Вы находитесь на странице: 1из 516

МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ


УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
«АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

ХРЕСТОМАТИЯ
ПО ФИЛОСОФИИ И МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ
Учебное пособие

ЧАСТЬ 2

Под редакцией А.В. Иванова

Барнаул
Издательство АГАУ
2008

1
УДК I

Рецензенты:
доктор философских наук, профессор АлтГТУ М.Ю. Шишин;
доктор философских наук, профессор АлтГУ И.В. Фотиева.

Хрестоматия по философии и методологии науки. Часть 2: учебное посо-


бие / под ред. А.В. Иванова. Барнаул: Изд-во АГАУ, 2008. 515 с.

ISBN 978-5-94485-113-0

Коллектив авторов:
Артамонова Т.А., кандидат философских наук;
Демина Л.С., кандидат философских наук, доцент;
Журавлева С.М., кандидат философских наук;
Иванов А.В., доктор философских наук, профессор;
Каланчина И.Н., кандидат философских наук;
Рахманова И.В., кандидат философских наук, доцент
Цейзер Е.Л., кандидат философских наук.

Учебное издание, вслед за первой частью, продолжает знакомить студен-


тов с классиками мировой философской мысли и содержит фрагменты работ
выдающихся европейских и русских философов XIX-XX веков. Также вклю-
чены выдержки из классических работ по истории и философии науки, знание
которых необходимо аспирантам для успешной сдачи кандидатского миниму-
ма. К хрестоматии прилагается краткий словарь философских и методологиче-
ских терминов, встречающихся в приводимых источниках.
Предназначено для изучения академических курсов по философии, исто-
рии и философии науки, может быть использовано при чтении спецкурсов по
философской антропологии и культурологии.

Рекомендовано к изданию учебно-методической комиссией центра гума-


нитарного образования АГАУ (протокол № 7 от 5 марта 2008 г.).

ISBN 978-5-94485-113-0

© Коллектив авторов, 2008


© ФГОУ ВПО АГАУ, 2008
© Издательство АГАУ, 2008

2
СОДЕРЖАНИЕ

РАЗДЕЛ I. Европейская философия ХIХ века ......................4


Конт О. ........................................................................................9
Маркс К. .....................................................................................23
Ницше Ф. ....................................................................................44
Фрейд З. ......................................................................................65
РАЗДЕЛ II. Европейская философия ХХ века ......................88
Гуссерль Э. .................................................................................93
Лоренц К. ....................................................................................103
Льюис К.С. .................................................................................125
Ортега-и-Гассет Х. ....................................................................140
Сартр Ж.-П. ................................................................................161
Фромм Э. ....................................................................................180
Хайдеггер М. ..............................................................................205
РАЗДЕЛ III. Русская философия ХIХ-ХХ веков ...................224
Бердяев Н.А. ...............................................................................231
Булгаков С.Н. .............................................................................247
Достоевский Ф.М. .....................................................................260
Ильин И.А. .................................................................................283
Пушкин А.С. ..............................................................................300
Соловьев В.С. .............................................................................304
Трубецкой Н.С. ..........................................................................327
Флоренский П.А. .......................................................................342
РАЗДЕЛ IV. Философия науки................................................362
Вернадский В.И. ........................................................................367
Гейзенберг В. .............................................................................385
Кун Т. ..........................................................................................403
Лакатос И. ..................................................................................414
Менделеев Д.И. ..........................................................................425
Миронов В.В. .............................................................................433
Полани М. ...................................................................................445
Поппер К. ...................................................................................452
Рерих Н.К. ..................................................................................463
Степин В.С. ................................................................................472
Фейерабенд П. ............................................................................488
Словарь философских терминов ............................................500

3
РАЗДЕЛ I. ЕВРОПЕЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ XIX ВЕКА

Представляя собою нечто единое в стремлении к познанию


предельных истин и смыслов бытия, философия тем не менее
всегда остается пантеоном оригинальных мыслителей, отра-
жающих свою эпоху с различных идейных и методологических
позиций, привносящих в свои теоретические труды неповтори-
мое личностное своеобразие и тем самым обогащающих миро-
вую культуру. Мы отобрали только ряд фрагментов из произве-
дений, ставших важнейшими вехами в истории западной и ми-
ровой философской мысли данного периода.
XIX век – это эпоха становления новых направлений фило-
софии, на которые огромное влияние оказали взгляды выдаю-
щегося немецкого философа Г. Гегеля (1770-1831). Последова-
тели Гегеля, взявшие на вооружение его диалектический метод,
стали называться младогегельянцами. Они желали изменения
государственного строя и государственных реформ. Сторонники
сохранения старых форм жизни − старогегельянцы − оправды-
вали действительность феодально-сословного государства, сле-
дуя гегелевскому лозунгу «Все действительное – разумно, все
разумное – действительно». Между двумя этими ветвями в
30-40-е годы XIX века в Германии, как и в других странах Евро-
пы, шла теоретическая борьба. В ней отражались общественная
потребность в реализации прогрессивных идеалов и сила воз-
действия гегелевских идей на европейское сознание. Философ-
ские идеи Гегеля отвечали общему умонастроению эпохи. Од-
нако высшая точка развития нередко означает и начало упадка,
наступление кризиса. Так произошло и с гегельянством.
Уже к середине века оно было подвергнуто критике с двух
сторон: «слева» − со стороны материализма (Фейербах, Маркс)
и «справа» − со стороны идеалистического иррационализма
(Шопенгауэр, Кьеркегор, Ницше).
Людвиг Фейербах (1804-1872) в 1841 г. опубликовал знаме-
нитую работу «Сущность христианства». Вместе с другими его
работами, такими как «Основные положения философии буду-
щего», «Лекции о сущности религии», это сочинение знамено-
вало собой радикальный переворот в мысли, а именно: реши-
тельный отказ от дуализма и идеализма, становление и утвер-

4
ждение антропологического материализма, основоположни-
ком которого и считают Фейербаха. Именно он стал первым
критиком классического немецкого идеализма, первым крупным
материалистом XIX в. По этому пути, но значительно дальше
него, пошли К. Маркс (1818-1883) и Ф. Энгельс (1820-1895). С
их именами связано возникновение марксизма – философского
и социально-экономического учения, которому суждено было
сыграть огромную не только теоретическую, но и практическую
роль в жизни всего человечества.
Возникновение марксизма было обусловлено как идейно-
теоретическими предпосылками, так и объективными социаль-
но-историческими условиями, сделавшими возможным его ак-
тивно преобразовательный и революционный дух. Уже в самом
начале своего творческого пути К. Маркс открыто заявил: «Фи-
лософы лишь различным образом объясняли мир, но дело за-
ключается в том, чтобы изменить его». Философию Маркс и Эн-
гельс рассматривали как «руководство к действию», имея в виду
революционное преобразование общества. Марксизм стал не
только философским течением, но и идеологией, он носил ярко
выраженный классовый характер. Теория Маркса была откли-
ком на острые социальные противоречия в современном ему
обществе, которые выразились в революциях 1848-1851 гг. в
Австрии, Италии, Германии, Франции, а также знаменитой Па-
рижской коммуны 1872 года. Гегель – Фейербах – Маркс таков
классический (рационалистический) вектор развития европей-
ской философии XIX в. Ему противостоял европейский ирра-
ционализм в лице А. Шопенгауэра, С. Кьеркегора, Ф. Ницше,
З. Фрейда.
Основоположником иррационализма считают немецкого
мыслителя Артура Шопенгауэра (1788-1860), изложившем
свои взгляды в сочинении «Мир как воля и представление». Оно
не имело успеха при его жизни и не было признано современни-
ками. Только в самом конце его жизни, в 1851 г., когда вышли
«Примечания и дополнения» к этому труду, о Шопенгауэре за-
говорили. Сам автор говорил о комедии своего успеха, так как
«все, что он написал после первого тома, было лишь дополнени-
ем к нему». Основным понятием философии А. Шопенгауэра
является Воля. Именно она является началом любого бытия, она

5
порождает явления, или «представления». Воля свободна, в то
время как мир явлений обусловлен необходимостью. Она силь-
нее разума, так как многие наши поступки продиктованы не до-
водами разума, а желаниями и инстинктами. Окружающий мир
не имеет целостности, он не подконтролен разуму и подчиняет-
ся все той же воле. Ей мы обязаны не только жизнью, но и сво-
им страданием. Жизнь человека Шопенгауэр рассматривает в
категориях желания и удовлетворения. Удовлетворение желания
насыщает человека, приводит к скуке, отчаянию и страданию.
Счастье – это не блаженное состояние, а только избавление от
страдания, которое сопровождается новым страданием и скукой.
Страдание поэтому является постоянной формой проявления
жизни, оно неотвратимо и коренится в самой «воле к жизни», а
счастье − иллюзорно. В связи с этим существующий мир Шо-
пенгауэр, в противовес Лейбницу, называл «наихудшим из воз-
можных миров».
Философия А. Шопенгауэра оказала большое влияние на
последующее развитие иррационалистической линии европей-
ской философии. Продолжателем его идей был Ф. Ницше
(1844-1900), представитель «философии жизни». Жизнь – это
единственная подлинная реальность, с точки зрения Ницше, ко-
торую современное человечество попросту забыло за своими
научно-техническими и культурными игрищами. Он выступил с
философской программой «переоценки ценностей» европейской
культуры, подвергнув критике как науку и атеистический гума-
низм, так и христианскую религию. Его философия – предшест-
венница ряда современных западных философских течений, в
основе которых лежат проблемы человека и его жизни.
Крупнейшим представителем философии иррационализма
является С. Кьеркегор (1813-1855), предшественник современ-
ного экзистенциализма, который выступил против рационализ-
ма классической европейской философии, обвинив разум в по-
глощении индивидуальности. Уже при жизни его называли
«Анти-Гегелем». Гегелевской диалектике Кьеркегор противо-
поставляет свою экзистенциальную диалектику, или «диалекти-
ку существования». Из всех переживаний человека главнейшее
– страх, выражающий бытие личности перед лицом смерти. Ка-
ждый переживает ожидание смерти сам, наедине с собой. Ни

6
поделиться с другим, ни передать другому такое переживание
нельзя, но именно поэтому оно относится к сфере истинного
существования личности, экзистенции. Кьеркегор выступил
против гегелевской попытки рассматривать индивида в качестве
субъекта исторического процесса, являющегося проявлением
абсолютного духа. Эта позиция определялась Кьеркегором как
стремление исключить самостоятельность и свободу личности,
снять с нее ответственность за свои действия. Кьеркегор осво-
бождал личность от каких-либо зависимостей – природных свя-
зей, общественных влияний и других отношений, которые свя-
зывают человека с другими людьми. Только освободившись от
всего внешне существующего, человек может обрести ту инди-
видуальность, которая определяет его как личность. В этом от-
ношении личность способна принять на себя ответственность и
за совершаемые действия. Свобода – это свобода решения или
выбора. Индивидуальная свобода однако растворяется у Кьерке-
гора в Боге. Именно Бог гарантирует индивидуальный выбор
личности.
Важной вехой философской мысли конца XIX − начала XX вв.
стал психоанализ, автором которого был З. Фрейд (1856-1939).
Он применил психоанализ к проблемам межличностных отно-
шений, к психологии масс. Главная проблема, которую он пы-
тался решить, – это проблема конфликта человека и общества.
По Фрейду, каждый человек стремится к удовлетворению своих
бессознательных инстинктов и влечений, а общество подавляет
эти устремления, что вызывает враждебное отношение человека
к обществу в целом. Главное − изучение бессознательных слоев
психики и терапия человеческих неврозов на основе разрабо-
танных психоаналитических методов. Суть психоаналитическо-
го лечения состоит в помощи пациенту в осознании причин сво-
их неврозов и комплексов, что недоступно самому пациенту.
С успехами науки в различных областях и ее огромным
влиянием на умы людей связано возникновение позитивизма –
философского течения, предлагающего ограничить процесс по-
знания «положительным», т.е. конкретным, опытным знанием и
отрицающего практическую значимость и смысл метафизиче-
ских проблем философии. Основоположником данного направ-

7
ления является француз О. Конт (1798-1857), который и ввел
термин «позитивная философия». Его ключевой тезис: «Долой
метафизику, да здравствует физика». Спор между материализ-
мом и идеализмом, по мнению О. Конта, не имеет смысла, по-
скольку философия должна основываться только на позитивном
научном знании. Продолжателями его идей стали англичане
Д.С. Миль и Г. Спенсер. Одной из заслуг позитивистской ме-
тодологии – выяснение смысла научной деятельности и ее взаи-
моотношений с другими сферами деятельности. Позитивизм
также поставил проблему рационализации научной деятельно-
сти в самой философии.
К 70-м годам XIX в. относится возникновение философского
учения, известного под названием «эмпириокритицизм», или
«махизм», по имени одного из его авторов – Э. Маха. Иногда
его называют «вторым позитивизмом». Это субъективно-
идеалистическое учение объявляло понятия и теории, принятые
в естественных науках, лишенными объективного значения и
чисто условными, созданными лишь для систематизации и
удобства обозрения данных чувственного опыта. Никакой объ-
ективной истины не существует, утверждали представители это-
го направления, и нельзя даже ставить вопрос о существовании
чего-либо за пределами чувственных ощущений субъекта.
Оппонентом позитивизма выступило неокантианство мар-
бургской школы (Г. Коген, П. Наторп, Э. Кассирер), которое,
в противовес позитивизму, обосновывало особую роль активно-
сти и конструктивных способностей человеческого разума в ес-
тествознании и философии. Неокантианство Баденской шко-
лы (В. Виндельбанд, Г. Риккерт) впервые остро поставило
проблему своеобразия методов гуманитарных наук (наук о духе)
по сравнению с методами естествознания (наук о природе), а
также проблему ценностей, дав толчок развитию аксиологиче-
ских исследований в философии.
В целом XIX век подготовил почву для возникновения клю-
чевых философских направлений ХХ века, таких как экзистен-
циализм, структурализм, аналитическая философия, феномено-
логия, герменевтика, постмодернизм.

8
КОНТ ОГЮСТ
(1798-1857)

Основатель позитивизма. Родился в Монпелье и получил об-


разование в Парижской политехнической школе, где изучал ма-
тематику, астрономию и физику. В 1818-1824 гг. он был личным
секретарем социалиста-утописта Сен-Симона. С 1826 по 1848 гг.
Конт занимался преподаванием с целью пропаганды своей «по-
ложительной философии», а в период Буржуазно-демократичес-
кой революции (1848-1849) обратился к французскому пролета-
риату с призывом покинуть революционные знамена и воспри-
нять позитивистскую доктрину. В послереволюционный период
его взгляды приобрели мессианский характер. Им было создано
учение о «новой церкви» позитивизма с особым культом чело-
вечества, изложенное в четырехтомной «Системе позитивной
политики» (1852-1854).
Основные идеи позитивизма первого периода деятельности
О. Конта освещены в шеститомном «Курсе позитивной филосо-
фии» (1830-1842), а также в «Духе позитивной философии» и
др. Конт объявил всякую теорию, признающую существование
и познаваемость объективной реальности, «метафизикой». Нау-
ка должна ограничиться описанием внешней структуры явле-
ний, отвечая на вопрос, как протекают явления, а не что пред-
ставляет собой их сущность. Описание явлений имеет целью
вероятное предсказание будущего течения событий. Последова-
тельная смена в истории трех «состояний» человеческого ума
– теологического, метафизического и позитивного – приво-
дит, по Конту, к ликвидации всей прежней философии, которая
отныне может существовать только в функции учения о класси-
фикации наук, руководствуясь «позитивным» методом. Этот
закон «трех стадий развития человеческого ума» Конт считал
своим основным теоретическим открытием. Господство пози-
тивного знания означает отказ не только от объективно-
идеалистических концепций, но и от материализма, ибо здесь
провозглашается ориентация только на фактически действи-
тельное, бесспорное, точное и практически полезное знание.
Основной лозунг позитивной философии Конта − «наука сама
себе философия», а если за философией и сохраняется какое-то

9
значение, то исключительно в плане обобщения достижений
частных наук и исследований по методологии. Парадоксальным
образом антиметафизическая направленность философии Конта
связана с совершенно метафизической − абстрактной и бездока-
зательной − формулировкой его «закона трех стадий». Здесь мы
встречаемся с тем случаем, когда методологическая позиция
мыслителя опровергает его же собственные построения.
Любопытна контовская классификация наук, располагавшая
их в порядке следования от общего, более легко изучаемого и
точного знания, к частному, более сложному для изучения, а
потому и менее точному. В социологии О. Конта социальная
динамика была отделена от социальной статики, фиксирующей
так называемое «равновесное состояние» общества. Норматив-
ный принцип, характеризующий, по Конту, «нормальное» со-
стояние общества, – это «любовь как принцип, порядок как ос-
нование и прогресс как цель». Философия французского мысли-
теля оказала больше влияние на социологические и методологи-
ческие исследования в философии и социологии, остро постави-
ла проблемы соотношения философии и частных наук.
Ниже приводятся отрывки из работы: Конт О. Курс пози-
тивной философии: в 4 т. / О. Конт // Антология мировой фило-
софии / под ред. Н.С. Нарского. М.: Мысль, 1973. Т. 3. С. 549-585.

КУРС ПОЗИТИВНОЙ ФИЛОСОФИИ

Закон трех стадий и сущность позитивной философии

Чтобы надлежащим образом объяснить истинную природу и


особый характер позитивной философии, необходимо прежде
всего бросить общий взгляд на поступательный ход человече-
ского разума, рассматривая его во всей совокупности, ибо ника-
кая идея не может быть хорошо понята без знакомства с ее ис-
торией.
Изучая таким образом весь ход развития человеческого ума в
различных областях его деятельности от его первоначального
проявления до наших дней, я, как мне кажется, открыл великий
основной закон, которому это развитие в силу неизменной не-
обходимости подчинено и который может быть твердо установ-

10
лен либо путем рациональных доказательств, доставляемых по-
знанием нашего организма, либо посредством исторических
данных, извлекаемых при внимательном изучении прошлого.
Этот закон заключается в том, что каждая из наших главных
концепций, каждая отрасль наших знаний последовательно про-
ходит три различных теоретических состояния: состояние тео-
логическое, или фиктивное; состояние метафизическое, или от-
влеченное; состояние научное, или позитивное. Другими слова-
ми, человеческий разум в силу своей природы в каждом из сво-
их исследований пользуется последовательно тремя методами
мышления, характер которых существенно различен и даже
прямо противоположен: сначала методом теологическим, затем
метафизическим и, наконец, позитивным. Отсюда возникают
три взаимно исключающих друг друга вида философии, или три
общие системы воззрений на совокупность явлений; первая –
есть необходимый отправной пункт человеческого ума; третья −
его определенное и окончательное состояние; вторая – предна-
значена служить только переходной ступенью.
В теологическом состоянии человеческий ум, направляя свои
исследования, главным образом на внутреннюю природу вещей,
на первые и конечные причины всех поражающих его явлений,
стремясь, одним словом, к абсолютному знанию, рассматривает
явления как продукты прямого и беспрерывного воздействия
более или менее многочисленных сверхъестественных факто-
ров, произвольное вмешательство которых объясняет все кажу-
щиеся аномалии мира.
В метафизическом состоянии, которое в действительности не
что иное как общее видоизменение теологического состояния,
сверхъестественные факторы заменены отвлеченными силами,
настоящими сущностями (олицетворенными абстракциями), не-
раздельно связанными с различными предметами, которым при-
писывается способность самостоятельно порождать все наблю-
даемые явления, а объяснение явлений сводится к определению
соответствующей ему сущности.
Наконец, в позитивном состоянии человеческий разум, при-
знав невозможность достигнуть абсолютных знаний, отказыва-
ется от исследования происхождения и назначения Вселенной и
от познания внутренних причин явлений и всецело сосредото-

11
чивается, правильно комбинируя рассуждение и наблюдение, на
изучении их действительных законов, т.е. неизменных отноше-
ний последовательности и подобия. Объяснение фактов, приве-
денное к его действительным пределам, является отныне только
установлением связи между различными частными явлениями и
некоторыми общими фактами, число которых уменьшается все
более и более по мере прогресса науки.
Теологическая система достигла наивысшей степени доступ-
ного ей совершенства, когда она поставила провиденциальное
действие единого существа на место разнородных вмешательств
многочисленных не зависящих друг от друга божеств, сущест-
вование которых первоначально предполагалось. Точно так же и
крайний предел метафизической системы состоит в замене раз-
личных частных сущностей одной общей великой сущностью,
природой, рассматриваемой как единственный источник всех
явлений. Равным образом совершенство, к которому постоянно,
хотя, весьма вероятно, безуспешно, стремится позитивная сис-
тема, заключается в возможности представить все наблюдаемые
явления как частные случаи одного общего факта, как, напри-
мер, тяготение.
Здесь не место подробно доказывать этот основной закон
развития человеческого разума и выводить наиболее важные его
следствия. Мы рассмотрим его с надлежащей полнотой в той
части нашего курса, которая посвящена изучению социальных
явлений. Я говорю о нем теперь только для того, чтобы точно
определить истинный характер позитивной философии, сопос-
тавляя ее с двумя другими философскими системами, которые
до последнего времени господствовали последовательно над
всей нашей умственной деятельностью. Но чтобы не оставлять
совершенно без доказательства столь важный закон, который
часто придется применять в этом курсе, я ограничусь здесь бег-
лым указанием на самые общие и очевидные соображения, до-
казывающие его справедливость. …
…Во всякую эпоху необходимо иметь какую-нибудь теорию,
которая связывала бы отдельные факты; создавать же теории на
основании наблюдений было, очевидно, невозможно для чело-
веческого разума в его первоначальном состоянии.

12
Все здравомыслящие люди повторяют со времени Бэкона,
что только те знания истинны, которые опираются на наблюде-
ния. Это основное положение, очевидно, бесспорно, если его
применять, как это и следует делать, к зрелому состоянию наше-
го ума. Но относительно образования наших знаний не менее
очевидно, что человеческий разум первоначально не мог и не
должен был мыслить таким образом. Ибо если, с одной стороны,
всякая позитивная теория необходимо должна быть основана на
наблюдениях, то, с другой − для того, чтобы заниматься наблю-
дением, наш ум нуждается уже в какой-нибудь теории. Если бы,
созерцая явления, мы не связывали их с какими-нибудь принци-
пами, то для нас было бы совершенно невозможно не только
сочетать эти разрозненные наблюдения и, следовательно, извле-
кать из них какую-либо пользу, но даже и запоминать их; и чаще
всего факты оставались бы незамеченными нами.
Таким образом, под давлением, с одной стороны, необходи-
мости делать наблюдения для образования истинных теорий, а с
другой − не менее повелительной необходимости создавать себе
какие-нибудь теории для того, чтобы иметь возможность зани-
маться последовательным наблюдением, человеческий разум
должен был оказаться с момента своего рождения в заколдован-
ном кругу, из которого он никогда не выбрался бы, если бы ему,
к счастью, не открылся естественный выход благодаря самопро-
извольному развитию теологических понятий, объединивших
его усилия и давших пищу его деятельности. Таково независимо
от связанных с ним важных социальных соображений, которых
я не могу теперь касаться, основное положение, доказывающее
логическую необходимость чисто-теологического характера
первоначальной философии…
То же самое можно сказать, рассматривая с практической
точки зрения природу исследований, занимающих первоначаль-
но человеческий ум. В этом отношении они сильно привлекают
человека перспективой неограниченной власти над внешним
миром, как бы всецело предназначенным для нашего пользова-
ния и находящимся во всех своих явлениях в тесных и непре-
рывных отношениях с нашим существованием. Все эти несбы-
точные надежды, все эти преувеличенные представления о зна-
чении человека во Вселенной, которые порождает теологиче-

13
ская философия и которые падают при первом прикосновении
позитивной философии, являются вначале тем необходимым
стимулом, без которого совершенно нельзя было бы понять пер-
воначальную решимость человеческого разума взяться за труд-
ные исследования.
Мы теперь так далеки от этих первичных настроений, по
крайней мере по отношению к большинству явлений, что нам
трудно ясно представить себе силу и необходимость подобных
соображений. Человеческий рассудок теперь настолько созрел,
что мы предпринимаем трудные научные изыскания, не имея в
виду никакой посторонней цели, способной сильно действовать
на воображение, вроде той, которой задавались астрологи или
алхимики. Наша умственная деятельность в достаточной степе-
ни возбуждается одной надеждой открыть законы явлений, же-
ланием подтвердить или опровергнуть какую-нибудь теорию.
Но так не могло быть в младенческом состоянии человеческого
разума. Без увлекательных химер астрологии, без могуществен-
ных обманов алхимии, где, например, почерпнули бы мы посто-
янство и усердие, необходимые для длинного ряда наблюдений
и опытов, которые позже послужили фундаментом для первых
позитивных теорий того и другого класса явлений…
Теперь очень легко понять, что для перехода от этой предва-
рительной философии к окончательной человеческий разум, ес-
тественно, должен был усвоить в качестве посредствующей фи-
лософии метафизические методы и доктрины. Это последнее
соображение необходимо для пополнения общего обзора ука-
занного мной великого закона.
Нетрудно, в самом деле, понять, что наш ум, вынужденный
двигаться с почти незаметной постепенностью, не мог перейти
вдруг и непосредственно от теологической философии к пози-
тивной. Теология и физика так глубоко несовместимы, их поня-
тия настолько противоречат друг другу, что, прежде чем отка-
заться от одних, чтобы пользоваться исключительно другими,
человеческий ум должен был прибегать к посредствующим кон-
цепциям, имеющим смешанный характер и способным в силу
этого содействовать постепенному переходу. Таково естествен-
ное назначение метафизических понятий: они не приносят ника-
кой иной действительной пользы. Заменяя при изучении явле-

14
ний сверхъестественное направляющее действие соответствен-
ной и нераздельной сущностью, рассматриваемой сначала толь-
ко как эманация первой, человек мало-помалу научился обра-
щать внимание на самые факты, понятия же о метафизических
причинах постепенно утончались до тех пор, пока не преврати-
лись у всех здравомыслящих людей просто в отвлеченные на-
именования явлений. Невозможно представить себе, каким
иным путем наш ум мог бы перейти от явно сверхъестественных
к чисто естественным соображениям, от теологического к пози-
тивному образу мышления.
Установив, таким образом, поскольку я мог это сделать, не
вдаваясь в неуместные здесь подробные рассуждения, общий
закон развития человеческого разума, как я его понимаю, нам
легко будет сейчас же точно определить истинную природу по-
зитивной философии, что составляет главную задачу настоящей
лекции.
Из предшествовавшего мы видим, что основной характер по-
зитивной философии выражается в признании всех явлений
подчиненными неизменным естественным законам, открытие и
сведение числа которых до минимума и составляет цель всех
наших усилий, причем мы считаем, безусловно, недоступным и
бессмысленным искание так называемых причин как первич-
ных, так и конечных…
Так, я привожу наиболее замечательный пример, мы говорим,
что общие мировые явления объясняются, насколько это возмож-
но, ньютоновским законом тяготения, ибо, с одной стороны, эта
прекрасная теория нам показывает, что все неисчислимое разно-
образие астрономических явлений представляет один и тот же
факт, рассматриваемый с различных точек зрения: постоянное
стремление частиц друг к другу пропорционально их массам и
обратно пропорционально квадрату расстояния между ними; с
другой же стороны, этот общий факт нам представляется как про-
стое обобщение чрезвычайно знакомого нам явления, рассматри-
ваемого нами в силу этого как вполне известное, именно тяжести
тел на земной поверхности. Что касается определения того, что
такое сами по себе притяжение и тяжесть, каковы их причины, то
эти вопросы мы считаем неразрешимыми и лежащими вне сферы
позитивной философии, предоставляя их теологам и метафизи-

15
кам. Невозможность разрешения этих вопросов доказывается тем,
что всякий раз, когда самые великие умы пытались сказать отно-
сительно этого предмета нечто действительно рациональное, они
могли только определять эти два принципа один посредством
другого, говоря, что притяжение не что иное, как всеобщая тя-
жесть, и что тяжесть состоит просто в земном притяжении. Такие
объяснения, вызывающие улыбку, когда они предъявляют притя-
зание на знание внутренней природы вещей и способа возникно-
вения явлений, составляют, однако, все наиболее удовлетвори-
тельное, что мы можем иметь, так как показывают нам тожество
двух родов явлений, которые долгое время считались независи-
мыми друг от друга. Ни один здравомыслящий человек не ищет
теперь дальнейших объяснений.
Было бы легко увеличить число примеров, которые на про-
тяжении этого курса встретятся в большом количестве; ибо та-
ково ныне направление, господствующее во всех важных умст-
венных построениях. Чтобы ограничиться здесь указанием од-
ной из современных работ, я выберу ряд прекрасных исследова-
ний Фурье по теории теплоты. Он дает нам весьма яркое под-
тверждение предшествовавших общих замечаний. Действитель-
но, в этом труде, философский характер которого столь очевид-
но позитивен, раскрыты наиболее важные и наиболее точные
законы тепловых явлений, и между тем автор ни разу не задает-
ся вопросом о внутренней природе вещей и упоминает о горя-
чем споре между сторонниками тепловой материи и физиками,
объясняющими происхождение теплоты колебанием эфира,
только для того, чтобы показать его бессодержательность. И тем
не менее в этом труде рассматриваются самые важные вопросы,
из которых некоторые поставлены впервые, − ясное доказатель-
ство того, что человеческий разум может найти неисчерпаемую
пищу для самой глубинной своей деятельности, не берясь за не-
доступные ему проблемы, а ограничивая свои исследования ис-
ключительно позитивными вопросами.
Охарактеризовав с точностью, поскольку я мог это сделать в
этом общем обзоре, дух позитивной философии, развитию кото-
рой посвящается весь этот курс, я должен теперь исследовать, в
каком состоянии она находится в настоящее время, и что еще
остается сделать, чтобы завершить ее построение.

16
Для этого нужно, прежде всего, принять во внимание, что
различные отрасли наших знаний не могли с одинаковой быст-
ротой пройти три вышеуказанные главные стадии своего разви-
тия и, следовательно, не могли одновременно достигнуть пози-
тивного состояния. В этом отношении существует неизменный
и необходимый порядок, который … соответствует разнообраз-
ной природе явлений и определяется степенью их общности,
простоты и взаимной независимости, − тремя условиями, веду-
щими, несмотря на свое различие, к одной и той же цели. Так, к
позитивным теориям приведены были сначала астрономические
явления как наиболее общие, наиболее простые и наиболее не-
зависимые от всех других, затем в последовательности, завися-
щей от тех же причин, явления земной физики в собственном
смысле, химии и, наконец, физиологии…
Так как во избежание неясности идей уместно точно опреде-
лить эпоху зарождения позитивизма, я укажу на эпоху сильного
подъема человеческого разума, вызванного два века тому назад
соединенным влиянием правил Бэкона, идей Декарта и откры-
тий Галилея, как на момент, когда дух позитивной философии
стал проявляться как очевидное противоположение теологиче-
ским и метафизическим воззрениям. Именно тогда позитивные
понятия окончательно освободились от примеси суеверия и схо-
ластики, которая более или менее искажала истинный характер
всех предыдущих работ.
Начиная с этой памятной эпохи, поступательное движение
позитивной философии и падение философий − теологической и
метафизической − определились чрезвычайно ясно. … И если
позитивизму еще остается сделать какое-либо крупное завоева-
ние, если не все области умственной деятельности им захваче-
ны, то можно быть уверенным, что и там преобразование со-
вершится, каково совершилось во всех других областях…
Таким образом, все сводится к простому вопросу: обнимает
ли теперь позитивная философия, постепенно получившая за
последние два века столь широкое распространение, все виды
явлений? На это, бесспорно, приходится ответить отрицательно.
Поэтому, чтобы сообщить позитивной философии характер все-
общности, необходимой для ее окончательного построения,
предстоит еще выполнить большую научную работу…

17
Очевидно, что социальные явления еще не вошли в сферу по-
зитивной философии. Теологические и метафизические методы,
которыми при изучении других видов явлений никто теперь не
пользуется ни как средством исследования, ни даже как прие-
мом аргументации, до сих пор, напротив, исключительно упот-
ребляются в том и в другом отношении при изучении социаль-
ных явлений, хотя недостаточность этих методов вполне созна-
ется всеми здравомыслящими людьми…
Итак, вот крупный, но, очевидно, единственный пробел, ко-
торый надо заполнить, чтобы завершить построение позитивной
философии. Теперь … остается для завершения системы наук
наблюдения основать социальную физику. Такова … главная и
специальная цель этого курса…
Когда это условие будет в действительности выполнено, со-
временная философская система во всей своей совокупности
будет, наконец, поставлена на прочное основание; ибо тогда бу-
дут установлены пять главных категорий явлений: астрономиче-
ских, физических, химических, физиологических и социальных,
которые, очевидно, обнимут все доступные наблюдению явле-
ния. Когда все наши основные понятия станут однородными,
философия окончательно достигнет позитивного состояния; она
не сможет уже изменять свой характер, и ей останется только
развиваться бесконечно путем новых, все увеличивающихся
приобретений, которые явятся неизбежным результатом новых
наблюдений или более глубоких размышлений…

***
При первобытном состоянии наших знаний не существует
правильного разделения умственного труда; все науки разраба-
тываются одновременно одними и теми же лицами. Такая орга-
низация научных работ человечества сначала неизбежна и даже
необходима, как мы это позже установим, затем постепенно из-
меняется по мере развития отдельных разрядов понятий. В силу
закона, необходимость которого очевидна, каждая отрасль на-
учной системы незаметно отделяется от общего ствола, когда
она разрастется настолько, что становится доступной отдельной
обработке, т.е. когда она делается способной одна занять на
продолжительное время умы нескольких человек.

18
Этому распределению различных видов исследований между
различными классами ученых мы, очевидно, обязаны тем уди-
вительным развитием, которого в наши дни достигла каждая
отдельная отрасль человеческих знаний и которое делает в на-
стоящее время совершенно невозможным универсальные науч-
ные исследования, столь доступные и обычные в древности.
Одним словом, разделение умственного труда, все более и
более совершенствуемое, является одним из наиболее важных
характерных свойств позитивной философии.
Но, хотя мы вполне признаем поразительные результаты это-
го деления, … не будем забывать и того, что, невзирая на такое
признание, в ученом мире очень мало людей, которые охваты-
вали бы совокупность понятий одной науки, которая сама со-
ставляет только часть великого целого. Большинство всецело
ограничивается специальным изучением более или менее об-
ширной части одной определенной науки, мало заботясь об от-
ношении этих частных исследований к общей системе позитив-
ных знаний. Поспешим же исправить это зло, пока оно не сде-
лалось еще серьезнее. Примем меры, чтобы человеческий разум,
в конце концов, не потерялся в мелочах. Не будем скрывать от
себя, что здесь-то и находится слабое место позитивной фило-
софии…
Действительное средство для остановки разъедающего влия-
ния, которым слишком большая специализация отдельных ис-
следований угрожает в будущем нашей умственной деятельно-
сти, не состоит, конечно, в возвращении к прежнему смешению
труда, которое вызвало бы попятное движение человеческого
разума и которое, к счастью, сделалось теперь вообще невоз-
можным. Напротив, это средство заключается в усовершенство-
вании самого разделения труда.
Для этого достаточно сделать изучение общих научных по-
ложений отдельной самостоятельной наукой. … Пусть в то же
время другие ученые, прежде чем взяться за специальные ис-
следования, знакомятся с совокупностью позитивных знаний,
что позволит им непосредственно пользоваться светом, проли-
ваемым учеными, посвятившими себя изучению общих научных
положений, и в свою очередь исправлять полученные этими по-
следними результаты...

19
Когда оба этих важных условия будут выполнены (а возмож-
ность этого очевидна) разделение научного труда может быть
без всякой опасности доведено до той степени, которой потре-
бует развитие отдельных отраслей знания. При существовании
особого, постоянно контролируемого всеми другими класса
ученых, на обязанности которых лежит исключительно установ-
ление связи каждого нового открытия с общей системой, не бу-
дет более основания бояться, что слишком большое внимание к
частностям помешает охватить целое. Одним словом, после это-
го новая организация ученого мира будет вполне закончена и ей
останется только развиваться беспредельно, сохраняя всегда тот
же характер…
Так именно я понимаю назначение позитивной философии в
общей системе наук позитивных в собственном смысле слова…

***
Теперь, после того как я попытался … точно определить об-
щий дух курса позитивной философии, я считаю нужным для
сообщения этой картине ее действительного характера бегло
указать на главные выгоды, которые подобная работа может
доставить прогрессу человеческого разума, если все существен-
ные условия будут надлежащим образом выполнены…
Во-первых, изучение позитивной философии, рассматри-
вающей результаты деятельности наших умственных способно-
стей, дает нам единственное истинно рациональное средство
открывать логические законы человеческого разума, к отыска-
нию которых до сих пор применялись очень малопригодные для
этого способы…
С динамической точки зрения вопрос сводится к изучению
действительного хода работы человеческого ума путем исследо-
вания приемов, действительно примененных им для приобрете-
ния различных точных знаний, что, в сущности, и составляет
главный предмет ПОЗИТИВНОЙ философии, как я ее определил в
этой лекции. Одним словом, считая все научные теории велики-
ми логическими фактами, мы только путем глубокого наблюде-
ния этих фактов можем подняться до понимания логических
законов…

20
Позитивная философия приобрела превосходство постепен-
но, начиная со времени Бэкона; ныне она косвенно получила
такое влияние даже на умы, оставшиеся наиболее чуждыми ее
огромному развитию, что метафизики, занимающиеся изучени-
ем нашей познавательной способности, могли надеяться замед-
лить падение своей мнимой науки, только пытаясь представить
и свои учения как бы основанными на наблюдении фактов. С
этой целью они в последнее время с помощью очень странного
ухищрения предложили различать два одинаково важных вида
наблюдения − внешнее и внутреннее, из которых последнее
предназначено исключительно для изучения интеллектуальных
явлений. Здесь не место вдаваться в подробный разбор этого
основного софизма. … Это хваленое самонаблюдение есть чис-
тейшая иллюзия…
Мыслящий человек не может разделиться на две половины,
из которых одна рассуждала бы, а другая наблюдала бы за рас-
суждением. Так как в данном случае орган наблюдаемый и на-
блюдающий тождественны, то как могло бы производиться на-
блюдение?
Итак, этот мнимый психологический метод по самому своему
основанию не имеет никакого значения…
Результаты столь странного способа рассуждения вполне со-
ответствуют его принципу. Уже две тысячи лет метафизики та-
ким образом разрабатывают психологию, и до сих пор они не
смогли столковаться ни об одном понятном и твердо установ-
ленном положении. Даже теперь они разделены на множество
школ, беспрестанно спорящих о первых элементах своих док-
трин. Внутреннее наблюдение порождает почти столько же раз-
норечивых мнений, сколько есть людей, верящих, что они им
занимаются.
Истинные ученые, люди, посвятившие себя позитивным ис-
следованиям, напрасно просят этих психологов указать хоть од-
но действительное, большое или малое открытие, которым мы
были бы обязаны их прославленному методу. Это не значит, что
они не принесли ровно никакой пользы общему прогрессу на-
ших знаний, независимо от важной услуги, которую они оказа-

21
ли, поддерживая деятельность нашего ума в эпоху, когда он не
мог найти для себя более питательной пищи. Можно, однако,
утверждать, что все, что в их сочинениях, по справедливому вы-
ражению знаменитого позитивного философа Кювье, не состоит
из метафор, принимаемых за рассуждения, а представляет ка-
кое-нибудь истинное понятие, найдено не с помощью их мнимо-
го метода, а было получено путем действительных наблюдений
хода человеческого разума, наблюдений, вызываемых развитием
наук…
Соображения относительно науки рассуждения, которые я
только что изложил, еще более очевидны, если их перенести на
искусство рассуждения…
Метод не может быть изучаем отдельно от исследований, к
которым он применяется; иначе получается наука мертвая, не-
способная обогатить ум людей, ее разрабатывающих. Все, что,
рассматривая метод отвлеченно, можно о нем сказать, сводится
к общим местам, настолько смутным, что они не могут оказать
никакого влияния на умственную деятельность человека.
Хорошее доказательство логического тезиса, что все наши
знания должны быть основаны на наблюдении, что мы должны
переходить то от фактов к принципам, то от принципов к фак-
там, и иных подобных афоризмов, дает гораздо худшее понима-
ние метода, чем сколько-нибудь глубокое изучение одной пози-
тивной науки, даже без всякого философского намерения.
Именно потому, что наши психологи не поняли этого важного
факта, они стали принимать свои мечты за науку, полагая, что
одним чтением правил Бэкона или рассуждений Декарта можно
постигнуть позитивный метод.
Я не знаю, будет ли возможно со временем составить a priori
настоящую методологию совершенно независимо от философ-
ского изучения наук; но я вполне убежден в том, что подобное
предприятие неосуществимо в настоящее время, так как важ-
нейшие логические процессы еще не могут быть объяснены с
достаточной точностью независимо от их применения…

22
Контрольные вопросы

1. Какие, согласно Конту, три теоретические стадии прохо-


дят человеческие знания? В чем специфика и необходимость
каждой из этих стадий?
2. Какова главная цель «позитивной» философии? Почему
искание причин явлений бессмысленно и ненаучно (по Конту)?
3. Какие пять отраслей знания выделяет Конт? Все ли они
достигли «позитивного» состояния?
4. Какую эпоху Конт называет «эпохой зарождения позити-
визма»? Конечен или бесконечен прогресс научных знаний (по
Конту)?
5. В чем достоинства и недостатки усугубляющейся специа-
лизации научного знания и чем здесь может помочь «позитив-
ная» философия?
6. За что Конт критикует психологию? В чем он видит ос-
новную задачу «позитивной» психологии?

