако в большинстве своем эта крайняя точка зрения российской историографии не
получает более поддержки.
94

обществе почти не осталось политически активных сил, способных продолжить давление


на правительство «снизу» в целях проведения антикризисной политики. Тем самым, резко
вырос консерватизм последекабристской эпохи, обусловивший беспрепятственное
движение России ко всеобщему и глубочайшему кризису.

3. Кризис системы «просвещенного абсолютизма». (20 – 50-е гг. XIX в.)


Неудача декабристов вызвала резкое усиление консервативных черт в политике
российского государства. И без того не склонный к поощрению свободомыслия, Николай
I (1825 – 1855 гг.) оценил восстание 14 декабря как результат слишком либеральной
политики Александра I. Поэтому, стремясь не допустить новых выступлений, главной
задачей правительства он счел недопущение в России распространения либерализма.
Сторонник сохранения и укрепления самодержавия, Николай I полагал, что для
России это единственно возможная форма власти, без которой она погибнет. Естественно,
никакие изменения, связанные с ограничением полномочий монарха, не могли даже
обсуждаться. Особенно отчетливо это направление внутренней политики проявилось
после революции во Франции 1830 г. Ведущим лозунгом с этого времени стала охрана
самобытного русского строя, базирующегося на основе известной формулы тогдашнего
министра народного образования С.С. Уварова «православие, самодержавие, народность»
(теория «официальной народности»).
Отказ от проведения каких бы то ни было изменений приводил к быстрому
окостенению политической системы управления, что в условиях усложнения
государственных задач снижало эффективность деятельности государственного аппарата.
Снижение дееспособности государственной машины пытались компенсировать
разрастанием чиновничества, но фактически это лишь увеличивало беспорядок,
неразбериху и волокиту. К тому же результату вело и усиление централизации, в
частности перевод значительной части правительственных функций в ведение
собственной его величества канцелярии. Существование двух аппаратов с похожими
функциями усложняло деятельность и без того неповоротливой системы государственных
органов.
Главной задачей всех мероприятий по укреплению государственного аппарата
являлось стремление не допустить распространения либеральных идей в стране.
Основным заслоном на их пути должен был стать полицейский аппарат. Чтобы он смог
справиться с этой миссией, был предпринят ряд мер по реорганизации этой системы. В
частности, все дела по политическим преступлениям были переданы в III отделение
императорской канцелярии, созданной в 1826 г. Это учреждение вместе с корпусом
жандармов поставило под жесткий контроль не только какую-либо общественную
деятельность, но и состояние умов. Характерным примером такого рода стало дело
петрашевцев. Дело это, хотя и именовалось заговором, ничего общего не имело с какой-
либо реальной революционной деятельностью. Кружок М.В. Буташевича-Петрашевского
представлял из себя не более чем крохотную группу либерально настроенных
интеллигентов, время от времени собиравшихся для обсуждения волновавших их
общественных проблем. Поэтому жестокость наказания которой были подвергнуты
петрашевцы явно не соответствовала тяжести совершенного ими. (Как и в случае с
Кирилло-Мефодиевским обществом). Другой мерой борьбы с либерализмом стало
ужесточение цензуры. Закрывались журналы либерального направления («Московский
телеграф», «Телескоп» и многие другие), писателей, публицистов, посмевших высказать в
печати взгляды, не совпадавшие с официальными, подвергали репрессиям (ссылка М.Е.
Салтыкова-Щедрина, арест И.С. Тургенева и пр.). Одним из самых больших рассадников
«крамолы» правительство считало университеты с их независимостью от властей и
самоуправлением. Отсюда естественной политикой государства по отношению к ним
было стремление к полной ликвидации их автономии. Закрывались кафедры философии,
95

истории, ограничивался прием в университеты. Таким образом, николаевская эпоха


означала отказ государства от учета при выработке своей политики общественного
мнения, более того, в этот период идет упорная борьба с самим его существованием.
В числе последствий подобной политики следует назвать общественную апатию,
сознание полного бессилия, но, в то же время, и все углубляющееся внутреннее
недовольство существующим режимом, поиск тех общественно-философских идей,
которые могли бы помочь объяснить, а, возможно, и изменить ситуацию в стране.
Фактически, в 30 – 50-х гг. XIX в. в России впервые сложилось сравнительно широкое
общественное движение. Конечно, в большинстве своем его участники не имели каких-
либо глобальных замыслов осуществить смену политической системы, как правило, их
деятельность сводилась к обсуждению вопросов о путях развития России. В этих
дискуссиях сформировались два основных общественных направления: западники и
славянофилы. Если первые видели в связях России с Западом благо и необходимейшую
перспективу развития страны, то вторые, напротив, доказывали самобытность и
принципиальную отличность от западного пройденного Россией исторического пути. В то
же время, и те, и другие (хотя и с разных позиций) видели в крепостном праве и
существующем режиме причины нарастающего кризиса и стремились убедить власти в
необходимости предпринять шаги в направлении реформ. Впрочем, зарождалось и более
радикальное течение, представленное именами А.И. Герцена и Н.П. Огарева. Радикальные
идеи начинали формироваться и в рамках кружка петрашевцев, однако он был
ликвидирован задолго до того, как эти идеи стали материализоваться в какую-либо
реальную деятельность. Появление общественного движения, пусть еще очень слабого,
также можно рассматривать как свидетельство нарастающего кризиса.
Тем более, что социальные силы, на которые могло опереться это общественное
движение к концу правления Николая I заметно увеличились. Во-первых, несмотря на
ограничительную политику, в силу реальных потребностей общественного развития в
первой половине XIX в. окончательно сформировался слой российской интеллигенции. А
во-вторых, изживавшее себя крепостничество становилось все менее приемлемым для
крестьянства, все более активно начинавшего, хотя и глухо, но роптать против своего
бесправия.
Нельзя, однако, сказать, что правительство вовсе не замечало нарастающего
кризиса. На протяжении всего периода оно пыталось найти тот или иной способ
разрешения крестьянского вопроса. В 30 – 40-х гг. было создано около десятка секретных
комитетов, занимавшихся разработкой проектов отмены крепостного права. Некоторые из
выдвинутых ими предложений были даже воплощены в жизнь. Так, была запрещена
продажа крестьян без земли, помещики потеряли право отдавать своих крепостных в
горнозаводские работы.
Но наиболее заметной вехой этого периода стала реформа государственных
крестьян, проведенная под руководством П.Д. Киселева (1839 – 1842 гг.). По замыслу она
должна была упорядочить управление государственными крестьянами, для чего
создавалось специальное Министерство государственных имуществ с губернскими и
уездными управлениями на местах при допущении некоторого крестьянского
самоуправления. Однако на деле реформа свелась лишь к передаче крестьян из ведения
одних чиновников в руки других, что нередко не только не улучшало, но, напротив,
усложняло положение крестьянского населения. Впрочем, следует отметить, что среди
историков нет единого мнения относительно результатов реформы: В.О. Ключевский,
например, рассматривал их как весьма позитивные. И все же, даже при условии согласия с
такой оценкой, нельзя не признать того факта, что, несмотря на все попытки,
крестьянский вопрос в целом так и не был разрешен, продолжая сохранять свое значение в
качестве причины углубления общего кризиса в России и важнейшего фактора
социальной нестабильности.
Сохранение крепостного права сказывалось и на экономическом развитии России.
96