МАРКС КАРЛ
(1818-1883)

Немецкий философ, экономист, публицист и политический


деятель, труды которого оказали и до сих пор оказывают огром-
ное влияние на культуру. Родился в Трире. Изучал право в
Боннском университете, а затем перевелся в Берлин, где защи-
тил докторскую диссертацию (1841) по натурфилософии древ-
негреческих материалистов. После этого стал активно занимать-
ся журналистикой, сотрудничая с радикальными изданиями
Германии, Франции, Бельгии, Англии, Австрии и публикуя ост-
рые статьи по политическим и социальным вопросам. В 1844 г.
в Париже знакомится с Энгельсом − другом и философским со-
ратником всей своей жизни. С 1849 года и до конца дней Маркс
с семьей живет в Лондоне как политический эмигрант и играет
значительную роль в развитии международного рабочего дви-
жения в 60-70 годы XIX в.
Уже в конце 30-х годов в Берлинском университете, где гос-
подствовала философия Гегеля, молодой Маркс начинает фор-
мировать свои взгляды. Находясь под сильным влиянием идей

23
Фейербаха, Маркс поместил в центр своей философии человека
(вместо гегелевского Абсолютного Духа), трактуя цель филосо-
фии весьма конкретно и деятельно − упразднить отчуждение
человека от своей родовой сущности и от другого человека,
причем это родовая сущность изначально виделась Марксу в
совместном труде людей и их общественной жизни.
Именно общественный совместный труд по изменению при-
роды − внешней (материальной) и внутренней (духовной) − от-
личает человека от животного. Этот труд организуется посред-
ством общественных отношений. Общественные отношения −
одна из центральных категорий в философии Маркса, под кото-
рыми он понимает совокупность устойчивых связей, возникаю-
щих между людьми в процессе их деятельности. Развитие обще-
ственных отношений связано с уровнем развития наемного тру-
да, производства, торговли и денег. В марксистской философии
истории именно общественные отношения являются опреде-
ляющими силами развития человечества. Вместе с производи-
тельными силами (технологиями) общественные отношения
(куда включаются и производственные отношения) составляют
экономическую структуру общества − тот базис, который опре-
деляет характер политических, социальных и духовных процес-
сов (надстройку). Когда производительные силы вступают в
конфликт с существующими производственными отношениями
(отношениями между землевладельцем и наемным работником,
владельцем завода и рабочим и т.д.), тормозя развитие общест-
ва, тогда случаются социальные революции, которые Маркс
называл «локомотивами истории». В результате революций ме-
няются не только способ производства и организация труда, но
и отношения собственности, а уже потом, в качестве следствия,
происходят политические, моральные и духовные изменения.
Иными словами, перестройка базиса порождает изменения в
надстройке, а не наоборот. Маркс подчеркивал, что ни один по-
рядок не исчезнет, прежде чем все производительные силы не
будут развиты, и новые, более высокие, производственные от-
ношения никогда не появятся, прежде чем материальные условия
существования не созреют в недрах старого общества. Из чего он
делал вывод, что законы истории объективны, а история челове-
ческого общества есть естественно-исторический процесс.

24
Объективность исторического развития подтверждается также
и материалистической диалектикой (философским учением о
всеобщих законах развития), разработанной Марксом и Энгель-
сом на основе гегелевской диалектики. Энгельс выделяет три
главных закона диалектики как «науки о всеобщей связи» − это
«превращение количества в качество − взаимное проникновение
полярных противоположностей и превращение их друг в друга,
когда они доведены до крайности, − развитие путем противоре-
чия, или отрицание отрицания, − спиральная форма развития»1.
Именно исходя из приведенных законов диалектики Маркс
делает вывод, что капитализм, для которого характерно посто-
янное нарастание противоречий между двумя группами людей −
теми, кто только производит (рабочими) и теми, кто только вла-
деет (собственниками средств производства, капиталистами), не
является конечным этапом развития промышленного общества.
Требования «социальной справедливости» будут расти от борь-
бы за разнообразное улучшение условий труда до требования
равенства в распределении и потреблении производимого про-
дукта, т.е. до ликвидации частной собственности и реорганиза-
ции производства на общественных (социалистических) нача-
лах. Упразднение частной собственности, по мнению Маркса,
неизбежно (ибо у рабочих со временем происходит все большее
осознание причин своего бедственного положения), а вместе с
ним произойдет и смена системы труда − с эксплуататорской на
свободное сотрудничество.
Огромное влияние марксизма на философию XIX-ХХ вв.
вполне объяснимо. Маркс обрисовал новые перспективы обще-
ства, преодолевающие пороки капитализма, удовлетворив тем
самым вечное стремление человечества к «царству свободы и
справедливости». В учении о свободе человека, о преодолении
всех типов отчуждения в общественной жизни марксизм про-
должил гуманистические традиции европейской философии.
Ниже приводятся фрагменты «Экономическо-философских
рукописей 1844 года» по изданию: Маркс К. Из ранних произ-
ведений / К. Маркс, Ф. Энгельс. М.: Гос. изд-во полит. лит-
ры, 1956. С. 559-599.

1
Маркс К. Сочинение / К. Маркс, Ф. Энгельс. Т. 20. С. 343.

25
[ОТЧУЖДЕННЫЙ ТРУД]

…На основе самой политической экономии, пользуясь ее


собственными словами, мы показали, что рабочий низводится
на степень товара, притом самого жалкого, что нищета рабочего
находится в обратном отношении к мощи и размерам его про-
дукции, что необходимым результатом конкуренции является
накопление капитала в руках немногих, т.е. еще более страшное
восстановление монополии, и что в конце концов исчезает раз-
личие между капиталистом и земельным рантье, между хлебо-
пашцем и промышленным рабочим и все общество неизбежно
распадается на два класса − собственников2 и лишенных собст-
венности рабочих.
Политическая экономия исходит из факта частной собствен-
ности. Объяснения ее она нам не дает. Материальный процесс,
проделываемый в действительности частной собственностью,
она укладывает в общие, абстрактные формулы, которые и при-
обретают для нее затем значение законов. Эти законы она не
осмысливает, т.е. не показывает, как они вытекают из самого
существа частной собственности. Политическая экономия не
дает нам ключа к пониманию основы и причины отделения тру-
да от капитала и капитала от земли. Так, например, когда она
определяет взаимоотношение между заработной платой и при-
былью на капитал, то последней причиной является для нее ин-
терес капиталистов; иными словами, она предполагает как дан-
ное то, что она должна вывести в результате анализа. Точно так
же всюду вклинивается конкуренция. Объяснение для нее ищут
во внешних обстоятельствах. При этом политическая экономия
ничего не говорит нам о том, в какой мере эти внешние, с виду
случайные обстоятельства являются лишь выражением некото-
рого необходимого развития. Мы видели, что самый обмен
представляется ей случайным фактом. Единственными маховы-
ми колесами, которые пускает в ход политико-эконом, являются
корыстолюбие и война между корыстолюбцами − конкурен-
ция…

2
Здесь и далее по тексту слова курсивом выделены автором – К. Мар-
ксом.

26
Итак, нам предстоит теперь осмыслить существенную взаи-
мосвязь между частной собственностью, корыстолюбием, отде-
лением друг от друга труда, капитала и земельной собственно-
сти, между обменом и конкуренцией, между стоимостью чело-
века и его обесценением, между монополией и конкуренцией и
т.д., между всем этим отчуждением и денежной системой…
Мы берем отправным пунктом современный политико-
экономический факт
Рабочий становится тем беднее, чем больше богатства он
производит, чем больше растут мощь и размеры его продукции.
Рабочий становится тем более дешевым товаром, чем больше
товаров он создает. В прямом соответствии с ростом стоимо-
сти мира вещей растет обесценение человеческого мира. Труд
производит не только товары: он производит самого себя и ра-
бочего как товар, притом в той самой пропорции, в которой он
производит вообще товары.
Этот факт выражает лишь следующее: предмет, производи-
мый трудом, его продукт, противостоит труду как некое чуждое
существо, как сила, не зависящая от производителя. Продукт
труда есть труд, закрепленный в некотором предмете, овеществ-
ленный в нем – это есть опредмечивание труда. Осуществление
труда есть его опредмечивание. При тех порядках, которые
предполагаются политической экономией, это осуществление
труда, это его претворение в действительность выступает как
выключение рабочего из действительности, опредмечивание
выступает как утрата предмета и закабаление предметом, ос-
воение предмета − как отчуждение, как самоотчуждение…
Все эти следствия уже заключены в том определении, что ра-
бочий относится к продукту своего труда как к чужому пред-
мету. Ибо при такой предпосылке ясно: чем больше рабочий
выматывает себя на работе, тем могущественнее становится чу-
жой для него предметный мир, создаваемый им самим против
самого себя, тем беднее становится он сам, его внутренний мир,
тем меньшее имущество ему принадлежит… Самоотчуждение
рабочего в его продукте имеет не только то значение, что его
труд становится предметом, приобретает внешнее существова-
ние, но еще и то значение, что его труд существует вне его, не-
зависимо от него, как нечто чужое для него, и что этот труд ста-

27
новится противостоящей ему самостоятельной силой; что
жизнь, сообщенная им предмету, выступает против него как
враждебная и чуждая.
Рассмотрим теперь подробнее опредмечивание, производство
продукта рабочим, и в этом опредмечивании отчуждение, ут-
рату предмета, т.е. произведенного рабочим продукта.
Рабочий ничего не может создать без природы, без внешнего
чувственного мира. Это − тот материал, на котором осуществ-
ляется его труд, в котором развертывается его трудовая дея-
тельность, из которого и с помощью которого труд производит
свои продукты.
Но подобно тому, как природа дает труду средства к жизни
в том смысле, что без предметов, к которым труд прилагается,
невозможна жизнь труда, так, с другой стороны, природа же
доставляет средства к жизни и в более узком смысле, т.е. сред-
ства физического существования самого рабочего.
Таким образом, чем больше рабочий с помощью своего труда
осваивает внешний мир, чувственную природу, тем в большей
мере лишает он себя средств к жизни в двояком смысле: во-
первых, чувственный внешний мир все больше и больше пере-
стает быть таким предметом, который неотъемлемо принадле-
жал бы его труду, перестает быть жизненным средством его
труда; во-вторых, этот внешний мир все в большей мере пере-
стает давать для него средства к жизни в непосредственном
смысле − средства физического существования рабочего.
Итак, рабочий становится рабом своего предмета в двояком
отношении: во-первых, он получает предмет для труда, т.е.
работу, и, во-вторых, он получает средства существования.
Только этот предмет дает ему, стало быть, возможность суще-
ствовать, во-первых, как рабочему и, во-вторых, как физиче-
скому субъекту. Венец этого рабства в том, что он уже только в
качестве рабочего может поддерживать свое существование как
физического субъекта и что он является рабочим уже только в
качестве физического субъекта…
Политическая экономия замалчивает отчуждение в самом
существе труда тем, что она не подвергает рассмотрению
непосредственное отношение между рабочим (трудом) и про-
изводимым им продуктом. Конечно, труд производит чудесные

28
вещи для богачей, но он же производит обнищание рабочего. Он
создает дворцы, но также и трущобы для рабочих. Он творит
красоту, но также и уродует рабочего. Он заменяет ручной труд
машиной, но при этом отбрасывает часть рабочих назад к вар-
варскому труду, а другую часть рабочих превращает в машину.
Он производит ум, но также и слабоумие, кретинизм как удел
рабочих…
До сих пор мы рассматривали отчуждение, самоотчуждение
рабочего лишь с одной стороны, а именно со стороны его от-
ношения к продуктам своего труда. Но отчуждение проявляется
не только в конечном результате, но и в самом акте производ-
ства, в самой производственной деятельности. … если продукт
труда есть самоотчуждение, то и само производство должно
быть деятельным самоотчуждением, самоотчуждением деятель-
ности...
В чем же заключается самоотчуждение труда?
Во-первых, в том, что труд является для рабочего чем-то
внешним, не принадлежащим к его сущности; в том, что он в
своем труде не утверждает себя, а отрицает, чувствует себя не
счастливым, а несчастным, не развертывает свободно свою фи-
зическую и духовную энергию, а изнуряет свою физическую
природу и разрушает свой дух. Поэтому рабочий только вне
труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувст-
вует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он
не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого
труд его не добровольный, а вынужденный − принудительный
труд. Это не удовлетворение потребности в труде, а только
средство для удовлетворения других потребностей, нежели по-
требность в труде. Отчужденность труда ясно сказывается в
том, что, как только прекращается физическое или иное прину-
ждение к труду, от труда бегут, как от чумы. Внешний труд −
труд, в процессе которого человек себя отчуждает, есть прине-
сение себя в жертву, самоистязание. И, наконец, внешний ха-
рактер труда проявляется для рабочего в том, что этот труд при-
надлежит не ему, а другому, и сам он в процессе труда принад-
лежит не себе, а другому…
В результате получается такое положение, что человек (ра-
бочий) чувствует себя свободно действующим только при вы-

29
полнении своих животных функций − при еде, питье, в половом
акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, укра-
шая себя и т.д., а в своих человеческих функциях он чувствует
себя только лишь животным. То, что присуще животному, ста-
новится уделом человека, а человеческое превращается в то, что
присуще животному.
Правда, еда, питье, половой акт и т.д. тоже суть подлинно
человеческой функции. Но в абстракции, отрывающей их от
круга прочей человеческой деятельности и превращающей их в
последние и единственные конечные цели, они носят животный
характер.
Мы рассмотрели акт отчуждения практической человеческой
деятельности, труда, с двух сторон. Во-первых, отношение ра-
бочего к продукту труда как к предмету чуждому и над ним
властвующему. Это отношение есть вместе с тем отношение к
чувственному внешнему миру, к предметам природы, как к ми-
ру чуждому, ему враждебно противостоящему. Во-вторых, от-
ношение труда к акту производства в самом процессе труда.
Это отношение есть отношение рабочего к его собственной дея-
тельности как к чему-то чуждому, ему не принадлежащему.
Деятельность выступает здесь как страдание, … собственная
физическая и духовная энергия рабочего, его личная жизнь (ибо
что такое жизнь, если она не есть деятельность?) как повернутая
против него самого, от него не зависящая, ему не принадлежа-
щая деятельность. Это есть самоотчуждение, тогда как выше
речь шла об отчуждении вещи.
Теперь нам предстоит на основании двух данных определе-
ний отчужденного труда вывести еще третье его определение.
Человек есть существо родовое … в том смысле …, что он
относится к самому себе как к наличному живому роду, как к
существу универсальному и потому свободному.
Родовая жизнь как у человека, так и у животного физически
состоит в том, что человек (как и животное) живет неорганиче-
ской природой, и чем универсальнее человек по сравнению с
животным, тем универсальнее сфера той неорганической при-
роды, которой он живет. … Практически универсальность чело-
века проявляется именно в той универсальности, которая всю
природу превращает в его неорганическое тело, поскольку она

30
служит, во-первых, непосредственным жизненным средством
для человека, а во-вторых − материей, предметом и орудием его
жизнедеятельности. …
Отчужденный труд человека, отчуждая от него 1) природу,
2) его самого, его собственную деятельную функцию, его жиз-
недеятельность, тем самым отчуждает от человека род: он пре-
вращает для человека родовую жизнь в средство для поддержа-
ния индивидуальной жизни…
Животное непосредственно тождественно со своей жизне-
деятельностью. Оно не отличает себя от своей жизнедеятельно-
сти. Оно есть эта жизнедеятельность. Человек же делает свою
жизнедеятельность предметом своей воли и своего сознания.
Его жизнедеятельность − сознательная. … Только в силу этого
его деятельность есть свободная деятельность. Отчужденный
труд переворачивает это отношение таким образом, что человек
именно потому, что он есть существо сознательное, превращает
свою жизнедеятельность, свою сущность только лишь в средст-
во для поддержания своего существования.
Практическое созидание предметного мира, переработка
неорганической природы есть самоутверждение человека как
сознательного родового существа, т.е. такого существа, которое
относится к роду как к своей собственной сущности, или к са-
мому себе как к родовому существу. Животное, правда, тоже
производит. Оно строит себе гнездо или жилище, как это делают
пчела, бобр, муравей и т.д. Но животное производит лишь то, в
чем непосредственно нуждается оно само или его детеныш; оно
производит односторонне, тогда как человек производит уни-
версально; оно производит лишь под властью непосредственной
физической потребности, между тем как человек производит
даже будучи свободен от физической потребности, в истинном
смысле слова только тогда и производит, когда он свободен от
нее; животное производит только самого себя, тогда как человек
воспроизводит всю природу; продукт животного непосредст-
венным образом связан с его физическим организмом, тогда как
человек свободно противостоит своему продукту. Животное
формирует материю только сообразно мерке потребности того
вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет
производить по меркам любого вида и всюду он умеет прила-

31
гать к предмету соответствующую мерку; в силу этого человек
формирует материю также и по законам красоты.
Поэтому именно в переработке предметного мира человек
впервые действительно утверждает себя как родовое существо.
Это производство есть его деятельная родовая жизнь. Благодаря
этому производству природа оказывается его (человека) произ-
ведением и его действительностью…
Таким образом, отчуждение труда приводит к следующим
результатам:
3) Родовая сущность человека − как природа, так и его ду-
ховное родовое достояние − превращается в чуждую ему сущ-
ность, в средство для поддержания его индивидуального суще-
ствования. Отчужденный труд отчуждает от человека его соб-
ственное тело, как и природу вне его, как и его духовную сущ-
ность, его человеческую сущность.
4) Непосредственным следствием того, что человек отчу-
жден от продукта своего труда, от своей жизнедеятельности, от
своей родовой сущности, является отчуждение человека от че-
ловека. Когда человек противостоит самому себе, то ему проти-
востоит другой человек. То, что можно сказать об отношении
человека к своему труду, к продукту своего труда и к самому
себе, то же можно сказать и об отношении человека к другому
человеку, а также к труду и к предмету труда другого человека.
Вообще положение о том, что от человека отчуждена его ро-
довая сущность, означает, что один человек отчужден от друго-
го и каждый из них отчужден от человеческой сущности.
Отчуждение человека, вообще любое отношение, в котором
человек находится к самому себе, реализуется, выявляется лишь
в отношениях человека к другим людям.
Следовательно, в условиях отчужденного труда каждый че-
ловек рассматривает другого, руководствуясь масштабом и от-
ношением, в котором находится он сам как рабочий.
Мы исходили из политико-экономического факта − отчужде-
ния рабочего и его продукции. Мы сформулировали понятие
этого факта: отчужденный, самоотчужденный труд. Это поня-
тие мы подвергли анализу. Мы анализировали, стало быть, лишь
политико-экономический факт.

32
Теперь посмотрим, как это понятие отчужденного, самоот-
чужденного труда выражено и представлено в реальной дейст-
вительности.
Если продукт труда мне чужд, если он противостоит мне в
качестве чуждой силы, кому же в таком случае он принадлежит?
Если моя собственная деятельность принадлежит не мне, а
есть деятельность чуждая, вынужденная, кому же принадлежит
она в таком случае?
Некоторому иному, чем я, существу.
Что же это за существо?
Не боги ли? Правда, на первых порах главная производствен-
ная деятельность, например, строительство храмов и т.д. в Егип-
те, в Индии, в Мексике, шла по линии служения богам, и самый
продукт принадлежал богам. Однако боги никогда не были одни
хозяевами труда. Не была хозяином и природа…
Если продукт труда не принадлежит рабочему, если он про-
тивостоит ему как чуждая сила, то это возможно лишь в резуль-
тате того, что продукт принадлежит другому человеку, не рабо-
чему. Если деятельность рабочего для него самого является му-
кой, то кому-то другому она должна доставлять наслаждение и
жизнерадостность. Не боги и не природа, а только сам человек
может быть этой чуждой силой, властвующей над человеком…
Таким образом, посредством отчуждения труда человек по-
рождает не только свое отношение к предмету и акту производ-
ства как к чуждым и враждебным ему силам, − он порождает
также и то отношение, в котором другие люди находятся к его
производству и к его продукту, а равно и то отношение, в кото-
ром сам он находится к этим другим людям. Подобно тому, как
он свою собственную производственную деятельность превра-
щает в свое выключение из действительности, в кару для себя, а
его собственный продукт им утрачивается, становится продук-
том, ему не принадлежащим, точно так же он порождает власть
того, кто не производит, над производством и над продуктом.
Отчуждая от себя свою собственную деятельность, он присваи-
вает чужому человеку деятельность, ему не присущую…
Итак, посредством отчужденного, самоотчужденного труда
рабочий порождает отношение к этому труду некоего человека,
чуждого труду и стоящего вне труда. Отношение рабочего к

33
труду порождает отношение к тому же труду капиталиста или
как бы там иначе ни называли хозяина труда. Стало быть, част-
ная собственность есть продукт, результат, необходимое след-
ствие отчужденного труда, внешнего отношения рабочего к
природе и к самому себе.
Таким образом, понятие частной собственности получается
посредством анализа из понятия самоотчужденного труда, т.е.
самоотчужденного человека, отчужденного труда, отчужденной
жизни, отчужденного человека…
Как из понятия отчужденного, самоотчужденного труда
мы получили путем анализа понятие частной собственности,
точно так же можно с помощью этих двух факторов развить все
политико-экономические категории, причем в каждой из кате-
горий, например, в торговле, конкуренции, капитале, деньгах,
мы найдем лишь то или иное определенное и развернутое вы-
ражение этих первых основ…

[ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ И КОММУНИЗМ …]

<…> Частная собственность сделала нас столь глупыми и


односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим
лишь тогда, когда мы им обладаем, т.е. когда он существует для
нас как капитал и когда мы им непосредственно владеем, едим
его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т.д. − одним сло-
вом, когда мы его потребляем, − хотя сама же частная собст-
венность все эти виды непосредственного осуществления вла-
дения в свою очередь рассматривает лишь как средство к жиз-
ни, а та жизнь, для которой они служат средством, есть жизнь
частной собственности − труд и капитализирование.
Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало
простое отчуждение всех этих чувств − чувство обладания. Вот
до какой абсолютной бедности должно быть доведено человече-
ское существо, чтобы оно могло породить из себя свое внутрен-
нее богатство…
Поэтому упразднение частной собственности означает пол-
ную эмансипацию всех человеческих чувств и свойств…
Не только пять внешних чувств, но и так называемые ду-
ховные чувства, практические чувства (воля, любовь и т.д.), од-

34
ним словом, человеческое чувство, человечность чувств возни-
кают лишь благодаря наличию соответствующего предмета,
благодаря очеловеченной природе. Образование пяти внешних
чувств − это работа всей до сих пор протекшей всемирной исто-
рии. Чувство, находящееся в плену у грубой практической по-
требности, обладает лишь ограниченным смыслом. Для изго-
лодавшегося человека не существует человеческой формы пи-
щи, а существует только ее абстрактное бытие как пищи: она
могла бы с таким же успехом иметь самую грубую форму и не-
возможно сказать, чем отличается это поглощение пищи от по-
глощения ее животным. Удрученный заботами, нуждающийся
человек невосприимчив даже к самому прекрасному зрелищу;
торговец минералами видит только меркантильную стоимость, а
не красоту и не своеобразную природу минерала; у него нет ми-
нералогического чувства. Таким образом, необходимо опредме-
чивание человеческой сущности как в теоретическом так и в
практическом отношении, чтобы, с одной стороны, очеловечить
чувства человека, а с другой − создать человеческое чувство,
соответствующее всему богатству человеческой и природной
сущности.
Подобно тому, как благодаря движению частной собствен-
ности, ее богатства и нищеты − материального и духовного бо-
гатства и материальной и духовной нищеты − возникающее об-
щество находит перед собой весь материал для этого образова-
тельного процесса, так возникшее общество производит, как
свою постоянную действительность, человека со всем этим бо-
гатством его существа, производит богатого и всестороннего,
глубокого во всех его чувствах и восприятиях человека ...
Мы видим, как на место политико-экономического богатст-
ва и политико-экономической нищеты становятся богатый че-
ловек и богатая человеческая потребность. Богатый человек −
это в то же время человек, нуждающийся во всей полноте чело-
веческих проявлений жизни, человек, в котором его собственное
осуществление выступает как внутренняя необходимость, как
нужда. Не только богатство человека, но и бедность его полу-
чают при социализме в равной мере человеческое и потому об-
щественное значение. Она есть пассивная связь, заставляющая
человека ощущать потребность в том величайшем богатстве,

35
каким является другой человек. Господство предметной сущно-
сти во мне, чувственная вспышка моей сущностной деятельно-
сти есть страсть, которая, таким образом, становится здесь
деятельностью моего существа. …

[ЗНАЧЕНИЕ ПОТРЕБНОСТЕЙ ЧЕЛОВЕКА


ПРИ ГОСПОДСТВЕ ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ …]

Мы видели, какое значение имеет при социализме богатство


человеческих потребностей, а следовательно, и какой-нибудь
новый вид производства и какой-нибудь новый предмет произ-
водства: новое проявление человеческой сущностной силы и но-
вое обогащение человеческого существа. В рамках частной соб-
ственности все это имеет обратное значение. Каждый человек
старается пробудить в другом какую-нибудь новую потребность,
чтобы вынудить его принести новую жертву, поставить его в
новую зависимость и толкнуть его к новому виду наслаждения,
а тем самым и к экономическому разорению. Каждый стремится
вызвать к жизни какую-нибудь чуждую сущностную силу, гос-
подствующую над другим человеком, чтобы найти в этом удов-
летворение своей собственной своекорыстной потребности. По-
этому вместе с ростом массы предметов растет царство чуждых
сущностей, под игом которых находится человек, и каждый но-
вый продукт представляет собой новую возможность взаимно-
го обмана и взаимного ограбления. Вместе с тем человек стано-
вится все беднее как человек, он все в большей мере нуждается
в деньгах, чтобы овладеть этой враждебной сущностью, и сила
его денег падает как раз в обратной пропорции к массе продук-
ции, т.е. его нуждаемость возрастает по мере возрастания вла-
сти денег. Таким образом, потребность в деньгах есть подлин-
ная потребность, порождаемая политической экономией, и
единственная потребность, которую она порождает. Количество
денег становится все в большей и большей мере их единствен-
ным могущественным свойством; подобно тому, как они сводят
всякую сущность к ее абстракции, так они сводят и самих себя в
своем собственном движении к количественной сущности. Без-
мерность и неумеренность становятся их истинной мерой.

36
Даже с субъективной стороны это выражается отчасти в том,
что расширение круга продуктов и потребностей становится
изобретательным и всегда расчетливым рабом нечеловечных,
рафинированных, неестественных и надуманных вожделений.
Частная собственность не умеет превращать грубую потреб-
ность в человеческую потребность. Ее идеализм сводится к
фантазиям, прихотям, причудам, и ни один евнух не льстит бо-
лее низким образом своему повелителю и не старается возбу-
дить более гнусными средствами его притупившуюся способ-
ность к наслаждениям, чтобы снискать себе его милость, чем это
делает евнух промышленности, производитель, старающийся
хитростью выудить для себя серебряные гроши, выманить золо-
тую птицу из кармана своего христиански возлюбленного
ближнего (каждый продукт является приманкой, при помощи
которой хотят выманить у другого человека его сущность − его
деньги; каждая действительная или возможная потребность ока-
зывается слабостью, которая притянет муху к смазанной клеем
палочке…). Для этой цели промышленный евнух приспосабли-
вается к извращеннейшим фантазиям потребителя, берет на себя
роль сводника между ним и его потребностью, возбуждает в нем
болезненные вожделения, подстерегает каждую его слабость,
чтобы затем потребовать себе мзду за эту дружескую услугу.
Отчасти же это отчуждение обнаруживается в том, что утон-
ченность потребностей и средств для их удовлетворения,
имеющая место на одной стороне, порождает на другой стороне
скотское одичание, полнейшее, грубое, абстрактное упрощение
потребностей... Даже потребность в свежем воздухе перестает
быть у рабочего потребностью. Человек поселяется снова в пе-
щерах, которые, однако, ныне отравлены удушливым чумным
дыханием цивилизации, по отношению к которым он чувствует
себя неуверенно, как по отношению к чуждой силе, могущей в
любой день ускользнуть от него, и из которых его могут в лю-
бой день выбросить, если он не внесет квартирной платы. Рабо-
чий должен оплачивать эти покойницкие… Свет, воздух и т.д.,
простейшая, присущая даже животным чистоплотность пере-
стают быть потребностью человека… Ни одно из его чувств не
существует больше не только в его человеческом виде, но и …
даже в его животном виде… Человек утрачивает даже живот-

37
ные потребности. Ирландец знает уже только одну потребность
− потребность в еде, состоящей из … картофеля самого худше-
го сорта. Но в каждом промышленном городе Англии и Фран-
ции уже имеется своя маленькая Ирландия. У дикаря, у живот-
ного все-таки есть еще потребность в охоте, в движении и т.д., в
общении с себе подобными. − Упрощением машины, упрощени-
ем труда пользуются для того, чтобы из совершенно еще не раз-
вившегося, только формирующегося человека, из ребенка сде-
лать рабочего. Машина приноравливается к слабости человека,
чтобы превратить слабого человека в машину…
Политико-эконом превращает рабочего в бесчувственное и
лишенное потребностей существо, точно так же как деятель-
ность рабочего он превращает в чистую абстракцию от всякой
деятельности. Поэтому всякая роскошь у рабочего представля-
ется ему недопустимой, а все, что выходит за пределы самой
наиабстрактной потребности (будь то пассивное наслаждение
или активное проявление деятельности) кажется ему роскошью.
Вследствие этого политическая экономия − эта наука о богат-
стве, есть в то же время наука о самоотречении, о лишениях, о
бережливости, и она действительно доходит до того, что учит
человека сберегать даже потребность в чистом воздухе или
физическом движении. Эта наука о чудесной промышленности
есть в то же время наука об аскетизме, и ее подлинный идеал −
это аскетический, но занимающийся ростовщичеством скряга и
аскетический, но производящий раб. Ее моральным идеалом яв-
ляется рабочий, откладывающий в сберегательную кассу часть
своей заработной платы, и она даже нашла для этого своего из-
любленного идеала нужное ей холопское искусство − в театре
ставили сентиментальные пьесы в этом духе. Поэтому полити-
ческая экономия, несмотря на весь свой мирской и чувственный
вид, есть действительно моральная наука, наиморальнейшая из
наук. Ее основной тезис − самоотречение, отказ от жизни и от
всех человеческих потребностей. Чем меньше ты ешь, пьешь,
чем меньше покупаешь книг, чем реже ходишь в театр, на балы,
в кафе, чем меньше ты думаешь, любишь, теоретизируешь, по-
ешь, рисуешь, фехтуешь и т.д., тем больше ты сберегаешь, тем
больше становится твое сокровище, не подтачиваемое ни мо-
лью, ни червем, − твой капитал. Чем ничтожнее твое бытие,

38
чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое иму-
щество, тем больше твоя отчужденная жизнь, тем больше ты
накапливаешь своей отчужденной сущности. Всю ту долю жиз-
ни и человечности, которую отнимает у тебя политико-эконом,
он возмещает тебе в виде денег и богатства, и все то, чего не
можешь ты, могут твои деньги: они могут есть, пить, ходить на
балы, в театр, могут путешествовать, умеют приобрести себе
искусство, ученость, исторические редкости, политическую
власть − все это они могут тебе присвоить; все это они могут
купить; они − настоящая сила. Но чем бы это все ни было, день-
ги не могут создать ничего кроме самих себя, но могут купить
ничего кроме самих себя, потому что все остальное ведь их слу-
га, а когда я владею господином, то я владею и слугой, и мне нет
нужды гнаться за его слугой. Таким образом, все страсти и вся-
кая деятельность должны потонуть в жажде наживы. Рабочий
вправе иметь лишь столько, сколько нужно для того, чтобы хо-
теть жить, и он вправе хотеть жить лишь для того, чтобы иметь
[этот минимум].
Правда, в политической экономии возникает некоторого рода
спор. Одна сторона (Лодердель, Мальтус и др.) рекомендует
роскошь и проклинает бережливость; другая (Сэй, Рикардо и
др.) рекомендует бережливость и проклинает роскошь. Но пер-
вая признает, что она хочет роскоши, чтобы производить труд
(т.е. абсолютную бережливость); а вторая признает, что она ре-
комендует бережливость, чтобы производить богатство, т.е.
роскошь. … Обе стороны забывают, что расточительность и бе-
режливость, роскошь и лишения, богатство и бедность равны
друг другу.
И экономить ты должен не только на твоих непосредствен-
ных чувственных потребностях, на еде и прочем, но и на уча-
стии в общих интересах, на сострадании, доверии и т.д.; во всем
этом ты должен проявлять максимальную бережливость, если
ты хочешь поступать согласно учению политической экономии
и не хочешь погибнуть от своих иллюзий.
Все, что у тебя есть, ты должен пускать в продажу, т.е. из-
влекать из этого пользу. Если я задам политико-эконому вопрос:
«Повинуюсь ли я экономическим законам, когда я извлекаю
деньги из продажи своего тела для удовлетворения чужой похо-

39
ти (фабричные рабочие во Франции называют проституцию
своих жен и дочерей добавочным рабочим часом, и это букваль-
но так и есть), и разве я не действую в духе политической эко-
номии, когда я продаю своего друга марокканцам (а непосред-
ственная продажа людей в виде торговли рекрутами и т.д., име-
ет место во всех культурных странах)?» − то политико-эконом
мне отвечает: «Ты не поступаешь вразрез с моими законами; но
посмотри, что скажут тетушка Мораль и тетушка Религия»; моя
политико-экономическая мораль и моя политико-экономическая
религия не имеют ничего возразить против твоего образа дейст-
вий, но ... − кому же мне больше верить − политической эконо-
мии или морали? Мораль политической экономии − это нажива,
труд и бережливость, трезвость, но политическая экономия
обещает мне удовлетворить мои потребности… Политическая
экономия выражает моральные законы, но только на свой лад.
Подавление потребностей как принцип политической эконо-
мии с наибольшим блеском обнаруживается в ее теории народо-
населения. Существует слишком много людей. Даже существо-
вание людей есть чистейшая роскошь, и если рабочий «мора-
лен» (Милль предлагает объявлять общественную похвалу тем,
кто показывает себя воздержанным в половом отношении, и
общественное порицание тем, кто грешит против этого идеала
бесплодного брака... Разве это не мораль, не учение аскетизма?),
то он будет бережлив по части деторождения. Производство
человека выступает как общественное бедствие.
Смысл и значение производства, имеющего в виду богатых,
открыто обнаруживают себя в производстве, рассчитанном на
бедных... Грубая потребность рабочего − гораздо больший источ-
ник дохода, чем утонченная потребность богача. Подвальные
помещения в Лондоне приносят своим хозяевам больше дохода,
чем дворцы, т.е. они являются в отношении приносимого ими
дохода большим богатством и, значит, выражаясь на языке по-
литической экономии, большим общественным богатством.
И подобно тому как промышленность спекулирует на утон-
ченности потребностей, она в такой же мере спекулирует и на
их грубости, притом на искусственно вызванной грубости их.
Поэтому истинным наслаждением для этой грубости является
самоодурманивание, это кажущееся удовлетворение потребно-

40
сти, эта цивилизация посреди грубого варварства потребностей.
Вот почему английские кабаки являются наглядными символами
частной собственности. Их роскошь показывает истинное отно-
шение промышленной роскоши и богатства к человеку. Поэтому
они по праву являются единственными воскресными развлече-
ниями народа, к которым английская полиция относится, по
меньшей мере, снисходительно. …

[ВЛАСТЬ ДЕНЕГ В БУРЖУАЗНОМ ОБЩЕСТВЕ]

…Смысл частной собственности, если ее отделить от ее от-


чужденности, есть наличие существенных предметов для чело-
века как в виде предметов наслаждения, так и в виде предметов
деятельности.
Деньги, обладающие свойством все покупать, все предметы
себе присваивать, представляют собой, следовательно, предмет
в наивысшем смысле. Универсальность этого их свойства есть
всемогущество их сущности; поэтому они слывут всемогущими.
Деньги − это сводник между потребностью и предметом, между
жизнью и жизненными средствами человека. Но то, что опо-
средствует мне мою жизнь, опосредствует мне и существова-
ние другого человека для меня…
Шекспир в «Тимоне Афинском»:
«Тут золота довольно для того,
Чтоб сделать все чернейшее − белейшим,
Все гнусное − прекрасным, всякий грех −
Правдивостью, все низкое − высоким,
Трусливого − отважным храбрецом,
А старика − и молодым и свежим!...
…этот плут сверкающий начнет
И связывать и расторгать обеты,
Благословлять проклятое, людей
Ниц повергать пред застарелой язвой,
Разбойников почетом окружать,…
Сажая их высоко, на скамьи
Сенаторов…»
И далее:
«…ты, видимое божество,
Осуществляющее братание невозможностей».

41
Шекспир превосходно изображает сущность денег…
То, что существует для меня благодаря деньгам, то, что я мо-
гу оплатить, т.е. то, что могут купить деньги, это − я сам, вла-
делец денег. Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила.
Свойства денег − суть мои − их владельца − свойства и сущно-
стные силы. Поэтому то, что я есмъ и что я в состоянии сделать,
определяется отнюдь не моей индивидуальностью. Я уродлив,
но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не урод-
лив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится
на нет деньгами. Пусть я − по своей индивидуальности − хро-
мой, но деньги добывают мне 24 ноги; значит, я не хромой. Я
плохой, нечестный, бессовестный, скудоумный человек, но
деньги в почете, а значит, в почете и их владелец. Деньги явля-
ются высшим благом − значит, хорош и их владелец. Деньги,
кроме того, избавляют меня от труда быть нечестным, − поэто-
му заранее считается, что я честен. Я скудоумен, но деньги − это
реальный ум всех вещей, − как же может быть скудоумен их
владелец? К тому же он может купить себе людей блестящего
ума, а тот, кто имеет власть над людьми блестящего ума, разве
не умнее их? И разве я, который с помощью денег способен по-
лучить все, чего жаждет человеческое сердце, разве я не обла-
даю всеми человеческими способностями? Итак, разве мои
деньги не превращают всякую мою немощь в ее прямую проти-
воположность?
Если деньги являются узами, связывающими меня с челове-
ческою жизнью, обществом, природой и людьми, то разве они
не узы всех уз? Разве они не могут завязывать и расторгать лю-
бые узы? Не являются ли они поэтому также и всеобщим сред-
ством разъединения? Они, поистине, и разъединяющая людей
«разменная монета» и подлинно связующее средство; они −
[всеобщая] химическая сила общества. …
Извращение и смешение всех человеческих и природных ка-
честв, братание невозможностей, эта божественная сила денег
кроется в их сущности как отчужденной, отчуждающей и отчу-
ждающейся родовой сущности человека. Они − отчужденная
мощь человечества.
То, чего я как человек не в состоянии сделать, т.е. чего не мо-
гут обеспечить все мои индивидуальные сущностные силы, то я
могу сделать при помощи денег. Таким образом, деньги пре-

42
вращают каждую из этих сущностных сил в нечто такое, чем
она сама по себе не является, т.е. в ее противоположность…
В качестве этой извращающей силы деньги выступают затем
и по отношению к индивиду и по отношению к общественным и
прочим связям, претендующим на роль и значение самостоя-
тельных сущностей. Они превращают верность в измену, лю-
бовь в ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок, по-
рок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость
в ум, ум в глупость.
Так как деньги в качестве существующего и действующего
понятия стоимости смешивают и обменивают все вещи, то они
представляют собой всеобщее смешение и подмену всех вещей,
т.е. мир навыворот, перетасовку и подмену всех природных и
человеческих качеств.
Кто может купить храбрость, тот храбр, хотя бы он был тру-
сом. Так как деньги обмениваются не на какое-нибудь одно опре-
деленное качество, не на какую-нибудь одну определенную вещь
или определенные сущностные силы человека, а на весь челове-
ческий и природный предметный мир, то, с точки зрения их вла-
дельца, они обменивают любое свойство и любой предмет на лю-
бое другое свойство или предмет, хотя бы и противоречащие об-
мениваемому. Деньги осуществляют братание невозможностей;
они принуждают к поцелую то, что противоречит друг другу.
Предположи теперь человека как человека и его отношение к
миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь
любовь обменивать только на любовь, доверие только на дове-
рие и т.д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты дол-
жен быть художественно образованным человеком. Если ты хо-
чешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть
человеком, действительно стимулирующим и двигающим впе-
ред других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к
природе должно быть определенным, соответствующим объекту
твоей воли проявлением твоей действительной индивидуальной
жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, т.е. если твоя
любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты сво-
им жизненным проявлением в качестве любящего человека не
делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и
она − несчастье.

43
Контрольные вопросы

1. Объясните главную мысль Маркса: «Рабочий становится


тем беднее, чем больше богатства он производит».
2. Какие четыре вида отчуждения выделяет Маркс в капита-
листическом обществе и производстве?
3. Каким образом рабочий через отчуждение труда приходит
к отчуждению самой жизни (природы) и всего человеческого в
себе?
4. В чем Маркс видит существенное отличие жизнедеятель-
ности человека от жизнедеятельности животного?
5. Как проявляется отчуждение в отношении человека к дру-
гим людям? Как отчужденный труд порождает частную собст-
венность?
6. Объясните, почему «чувство обладания», порожденное
господством частной собственности, отчуждает все другие че-
ловеческие чувства и свойства, в том числе и духовные? Или,
что то же, почему экономически богатый человек часто беден
духовно?
7. Какова роль потребностей человека при господстве част-
ной собственности? Кто и зачем стимулирует извращенный рост
потребностей и, наоборот, их полное оскудение?
8. Объясните определение Марксом денег как «отчужденной
мощи человечества».

НИЦШЕ ФРИДРИХ
(1844-1900)

Немецкий философ, крупнейший представитель «философии


жизни», мастер философских афоризмов. Родился в протес-
тантской пасторской семье. В 24 года стал профессором класси-
ческой филологии Базельского университета и проработал в
этой должности 10 лет; в это же время дружил с великим немец-
ким композитором Р. Вагнером. В 1879 г. из-за наследственной
болезни (сильнейшие головные боли, припадки, потеря сил и
временная слепота) Ницше оставляет преподавание. В этот пер-
вый период, выделяемый в его творчестве, Ницше видел спасе-

44
ние человечества и высший его тип в гении. Он публикует рабо-
ты по греческой культуре, в том числе «Рождение трагедии из
духа музыки» (которую не приняли коллеги-филологи) и «Не-
своевременные размышления». Второй период в жизни и твор-
честве Ницше был посвящен исторической критике господ-
ствующих в европейской культуре ценностей («Человеческое,
слишком человеческое», «Веселая наука» и «Утренняя заря»).
Он начался с резкого разрыва с Вагнером (1876) и закончился
появлением наиболее знаменитого произведения философа «Так
говорил Заратустра» (1883-1885). В нем Ницше окончательно
порывает не только с университетской научной традицией, но и
вообще со всей европейской культурой. Его Заратустра – это
пророк новых ценностей (свободы и творчества) и новой буду-
щей культуры, которая должна расцвести на обломках старой,
опиравшейся на платоновско-христианские ценности. Эти по-
следние отрицают богатство и многообразие реальной жизни, ее
страстей и инстинктов. Христианская и платоновская филосо-
фия переносят цели нашего бытия за пределы жизни, создает
фикцию «истинного мира». Этот идеальный мир, с его форму-
лой общеобязательного морального закона и равенства резко
противоречат сущности жизни − духу неравенства и борьбы,
«воли к власти». Вершиной ницшеанской критики старой Ев-
ропы стала констатация «смерти Бога» в европейской культуре,
проявившейся в атеизме и нигилизме (утрате веры в высшие
ценности). Бог умер, теперь должен жить «сверхчеловек», −
скажет он, имея в виду, что над человеком больше нет никакой
высшей воли, он абсолютно свободен. «Сверхчеловек» − тот,
кто рад этой свободе, кто не боясь ответственности, рушит и
творит миры, находясь «по ту сторону добра и зла», этих сомни-
тельных категорий выродившейся европейской культуры. Но
эпоха «сверхчеловеков», «детей Заратустры» еще не пришла,
ибо не разрушена еще культура стада: «Много (еще) есть таких,
которые, отбросив свое подчинение, отбросили с ним и послед-
нюю свою ценность». Должна развернуться сперва эпоха раз-
рушения ценностей. «Нигилизм стоит за дверями, этот самый
жуткий из всех гостей», − пророчески скажет Ницше. Предпо-
сылкой нигилизма и житейского пессимизма стала власть
«массы», «стада» (эти термины Ницше ввел в философию).

45
Масса вульгаризирует жизнь, раздувая свои животные потреб-
ности до размеров метафизических ценностей. Стадо тиранизи-
рует исключения, подавляет все творческие импульсы, мысли,
личные черты и свойства, выходящие за рамки обыденности.
Поэтому отрицание стадных ценностей есть показатель повы-
шенной мощи, аристократизма духа. Ницше сам себя называл
первым нигилистом, вышедшим на борьбу с «великой школой
клеветы» (так он называл классическую философию).
В третий период он создает свои главные труды: «По ту
сторону добра и зла», «Генеалогию морали», «Сумерки идолов,
или как философствуют молотом», «Антихрист». Вселенная, по
мысли Ницше, представляет собой вечное и абсолютное станов-
ление, в котором нет ни пребывающей и становящейся субстан-
ции, ни конечной цели, к которой бы стремилась эволюция.
Вселенная − это последовательность сложных комбинаций, раз-
вертывающихся в бесконечную цепь, в которой нет ни единства,
ни порядка, ни логики, ни целесообразности. Ее естество − со-
перничество между волями, непрестанно борющимися за пре-
восходство. Воля к власти представляет основу мировой эво-
люции. Эта воля не едина, а состоит из устойчивых центров си-
лы, каждый из которых стремится не к самосохранению, не к
устойчивости, а к росту, желая распространить свою власть на
другие центры силы, на пространство во всем его объеме. Таков,
по Ницше, характер мирового процесса. При этом сумма сил,
т.е. возможностей проявления «воли к власти», ограничена.
Время же, в котором проявляется эта воля, бесконечно, поэтому
через громадные промежутки времени должны наступать в ми-
роздании все те же комбинации сил, и картина жизни будет по-
вторяться (идея «вечного возвращения»). Таким образом, ста-
новление лишено всякого смысла, безразлично и аморально, не-
доступно разумному толкованию. Интеллект – только орудие,
инструмент «воли к власти»; становление и познание исключа-
ют друг друга. «Слабый ищет в жизни смысла, а сильному она
должна служить материалом для творчества его воли. Сильный
любит нелепость жизни и радостно приемлет свою судьбу», −
формулирует Ницше свое кредо.
Влияние Ницше на философию ХХ века было огромным. Нет
ни одного крупного европейского философа, который бы не от-
кликнулся на идеи Ницше и не признал бы их влияния на свою
философию.

46
Ниже представлены отрывки из произведений: «По ту
сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего» и «Су-
мерки идолов, или как философствуют молотом» в книге:
Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 283-290,
573-575 (перевод Н. Полилова), а также фрагменты книги:
Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей / Ф. Ницше.
М.: REFL-book, 1994 (перевод Г. Рачинского).

СУМЕРКИ ИДОЛОВ

Мораль как противоестественность

1
У всех страстей бывает пора, когда они являются только ро-
ковыми, когда они с тяжеловесностью глупости влекут свою
жертву вниз, − и более поздняя, гораздо более поздняя пора, ко-
гда они соединяются брачными узами с духом, когда они «оду-
хотворяются». Некогда из-за глупости, заключающейся в стра-
сти, объявляли войну самой страсти: давали клятву уничтожить
ее, все старые чудовища морали сходятся в том, что «надо уби-
вать страсти». Самая знаменитая формула на этот счет находит-
ся в Новом Завете, в той Нагорной проповеди, где, кстати ска-
зать, вещи рассматриваются отнюдь не с высоты3. Там, напри-
мер, говорится в применении к половому чувству: «если око
твое соблазняет тебя, вырви его» (Матф., 5, 29) к счастью, ни
один христианин не поступает по этому предписанию. Унич-
тожать страсти и вожделения только для того, чтобы предот-
вратить их глупость и неприятные последствия этой глупости,
кажется нам нынче, в свою очередь, только острой формой глу-
пости. Мы уже не удивляемся зубным врачам, которые вырыва-
ют зубы, чтобы они больше не болели... С другой стороны,
нельзя не признать с некоторой справедливостью, что на той
почве, из которой выросло христианство, вовсе не может иметь
места концепция понятия «одухотворение страсти». Ведь, как
известно, первая церковь боролась против «интеллигентных» на

3
Здесь и далее курсивом выделено автором − Ф. Ницше.

47
благо «нищих духом»; как же можно было ожидать от нее ин-
теллигентной войны со страстью? Церковь побеждает страсть
вырезыванием во всех смыслах: ее практика, ее «лечение» есть
кастрация. Она никогда не спрашивает: «как одухотворяют,
делают прекрасным, обожествляют вожделение?» − она во все
времена полагала силу дисциплины в искоренении (чувственно-
сти, гордости, властолюбия, алчности, мстительности). Но под-
рывать корень страстей, значит, подрывать корень жизни: прак-
тика церкви враждебна жизни...

4
Я формулирую один принцип. Всякий натурализм в морали,
т.е. всякая здоровая мораль, подчиняется инстинкту жизни. Ка-
кая-нибудь заповедь жизни исполняется определенным каноном
о «должен» и «не должен», какое-нибудь затруднение или враж-
дебность на пути жизни устраняется этим. Противоестествен-
ная мораль, т.е. почти всякая мораль, которой до сих пор учили,
которую чтили и проповедовали, направлена, наоборот, как раз
против инстинктов жизни − она является то тайным, то явным и
дерзким осуждением этих инстинктов. Говоря, что «Бог читает
в сердце», она говорит: «Нет низшим и высшим вожделениям
жизни и считает Бога врагом жизни... Святой, угодный Богу,
есть идеальный кастрат... Жизнь кончается там, где начинается
«Царствие Божие»...
ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА И ЗЛА

61
Философ, как мы понимаем его, мы, свободные умы: как че-
ловек, несущий огромнейшую ответственность, обладающий
совестью, в которой умещается общее развитие человека, − та-
кой философ будет пользоваться религиями для целей дисцип-
линирования и воспитания так же, как иными политическими и
экономическими состояниями. Избирательное, дисциплини-
рующее, т.е. всегда настолько же разрушающее, насколько
творческое и формирующее воздействие, которое может быть
оказано с помощью религий, многообразно и различно, смотря
по роду людей, поставленных под их опеку и охрану. Для людей

48
сильных, независимых, подготовленных и предназначенных к
повелеванию, воплощающих в себе разум и искусство господ-
ствующей расы, религия является лишним средством для того,
чтобы преодолевать сопротивление, чтобы мочь господствовать:
она служит узами, связующими властелина с подданными, она
предает в его руки их совесть, выдает ему то скрытое, таящееся
в глубине их души, что охотно уклонилось бы от повиновения;
если же отдельные натуры такого знатного происхождения,
вследствие высокого развития своих духовных сил, обладают
склонностью к более уединенной и созерцательной жизни и ос-
тавляют за собой только самый утонченный вид властвования
(над избранными учениками или членами ордена), то религия
может даже послужить средством для ограждения своего покоя
от тревог и тягот более грубого правления и своей чистоты от
необходимой грязи всякого политиканства. Так смотрели на де-
ло, например, брамины: с помощью религиозной организации
они присвоили себе власть назначать народу его царей, между
тем как сами держались и чувствовали себя в стороне от прав-
ления, вне его, как люди высших, сверхцарственных задач. Ме-
жду тем религия дает также некоторой части людей, подвласт-
ных, руководство и повод для подготовки к будущему господ-
ству и повелеванию, тем, медленно возвышающимся, более
сильным классам и сословиям, в которых вследствие благопри-
ятствующего строя семейной жизни постоянно возрастают сила
и возбуждение воли, воли к самообузданию: религия в доста-
точной степени побуждает и искушает их идти стезями, веду-
щими к высшему развитию духовных сил, испытать чувства ве-
ликого самопреодоления, молчания и одиночества; аскетизм и
пуританизм почти необходимые средства воспитания и облаго-
рожения, если раса хочет возвыситься над своим происхождени-
ем из черни и проработать себя для будущего господства. Нако-
нец, людям обыкновенным, большинству, существующему для
служения и для общей пользы и лишь постольку имеющему
право на существование, религия дает неоценимое чувство до-
вольства своим положением и родом, многообразное душевное
спокойствие, облагороженное чувство послушания, сочувствие
счастью и страданию себе подобных; она несколько просветля-
ет, скрашивает, до некоторой степени оправдывает все буднич-

49
ное, все низменное, все полуживотное убожество их души. Ре-
лигия и религиозное значение жизни озаряют светом солнца та-
ких всегда угнетенных людей и делает их сносными для самих
себя; она действует, как эпикурейская философия на стражду-
щих высшего ранга, укрепляя, придавая утонченность, как бы
используя страдание, наконец, даже освящая и оправдывая его.
Быть может, в христианстве и буддизме нет ничего столь дос-
тойного уважения как их искусство научать и самого низменно-
го человека становиться путем благочестия на более высокую
ступень иллюзорного порядка вещей и благодаря этому сохра-
нять довольство действительным порядком, который для него
довольно суров, но эта-то суровость и необходима!

62
Однако, в конце концов, чтобы отдать должное и от-
рицательному балансу просчетов таких религий и осветить их
зловещую опасность, нужно сказать следующее: если религии
не являются средствами воспитания и дисциплинирования в ру-
ках философов, а начинают действовать самостоятельно и само-
державно, если они стремятся представлять собою последние
цели, а не средства наряду с другими средствами, то это всегда
обходится слишком дорого и имеет пагубные последствия. Че-
ловечество, как и всякий другой животный вид, изобилует не-
удачными экземплярами, больными, вырождающимися, хилы-
ми, страждущими по необходимости; удачные случаи также и у
человека являются всегда исключением, и, принимая во внима-
ние, что человек есть еще не установившийся животный тип,
даже редким исключением. Но дело обстоит еще хуже: чем вы-
ше тип, представляемый данным человеком, тем менее является
вероятным, что он удастся; случайность, закон бессмыслицы,
господствующий в общем бюджете человечества, выказывает
себя самым ужасающим образом в своем разрушительном дей-
ствии на высших людей, для существования которых необходи-
мы тонкие, многообразные и трудно поддающиеся определению
условия. Как же относятся обе названные величайшие религии к
этому излишку неудачных случаев? Они стараются поддержать,
упрочить жизнь всего, что только может держаться, они даже
принципиально принимают сторону всего неудачного, как рели-

50
гии для страждущих, они признают правыми всех тех, которые
страдают от жизни, как от болезни, и хотели бы достигнуть то-
го, чтобы всякое иное понимание жизни считалось фальшивым
и было невозможным… Если они приносили страждущим уте-
шение, внушали угнетенным и отчаивающимся мужество, дава-
ли несамостоятельным опору и поддержку и заманивали в мона-
стыри и душевные тюрьмы, прочь от общества, людей с рас-
строенным внутренним миром и обезумевших; что еще, кроме
этого, надлежало им свершить, чтобы со спокойной совестью
так основательно потрудиться над сохранением больных и стра-
ждущих, т.е., по существу, над ухудшением европейской расы!
Поставить все расценки ценностей на голову − вот что надлежа-
ло им свершить! И сломить сильных, оскорбить великие надеж-
ды, заподозрить счастье, обнаруживаемое в красоте; все, что
есть самовластительного, мужественного, завоевательного, вла-
столюбивого, все инстинкты, свойственные высшему и наибо-
лее удачному типу «человек», согнуть в неуверенность, совест-
ливость, саморазрушение, всю любовь к земному и к господству
над землей обратить против земли и в ненависть ко всему зем-
ному − вот задача, которую поставила и должна была поставить
себе церковь, пока в ее оценке «отречение от мира», «отречение
от чувств» и «высший человек» не сложились в одно чувство.
Допустив, что кто-нибудь был бы в состоянии насмешливым и
беспристрастным оком эпикурейского бога окинуть причудли-
во-горестную и столь же грубую, сколь и утонченную комедию
европейского христианства, ему, сдается мне, было бы чему
вдоволь надивиться и посмеяться; не покажется ли ему, что в
Европе в течение восемнадцати веков господствовало единст-
венное желание − сделать из человека возвышенного выродка!
…Я хотел сказать: христианство до сих пор было наиболее ро-
ковым видом зазнайства человека. Люди недостаточно возвы-
шенного и твердого характера для того, чтобы работать над че-
ловеком в качестве художников; люди недостаточно сильные и
дальновидные для того, чтобы решиться на благородное само-
обуздание и дать свободу действия тому первичному закону
природы, по которому рождаются и гибнут тысячи неудачных
существ; люди недостаточно знатные для того, чтобы видеть
резкую разницу в рангах людей и пропасть, отделяющую одного

51
человека от другого. Такие люди с их «равенством перед Богом»
управляли до сих пор судьбами Европы, пока, наконец не поя-
вилась взлелеянная их стараниями, измельчавшая, почти смеш-
ная порода, какое-то стадное животное, нечто добродушное, хи-
лое и посредственное − нынешний европеец...
ВОЛЯ К ВЛАСТИ
Книга 2. Раздел 2. Критика морали
274
Чью волю к власти представляет собой мораль? Общее в
истории Европы со времен Сократа есть попытка обеспечить за
моральными ценностями господство над всеми другими видами
ценностей, так чтобы они были руководителями, судьями не
только жизни, но также и 1) познания; 2) искусств; 3) государст-
венных и общественных стремлений. «Стать лучше» есть един-
ственная задача; все остальное средство к этому (или помеха,
стеснение, опасность: следовательно − бороться с этими по-
следними до уничтожения...). − Сходное движение в Китае.
Сходное движение в Индии.
Что обозначает эта обнаруживающаяся в моральных ценно-
стях воля к власти, которая проявлялась до сих пор на земле в
самых необыкновенных формах развития?
Ответ: три силы скрыты за ней: 1) инстинкт стада против
сильных и независимых; 2) инстинкт страждущих и неудачни-
ков против счастливых; 3) инстинкт посредственности против
исключений. Колоссальные выгоды этого движения, несмотря
на деятельное участие в нем жестокости, коварства и ограни-
ченности (ибо история борьбы морали с основными инстинкта-
ми жизни оказывается сама величайшей безнравственностью,
какая до сих пор существовала на земле)…
279
К критике стадных добродетелей. Инерция выражается:
1) в доверии, потому что недоверие требует напряжения, на-
блюдения, раздумья; 2) в почтении − там, где различие во вла-
сти велико и подчинение неизбежно: чтобы не бояться, пробуют
любить, высоко ценить и интерпретировать различие во власти,

52
как различие в ценности, так что зависимость не вызывает
больше протеста; 3) в стремлении к истине. Где истина? Там,
где дано объяснение, которое вызывает в нас минимум напря-
жения духовных сил (помимо того, лгать крайне утомительно);
4) в симпатии. Уподобляться другим, стремиться чувствовать
вместе с ними, предполагать у других такие же чувства достав-
ляет облегчение: мы имеем здесь нечто пассивное, по сравне-
нию с тем активным, которое отстаивает свое священнейшее
право оценки и непрерывно его осуществляет (а это не дает по-
коя); 5) в беспартийности и хладнокровии суждения − боятся
напряжения аффекта и предпочитают стоять в стороне, быть
«объективными»; 6) в честности: предпочитают лучше подчи-
няться существующему закону, чем создавать таковой для себя,
чем приказывать себе самому и другим; страх перед необходи-
мостью приказывать; лучше подчиниться, чем реагировать; 7) в
терпимости: страх перед необходимостью осуществлять свое
право, творить суд.

280
Инстинкт стада видит в середине и среднем нечто высшее и
наиболее ценное: это то положение, которое занимает большин-
ство, и тот образ поведения и действия, которые ему при этом
свойственны. В силу этого инстинкт является противником та-
бели о рангах, которая рассматривает подъем от низшего к выс-
шему, в то же время как нисхождение от наибольшего числа к
наименьшему. Стадо ощущает исключение, стоящее как над
ним, так и под ним, как нечто ему враждебное и вредное. Его
уловка по отношению к исключениям высшего порядка, к более
сильным, более могущественным, более мудрым, более плодо-
творным заключается в том, чтобы убедить их взять на себя
роль блюстителей, пастырей, стражей, стать первыми слугами
стада: таким образом, оно превращает опасность в выгоду. На
средине нет места для страха: здесь ни в чем не ощущается оди-
ночества; здесь мало простора для недоразумения; здесь господ-
ствует равенство; здесь собственное бытие ощущается не как
упрек, а как истинное бытие; здесь царствует довольство. Недо-
верие проявляют лишь к исключениям; то, что ты исключение,
вменяется тебе в вину.

53
287
Моя философия направлена в сторону иерархии − не в сторо-
ну индивидуалистической морали. Стадное чувство должно гос-
подствовать в стаде, но не выходить за его пределы: вожакам
стада нужна в самом корне своем отличная от стадной оценка их
собственных поступков, равным образом − независимым или
«хищным» животным и т.д.

Книга 3. Раздел 1. Воля к власти как познание


483
Мышление полагает «я», но до сих пор верили, подобно тол-
пе, что в «я мыслю» лежит нечто непосредственно-достоверное,
и что это «я» есть данная нам причина мышления, по аналогии с
которой мы понимаем все другие причинные отношения. Как бы
привычна и неизбежна ни была теперь эта фикция, это еще не
может служить доводом против ее вымышленности: вера может
быть условием жизни, и, несмотря на это, может быть лож-
ной.
493
Истина есть тот род заблуждения, без которого некоторый
определенный род живых существ не мог бы жить. Ценность
для жизни является последним основанием.
494
Невероятно, чтобы наше «познание» простиралось дальше,
чем это нужно в обрез для сохранения жизни. Морфология по-
казывает нам, как развиваются чувства, нервы, а также и мозг в
прямом отношении к трудности добывать себе питание…
503
Весь познавательный аппарат есть абстрагирующий и упро-
щающий аппарат, направленный не на познавание, но на овла-
девание вещами: «цель» и «средство» также далеки от истинной
сущности, как и «понятия». При помощи «цели» и «средства»
овладевают процессом (измышляют процесс, доступный пони-
манию), а при помощи «понятий» − «вещами», которые образу-
ют процесс…

54
555
Больше всего басен рассказывается о познании. Желают
знать, каковы вещи в себе; и вот оказывается, что не существует
вовсе вещей в себе! Но если даже и предположить, что сущест-
вует некое в себе, нечто безусловное, то именно поэтому оно не
может быть познано! Безусловное не может быть познаваемо:
иначе оно не было бы безусловным! … Познавать – значит,
«ставить себя в некоторые условия к чему-нибудь»: чувствовать
себя чем-нибудь обусловленным и, со своей стороны, обуслов-
ливать это что-нибудь, следовательно, это, при всех обстоятель-
ствах, есть установление условий, их обозначение, их осознание
(не исследование сущностей, вещей, каких-либо «в себе»)…

569
Наша психологическая оптика определяется следующим:
1. Общение необходимо и что для возможности общения мы
должны иметь нечто прочное, упрощенное, ясное (прежде всего
в так называемом тождественном случае). Но, чтобы нечто
могло быть сообщаемо, оно должно быть ощущаемо в обрабо-
танном виде как нечто знакомое. Материал чувств обрабатыва-
ется разумом, сводится к грубым основным чертам, делается
однородным, объединяется с родственным. Итак, смутность и
хаос чувственных впечатлений как бы логизируются.
2. Мир «феноменов» есть обработанный мир, который мы
ощущаем как реальный. «Реальность» лежит в непрерывном
возвращении одинаковых знакомых, родственных вещей, в их
логизированном характере, в уверенности, что мы можем здесь
применить счет, исчислять.
3. Противоположностью этому феноменальному миру явля-
ется не «истинный мир», но бесформенный, недоступный фор-
мулировке мир хаоса ощущений, следовательно, некоторый фе-
номенальный мир другого рода; «не познаваемый» для нас.
4. Вопрос: «Каковы вещи «в себе», взятые совершенно неза-
висимо от нашей чувственной восприимчивости и рассудочной
активности?» − надо отклонить вопросом: «Откуда можем мы
знать, что существуют вещи». «Вещественность» создана лишь
нами. Вопрос в том, не может ли существовать еще много дру-
гих способов создавать такой мир явлений и не есть ли это соз-

55
давание, логизирование, обработка, подтасовка наилучшая га-
рантия реальности, короче говоря, не есть ли то, что «полагает
вещи», единственная реальность; и не есть ли «действие внеш-
него мира на нас» также только результат воли подобных субъ-
ектов... Другие «сущности» действуют на нас; наш обработан-
ный мир явлений есть обработка и преодоление их действий: не-
которая оборонительная мера. Только субъект доказуем; гипо-
теза, что существуют лишь субъекты, что «объект» есть лишь
известный вид действия субъекта на субъект... есть... modus
субъекта...
584
Философия сбилась с пути благодаря тому, что мы, вместо
того, чтобы видеть в логике и категориях разума лишь средство
для обработки мира в целях полезности (следовательно, «прин-
ципиально», средство для полезной фальсификации), принимаем
их за критерий истины, а следовательно, и реальности. В дейст-
вительности «критерий истины» представлял просто биологиче-
скую полезность такой системы принципиальных фальсифика-
ций: и так как известная порода животных не знает ничего более
важного, чем самосохранение, то можно действительно гово-
рить здесь об «истине». Наивность заключалась лишь в том, что
антропоцентрическая идиосинкразия принималась за «меру ве-
щей», за руководящую нить в определении «реального» и «не-
реального», короче говоря, в том, что некоторая обусловлен-
ность признавалась за нечто абсолютное. И вот, мир при этом
сразу распался на «истинный» мир и «кажущийся»; и именно
тот самый мир, для жизни и удобства жизни в котором человек
изобрел свой разум, этот-то мир и был дискредитирован в его
глазах. Вместо того, чтобы использовать формы как сподручное
средство для того, чтобы сделать мир доступным нам, исчисли-
мым, безумие философов усмотрело в этих категориях понятие,
дошедшее к нам из того другого, мира, которому не соответст-
вует этот мир, в котором мы живем... Средства были ложно
приняты за мерило ценности и даже за осуждение самой цели...
…Закон противоречия дал схему: истинный мир, к которому
ищут путь, не может находиться в противоречии с самим собою,
не может изменяться, не может становиться, не имеет ни начала,
ни конца.

56
Это есть величайшая из совершенных ошибок, истинный ис-
точник ошибок на этой земле: вообразили, что нашли критерий
реальности в формах разума, тогда как они служили для того,
чтобы мы могли быть хозяевами над реальностью, для того,
чтобы весьма искусно перетолковать реальность...
И вот мир теперь стал ложным как раз благодаря тем своим
свойствам, которые составляют его реальность, благодаря его
изменчивости, становлению, множественности, противополож-
ности, противоречию, войне.
И роковое дело было сделано.
Как же теперь отделаться от ложного, только кажущегося
мира (а ведь он действительный, единственный)?
Как самим нам стать по возможности противоположностью
этому кажущемуся характеру мира? (Понятие о совершенном
существе как о некоторой противоположности всему реальному
или, яснее, как о чем-то, противоречащем жизни...).
Все направление наших оценок ставило задачу − оклевета-
ние жизни. Создано было некоторое смешение идеального дог-
матизма с познанием вообще, так что противная сторона стала, в
свою очередь, относиться подозрительно к науке.
…Мы видим, как мораль: а) отравляет все миропонимание;
б) отрезает пути к познанию, к науке; в) разрушает и подрывает
все действительные инстинкты (научая ощущать их корни как
неморальные)…

614
Очеловечить мир, т.е. чувствовать себя в нем все более и бо-
лее властелином…

616
Что ценность мира лежит в нашей интерпретации (что, мо-
жет быть, возможны где-нибудь еще и другие интерпретации,
кроме человеческих), что бывшие до сих пор в ходу интерпре-
тации суть перспективные оценки, с помощью которых мы под-
держиваем себя в жизни, т.е. в воле к власти, в росте власти,
что каждое возвышение человека ведет за собою преодоление
более узких толкований, что всякое достигнутое усиление и
расширение власти создают новые перспективы и заставляют

57
верить в новые горизонты. Эти мысли проходят через все мои
сочинения. Мир, поскольку он имеет для нас какое-либо значе-
ние, ложен: т.е. не есть нечто фактическое, но лишь толкование
и округление скудной суммы наблюдений; он «течет» как нечто
становящееся, как постоянно изменяющаяся ложь, которая ни-
когда не приближается к истине: ибо никакой «истины» нет…

Книга 3. Раздел 2. Воля к власти в природе

631
Неизменное следование друг за другом известных явлений
доказывает не существование «закона», а отношение власти ме-
жду несколькими силами. Сказать: «но именно это отношение
остается одинаковым» − обозначает не что иное, как: «одна и та
же сила не может быть также и другой силой». Дело идет не о
следовании одного за другим, а о переходе одного в другое, о
процессе, в котором отдельные следующие друг за другом мо-
менты обусловливают друг друга не как причины и следствия...
Отделение «деяния» от деятеля, явления от того, что его про-
изводит, процесса от того, что не процесс, а нечто прочное, т.е.
субстанция, вещь, тело, душа и т.д. есть попытка понять проис-
ходящее как своего рода передвижение, перемену места извест-
ного «сущего», неизменного. Эта старая мифология установила
веру в «причину и действие», после того как эта вера нашла
прочную форму в словесно-грамматических функциях…

634
Критика механизма. Необходимо устранить два по-
пулярных понятия: «необходимость» и «закон»: первое ложно
приписывает миру принуждение; второе − свободу. Вещи не
подчинены ни регулярности, ни правилу: нет вещей (это наша
фикция); столь же мало их поведение находится под влиянием
необходимости. Здесь нет повиновения, ибо то, что нечто та-
ково, как оно есть, т.е. столь сильно или столь слабо, − это не
есть следствие повиновения или правила, или принуждения...
Степень сопротивления и степень превосходства мощи − к
этому сводится все дело во всяком процессе; если мы, в целях
удобства вычисления, сумеем выразить это в формулах и «зако-

58
нах», тем лучше для нас! Но мы не сообщим миру «морально-
сти» тем, что мы прибегнем к фикции его послушания законам.
Закона нет, каждая власть в каждый данный момент развива-
ется до последних своих пределов. Именно на том, что иначе
быть не может, покоится возможность вычисления.
Количество власти характеризуется действием, которое оно
производит, и действием, которому оно оказывает сопротивле-
ние…
Мы еще не вышли за пределы привычки, которую навязыва-
ют нам среда и язык. Субъект, объект, деятель и действие отде-
ляются друг от друга. Не забудем, что это простая семиотика, а
не что-либо реальное. Механика как учение о движении есть
уже перевод на язык чувств человека.

635
Нам необходимы «единицы», чтобы иметь возможность счи-
тать; это не дает нам права предполагать, что такие единицы
действительно существуют. Понятие единицы мы заимствовали
у нашего «я» − старейшего из членов нашего символа веры. Ес-
ли бы мы не считали себя единицами, мы никогда не сумели бы
образовать понятия «вещи». Теперь − довольно поздно − мы
убедились с полной ясностью в том, что наша концепция поня-
тия «я» не может ни в каком случае считаться гарантией реаль-
ного единства. Таким образом, чтобы сохранить в неприкосно-
венности теорию механистического мира, мы всегда должны
делать некоторого рода оговорку, поскольку мы образуем тако-
вой мир при помощи двух фикций: понятия движения (заимст-
вованного из нашего языка органов чувств) и понятия атома
(единства, имеющего своим источником наш психологический
«опыт»); предпосылками его, таким образом, служат известное
предубеждение наших чувств и психологический предрассудок…
Механистический мир мыслится нами так, как единственно
его могут себе вообразить наш глаз и наше осязание (как «дви-
жущийся»), таким образом, что он поддается вычислению, для
чего вымышляются нами причинные единства − «вещи» (ато-
мы), действие которых остается постоянным (перенесение лож-
ного понятия субъекта на понятие атома).

59
Следовательно, примешивание нами понятия числа, вещи
(понятия субъекта), деятельности (разделение причины и дейст-
вия), движения имеет характер феноменальный. В этом сказыва-
ется участие все того же нашего глаза и нашей психологии.
Если мы элиминируем эту примесь, то вещей не будет, а ос-
танутся динамические количества, находящиеся в известном
отношении напряженности ко всем другим динамическим коли-
чествам; сущность их состоит в их отношении ко всем другим
количествам, в их «действии» на последние. Воля к власти не
есть ни бытие, ни становление, а пафос − самый элементарный
факт, из которого уже возникает некоторое становление, неко-
торое действование...
636
Физики верят в «истинный мир» на свой лад: в устойчивую,
одинаковую для всех существ систематизацию необходимых
движений атомов… Но в этом они заблуждаются. Атом, гипо-
тетически построенный ими, выведен путем умозаключения,
силой логики упомянутого перспективизма сознания. Он, по-
этому и сам также является субъективной фикцией. Та картина
мира, которую они развертывают перед нами, отнюдь не отлич-
на по существу от субъективной картины мира: она конструиро-
вана только с помощью мысленно утонченных органов чувств,
но все-таки безусловно с помощью наших органов чувств.. И,
наконец, они, сами того не зная, кое-что в своей системе опус-
тили: именно необходимый перспективизм, с помощью которо-
го всякий центр силы − не только человек − конструирует из
себя весь остальной мир, т.е. меряет его своей силой, осязает,
формирует...
Перспективизм есть только сложная форма специфично-
сти. Я представляю его себе так, что каждое специфическое те-
ло стремится к тому, чтобы овладеть всем пространством, воз-
можно шире распространить свою силу (его воля к власти) и
оттолкнуть все то, что противится его расширению. Но тело это
постоянно наталкивается на такие же стремления других тел и
кончает тем, что вступает в соглашение («соединяется») с теми,
которые достаточно родственны ему. Таким образом, они вме-
сте составляют тогда заговор, направленный на завоевание
власти. И процесс идет дальше...

60
638
Если мы предположим, что в распоряжении мира имеется
лишь известное количество силы, то будет ясно, что всякое пе-
ремещение силы в каком-нибудь месте влияет на всю систему,
следовательно, наряду с причинностью следования друг за дру-
гом была бы дана зависимость расположения друг около друга и
друг с другом.

639
Единственной возможностью сохранить смысл понятия
«Бог» было бы: Бог не как двигательная сила, а Бог как макси-
мальное состояние, как известная эпоха как известная точка в
развитии воли к власти, из которой объяснялось бы в одинако-
вой степени, как дальнейшее развитие, так и то, что было рань-
ше, что было до него…
Что мир не стремится к устойчивому состоянию, есть един-
ственное, что доказано. Следовательно, мы вынуждены мыс-
лить высшую точку в его развитии не как состояние равнове-
сия...

647
Против дарвинизма. Полезность органа не объясняет его
происхождения, напротив! Ведь в течение того весьма продол-
жительного времени, которое нужно для возникновения извест-
ного свойства, это последнее не сохраняет индивида и не прино-
сит ему пользы, а всего менее в борьбе с внешними обстоятель-
ствами и врагами.
Да и что, в конце концов, «полезно»? Далее, позволительно
спросить: «в отношении к чему полезно?» Например, то, что по-
лезно с точки зрения продолжительности жизни индивида, мог-
ло бы быть неблагоприятным для его силы и великолепия; то,
что сохраняет индивида, могло бы в то же время задержать и
даже остановить его развитие. С другой стороны, известный не-
достаток, форма вырождения могут быть в высшей степени
полезными, поскольку они действуют стимулирующим образом
на другие органы. Точно так же состояние нужды может быть
условием существования, поскольку она низводит индивида на
такой уровень, на котором он может держаться, не расточая

61
своих сил. Сам индивид, как борьба составных его частей (за
пищу, место и т.д.), его развитие связано с победой, преоблада-
нием отдельных частей и с захуданием, «превращением в орга-
ны» других частей.
Влияние «внешних обстоятельств» переоценено у Дарвина до
нелепости: существенным в процессе жизни представляется
именно та огромная созидающая изнутри формы сила, которая
обращает себе на пользу, эксплуатирует «внешние обстоятель-
ства». Новые формы, созданные изнутри, образованы не для оп-
ределенной цели; но в борьбе частей новая форма не может дол-
го оставаться вне отношения к полезности, а затем, по мере уп-
ражнения, она будет вырабатываться во все более совершенную
форму…

649
«Полезно» в смысле дарвиновской биологии − значит, благо-
приятно с точки зрения борьбы с другими. Но с моей точки зре-
ния, уже чувство подъема, ощущение возрастания силы пред-
ставляются истинным прогрессом, совершенно независимо от
полезности их в борьбе. Только из этого чувства возникает воля
к борьбе…

682
Рука об руку с моральным принижением ego в естествознании
идет также переоценка значения рода. Но род есть нечто столь же
иллюзорное, как ego; в основе его лежит ложное различение. Ego
в сто раз больше, чем простая единица в цепи членов; оно − сама
цепь в полном смысле слова, а род − простая абстракция из мно-
жества этих цепей и их частичного сходства. Что индивид, как
это часто повторяют, приносится в жертву роду, совершенно не
соответствует фактам действительности и, скорее, может слу-
жить образчиком ошибочной интерпретации…

684
Анти-Дарвин… Рассчитывают на борьбу за существование,
на вымирание слабых существ и на переживание наиболее силь-
ных и наиболее одаренных, следовательно, предполагают по-
стоянный рост совершенства живых существ. Мы, наоборот,

62
склоняемся к убеждению, что в борьбе за жизнь случай идет
одинаково на пользу как слабым, так и сильным, что хитрость
часто с выгодой дополняет силу, что плодовитость видов стоит
в достопримечательном отношении к шансам вымирания.
Естественный отбор основывают вместе с тем на медлен-
ных и бесконечных метаморфозах: утверждают, что всякое вы-
годное изменение передается по наследству и является в после-
дующих поколениях все сильнее выраженным (между тем как
наследственность так капризна...). Берут какой-нибудь случай
удачного приспособления известных организмов к весьма ис-
ключительным условиям жизни и объявляют, что приспособле-
ние достигнуто благодаря влиянию среды.
Но примеров бессознательного отбора мы не найдем нигде
(решительно нигде). Самые различные индивиды соединяются
вместе, продукты высшего развития смешиваются с массой. Все
конкурирует, стремясь сохранить свой тип; существа, обладаю-
щие внешними признаками, которые защищают их от известных
опасностей, не утрачивают их и тогда, когда они попадают в
условия, не угрожающие более их безопасности... Если они по-
селяются в местах, где одеяние перестает служить им защитой,
то они все-таки никоим образом не ассимилируются со средой.
Значение отбора наиболее красивых было в такой мере пре-
увеличено, что он оказался перешедшим далеко за пределы ин-
стинкта красоты нашей собственной расы! Фактически краси-
вейшее существо спаривается часто с весьма обездоленными
созданиями, высшее с низшим. Почти всегда мы видим, что
самцы и самки сближаются благодаря какой-нибудь случайной
встрече, не проявляя при этом особой разборчивости. Измене-
ние под воздействием климата и питания, но на самом деле оно
имеет безразличный характер.
Не существует никаких переходных форм.
Утверждают, что развитие существ идет вперед, но для
утверждения этого нет никаких оснований. У каждого типа
есть своя граница, за ее пределами нет развития…
Мой общий взгляд. Первое положение. Человек как вид не
прогрессирует. Правда, достигаются более высокие типы, но
они не сохраняются. Уровень вида не подымается.

63
Второе положение: человек как вид не представляет про-
гресса в сравнении с каким-нибудь иным животным. Весь жи-
вотный и растительный мир не развивается от низшего к выс-
шему...
Но все виды развиваются одновременно и друг над другом, и
в смешении друг с другом, и друг против друга. Самые богатые
и сложные формы − ибо большего не заключает в себе слово
«высший тип» − гибнут легче; только самые низшие обладают
кажущейся устойчивостью. Первые достигаются редко и с тру-
дом удерживаются на поверхности, последним помогает их
компрометирующая плодовитость. И внутри человечества более
высокие типы, счастливые случаи развития погибают при смене
благоприятных и неблагоприятных условий легче других. Они
легко поддаются действию всякого рода декаданса: они − край-
ности и в силу этого сами почти что декаденты... Короткое су-
ществование красоты, гения, Цезаря есть явление исключитель-
ное: такого рода вещи не передаются по наследству… Гений –
это самая совершенная машина, какая только существует, сле-
довательно, и самая ломкая…

Контрольные вопросы

1. Что значит «противоествественная мораль»? В чем суть


ницшеанской критики морали?
2. В чем «польза и вред» религии по Ницше?
3. Объясните суть ницшеанской критики основных «фик-
ций» познания: «я» («субъекта»), «объекта» («вещи»), «исти-
ны», «разума», «логики», «действительности». Согласитесь ли
Вы с определением науки как «оклеветания жизни»? Почему?
4. Перескажите критику основных понятий механицизма в
науке – «закона», «необходимости», «движения», «атома». Что
такое «перспективизм» и «воля к власти»?
5. В чем суть ницшеанской критики дарвинистской теории
«естественного отбора»?