Прежде всего, это выражалось в замедлении темпов экономического роста. Конечно,


экономический рост не прекратился вовсе, однако он был заметно ниже потенциальных
возможностей российской экономики. В частности, все более негативно крепостная
система сказывалась на развитии промышленности, где благодаря ей создавалась нехватка
рабочей силы. Все заметнее становится падение роли основанных на крепостном труде
государственных и вотчинных мануфактур и, напротив, быстрый подъем купеческих и
крестьянских, использующих свободный труд отходников. Развитию промышленности
мешала и неразвитость транспортных артерий. Наконец, в самом сельском хозяйстве
очевидны черты застоя. Производство сельскохозяйственных продуктов растет
медленнее, нежели количество российского населения. Таким образом, экономическая
ситуация в стране все настоятельнее требовала ликвидации крепостного права.
Замедленность развития и все более явное отставание от ведущих европейских
стран (с которыми, в то же время, российское государство активно пыталось соперничать
в борьбе за мировое господство), вполне очевидная для значительной части российской
общественности еще со времен декабристов, не была в должной степени оценена
властями вплоть до середины 50-х гг. XIX в. Фактически лишь военные неудачи в
Крымской войне (1853 – 1856 гг.) заставили правительство пойти на пересмотр взглядов
относительно вопроса о необходимости реформ.
Война стала следствием той внешнеполитической линии, которая исходила из
представления о России как о великой державе, имеющей право и обязанность диктовать
свои условия миру1. Как раз подобные великодержавные идеи и лежали в основе
«восточной политики» России с ее претензиями на защиту православных, проживавших
на балканских территориях Османской империи. Бесцеремонность этой политики вызвала
резкое недовольство не только Турции, но и других европейских держав, которые создали
антирусскую коалицию, одержавшую победу в Крымской войне.
Причинами поражения России были не только, а может быть даже и не столько,
совместные усилия Турции, Франции и Англии против изолированной России, сколько
отсутствие достаточных внутренних ресурсов для противостояния экономически
сильнейшим державам мира. Частные недостатки, вроде устарелости вооружения,
отсутствия дорог или нехватки подготовленных резервов, являлись следствием
несоответствия России основным тенденциям в развитии Европы, ее весьма архаичной
социально-политической и экономической системы.
Но война же стала тем стимулом, который заставил правительство приступить к
коренным изменениям в социально-экономическом и общественном строе России.

V. РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ (1861 – 1917 гг.)

1. Реформы 60 – 70-х гг.


К середине XIX в. в основном были исчерпаны ресурсы абсолютной монархии в
России. Отчетливо проявившийся в результате Крымской войны кризис российской
государственности выдвинул на повестку дня проблему выбора пути. К этому моменту
уже вполне сформировались как основные представления о возможных вариантах
развития, так и общественные силы, их отстаивающие. Набор предлагаемых альтернатив
оказался достаточно широк и разнообразен: во-первых, – консервативная, выдвигаемая
самой властью, стремящейся провести лишь минимально необходимые изменения, не
меняя самих основ существующего строя, во-вторых - либеральная, обосновываемая
представителями преимущественно западнических и славянофильских концепций,
предлагавших изменить политический строй в России (тогда как для первых идеалом был
1
Являясь актом внешнеполитическим, Крымская война, одновременно имела внутриполитическую
составляющую. Свои великодержавные идеи Россия в значительной степени трансформировала в
необходимость противостояния революционной опасности в Европе, реализуя ее в рамках Священного
союза, как это было, например, при оказании помощи австрийской монархии в подавлении революции в
Венгрии в 1849 г. Эта борьба имела среди других причин и попытку не допустить революции в Россию.
97

опыт «западной демократии», для последних же – возврат ко временам Земского собора и


Боярской думы), и, наконец, в-третьих – радикальная, настаивающая на смене всего
социально-экономического и политического строя.
Первой решилась на перемены власть, осознавшая, как заявил Александр II, что
«рано или поздно мы должны к этому придти», что «гораздо лучше, чтобы это произошло
свыше, нежели снизу». Но осознание необходимости перемен еще не означало полной
готовности к ним (в том же выступлении Александр указал, например, на
несправедливость слухов о его желании освободить крестьян). Власти следовало пройти
еще длительный путь подготовки реформ. Первым шагом на этом пути по традиции стал
очередной Секретный комитет по крестьянским делам (1857 г.). Главным результатом его
деятельности стало окончательное решение об отмене крепостного права. После такого
решения секретность потеряла смысл и в 1858 г. комитет был преобразован в Главный, в
задачу которого входило уже определение принципов освобождения, в частности, вопрос
о земле. И, наконец, после согласия на передачу земли крестьянам за выкуп потребовалось
адаптировать эти общие принципы к конкретным регионам страны. С этой целью
учреждались особые вневедомственные редакционные комиссии (1859 г.). К началу 1861
г. проект отмены крепостного права был полностью подготовлен, что и нашло отражение
в Манифесте от 19 февраля. Тем самым, завершилась большая и сложная работа по
подготовке освобождения крестьян от крепостной зависимости.
Прежде всего, по реформе помещичьи крестьяне получили личную свободу,
выразившуюся в его возможности пользования частью гражданских прав: заключения
договоров, совершения торговых сделок, открытия предприятий, вступления в брак,
поступления в учебные заведения и др. При этом организация внутренней жизни
освободившихся крестьян должна была быть построена на основах общинного
самоуправления. В функции сельской общины входили такие важнейшие вопросы
крестьянской жизни как распределение земель, раскладка налогов и регулирование
внутриобщинных отношений. Крестьяне получали возможность участвовать в работе
других выборных органов на уровне уездов и губерний.
Свобода крестьянина приобретала для него реальность лишь в том случае, если он
получал землю. После длительных обсуждений при подготовке проекта страх перед
ростом социальных конфликтов вынудил реформаторов решить этот вопрос
положительно.1 Однако сделано это было таким образом, чтобы интересы помещика были
затронуты в минимальной степени. Во-первых, размер наделов, передаваемых крестьянам,
был уменьшен по сравнению с теми, которыми они пользовались в дореформенный
период. Величина отрезанных земель («отрезков») по России в целом составила около
20%. Во-вторых, эта земля еще должна была быть выкуплена. Правда, 80% выкупной
суммы вносило государство, однако делало оно это отнюдь не безвозмездно, а давало
крестьянам в ссуду. Тем самым, государство добивалось осуществления сразу нескольких
задач: обеспечивало помещиков необходимыми для перестройки хозяйства на новый лад
крупными денежными суммами или рабочими руками, в случае отказа от такой
перестройки (нехватка земли должна была заставить крестьян брать ее в аренду у
помещика за отработки), проводило выгодную ростовщическую операцию и, наконец,
снимало конфликт между крестьянами и помещиками по поводу выкупа. Впрочем,
переход на выкуп не являлся обязательным, и до того момента, когда общиной
принималось решение о проведении выкупной операции, крестьяне считались
временнообязанными.2 Таким образом, реформа сделала крестьян свободными, разрешив
важнейшую проблему российской действительности, но, в то же время, она сохранила
множество следов старой системы, которые могли стать помехой на пути экономического
развития страны.