64
ФРЕЙД ЗИГМУНД
(1856-1939)

Австрийский психолог, невропатолог и психиатр; основатель


психоанализа как метода лечения психических заболеваний, а в
широком смысле − комплекса гипотез и теорий, объясняющих
роль бессознательного в жизни человека и развитии человечест-
ва. Получил медицинское образование в Венском университете,
став в 1881 г. доктором медицины, написал несколько моногра-
фий по физиологии высшей нервной деятельности и невропато-
логии. С 1886 г. стал заниматься медицинской практикой и на
протяжении первых 10 лет использовал для лечения гипноз. В
середине 90-х годов происходит формирование собственной
теории Фрейда, согласно которой причиной невротических сим-
птомов являются вытесненные влечения раннего детства. Гип-
ноз Фрейд заменяет методом свободных ассоциаций и толкова-
нием сновидений. Уже в ранний период своего творчества
Фрейд выделил три области психики: сознание, предсознатель-
ное и бессознательное. Последнее иррационально и вневре-
менно, в нем сосредоточены бессознательные желания и вытес-
ненные из сознания идеи. Деятельность бессознательного, по
Фрейду, подчиняется принципу удовольствия. Область предсоз-
нательного (куда входят разумное Я человека, память, мышле-
ние) отгораживает бессознательное от сознания − окна во внеш-
ний мир, осуществляя цензуру желаний бессознательного, руко-
водствуясь в этой деятельности принципом реальности. Именно
желания бессознательного, стремящиеся к разрядке в виде дей-
ствия, являются источником психической динамики. Сообразу-
ясь с реальностью внешнего мира, предсознательное вытесняет
обратно в бессознательное неприемлемые желания и идеи (сек-
суальные, эгоистические, асоциальные), сопротивляется их по-
пыткам проникнуть в сознание. Но вытесненные неразряженные
желания могут сохранять свою активность и находят «околь-
ные» пути проникновения в сознание − через сновидения, грезы,
случайные ошибочные действия, шутки и обмолвки, а также
через явления психической патологии и симптомы невроза. Все
эти феномены выступают в качестве компромисса, служащего
удовлетворению как желаний бессознательного, так и цензур-
ных требований предсознательного. Краеугольным камнем пси-

65
хоаналитической системы Фрейда стало учение о либидо и дет-
ской сексуальности. У Фрейда либидо − это психическая энер-
гия влечений преимущественно сексуального характера, которая
может быть или разряжена в действии, или неразряженной вы-
теснена обратно в бессознательное; или лишена своей энергии
посредством реактивной деятельности Сверх-Я (мораль, стыд,
совесть) и сублимации (переориентация энергии либидо на со-
циально приемлемую деятельность, в том числе на художест-
венное и научное творчество). Сверх-Я у позднего Фрейда («Я и
Оно», 1923) − это представитель общества, внешнего идеала и
авторитета в психике человека. Соответственно, бессознатель-
ное поздний Фрейд именует «Оно» − «кипящий котел инстинк-
тов», а сознание − «Я». При этом Я − «несчастное существо»,
«очаг страха и фобий», ибо «служит трем господам и вследствие
этого подвержено троякой угрозе: со стороны внешнего мира, со
стороны вожделений Оно и со стороны строгости сверх-Я»4. На
последнем этапе творчества Фрейд сосредоточился на проблеме
осмысления феномена человеческой культуры, которая, по его
мнению, существует за счет сублимированной энергии либидо.
Исходя из последнего убеждения, он усмотрел сходство между
симптомом навязчивых состояний психики и религиозными об-
рядами («Будущее одной иллюзии», 1927), объявив религию
«коллективным неврозом». В целом в своих социологических
взглядах Фрейд приходит к заключению, что прогресс культуры
ведет к уменьшению человеческого счастья и усилению чувства
вины ввиду растущего ограничения природных желаний («Не-
довольство культурой», 1930).
Воздействие идей Фрейда на западную культуру ХХ века было
огромным. Психологические и социологические взгляды Фрейда
оказали значительное влияние на искусство и литературу, а также
педагогику, психологию, социологию, литературоведение, этно-
графию и ряд других гуманитарных дисциплин, не исключая и
философию.
Ниже приводятся фрагменты из программной работы:
Фрейд З. Я и Оно / З. Фрейд // Хрестоматия по истории пси-
хологии. М.: Изд-во МГУ, 1980. С. 184-210.

4
Фрейд З. Я и Оно / З. Фрейд // Хрестоматия по истории психологии.
М.: Изд-во МГУ, 1980. С. 208.

66
I. СОЗНАНИЕ И БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

Я не собираюсь сказать в этом вводном отрывке что-либо но-


вое и не могу избежать повторения того, что неоднократно вы-
сказывалось раньше.
Деление психики на сознательное и бессознательное является
основной предпосылкой психоанализа, и только оно дает ему
возможность понять и приобщить науке часто наблюдающиеся
и очень важные патологические процессы в душевной жизни.
Иначе говоря, психоанализ не может перенести сущность пси-
хического в сознание, но должен рассматривать сознание как
качество психического, которое может присоединяться или не
присоединяться к другим его качествам.
Если бы я мог рассчитывать, что эта книга будет прочтена
всеми интересующимися психологией, то я был бы готов к тому,
что уже на этом месте часть читателей остановится и не после-
дует далее, ибо здесь первое применение психоанализа. Для
большинства философски образованных людей идея психиче-
ского, которое одновременно не было бы сознательным, до та-
кой степени непонятна, что представляется им абсурдной и не-
совместимой с простой логикой. Это происходит, полагаю я,
оттого, что они никогда не изучали относящихся сюда феноме-
нов гипноза и сновидений, которые, не говоря уже о всей облас-
ти патологического, принуждают к пониманию в духе психо-
анализа. Однако их психология сознания никогда не способна
разрешить проблемы сновидения и гипноза.
Быть сознательным − это, прежде всего, чисто описательный
термин, который опирается на самое непосредственное и на-
дежное восприятие. Опыт показывает нам, что психический
элемент, например представление, обыкновенно не бывает дли-
тельно сознательным. Наоборот, характерным является то, что
состояние сознательности быстро проходит; представление в
данный момент сознательное, в следующее мгновение перестает
быть таковым, однако может вновь стать сознательным при из-
вестных, легко достижимых условиях. Каким оно было в про-
межуточный период − мы не знаем; можно сказать, что оно бы-
ло скрытым, подразумевая под этим то, что оно в любой момент
способно было стать сознательным. Если мы скажем, что оно

67
было бессознательным, мы также дадим правильное описание.
Это бессознательное в таком случае совпадает со скрыто или
потенциально сознательным. Правда, философы возразили бы
нам: нет, термин «бессознательное» не может иметь здесь при-
менения; пока представление находилось в скрытом состоянии,
оно вообще не было психическим. Но если бы уже в этом месте
мы стали возражать им, то затеяли бы совершенно бесплодный
спор о словах.
К термину или понятию бессознательного мы пришли дру-
гим путем, путем разработки опыта, в котором большую роль
играет душевная динамика. Мы видели, т.е. вынуждены были
признать, что существуют весьма напряженные душевные про-
цессы или представления. Здесь, прежде всего, приходится
иметь дело с некоторым количественным, т.е. экономическим,
моментом, которые могут иметь такие же последствия для ду-
шевной жизни, как и все другие представления, между прочим,
и такие последствия, которые могут быть сознаны опять-таки
как представления, хотя в действительности и не становятся
сознательными. Нет необходимости подробно повторять то, о
чем уже часто говорилось. Достаточно сказать: здесь начинается
психоаналитическая теория, которая утверждает, что такие
представления не становятся сознательными потому, что им
противодействует известная сила, что без этого они могли бы
стать сознательными, и тогда мы увидели бы, как мало они от-
личаются от остальных общепризнанных психических элемен-
тов. Эта теория оказывается неопровержимой благодаря тому,
что в психоаналитической технике нашлись средства, с помо-
щью которых можно устранить противодействующую силу и
довести соответствующие представления до сознания. Состоя-
ние, в котором они находились до осознания, мы называем вы-
теснением, а сила, приведшая к вытеснению и поддерживавшая
его, ощущается нами во время нашей психоаналитической рабо-
ты как сопротивление.
Понятие бессознательного мы, таким образом, получаем из
учения о вытеснении. Вытесненное мы рассматриваем как ти-
пичный пример бессознательного. Однако мы видим, что есть
двоякое бессознательное: скрытое, но способное стать созна-
тельным, и вытесненное, которое само по себе и без дальнейше-

68
го не может стать сознательным… Скрытое бессознательное,
являющееся таковым только в описательном, но не в динамиче-
ском смысле, называется нами предсознательным; термин «бес-
сознательное» мы применяем только к вытесненному динамиче-
скому бессознательному. Таким образом, мы имеем теперь три
термина: «сознательное» (С), «предсознательное» (ПС) и «бес-
сознательное» (БС), смысл которых уже не только чисто описа-
тельный. Предсознательное (ПС) предполагается нами стоящим
гораздо ближе к сознательному (С), чем бессознательное, а так
как бессознательное (БС) мы назвали психическим, мы тем бо-
лее назовем так и скрытое предсознательное (ПС)…
Таким образом, мы с большим удобством можем обходиться
нашими тремя терминами (С, ПС и БС), если только не станем
упускать из виду, что в описательном смысле существует двоя-
кое бессознательное, в динамическом же − только одно. В неко-
торых случаях, когда изложение преследует особые цели, этим
различием можно пренебречь, в других же случаях оно, конеч-
но, совершенно необходимо. Вообще же мы достаточно при-
выкли к двойственному смыслу бессознательного и хорошо с
ним справлялись. Избежать этой двойственности, поскольку я
могу судить, невозможно; различие между сознательным и бес-
сознательным есть в конечном счете вопрос восприятия, на ко-
торый приходится отвечать или да или нет, самый же акт вос-
приятия не дает никаких указаний на то, почему что-либо вос-
принимается или не воспринимается. Мы не вправе жаловаться
на то, что динамическое в явлении может быть выражено только
двусмысленно.
В дальнейшем развитии психоаналитической работы выясня-
ется, что и эти различия оказываются неисчерпывающими,
практически недостаточными. Из числа положений, служащих
тому доказательством, приведем решающее. Мы создали себе
представление о связной организации душевных процессов в
одной личности и обозначаем его как Я этой личности. Это Я
связано с сознанием, что оно господствует над побуждениями к
движению, т.е. к вынесению возбуждений во внешний мир. Это
та душевная инстанция, которая контролирует все частные про-
цессы, которая ночью отходит ко сну и все же руководит цензу-
рой сновидений. Из этого Я исходит также вытеснение, благо-

69
даря которому известные душевные побуждения подлежат ис-
ключению не только из сознания, но также из других областей
значимости и деятельности. Это устраненное путем вытеснения
в анализе противопоставляет себя Я, и анализ стоит перед зада-
чей устранить сопротивление, производимое Я по отношению к
общению с вытесненным. Во время анализа мы наблюдаем, как
больной, если ему ставятся известные задачи, попадает в за-
труднительное положение; его ассоциации прекращаются, как
только они должны приблизиться к вытесненному. Тогда мы
говорим ему, что он находится во власти сопротивления, но сам
он ничего о нем не знает, и даже в том случае, когда, на основа-
нии чувства неудовольствия, он должен догадываться, что в нем
действует какое-то сопротивление, он все же не умеет ни на-
звать, ни указать его. Но так как сопротивление, несомненно,
исходит из его Я и принадлежит последнему, то мы оказываемся
в неожиданном положении. Мы нашли в самом Я нечто такое,
что тоже бессознательно и проявляется подобно вытесненному,
т.е. оказывает сильное действие, не переходя в сознание и для
осознания чего требуется особая работа. Следствием такого на-
блюдения для аналитической практики является то, что мы по-
падаем в бесконечное множество затруднений и неясностей, ес-
ли только хотим придерживаться привычных способов выраже-
ния, например, если хотим свести явление невроза к конфликту
между сознанием и бессознательным. Исходя из нашей теории
структурных отношений душевной жизни, мы должны такое
противопоставление заменить другим, а именно: цельному Я
противопоставить отколовшееся от него вытесненное.
Однако следствия из нашего понимания бессознательного
еще более значительны. Знакомство с динамикой внесло первую
поправку, структурная теория вносит вторую. Мы приходим к
выводу, что БС не совпадает с вытесненным; остается верным,
что все вытесненное бессознательно, но не все бессознательное
есть вытесненное. Даже часть Я (один бог ведает, насколько
важная часть Я может быть бессознательной), без всякого со-
мнения, бессознательна. И это бессознательное в Я не есть
скрытое в смысле предсознательного, иначе его нельзя было бы
сделать активным без осознания, и само осознание не представ-
ляло бы столько трудностей. Когда мы, таким образом, стоим

70
перед необходимостью признания третьего, не вытесненного
БС, то нам приходится признать, что характер бессознательного
теряет для нас свое значение. Он обращается в многосмыслен-
ное качество, не позволяющее широких и непререкаемых выво-
дов, для которых нам хотелось бы его использовать. Тем не ме-
нее нужно остерегаться пренебрегать им, так как в конце концов
свойство бессознательности или сознательности является един-
ственным светочем во тьме психологии глубин.

II. Я И ОНО

Патологические изыскания отвлекли наш интерес исключи-


тельно в сторону вытесненного. После того как нам стало из-
вестно, что и Я в собственном смысле слова может быть бессоз-
нательным, нам хотелось бы больше узнать о Я. Руководящей
нитью в наших исследованиях служил только признак созна-
тельности или бессознательности; под конец мы убедились,
сколь многозначным может быть этот признак.
Все наше знание постоянно связано с сознанием. Даже бес-
сознательное мы можем узнать только путем превращения его в
сознательное. Но каким же образом это возможно? Что значит
сделать нечто сознательным? Как это может произойти?
Мы уже знаем, откуда нам следует исходить. Мы сказали,
что сознание представляет собой поверхностный слой душевно-
го аппарата, т.е. мы сделали его функцией некоей системы, ко-
торая пространственно является первой со стороны внешнего
мира. Пространственно, впрочем, не только в смысле функции,
но на этот раз и в смысле анатомического расчленения. Наше
исследование также должно исходить от этой воспринимающей
поверхности.
Само собой разумеется, что сознательны все восприятия,
приходящие извне (чувственные восприятия), а также изнутри,
которые мы называем ощущениями и чувствами. Как, однако,
обстоит дело с теми внутренними процессами, которые мы не-
сколько грубо и недостаточно можем назвать процессами мыш-
ления? Доходят ли эти процессы, совершающиеся где-то внутри
аппарата, как движения душевной энергии на пути к действию,
доходят ли они до поверхности, на которой возникает сознание?

71
Или, наоборот, сознание доходит до них? Мы замечаем, что
здесь кроется одна из трудностей, встающих перед нами, если
мы хотим всерьез оперировать с пространственным, топическим
представлением душевной жизни. Обе возможности одинаково
немыслимы, и нам следует искать третью.
В другом месте я уже указывал, что действительное различие
между бессознательным и предсознательным представлением
(мыслью) заключается в том, что первое совершается при по-
мощи материала, остающегося неизвестным (непознанным), в то
время как второе (ПС) связывается с представлениями слов.
Здесь впервые сделана попытка дать для системы ПС и БС такие
признаки, которые существенно отличны от признака отноше-
ния их к сознанию. Вопрос «Каким образом что-либо становит-
ся сознательным?» целесообразнее было бы облечь в такую
форму: «Каким образом что-нибудь становится предсознатель-
ным?» Тогда ответ гласил бы так: «Посредством соединения с
соответствующими словесными представлениями».
Эти словесные представления суть следы воспоминаний. Они
были когда-то восприятиями и могут, подобно всем остальным
следам воспоминаний, стать снова сознательными. Прежде чем
мы успеем углубиться в обсуждение их природы, нас осеняет
новая мысль: сознательным может стать лишь то, что некогда
уже было сознательным восприятием; за исключением чувств,
все, что хочет стать внутренне сознательным, должно пытаться
перейти во внешнее восприятие. Последнее возможно благодаря
следам воспоминаний…
Остатки слов происходят главным образом от слуховых вос-
приятий, благодаря чему для системы ПС дано как бы особое
чувственное происхождение…
Однако нам не следует ради упрощения, забывать о значении
зрительных следов воспоминания (не слов, а предметов) или
отрицать возможность осознания процессов мысли путем воз-
вращения к зрительным следам, что, по-видимому, является
преобладающей формой у многих… Выявляется, что при этом
сознается преимущественно конкретный материал мысли. Что
же касается отношений, особенно характеризующих мысль, то
для них зрительное выражение не может быть дано. Мышление

72
при помощи зрительных образов является, следовательно, лишь
очень несовершенным процессом сознания.
Этот вид мышления, в известном смысле, стоит ближе к бес-
сознательным процессам, нежели мышление при помощи слов,
и как онто-, так и филогенетически, бесспорно, древнее его…
В то время как отношение внешнего восприятия к Я совер-
шенно очевидно, отношение внутреннего восприятия к Я требу-
ет особого исследования. Отсюда еще раз возникает сомнение в
правильности допущения, что все сознательное связано с по-
верхностной системой воспринятого сознательного (ВС-С).
Внутреннее восприятие дает ощущения процессов, происхо-
дящих в различных, несомненно, также глубочайших слоях ду-
шевного аппарата. Они мало известны, и лучшим их образцом
может служить ряд удовольствие − неудовольствие. Они пер-
вичнее, элементарнее, чем ощущения, возникающие извне, и
могут появляться в состояниях смутного сознания…
Ощущения, сопровождающиеся чувством удовольствия, не
содержат в себе ничего побуждающего к действию, наоборот,
ощущения неудовольствия обладают этим свойством в высокой
степени. Они побуждают к изменению, к совершению движе-
ния, и поэтому мы рассматриваем неудовольствие как повыше-
ние энергии, а удовольствие − как понижение ее…
Роль представлений слов становится теперь совершенно яс-
ной. Через их посредство внутренние процессы мысли становят-
ся восприятиями. Таким образом, как бы подтверждается поло-
жение: всякое значение происходит из внешнего восприятия.
При осознании мышления мысли действительно воспринимают-
ся как бы извне и потому считаются истинными.
Разъяснив взаимоотношение внешних и внутренних воспри-
ятий и поверхностной системы воспринятого сознательного
(ВС), мы можем приступить к построению нашего представле-
ния о Я. Мы видим его исходящим из системы восприятия (В),
как из своего ядра-центра, и в первую очередь охватывающим
ПС, которое соприкасается со следами воспоминаний. Но, как
мы уже видели, Я тоже бывает бессознательным.
Я полагаю, что здесь было бы очень целесообразно последо-
вать предложению одного автора, … неустанно повторяющего,
что то, что мы называем своим Я, в жизни проявляется преиму-

73
щественно пассивно, что в нас «живут» неизвестные и непод-
властные нам силы. Все мы испытывали такие впечатления, хо-
тя бы они и не овладевали нами настолько, чтобы исключить все
остальное… Я предлагаю считаться с этими взглядами и назвать
сущность, исходящую из системы восприятий (В) и пребываю-
щую вначале предсознательной, именем Я, а те, другие области
психического, в которые эта сущность проникает и которые яв-
ляются бессознательными, обозначить … словом Оно.
Мы скоро увидим, можно ли извлечь из такого понимания
какую-либо пользу для описания и уяснения. Согласно предла-
гаемой теории индивидуум представляется нам как непознанное
и бессознательное Оно, которое поверхностно охвачено Я, воз-
никшим как ядро из системы восприятий (В). При желании дать
графическое изображение можно прибавить, что Я не целиком
охватывает Оно, а покрывает его лишь постольку, поскольку
система В образует его поверхность, т.е. расположено по отно-
шению к нему примерно так, как зародышевый кружок распо-
ложен в яйце.
Однако вытесненное также сливается с Оно и есть только
часть его. Вытесненное благодаря сопротивлениям вытеснения
резко обособлено только от Я; с помощью Оно ему открывается
возможность связаться с Я. Ясно, следовательно, что почти все
разграничения, которые мы старались описать на основании
данных патологии, относятся только к единственно известным
нам поверхностным слоям душевного аппарата…
Нетрудно убедиться в том, что Я есть только измененная под
прямым влиянием внешнего мира и при посредстве воспринято-
го сознательного (ВС) часть Оно, своего рода продолжение
дифференциации поверхностного слоя. Я старается также со-
действовать влиянию внешнего мира на Оно и осуществлению
тенденций этого мира, оно стремится заменить принцип удо-
вольствия, который безраздельно властвует в Оно, принципом
реальности. Восприятие имеет для Я такое же значение, как
влечение для Оно. Я олицетворяет то, что можно назвать разу-
мом и рассудительностью в противоположность к Оно, содер-
жащему страсти. Все это соответствует общеизвестным и попу-
лярным разграничениям, однако может считаться верным толь-
ко для некоторого среднего, идеального случая.

74
Большое функциональное значение Я выражается в том, что
в нормальных условиях ему предоставлена власть над побужде-
нием к движению. По отношению к Оно Я подобно всаднику,
который должен обуздать превосходящую силу лошади, с той
только разницей, что всадник пытается совершить это собствен-
ными силами, Я же − силами заимствованными. Это сравнение
может быть продолжено. Как всаднику, если он не хочет рас-
статься с лошадью, часто остается только вести ее туда, куда ей
хочется, таки Я превращает обыкновенно волю Оно в действие,
как будто бы это было его собственной волей.
Я складывается и обособляется от Оно, по-видимому, не
только под влиянием системы восприятий (В), но под действием
также другого момента. Собственное тело и, прежде всего, по-
верхность его представляют собою место, от которого могут
исходить одновременно как внешние, так и внутренние воспри-
ятия. Путем зрения тело воспринимается как другой объект, но
осязанию оно дает двоякого рода ощущения, одни из которых
могут быть очень похожими на внутреннее восприятие. В пси-
хофизиологии подробно описывалось, каким образом собствен-
ное тело обособляется из мира восприятий. Чувство боли, по-
видимому, также играет при этом некоторую роль, а способ, ка-
ким при мучительных болезнях человек получает новое знание о
своих органах, является, может быть, типичным способом того,
как вообще складывается представление о своем теле.
Я прежде всего телесно, оно не только поверхностное суще-
ство, но даже является проекцией некоторой поверхности…
Отношение Я к сознанию обсуждалось часто, однако здесь
необходимо вновь описать некоторые важные факты. Мы при-
выкли всюду привносить социальную или этическую оценку, и
поэтому нас не удивляет, что игра низших страстей происходит
в подсознательном, но мы заранее уверены в том, что душевные
функции тем легче доходят до сознания, чем выше указанная их
оценка. Психоаналитический опыт не оправдывает, однако, на-
ших ожиданий. С одной стороны, мы имеем доказательства то-
му, что даже тонкая и трудная интеллектуальная работа, которая
обычно требует напряженного размышления, может быть со-
вершена предсознательно, не доходя до сознания. Такие случаи
совершенно бесспорны, они происходят, например, в состоянии

75
сна и выражаются в том, что человек непосредственно после
пробуждения находит разрешение трудной математической или
иной задачи, над которой он бился безрезультатно накануне.
Однако гораздо большее недоумение вызывает знакомство с
другим фактом. Из наших анализов мы узнаем, что существуют
люди, у которых самокритика и совесть, т.е. бесспорно высоко-
ценные душевные проявления, оказываются бессознательными
и, оставаясь таковыми, обусловливают важнейшие поступки; то
обстоятельство, что сопротивление в анализе остается бессозна-
тельным, не является, следовательно, единственной ситуацией в
этом роде. Еще более смущает нас новое наблюдение, приводя-
щее к необходимости, несмотря на самую тщательную критику,
считаться с бессознательным чувством вины, факт, который за-
дает новые загадки, в особенности если мы все больше и больше
приходим к убеждению, что бессознательное чувство вины иг-
рает в большинстве неврозов экономически решающую роль и
создает сильнейшее препятствие выздоровлению. Возвращаясь
к нашей оценочной шкале, мы должны сказать: не только наи-
более глубокое, но и наиболее высокое в Я может быть бессоз-
нательным. Таким образом, нам как бы демонстрируется то, что
раньше было сказано о сознательном Я, а именно что оно, пре-
жде всего, Я-тело.

III. Я И СВЕРХ-Я (ИДЕАЛЬНОЕ Я)

Если бы Я было только частью Оно, определяемой влиянием


системы восприятия, только представителем реального внешне-
го мира в душевной области, все было бы просто. Однако сюда
присоединяется еще нечто.
В других местах уже были разъяснены мотивы, побудившие
нас предположить существование некоторой инстанции в Я,
дифференциацию внутри Я, которую можно назвать идеалом Я
или сверх-Я. Эти мотивы вполне правомерны. То, что эта часть
Я не так прочно связана с сознанием, является неожиданностью,
требующей разъяснения.
Нам придется начать несколько издалека…
Первоначально, в примитивной оральной фазе индивида
трудно отличить обладание объектом от отождествления… Вна-

76
чале еще хилое Я получает от обладания объектом знание, удов-
летворяется им или старается устранить его путем вытеснения.
Если мы бываем обязаны или нам приходится отказаться от
сексуального объекта, наступает нередко изменение Я, кото-
рое… следует описать как водружение объекта в Я… Может
быть, с помощью такой интроекции (вкладывания), которая яв-
ляется как бы регрессией к механизму оральной фазы, Я облег-
чает или делает возможным отказ от объекта. Может быть, это
отождествление есть вообще условие, при котором Оно отказы-
вается от своих объектов. Во всяком случае процесс этот, осо-
бенно в ранних стадиях развития, наблюдается очень часто; он
дает нам возможность построить теорию, что характер Я явля-
ется осадком отвергнутых привязанностей к объекту, что он со-
держит историю этих избраний объекта. Поскольку характер
личности отвергает или приемлет эти влияния из истории эро-
тических избраний объекта, естественно наперед допустить це-
лую скалу способности сопротивления…
Как бы ни окрепла в дальнейшем сопротивляемость характе-
ра в отношении влияния отвергнутых привязанностей к объекту,
все же действие первых, имевших место в самом раннем возрас-
те отождествлений, будет широким и устойчивым. Это обстоя-
тельство заставляет нас вернуться назад, к моменту возникнове-
ния идеала Я, ибо за последним скрывается первое и самое важ-
ное отождествление индивидуума, именно − отождествление с
отцом в самый ранний период истории личности. Такое отожде-
ствление, по-видимому, не есть следствие или результат привя-
занности к объекту; оно прямое, непосредственное и более ран-
нее, чем какая бы то ни было привязанность к объекту…
Все же отношения эти так сложны, что возникает необходи-
мость описать их подробнее…
Упрощенный случай для ребенка мужского пола складыва-
ется следующим образом: очень рано ребенок обнаруживает по
отношению к матери объектную привязанность, которая берет
свое начало от материнской груди и служит образцовым приме-
ром выбора объекта по типу опоры; отцом мальчик овладевает с
помощью отождествления. Оба отношения существуют некото-
рое время параллельно, пока усиление сексуальных влечений к
матери и осознание того, что отец является помехой для таких

77
влечений, не вызывает комплекса Эдипа. Отождествление с от-
цом отныне принимает враждебную окраску и превращается в
желание устранить отца и заменить его собой для матери. С этих
пор отношение к отцу амбивалентно; создается впечатление,
точно содержавшаяся с самого начала в отождествлении амби-
валентность стала явной. «Амбивалентная установка» по отно-
шению к отцу и лишь нежное объектное влечение к матери со-
ставляют для мальчика содержание простого положительного
комплекса Эдипа.
При разрушении комплекса Эдипа необходимо отказаться от
объектной привязанности к матери. Вместо нее могут появиться
две вещи: либо отождествление с матерью, либо усиление отож-
дествления с отцом. Последнее мы обыкновенно рассматриваем
как более нормальное, оно позволяет сохранить в известной ме-
ре нежное отношение к матери. Благодаря исчезновению ком-
плекса Эдипа мужественность характера мальчика, таким обра-
зом, укрепилась бы. Совершенно аналогичным образом «эди-
повская установка» маленькой девочки может вылиться в уси-
ление ее отождествления с матерью (или в появление такового),
упрочивающего женственный характер ребенка.
Эти отождествления не соответствуют нашему ожиданию,
так как они не вводят отвергнутый объект в Я, однако и такой
исход возможен, причем у девочек его наблюдать легче, чем у
мальчиков. В анализе очень часто приходится сталкиваться с
тем, что маленькая девочка, после того как ей пришлось отка-
заться от отца как любовного объекта, проявляет мужествен-
ность и отождествляет себя не с матерью, а с отцом, т.е. с уте-
рянным объектом. Ясно, что при этом все зависит от того, дос-
таточно ли сильны ее мужские задатки, в чем бы они ни состоя-
ли.
Таким образом, переход эдиповской ситуации в отождествле-
ние с отцом или матерью зависит у обоих полов, по-видимому,
от относительной силы задатков того или другого пола. Это
один способ, каким бисексуальность вмешивается в судьбу эди-
пова комплекса. Другой способ еще более важен. В самом деле,
получается впечатление, что простой эдипов комплекс вообще
не есть наиболее частый случай, а соответствует некоторому
упрощению или схематизации, которая практически осуществ-

78
ляется, правда, достаточно часто. Более подробное исследование
вскрывает в большинстве случаев более полный эдипов ком-
плекс, который бывает двояким, положительным и отрицатель-
ным, в зависимости от первоначальной бисексуальности ребен-
ка, т.е. мальчик становится не только в амбивалентное отноше-
ние к отцу и останавливает свой нежный объектный выбор на
матери, но он одновременно ведет себя как девочка, проявляет
нежное женское отношение к отцу и соответствующее ревниво-
враждебное к матери. Это вторжение бисексуальности очень
осложняет анализ отношений между первичными избраниями
объекта и отождествлениями и делает чрезвычайно затрудни-
тельным понятное их описание. Возможно, что установленная в
отношении к родителям амбивалентность должна быть целиком
отнесена на счет бисексуальности, а не возникает, как я утвер-
ждал это выше, из отождествления вследствие соперничества.
Я полагаю, что мы не ошибемся, если допустим существова-
ние полного эдипова комплекса у всех вообще людей, а у невро-
тиков − в особенности. Аналитический опыт обнаруживает за-
тем, что в известных случаях та или другая составная часть это-
го комплекса исчезает, оставляя лишь едва заметный след…
Таким образом, можно сделать грубое допущение, что в ре-
зультате сексуальной фазы, характеризуемой господством эди-
пова комплекса, в Я отлагается осадок, состоящий в образова-
нии обоих названных, как-то согласованных друг с другом ото-
ждествлений. Это изменение Я удерживает особое положение;
оно противостоит прочему содержанию Я в качестве идеального
Я или сверх-Я.
Сверх-Я не является, однако, простым осадком от первых из-
браний объекта, совершаемых Оно, ему присуще также значе-
ние энергичного реактивного образования, направленного про-
тив них. Его отношение к Я не исчерпывается требованием «ты
должен быть таким же (как отец)», оно выражает также запрет:
«Таким (как отец) ты не смеешь быть, т.е. не смеешь делать все
то, что делает отец; некоторые поступки остаются его исключи-
тельным правом». Это двойное лицо идеального Я обусловлено
тем фактом, что сверх-Я стремилось вытеснить эдипов ком-
плекс, более того, могло возникнуть лишь благодаря этому рез-
кому изменению. Вытеснение эдипова комплекса было, очевид-

79
но, нелегкой задачей… Сверх-Я сохранит характер отца, и чем
сильнее был эдипов комплекс, чем стремительнее было его вы-
теснение (под влиянием авторитета, религии, образования и
чтения), тем строже впоследствии сверх-Я будет властвовать
над Я как совесть, а может быть, и как бессознательное чувство
вины. Откуда берется сила для такого властвования, откуда
принудительный характер, принимающий форму категориче-
ского императива. По этому поводу я еще выскажу в дальней-
шем свои соображения.
Сосредоточив еще раз внимание на только что описанном
возникновении сверх-Я, мы увидим в нем результат двух чрез-
вычайно важных биологических факторов: продолжительной
детской беспомощности и зависимости человека и наличия у
него эдипова комплекса, который был сведен нами даже к пере-
рыву развития вожделения (libido), производимому латентным
периодом, т.е. к двукратному началу половой жизни. Это по-
следнее обстоятельство является, по-видимому, специфически
человеческою особенностью и составляет согласно психоанали-
тической гипотезе, наследие того толчка к культурному разви-
тию, который был дан ледниковым периодом. Таким образом,
отделение сверх-Я от Я неслучайно, оно отражает важнейшие
черты как индивидуального, так и родового развития и даже
больше: сообщая родительскому влиянию длительное выраже-
ние, оно увековечивает существование моментов, которым обя-
зано своим происхождением…
Теперь, когда мы отваживаемся подойти, наконец, к анализу
Я, мы так можем ответить всем, кто, будучи потрясен в своем
нравственном сознании, твердил, что должно же быть высшее в
человеке: «Оно, несомненно, должно быть, но идеальное Я или
сверх-Я, выражение нашего отношения к родителям, как раз и
является высшим существом. Будучи маленькими детьми мы
знали этих высших существ, удивлялись им и испытывали страх
перед ними, впоследствии мы приняли их в себя самих».
Идеальное Я является, таким образом, наследником эдипова
комплекса и, следовательно, выражением самых мощных дви-
жений Оно и самых важных libid`ных судеб его. Выставив этот
идеал, Я сумело овладеть эдиповым комплексом и одновремен-
но подчиниться Оно. В то время как Я является преимущест-

80
венно представителем внешнего мира, реальности, сверх-Я вы-
ступает навстречу ему как адвокат внутреннего мира или Оно. И
мы теперь подготовлены к тому, что конфликты между Я и
идеалом Я в конечном счете отразят противоречия реального и
психического, внешнего и внутреннего миров.
Все, что биология и судьбы человеческого рода создали в
Оно и закрепили в нем, − все это приемлется в Я в форме обра-
зования идеала и снова индивидуально переживается им. Вслед-
ствие истории своего образования идеальное Я имеет тесней-
шую связь с филогенетическим достоянием, архаическим насле-
дием индивидуума. То, что в индивидуальной душевной жизни
принадлежало глубочайшим слоям, становится благодаря обра-
зованию идеального Я самым высоким в смысле наших оценок
достоянием человеческой души. Однако тщетной была бы по-
пытка локализовать идеальное Я, хотя бы только по примеру Я,
или подогнать его под одно из подобий, при помощи которых
мы пытались наглядно изобразить отношение Я и Оно.
Легко показать, что идеальное Я соответствует всем требова-
ниям, предъявляемым к высшему началу в человеке. В качестве
заместителя страстного влечения к отцу оно содержит в себе
зерно, из которого выросли все религии. Суждение о собствен-
ной недостаточности при сравнении Я со своим идеалом вызы-
вает то смиренное религиозное ощущение, на которое опирается
страстно верующий. В дальнейшем ходе развития роль отца пе-
реходит к учителям и авторитетам; их заповеди и запреты со-
храняют свою силу в идеальном Я, осуществляя в качестве со-
вести моральную Цензуру. Несогласие между требованиями со-
вести и действиями Я ощущается как чувство вины. Социальные
чувства покоятся на отождествлении с другими людьми на ос-
нове одинакового идеала Я.
Религия, мораль и социальное чувство − это главное содер-
жание высшего человека − первоначально составляли одно.
Согласно гипотезе, высказанной мной в книге «Тотем и та-
бу», они вырабатывались филогенетически на отцовском ком-
плексе; религия и нравственное ограничение − через подавление
подлинного комплекса Эдипа, социальные чувства − вследствие
необходимости преодолеть излишнее соперничество между
членами молодого поколения. Во всех этих нравственных дос-

81
тижениях мужской пол, по-видимому, шел впереди; скрещи-
вающаяся наследственность передала это достояние также и
женщинам. Социальные чувства еще поныне возникают у от-
дельного лица как надстройка над завистливостью и соперниче-
ством по отношению к братьям и сестрам. Так как враждебность
не может быть умиротворена, то происходит отождествление с
прежним соперником…
С упоминанием филогенезиса всплывают, однако, новые
проблеммы… Вопрос гласит: кто в свое время выработал на
почве отцовского комплекса религию и мораль − Я дикаря или
его Оно? Если это было его Я, почему мы не говорим тогда про-
сто о наследственности в Я? Если же Оно, то насколько это вя-
жется с характером Оно? Но, может быть, мы не вправе распро-
странять дифференциацию Я, сверх-Я и Оно на столь ранние
времена? Или же должны честно признаться в том, что вся кон-
цепция происходящего в Я ничего не дает для понимания фило-
генезиса и не может быть к нему применена?
Ответим прежде всего на то, что легче всего поддается отве-
ту. Дифференциацию Я и Оно мы должны признать не только в
первобытном человеке, но и в гораздо более простых существах,
так как она является необходимым выражением воздействия
внешнего мира. Сверх-Я мы выводим из тех самых пережива-
ний, которые вели к тотемизму. Вопрос, принадлежал ли этот
опыт и достижения Я или Оно, скоро оказывается тождествен-
ным. Простейшее соображение подсказывает нам, что Оно не в
состоянии пережить или испытать внешнюю судьбу иначе, как
посредством Я, которое замещает для него внешний мир. Одна-
ко все же нельзя говорить о прямой наследственности к Я. Здесь
раскрывается пропасть между реальным индивидуумом и поня-
тием рода. Нельзя также понимать разницу между Я и Оно
слишком грубо, нельзя забывать, что Я есть особая дифферен-
цированная часть Оно: Переживания Я вначале, по-видимому,
пропадают для наследственности; если же они обладают доста-
точной силой и часто повторяются у многих следующих в по-
рядке рода друг за другом индивидуумов, то превращаются, так
сказать, в переживания Оно, впечатления которого удерживают-
ся с помощью наследственности. Так, наследственное Оно таит
в себе остатки бесчисленных Я-существований, и если Я черпа-

82
ет свое сверх-Я из Оно, то оно, может быть, лишь вновь выводит
наружу более старые образования Я, воскрешает их к жизни.
История возникновения сверх-Я делает понятным, что ран-
ние конфликты Я с объектными привязанностями Оно могут
продолжаться в конфликтах с наследником последних сверх-Я.
Если Я плохо удалось подавление комплекса Эдипа, то его энер-
гия обладания, происходящая из Оно, вновь проявится в реак-
тивном образовании идеала Я. Обширная связь этого идеала с
бессознательными влечениями объясняет загадку, почему самый
идеал может оставаться в значительной степени бессознатель-
ным и недоступным для Я. Борьба, кипевшая в более глубоких
слоях, оказалась не доведенной до конца вследствие быстроты
сублимирования и отождествления и продолжается… в более
высокой области.

IV. ДВА РОДА ВЛЕЧЕНИЙ

…Я полагаю, что нужно различать два рода влечений, при-


чем первый род − сексуальные влечения, или эрос, − значительно
заметнее и более доступен изучению. Он охватывает не только
подлинное незадержанное половое влечение и производные от
него целесообразно подавленные, сублимированные влечения,
но также инстинкт самосохранения, который мы должны припи-
сать Я и который мы в начале аналитической работы вполне ос-
новательно противопоставили сексуальным влечениям к объек-
там. Вскрыть второй род влечений стоило нам немало труда; в
заключение мы пришли к убеждению, что типичным примером
их следует считать садизм. Основываясь на теоретических, под-
крепляемых биологией соображениях, выставим гипотезу о вле-
чении к смерти, задачей которого является возвращение всех
живых организмов в безжизненное состояние, в то время как
эрос, все шире охватывая раздробленную на части жизненную
субстанцию, стремится усложнить жизнь и при этом, конечно,
сохранить ее…
Каждый из этих двух родов влечений сопровождается осо-
бым физиологическим процессом (созидание и распад), в каж-
дом кусочке живой субстанции действуют оба рода влечений,

83
но они смешаны в неравных дозах, так что живая субстанция
является по преимуществу представительницей эроса.
Каким образом влечения того и другого рода соединяются
друг с другом, смешиваются и сплавляются − остается пока со-
вершенно непредставимым; но что смешение происходит по-
стоянно и в большом масштабе, без такой гипотезы нам по ходу
наших мыслей не обойтись…
Однако различение двух родов влечений кажется недоста-
точно доказанным, и возможно, что факты клинического анали-
за опровергают его.
Один такой факт как будто существует. Противоположно-
стью двух родов влечений мы можем считать полярность любви
и ненависти… Однако клиническое наблюдение учит нас, что
ненависть является не только неожиданно постоянным спутни-
ком любви (амбивалентность), не только часто предшествует
последней в человеческих отношениях, но что в известных слу-
чаях ненависть также превращается в любовь, а любовь − в не-
нависть. Если это превращение представляет собой нечто боль-
шее, чем простое следование во времени, т.е. смену одного со-
стояния другим, тогда, очевидно, нет данных для проведения
столь капитального различия между эротическими влечениями
и влечениями к смерти, различия, предполагающего совершенно
противоположные физиологические процессы…
Мы вели рассуждение таким образом, как если бы в душев-
ной жизни − безразлично в Я или в Оно − существовала способ-
ная перемещаться энергия, которая, будучи сама по себе ин-
дифферентной, может присоединяться к качественно дифферен-
цированным эротической или разрушительной тенденциям и
повышать их общее напряжение…
Кажется допустимым, что эта действующая, несомненно, в Я
и в Оно, способная перемещаться, индифферентная энергия
происходит из нарцистического запаса libido, т.е. является де-
сексуализированным эросом. Эротические влечения вообще
представляются нам более пластичными, гибкими и более спо-
собными к перемещению, чем влечения к разрушению. Если
так, то без натяжки можно предположить, что это способное пе-
ремещаться libido работает в интересах принципа удовольствия,
содействуя уменьшению перегрузки и облегчая разряд. При

84
этом нельзя отрицать известного безразличия того, по какому
пути пойдет разряд, если только он вообще происходит…
Все снова и снова мы убеждаемся в том, что влечения, кото-
рые мы можем проследить, оказываются восходящими от эроса.
Не будь… садических дополнений к эросу, мы вряд ли могли бы
держаться дуалистического воззрения. Но так как мы вынужде-
ны держаться его, то нам приходится создать впечатление, что
влечения к смерти большей частью безмолвствуют, и что весь
шум жизни исходит преимущественно от эроса. ...