1
Хотя сопротивление было очень значительное: только благодаря усилиям Александра II, поддержавшего
либеральное меньшинство в период подготовки реформы, удалось решить эту задачу.
2
Выкуп стал обязателен только в 1881 г.
98

Изменение правового положения столь большой группы населения не могло не


затронуть всех сторон жизни России. Поэтому освобождение крестьян должно было быть
дополнено рядом других реформ. Однако при все значимости этого фактора следует
обратить внимание на другую – быть может, самую важную – причину необходимости в
продолжении реформ. Действительно очень тяжелые условия осуществления реформы
для крестьян, не должны скрыть того факта, что пострадали от нее не только крестьяне, но
и помещики. И сколь бы не пыталось правительство максимально удовлетворить их
потребности при освобождении крестьян, дворянство не могло не испытывать
недовольства. Поэтому в задачу власти входил поиск дополнительных компенсаций этим
слоям населения. Невозможность решить эту задачу в области экономической вынуждал
обратиться к иным сферам.
Прежде всего это коснулось местного управления, к участию в котором
правительство попыталось привлечь общественность. В результате осуществления
земской (1864 г.) и городской (1870 г.) реформ были созданы выборные органы
самоуправления. Выполняя весьма обширный набор функций в сфере экономического
развития, просвещения, здравоохранения и культуры, земства, в то же время, не обладали
какими-либо правами в политической жизни. Государство также стремилось не допустить
координации деятельности земств, опасаясь возможной самоорганизации их в
общественное движение. И все же, при всех ограничениях, налагаемых на работу земств,
они сыграли весьма заметную роль в развитии российской провинции.
Не менее решительные изменения произошли благодаря судебной реформе (1864
г.). Она, пожалуй, более всего выбивалась из традиционных рамок российской
политической системы. Всесословность, независимость суда от администрации,
гласность, устность и состязательность судопроизводства, участие присяжных заседателей
– все эти принципы решительно рвали с привычными устоями старой судебной системы.
Поэтому, несмотря на ряд последующих ограничительных актов правительства, судебная
система стала первым и, пожалуй, единственным в России независимым от государства
институтом.
В направлении либерализации общественной жизни развивались и другие шаги,
предпринятые государством: смягчение цензурных правил (1865 г.), предоставление
автономии университетам (1863 г.) и даже военная реформа (1874 г.), в результате
которой были не только введены всеобщая воинская повинность и сокращение сроков
службы, но и предприняты попытки гуманизации армии.
Таким образом, реформы 60 – 70-х гг. XIX в. внесли изменения в жизнь страны и
позволили России выйти из затяжного и глубокого кризиса, заметно ускорив ее развитие
как в социально-экономическом, так и в политическом отношениях. В то же время, они
явились своеобразной компенсацией высшим сословиям, прежде всего, дворянству за
потери, понесенные от процесса реформации, и первым шагом, пусть и на достаточно
длительном пути, ведущем к новой модели государственности в России. Хотя абсолютизм
еще не исчерпал своих возможностей, ему все чаще приходилось идти на уступки
общественности.
Конечно, делал он эти движения весьма неохотно, как правило, под давлением
снизу. Поэтому слабость общественного движения привела к тому, что успех реформ 60 –
70-х гг. не получил должного завершения в виде постоянного движения к полной
демократизации общества. Будучи консервативным вариантом ответа на вызов времени,
реакцией «сверху», реформы не удовлетворяли общественность и вызывали все новые
попытки давления на власть с целью осуществления новых либеральных преобразований.
Отказ же правительства пойти на эти изменения приводил к усилению радикализма в
общественном движении, что, в свою очередь, создавало условия для нового нарастания
кризиса. На противоречия, неразрешенные реформами 60 – 70-х гг., накладывались новые,
порожденные пореформенной действительностью и, тем самым, усиливали
конфликтность в Российском государстве. Революции удалось избежать, но это не
99

означало ее предотвращения в будущем.

2. Политическая система пореформенной России.


Формирование российского общества.
Реформы 60 – 70-х гг. внесли определенные изменения в систему государственного
управления России, что позволило на время стабилизировать обстановку в стране. Однако
стабилизация не могла быть длительной, поскольку в главном система власти не
изменилась – она по-прежнему оставалась самодержавно-монархической, что все больше
становилось анахронизмом в условиях пореформенной действительности.
Поэтому вне зависимости от того, каковы были личные качества того или иного
императора, будь то Александр II (1855 – 1881 гг.), Александр III (1881 – 1894 гг.), или
Николай II (1894 – 1917 гг.) - все они оказывались перед лицом проблемы недовольства
значительной части общественности существующей властью. В свою очередь, чем шире
проявлялось недовольство, тем консервативнее становилось высшее российское
руководство, тем более неохотно оно шло на какие-либо уступки. Соответственно и
основные формы государственного устройства на протяжении второй половины XIX в.
оставались практически неизменными. Монарх осуществлял свою власть, не будучи
ограничен никакими формальными рамками (хотя игнорировать общественное мнение он
не мог), прислушиваясь, прежде всего, к голосу ближайшего окружения, как правило,
вполне разделявшего воззрения монарха, или, подобно К.Н. Победоносцеву,
предлагавшему даже более жесткие решения.
Естественно, отсюда, наименьшие изменения претерпела система высших органов
государственного управления. Она по-прежнему состояла из законосовещательного
Государственного совета, исполнительного Комитета министров, судебного Сената и
управляющего церковными делами Синода. Упала, правда, роль императорской
канцелярии, функции которой сузились до заведования личным составом чиновничества,
однако это практически никак не отразилось на деятельности высших государственных
органов в целом. А вот местное управление во второй половине XIX в. заметно
изменилось, что связано с возникновением системы самоуправления. Главой местной
администрации, как и ранее, оставался губернатор, но его компетенция явно
уменьшилась, поскольку часть ее перешла в сферу деятельности всесословных, выборных
земских учреждений. Несмотря на это чиновничий аппарат как в центре, так и на местах
не только не сократился, но, напротив, вырос в несколько раз (с 61 тыс. до 385 тыс.
человек за полстолетия).
Едва ли не самое большое внимание в этот период уделялось охране внутреннего
порядка, что было вызвано резким нарастанием революционного движения в стране. В
первые два десятилетия главным органом «преследования и расправы» с политическими
противниками оставалось III отделение, однако к 80-м гг. стало ясно, что оно оказалось не
готовым к борьбе в новых условиях, поэтому вместо него был создан Департамент
полиции в рамках Министерства внутренних дел. Благодаря его деятельности борьба
против революционного движения стала более успешной, что явилось одной из
важнейших причин затухания последнего во второй половине 80-х гг.
Однако борьба с революцией велась не только с помощью репрессий.
Определенное значение имело отвлечение части интеллигенции, традиционно самой
недовольной социальной группы, от революционной деятельности через участие в работе
земств. Существование земского движения рождало надежды на возможность введения в
России «умеренной конституции, исторически выросшей на основе местного
самоуправления с сословной окраской», а при дальнейшем развитии даже на создание
«властного всероссийского земства» (Витте С.Ю.).1
Другим вариантом использования общественной активности являлось ее участие в
1
Цит. по: Шутов А.Ю. Политические дискуссии о земской избирательной системе в России начала ХХ в.//
Вестник МГУ. Серия 12. Политические науки. – 1998. – № 6. – С. 104.
100

работе судебной системы, ставшей к концу столетия весьма заметным фактором


российской жизни. Само существование независимого от администрации суда присяжных
расширяло сферу независимой жизни в России, приучало население к автономии от
государства.
Таким образом, пойдя на реформы, российское государство фактически создало
предпосылки для формирования общественности, как самостоятельной структуры,
которая, однако, все менее удовлетворялась местом, ей отведенным, и стремилась к
пересмотру сложившейся системы отношений с властями.
Это стремление подкреплялось ростом той части экономики, которая не зависела
или мало зависела от государства. Активно развивающийся в стране промышленный
переворот интенсифицировал складывание российской промышленности. Кстати, и здесь
роль государства весьма велика. Исходя из собственных военно-стратегических
соображений, оно повело политику, направленную на решительное поощрение
железнодорожного строительства, что в свою очередь стимулировало рост многих других
отраслей промышленности, развитие всероссийского рынка и спрос на трудовые ресурсы.
Ускоренный рост промышленности и связанных с ней областей экономики стал той
основой, на которой базировался процесс формирования новых социальных слоев.
Основным источником формирования как рабочего класса, так и предпринимательского
слоя явилось прежде всего крестьянство. Оставаясь само по себе достаточно инертным,
оно выталкивало в город наиболее активные элементы. Но крестьянская психология
давала знать себя еще довольно долго, поэтому поведение новых социальных групп на
первых порах вполне совпадало с крестьянскими характеристиками. Общественная
пассивность, неумение организоваться, неспособность выработать какие-либо формы
идеологии - все это весьма отчетливые черты и рабочих, и предпринимателей. Это во
многом объясняет причины того факта, что функции организации как рабочего класса, так
и предпринимателей взяла на себя интеллигенция. Последняя играла в России особую
роль: поскольку ее количественный рост сравнительно слабо был связан с реальными
потребностями экономического развития страны. Вытекая, по преимуществу, из амбиций
государства, она оказалась, во-первых, невостребованной в экономике, отсюда – во-
вторых, имеющей недостаточные источники средств к существованию, а значит, в-
третьих, недовольной своим положением – все это приводило к тому, что основной
интерес этого слоя сосредоточился на политической сфере. К тому же, страсть к политике
со стороны интеллигенции получила свое подкрепление в результате сформирования
самостоятельных интересов новых социальных групп, происшедшее где-то к концу XIX в.
Тем самым, сложились условия для возникновения особых форм негосударственной
идеологии в России.
Давние традиции имела либеральная традиция, берущая свое начало еще в работах
Н.И. Новикова. К концу века в рамках земского движения стала оформляться либеральная
идеология: поиск эволюционно-реформаторского варианта перспектив развития России
вел к идее о необходимости применения здесь опыта западной демократической
политической системы. Как правило, сторонники этих подходов группировались вокруг
земского движения, однако, исходя из необходимости действовать на легальной основе,
они не считали возможным оформиться в какую-либо политическую организацию. Только
в 1903 – 1904 гг. сложились первые нелегальные либеральные группы («Союз земцев-
конституционалистов» и «Союз освобождения»). Впрочем, либеральные идеи не находили
в России массовой поддержки. Предлагаемая либеральная альтернатива была, очевидно,
слаба в силу как молодости самого либерализма (и сил, на которые он опирался), так и
упорным нежеланием властей идти на какие-либо уступки общественности. Это-то и
рождало стремление добиваться желаемых перемен радикальными средствами, которые
попытались предложить обществу крайне левые политические движения.

3. Развитие революционного движения в России (2-я половина XIX в. – 1917 г.).