V. ЗАВИСИМОСТИ Я

Наши представления о Я начинают проясняться, его различ-


ные соотношения становятся все отчетливее. Мы видим теперь
Я во всей его силе и в его слабостях. Оно наделено важными
функциями; благодаря своей связи с системой восприятия оно
располагает душевные явления во времени и подвергает их кон-
тролю реальности… Всякий внешний жизненный опыт обога-
щает Я; но Оно является для Я другим внешним миром, который
Я также стремится подчинить себе. Я отнимает у Оно libido и
превращает объектные устремления Оно в образования Я. С по-
мощью сверх-Я Я черпает еще темным для нас способом из на-
копленного в Оно опыта прошлого.
Существует два пути, при помощи которых содержание Оно
может вторгнуться в Я. Один из них прямой, другой ведет через
идеальное Я, и избрание душевным процессом того или иного
пути может оказаться для него решающим обстоятельством.
Развитие Я совершается от восприятия влечений к господству
над влечениями, от послушания влечениям к обузданию их. В
этом процессе важную роль играет идеальное Я, которое являет-
ся ведь в известной степени реактивным образованием против
различных влечений Оно. Психоанализ есть орудие, которое
дает Я возможность постепенно овладеть Оно.
Но, с другой стороны, мы видим, как то же самое Я является
несчастным существом, которое служит трем господам и вслед-
ствие этого подвержено троякой угрозе: со стороны внешнего
мира, со стороны вожделений Оно и со стороны строгости
сверх-Я. Этим трем опасностям соответствует троякого рода

85
страх, ибо страх есть выражение отступления. Как пограничное
существо Я хочет быть посредником между миром и Оно, сде-
лать Оно приемлемым для мира и посредством своих мышечных
действий привести мир в соответствие с желанием Оно. Я ведет
себя, в сущности, подобно врачу во время аналитического лече-
ния, поскольку рекомендует Оно в качестве объекта вожделения
(libido) самого себя со своим вниманием к реальному миру и
хочет направить его libido на себя. Я не только помощник Оно,
но также его верный слуга, старающийся заслужить расположе-
ние своего господина. Оно стремится, где только возможно,
пребывать в согласии с Оно, окутывает бессознательные веле-
ния последнего своими предсказательными рационализациями,
создает иллюзию послушания Оно требованиям реальности да-
же там, где Оно осталось непреклонным и неподатливым, зату-
шевывает конфликты Оно с реальностью и, где возможно, также
и со сверх-Я. Будучи расположено посредине между Оно и ре-
альностью, Я слишком часто подвергается соблазну стать
льстецом, оппортунистом и лжецом, подобно государственному
деятелю, который, обладая здравым пониманием действитель-
ности, желает в то же время снискать себе благосклонность об-
щественного мнения.
К двум родам влечений Я относится не беспристрастно. Со-
вершая свои отождествления и сублимирование, Я помогает
влеченным к смерти одержать верх над libido, но при этом оно
само подвергается опасности стать объектом разрушительных
влечений и погибнуть…
Из всех зависимостей Я наибольший интерес, несомненно,
представляет его зависимость от сверх-Я.
Я поистине есть настоящий очаг страха. Под влиянием угро-
зы со стороны троякой опасности Я развивает рефлекс бегства:
оно укрывает свое собственное достояние от угрожающего вос-
приятия или равнозначащего процесса в Оно и изживает его в
виде страха. Эта примитивная реакция впоследствии сменяется
созданием защитных приспособлений (механизм фобий). Чего
страшится Я, подвергаясь опасности извне или со стороны
Libido Оно, − определить невозможно; мы знаем, что это страх
порабощения или уничтожения, но уловить это аналитически
мы неспособны. Я просто слушается предостережения, исходя-

86
щего от принципа удовольствия. Напротив, объяснить, что
скрывается за страхом Я перед сверх-Я, за страхом совести, не-
трудно. От высшего существа, превратившегося теперь в иде-
альное Я, некогда исходила угроза кастрации, и этот страх каст-
рации и есть, вероятно, ядро, вокруг которого впоследствии на-
растает страх совести.
Громкое положение, гласящее: всякий страх есть в сущности
страх смерти, едва ли имеет какой-нибудь смысл и во всяком
случае не может быть доказано…
Оно, к которому мы в заключение возвращаемся, лишено
возможности выразить Я свою любовь или ненависть. Оно не в
состоянии сказать, чего оно хочет; оно не выработало направ-
ленной в одну сторону воли. Эрос и влечение к смерти борются
в нем; мы видим, какими средствами одни влечения защищают-
ся от других. Можно было бы дело изобразить таким образом,
что Оно находится под властью немых, но могущественных
влечений к смерти, которые пребывают в покое и, следуя указа-
ниям принципа удовольствия, хотят усмирить нарушителя покоя
эроса, но мы опасаемся, что при этом будет недооценено значе-
ние эроса.

Контрольные вопросы

1. Какова структура психики по Фрейду? Насколько велика в


ней роль бессознательного?
2. Что такое бессознательное? Чем отличается скрытое бес-
сознательное от вытесненного? В чем суть механизма «сопро-
тивления Я»?
3. Что такое Я и как оно связано с телом? Почему, согласно
Фрейду, «Я несчастно» и «поистине есть настоящий очаг стра-
ха»?
4. Какую роль играют «принцип удовольствия» и «принцип
реальности» в психике?
5. Что такое «эдипов комплекс»? Какую роль он играет в
формировании идеального Я (сверх-Я) и социальных чувств че-
ловека?
6. Какие два рода влечений выделил Фрейд в психике?

87
РАЗДЕЛ II. ЕВРОПЕЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ХХ ВЕКА

Глубокая оригинальность и своеобразие европейской фило-


софии ХХ века связаны с политической, научной, экономиче-
ской и общекультурной спецификой двадцатого столетия − эпо-
хой выдающихся достижений научно-технического прогресса,
но, одновременно, временем ужасных мировых войн, непрекра-
щающихся гражданских и межэтнических конфликтов, глобаль-
ного экологического и культурного кризисов. Неслучайно неко-
торые мыслители называют ХХ век эпохой несбывшихся на-
дежд человечества. Все это наложило свой отпечаток на евро-
пейскую философию, предопределило ее ключевые темы и
своеобразие. Главным ее предметом является человек во всем
многообразии своих проявлений как творческих, так и разруши-
тельных; как коллективных, так и индивидуальных. Кризис куль-
туры и кризис человека − пожалуй, ключевые общие темы, про-
низывающие все направления европейской философии ХХ века
на всех этапах ее эволюции. Общая же логика ее развития отли-
чается большим многообразием и мозаичностью подходов в на-
чале века и все нарастающей тенденцией к религиозно-научно-
философскому синтезу к концу века.
В развитии европейской философии ХХ века отчетливо вид-
ны 3 тенденции, наметившиеся уже в философии 2-й половины
ХIХ века. Первая − позитивистское стремление устранить из
философии метафизическую (т.е. мировоззренческую) пробле-
матику, замкнув ее на методологических, языковых и чисто ин-
струментальных проблемах науки. Эта сциентистская (т.е. ори-
ентированная на науку) модель философского познания реали-
зовалась в таких направления, как неопозитивизм, аналитиче-
ская философия, научный реализм, структурализм, ранняя фе-
номенология, социобиология. Здесь необходимо отметить, что
ХХ век ознаменовался небывалым ростом влияния науки во
всех сферах человеческой жизни, и философия здесь не была
исключением. Наука ХХ века глубоко проникла в структуры
материи. Были созданы квантовая механика, специальная и об-
щая теории относительности, эволюционная космология, синте-
тическая теория эволюции, психоанализ, микробиология, синер-
гетика и многие другие научные направления, в корне изменив-

88
шие наши представления о Вселенной и человеке. Особое место
во всех сферах жизни заняла техника, особенно электронная,
которая прочно проникла в быт людей, позволила исследовать и
микромир, и далекие галактики. Соответственно, неопозитиви-
стским сциентистским построениям (Б. Рассел, Г. Рейхенбах,
Р. Карнап, М. Шлик) свойственно абсолютизировать роль науч-
но-технических знаний в культуре и проблем научного знания
по сравнению с другими проблемами философии. Аналитиче-
ская философия (Л. Витгенштейн, Дж. Мур, М. Даммит,
П. Стросон), развившаяся по преимуществу на англо-
американской культурной почве, сосредоточилась на изучении
языка, правилах понимания его значений и способах правильно-
го употребления. Анализ философских проблем здесь зачастую
сводится к их выражению и пониманию в языке. Научный реа-
лизм (Х. Патнем, У. Селларс, Дж. Смарт) сконцентрировался на
решении традиционных проблем онтологии и теории познания
(структура материи, связь физических и психических процес-
сов), опираясь на результаты, полученные в современной науке,
особенно физике. Неслучайно ему свойственен физикализм, т.е.
попытка свести более сложные биологические и социальные
процессы к более фундаментальным физическим законам.
Структурализм (К. Леви-Строс, Ж. Лакан, Р. Барт), развивав-
шийся по преимуществу во Франции, поставил задачу − выявить
всеобщие законы структурной организации (прежде всего, на
основе языка и мифа) и применить их для решения научных,
социальных и особенно гуманитарных проблем. Ранняя фено-
менология в лице ее основателя, немецкого философа Э. Гус-
серля, попыталась превратить философию в строгую науку и
строгую методологию, сосредоточившись на методологически
выверенном и общезначимом описании универсальных структур
человеческого сознания, которые являются основой разных
форм человеческих знаний. Главной задачей социобиологии
стало распространение открытых в ХХ веке общебиологических
законов на человека и общество (К. Лоренц, О. Уилсон, С. Тул-
мин).
Но не все оказалось таким радужным в научно-техническом
прогрессе, как может показаться на первый взгляд. Многие тех-
нические открытия стали миной, вечной угрозой человечеству.

89
Это, в первую очередь, атомная энергетика, непрестанно совер-
шенствующаяся военная техника, химическая промышленность,
сильно ухудшившие здоровье человека и экологию. Одновре-
менно резко обострились культурные и душевные проблемы
человека. ХХ век − это кризис урбанизации, тоталитарные соци-
альные эксперименты над человеком, манипуляции его сознани-
ем, распад семейных и родовых связей, обострившиеся пробле-
мы смысла жизни, нарастание чувства потерянности и одиноче-
ства у огромных масс людей.
Из этого осознания реальной угрозы, которую несет людям
технический прогресс, сформировалась вторая тенденция в ев-
ропейской философии ХХ века, ее можно назвать антисциенти-
стской, которая представлена такими течениями, как психоана-
лиз, экзистенциализм, герменевтика, постмодернизм, разнооб-
разные варианты христианской философии (католической и
протестантской). Философы этих направлений обратили вни-
мание на «кризис гуманизма» в век технического прогресса, ко-
торый проявляется во всеобщей нарастающей отчужденности.
Последняя подогревается внедрением «экономизма» в межлич-
ностные отношения, когда к людям относятся как к товару (не
заменимых нет), все сферы общественного воспроизводства ме-
ряют деньгами и прибылью, а в качестве нормы человеческих
отношений пытаются утвердить «здоровую» конкуренцию. На-
чиная со второй четверти ХХ века, западные религиозные фило-
софы − экзистенциалисты К. Ясперс, М. Хайдеггер, Г. Мар-
сель; неотомист Ж. Маритен, еврейский философ М. Бубер,
протестантский мыслитель К. Льюис − предпринимали множе-
ство попыток вернуть людям веру, если не в личного бога, то
хотя бы в мировой Замысел (в «трансценденцию»), ведь без ве-
ры в высшее предназначение человек легко деградирует до
животного уровня, до обезличенного бытия, удовлетворяюще-
гося сиюминутными желаниями. Но массовой популярностью
религиозная философия в ХХ веке не пользовалась. Зато мас-
штабно и долго владел умами атеистический экзистенциа-
лизм (Ж.-П. Сартр, А. Камю) с его культом свободы и нонкон-
формизма. «Выбирая себя, человек выбирает мир» − знамени-
тый афоризм Сартра, при этом мой выбор должен быть таким,
чтобы его мог сделать каждый. Мой выбор и поступок – это

90
пример для других, и подавая этот пример, я несу ответствен-
ность и за выбор других, последовавших моему примеру. Но
откуда должна взяться в людях эта гиперответственность, ведь,
как говорил Ф.М. Достоевский, «если Бога нет, то все позволе-
но»?! Свой вариант понимания человека и его философско-
психологической терапии предложил психоанализ, развивший
основные идеи З. Фрейда и обогативший их новыми подходами
(К.Г. Юнг, А. Адлер, Э. Фромм, К. Хорни). Познание и овладе-
ние бессознательными структурами психики − это ключ к пони-
манию и спасению человека с точки зрения психоанализа. Со-
всем в другом видит сущность человека философская герме-
невтика (Г. Гадамер, П. Рикер, Ю. Хабермас). Главным она
считает разработку методов понимания и коммуникации как его
сущностных характеристик, ибо масса человеческих внешних и
внутренних конфликтов связаны с элементарным непониманием
ни себя, ни тем более других людей и культур.
В результате совместной интеллектуальной работы наиболее
глубоких мыслителей и сциентистской, и антисциентистской
направленности уже к концу ХХ века стало понятно, что вы-
жить на фоне ресурсного истощения планеты и усугубляющего-
ся экологического кризиса можно только двумя радикальными
путями: 1) снизить до разумных пределов материальные по-
требности и отказаться от разрушительной для личности и при-
роды идеологии комфорта и чувственных удовольствий, отдав
приоритет духовным ценностям и целям существования; 2) со-
хранить идеологию комфорта при одновременном (насильст-
венном) сокращении населения Земли до 1 миллиарда человек
(известная на западе теория «золотого миллиарда»). Выбор надо
делать уже сегодня, и даже отсутствие желания выбирать − это
тоже выбор. Здесь экзистенциалисты совершенно правы.
Совершенно особым вариантом антисциентистской фило-
софской мысли стал постмодернизм (М. Фуко, Ж. Деррида,
Ж. Делез и др.) − детище европейского модерна. Модерн, как
известно, был закономерным следствием проникновения интел-
лекта в искусство, что привело не только к распаду классиче-
ских канонов элегантности, красоты, доступности, символично-
сти в искусстве, но и к существенным трансформациям в созна-
нии творческой интеллигенции, которая стала воспринимать
себя, как новаторскую элиту, не хранящую традиции, а исклю-

91
чительно прокладывающую новые пути для человечества. Впо-
следствии это стремление к новизне любыми средствами, к не-
повторимости индивидуального стиля стало преимущественным
духом постмодерна второй половины ХХ века. Постмодерн стал
продолжением распада классики и в искусстве, и в философии,
начатым модерном. «Поток сознания» в литературе пришел к
«нелинейному письму» и к шизофреническим скачкам мысли в
философии, додекафония (распад мелодии) в музыке преломи-
лась в принципиальной постмодернистской несистемности, син-
гулярности (индивидуальной неповторимости), клиповости фи-
лософствования. Постмодерн все смешал в одну кучу, стер раз-
личия между высшим и низшим, прекрасным и безобразным,
свел всю культуру и любые возвышенные человеческие стрем-
ления к подавленной сексуальности, стремление к истине заме-
нил правом на ошибку, объявил человека телесной «машиной
желаний». Отсюда полный субъективистский произвол постмо-
дернистского сознания, где «творец» должен быть абсолютно
свободен от давления традиции, морали, общественного мнения.
В результате интеллектуальная и культурная норма не просто
стала уравниваться с патологией. Последняя устами постмодер-
нистов стала претендовать на замещение нормы, а норма − трак-
товаться как закрепляемое принудительной моралью извраще-
ние. Постмодернизм стал в ХХ веке интеллектуальной местью
духовно больных людей здоровому обществу, ведь философия,
говоря словами Фридриха Ницше, − это «мемуары, написанные
помимо воли»5. Популярность постмодерна в европейской фи-
лософии второй половины ХХ века (больше раздутая, чем ре-
альная) не случайна. Это закономерный итог, апофеоз нигили-
стической войны против духа и абсолютных ценностей. Война
эта рано или поздно закончится (любая война не может длиться
вечно) либо духовной смертью западной цивилизации, либо ее
духовным и культурным возрождением.

5
Закономерно, что в нашей стране интерес к постмодернизму быстро
вспыхнул и погас. Это было сродни детскому интересу к запретному,
удовлетворив который, российские интеллектуалы тут же осознали
всю маргинальность этой философии деструктивных личностей. И
сегодня в России интерес к этой «философии» на короткое время
вспыхивает разве что в молодых неокрепших умах студентов.

92
ГУССЕРЛЬ ЭДМУНД
(1859-1938)

Немецкий философ, основатель феноменологии. Преподавал


в университетах Галле, Геттингена и Фрейбурга. Для становле-
ния феноменологического направления в программной статье
«Философия как строгая наука» (1911) он критикует натурализм
в философии, который отождествляет все существующее с фи-
зической природой, а существование всего психического пола-
гается зависимым от нее. Гуссерль показал, что следствием на-
турализма является релятивизм в трактовке как смысловых дан-
ностей сознания, так и абсолютных идеалов и норм в науке и
культуре. Такому натуралистическому релятивизму Гуссерль
противопоставляет методологию строгой науки о сознании, ко-
торая направляет рефлексию на смыслообразующую деятель-
ность сознания. При этом ученый должен воздерживаться от
всех высказываний о существовании предметов в их простран-
ственно-временных и причинных связях (эпохе) и от высказы-
ваний о причинно-ассоциативных связях переживаний (феноме-
нологическая редукция). В такой феноменологической установ-
ке на первый план выдвигается смысловая связь сознания и ми-
ра. Именно направленность сознания на предметы (ее Гуссерль
называет «интенциональность») и раскрывает их смысл без
отсылки к природным или рукотворным связям с другими пред-
метами. Смысловая связь реализуется в потоке феноменов соз-
нания, которые не содержат в себе различия между бытием и
явлением. В «Идеях к чистой феноменологии» (1913) немецкий
философ выдвигает понятия чистого сознания и чистого Я, в
чем некоторые последователи-критики (Хайдеггер, Сартр) спра-
ведливо увидели идеалистические тенденции. В 20-е годы Гус-
серль, учтя эту критику, расширяет сферу феноменологических
исследований до постановки проблемы интерсубъективности:
как возможны смысловые связи индивидов как духовных сущ-
ностей-монад? В последней вышедшей при жизни работе («Кри-
зис европейских наук и трансцендентальная феноменология»,
1954) он отвечает на этот вопрос, вводя понятие «жизненного
мира». Это мир обыденного опыта и культурно-исторические
реалии, в которые мы погружены с детства и которые обеспечи-

93
вают наше глубинное взаимопонимание. Кризис европейских
наук Гуссерль связывает с забвением «жизненного мира», кото-
рый должен стать смысловым фундаментом науки.
Гуссерль различал науки фактуальные и эйдетические. Пер-
вые, как бы ни занимались обобщениями и ни уходили в абст-
ракции, всегда относительны. Их законы сами по себе лишены
всеобщности и необходимости. Коль скоро мы можем помыс-
лить иной порядок фактов, мы можем помыслить и иные зако-
ны. Эйдетические науки, строящиеся a priori в сфере чистой
интуиции, обеспечивают рационализацию эмпирического зна-
ния. Лишь опора на эйдетические науки поднимает фактуальное
знание на уровень всеобщности и необходимости. Если чистая
сущность, эйдос, составляет идеальную возможность эмпириче-
ского бытия вещи, то эйдетическая (региональная) онтология −
идеальную возможность эмпирической (фактуальной) науки.
Гуссерль следующим образом охарактеризовал значимость эй-
детической онтологии: «Если мы обладаем эйдетической нау-
кой, то мы знаем заранее (априори): ничего не может случиться
в сфере фактуального существования из того, что исключается
по сущности сущностями, экземплифицированными в ней, и, с
другой стороны, все, что происходит, должно произойти в дан-
ной сфере таким образом, как эти сущности того требуют со
свойственной им необходимой определенностью».
Эйдетические онтологии образуют, согласно Гуссерлю,
иерархию. Гуссерль выделял три онтологических региона («выс-
шие и наиболее содержательные родовые единства»): неживая
природа, жизнь, сознание. В первом случае региональной сущ-
ностью является материальная вещь, во втором − живой ор-
ганизм, в третьем − чистое Я. Несмотря на аподиктическую оче-
видность эйдетических наук, эти науки требуют дополнительно-
го прояснения. Мы должны выяснить, не содержится ли в них
нечто, выходящее за пределы того, что обнаруживает интуиция.
Ключ к ответу на этот вопрос дает особая эйдетическая наука,
«геометрия опыта» − феноменология чистого сознания. Если
эйдетические науки базируются на чистой интеллектуальной
интуиции, то в науке, называемой «феноменология чистого соз-
нания», предметом исследования становится сама эта интуиция.

94
Текст приводится по книге: Современная философия нау-
ки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей
Запада: учебное пособие / пер. А.А. Печенкина. М.: Логос,
1994.
МЕТОД ПРОЯСНЕНИЯ

Догматические науки нуждаются в прояснении

Все науки естественным образом нуждаются в обосновании в


отношении их фонда понятий и высказываний. … Каким бы
курьезным ни выглядело утверждение о том, что рациональное
обоснование не участвует в их формировании и развитии или
участвует в незначительной степени, все науки удалены от дос-
таточного рационального обоснования. И это верно даже в отно-
шении концепций тех понятий, которые создают их предикации.
Эти понятия, отчасти взятые первыми создателями науки из
очень несовершенного наивного опыта повседневности, отчасти
односторонне и неполно проясненные в процессе новообразова-
ния, входят в фонд науки вместе с путаницей, не приобретая при
этом вообще глубины и ясности. Да, здесь происходит и обрат-
ный процесс спорадического возвращения самобытных мысли-
телей к исходным понятиям, чтобы удалить ставшие ощутимы-
ми путаницу и беспорядок, и тем самым осуществляется про-
цесс спорадического достижения большей ясности. Но этот
процесс ничего не меняет. Чем более высокоразвитой становит-
ся наука, т.е. чем более богатой становится ее «методика», тем
больше главная ее работа переносится в символическую сферу
мышления, которая использует первоначально ориентированные
на интуицию понятия лишь символически, как фишки в игре,
которыми оперируют, не возвращаясь к созерцанию того симво-
лического по существу метода, который был развит. Шаг за ша-
гом совершенствуется мастерство введения символических про-
цедур, рациональность которых в сущности такова, что привя-
зана только к символическому, и, минуя интеллектуальное про-
никновение, с самого начала предполагает ценность познания
символов. … В результате науки оказываются такими, какими
мы их знаем: они оказываются фабриками очень ценных, прак-
тически полезных суждений, в которых работают рабочие и

95
изобретательные техники и из которых практический человек
может черпать без подлинного понимания, в лучшем случае с
осознанием их технической эффективности. … Многое, в этой
концепции знания, как бы она ни казалась в наш «век техники»
утвердившейся, вызвало реакцию, которая в последнее десяти-
летие очень усилилась и ознаменовала переворот. Достижения
науки не обогатили нас в плане сокровищ интеллектуального
проникновения. Мир не стал из-за них ни в малейшей степени
более понятным, он стал лишь более полезным. …
Следует возвращать науки к их началам, требующим интел-
лектуального проникновения и строгой значимости, следует
трансформировать их в системы знаний, базирующиеся на ин-
теллектуальном проникновении, проводя работу, проясняющую
и делающую отчетливыми предельные основы, следует, воз-
вращаясь обратно от понятий и положений, проследить их поня-
тийные сущности, постижимые сами по себе в интуиции, и кон-
кретные данности, которым эти положения в той степени, в ко-
торой они действительно истинны, дают соответствующее вы-
ражение. Надо, далее, также выяснить, являются ли науки и до
какой степени односторонними, дающими теоретическое пони-
мание некоторых сторон действительной реальности, и каким
образом, исходя из первичных основ интуитивной данности,
может быть достигнута цель всестороннего и полного знания,
решающего все разумно поставленные проблемы.

Прояснение понятийного материала

Первое дело, за которое надо взяться, касается, очевидно, по-


нятийного материала, с которым работает наука, причем, преж-
де всего простых понятий. Именно посредством понятий наука
соотносится с предметами своей области. Ее метод, несмотря на
отмеченные отягощающие недостатки, не чужд, разумеется, со-
зерцанию. Понятия снова и снова соотносятся с созерцаемым, в
опытных науках − с постигаемым опытом и, наоборот, понятия
образуется под руководством созерцания и его атрибутики (ри-
сунки, модели, наблюдения, опыты). У понятий тем не менее
отсутствует та ясность, которая необходима для познания с их
помощью. Данное, по которому они ориентируются, например,

96
вещь, постигнутая в каком-либо конкретном опыте, хотя и дано,
но дано не полностью, и таким образом даже понятия, которые
ориентируются на непосредственно данное и его непосредст-
венно описывают, неполны. Начнем с того, что наиболее ясно, с
того, что понятия любой науки, занимающейся индивидуальным
бытием, должны быть трех типов.
1) Логико-формальные понятия, представляющие собой об-
щие атрибуты всех естественных наук вообще, такие как «объ-
ект», «свойство», «факт», «отношение», «число» и т.д., и поня-
тия, выражающие категории значения, такие как «понятие»,
«высказывание вообще». Они в качестве «форм» лежат в основе
всех частных понятий, таких как «категорическое высказыва-
ние», «особенное высказывание».
2) Региональные понятия − понятия, выражающие сам реги-
он, например «вещь», и логические дериваты региона, такие как
«вещь − свойство», «вещь − отношение» и т.д. Некоторым обра-
зом эти понятия тоже формальны, они пропитывают все науки о
регионе и лежат в основе всех конкретных понятий (таким обра-
зом, например, в основе всех естественно-научных понятий ле-
жит формальный элемент физической реальности, а в основе
психологических наук − психической реальности).
3) Материальные спецификации региональных понятий, точ-
но обеспечивающие все материально определенные предложе-
ния их соотносительностью с материально определенными ве-
щами в соответствии с их материальным содержанием. Лишь
модусы числа принадлежат арифметике, лишь модусы идеи зна-
чения принадлежат логике значения, лишь модусы пространст-
венности принадлежат геометрии. Эти модусы формальные. Со-
вершенно отличный характер имеют такие понятия, как цвет,
тон, роды чувственных ощущений, желаний и тому подобное.
Они вносят вклад в материальное содержание всех определений.
Уже с самого начала очевидно, что для прояснения любой
науки необходимо прояснить понятия всех трех групп и что по-
следовательность групп предопределяет их иерархию. Логико-
формальные понятия должны по своей сути быть прояснены в
первую очередь, это общее дело всех наук. Затем следовало бы
прояснить регионально-формальные понятия и, наконец, частные
понятия, являющиеся специфическими понятиями частных наук.

97
Если бы все возможные учения о сущности, все эйдетические
науки исторически развивались как и естественные науки, при-
чем с теми же недостатками, что и недостатки естественных на-
ук, то нам, очевидно, следовало бы сказать, что прояснение он-
тологии должно предшествовать прояснению эмпирических на-
ук. Действительно, с точки зрения прояснения понятий стано-
вится видно, что вся работа, требуемая для всех наук, была бы
уже выполнена через прояснение понятий онтологических дис-
циплин. Ибо каждое понятие обладает своей понятийной сущ-
ностью, которая идеально относится к своему роду понятий,
функционирующему как область учения о сущности. В тоталь-
ность онтологии в широчайшем (не просто формальном) смысле
этого слова все сущности были бы включены. Прояснение про-
стых понятий путем возвращения к простым сущностям было
бы уже достигнуто. Но в действительности конституировано
только несколько онтологий, и это, пожалуй, можно сказать, из-
за того, что их эффективное формирование в качестве наук тре-
бует с самого начала полноты интуиции, которая достигается
легко лишь в порядке исключения, лишь для сущностей извест-
ных классов. На деле с этим связан факт, что лишь геометрия и
часть формальной логики и математики начала развиваться
очень рано, в то время как онтология материальной природы и
рациональная психология отсутствуют до сих пор (вплоть до
психологической феноменологии, только сейчас возникающей).
В этих региональных сферах получение адекватных, достаточно
глубоко проникающих и незапутанных интуиций сопряжено с
такого рода трудностями, которые, коль обретена почва фено-
менологии, становятся вполне преодолеваемыми. … Соответст-
венно требование разрешить задачу прояснения во всех данных
науках в отношении их понятий, если мы посвящаем себя этому
идеалу и тут же ставим задачу для всех будущих и возможных
наук, ведет к идеальной потребности обосновать всеобъемлю-
щую систему онтологии исходя из источника чистой интуиции.
Если мы можем сказать, что фонд простых понятий, с которыми
мы проводили научную работу не только до сего времени, но и
будем выполнять ее когда-либо в будущем, хотя и ограничен, но
все же прочен, то мы приходим к эмпирически ограниченной

98
идее системы эйдетических дисциплин, в которой могут быть
размещены все для нас достижимые эйдетические сущности.
Это, однако, больше не идеал, чуждый миру, но практический
идеал: идеал, охватывающий феноменологию, которая в, свою
очередь, охватывает в известной степени все другие эйдетиче-
ские дисциплины.
И вот для того чтобы сущность самого этого прояснения,
служащего поэтическому усовершенствованию всех наук, при-
вести к ясности, продумаем смысл требуемых результатов на
примере: речь идет, скажем, о том, чтобы привести к ясности
понятие материального тела, что собственно означает «вещь»,
как она выглядит. Мы исходим тогда из примеров, представ-
ляющих собой несомненные случаи применения слова «вещь»,
скажем, камней, домов и тому подобного, но при этом не до-
вольствуемся тем, чтобы вырвать их, ухватившись за имя, т.е.
думая просто словесными значениями. Мы, напротив, приступа-
ем к созерцанию, к восприятию таких деталей или к живой фан-
тазии, которая здесь играет роль «фантазирования в перцепту-
альной данности таких фактов6». … Но речь не идет о том, что-
бы индуктивным способом находить везде общее. Мы смотрим
на то, что в очевидно данном словесного понятия, так сказать,
выделено, покрыто, понятийно имеется в виду, и что нет, и что
есть собственно «так называемое» или же каковы сущностные
моменты очевидно данного, ради чего этот факт именно так
«называется». В конечном итоге это по своей сути сократиче-
ская процедура. Естественно, речь идет не о том, чтобы фикси-
ровать языковое употребление, но о том, чтобы в таком совпа-
дении в очевидно данном выделить ноэматическую7 сторону и
зафиксировать ее как то, что есть подразумеваемое в этом сло-
весном значении. Именно таким путем словесное значение, по-
нятие, показывает себя как значимое; сущность теперь соответ-
ствует понятию.

6
Имеется в виду «данность фактов» в непосредственном чувственном
восприятии.
7
Ноэма − предметное содержание интенционального акта (акта «соз-
нания о…»), предметный смысл как таковой.

99
Приведение к отчетливости и к ясности

Следующее различие еще предстоит провести: если понятие


сложное, то следует разделять приведение к отчетливости и
прояснение. Приведение к отчетливости понятия, которое име-
ется в виду под словом как таковым, представляет собой проце-
дуру, происходящую лишь в пределах мышления. Прежде чем
сделать хотя бы малейший шаг к прояснению и пока созерцание
не едино со словом или едино, но совершенно неподходяще и
опосредованно, можно продумать, что заключается в значении,
например, «декаэдра» − тела, имеющего форму правильного
многогранника с десятью конгруэнтными гранями. Требуемое
может быть успешно достигнуто и представлено в формах, от-
носящихся к сферам мышления: «геометрическое тело, полно-
стью ограниченное десятью конгруэнтными плоскими поверх-
ностями». При этом логическая форма может быть различной.
Для одного и того же положения дел существует много «эквива-
лентных» способов выражений. Нам следует, стало быть, разли-
чать не анализированное понятие, которое не приведено к от-
четливости, и понятие, которое аналитически приведено к от-
четливости, а также «аналитическое суждение», в том смысле
слова, который, вероятно, первоначально имел в виду Кант,
представляющее ноэматический предмет одного и другого как
один и тот же, отождествляя их. Точнее говоря, следует проти-
вопоставить не анализированное понятие и другое понятие, ко-
торое по отношению к первому функционирует как его приве-
дение к отчетливости, как разложение, разбор содержащегося в
нем. Ибо понятие, приведенное к отчетливости, как понятие, как
значение, есть другое понятие. Вместе же с прояснением мы вы-
ходим за пределы лишь словесных значений и думанья значе-
ниями, мы приводим значения к совпадению с ноэматической
стороной созерцания, ноэматический предмет первых с ноэма-
тическим предметом последнего. Совпадение должно быть на-
столько совершенным, что каждому частному понятию, по-
лученному приведением к отчетливости, соответствует явный
момент созерцательной ноэмы. Очевидно, экспликация того, что
считается созерцанием, − иное, нежели экспликация того, что
считается значением мысли. … Далее следует отметить, что на-
до обращать внимание не только на соотношение между значе-

100
нием и созерцаемым как таковым (ноэма мышления и ноэма со-
зерцания), но и на отношение самого слова к его словесному
звучанию и к свойственной ему словесной тенденции и к но-
эмам. Слово «означает» что-то, слово может сказать, его значе-
ние требует подходящей наполняющей его сущности. Но можно
также сказать, что слово с тенденцией, присущей его словесно-
му звучанию, требует значения и едино с ним как слово. Но сло-
во может быть неопределенным и как слово требовать различ-
ных значений − то чуждых друг другу, то близкородственных,
то более общих, то менее общих. Как известно, из-за этого в
науку приходит много путаницы и ошибок. Прояснение таким
образом несет еще и функцию придавать новый конституиро-
ванный смысл старым словам.
До сих пор мы рассматривали соотношения, развертываю-
щиеся между словом, словесным значением и созерцанием. Но
главную работу прояснения, находящуюся на стороне созерца-
ния, мы еще не обсудили. Приведение слова к отчетливости
(вербальный анализ смысла) выполняет пропедевтическую
функцию по отношению к интуитивному приведению к отчет-
ливости, которое, собственно, и подлежит исполнению…
Итак, если заданному понятию, которое в начале должно
быть, правда, опробовано и обосновано, найдено «подходящее»
созерцание, соответствующая ноэма созерцания, то следует за-
фиксировать посредством ограничения содержания, т.е. посред-
ством анализа всей ноэмы, то, что в принадлежащей ему сущно-
сти должно быть точным и прочным: для увиденной сущности
создается «выражение» и подчеркивается присущая ему словес-
ная тенденция. Эта выделенная сущность анализируется, анали-
тическим моментам придаются в качестве выражений соответ-
ствующие значения, причем либо вплоть до моментов-
примитивов, либо до таких пределов, которых требует интерес.
Целью (прояснения) является совершенная ясность, и это
требует, особенно в отношении всех понятий, происходящих из
сферы реальности, весьма обстоятельных процессов, которые
нам уже известны и которые мы на основании нашего анализа
можем характеристически обозначить. Прояснение должно точ-
но следовать за стадиями конституирования единичного данно-
го в созерцании объекта. Вещь не задана, понятие вещи не при-

101
ведено к действительной ясности, если вещь лишь видится.
Фантом тоже видится; простое видение тоже несет не более чем
то, что соответствует этому фантому, а именно «чувственную
схему». Если же необходимо разъяснить, что означает «вещь»
или что значит реальное «качество вещи» с ее существенной
связью с реальными обстоятельствами, то проясняющее созер-
цание должно следовать многообразию чувственных схем в свя-
зи с многообразием схематизированных обстоятельств и должно
приводить к такому наполнению компонентов созерцания, кото-
рое придает чувственным схемам значимость или ценность
вещных созерцаний. Процесс прояснения, стало быть, двоякий:
во-первых, приведение понятия к ясности через обращение к
наполняющему созерцанию и, во-вторых, процесс прояснения,
исполняемый в сфере самого созерцания: «подразумеваемый»
предмет … должен быть приведен к … совершенной самодан-
ности. Таким образом, не для всякого предмета (и таким обра-
зом, не для всякого понятия) существует что-то вроде консти-
туирования как единства многообразий, например, не существу-
ет его для чувственных содержаний или актов, которые сами в
рефлексии становятся предметами. Но, с другой стороны, для
всякого предмета существуют созерцательная близость и созер-
цательная удаленность: появление в ярком свете, позволяющее
анализировать внутреннее богатство определенных моментов, и
погружение вновь во тьму, при которой все становится неразли-
чимым. … Следовательно, понятия «ясность» и «прояснение»
многозначны. … С экспликацией сущности в самоданности и с
рассмотрением сущностных взаимосвязей регулируются необ-
ходимости, возможности и невозможности связей, многообразие
сущностно заложенных соотношений, которые, будучи выраже-
ны верными понятиями, становятся основными истинами онто-
логии. Любое такое исследование имеет в смысле уже испол-
ненного тесную связь с феноменологией. Она сама эйдетика.
Всеобъемлющая система эйдетических дисциплин включает и
феноменологию8. …

8
Эйдетическими Гуссерль называет науки, опирающиеся на чистую
интеллектуальную интуицию. Эйдос в переводе с греческого − идея,
чистая сущность.

102
…Лишь путем совершенной рефлексивной работы феноме-
нологии, которая сама систематически анализирует то, что не-
обходимым образом совершается на другой стороне, которая
фиксирует все мотивы, лежащие в феноменологии, и задается
вопросом о мотивах, лишь таким путем онтологически обосно-
ванное исследование может развернуться в полную силу и при-
обрести свою полную определенность. Лишь феноменология
будет в состоянии совершить глубочайшее прояснение сущно-
стей, являющихся в систематически конституированных слоях,
и таким образом предуготовить обоснование онтологии, кото-
рых нам очень не хватает.

Контрольные вопросы

1. В чем заключается символичность современной науки по


Гуссерлю?
2. Какие типы понятий выделил Гуссерль?
3. Что такое «прояснение понятий»? Чем отличается вер-
бальное прояснение понятий от интуитивного?
4. Что такое «эйдетическая онтология» и какова ее связь с
феноменологией?

ЛОРЕНЦ КОНРАД
(1903-1989)

Австрийский биолог и философ, один из основателей эволю-


ционной эпистемологии. Окончил Нью-Йоркский и Венский
университеты. В 1940 г. получил должность профессора Ке-
нигсбергского университета, а с 1950 г. руководил Институтом
физиологии поведения в ФРГ. В 1973 г. стал лауреатом Нобе-
левской премии по физиологии и медицине.
Лоренц заложил теоретический фундамент современной это-
логии − науки о поведении животных. Многие его работы напи-
саны на стыке биологии и философии. Так, в статье «Кантовская
концепция a priori в свете современной биологии» Лоренц обос-
новывает тезис о том, что под давлением естественного отбора в
течение миллионов лет наши органы чувств и мыслительный
аппарат формировались так, чтобы обеспечить функционально

103
адекватное представление о действительности. Таким образом,
априоризм Канта может быть подтвержден данными из биоло-
гии.
С конца 50-х годов Лоренц занимается социокультурными и
общегуманитарными проблемами, связанными с опасностями,
которые несут техническая цивилизация и урбанизм. Безудерж-
ное потребление, нарушение принципов экологии и морали –
все это может привести к деградации человечества. Пороки со-
временной цивилизации подталкивают ее к пропасти и ставят на
грань уничтожения, так как разрушают природные принципы
самосохранения вида. Лоренц пытается найти ответы на слож-
ные вопросы, перед лицом которых оказалось человечество, а
также выяснить те глубинные корни поведения людей, которые
объединяют нас с «братьями меньшими».
Ниже приведены фрагменты работы «Восемь смертных
грехов цивилизованного человечества» в переводе А.И. Федо-
рова. Цит. по изданию: Лоренц К. Оборотная сторона зерка-
ла / К. Лоренц. М.: Республика, 1998. С. 4-60.

ВОСЕМЬ СМЕРТНЫХ ГРЕХОВ


ЦИВИЛИЗОВАННОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Глава 1. Структурные свойства и нарушения функций


живых систем

…Зачем нужны человечеству безмерный рост его численно-


сти, все убыстряющаяся до безумия конкуренция, возрастающее
и все более страшное вооружение, прогрессирующая изнежен-
ность урбанизированного человека и т.д. и т.п.? При ближайшем
рассмотрении оказывается, однако, что едва ли не все эти вред-
ные явления представляют собой расстройства вполне опреде-
ленных механизмов поведения, первоначально весьма ценных
для сохранения вида. Иначе говоря, их следует рассматривать
как патологические…
Одним из структурных свойств всех высокоинтегрированных
органических систем является управление с помощью так назы-

104
ваемых циклов регулирования, или гомеостазов. Чтобы понять
их действие, представим себе сначала ряд, состоящий из неко-
торого числа систем, каждая из которых усиливает действие
другой таким образом, что система а усиливает действие b,
b усиливает действие с и т.д., и, наконец, система z, в свою оче-
редь, усиливает действие а. Такой цикл с «положительной об-
ратной связью» может находиться в лучшем случае в состоянии
неустойчивого равновесия: малейшее усиление действия одной
из систем неизбежно вызывает лавинообразное нарастание
функций всего ряда в целом, и обратно, малейшее ослабление
вызывает угасание всякой активности. Как давно известно в
технике, такую неустойчивую систему можно превратить в ус-
тойчивую, введя в циклический процесс единственное звено,
воздействие которого на следующее звено цепи тем слабее, чем
сильнее влияет на него предыдущее. Таким образом возникает
цикл регулирования − гомеостаз, или, как его часто называют на
плохом немецком языке, «отрицательный feedback»9. Это один
из немногих процессов, изобретенных в технике прежде, чем
они были открыты естествознанием в мире живых организмов.
В живой природе существует бесчисленное множество цик-
лов регулирования. Они столь необходимы для сохранения жиз-
ни, что самое ее возникновение едва ли можно себе представить
без одновременного «изобретения» цикла регулирования. Цик-
лы с положительной обратной связью в природе почти не встре-
чаются; их можно увидеть разве лишь в таких быстро нарас-
тающих и столь же быстро угасающих явлениях, как лавина или
степной пожар. На них похожи также многие патологические
расстройства общественной жизни людей, при виде которых
приходят на ум слова Фридриха Шиллера из «Колокола» о силе
огня: «Беда, когда с цепи сорвется!».
Благодаря отрицательной обратной связи в циклах регулиро-
вания нет необходимости в том, чтобы действие каждой участ-
вующей в них подсистемы было установлено на строго опреде-
ленное значение. Небольшое отклонение функции в ту или дру-

9
Обратная связь (англ.). Примеч. пер.

105
гую сторону легко выравнивается. Опасное расстройство всей
системы может произойти лишь в случае, когда величина от-
дельной функции возрастает или уменьшается настолько, что
гомеостаз не в состоянии ее выровнять, или когда что-нибудь не
в порядке в самом механизме регулирования. В дальнейшем мы
познакомимся с примерами того и другого.

Глава 2. Перенаселение
…Все блага, доставляемые человеку глубоким познанием ок-
ружающей природы, прогрессом техники, химическими и меди-
цинскими науками, все, что предназначено, казалось бы, облег-
чить человеческие страдания, − все это ужасным и парадоксаль-
ным образом способствует гибели человечества. Ему угрожает
то, что почти никогда не случается с другими живыми система-
ми, − опасность задохнуться в самом себе. Ужаснее всего, одна-
ко, что в этом апокалипсическом ходе событий высочайшие и
благороднейшие свойства и способности человека − именно те,
которые мы по праву ощущаем и ценим как исключительно че-
ловеческие, − по-видимому, обречены на гибель прежде всего.
Все мы, живущие в густонаселенных культурных странах и
тем более в больших городах, уже не осознаем, насколько не
хватает нам обыкновенной, теплой и сердечной человеческой
любви. Нужно побывать в действительно безлюдном краю, где
соседей разделяет много километров плохих дорог, и зайти не-
званым гостем в какой-нибудь дом, чтобы оценить, насколько
гостеприимен и человеколюбив бывает человек, когда его спо-
собность к социальным контактам не подвергается длительной
перегрузке. Одно незабываемое переживание довело это когда-
то до моего сознания. У меня гостила американская супруже-
ская пара из Висконсина. Это были профессиональные защит-
ники природы, живущие в полном одиночестве посреди леса.
Когда мы собрались ужинать, раздался звонок, и я раздраженно
воскликнул: «Кого это еще там принесло!». Я не смог бы силь-
нее шокировать моих гостей, если бы совершил самый непри-
стойный поступок. Что кто-то может реагировать на неожидан-
ный звонок в дверь иначе, как радостью. Это было для них
скандалом.

106
Без сомнения, скученность людских масс в современных
больших городах в значительной мере повинна в том, что в этой
фантасмагории вечно меняющихся, накладывающихся друг на
друга и стирающихся человеческих образов мы не можем боль-
ше разглядеть лик нашего ближнего. Наша любовь к ближнему
настолько разбавляется массой этих ближних, притом слишком
близких, что, в конце концов, даже следов ее невозможно обна-
ружить. Кто хочет испытывать сердечные и теплые чувства к
людям вообще, должен сосредоточить их на небольшом числе
друзей; как бы ни было правильно и этично требование любить
всех людей, мы так устроены, что не можем его исполнить. Нам
приходится поэтому делать выбор и тем самым в эмоциональ-
ном отношении «держать на расстоянии» множество других
людей, несомненно, не менее достойных нашей дружбы. Но в
этом неизбежном для нас всех образе действий чувствуется гу-
бительное дыхание бесчеловечности; он напоминает американ-
ских плантаторов старого времени, вполне человечно обращав-
шихся со своей негритянской «дворней», но рабов на плантаци-
ях рассматривавших в лучшем случае как ценный домашний
скот. Если это намеренное отгораживание от человеческого об-
щения заходит достаточно далеко, то в сочетании с обсуждае-
мым дальше притуплением чувств оно ведет к тем чудовищным
проявлениям равнодушия, о которых мы каждый день читаем в
газетах. Чем больше скопление людей, тем настоятельнее для
каждого необходимость «not to get involved»10, и вот, именно в
самых больших городах грабежи, убийства и насилия могут
происходить теперь среди бела дня на самых оживленных ули-
цах, не вызывая вмешательства «прохожих».
Дело не ограничивается тем, что скученность людей в тесном
пространстве ведет к бесчеловечности косвенным образом −
вследствие истощения и распада отношений между людьми:
скученность самым непосредственным образом вызывает агрес-
сивное поведение. Из множества опытов над животными из-
вестно, что скученность усиливает внутривидовую агрессию.
Кто не был в лагере для военнопленных или другом принуди-

10
«Не быть вовлеченным» (англ.).

107
тельном сборище людей, едва ли может себе представить, на-
сколько возрастает в таких условиях раздражимость от малей-
шего пустяка. И если пытаешься сдерживаться и вежливо, т.е.
дружелюбно, обращаться с собратьями по виду, которые не яв-
ляются твоими друзьями, но с которыми приходится ежедневно
и ежечасно сталкиваться, состояние это становится просто му-
чительным. Общее недружелюбие, наблюдаемое во всех боль-
ших городах, явно возрастает пропорционально плотности ско-
пления людей в определенных местах…

Глава 3. Опустошение жизненного пространства

Цивилизованное человечество готовит себе экологическую


катастрофу, слепо и варварски опустошая окружающую и кор-
мящую его живую природу. Когда оно почувствует экономиче-
ские последствия, то оно, возможно, осознает свои ошибки, но
весьма вероятно, что тогда уже будет поздно. И меньше всего
человечество замечает, какой ущерб наносит этот варварский
процесс его душе. Всеобщее и быстро распространяющееся от-
чуждение от живой природы в значительной мере повинно в
эстетическом и этическом очерствении цивилизованного чело-
века. Откуда возьмется у подрастающего человека благоговение
перед чем бы то ни было, если все, что он видит вокруг себя,
является делом рук человеческих, и притом весьма убогим и
безобразным? Горожанин не может даже взглянуть на звездное
небо, закрытое многоэтажными домами и химическим загрязне-
нием атмосферы. Поэтому неудивительно, что распространение
цивилизации сопровождается столь прискорбным изуродовани-
ем города и деревни. Достаточно сравнить старый центр любого
немецкого города с его современной окраиной или эту позор-
ную для культуры окраину, быстро вгрызающуюся в окружаю-
щую землю, с еще не захваченными ею местами. Сравните затем
гистологическую картину11 любой здоровой ткани с картиной
злокачественной опухоли: вы обнаружите поразительные анало-

11
Гистология (греч. itoz − ткань и logoz − слово, учение) − наука, зани-
мающаяся микроскопическим изучением тканей организма.

108
гии! Если это впечатление выразить объективно и перевести с
языка эстетики на язык науки, то в основе этих различий лежит
потеря информации.
Клетка злокачественной опухоли отличается от нормальной
прежде всего тем, что она лишена генетической информации,
необходимой для того, чтобы быть полезным членом сообщест-
ва клеток организма. Она ведет себя поэтому как одноклеточное
животное или, точнее, как молодая эмбриональная клетка. Она
не обладает никакой специальной структурой и размножается
безудержно и бесцеремонно, так что опухолевая ткань, прони-
кая в соседние, еще здоровые ткани, врастает в них и разрушает
их. Бросающиеся в глаза аналогии между картинами опухоли и
городской окраины основаны на том, что в обоих случаях здо-
ровые пространства «застраивались» по многочисленным, очень
различным, но тонко дифференцированным и дополняющим
друг друга планам, мудрая уравновешенность которых достига-
лась благодаря информации, накопившейся в процессе длитель-
ного исторического развития, между тем как пространства,
опустошенные опухолью или современной техникой, заполнены
немногими крайне упрощенными конструкциями. Гистологиче-
ская картина совершенно однородной, структурно бедной опу-
холевой ткани до ужаса напоминает аэрофотографию современ-
ного городского предместья с его унифицированными домами,
которые, недолго думая, в спешке конкуренции проектируют
культурно нищие архитекторы. Бег человечества наперегонки с
самим собой, описываемый в следующей главе, оказывает губи-
тельное воздействие на строительство жилищ…
Эстетическое и этическое чувства теснейшим образом связа-
ны друг с другом, и, разумеется, у людей, вынужденных жить в
только что описанных условиях, атрофируется и то и другое.
Для духовного и душевного здоровья человека необходимы кра-
сота природы и красота созданной человеком культурной среды.
Всеобщая душевная слепота к прекрасному, так быстро захва-
тывающая нынешний мир, представляет собой психическую бо-
лезнь, и ее следует принимать всерьез уже потому, что она со-
провождается нечувствительностью к этическому уродству.

109
Когда принимается решение проложить улицу, построить
электростанцию или завод, что может навсегда разрушить кра-
соту обширного ландшафта, то эстетические соображения во-
обще не играют роли для тех, от кого это зависит. Начиная с
председателя общинного совета маленькой деревни и кончая
министром экономики большого государства, все они вполне
согласны между собою в том, что ради красоты природы нельзя
идти на экономические и тем более политические жертвы. Не-
многие защитники природы и ученые, ясно видящие надвигаю-
щееся бедствие, совершенно бессильны. Какие-нибудь принад-
лежащие общине участки на опушке горного леса повысятся в
цене, если к ним подвести дорогу; ради этого чарующий ручеек,
вьющийся по деревне, заключают в трубу, выпрямляют, отводят
под землю − и прелестная деревенская улица превращается в
омерзительное пригородное шоссе.

Глава 4. Бег наперегонки с самим собой


…Под давлением соревнования между людьми уже почти за-
быто все, что хорошо и полезно для человечества в целом и да-
же для отдельного человека. Подавляющее большинство ныне
живущих людей воспринимает как ценность лишь то, что лучше
помогает им перегнать своих собратьев в безжалостной конку-
рентной борьбе. Любое пригодное для этого средство обманчи-
вым образом представляется ценностью само по себе. Гибельное
заблуждение утилитаризма можно определить как смешение
средства с целью. Деньги в своем первоначальном значении бы-
ли средством; это еще знает повседневный язык − говорят, на-
пример: «У него ведь есть средства». Много ли, однако, оста-
лось в наши дни людей, вообще способных понять вас, если вы
попытаетесь им объяснить, что деньги сами по себе не имеют
никакой цены? Точно так же обстоит дело со временем: для то-
го, кто считает деньги абсолютной ценностью, изречение «Time
is money»12 означает, что и каждая секунда сбереженного време-
ни сама по себе представляет ценность. Если можно построить
самолет, способный перелететь через Атлантический океан не-
12
«Время − деньги».

110
много быстрее предыдущих, то никто не спрашивает, какую це-
ну за это придется уплатить в виде удлинения посадочных по-
лос, возрастания скорости посадки и взлета и, вследствие этого,
увеличения опасности, усиления шума и т.д. Выигрыш в полча-
са оказывается в глазах всего света самостоятельной ценностью,
ради которой никакая жертва не может быть слишком велика.
Каждый автомобильный завод должен заботиться о том, чтобы
новый тип машины имел несколько большую скорость, и вот
приходится расширять все улицы, закруглять все повороты,
якобы для большей безопасности, а в действительности лишь
для того, чтобы можно было ездить еще немного быстрее − и
поэтому с большей опасностью.
Возникает вопрос, что больше вредит душе современного че-
ловека: ослепляющая жажда денег или изматывающая спешка.
Во всяком случае, власть имущие всех политических направле-
ний заинтересованы в том и другом, доводя до гипертрофии мо-
тивы, толкающие людей к соревнованию. Одно из наихудших
последствий спешки или, может быть, непосредственно стояще-
го за спешкой страха − это очевидная неспособность современ-
ного человека хотя бы ненадолго остаться наедине с самим со-
бой. С пугливой старательностью люди избегают всякой воз-
можности подумать о себе, как будто боятся, что размышление
откроет им какой-то ужасный автопортрет, подобный описан-
ному Оскаром Уайльдом в его классическом романе ужасов
«The Picture of Dorian Grey»13. Лихорадочную страсть к шуму,
парадоксальную при обычной для современных людей невра-
стении, можно объяснить только тем, что им необходимо что-то
заглушит…
Итак, люди страдают от нервных и психических нагрузок,
которые им навязывает бег наперегонки со своими собратьями.
И хотя их дрессируют с самого раннего детства, приучая видеть
прогресс во всех безумных уродствах соревнования, как раз са-
мые прогрессивные из них яснее всех выдают своим взглядом
подгоняющий их страх, и как раз самые деловые, старательнее
всех «идущие в ногу со временем», особенно рано умирают от
инфаркта.

13
«Портрет Дориана Грея» (англ.). Примеч. пер.

111
Глава 5. Тепловая смерть чувства14

У всех живых существ, способных к образованию условных


реакций классического павловского типа, этот процесс может
вызываться двумя противоположными по своему действию ви-
дами стимулов: во-первых, приучающими стимулами, усили-
вающими предшествующее поведение, во-вторых, отучающими,
ослабляющими или вовсе тормозящими его. У человека дейст-
вие стимулов первого рода связано с чувством удовольствия,
второго − с чувством неудовольствия, и вряд ли мы впадем в
слишком грубый антропоморфизм, если также и в применении к
высшим животным будем кратко называть эти процессы возна-
граждением и наказанием…
Развитие современной технологии и, прежде всего, фармако-
логии как никогда прежде поощряет общечеловеческое стрем-
ление избегать неудовольствий. Современный «комфорт» стал
для нас чем-то само собою разумеющимся до такой степени, что
мы не сознаем уже, насколько от него зависим. Самая скромная
домашняя работница возмутилась бы, если бы ей предложили
комнату с таким отоплением, освещением, удобствами для сна и
умывания, которые вполне устраивали тайного советника фон
Гете или даже саму герцогиню Анну Амалию Веймарскую. Ко-
гда несколько лет назад в Нью-Йорке из-за крупной аварии сис-
темы управления выключился на несколько часов электриче-
ский ток, многие всерьез уверовали, что наступил конец света.
Даже те из нас, кто тверже всех убеждены в преимуществах
доброго старого времени и в воспитательной ценности спартан-
ского образа жизни, пересмотрели бы свои взгляды, если бы им
пришлось подвергнуться обычной 2000 лет назад хирургической
операции.

14
Тепловая смерть чувства − от выражения «тепловая смерть Вселен-
ной», обозначающего гипотетический процесс выравнивания неодно-
родности Вселенной вследствие перехода упорядоченного механиче-
ского движения частиц в неупорядоченное тепловое движение. Проис-
ходящее при этом разрушение структур приводит к возрастанию бес-
порядка, мерой которого служит энтропия. В данном случае это выра-
жение означает общее притупление, ослабление чувства.

112
Все более овладевая окружающим миром, современный че-
ловек неизбежно сдвигает «конъюнктуру» своей экономии удо-
вольствия-неудовольствия в сторону постоянного обострения
чувствительности ко всем ситуациям, вызывающим неудоволь-
ствие, и столь же постоянного притупления чувствительности
ко всякому удовольствию. А это по ряду причин ведет к пагуб-
ным последствиям.
Возрастающая нетерпимость к неудовольствию в сочетании с
убыванием притягательной силы удовольствия ведет к тому, что
люди теряют способность вкладывать тяжелый труд в предпри-
ятия, сулящие удовольствие лишь через долгое время. Отсюда
возникает нетерпеливая потребность в немедленном удовлетво-
рении всех едва зародившихся желаний. Эту потребность в не-
медленном удовлетворении, к сожалению, всячески поощряют
производители и коммерческие предприятия, а потребители
удивительным образом не видят, как их порабощают «идущие
им навстречу» фирмы, торгующие в рассрочку.
По легко понятным причинам принудительная потребность в
немедленном удовлетворении приводит к особенно вредным
последствиям в области полового поведения. Вместе с потерей
способности преследовать отдаленную цель исчезают все более
тонко дифференцированные формы поведения при ухаживании
и образовании пар как инстинктивные, так и культурно запро-
граммированные, т.е. не только формы, возникшие в истории
вида с целью сохранения парного союза, но и специфически че-
ловеческие нормы поведения, выполняющие аналогичные
функции в рамках культуры. Вытекающее отсюда поведение −
восхваляемое и возводимое в норму во множестве современных
фильмов немедленное спаривание − было бы неправильно назы-
вать «животным», поскольку у высших животных нечто подоб-
ное встречается лишь в виде редчайшего исключения; вернее уж
было бы назвать такое поведение «скотским», понимая под
«скотом» домашних животных, у которых для удобства их раз-
ведения все высокодифференцированные способы поведения
при образовании пар устранены человеком в ходе искусственно-
го отбора.
Поскольку механизму удовольствия-неудовольствия, как уже
было сказано, свойственна инерция и тем самым образование

113
контраста, преувеличенное стремление любой ценой избежать
малейшего неудовольствия неизбежно влечет за собой исчезно-
вение определенных форм удовольствия, в основе которых ле-
жит именно контраст. Как говорится в «Кладоискателе» Гете,
«веселым праздникам» должны предшествовать «тяжкие неде-
ли»; этой старой мудрости угрожает забвение. И прежде всего
болезненное уклонение от неудовольствия уничтожает радость.
Гельмут Шульце указал на примечательное обстоятельство: ни
слово, ни понятие «радость» не встречаются у Фрейда15. Он зна-
ет наслаждение, но не радость. Когда, − говорит Шульце, − че-
ловек взбирается, вспотевший и усталый, с ободранными паль-
цами и ноющими мускулами, на вершину труднодоступной го-
ры, собираясь сразу же приступить к еще более утомительному
и опасному спуску, то во всем этом, вероятно, нет наслаждения,
но есть величайшая радость, какую можно себе представить. Во
всяком случае, наслаждение можно еще получить, не расплачи-
ваясь за него ценой неудовольствия в виде тяжкого труда; но
прекрасная божественная искра Радости16 дается только этой
ценой. Все возрастающая в наши дни нетерпимость к неудо-
вольствию превращает возникшие по воле природы вершины и
бездны человеческой жизни в искусственно выровненную плос-
кость, из величественных гребней и провалов волн она делает
едва ощутимую зыбь, из света и тени − однообразную серость.
Короче, она создает смертную скуку…
…Поскольку способность испытывать удовольствие исчезает
главным образом из-за привычки к сильным и постоянно усили-
вающимся раздражителям, неудивительно, что пресыщенные
люди охотятся за все новыми раздражениями. Эта «неофилия»
охватывает едва ли не все отношения к предметам внешнего
мира, на которые человек вообще способен. Для человека, по-
раженного этой болезнью культуры, любая принадлежащая ему
вещь − пара ботинок, костюм или автомобиль − очень скоро те-
ряет свою привлекательность, точно так же, как возлюбленная,

15
Непереводимая игра слов: фамилия Фрейда (Freud) созвучна со сло-
вом «радость» (Freude).
16
«Радость, прекрасная божественная искра» − начальная строка оды
Шиллера «К радости».

114
друг или даже отечество. Примечательно, как легко распродают
многие американцы при переезде весь свой домашний скарб,
покупая потом все заново… Явление неофилии в высшей степени
желательно для крупных производителей, эксплуатирующих его
в широчайших масштабах с помощью описываемого в 8-й главе
индоктринирования масс для получения коммерческой выгоды.
Как в моде на одежду, так и в моде на автомобили принцип
«built-in obsoletion», «встроенного устаревания», играет весьма
важную роль.
В заключение главы мне хотелось бы обсудить возможности
терапевтического противодействия изнеженности и тепловой
смерти чувства. Сколь легко понять причины этих явлений,
столь же трудно их устранить. Не хватает здесь, конечно, есте-
ственных препятствий, преодоление которых закаляет челове-
ка, навязывая ему терпимость к неудовольствию, и в случае ус-
пеха доставляет ему радость. Большая трудность состоит здесь в
том, что препятствия эти, как уже сказано, должны быть естест-
венными, вытекающими из природы вещей. Преодоление на-
рочно выдуманных затруднений никакого удовлетворения не
дает…
У нас нет недостатка в препятствиях, которые мы должны
преодолеть, чтобы человечество не погибло, и победа над ними
поистине достаточно трудна, чтобы поставить каждого из нас в
надлежащую ситуацию преодоления препятствий. Довести до
общего сведения существование этих препятствий − вот, безус-
ловно, выполнимая задача, которую должно ставить себе воспи-
тание.

Глава 6. Генетическое вырождение

…В современной криминологии также ставится вопрос, в ка-


кой степени преступное поведение может быть объяснено гене-
тическим выпадением врожденных форм социального поведе-
ния и реакций торможения и в какой мере оно происходит от
нарушений в культурной передаче социальных норм…
Прежде всего, криминологии слишком хорошо известно, как
мало можно надеяться превратить в социальных людей так на-
зываемых эмоционально бедных. Это одинаково верно в отно-

115
шении как родившихся эмоционально бедными, так и тех несча-
стных, у кого почти такое же нарушение возникло от недостатка
воспитания, особенно от госпитализации. Недостаточный лич-
ный контакт с матерью в младенческом возрасте вызывает − ес-
ли дело не кончается еще хуже − неспособность к социальным
связям, симптомы которой чрезвычайно напоминают врожден-
ную эмоциональную бедность. Итак, если неверно, что все вро-
жденные дефекты неизлечимы, то еще менее верно, будто изле-
чимы все приобретенные; старое врачебное правило: «лучше
предупреждать, чем лечить» применимо и к нарушениям психи-
ки…
Один из многих парадоксов, в которых запуталось цивилизо-
ванное человечество, состоит в том, что требование человечно-
сти по отношению к личности опять вступило здесь в противо-
речие с интересами человечества. Наше сострадание к асоци-
альным отщепенцам, неполноценность которых может быть вы-
звана либо необратимым повреждением в раннем возрасте (гос-
питализация!), либо наследственным недостатком, мешает нам
защитить тех, кто этим пороком не поражен. Нельзя даже при-
менять к людям слова «неполноценный» и «полноценный», не
навлекая на себя сразу же подозрение, что ты сторонник газо-
вых камер…
Кто умеет мыслить биологически и знает силу инстинктив-
ных побуждений, а также относительное бессилие всякой ответ-
ственной морали и всевозможных благих намерений и кто еще в
некоторой мере понимает, с позиций психиатрии и глубинной
психологии, как возникают нарушения социального поведения,
тот не может осуждать «нарушителя» с тем же праведным гне-
вом, как это делает каждый эмоционально здоровый наивный
человек. Он видит в отщепенце не дьявольски злого, а больного
человека, гораздо больше заслуживающего сострадания, и с
чисто теоретической точки зрения это вполне правильно. Но
если к такой оправданной установке присоединяется еще заблу-
ждение псевдодемократической доктрины, будто все человече-
ское поведение структурируется кондиционированием и поэто-
му его можно также неограниченно изменять и исправлять, то
отсюда происходит тяжкое прегрешение против сообщества
людей.

116
Чтобы представить себе, какими опасностями угрожает чело-
вечеству выпадение унаследованного инстинкта, нужно понять,
что в условиях современной цивилизованной жизни нет ни од-
ного фактора, осуществляющего отбор в направлении простой
доброты и порядочности, за исключением нашего врожденного
чувства к этим ценностям. В экономическом соревновании за-
падной культуры за них полагается безусловно отрицательная
селекционная премия! Счастье еще, что экономический успех и
показатель размножения не обязательно связаны положительной
корреляцией.
Есть старая еврейская шутка, хорошо иллюстрирующая необ-
ходимость морали. Миллиардер приходит к шадхену (брачному
посреднику) и дает ему понять, что хотел бы жениться. Шадхен,
ревностно взявшись за дело, тут же принимается восхвалять не-
кую необычайно красивую девушку, трижды подряд завоевав-
шую звание «Мисс Америка», но богач отклоняет предложение:
«Я сам достаточно красив!». Шадхен, со свойственной его про-
фессии гибкостью, сразу же начинает превозносить другую не-
весту, с приданым в несколько миллиардов долларов. «Богатства
мне не надо, − отвечает Крез, − я сам достаточно богат». Шадхен
сразу же переходит на третий регистр и рассказывает о невесте,
уже в 21 год ставшей доцентом математики, а сейчас, в 24 года,
занимающей должность ординарного профессора теории инфор-
мации МТИ. «Умной мне не надо, − говорит презрительно мил-
лиардер, − я сам достаточно умен!». Тогда шадхен в отчаянии
восклицает: «Какой же, ради Бога, она должна быть?». «Она
должна быть порядочной»,− гласит ответ…
Мы должны научиться соединять проницательную гуман-
ность по отношению к индивиду с учетом того, что нужно чело-
веческому сообществу.
Отдельный человек, у которого выпали некоторые способы
социального поведения и вместе с тем нарушена способность к
сопровождающим их чувствам, вполне заслуживает нашего со-
страдания; это и в самом деле несчастный больной. Но само по
себе выпадение − просто зло. Это не только отрицание и рег-
ресс творческого процесса, превратившего животное в человека,
но нечто гораздо худшее, поистине жуткое. Неким загадочным
путем нарушение морального поведения очень часто приводит

117
не просто к отсутствию всего, что мы воспринимаем как хоро-
шее и порядочное, но к активной враждебности против добра и
порядочности...
Без сомнения, разложение генетически закрепленных форм
поведения угрожает нам Апокалипсисом, и при этом в особенно
страшной форме. Но все же одолеть эту опасность, пожалуй,
легче, чем другие, как, например, перенаселение или дьяволь-
ский круг коммерческого соревнования, которым можно проти-
вопоставить лишь самые радикальные меры, самое меньшее −
переоценку путем воспитания всех почитаемых ныне мнимых
ценностей. Чтобы остановить генетическое вырождение челове-
чества, достаточно держаться старой мудрости, классически вы-
раженной в рассказанной выше еврейской шутке. Достаточно
при выборе супруги или супруга не забывать простого и оче-
видного требования: она должна быть порядочной − и не в
меньшей степени он.
Глава 7. Разрыв с традицией
…Заблуждение, будто лишь рационально постижимое или
даже лишь научно доказуемое составляет прочное достояние
человеческого знания, приносит гибельные плоды. Оно побуж-
дает «научно просвещенную» молодежь выбрасывать за борт
бесценные сокровища мудрости и знания, заключенные в тра-
дициях любой старой культуры и в учениях великих мировых
религий. Кто полагает, что всему этому грош цена, закономерно
впадает и в другую столь же гибельную ошибку, считая, что
наука, конечно же, может создать всю культуру со всеми ее ат-
рибутами чисто рациональным путем из ничего. Это почти так
же глупо, как мнение, будто мы уже достаточно знаем, чтобы
как угодно «улучшить» человека, переделав человеческий ге-
ном... Эта чудовищная недооценка нерациональных знаний,
заключенных в сокровищах культуры, и столь же чудовищная
переоценка знаний, которые человек сумел составить с помо-
щью своего ratio17 в качестве homo faber,18 не являются, впро-

17
Разум, рассудок (лат.). Примеч. пер.
18
Человек деятельный (буквально: человек-мастер, человек-ремеслен-
ник (лат.). Примеч. пер.

118
чем, ни единственными, ни тем более решающими факторами,
угрожающими гибелью нашей культуре…
Однако расстройства, ведущие к ненависти и войне между
поколениями, имеют другие причины, и притом двоякого рода.
Во-первых, требуемые приспособительные изменения культур-
ного наследия становятся от поколения к поколению все боль-
ше. Во времена Авраама изменения в нормах поведения, унас-
ледованных от отца, были столь незначительны, что − как это
убедительно изобразил Томас Манн в своем чудесном психоло-
гическом романе «Иосиф и его братья» − многие из тогдашних
людей вообще не были в состоянии отделить собственную лич-
ность от личности отца, и, следовательно, отождествление про-
исходило самым совершенным способом, какой можно себе
представить. В наше время при темпе развития, навязанном ны-
нешней культуре ее техникой, критически настроенная моло-
дежь справедливо считает устаревшей весьма значительную
часть традиционного достояния, все еще хранимого старшим
поколением. И тогда описанное выше заблуждение, будто чело-
век способен произвольным и рациональным образом выстроить
на голом месте новую культуру, приводит к совсем уже безум-
ному выводу, что родительскую культуру лучше всего полно-
стью уничтожить, чтобы приняться за «творческое» строитель-
ство новой…
Впрочем, убеждение в том, что следует «выплеснуть вместе с
водой родителей», широко распространенное в наши дни среди
молодежи, имеет еще и другие причины. Изменения, которым
подвергается структура семьи в ходе прогрессирующей техни-
зации человечества, действуют вместе и по отдельности в на-
правлении ослабления связи между родителями и детьми. И на-
чинается это уже с грудных младенцев. Поскольку мать в наши
дни никогда не может посвящать ребенку все свое время, почти
везде возникают, в большей или меньшей степени, явления,
описанные Рене Спитсом, под именем госпитализации. Наи-
худший ее симптом − тяжелое или даже необратимое ослабле-
ние способности общения с людьми. Этот эффект опасным об-
разом сочетается с уже рассмотренным нарушением способно-
сти к человеческой симпатии.

119
Несколько позже, особенно у мальчиков, становится замет-
ным расстройство из-за выпадения отцовского образца. За ис-
ключением крестьянской и ремесленной среды мальчик в наши
дни почти не видит отца за работой, и еще реже приходится ему
помогать в этой работе, ощущая при этом впечатляющее пре-
восходство взрослого мужчины. Далее, в современной малой
семье отсутствует ранговая структура, при которой в первона-
чальных условиях «старик» мог внушать уважение. … И вот,
устрашающее большинство молодых людей вырастает теперь
без такого «образа отца». Физический отец слишком часто не
годится, а нынешнее массовое производство в школах и универ-
ситетах не дает уважаемому учителю его заменить.
К этим чисто этологическим основаниям, по которым отвер-
гается родительская культура, у многих мыслящих молодых
людей прибавляются и подлинно этические. В нашей современ-
ной западной культуре, с ее скученностью, с ее опустошением
природы, с ее слепотой к ценностям и бегом наперегонки с са-
мим собой в погоне за деньгами, с ее ужасающим обеднением
чувств и отупением под действием индоктринирования, во всем
этом и вправду так много не заслуживающего подражания, что
слишком легко забыть о глубокой истине и мудрости, заклю-
ченной также и в нашей культуре. Со всевозможными
«establishments» молодежь действительно имеет убедительные
и разумные причины вести борьбу. …
Как уже было сказано, на этой стадии онтогенеза «нормаль-
ным», т.е. имеющим смысл для сохранения культуры как сис-
темы, следует считать процесс, состоящий в том, что молодые
люди некоторой этнической группы объединяются в служении
некоторым новым идеалам и предпринимают, соответственно
этому, существенные реформы традиционных норм поведения,
не выбрасывая при этом за борт все достояние родительской
культуры в целом. Таким образом, молодой человек, безуслов-
но, отождествляет себя с молодой группой старой культуры.
Глубочайшая сущность человека как культурного по своей при-
роде существа позволяет ему найти вполне удовлетворительное
отождествление лишь в культуре и с культурой…

120
Глава 8. Индокринируемость

Убеждение это, если рассмотреть его надлежащим образом с


психологической и, прежде всего, с феноменологической точки
зрения,19 следует отождествить с верой, в любом смысле этого
слова. Если естествоиспытатель проверил некоторую гипотезу
настолько, что она заслуживает наименования теории, и если эта
теория настолько «удалась», что, как можно предвидеть, в даль-
нейшем придется лишь уточнять ее дополнительными гипоте-
зами, но не придется изменять ее в основных чертах, то мы в
такую теорию «твердо верим». Вера эта не причиняет, впрочем,
какого-либо вреда, поскольку «замкнутые» теории такого рода
сохраняют свою «истинность» в пределах области их примени-
мости, даже если эта область оказывается не столь всеобъем-
лющей, как полагали во время построения теории. Так обстоит
дело, например, со всей классической физикой: квантовая меха-
ника ограничила область ее применения, но в собственном
смысле ее не опровергла…
Гипотетическое допущение, что некоторые вещи попросту
верны, принадлежит, таким образом, к неизбежным способам
действия человеческого стремления к познанию. Точно так же к
мотивационным предпосылкам человеческого исследования при-
надлежит надежда, что допущение верно, что гипотеза правиль-
на. Лишь некоторые, относительно немногочисленные естество-
испытатели предпочитают продвигаться «per exclusionem»,20 экс-
периментально исключая одну возможность объяснения за дру-
гой, пока не остается единственная, содержащая в себе истину.
Большинство же из нас − в этом нужно отдавать себе отчет −
любит свои гипотезы, и, как я говорил уже однажды, полезно
проделывать ежедневно, наподобие утренней гимнастики, бо-
лезненное, но сохраняющее молодость и здоровье упражнение −
выбрасывать за борт какую-нибудь любимую гипотезу. Нашей
«любви» к гипотезе способствует, естественно, и продолжи-
тельность времени, в течение которого мы ее защищали; при-
вычки мышления столь же легко превращаются в «любимые»
привычки, как и все другие. И особенно легко это происходит,
19
Феноменологическая точка зрения − здесь (в смысле философии
Канта): основанная на самонаблюдении субъекта.
20
Методом исключения (лат.). Примеч. пер.

121
когда мы не создаем такие привычки сами, а перенимаем их у
великого и почитаемого учителя. Если этот учитель открыл но-
вый принцип объяснения и у него было поэтому много учени-
ков, то с такой привязанностью соединяется еще массовое воз-
действие мнения, разделяемого многими людьми…
Точно так же доверие к слову учителя, сколь бы оно ни было
ценно при основании новой «школы», т.е. нового направления ис-
следований, влечет за собой опасность образования доктрины. Ве-
ликий гений, открывший новый принцип объяснения, склонен, как
известно, переоценивать широту области его применимости. Это
делали … Иван Петрович Павлов, Зигмунд Фрейд и многие другие
из самых великих людей. Если еще вдобавок теория слишком пла-
стична и мало стимулирует опровержение, то это вместе с почте-
нием к учителю может привести к тому, что ученики превращают-
ся в последователей,21 а школа − в религию и культ, как это про-
изошло во многих местах с учением Зигмунда Фрейда.
Однако решающий шаг, ведущий к образованию доктрины в
узком смысле слова, состоит в том, что к двум только что рас-
смотренным факторам, укрепляющим теорию до превращения
ее в убеждение, прибавляется еще слишком большое число ее
сторонников. В наши дни возможности распространения, дос-
тавляемые подобному учению так называемыми средствами
массовой информации − газетами, радио и телевидением, −
очень легко приводят к тому, что учение, представляющее собой
не более чем непроверенную научную гипотезу, становится не
только общенаучным, но и просто общественным мнением.
С этого момента, … доктрину защищают с тем же упрям-
ством, с той же горячностью, какие были бы уместны, если
бы надо было спасти от гибели испытанную мудрость… Вся-
кого несогласного с ходячим мнением клеймят как еретика,
осыпают клеветой и, насколько возможно, дискредитируют.
На него обрушивается в высшей степени специфическая ре-
акция «mobbing», общественной ненависти и травли…
В общем и целом общественное мнение ученых страдает те-
ми же болезнями упадка, о которых была речь в предыдущих
главах. «Big Science» − это ни в коем случае не наука о самых
21
Здесь труднопереводимое противопоставление слов Schuler (ученик
в смысле школьного обучения) и Jiinger (ученик основателя религии,
апостол).

122
великих и высоких вещах на этой планете, не наука о человече-
ской душе и человеческом духе; это прежде всего и исключи-
тельно то, что приносит много денег или много энергии, или то,
что дает большую власть, хотя бы это была всего лишь власть
уничтожать все истинно великое и прекрасное…
Все эти ошибочные установки нынешних ученых, по сущест-
ву, не связаны с наукой. Объяснить их можно только идеологи-
ческим давлением массы одинаково настроенных, жестко ин-
доктринированных людей, давлением, часто вызывающим и в
других областях человеческой жизни совершенно невероятные
глупости моды. Особая же опасность модного индоктринирова-
ния в области науки состоит в том, что оно уводит стремление к
знанию слишком многих, хотя, к счастью, не всех современных
естествоиспытателей в сторону, прямо противоположную под-
линной цели всего человеческого познания, а именно − лучшему
самопознанию человека. Тенденция, предписываемая наукам
нынешней модой, бесчеловечна в худшем смысле слова. Многие
мыслители, ясно видящие разрастающиеся повсюду, подобно
злокачественным опухолям, явления обесчеловечения, склоня-
ются к мнению, что само научное мышление, как таковое, бес-
человечно и что опасность «дегуманизации» вызвана его кол-
довством. Как видно из уже сказанного, я не придерживаюсь
этого взгляда. Я полагаю, напротив, что нынешние ученые, как
дети своего времени, заражены процессами дегуманизации, пер-
воначально возникающими повсюду в ненаучной культу-
ре…Опасное модное индоктринирование науки, угрожающее
отнять у человечества его последнюю опору, никогда не могло
бы возникнуть, если бы ему не подготовили почву болезни
культуры, рассмотренные в первых четырех главах. Перенасе-
ление с неизбежно сопровождающими его потерей индивиду-
альности и унификацией; отчуждение от природы, отнимающее
способность к благоговению; коммерческий бег человечества
наперегонки с самим собой, превращающий в утилитарном
мышлении средство в самоцель, причем первоначальная цель
забывается; и не в последнюю очередь всеобщее притупление
чувства − все эти явления находят свое отражение в процессах
Дегуманизации наук; они не следствия этих процессов, а их
причины.

123
Глава 9. Ядерное оружие

Если сравнить угрозу атомного оружия с воздействиями на


человечество семи других смертных грехов, то трудно не прийти
к заключению, что из всех восьми этого греха избежать легче все-
го. Конечно, дурак или нераспознанный психопат может про-
браться к пусковой кнопке; конечно, простая авария на стороне
противника может быть ошибочно принята за нападение и вы-
звать чудовищное несчастье. Но можно, по крайней мере, ясно и
определенно сказать, что надо делать против «бомбы»: надо ее
попросту не изготавливать или не сбрасывать. При невероятной
коллективной глупости человечества добиться этого довольно
трудно. Но что касается других опасностей, то даже те, кто их
ясно видит, не знают, что можно против них предпринять. В от-
ношении несбрасывания атомной бомбы я настроен более опти-
мистически, чем относительно семи других смертных грехов.
Величайший вред, который ядерная угроза уже сейчас причи-
няет человечеству и который остается даже в самом благоприят-
ном случае, состоит в том, что оно создает общее «настроение
конца света». Проявления безответственного и инфантильного
стремления к немедленному удовлетворению примитивных же-
ланий и сопровождающая их неспособность к ответственности за
сколько-нибудь отдаленное будущее − все это, несомненно, свя-
зано с тем, что подсознательно в основе всех решений лежит
жуткий вопрос «как долго еще простоит наш мир?».

Контрольные вопросы

1. В чем видит причины экологического кризиса К. Лоренц?


2. Чем расслабляющее чувство удовольствия отличается от
радости, возникающей от преодоления препятствий?
3. Насколько серьезным сегодня является разрыв между по-
колениями, отмеченный Лоренцом, и как его преодолевать?
4. Насколько проблемы человечества, вскрытые К. Лоренцом
более 30 лет назад, сохраняют свое значение и сегодня?
5. Какой из «смертных грехов человечества» кажется Вам
наиболее опасным?

124
ЛЬЮИС КЛАЙВ СТЕЙПЛЗ
(1898-1963)

Английский писатель, публицист и христианский мыслитель


К.С. Льюис родился в 1898 г. в Белфасте в семье стряпчего. Ед-
ва поступив в 1917 г. в Оксфордский университет, Льюис был
вынужден покинуть его, призванный на военную службу. После
войны, в 1919 г. Льюис возвращается в Оксфорд, заканчивает
здесь свое образование, а потом надолго, почти на тридцать лет,
связывает свою судьбу с этим учебным заведением − здесь он
преподает английский язык и литературу. Преподавателем он
был прекрасным − некоторые из студентов по несколько раз
прослушивали курсы его лекций, а аудитории, как правило, бы-
ли переполнены.
В 1929 г. Льюис обратился в христианство, и это очень тесно
сблизило его с другим известным писателем − Дж. Р.Р. Толкиеном.
Льюис стал одним из первых читателей, критиков и почитателей
зарождающейся эпопеи «Властелин Колец», более того, дружба
с Толкиеном подтолкнула его собственное творчество. Весной
1932 г. появляется «Кружной путь, или Возвращение паломни-
ка», за ним следует богословский трактат «Страдание», первые
романы «Космической трилогии» и, наконец, в 1941 г. пишутся
«Письма Баламута», сделавшие Льюиса знаменитым. Повсюду
его приглашают выступать с лекциями, предоставляют радио-
эфир для бесед на философско-религиозную тематику. Летом
1954 г. Льюис становится профессором Кембриджского универ-
ситета, в 1955 г. − членом Британской академии наук.
Знал Льюис очень много, слыл даже в Оксфорде одним из са-
мых образованных людей и делился со студентами своими по-
знаниями и в лекциях, и в живых беседах, из которых складыва-
лись его книги. Писал он романы и полутрактаты-полуповести,
которые еще называют притчами. Но глубокий ум и энциклопе-
дические познания – не единственное достоинство писателя.
Как отмечают современники, одними из самых главных качеств
Льюиса были душевная щедрость, доброта. Как-то его и других
оксфордских христиан обвинили в «гуманности», и он написал
стихи, которые заканчиваются словами: «А милостивые все равно
помилованы будут». Снова и снова убеждаясь в этом его качест-
ве, которое во имя суровости отрицает столько верующих лю-

125
дей, мы увидим, что он одновременно и строг. Льюиса часто
упрекали, что в век Гитлера и Сталина он описывает «всякие
психологические мелочи». Но он твердо знал, что это не мелочи,
что именно этим путем − через властность, зависть, злобность,
капризность, хвастовство − растет зло в человеке и в мире. Он
знал, как близко начинается грех. Бердяев писал, что многие жи-
вут так, словно Бога нет. К Льюису это не отнесешь. Самое глав-
ное в нем − не ум и не образованность, и не талант полемиста, в
которых ему не откажешь, а способность практически являть дар
психологической чуткости, любви и сострадания к людям.
Отрывки из трактата «Человек отменяется» в переводе
С. Кошелева приводятся по книге: Льюис К.С. Космическая
трилогия / К.С. Льюис. СПб.: Северо-Запад, 1993. С. 597-631.

ЧЕЛОВЕК ОТМЕНЯЕТСЯ
Если Вы скажете мне, что, кроме Биб-
лии, разрешено читать только еще одну
книгу, и спросите, какую бы я выбрал для
всех людей, я отвечу сразу: «Вот эту».
«Человек отменяется» − самая совер-
шенная защита естественного закона,
какую мне довелось встретить, и я ду-
маю, что лучшей нет. Если книга вообще
способна спасти нас от непрестанно
растущей глупости и умножающегося
зла, честь эта выпадет небольшому
трактату Льюиса.
Уолтер Хупер

I. Человек бесчувственный
…Согласно раннему индуизму, доброе поведение состоит в со-
гласии и даже слиянии с «rita» − могущественным порядком или
узором будущего, который отражен в порядке мироздания, в нрав-
ственном добре и храмовом ритуале. Rita, т.е. праведность, пра-
вильность, порядок, то и дело отождествляется с satya, т.е. правдой.
Подобно Платону, сказавшему, что добродетелью держатся звез-
ды, индийские учителя говорили, что боги подчиняются rita.