101

Реформы не удовлетворили значительную часть общественности, которая


рассчитывала получить от властей большие уступки. Те, в свою очередь, отнюдь не
намеревались заходить слишком далеко, что не могло не породить конфликта между
обществом и властью. Неумение найти общий язык, вызванное и отсутствием
демократического опыта, и общественным нетерпением, приводило к быстрому
нарастанию радикализма в общественном сознании в России, выражавшемуся, прежде
всего, в складывании революционной идеологии. Наибольшее распространение в
революционной среде получили социалистические идеи, что объясняется, по-видимому,
привлекательностью коллективистских установок и радикальностью предполагаемых
изменений.
Возникновение революционного движения в России относится к середине XIX в. 1
Цели и задачи революционного движения на протяжении его развития постоянно
менялись, прежде всего, в результате изменения основных социальных сил, в нем
представленных. В соответствии с этим и может быть построена периодизация
революционного движения в России. Начавшись как антикрепостническое и
антифеодальное течение, оно постепенно перерастает в антикапиталистическое. Точно
также и первоначальная опора на крестьянское сопротивление постепенно уступает
поискам социальных связей революционеров, являвшихся преимущественно
представителями радикальной интеллигенции, с рабочими.
Первый этап революционного движения, получивший название народничества,
приходится на отрезок времени с конца 50-х до начала 90-х гг. Главной его особенностью
является исключительное внимание к крестьянству и как к объекту заботы
революционеров, и как к реальному субъекту революционной борьбы, и, наконец, как к
классу, несущему в себе зародыш будущего социалистического строя, выраженному в
крестьянской общине. Сами же революционеры рассматривали себя как организующе-
координационная сила, возглавляющая борьбу. Однако, поскольку в зависимости от того,
в каком соотношении представлялась роль крестьянства и интеллигенции, менялись как
идеологические позиции, так и тактика деятельности, в народническом этапе можно
выделить несколько самостоятельных периодов.
Народники 60-х гг. своей основной задачей видели обеспечение крестьянского
варианта проведения реформы, уповая на стихийную крестьянскую революцию, для
которой они и должны подготовить кадры руководителей. Именно с этой целью и была
создана организация «Земля и воля» во главе с Н.Г. Чернышевским (Санкт-Петербургский
центр) и А.И. Герценом (Лондонский центр). Однако слабость крестьянского движения, а
также самих революционеров привели к осознанию невозможности добиться
поставленных целей и к самороспуску организации в 1864 г.
Определенную эволюцию проделало и народничество 70-х гг. Отталкиваясь от
идей М. Бакунина, считавшего крестьянина прирожденным бунтарем, не требующим
каких-либо значительных усилий со стороны интеллигенции с целью возбуждения
крестьянского бунта, революционная теория сначала вынуждена была признать, в лице П.
Лаврова, недостаточную готовность крестьянства к выступлению, чтобы затем П. Ткачев
и вовсе отказал ему в какой бы то ни было революционности, определив в качестве
главной силы революции интеллигента. Причем, все эти идеи народники 70-х гг.
проверили на практике. «Хождение в народ» и пропагандистская деятельность новой
«Земли и воли» 70-х гг., во-первых, откровенно разочаровали часть из них в крестьянстве,
а, во-вторых, полицейские репрессии привели к мысли о необходимости борьбы не только
с социальным строем вообще а с вполне конкретным государством. Результатом стал
переход группы членов «Земли и воли», ставшей с 1879 г. называться «Народной волей»,
1
Правда, длительное время в советской исторической литературе его начало связывали с декабристами и с
периодом так называемой дворянской революционности. Однако выступление декабристов более связано,
хотя и с известными оговорками, с эпохой дворцовых переворотов, нежели с революционным движением. И
уж тем более мало оснований для причисления к революционным проявлениям всевозможных кружков 30 –
40-х гг.
102

к активной террористической деятельности. Организовав настоящую охоту за


императором, народовольцы сумели осуществить убийство Александра II (1 марта 1881
г.), однако добиться поставленных целей и таким путем им не удалось. Сосредоточившись
на акте цареубийства, они исчерпали этим свои силы, поэтому для окончательного
разгрома революционного народничества государству даже не пришлось особенно
напрягать свои силы.
В то же время последствия деятельности народников весьма значительны. С одной
стороны, именно его действия стали причиной колебаний правительства Александра II,
задумавшегося о введении «конституции», однако, с другой – они же привели следующего
монарха Александра III к мысли о вреде каких-либо изменений в политическом строе
страны, способствовав, тем самым, укреплению консервативных тенденций в политике
государства в конце XIX - начале ХХ вв.
Да и само народническое движение после поражения претерпело серьезные
изменения. Отвергая до 80-х гг. XIX в. возможность развития в России буржуазных
отношений, оно вынуждено было теперь признать их существование. Тем самым,
подверглись определенным изменениям как тактика, так и стратегия последователей
народников. Возникающие с середины 90-х гг. XIX в. неонароднические организации
социалистов-революционеров попытавшись увидеть в капитализме не только
отрицательные, но и положительные стороны (подготовка материальных предпосылок
социализма), выдвинули новый подход к решению земельного вопроса, получивший
название социализации земли, стали больше внимания уделять рабочему движению и т.д.
В то же время, в практике эсеровской деятельности сохранилось многое из
народнического опыта, и, в частности, взгляд на индивидуальный террор как на главное
средство революционной борьбы. Как раз благодаря своей террористической
деятельности в начале ХХ в. эсеры и завоевали наибольшую популярность в массах.
Убийства министров внутренних дел Д.С. Сипягина и В.К. Плеве, великого князя Сергея
Александровича и ряда других правительственных чиновников, сделав эсеров главными
врагами политического режима, одновременно привлекли к ним симпатии
общественности.
Не меньшую популярность в России с 90-х гг. XIX в. приобрели марксистские
идеи, что связано как с окончательным превращением рабочего класса в заметную
социальную силу в стране, так и с неудачей народнического варианта осуществления
социализма. Возникновение марксистских организаций («Освобождение труда», «Союз
борьбы за освобождение рабочего класса»), объединившихся в 1898 г. в Российскую
социал-демократическую рабочую партию, позднее расколовшуюся на крайне левых
(большевиков) и более умеренных (меньшевиков), с очевидностью свидетельствовало о
выходе на арену революционной борьбы новой политической силы.
Активизация деятельности подпольных организаций свидетельствовала о
нарастании недовольства во всех слоях российского общества. Несомненным
доказательством этих тенденций является и рост рабочего и крестьянского движения
(забастовки в С.-Петербурге 1897 г., «Обуховская оборона» 1901 г., всеобщая стачка на
юге России 1903 г., крестьянские волнения на Украине 1902 г. и др.).
К внутренним проблемам добавлялись внешние. Рост противоречий на Дальнем
Востоке между Россией и Японией по поводу раздела сфер влияния в Корее и Китае,
наряду со стремлением погасить с помощью «маленькой победоносной войны» (В.К.
Плеве) растущее революционное движение, привел к началу русско-японской войны
(январь 1904 г.) Однако крупные поражения русской армии и флота (под Ляояном и
Мукденом, сдача Порт-Артура, Цусимское морское сражение), приведшие к поражению в
войне и заключению невыгодного Портсмутского мира (август 1905 г.), напротив, резко
обострили и без того сложную внутриполитическую ситуацию в стране.
Не удивительно поэтому, что в январе 1905 г. грянул социально-политический
взрыв, вошедший в российскую историю как первая российская революция (1905 –
103

1907 гг.). Начавшись с событий «кровавого воскресенья», она быстро переросла в


стихийное в своей основе массовое движение, с энтузиазмом встреченное как в
революционных, так и в либеральных кругах, которые попытались не просто примкнуть,
но и возглавить его. Однако организованных политических сил первоначально не хватало,
поэтому «профессиональные политики» явно не поспевали за событиями. Так, социал-
демократы только к апрелю 1905 г. сумели увидеть в происходящем долгожданную ими
революцию и обсудить вопросы участия в ней (III съезд РСДРП, Женевская партийная
конференция). Еще позднее – в мае – это сделали либералы, и лишь в декабре – эсеры.
В большинстве случаев важнейшей задачей революции рассматривалась
ликвидация самодержавия, однако, если для либералов это означало создание
конституционно-монархического строя, то радикалы (социал-демократы, социалисты-
революционеры) стремились не только к полной ликвидации монархии как
государственного института, но и к уничтожению всей существующей социально-
политической системы в целом, к смене ее новой социалистической формацией.
Впрочем, революция развивалась по собственным законам. Нарастание стачечной
волны вызвало потребность в самоорганизации рабочих. Результатом стало
возникновение новой формы руководства революционным движением – Советов рабочих
депутатов (первый совет был создан в Иваново-Вознесенске во время одной из
крупнейших забастовок в мае 1905 г.). Другим важнейшим следствием развития
революционного процесса стало ослабление авторитета власти в доселе, казалось,
незыблемой его опоре – армии. Раздраженные неумелостью ведения войны
правительством и общей системой отношений в армии, солдаты и матросы начали
примыкать к революционным выступлениям, что отчетливо проявилось в восстании на
броненосце «Потемкин» (июнь 1905 г.).
Размах движения не мог не обеспокоить власти. Однако правительство, как,
впрочем, и его политические оппоненты, не поспевало за развитием событий, оно
постоянно колебалось в выборе мер по стабилизации положения, что приводило к
двойственности его политики: с одной стороны, оно использовало силу (хотя и не
слишком последовательно), а с другой – шло на некоторые частичные уступки. К
последним, в частности, можно отнести решение о создании нового
законосовещательного учреждения – Государственной думы (6 августа 1906 г.), вошедшей
в историю под именем «булыгинской».
Однако революционным движением подобные действия властей были восприняты,
скорее, как проявление слабости, что, естественно, вызывало соблазн добиться больших
уступок – и главной из них – ограничения самодержавия. Именно под этим лозунгом
осенью 1905 г. сложилось широкое, хорошо организованное объединение большинства
революционных и либеральных сил, в результате чего октябрь ознаменовался крупнейшей
стачкой всероссийского масштаба. К тому же с осени все более активно стало выступать
пассивное до тех пор крестьянство.
Давление принесло результаты. Царь вынужден был пойти на самую серьезную
уступку революционного времени, – расцениваемую многими как шаг на пути к
превращению политического строя в конституционно-монархический – 17 октября был
опубликован Манифест, провозгласивший политические свободы в стране и наделение
Государственной думы законодательными правами. Если либеральные круги вполне
удовлетворились результатами стачки и развернули деятельность по формированию
легальной политической среды (образование легальных политических партий:
конституционно-демократической, октябристской; подготовка к выборам в
Государственную думу и др.), то среди радикалов сохранялась установка на продолжение
борьбы вплоть до полной ликвидации монархии (по меньшей мере). Добиться этой цели
уже опробованными средствами (демонстрациями и стачками) было практически
невозможно, поэтому логика развития социального конфликта вплотную подвела
противоборствующие стороны к вооруженному столкновению. В декабре 1905 г. – январе
104

1906 г. по ряду российских городов прокатилась волна вооруженных восстаний (наиболее


крупное – в Москве), однако в силу слабости революционеров, во многом связанной с
расколом в их среде и отходом от революции либералов, они потерпели поражение.
В 1906 – 1907 гг. революционные выступления, хотя и во все уменьшающемся
масштабе, продолжались. Но главные события в политической жизни были связаны уже
не с ними, а с выборами и работой I и II Государственных дум. Состав депутатов этих
учреждений оказался весьма радикален, и это радикальное большинство заявило
претензии на очень серьезные преобразования, прежде всего, в аграрной сфере.
Правительство же не было готово к столь решительным шагам по обеспечению участия
общественности в государственном управлении, поэтому сроки деятельности обеих Дум
оказались весьма краткими: чуть более двух месяцев работала первая (27 апреля – 8 июля
1906 г.) и три с половиной – вторая (20 февраля – 2 июня 1907 г.). Обе они были
распущены правительством. Роспуск последней 3 июня 1907 г., сопровождавшийся
изменением избирательного закона, обычно рассматривается как государственный
переворот и завершение первой российской революции. Важная заслуга в том, что эти
события завершились благополучным для власти исходом, принадлежит твердости и
решительности П.А. Столыпина, премьер-министра России в 1906 – 1911 гг.
Как бы ни оценивались результаты революции, следует отметить значительность
изменений, происшедших в жизни страны. Прежде всего, начала меняться политическая
структура российского государства, которое, хотя и медленно, стало двигаться в
направлении преобразования в конституционную монархию. Такой результат был вполне
приемлемым для либералов, рассчитывавших путем постепенной эволюции довести этот
процесс до логического конца. Таким образом, несмотря на неприятие ими
революционных методов, от 1-й российской революции выиграли, в первую очередь,
именно они. Тем самым, революция явилась радикальным средством осуществления
либерально-реформистской альтернативы.
Другим важнейшим следствием революции стало заметное преображение
социально-экономической сферы, где, во-первых, начала осуществляться «столыпинская»
аграрная реформа, освободившая крестьян от тисков сельской общины, а во-вторых, резко
ускорилась модернизация российской промышленности, вызванная ликвидацией многих
ограничений в индустриальных областях и ростом потребительского спроса на ее
продукцию в результате выросшего материального уровня жизни рабочего класса.
Послереволюционный период характеризуется неуклонным развитием процессов
становления российского парламентаризма в рамках III (1907 – 1912 гг.) и IV (1912 – 1917
гг.) Государственных дум. Большое значение имело здесь формирование «нормального»
процесса политической борьбы легальных политических партий и межпартийных блоков,
прежде всего, в рамках все той же Государственной думы.
С другой стороны, чем дальше страна отходила от событий революционного
периода, тем менее последовательными становились реформы. Несмотря на энергичную
деятельность П.А. Столыпина к 1911 г. они приобрели явно затухающий характер. К тому
же, значительная часть политических противников существующего режима из
радикального лагеря (социал-демократы, эсеры, анархисты) по-прежнему видела свою
цель в ликвидации существующего политического и социально-экономического строя в
целом, а потому настаивали на продолжении нелегальной деятельности. В первые
послереволюционные годы (1907 – 1910) их деятельность весьма жесткими усилиями
властей и разбродом в собственных рядах, вызванном различием оценок итогов
революции (что отразилось, например, в дискуссиях по поводу сборника «Вехи»), была
практически полностью парализована, однако со второй половины 1910 г. радикалы
начинают чувствовать себя все увереннее. Продолжающееся сохранение разрыва связи
между государством и обществом, незавершенность и ограниченность проведенных
реформ по-прежнему воспроизводили условия нестабильности системы власти в России.
Поэтому, постепенно нарастая, революционное движение уже к 1912 г. достигает
105