126
Говорят об этом и китайцы, называя нечто великое (точнее,
величайшее) словом «дао». Определить дао заведомо невозмож-
но. Это суть мироздания; это путь, по которому движется мир.
Но это и путь, которым должен следовать человек, подражая
порядку Вселенной. Ритуал тем и ценен, что он воспроизводит
слаженность природы. Ветхозаветный псалмопевец тоже славит
закон и заповеди за то, что они − «истина».
Такое миросозерцание я для краткости буду обозначать в
дальнейшем как «дао». И у Платона, и у Аристотеля, и у стои-
ков, и у ветхозаветных иудеев, и у восточных народов бросается
в глаза одна общая и очень важная мысль. Все они признают
объективную ценность; все они считают, что одни действия и
чувства соответствуют высшей истине, другие − не соответст-
вуют. Человек, подчиняющийся дао, может назвать ребенка ми-
лым, а старика − почтенным, выражая не собственные эмоции,
но некие объективные свойства, которые мы обязаны призна-
вать. Скажем, я (это так и есть) устаю от маленьких детей, но
дао предписывает мне считать это моим недостатком в прямом,
даже в не нравственном смысле слова − в том смысле, в каком
мы называем недостатком плохой слух. Поскольку оценки наши
свидетельствуют о признании объективного закона, чувства мо-
гут быть в ладу и не в ладу с истиной. Само по себе чувство − не
суждение, и потому оно внеположно разуму. Однако оно может
быть разумным и неразумным в зависимости от того, сообразно
оно или несообразно разуму…
Таким образом, цель обучения и воспитания всецело зависит
от того, верите вы или не верите в дао. Если вы верите, цель эта
в том, чтобы привить ученику оценки и мнения, пусть не осоз-
нанные, но достойные человека. Если не верите и не забыли ло-
гику, все чувства для вас будут какой-то мглою, скрывающей
«вещи как они есть». Тогда вы попытаетесь искоренить чувства
из детской души (вы уж простите меня за устаревшее слово) или
оставите несколько чувств по причинам, нимало не связанным с
их сообразностью правде. В последнем случае вы займетесь до-
вольно сомнительным делом, а именно − станете «влиять» на
учеников, попросту − колдовать, чтобы у них в сознании сло-
жился угодный вам мираж…

127
Жизнь наша настолько смешна и печальна, что мы неотступ-
но мечтаем о тех самых качествах, которые сами же подрубаем
на корню. Разверните газету − там написано, что нам насущно
необходимы «инициатива» или «творческий дух», или «жерт-
венность». По какой-то нелепой простоте мы вырезаем нужный
орган и требуем, чтобы организм работал нормально. Мы лиша-
ем людей сердца и ждем от них живости чувств. Мы смеемся
над благородством и ужасаемся, что вокруг столько подлецов.
Мы оскопляем мужчин и требуем от них потомства…

II. Путь

…То, что я для удобства назвал дао, а другие называют есте-


ственным законом, или традиционной моралью, или первыми
принципами практического разума, или прописными истинами
− не просто одна из ценностных систем, а единственный источ-
ник любой ценностной системы. Отвергнув дао, мы отвергаем
всякую ценность. Оставив малую часть, мы оставляем все. По-
пытка построить другую систему ценностей содержит противо-
речие. На свете не было и не будет другой системы ценностей.
Системы (теперь их зовут идеологиями), претендующие на
новизну, состоят из осколков дао, разросшихся на воле до ис-
тинного безобразия; крохотными крупицами заключенной в них
правды они обязаны тому же дао. Однако, если долг по отноше-
нию к родителям − ветхий предрассудок, мы обязаны счесть
предрассудком и долг по отношению к детям. Если справедли-
вость устарела, устарел и патриотизм. Если мы переросли суп-
ружескую верность, переросли мы и научную пытливость. Мя-
теж идеологий против дао − это мятеж ветвей против ствола;
если бы мятежники победили, они бы погибли. Человек не мо-
жет создать новую ценность, как не может создать новый, не
смешанный цвет или новое солнце.
Неужели, спросят меня, наши ценности стоят на месте? Неу-
жели мы прикованы раз и навсегда к нерушимому закону? Неу-
жели, наконец, нет различий между нравственным кодексом
древности и новых времен, эллинов и иудеев, Запада и Востока?
Ответить однозначно здесь нельзя. Да, различия есть, есть и
развитие. Но чтобы разобраться в них, непременно надо понять
очень важную вещь.

128
Лингвист может взглянуть со стороны на свой родной язык и
сказать, что научная ценность или практическая польза требует
в чем-то изменить, скажем, орфографию. Поэт тоже меняет
язык, и куда сильнее, но смотрит он не со стороны, а изнутри.
Сам язык, претерпевший изменения, вдохновил его. Разница
между поэтом и лингвистом подобна разнице между матерью,
вынашивающей ребенка, и хирургом, делающим операцию.
Дао допускает только изменения изнутри. Те, кто понимает
закон, могут его менять в его же духе. Только они знают, чего
этот дух требует. Сторонний обновитель этого не знает и пото-
му, как мы видели, ничего сделать не может. Чтобы привести в
согласие различия буквы, надо постигнуть дух. Обновитель же
выхватывает несколько букв, которые попали в поле его зрения
благодаря времени и месту, и провозглашает их без каких бы то
ни было основательных поводов. Только закон может разрешить
или запретить изменения в законе. Потому Аристотель и гово-
рит, что этику усвоит лишь тот, кто верно воспитан. Человек, не
знающий дао, не увидит исходных точек нравственности. Когда
надо решать теоремы, непредвзятость только поможет. Когда же
речь идет об аксиомах, она просто ни при чем.
Конечно, не всегда легко решить, где кончаются права не-
предвзятой логики. Но ясно одно: никогда нельзя вычленить
нравственное правило и требовать для него логических обосно-
ваний. Тот, кто действительно совершенствует нравственность,
должен показать, что правило это противоречит другому, более
«аксиомному», или что оно вообще не входит в традиционную
систему ценностей. Прямые вопросы: «А кто это сказал?», «А
какая от этого польза?», «А на что это мне?» совершенно недо-
пустимы не потому, что грубы, но потому, что никакая ценность
не оправдает себя на этом уровне. Такие вопросы прекрасно мо-
гут сокрушить все ценности одну за другой, сокрушив тем са-
мым и основания для вопросов. Нельзя угрожать дао пистоле-
том. Нельзя и откладывать подчинение правилу до той поры,
пока правило это не предъявит документов. Только те, кто сле-
дует правилам, могут понять их. Только человек с поставлен-
ным сердцем (cuor gentil) видит, что верно, что неверно. Только
искушенный в законе сумел, как апостол Павел, понять, где и
когда этот закон недостаточен.
Чтобы избежать недоразумений, прибавлю: хотя сам я верю в
Бога, более того − в Христа, сейчас я никак не «проповедую

129
христианство». Я говорю только об одном: сохранить ценности
можно лишь в том случае, если мы примем абсолютную цен-
ность прописных истин. Любое недоверие к этим истинам, лю-
бая попытка поставить нравственность «на более реалистиче-
скую основу» заранее обречена. Здесь я и не ставлю вопроса о
том, свыше или откуда еще мы получили дао.
Но даже то, что я проповедую, нелегко принять со-
временному уму. Ему-то известно, что это драгоценное дао
сложилось в сознании наших далеких предков под влиянием
экономических или физиологических факторов. Как это было,
мы, в общем, уже знаем; скоро узнаем и в частности, а если не
узнаем − придумаем. Конечно, когда наука еще не постигла ме-
ханики сознания, мы считали, что оно нами правит. Многое в
природе правило нами, теперь же оно служит нам. Почему бы и
сознанию не встать на этот путь? Неужели мы остановимся из
глупого почтения к самому твердому орешку природы? Вы чем-
то грозите нам, но поборники тьмы грозили нам на каждом шагу
прогресса, и всякий раз угрозы их не оправдывались. Вы гово-
рите, что, отринув дао, мы утратили все ценности. Что ж, обой-
демся и без них. Примем, что все эти «Я должен» − занятный
психологический пережиток, и поставим на их место «Я хочу».
Решим, каким быть человеку, и сделаем его таким не ради ка-
ких-то мнимых ценностей, а потому, что нам так угодно. Окру-
жающей средой мы овладели, овладеем же и человеком, опреде-
лим сами свою судьбу.
Очень может быть, что именно так мне ответят. Здесь хотя
бы нет противоречия, которым грешат робкие скептики, надею-
щиеся отыскать истинные ценности вместо тех, прописных.
Чтобы ответить на такой вопрос, напишу еще одну главу.

III. Человек отменяется

Что бы он ни говорил мне и как бы ни


льстил, я думал: «Когда мы достигнем
его дома, он продаст меня в рабство».
Джон Беньян

Мне часто доводилось слышать о победе человека над при-


родой. «Наконец-то мы ее скрутили!» − сказал моему другу его
знакомый, и в словах этих была своя, скорбная красота, ибо тот,

130
кто их произнес, умирал от туберкулеза. «Это неважно, − гово-
рил он. − Конечно, есть потери и у победителей. Но побеждают-
то они!». Я начинаю с этого случая, чтобы вы поняли сразу: пре-
уменьшать все лучшее, что есть в явлении, называемом «победа
над природой», я не собираюсь, а уж тем более не собираюсь
замалчивать, сколько она потребовала мужества и жертвенно-
сти. В каком же смысле человек все больше побеждает природу
или овладевает ею?
Возьмем три типичных примера: самолет, радио, противоза-
чаточные средства. Более или менее каждый может пользовать-
ся ими. Однако нельзя сказать, что при этом сам он скрутил
природу, стал сильнее, чем она. Если я плачу рикше, я не вправе
назвать себя сильным. Мы пользуемся упомянутыми плодами
науки, потому что кто-то продал нам их или дал нам на них пра-
во. Так что, на самом деле, во всех этих случаях человек обрета-
ет власть над человеком? Особенно удивителен третий случай.
Те, кто изготавливает противозачаточные средства, обретает
власть над теми, кто их покупает; но и те и другие, вдобавок,
обретают власть над не родившимися людьми. Они заранее ли-
шают их жизни, обрекают на несуществование, не спросив у них
согласия. Говоря строго, так называемая победа человека над
природой означает, что одни люди распоряжаются другими при
помощи природы.
Общим местом стали сетования на то, что мы используем во
вред, а не во благо силы, дарованные наукой. Однако я говорю
об ином. Многие злоупотребления могут исчезнуть, если люди
станут лучше; но я хочу поговорить о том, что неотъемлемо от
«победы над природой». Даже если все достижения техники бу-
дут употребляться только во благо ближним, воспитательные
эксперименты все равно означают власть более ранних поколе-
ний над более поздними.
Об этом часто забывают, так как социологи и прочие иссле-
дователи общества отстали от физиков в одном − они не вклю-
чают в свои расчеты фактор времени. А без этого мы не поймем,
каким образом человек распоряжается природой. Каждое поко-
ление влияет на следующее и в той ли, иной ли мере противится
предыдущему. Поэтому речь о непрестанном улучшении и уси-
лении здесь не совсем уместна. Если кто-нибудь и впрямь нау-

131
чится лепить своих потомков по своему вкусу, все последующие
поколения будут слабее тех, кому выпала такая удача. Какие бы
поразительные механизмы ни дали мы им, мы, а не они уже ре-
шили, как эти механизмы использовать. Почти, наверное, удач-
ливое поколение будет к тому же отличаться исключительной
ненавистью к традиции и постарается уменьшить не только силу
своих потомков, но и силу своих предков.
Таким образом, речь может идти не о «прогрессе», но об од-
ном столетии (скажем, сотом от Рождества Христова), которому
лучше прочих удастся подмять под себя все остальные века и
овладеть родом человеческим.
Несомненно, в столетии этом или, скорее, поколении, такой
силой будет обладать не большинство, а меньшинство. Если
мечты ученых осуществятся, крохотная часть человечества по-
лучит власть над многими миллиардами людей. Человек не мо-
жет просто «становиться сильнее». Любая сила, которую он об-
ретет, направлена против кого-то. Каждый шаг вперед делает
человека и сильнее, и слабее. С каждой победой появляются но-
вые властители и новые рабы.
Я еще ничего не сказал о том, хорошо это или плохо. Я толь-
ко объяснил, что означает победа над природой. Конец этой по-
беде (быть может, довольно близкий) настанет тогда, когда ис-
кусственный отбор, внутриутробное программирование, при-
кладная психология достигнут очень больших успехов. Изо всей
природы последней сдастся человеку природа человеческая.
Кому же, собственно говоря, она сдастся?
Конечно, всегда и везде воспитатели пытались сформировать
других, исходя из своего миросозерцания. Но то, о чем я гово-
рю, имеет две особенности. Во-первых, никогда и нигде у вос-
питателей (если здесь уместно это слово) не было столь огром-
ной силы. Как правило, им удавалось и удается немного. Когда
мы читаем у Платона, что детей нельзя растить в семье, у Элио-
та22 − что мальчик должен видеть до семи лет только женщин, а
после семи − только мужчин, у Локка − что ребенка надо обу-
вать в худые башмаки и отучать от сочинения стихов, мы испы-
тываем благодарность к упрямым матерям и нянькам, а главное

22
Сэр Томас Элиот (ок. 1490-1546) − англ. мыслитель.

132
− к упрямым детям, сохранившим человечеству хоть какое-то
здравомыслие. Однако человекоделы удачливого века будут ос-
нащены самой лучшей техникой и сумеют сделать именно то,
чего хотят.
Второе отличие еще важнее. Прежде воспитатели сообразо-
вывали свои намерения с дао, которому подчинялись сами. Они
хотели сделать других такими же, какими хотели стать. Они
проводили инициацию, передавая младшим тайну того, что та-
кое быть человеком. Теперь ценности стали чем-то вроде явле-
ний природы. Старшие внушают младшим ценностные сужде-
ния не потому, что верят в них сами, а потому, что «это полезно
обществу». Сами они от этих суждений свободны. Их дело −
контролировать выполнение правил, а не следовать им. Словом,
они вне или выше дао. Когда же они смогут сделать все, что хо-
тят, они, скорее всего, будут внушать не дао, а ту искусствен-
ную систему ценностей, которую сочтут полезной.
Быть может, на какое-то время как пережиток они сохранят
для себя подобие закона. Скажем, они могут считать, что служат
человечеству или помогают ему, или приносят пользу. Но это
пройдет. Рано или поздно они припомнят, что понятия помощи,
служения, долга − чистая условность. Освободившись от пред-
рассудков, они решат, оставить ли чувство долга формируемым
людям. Произвол у них полный − ни «долг», ни «добро» уже
ничего для них не значат. Они умеют сформировать какие угод-
но качества. Остается малость − эти качества выбрать. Повторю:
свобода − полная, никакого мерила, никакой точки отсчета у
них нет.
Многим покажется, что я придумываю мнимые сложности.
Другие, попроще, могут спросить: «Неужели они непременно
окажутся такими плохими?». Поймите, я не думаю, что «они»
будут плохими людьми. В старом смысле слова они вообще
людьми не будут. Если хотите, они − люди, отдавшие принад-
лежность к роду человеческому за право решать, каким быть
человеку. Слова «плохой» и «хороший» не имеют смысла по
отношению к ним; только от них и зависит смысл этих слов. Что
же до мнимых сложностей, мне могут сказать: «В конце концов,
люди хотят примерно одного и того же − есть, пить, развлекать-
ся, жить подольше. Ваши человекоделы могут просто-напросто

133
воспитывать других так, чтобы они обеспечивали эти возмож-
ности». Но это не ответ. Прежде всего, неверно, что люди хотят
одного и того же. Однако, если бы даже было так, с какой стати
моим человекоделам трудиться в поте лица, чтобы следующие
поколения получили то, чего хотят? Из чувства долга? Оно для
них ничего не значит. Иначе они не человекоделы, а просто лю-
ди, еще не одержавшие последней «победы над природой».
Быть может, ради сохранения вида? Но почему, скажите, надо
его сохранять? Они-то знают, как формируется забота о буду-
щих поколениях, и вольны решить, оставить это чувство на све-
те или нет. Они не плохие люди, они − не люди.
Выйдя за пределы дао, они попали в пустоту. И тех, кого они
формируют, нельзя назвать несчастными людьми, ибо они −
предметы, изделия. Победив природу, человек отменил челове-
ка.
Однако как-то действовать человекоделам надо. Я говорил о
том, что им не на что опереться; но один закон у них есть: «Мне
так угодно». Никакой объективности в этом мнении нет и быть
не может, и потому объективность не имеет над ними власти.
Когда все императивы («Я должен») исчезли, остается «Я хочу».
Разоблачить эти слова нельзя, так как они ни во что не облачи-
лись. Итак, человекоделами будет руководить произволение. Я
говорю не о том, что власть портит, я не боюсь, что она развра-
тит их: самые слова «портить» и «развращать» предполагают
систему ценностей и в этом контексте смысла не имеют. Я гово-
рю о другом: у тех, кто стоит вне ценностных суждений, нет ни-
каких оснований предпочесть одно желание другому, кроме си-
лы этого желания.
Конечно, можно надеяться, что среди желаний будут и без-
вредные, даже добрые (с нашей точки зрения). Однако я сомне-
ваюсь, что добрые желания долго продержатся без дао, в виде
простых психологических импульсов. Я не припомню в истории
человека, который, обретя власть и поставив себя вне человече-
ской нравственности, употребил эту власть во благо. Мне ка-
жется, человекоделы будут ненавидеть свои изделия. Зная, что
правила этих созданий − лишь иллюзия, они все же будут зави-
довать тем, у кого есть хоть какой-то смысл жизни, как завиду-
ют скопцы мужчинам. Но я сказал: «Мне кажется», и это лишь

134
предположение. Зато я уверен в другом: надежды, с которых я
начал этот абзац, зиждятся на понятии, которое точнее всего
назвать «если повезет». Должно уж очень повезти, чтобы чело-
векоделы предпочли добрые импульсы всем другим. Без дао −
это дело случая, случай же зависит от погоды, пищеварения,
мало ли от чего. Рационализм, заставивший «видеть насквозь»
все основания нравственности, обрек их на совершенно ирра-
циональное поведение. Можно подчиняться дао; можно совер-
шить самоубийство; если же мы не сделаем ни того, ни другого,
нам остается одно: слушаться случайных импульсов.
Итак, когда человек победит природу, род человеческий ока-
жется во власти небольшого количества существ, подвластных
уже только одним импульсам. Природа сможет отпраздновать
победу над человеком. К этому, и ни к чему иному, ведет каж-
дая наша частная победа. Природа играет с нами в хитрую игру.
Нам кажется, что она подняла «руки вверх», тогда как она соби-
рается схватить нас за горло. Если мир, который мы описали,
обретет реальность, природа сможет жить так же спокойно, как
жила она миллионы лет назад. Никто не помешает ей всякой
чушью вроде истины или милости, радости или красоты.
Быть может, меня лучше поймут, если я скажу иначе. У слова
«природа» много значений, смотря по тому, что мы противопос-
тавляем − искусственное, культурное, человеческое, духовное,
сверхъестественное. Первое из этих понятий сейчас нам неваж-
но; остальные же, лучше или хуже, покажут, что подразумевает-
ся под природой. Она была для них миром количества, а не ми-
ром качества; миром causae efficiens, а не миром causae finalis 23.
Когда мы считаем что-либо только объектом и употребляем
только себе на пользу, мы ставим это на уровень природы; цен-
ностные суждения уже неуместны, causa finalis − не важна, ка-
чественный подход − не нужен. Такое снижение статуса совсем
непросто, а порой и мучительно для нас − нужно что-то в себе
сломать, прежде чем вонзишь стилет в мертвого человека или
живого зверя. Эти объекты словно бы сопротивляются сами. Но
такой процесс непрост и в других, несравненно легчайших слу-

23
Сausa efficiens − причина, по которой что-то происходит; causa fi-
nalis − причина, ради которой это происходит.

135
чаях: когда мы рубим дерево, мы не можем одновременно ви-
деть в нем дриаду и даже прекрасное, могучее растение. Должно
быть, первые дровосеки живо ощущали это, и кровоточащие
деревья Вергилия − отзвук древнего чувства, подсказывавшего
человеку, что он совершает святотатство. Звезды утратили ве-
личие с развитием астрономии, и Богу нет места в научной агро-
технике. Многим кажется, что оно и лучше, а старый спор с Га-
лилеем или с «потрошителем трупов»24 − просто мракобесие.
Но это далеко не вся правда. Крупные ученые не так уж уве-
рены, что действительно есть предметы, к которым можно под-
ходить количественно, и никак иначе. В это твердо верят ученые
мелкие, особенно же твердо − неученые любители наук. Силь-
ный ум хорошо знает, что такой предмет − абстракция, мни-
мость, утратившая самое главное.
С этой точки зрения, победа над природой предстает перед
нами по-другому. Мы снижаем что-либо до уровня природы,
чтобы победить. Мы непрестанно побеждаем природу, так как и
называем природой то, что мы победили. Цена этой победы ве-
лика: все больше явлений снижает свой статус. Каждый наш ус-
пех расширяет владения природы. Звезды не станут природой,
пока мы их не измерим; душа не станет природой, пока мы не
подвергнем ее психоанализу. Пока процесс этот не кончен, нам
кажется, что выгод больше, чем потерь. Но стоит нам сделать
последний шаг − перевести на уровень природы самих себя, − и
потеряет смысл самая речь о выгодах, ибо тот, кто должен был
выгадать, принесен в жертву. Таков один из примеров печально-
го правила, гласящего, что некоторые принципы, дойдя до логи-
ческого конца, приходят к абсурду. Поневоле припомнишь
притчу об ирландце, который заметил, что новая печка берет
вдвое меньше дров, и решил поставить еще одну, чтобы дров
вообще не тратить. Припомнишь и сделки с чертом: «Отдай мне
душу, а я тебе дам могущество». Но без души, т.е. без самого
себя, о каком могуществе может идти речь? Мы станем рабами
или марионетками того, кому отдали души. Снизить себя до
уровня природы дурно не в том смысле, в каком дурны некото-
рые часы из жизни студента-медика. Муки, испытанные в про-

24
Так именовали первых анатомов в начале Нового времени.

136
зекторской, − это симптом, предупреждение. Низводить же себя,
человека, на уровень природы дурно вот почему: если ты со-
чтешь себя сырьем, ты сырьем и станешь, но не себе на пользу.
Тобою будет распоряжаться та же природа в лице обесчелове-
ченного человекодела.
Подобно королю Лиру, мы пытаемся сложить с себя коро-
левское достоинство и остаться королями. Это невозможно. Од-
но из двух: или мы разумные, духовные существа, подчиненные
навек абсолютным ценностям дао, или мы «природа», которую
могут кромсать и лепить некие избранники, руководимые лишь
собственной прихотью. Только дао объединяет едиными прави-
лами властвующих и подвластных. Без догмата объективной
ценности невозможна никакая власть, кроме тирании, и никакое
подчинение, кроме рабства.
Конечно, одни помягче, другие − пожестче. Но многие про-
фессора в пенсне, модные драматурги, самозванные философы
думают, в сущности, то же самое, что немецкий нацист. Мысль
о том, что мы вправе изобретать «идеологию» и подгонять под
нее ближних, уже коснулась повседневной речи. Раньше убива-
ли злодея, теперь «ликвидируют нежелательный элемент». Осо-
бенно же удивляет меня, что бережливых, умеренных и даже
просто умных людей называют неперспективными покупателя-
ми.
Истинный смысл происходящего скрыт от нас абстракцией
«человек». Слово это − совсем не всегда абстракция. Пока мы не
вышли за пределы дао, мы вправе говорить, что человек владеет
собой, и значит это, что он подчиняется нравственным прави-
лам. Но стоит нам перешагнуть границу, и мы теряем это право.
Никаких человеческих свойств для нас уже нет, а владеть могут
только некие существа, работающие над теми, кто сменил чело-
века. Нарочно или нечаянно, почти все мы помогаем произвести
на свет эти существа.
Что бы я ни сказал, меня обвинят в нападках на науку. Ко-
нечно, я отвергаю это обвинение; настоящие натурфилософы,
т.е. люди, осмысляющие природу (они еще бывают на свете),
поймут, что среди ценностей я защищаю знание, которое умрет
вместе с дао. Но я пойду дальше. Я скажу, что только от науки
можно ожидать исцеления.

137
Я назвал сделкой с чертом ситуацию, когда человек в обмен
на могущество отдает природе все, вплоть до самого себя; и за
слова свои я отвечаю. Ученый преуспел, а чародей потерпел не-
удачу; и обстоятельство это настолько разделило их в обычном
сознании, что обычный человек не понимает, как наука роди-
лась. Многие верят и даже пишут, что в XVI в. магия была пе-
режитком средневековья, который и собиралась смести ново-
рожденная наука. Те, кто изучал этот период, так не думают. В
средние века колдовали мало, в XVI и XVII − очень и очень
много. Серьезный интерес к магии и серьезный интерес к науке
родились одновременно.
Один из них заболел и умер, другой − был здоров и выжил,
но они − близнецы. Их родила одна и та же тяга. Я готов при-
знать, что некоторых из тогдашних ученых вела чистая любовь
к знаниям. Но, вглядевшись в этот период, мы прекрасно разли-
чим тягу, о которой я говорю.
И магия, и прикладная наука отличаются от мудрости пред-
шествующих столетий одним и тем же. Старинный мудрец пре-
жде всего думал о том, как сообразовать свою душу с реально-
стью, и плодами его раздумий были знание, самообуздание,
добродетель. Магия и прикладная наука думают о том, как под-
чинить реальность своим хотениям; плод их − техника, приме-
няя которую можно делать многое, что считалось кощунст-
венным, − скажем, нарушать покой мертвых.
Когда мы сравним глашатая новой эры (Бэкона)25 с Фаустом
из пьесы Марлоу26, сходство поистине поразит нас. Нередко
пишут, что Фауст стремился к знанию. Ничуть не бывало − он о
нем почти не думал. От бесов он требовал не истины, а денег и
девиц. Точно так же и Бэкон отрицает знание как цель; он сам
говорит, что узнавать ради знания − все равно что тешиться с
женщиной и не рожать с нею детей. Истинная задача науки, по
его мнению, − распространить могущество человека на весь
мир. Магию он отвергает лишь потому, что она бессильна; но

25
Фрэнсис Бэкон, лорд Веруламский (1561-1626) − англ. ученый и фи-
лософ, один из создателей новой науки, основанной на эксперименте.
26
Кристофер Марлоу (1564-1593) − англ. драматург, написавший
«Жизнь и смерть доктора Фауста».

138
цель его точно такая же, как у чародея. Парацельс27 сумел объе-
динить в себе чародея и ученого. Конечно, у тех, кто создал
науку в нашем смысле слова, тяга к истине, хотя бы к знанию,
была больше, чем тяга к могуществу, − во всяком смешанном
явлении доброе плодоноснее дурного. Быть может, нельзя ска-
зать, что новая наука родилась смертельно больною, но можно и
нужно сказать, что она родилась в исключительно нездоровой
среде. Успехи ее слишком быстры и куплены слишком большой
ценой; поэтому ей надо бы оглядеться и даже покаяться.
Может ли существовать другая наука, которая постоянно
помнит, что непосредственный предмет ее занятий − не мир как
он есть, а некоторая абстракция, и постоянно поправляет этот
перекос? Собственно, я и сам толком не знаю. Говорят, что надо
присмотреться к натурфилософии Гете; что даже у Штейнера
есть что-то такое, чего не хватает ученым. Не знаю. Наука, о
которой я сейчас пишу, не дерзнет обращаться даже с овощами
или минералами, как обращаются теперь с человеком. Объясняя,
она не будет уничтожать. Говоря о частях, она будет помнить о
целом. Предмет изучения, по слову Мартина Бубера28, будет для
нее не «это», а «ты». Она будет рассматривать инстинкт в свете
дао, а не сводить дао к неведомым инстинктам. Словом, она не
будет платить за знание ни чужой, ни своей жизнью.
Быть может, я мечтаю о немыслимом. Быть может, аналити-
ческое познание по природе своей убивает одним своим взором
− только убивая, видит. Хорошо если ученые не в силах остано-
вить такое знание, пока оно не прикончило разум, его остановит
что-то другое. Чаще всего мне говорят, что я − «обыкновенный
обскурантист», и барьер, которого я боюсь, не так уж страшен,
наука его возьмет, как уже брала множество барьеров. Мнение
это породило злосчастная склонность современного ума к обра-
зу бесконечного и одномерного прогресса. Мы так много поль-

27
Теофраст фон Гогенхайм, известный под именем Парацельса (1493-
1545) − швейцарский врач и алхимик.
28
Мартин Бубер (1878-1965) − философ, близкий к экзистенциализму
и развивавший идеи «диалога». По его мысли, со всем миром − и с
людьми, и с животными, и с предметами − надо быть «на ты» (так на-
зываемая ситуация «я − ты»), и ничего на свете нельзя воспринимать
опредмеченно, как «оно» или «это».

139
зуемся числами, что представляем любое поступательное дви-
жение в виде числового ряда, где каждая ступенька подобна
предыдущей. Умоляю вас, вспомните об ирландце с печкой!
Бывает так, что одна из ступенек несоизмерима с другими, она
просто отменяет их. Отречение от дао − именно такая ступень-
ка. Пока мы до нее не дошли, научные достижения, даже губя-
щие что-то, могут что-то и дать, хотя цена велика. Но нельзя
повышать эту цену бесконечно. Нельзя все лучше и лучше «ви-
деть насквозь» мироздание. Смысл такого занятия лишь в том,
чтобы увидеть за ним нечто. Окно может быть прозрачным, но
ведь деревья в саду плотны. Незачем «видеть насквозь» перво-
основы бытия. Прозрачный мир − это мир невидимый; видящий
насквозь все на свете − не видит ничего.

Контрольные вопросы
1. Что Льюис подразумевает под термином «Дао», используя
его в своем трактате и рассуждая об «объективных ценностях»?
2. Почему К.С. Льюис выбрал именно такое название для
своего трактата «Человек отменяется»?
3. Кого и почему Льюис называет «человекоделами»?
4. Какой смысл вкладывал К.С. Льюис в выражение «человек
с поставленным сердцем»?
5. Можно ли сказать, что К.С. Льюис является противником
прогресса и науки в целом?

ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
(1883-1955)

Крупнейший испанский философ и искусствовед ХХ века.


Учился в университетах Испании и Германии. Испытал сильное
влияние неокантианцев Г. Когена и П. Наторпа. С 1908 г. пре-
подавал в Мадридском университете, где с 1910 по 1936 гг. воз-
главлял кафедру метафизики. С началом Гражданской войны в
Испании (1936) Ортега уезжает сначала в Париж и Нидерланды,
затем, во время Второй мировой войны, эмигрирует в Аргенти-
ну, где воспитывает плеяду талантливых учеников, сыграв та-
ким образом значительную роль в развитии латиноамерикан-
ской философии. В 1945 г. Ортега возвращается в Мадрид, где
основывает Институт гуманитарных наук (1948).

140
Ортега не был философом-систематиком. Его увлекал сам
процесс философствования. Эволюция его философских воззре-
ний шла от неокантианства к «философии жизни» и к экзистен-
циализму, но эти внешние влияния (больше терминологические)
не затронули самостоятельности и оригинальности философии
испанского мыслителя. Его философские работы («Адам в раю»,
«Размышления о «Дон Кихоте», «Краткий трактат о романе»,
«Испания с переломленным хребтом», «Воля к барокко», «О
точке зрения в искусстве») отличаются неповторимым стилем,
блестящей сатирой, беспощадной критикой буржуазного обще-
ства.
Свою философию Ортега назвал философией «жизненного
разума», противопоставив ее и рационализму, и интуитивизму.
В рационализме разум противопоставил себя жизни, априорно
отождествил свои законы с законами бытия. Между тем разум −
это всего лишь инструмент познания мира, пользуясь которым
человек создает субъективный образ мира. Пытаться перестраи-
вать жизнь по законам «чистого» разума − значит нарушать ес-
тественную логику ее развития. Жизнь – это энергия космоса,
сконцентрированная в определенных вещах, каждая из которых
развивается, стремясь осуществить заключенный в ней иде-
альный «проект». Реальный облик каждой вещи определяется у
Ортеги, вполне в духе платонизма, тем насколько ей удается
(или не удается) приблизиться к своему «идеальному» началу.
Это всецело относится и к человеческой личности. Но вещи и
люди включены в историческое место и время, которое закла-
дывает в человеке свою историческую систему верований и
представлений. Эта исторически обусловленная система «веро-
ваний» меняется примерно каждые 30 лет (время наиболее ак-
тивного периода жизни каждого поколения), и именно она
управляет по преимуществу волей и сознанием человека, опре-
деляет перспективу человеческого мировосприятия и отношения
к миру. К идеям (рациональному обоснованию истины) человек
прибегает только в минуты жизненного кризиса, под влиянием
сомнений в истинности «верований».
Наибольшую известность, даже сенсационность, обрели два
трактата Ортеги-и-Гассета «Дегуманизация искусства» (1925) и
«Восстание масс» (1929-1930). В первой он провозглашает «спа-

141
сительность» для общества разделения на массу (большинство,
косная историческая материя) и элиту (творческое меньшинст-
во). Элита – это духовная аристократия, умственно и нравствен-
но превосходящая толпу. Именно из отрицания реального ра-
венства людей Ортега приветствует новое искусство, которое в
отличие от старого сознательно и принципиально обращается к
интеллектуальной элите, а не к массе. Это новое искусство не
хочет быть общечеловеческим, а порождаемое им эстетическое
переживание не приближает людей к образам и стихиям повсе-
дневной жизни, а дистанцирует их, отчуждает от нее, в чем и
проявляется принципиальная дегуманизированность нового ис-
кусства. Ортега приветствует это искусство, видя в нем провоз-
вестника новой эпохи, когда демократическая безыдейная и без-
вольная власть толпы сменится аристократической властью дос-
тойных людей.
В работе «Восстание масс» Ортега оценивает общественно-
историческую ситуацию начала ХХ века с точки зрения огром-
ного увеличения численности людской массы. ХIХ век – век
прогресса науки и техники в несколько раз увеличил население
Земли, особенно больших городов, и вместе с тем создал новые,
почти безграничные источники богатства и комфорта, в резуль-
тате чего большая масса людей обрела ощущение легкости жиз-
ни, лишилась нравственной требовательности к себе, чувства
ответственности перед настоящим и будущим, уважения к труду
и традиционным нормам общественной морали. Этот историче-
ский феномен Ортега и называет «восстанием масс», подчерки-
вая этим глубокий кризис, переживаемый современным челове-
чеством. Человеком массы может стать не только человек рабо-
чей профессии, но и аристократ, и чиновник, и фабрикант, и уз-
кий специалист-ученый, если он доволен существующим поло-
жением вещей (привычка к комфорту), удовлетворен своей пси-
хологической посредственностью, нравственной беспринципно-
стью и не желает быть другим. Элита также существует в каж-
дом классе (и у аристократии, и у трудящихся), способная к
творчеству и исторической инициативе. Элита – это необходи-
мый обществу культурный слой, ее историческая обязанность
выполнять не узкоэгоистические, а общенациональные и обще-
человеческие задачи. Таким образом, «духовный аристокра-

142
тизм» Ортеги обращен не против трудящихся, а против любого
строя жизни, превращающего человека в сытого и самодовольно-
го «человека массы», интересы которого связаны только с защи-
той личного комфортного и безответственного существования.
Ниже представлены отрывки из работы: Ортега-и-Гассет И.
Восстание масс / И. Ортега-и-Гассет // Вопросы философии.
1989. № 3-4.

ВОССТАНИЕ МАСС

I. Скученность
В современной общественной жизни Европы есть − к добру
ли, к худу ли − один исключительно важный факт: вся власть в
обществе перешла к массам. Так как массы, по определению, не
должны и не могут управлять даже собственной судьбой, не го-
воря уж о целом обществе, из этого следует, что Европа пере-
живает сейчас самый тяжелый кризис, какой только может по-
стигнуть народ, нацию и культуру. Такие кризисы уже не раз
бывали в истории; их признаки и последствия известны. Имя их
также известно − это восстание масс.
…Массы внезапно стали видны, они расположились в мес-
тах, излюбленных «обществом». Они существовали и раньше,
но оставались незаметными, занимая задний план социальной
сцены; теперь они вышли на авансцену, к самой рампе, на места
главных действующих лиц. Герои исчезли − остался хор.
Толпа − понятие количественное и видимое. Выражая ее в
терминах социологии, мы приходим к понятию социальной мас-
сы. Всякое общество − это динамическое единство двух факто-
ров, меньшинств и массы. Меньшинства − это личности или
группы личностей особого, специального достоинства. Масса −
это средний, заурядный человек. Таким образом, то, что раньше
воспринималось как количество, теперь предстает перед нами
как качество; оно становится общим социальным признаком че-
ловека без индивидуальности, ничем не отличающегося от дру-
гих, безличного «общего типа»…
Строго говоря, принадлежность к массе − чисто психологи-
ческий признак, и вовсе не обязательно, чтобы субъект физиче-
ски к ней принадлежал. О каждом отдельном человеке можно

143
сказать, что принадлежит он к массе, или нет. Человек массы −
это тот, кто не ощущает в себе никакого особого дара или отли-
чия от всех, хорошего или дурного, кто чувствует, что он −
«точь-в-точь, как все остальные», и притом нисколько этим не
огорчен, наоборот, счастлив чувствовать себя таким же, как все.
Представим себе скромного человека, который пытается опре-
делить свою ценность на разных поприщах, испытывает свои
способности там и тут и, наконец, приходит к заключению, что
у него нет таланта ни к чему. Такой человек будет чувствовать
себя посредственностью, но никогда не почувствует себя чле-
ном «массы».
Когда речь заходит об «избранном меньшинстве», лицемеры
сознательно искажают смысл этого выражения, притворяясь,
будто они не знают, что «избранный» − вовсе не «важный», т.е.
тот, кто считает себя выше остальных, а человек, который к себе
самому требовательней, чем к другим, даже если он лично и не
способен удовлетворять этим высоким требованиям. Несомнен-
но, самым глубоким и радикальным делением человечества на
группы было бы различение их по двум основным типам: на тех,
кто строг и требователен к себе самому («подвижники»), берет
на себя труд и долг, и тех, кто снисходителен к себе, доволен
собой, кто живет без усилий, не стараясь себя исправить и
улучшить, кто плывет по течению…
Таким образом, деление общества на массы и избранное
меньшинство − деление не на социальные классы, а на типы
людей; это совсем не то, что иерархическое различие «высших»
и «низших». Конечно, среди «высших» классов, если они и
впрямь высшие, гораздо больше вероятия встретить людей «ве-
ликого пути», тогда как «низшие классы» обычно состоят из
индивидов без особых достоинств. Но, строго говоря, в каждом
классе можно найти и «массу», и настоящее «избранное мень-
шинство». Как мы увидим далее, в наше время массовый тип,
«чернь», преобладает даже в традиционных избранных группах.
Так, в интеллектуальную жизнь, которая по самой сути своей
требует и предполагает высокие достоинства, все больше про-
никают псевдоинтеллектуалы, у которых не может быть досто-
инств; их или просто нет, или уже нет. То же самое в уцелевших
группах нашей «знати» как у мужчин, так и у женщин. И, на-

144
оборот, среди рабочих, которые раньше считались типичной
«массой», сегодня нередко встречаются характеры исключи-
тельных качеств…
Если бы люди, составляющие массу, считали себя особо ода-
ренными, это был бы случай частного ослепления, а не социаль-
ный сдвиг. Но для нынешних дней характерно, что вульгарные,
мещанские души, сознающие свою посредственность, смело за-
являют свое право на вульгарность, и, причем, повсюду. Как
говорят в Америке, «выделяться неприлично». Масса давит все
непохожее, особое, личностное, избранное.
Кто выглядит не так, «как все», кто думает не так, «как все»,
тот подвергается риску стать изгоем. Конечно, эти «все» − еще
далеко не все. Все без кавычек − это сложное единство одно-
родной массы и неоднородных меньшинств. Но сегодняшние
«все» − это только масса.
Вот страшный факт нашего времени, и я пишу о нем, не
скрывая грубого зла, связанного с ним…

II. Подъем исторического уровня

В XVIII веке некоторые группы меньшинств открыли, что


каждый человек уже в силу рождения обладает основными по-
литическими правами, так называемыми «правами человека и
гражданина», и что, строго говоря, кроме этих, общих прав, дру-
гих нет. Все остальные права, основанные на особых даровани-
ях, подверглись осуждению как привилегии. Сперва это было
лишь теорией, мнением немногих; затем «немногие» стали при-
менять идею на практике, внушать ее, настаивать на ней. Одна-
ко весь XIX век массы, все более воодушевляясь этим идеалом,
не ощущали его как права, не пользовались им и не старались
его утвердить; под демократическом правлением люди по-
прежнему жили как при старом режиме. «Народ», − как тогда
говорилось, − знал, что наделен властью, но этому не верил. Те-
перь эта идея превратилась в реальность не только в законода-
тельстве, очерчивающем извне общественную мысль, но и в
сердце каждого человека, любого, пусть даже реакционного, т.е.
даже того, кто бранит учреждения, которые закрепили за ним
его права. Мне кажется, тот, кто не осознал этого странного

145
нравственного положения, не может понять ничего, что сейчас
происходит в мире. Суверенитет любого индивида, человека как
такового, вышел из стадии отвлеченной правовой идеи или
идеала и укоренился в сознании заурядных людей. Заметьте:
когда то, что было идеалом, становится действительностью, оно
неизбежно теряет ореол. Ореол и магический блеск, манящие
человека, исчезают. Равенство прав − благородная идея демо-
кратии − выродилась на практике в удовлетворение аппетитов и
подсознательных вожделений…

VI. Анализ человека массы

…Человек XVIII века, конечно, отличался от своего предка


XVI века; но все они схожи, однотипны, даже тождественны по
сравнению с новым человеком. Для «простых людей» всех этих
веков «жизнь» означала, прежде всего, ограничения, обязанно-
сти, зависимость, одним словом − гнет. Можно сказать и «угне-
тение», понимая под этим не только правовое и социальное, но
и «космическое». Его всегда хватало до последнего века, когда
начался безграничный расцвет «научной техники» как в физике,
так и в управлении. По сравнению с сегодняшним днем старый
мир даже богатым и сильным предлагал лишь скудость, затруд-
нения и опасности29.
Мир, окружающий нового человека с самого рождения, ни в
чем его не стесняет, ни к чему не принуждает, не ставит никаких
запретов, никаких «вето»; наоборот, он сам будит в нем вожде-
ления, которые, теоретически, могут расти бесконечно. Оказы-
вается, − это очень важно, − что мир XIX − начала XX века не
только располагает изобилием и совершенством, но и внушает
нам полную уверенность в том, что завтра он будет еще богаче,
еще обильнее, еще совершеннее, как если бы он обладал неисся-
каемой силой развития. Сегодня (несмотря на некоторые тре-

29
Как бы ни был богат и силен отдельный человек в сравнении с окру-
жающими, мир был беден и убог, богатство и силы мало использова-
лись. В наши дни средний обыватель живет богаче и привольнее, чем
жили владыки прошлых веков. Что за беда, если он не богаче других.
Мир стал богаче и дает ему все: великолепные дороги, поезда, теле-
граф, отели, личную безопасность и аспирин (прим. автора).