вновь значительного размаха, став особенно массовым после расстрела рабочих на


Ленских золотых приисках (апрель 1912 г.). А к середине 1914 г. страна вновь оказалась
на грани революционного конфликта.
Дальнейшему развитию революционной ситуации помешало вступление России в I
мировую войну, разразившуюся в августе 1914 г. Оказавшись втянутой в эту войну на
стороне блока Антанты (Франция, Великобритания, Россия), борющегося против стран
Четверного союза (Германия, Австро-Венгрия, Турция, Болгария), Россия была, пожалуй,
менее других готова к ней, что и предопределило огромные людские и материальные
потери, понесенные ею1. Неумелость политического руководства страной в условиях
войны, тяжелая экономическая ситуация и неравномерность в распределении тягот
военного бремени все более обостряли внутриполитическую ситуацию в стране, вплотную
подводя ее к новому революционному взрыву, который и произошел в феврале 1917 г.

VI. РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО В РЕВОЛЮЦИИ (1917 – 1921 ГГ.)

1. «Февральский» этап революции (февраль – сентябрь 1917 г.)


Нарастающий революционный кризис, завершившийся восстанием в Петрограде в
феврале 1917 г., имел под собой солидные основания. Увеличивающийся разрыв в темпах
экономического развития между динамично растущей промышленностью и
замедленностью движения аграрного сектора приводил к нарушению баланса социальных
сил, порождая острейшие социально-политические конфликты, усиленные, к тому же,
участием России в войне. Разрешение этих крупнейших противоречий лежало в
политической сфере – либо с помощью дальнейших реформ, проводимых самим
государством, либо, в случае отказа последнего, – революционным путем.
Неспособность правительства понять эту дилемму сделала неизбежной
Февральскую революцию, положившую начало длительному революционному процессу,
растянувшемуся на целых четыре года. Стихийное восстание в Петрограде,
завершившееся отречением Николая II, стало концом самодержавного строя в России. Тем
самым, началась ликвидация и всей старой государственной системы управления.
Уже в ходе уличных боев происходит организация новых органов власти.
Практически одновременно возникают два революционных органа – Временное
правительство во главе с князем Г.Е. Львовым, сформировавшееся на основе членов
Государственной думы, и Петроградский Совет из представителей радикальных партий –
социал-демократов и эсеров. Объявив себя высшей властью в стране на переходный
период до Учредительного собрания, которое определит основы будущей политической
системы, Временное правительство оказалось не в состоянии решать стоящие перед ним
проблемы без учета мнения Советов, опиравшихся на поддержку масс, и прежде всего,
армию. Советы, таким образом, фактически превратились в параллельный орган власти в
стране. Более того, их сила была столь велика, что они могли взять на себя управление
страной, если бы того пожелали. Однако к такой идее большинство представителей
Советов относились крайне отрицательно. Исходя из представления о Февральской
революции как о революции буржуазной, которая должна дать власть буржуазии, они не
считали возможным создавать социалистической государственности. К тому же, по их

1
При этом роль России в I мировой войне чрезвычайно велика, особенно на начальном этапе. Успех или
неудача в этой войне определялись в значительной степени наличием материальных и людских ресурсов, в
чем Антанта несомненно превосходила Четверной союз. Единственной возможностью для австро-
германского блока компенсировать это преимущество была попытка за счет более высокого уровня
организации разгромить противника до того, как он успеет мобилизовать имеющиеся ресурсы. Отсюда как
раз и вытекала стратегия молниеносной войны. Вступление России в августе 1914 г. в боевые действия не
будучи хорошо отмобилизованной помогло оттянуть силы Германии с Западного на Восточный фронт.
Поскольку в результате сила удара Германии оказалась недостаточной и цель быстрого разгрома
противника не была достигнута, война переросла в затяжную, что предопределяло рано или поздно
поражение Четверного союза.
106

мнению, Россия еще не была готова к социализму, она должна была пройти до конца путь
капиталистический и только тогда придти к социалистическим формам организации
производства и управления. Наконец, отказ от перехода власти к Советам объяснялся и
опасениями перерастания революции в гражданскую войну. Именно эти установки легли
в основу отношения Советов к Временному правительству, которое, с одной стороны,
следовало поддерживать, поскольку оно демократическое, а с другой – давить на него,
контролировать, поскольку оно буржуазное, в целях обеспечения интересов трудящихся
масс. Таким образом, возникла ситуация, получившая название двоевластия.
Сложившаяся система власти была крайне неустойчивой, поэтому ее развитие
перемежается постоянными кризисами. Первый такой кризис возник уже в апреле 1917 г.,
когда Временное правительство попыталось открыто выразить свое отношение к войне.
Лозунг «войны до победного конца» оказался малоприемлем для значительной части
петроградского населения, решительно выступившего против такой политики, что и
заставило пойти на реорганизацию правительства. Было сформировано первое (но не
последнее) коалиционное правительство из представителей кадетов и социалистов,
получившее поддержку на I съезде Советов в июне 1917 г.
Подобная позиция Советов была обусловлена преобладанием в них членов
эсеровской и меньшевистской партий, имевших наибольшее влияние в массах. Иного
взгляда придерживались большевики. Правда, на первых порах их позиция мало чем
отличалась от остальных партнеров, но уже вскоре после приезда В.И. Ленина в
Петроград в апреле 1917 г. они выдвинули ряд совершенно новых лозунгов: «Никакой
поддержки Временному правительству!» и «Вся власть Советам!». Не разделяли они и
оборонческих позиций. Если первоначально большевистские подходы не пользовались
широкой поддержкой, за исключением, пожалуй, Петрограда, то по мере развития
событий они все больше завоевывают симпатии масс.
Напротив, политика Временного правительства, чем дальше, тем больше
расходится с настроениями масс. Промедление с решением вопроса о земле,
непоследовательность в выполнении его экономической программы и многое другое
вызывало растущее недовольство как крестьянства, так и рабочих. Поэтому естественно,
что поддержка правительству со стороны эсеров и меньшевиков не увеличивала их
популярности в массах. Тем самым, с лета стремительно начинает расти разрыв между
низами, с одной стороны, и коалицией руководства Советов и Временного правительства,
с другой.
Поляризация социальных и политических сил вылилась в стихийное восстание
рабочих и солдат Петрограда в июле 1917 г.1, подавление которого властями обозначило
начало перехода правительства в наступление. Поддержавшие восставших большевики
подверглись преследованиям и были вынуждены уйти в подполье, что впрочем, не
помешало им провести в конце июля – начале августа VI съезд РСДРП(б), принявший
решение о подготовке к вооруженному восстанию. Традиционно, с «легкой руки» В.И.
Ленина, июльские события рассматриваются как завершение двоевластия, на том
основании, что Советы теперь превратились в «бессильный придаток» Временного
правительства. На деле же, оно сохранялось; изменилось лишь соотношение сил между
правительством и Советами. Поэтому заявления большевиков об установлении
контрреволюционной диктатуры были весьма далеки от истины.
Хотя общая тенденция к созданию диктатуры в России явно набирала силу. Ее
необходимость признавалась практически всеми, как левыми, так и правыми. С одной
стороны, открытое стремление к власти, определяемой как диктатура пролетариата,
продемонстрировали большевики, а с другой – о необходимости покончить с анархией все
более громко начали говорить военные.
Они и начали первыми. Отсутствие сильной власти, а в результате и порядка в
1
Восстание было в значительной мере спровоцировано самим Временным правительством, попытавшимся
вывести солдат Петроградского гарнизона из города, под предлогом тяжелого положения на фронте.
107

стране, необходимых для победы над Германией, толкнуло генерала Л.Г. Корнилова в
конце августа произвести попытку переворота. Будучи формально направлен против
главы правительства А.Ф. Керенского, мятеж главным острием был устремлен против
всех революционных сил. Поэтому именно они, а не Керенский, стали основой
организации сил для борьбы с Корниловым. На какой-то момент общая опасность
сплотила все ранее враждовавшие социалистические партии, что создавало реальные
условия для перехода власти к Советам на базе создания «однородного социалистического
правительства». Однако на взятие власти оказались готовы лишь большевики. Эсеры и
меньшевики предпочли создать новую третью правительственную коалицию с кадетами,
правда, теперь они находились в ней в большинстве.
Однако попытка этого правительства стабилизировать положение с помощью
проведения таких изменений в политической структуре, как провозглашение России
республикой, или попытки создания законодательной власти (Созыв Демократического
совещания, Предпарламент) были уже явно запоздалыми. В России налицо сложилась
ситуация полной потери управляемости страной, все более нарастали анархические
тенденций в развитии государства, сделавшие в значительной степени неизбежным
большевистский переворот.

2. «Октябрьский» этап революции


(октябрь 1917 г. – весна 1918 г.)
Октябрьские события 1917 г. – пожалуй, одна из самых дискуссионных тем во всей
отечественной историографии. К сожалению, однако, споры часто имеют целью не
столько выяснение истины, сколько доказательство правильности или неправильности
избранного в результате Октября пути. Превращение темы в актуальный политический
вопрос, ее использование в идеологическом противостоянии немало способствовало
мифологизации проблемы. Отсюда одна из важнейших задач изучения событий октября
1917 г. – освобождение ее от конъюнктурных политических наслоений и превращение в
объект максимально строгого научного анализа.
Развитие революционного процесса в феврале – октябре 1917 г. с закономерностью
подводило страну к выбору между анархическим саморазрушением общества и жесткой
диктатурой, независимо от того, какие именно лозунги будут написаны на ее знаменах.
Неудача создания правой диктатуры Корниловым во многом открыла путь последующей
попытке установления левой диктатуры, предпринятой большевиками. Расстановка
социальных и политических сил осенью 1917 г. весьма благоприятствовала радикальным
тенденциям. Временное правительство и активно поддерживающие его партии
социалистов к этому времени полностью лишились былой популярности в массах,
потерявших всякое терпение от длительного ожидания обещанных улучшений жизни. Не
вызывала их деятельность энтузиазма и в кругах правых, к тому же, ослабленных
поражением корниловского переворота. Это, конечно, еще не означало перехода
большинства населения на сторону большевиков, значительная часть его, прежде всего,
крестьянство, оставалась весьма индифферентна по отношению практически ко всем
политическим партиям. Однако уже само отсутствие поддержки противнику, да еще
раздираемому противоречиями и расколами, делало шансы большевиков на успех весьма
высокими.
Впрочем, и среди них не было абсолютного согласия по поводу необходимости
взятия власти самостоятельно. Группа членов руководства партии (Л. Каменев, Г.
Зиновьев), как и умеренные социалисты, не считали Россию готовой к социалистическому
перевороту и потому предлагали отложить решение вопроса до Учредительного собрания.
Но именно это вызывало опасения со стороны представителей радикально настроенной
части ЦК, лишавшихся в этом случае возможности придти к власти (получить на
всеобщих выборах большинство голосов для них было явно нереально). Поэтому даже
имеющиеся среди них частные разногласия по поводу сроков начала восстания (до II
108

съезда Советов, назначенного на конец октября, как предлагал В. Ленин, или после, на
чем настаивал Л. Троцкий) не помешали организации и проведению успешного
вооруженного выступления в Петрограде 25 – 26 октября 1917 г.
Победа, в свою очередь, предопределила решение II съезда Советов взять власть в
свои руки.1 Этому должны были содействовать важнейшие решения II съезда – декреты о
мире и земле. Декрет о мире, конечно, не прекращал войны (даже по большевистской
концепции мировая война должна была перерасти в войну гражданскую), а декрет о земле
– еще не давал реальной земли. Однако большевикам важно было доказать свою
способность быстро разрешать стоящие перед обществом проблемы и, тем самым,
завоевать на свою сторону поддержку масс, которая только и могла обеспечить им
удержание власти. Отсюда не столь уж существенно было, что предпринимаемые шаги не
вполне соответствовали их основным идеям, что в том же декрете о земле была
использована программа эсеровской партии – если они совпадают с настроениями масс,
они должны быть приняты. Поэтому даже если исходить из тех идей, которыми
руководствовались большевики, реальные первоначальные их действия не дают
оснований для характеристики октябрьских событий, как социалистической революции. С
друго