146
щины в оптимизме) почти никто не сомневается, что через пять
лет автомобили будут еще лучше, еще дешевле. В это верят, как
в то, что завтра снова взойдет солнце. Сравнение совершенно
точно: заурядный человек, видя вокруг себя технически и соци-
ально совершенный мир, верит, что его произвела таким сама
природа; ему никогда не приходит в голову, что все это создано
личными усилиями гениальных людей. Еще меньше он подозре-
вает о том, что без дальнейших усилий этих людей великолеп-
ное здание рассыплется в самое короткое время.
Поэтому отметим две основные черты в психологической диа-
грамме человека массы: безудержный рост жизненных вожделе-
ний, а тем самым личности, и принципиальную неблагодарность
ко всему, что позволило так хорошо жить. Обе эти черты харак-
терны для хорошо нам знакомой психологии избалованных детей.
…Избалованные массы настолько наивны, что считают всю нашу
материальную и социальную организацию, предоставленную в их
пользование, такой же естественной, как воздух, ведь она всегда
на месте и почти так же совершенна, как природа…
VII. Жизнь благородная и жизнь пошлая,
или энергия и косность
Человек массы никогда не признает над собой чужого авто-
ритета, пока обстоятельства его не принудят. Поскольку обстоя-
тельства не принуждают, этот упорный человек, верный своей
натуре, не ищет постороннего авторитета и чувствует себя пол-
ным хозяином положения. Наоборот, человек элиты, т.е. чело-
век выдающийся, всегда чувствует внутреннюю потребность
обращаться вверх, к авторитету или принципу, которому он
свободно и добровольно служит. Напомним, что в начале этой
книги мы так установили различие между человеком элиты и
человеком массы: первый предъявляет к себе строгие требова-
ния; второй − всегда доволен собой, более того, восхищен30. Во-

30
К массе духовно принадлежит тот, кто в каждом вопросе довольст-
вуется готовой мыслью, уже сидящей в его голове. Наоборот, человек
элиты не ценит готовых мнений, взятых без проверки, без труда, он
ценит лишь то, что до сих пор было недоступно, что приходится добы-
вать усилием (прим. автора).

147
преки обычному мнению, именно человек элиты, а вовсе не че-
ловек массы, проводит жизнь в служении. Жизнь не имеет для
него интереса, если он не может посвятить ее чему-то высшему.
Его служение − не внешнее принуждение, не гнет, а внутренняя
потребность. Когда возможность служения исчезает, он ощуща-
ет беспокойство, ищет нового задания, более трудного, более
сурового и ответственного. Это жизнь, подчиненная самодисци-
плине, − достойная, благородная жизнь. Отличительная черта
благородства − не права, не привилегии, а обязанности, требо-
вания к самому себе. «Жить в свое удовольствие − удел плебея;
благородный стремится к порядку и закону» (Гете)…
Все дальнейшее логически вытекает из основного положе-
ния, которое можно резюмировать так: XIX век автоматически
создал новый вид «простого человека», в котором заложены ог-
ромные вожделения и которому сейчас предоставлен богатый
набор средств, чтобы удовлетворить их во всех областях, − эко-
номика, медицина, право, техника и т.д. − словом, огромное ко-
личество прикладных наук и всяких возможностей, какие преж-
де среднему человеку не были доступны. Снабдив человека мас-
сы всеми этими возможностями, XIX век предоставил его само-
му себе, и он, верный своей природной косности, замкнулся в
себе самом. Таким образом, теперь у нас массы более сильные,
чем когда-либо прежде, но отличающиеся от обычных тем, что
они герметически замкнуты в самих себе, самодовольны, само-
надеянны, не желают никому и ничему подчиняться, одним сло-
вом, − непокорны. Если так пойдет и дальше, то в скором вре-
мени не только в Европе, но и во всем мире окажется, что мас-
сами больше нельзя управлять ни в одной области. Правда, в
бурные и тяжелые времена, стоящие перед нашим поколением,
может случиться, что под суровыми ударами бедствий массы
внезапно пойдут на уступки и подчинятся квалифицированной
элите. Но это будет попыткой с негодными средствами, ибо ос-
новные черты психики масс − это инертность, замкнутость в
себе и упрямая неподатливость; массы от природы лишены спо-
собности постигать то, что находится вне их узкого круга − и
людей, и события. Они захотят иметь вождя − и не смогут идти
за ним; они захотят слушать, и убедятся, что глухи.

148
VIII. Почему массы во все лезут и всегда с насилием?

Итак, мы приходим к заключению, что произошло нечто


крайне парадоксальное, хотя, в сущности, вполне естественное:
как только мир и жизнь широко открылись заурядному челове-
ку, душа его для них закрылась. И я утверждаю, что именно в
этой замкнутости души − сущность того восстания масс, в кото-
ром, в свою очередь, − сущность грандиозной проблемы, стоя-
щей сейчас перед человечеством…
В данном случае перед нами пример интеллектуальной кос-
ности. Человек обзавелся запасом готовых идей. Он довольству-
ется ими и решает, что с умом у него все в порядке. Поскольку
мир ему не нужен, он остается при своем мнении. Вот это и есть
механизм закоснелости.
Человек массы считает себя совершенным. Человек элиты
ощущает что-то подобное, только если он исключительно тще-
славен, да и то вера в свое совершенство не со-природна ему, не
истинна, она порождена суетой, и даже сам он в ней не уверен.
Поэтому тщеславный нуждается в других, чтобы они подтвер-
дили мнение, какое он хочет иметь. Даже и в таком патологиче-
ском случае, даже ослепленный тщеславием, человек элиты не
уверен в своем совершенстве. Наоборот, современный человек
массы, этот новый Адам, никогда не сомневается в своем со-
вершенстве; его вера в себя поистине подобна райской вере.
Замкнутость души лишает его возможности познать свое несо-
вершенство, так как единственный путь к этому познанию −
сравнение себя с другими; но тогда он должен хоть на миг вый-
ти за свои пределы, переселиться в своего ближнего. Душа за-
урядного человека неспособна к таким упражнениям.
Мы стоим здесь перед тем самым различием, которое испо-
кон веков отделяет глупцов от мудрецов. Умный знает, как лег-
ко сделать глупость, он всегда настороже, и в этом его ум. Глу-
пый не сомневается в себе; он считает себя хитрейшим из лю-
дей, отсюда завидное спокойствие, с каким он пребывает в глу-
пости. Подобно насекомым, которых никак не выкурить из ще-
лей, глупца нельзя освободить от глупости, вывести хоть на ми-
нуту из ослепления, сделать так, чтобы он сравнил свои убогие
шаблоны со взглядами других людей. Глупость пожизненна и

149
неизлечима. Вот почему Анатоль Франс сказал, что глупец го-
раздо хуже мерзавца. Мерзавец иногда отдыхает, глупец – нико-
гда.
Человек массы совсем неглуп. Наоборот, сегодня он гораздо
умнее, гораздо способнее, чем все его предки. Но эти способно-
сти ему не впрок: сознавая, что он обладает ими, он еще больше
замкнулся в себе и не пользуется ими. Он раз и навсегда усвоил
набор общих мест, предрассудков, обрывков мыслей и пустых
слов, случайно нагроможденных в памяти, и с развязностью,
которую можно оправдать только наивностью, пользуется этим
мусором всегда и везде. Это я и назвал в первой главе «знамени-
ем нашего времени»: не в том беда, что заурядный человек счи-
тает себя незаурядным и даже выше других, а в том, что он про-
возглашает и утверждает право на заурядность и самое зауряд-
ность возводит в право…
Кто хочет иметь идеи, должен прежде всего стремиться к ис-
тине и усвоить правила игры, ею предписываемые. Не может
быть речи об идеях и мнениях там, где нет общепризнанной
высшей инстанции, которая бы ими ведала, нет системы норм, к
которым можно было бы в споре апеллировать. Эти нормы −
основа нашей культуры. Речь не о том, какие они; я лишь ут-
верждаю, что там, где норм нет, там нет и культуры. Нет куль-
туры там, где нет начал гражданской законности и не к кому
апеллировать. Нет культуры там, где в решении споров игнори-
руются основные принципы разума31. Нет культуры там, где
экономические отношения не подчинены регулирующему аппа-
рату, к которому можно обратиться. Нет культуры там, где в
эстетических диспутах всякое оправдание для произведения ис-
кусства объявляется излишним.
Когда все эти нормы, принципы и инстанции исчезают, исче-
зает и сама культура и настает варварство в точном значении
этого слова. Не будем себя обманывать, новое варварство появ-
ляется сейчас в Европе, и породило его растущее восстание

31
Кто в споре не старается держаться истины, не стремится быть прав-
дивым, тот умственный варвар. Именно таков человек массы, когда
ему приходится вести дискуссию, устную или письменную (прим. ав-
тора).

150
масс. Путешественник, прибывающий в варварскую страну, зна-
ет, что там уже не действуют правила и принципы, на которые
он привык полагаться дома. У варвара нет норм в нашем пони-
мании.
…Каждый должен признать, что в Европе за последнее время
наблюдаются странные явления. Как на конкретный пример
укажем на такие политические движения, как синдикализм и
фашизм. Они кажутся странными не только потому, что они но-
вы. Увлечение новинками всегда было свойственно европейцу,
недаром он создал себе самую неспокойную историю. Нет,
странность этих движений − в их стиле, в тех небывалых фор-
мах, какие они принимают. Под маркой синдикализма и фашиз-
ма в Европе впервые появляется тип человека, который не счи-
тает нужным оправдывать свои претензии и поступки ни перед
другими, ни даже перед самим собой; он просто показывает, что
решил любой ценой добиться цели. Вот это и есть то новое, не-
бывалое: право действовать безо всяких на то прав. Тут я вижу
самое наглядное проявление нового поведения масс, причина же
в том, что они решили захватить руководство обществом в свои
руки, хотя руководить им они и не способны. В этом политиче-
ском поведении масс раскрылась грубо и откровенно вся струк-
тура их новой души; однако ключ ко всему был все же в духов-
ной замкнутости. Человек массы открыл в себе «идеи», «мыс-
ли»; однако он неспособен к идейному творчеству, к конструк-
тивному мышлению. Он не имеет даже понятия о легком, чис-
том воздухе мира идей. Он желает иметь собственные «мнения»,
но не желает принять условия и предпосылки, необходимые для
этого. Поэтому все его «идеи» − не что иное, как вожделения,
облеченные в словесную форму…

IX. Примитивизм и техника

Меня пугает та легкость, с которой забывают, что душа тех-


ники − чистая наука и что их развитие обусловлено одним и тем
же. Никто не задумывается, чем должна жить душа, чтобы в ми-
ре жили подлинные «люди науки»? Или вы всерьез верите, что
пока есть доллары, будет и наука? Это соображение для многих
успокоительное, лишний признак одичания…

151
Посмотрите на положение науки: в то время как прочие от-
расли культуры − политика, искусство, социальные нормы, даже
мораль − явно стали сомнительными, одна область все больше,
все убедительней для массы проявляют изумительную, бесспор-
ную силу − науки эмпирические. Каждый день они дают что-то
новое, и рядовой человек может этим пользоваться. Каждый
день появляются медикаменты, прививки, приборы и т.д. Каж-
дому ясно, что если научная энергия и вдохновение не ослабе-
ют, если число фабрик и лабораторий увеличится, то и жизнь
автоматически улучшится, богатство, удобства, благополучие
удвоятся или утроятся. Можно ли представить себе более могу-
чую и убедительную пропаганду науки? Почему же массы не
выказывают никакого интереса и симпатии, не хотят давать
деньги на поощрение и развитие наук? Наоборот, послевоенное
время поставило ученого в положение парии − не философов, а
именно физиков, химиков, биологов. … Но наша планета уже не
может прокормить сегодняшнее население без помощи физики
и химии.
Какими доводами можно убедить людей, если их не убежда-
ет автомобиль, в котором они разъезжают, или инъекции, кото-
рые утишают их боль? Тут огромное несоответствие между оче-
видными благами, которые наука каждый день дарит массам, и
полным отсутствием внимания, какое массы проявляют к науке.
Больше нельзя обманывать себя надеждами: от тех, кто так себя
ведет, можно ожидать лишь одного − варварства. В особенности
если − как мы увидим далее − невнимание к науке, как таковой,
проявляется ярче всего среди самих практиков науки − врачей,
инженеров и т.д., которые большей частью относятся к своей
профессии, как к автомобилю или аспирину, не ощущая никакой
внутренней связи с судьбой науки и цивилизации.
Есть и другие симптомы надвигающегося варварства − уже
активные, действенные, а не только пассивные − очень явные и
весьма тяжелые. Для меня несоответствие между благами, кото-
рые рядовой человек получает от науки, и невниманием, кото-
рым он ей отвечает, кажется самым грозным симптомом из
всех...

152
XII. Варварство специализации

Вспомним факт, с которого мы начали наше исследование, и


из которого вытекли постепенно все наши рассуждения. Начи-
ная с V столетия вплоть до 1800 г. население Европы никогда не
превышало 180 миллионов; но с 1800 до 1914 гг. оно возросло
до 460 миллионов. Беспримерный скачок в истории человечест-
ва! Нет сомнения в том, что именно техника в сочетании с либе-
ральной демократией расплодили человека массы − в количест-
венном смысле. Но в этой книге я старался показать, что они
ответственны за появление человека массы и в качественном
уничижительном смысле этого слова. …
И вот оказывается, что сегодняшний ученый − прототип че-
ловека массы. Не случайно, не в силу индивидуальных недос-
татков, но потому, что сама наука − корень нашей цивилизации
− автоматически превращает его в первобытного человека, в
современного варвара.
Экспериментальная наука появляется в конце XVI века с Га-
лилеем; в конце XVII века Ньютон дает ей основные установки,
и в середине XVIII века она начинает развиваться. Развитие лю-
бого явления существенно отличается от самой основы его, оно
подчинено иным условиям. Так, основные начала «физики» (со-
бирательное имя экспериментальных наук) требует объединяю-
щего усилия, синтеза; это и было дело Ньютона и его современ-
ников. Но развитие физики поставило и задачу обратного харак-
тера. Чтобы двигать науку вперед, люди науки должны специа-
лизироваться (люди науки, но не наука). Наука − не специаль-
ность; если бы она ею была, она тем самым не была бы истин-
ной. Даже эмпирическая наука, взятая в целом, перестает быть
истинной, как только она оторвана от математики, от логики, от
философии. Но исследовательская работа неизбежно требует
специализации.
Было бы очень интересно и много полезнее, чем кажется на
первый взгляд, написать историю физических и биологических
наук, показав, как росла специализация в работе исследователя.
Такая история показала бы, как ученые от поколения к поколе-
нию все больше ограничивают себя, как поле их духовной дея-
тельности все суживается. Но главный вывод был бы не в этом,

153
а в обратной стороне этого факта: в том, что ученые от поколе-
ния к поколению − в силу того, что они все более ограничивают
круг своей деятельности, − постепенно теряют связь с осталь-
ными областями науки, не могут охватить мир как целое, т.е.
утрачивают то, что единственно заслуживает имени европей-
ской науки, культуры, цивилизации. …
Исследователь, открывший новое явление, невольно прони-
кается сознанием своей мощи и уверенностью в себе. Его от-
крытие дает ему право, вернее, некоторое подобие права, счи-
тать себя «знатоком». В действительности он обладает лишь
крохой знания, которая в совокупности с другими крохами, ко-
торыми он не обладает, составляет подлинное знание. Такова
внутренняя природа специалиста − типа, который в начале на-
шего века (имеется в виду XX век) достиг необыкновенного
развития. Специалист очень хорошо «знает» лишь свой крохот-
ный уголок вселенной; но ровно ничего не знает обо всем ос-
тальном.
Вот законченный портрет странного человека, которого я по-
казал с обеих сторон. Я уже сказал, что это не имеет прецедента
во всей истории. Теперь «специалист» служит нам как яркий,
конкретный пример «нового человека» и позволяет нам разгля-
деть весь радикализм его новизны. Раньше людей можно было
разделить на образованных и необразованных, на более или ме-
нее образованных и более или менее необразованных. Но «спе-
циалиста» нельзя подвести ни под одну из этих категорий. Его
нельзя назвать образованным, так как он полный невежда во
всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так
как он все-таки «человек науки» и знает в совершенстве свой
крохотный уголок вселенной. Мы должны были бы назвать его
«ученым невеждой», и это очень серьезно, это означает, что во
всех вопросах, ему неизвестных, он поведет себя не как человек,
незнакомый с делом, но с авторитетом и амбицией, присущей
знатоку и специалисту.
И действительно, поведение «специалиста» этим отличается.
В политике, в искусстве, в социальной жизни, в остальных нау-
ках он держится примитивных взглядов полного невежды, но
излагает их и отстаивает с авторитетом и самоуверенностью, не
принимая во внимание возражений компетентных специалистов.

154
Поистине парадокс! Цивилизация, дав ему специальность, сде-
лала его самодовольным и наглухо замкнутым в своих пределах;
внутреннее ощущение своего достоинства и ценности заставля-
ет его поддерживать свой «авторитет» и вне узкой сферы, вне
специальности. Оказывается, даже человек высокой квалифика-
ции, ученый специалист, − казалось бы, прямая противополож-
ность человека массы, − может во многих случаях вести себя
точь-в-точь так же...
Прямой результат этой неумеренной специализации − тот
парадоксальный факт, что, хотя сегодня «ученых» больше, чем
когда-либо, подлинно образованных людей гораздо меньше,
чем, например, в 1750 г. И хуже всего то, что вращающие «во-
рот науки» не в состоянии обеспечить подлинный ее прогресс.
Для этого необходимо время от времени регулировать ее разви-
тие, производить реконструкцию, перегруппировку, унифика-
цию; но эта работа требует синтетических способностей, а син-
тез становится все труднее, так как поле действия расширяется,
включая новые и новые области. Ньютон мог построить свою
теорию физики без особых познаний в философии, Эйнштейн
уже должен был хорошо знать Канта и Маха, чтобы прийти к
своим выводам. Кант и Мах (я беру эти имена лишь как симво-
лы той огромной работы, какую проделал Эйнштейн) освободи-
ли ум Эйнштейна, расчистили ему дорогу к открытиям. Но од-
ного Эйнштейна мало. Физика вступает в едва ли не тягчайший
из кризисов своей истории; ее может спасти только новая «Эн-
циклопедия», более систематическая, чем первая.
Итак, специализация, которая в течение столетия обеспечи-
вала прогресс экспериментальных наук, приближается к состоя-
нию, когда она не сможет больше продолжать это дело, если
новое поколение не снабдит ее более подходящей организацией
и новыми людьми…

XIII. Величайшая опасность − государство

Вот величайшая опасность, угрожающая сейчас цивилиза-


ции: подчинение всей жизни государству, вмешательство его во
все области, поглощение всей общественной спонтанной ини-
циативы государственной властью, а значит, уничтожение исто-

155
рической самодеятельности общества, которая, в конечном сче-
те, поддерживает, питает и движет судьбы человечества. Массы
знают, что, когда им что-либо не понравится или чего-нибудь
сильно захочется, они могут достигнуть без усилий и сомнений,
без борьбы и риска; им достаточно нажать кнопку, и чудодейст-
венная машина государства точно сделает, что нужно. Эта лег-
кая возможность всегда представляет для масс сильное искуше-
ние. Масса говорит себе: «Государство − это я» − но это полное
заблуждение. Государство тождественно с массой только в том
смысле, в каком два человека равны между собой, потому что
они оба − не Петры. Сегодняшнее государство и массы совпа-
дают только в том, что оба они безымянны. Но человек массы
действительно верит, что он − государство, и все больше стре-
мится под всякими предлогами пустить государственную маши-
ну в ход, чтобы подавлять творческое меньшинство, которое
мешает ему всюду, во всех областях жизни − в политике, в нау-
ке, в индустрии.
Это стремление кончится плохо. Творческие стремления об-
щества будут все больше подавляться вмешательством государ-
ства; новые семена не смогут приносить плодов. Общество бу-
дет принуждено жить для государства, человек − для правитель-
ственной машины. И так как само государство в конце концов
только машина, существование и поддержание которой зависит
от машиниста, то, высосав все соки из общества, обескровлен-
ное, оно само умрет смертью ржавой машины, более отврати-
тельной, чем смерть живого существа…
Европейские нации стоят перед тяжелым этапом острых
внутренних кризисов, сложных проблем − правовых, экономи-
ческих и социальных. Приходится опасаться, что государства,
управляемые людьми массы, не остановятся перед тем, чтобы
подавить независимость личности и групп и тем окончательно
разбить наши надежды на будущий прогресс.
Конкретный пример такого механизма представляет собою
одно из самых тревожных явлений последних 30 лет − огром-
ный рост полиции во всех государствах. Как мы к этому ни при-
выкли, наша душа не должна забывать, что самый факт трагиче-
ски парадоксален: чтобы спокойно передвигаться и ходить по
своим делам, жителям большого города непременно нужна по-

156
лиция. Но любители порядка очень наивны, если они думают,
что «силы общественного порядка» ограничатся тем, чего от
них хотели. В конце концов, решать станут они, и наведут свой
порядок…

XIV. Кто правит миром?

Человеческая жизнь по самой своей природе должна быть


чему-то посвящена − славному делу или скромному, блестящей
или будничной судьбе. Наше бытие подчинено удивительному,
но неумолимому условию. С одной стороны, человек живет со-
бою и для себя. С другой стороны, если он не направляет жизнь
на служение какому-то общему делу, то она будет скомкана,
потеряет цельность, напряженность и «форму». Мы видим сей-
час, как многие заблудились в собственном лабиринте, потому
что им нечему себя посвятить. Все заповеди, все приказы поте-
ряли силу. Казалось бы, чего лучше − каждый волен делать, что
ему вздумается, и народы тоже. Европа ослабила вожжи, кото-
рыми управляла миром. Но результат оказался другим, чем
ожидали. Жизнь, посвященная самой себе, потеряла себя, стала
пустой, бесцельной. А так как нужно чем-то себя наполнить, она
выдумывает пустые занятия, не говорящие ничего ни уму, ни
сердцу. Сегодня ее тянет к одному, завтра − к другому, проти-
воположному. Жизнь гибнет, когда она предоставлена самой
себе. Эгоизм − это лабиринт. Что ж, вполне понятно. Подлинная
жизнь должна стремиться к чему-то, идти к цели. Цель − не мое
стремление, не моя жизнь, но то, чему я жизнь посвящаю; таким
образом, она вне жизни. Если я посвящаю жизнь себе самому,
живу эгоистом, я не продвигаюсь вперед и никуда не прихожу; я
вращаюсь на одном месте. Это и есть лабиринт − путь, который
никуда не ведет, теряется сам в себе, ибо в себе блуждает.
После войны европеец замкнулся; у него ничего нет впереди,
ни для себя, ни для других. Поэтому исторически мы сейчас там
же, где были десять лет назад.
Управлять не так-то просто. Власть − давление, оказываемое
на других; но это еще не все, иначе это было бы просто насилие.
Нельзя забывать, что у власти две стороны: приказывают кому-
то, но приказывают и что-то. Что же? В конечном счете участ-

157
вовать в каком-то деле, в творчестве истории. У каждого прави-
тельства есть жизненная программа, точнее, программа правле-
ния. Как сказал Шиллер: «Когда короли строят, у возчиков есть
работа».
Поэтому мы не согласны с тем банальным взглядом, который
видит в действиях великих людей и народов только эгоистиче-
ские мотивы. Быть чистым эгоистом не так-то легко, да они ни-
когда и не добивались успеха. Кажущийся эгоизм великих наро-
дов и великих людей − не что иное, как неизбежная твердость,
присущая каждому, кто посвятил жизнь какому-то делу. Если
нам действительно предстоит что-то сделать, если мы должны
посвятить себя служению, от нас нельзя требовать, чтобы мы
уделяли внимание прохожим и совершали маленькие «добрые
дела». Путешественникам очень нравится, что, если спросишь
испанца, где такая-то улица или площадь, он часто идет с вами
до самого места. Но я все думаю: шел ли он вообще куда-
нибудь? Не гуляет ли мой соотечественник лишь затем, чтобы
встретить и проводить иностранца? ...
Творческая жизнь требует высокой чистоты, великой красо-
ты, постоянных стимулов, подстегивающих сознание своего
достоинства. Творческая жизнь − жизнь напряженная, она воз-
можна лишь в одном из двух положений: либо человек правит
сам, либо он живет в мире, которым правит тот, за кем это право
всеми признано. Либо власть, либо послушание. Но послушание
не значит «покорно сносить все» − это было бы падением; на-
оборот, в послушании чтут правителя, следуют за ним, поддер-
живают его, радостно становятся под его знамя.

XV. Мы подходим к самой проблеме

Проблема в том, что Европа осталась без морали. Человек


массы отбросил устаревшие заповеди не с тем, чтобы заменить
их новыми, лучшими; нет, суть его жизненных правил в том,
чтобы жить, не подчиняясь заповедям. Не верьте молодежи, ко-
гда она говорит о какой-то «новой морали». Сейчас во всей Ев-
ропе не найдется людей «нового этоса», признающего какие-
либо заповеди. Те, что говорят о «новой морали», просто хотят
сделать что-нибудь безнравственное и подыскивают, как бы по-
удобней протащить контрабанду.

158
Поэтому наивно упрекать современного человека в отсутст-
вии морального кодекса: этот упрек оставил бы его равнодуш-
ным или, может быть, даже польстил бы ему. Безнравственность
стоит очень дешево, и каждый щеголяет ею.
Если оставить в стороне, как мы делали до сих пор, тех, кого
можно считать пережитком прошлого, − христиан, идеалистов,
старых либералов, − то среди представителей нашей эпохи не
найдется ни одной группы, которая бы не присваивала себе все
права и не отрицала обязанностей. Безразлично, называют ли
себя люди революционерами или реакционерами; как только
доходит до дела, они решительно отвергают обязанности и чув-
ствуют себя, без всяких к тому оправданий, обладателями неог-
раниченных прав. Чем бы они ни были воодушевлены, за какое
бы дело ни взялись – результат один и тот же: под любым пред-
логом они отказываются подчиняться. Человек, играющий реак-
ционера, будет утверждать, что спасение государства и нации
освобождает его от всяких норм и запретов и дает ему право
истреблять ближних, в особенности выдающихся личностей.
Точно так же ведет себя и «революционер». Когда он распина-
ется за трудящихся, за угнетенных, за социальную справедли-
вость, это лишь маска, предлог, чтобы избавиться от всех обя-
занностей − вежливости, правдивости, уважения к старшим и
высшим. Люди подчас вступают в рабочие организации лишь
затем, чтобы по праву презирать духовные ценности. Мы видим,
как диктатуры заигрывают с людьми массы и льстят им, попи-
рая все, что выше среднего уровня.
Бегство от обязанностей частично объясняет смехотворное,
но постыдное явление: наша эпоха защищает молодежь «как
таковую». Быть может, это самое нелепое и уродливое порож-
дение времени. Взрослые люди называют себя молодыми, так
как они слышали, что у молодежи больше прав, чем обязанно-
стей; что она может отложить выполнение обязанностей на не-
определенное время, когда «созреет». Молодежь, как таковую,
всегда считали свободной от обязанностей делать что-то серьез-
ное, она всегда жила в кредит. Это неписаное право, полуиро-
ническое, полуласковое, снисходительно предоставляли ей
взрослые люди. Но сейчас поразительно то, что это право она
приняла всерьез, чтобы вслед за ним требовать себе и остальные
права, подобающие только тем, кто что-то совершил и создал.

159
Дело дошло до невероятного: молодость стала предметом
спекуляции, шантажа. Мы действительно живем в эпоху всеоб-
щего шантажа, который принимает две взаимно дополняющие
формы: шантаж угрозы или насилия и шантаж насмешки и
глумления. Оба преследуют одну и ту же цель − посредствен-
ность, чтобы человек толпы мог чувствовать себя свободным от
всякого подчинения высшему.
Поэтому не следует идеализировать нынешний кризис, изо-
бражая его как борьбу между двумя кодексами морали или меж-
ду двумя цивилизациями, упадочной и нарождающейся. Чело-
век массы просто обходится без морали, ибо всякая мораль в
основе своей − чувство подчинения чему-то, сознание служения
и долга. Может быть, слово «просто» здесь не уместно. Освобо-
диться от морали не так-то просто. Того, что обозначается сло-
вом «аморальный», в действительности не существует. Кто от-
вергает все нормы, тот неминуемо отрицает и самую мораль,
идет против нее; это уже не аморально, а антиморально, не без-
нравственно, а антинравственно. Это отрицательная, негативная
мораль, занявшая место истинной, положительной.
Почему же поверили в аморальность жизни? Без сомнения,
только потому, что вся современная культура и цивилизация
приводят к этому убеждению. Европа пожинает ядовитые плоды
своего духовного перерождения. Она слепо приняла культуру
поверхностно блестящую, но не имеющую корней.
Эта книга − попытка набросать портрет европейского чело-
века определенного типа, главным образом − в его отношении к
той самой цивилизации, которая его породила. Необходимо это
потому, что этот тип − не представитель какой-то новой цивили-
зации, борющейся с предшествующей; он знаменует собою го-
лое отрицание, за которым кроется паразитизм. Человек массы
живет за счет того, что он отрицает, а другие создавали и копи-
ли. Поэтому не надо смешивать его «психограмму» с главной
проблемой, − каковы коренные недостатки современной евро-
пейской культуры? Ибо очевидно, что, в конечном счете, тип
человека, господствующий в наши дни, порожден именно ими.
Но эта проблема выходит за рамки нашей книги. Пришлось бы
развернуть во всей полноте ту доктрину человеческого существо-
вания, которая здесь вплетена как побочный мотив, едва намече-
на, чуть слышна. Быть может, скоро мы будем о ней кричать.

160
Контрольные вопросы

1. Что, по мнению Ортеги-и-Гассета, представляет из себя


«человек массы» и чем он отличается от «человека элиты»?
2. Что понимает Ортега-и-Гассет под «новым варварством»?
3. В чем опасность узкой научной специализации?
4. Почему, по мнению Ортеги-и-Гассета, так важно для че-
ловека сознание служения и долга?
5. Можно ли суждения испанского мыслителя о молодежи
спроецировать на современную ситуацию в мире?

САРТР ЖАН-ПОЛЬ
(1905-1980)

Крупнейший представитель философии экзистенциализма,


политический публицист, теоретик искусства, писатель и драма-
тург (лауреат Нобелевской премии в 1964 г.). Сартр получил
образование в лучших лицеях и университетах Франции. С 1931
по 1945 гг. преподает в лицеях Гавра, Лиона и Парижа, после
чего отказывается от академической карьеры, но периодически
все же выступает с докладами, дает интервью, активно занима-
ется политической и общественной деятельностью. Во время
Второй мировой войны принимает активное участие в движении
Сопротивления, симпатизирует коммунистической партии; но
после войны в конце 60-х годов он рвет с коммунистами, обви-
нив их в пассивности, отсутствии борьбы против буржуазной
диктатуры и поддерживает левые экстремистские группировки.
Почти до последних дней своей жизни Сартр участвует в поли-
тических кампаниях, что соответствует его философии активиз-
ма. Тема свободы, реализующейся лишь в активном, творче-
ском, ответственном преобразовании мира – центральная в
творчестве Сартра. Пассивность социальной и жизненной пози-
ции человека ведет, по глубокому убеждению философа, к росту
отчужденности субъекта от человечества, от истинных ценно-
стей и, как результат, к утрате смысла жизни.
Центральным философским произведением Сартра является
«Бытие и Ничто» − очень сложный для понимания текст, пред-

161
назначенный для искушенного в философии читателя, знакомо-
го с трудами Декарта, Гегеля, Гуссерля, Хайдеггера и Фрейда.
Дуализм субстанций (протяженной и мыслящей) Декарта обна-
руживается у Сартра в дуализме двух сфер бытия: бытия-в-себе
(аналога кантовских «вещей-в-себе») и бытия-для-себя (созна-
ния). Бытие-в-себе не обладает качественными и количествен-
ными характеристиками; оно непрозрачно, неделимо, плотно,
непроницаемо и чуждо сознанию, себя в нем опредмечивающе-
му. Это бытие-в-себе открывается нам лишь через эмоции и
ощущения, объективно же судить о нем мы не можем, ибо все-
гда включаем его в контекст нашего субъективного человече-
ского опыта. Так мы фактически придаем вещам нужный нам
смысл. Сами же в-себе, вне нашей познавательной деятельности
эти вещи и объекты бессмысленны и неоформлены, и о них
можно сказать лишь то, что они есть. Если бытие-в-себе (бытие
вещей) не нуждается в чем-либо для своего существования, то
бытие-для-себя (сознание) появляется только на основе первого
и не представляет собой самостоятельной субстанции. Сознание
не обладает внутренним содержанием, оно – чистое ничто, ос-
новная функция которого – отрицание всего, что не есть оно са-
мо. В этом отрицании всякого вещного бытия ничто (сознание)
бесконечно утверждает само себя. В этом смысле, по Сартру,
человек – не сущность, но всегда незавершенный проект. Он −
бесконечный творец самого себя. Тот, кто, по словам Сартра,
сегодня в битве повел себя как трус, завтра всегда может пере-
стать быть им. Именно преодоление, стремление к лучшему че-
рез отрицание предыдущих состояний и делает человека чело-
веком. Кто не понимает этого, похож на «мертвого без погребе-
ния».
В «Бытии и Ничто» Сартр отрицает роль бессознательной де-
терминации психики, которому столь большое значение прида-
вал Фрейд. Он предполагает в человеке абсолютную свободу в
поступках, ничем необусловленное творчество (из ничего) и
возможность свободного построения самого себя. Это представ-
лено в его знаменитом афоризме: «Выбирая себя, человек выби-
рает весь мир». В поздний период своего творчества под влия-
нием марксистской социологии он приходит к более умеренной
экзистенциальной формуле: «Человек есть то, что он сумеет

162
сделать из того, что уже сделали из него», имея в виду общест-
во, социально-исторические условия его существования, а также
личные нюансы воспитания и образования.
Ниже представлена популярная работа Сартра «Экзистен-
циализм − это гуманизм», ставшая своего рода манифестом эк-
зистенциализма. В ней французский философ доступным язы-
ком, предназначенным для широкого круга читателей, объясня-
ет основные положения философии атеистического экзистен-
циализма.
Текст в переводе А.А. Санина приводится по книге: Су-
мерки богов. М.: Политиздат, 1989. С. 319-345.

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ − ЭТО ГУМАНИЗМ

Я хотел бы выступить здесь в защиту экзистенциализма от


ряда упреков, высказанных в адрес этого учения.
Прежде всего, экзистенциализм обвиняют в том, будто он
призывает погрузиться в квиетизм отчаяния: раз никакая про-
блема вообще не разрешима, то не может быть и никакой воз-
можности действия в мире; в конечном итоге это созерцательная
философия, а поскольку созерцание − роскошь, то мы вновь
приходим к буржуазной философии. Таковы главным образом
обвинения со стороны коммунистов.
С другой стороны, нас обвиняют в том, что мы подчеркиваем
человеческую низость, показываем всюду гнусное, темное, лип-
кое и пренебрегаем многим приятным и красивым, отворачива-
емся от светлой стороны человеческой натуры. Так, критик,
стоящий на позициях католицизма, г-жа Мерсье обвиняла нас в
том, что мы забыли об улыбке ребенка. Те и другие упрекают
нас в том, что мы забыли о солидарности людей, смотрим на
человека как на изолированное существо; и это следствие того,
что мы исходим, как заявляют коммунисты, из чистой субъек-
тивности, из картезианского «я мыслю», то есть опять-таки из
такого момента, когда человек постигает себя в одиночестве, и
это будто бы отрезает нам путь к солидарности с людьми…
Со своей стороны христиане упрекают нас еще и в том,
что мы отрицаем реальность и значение человеческих по-
ступков, так как, уничтожая божественные заповеди и веч-
ные ценности, не оставляем ничего, кроме произвола: вся-

163
кому позволено поступать как ему вздумается, и никто не
может судить о взглядах и поступках других людей.
На все эти обвинения я постараюсь здесь ответить; именно
поэтому я и озаглавил эту небольшую работу «Экзистенциализм
− это гуманизм». Многих, вероятно, удивит, что здесь говорится
о гуманизме. Разберем, какой смысл мы в него вкладываем. В
любом случае мы можем сказать с самого начала, что под экзи-
стенциализмом мы понимаем такое учение, которое делает воз-
можной человеческую жизнь и которое, кроме того, утверждает,
что всякая истина и всякое действие предполагают некоторую
среду и человеческую субъективность.
Основное обвинение, нам предъявляемое, состоит, как из-
вестно, в том, что мы обращаем особое внимание на дурную
сторону человеческой жизни. Мне рассказывали недавно об од-
ной даме, которая, обмолвившись грубым выражением, заявила
в виде извинения: «Кажется, я становлюсь экзистенциалист-
кой». Следовательно, экзистенциализм уподобляют непристой-
ности, а экзистенциалистов объявляют «натуралистами». Но,
если мы действительно натуралисты, вызывает крайнее удивле-
ние, что мы можем пугать и шокировать в гораздо большей сте-
пени, чем натурализм в собственном смысле. Человек, относя-
щийся терпимо к такому роману Золя, как «Земля», испытывает
отвращение, читая экзистенциалистский роман; человек, ссы-
лающийся на народную мудрость, которая весьма пессимистич-
на, находит нас законченными пессимистами. И в то же время
трезво рассуждают по поводу того, что «своя рубашка ближе к
телу» или что «собака любит палку». Есть множество других
общих мест, говорящих о том же самом: не следует бороться с
установленной властью; против силы не пойдешь; выше головы
не прыгнешь; любое не подкрепленное традицией действие −
романтика; всякая попытка, не опирающаяся на опыт, обречена
на неудачу, а опыт показывает, что люди всегда скатываются
вниз, что для того, чтобы их удержать, нужно нечто твердое,
иначе воцарится анархия. И, однако, те самые люди, которые
пережевывают эти пессимистические поговорки, которые за-
являют всякий раз, когда они видят какой-нибудь более или ме-
нее отвратительный поступок: «Да, таков человек!», и которые
кормятся этими «реалистическими напевами», − эти же люди

164
упрекают экзистенциализм в излишней мрачности, и притом так
упрекают, что иногда спрашиваешь себя: не за то ли они им не-
довольны, что он, наоборот, слишком оптимистичен? Что, в
сущности, пугает в этом учении? Не тот ли факт, что оно дает
человеку возможность выбора? Чтобы это выяснить, надо рас-
смотреть вопрос в строго философском плане. Итак, что такое
экзистенциализм?
Большинству людей, употребляющих это слово, было бы
очень трудно его разъяснить, ибо ныне, когда оно стало мод-
ным, экзистенциалистами стали объявлять и музыкантов, и ху-
дожников. Один хроникер в «Кларте» тоже подписывается «Эк-
зистенциалист». Слово приобрело такой широкий и простран-
ный смысл, что, в сущности, уже ничего ровным счетом не оз-
начает. Похоже на то, что в отсутствие авангардного учения,
вроде сюрреализма, люди, падкие на сенсации и жаждущие
скандала, обращаются к философии экзистенциализма, которая,
между тем, в этом отношении ничем не может им помочь. Ведь
это исключительно строгое учение, меньше всего претендующее
на скандальную известность и предназначенное прежде всего
для специалистов и философов. Тем не менее можно легко дать
ему определение.
Дело, впрочем, несколько осложняется тем, что существуют
две разновидности экзистенциалистов: во-первых, это христиан-
ские экзистенциалисты, к которым я отношу Ясперса и испове-
дующего католицизм Габриэля Марселя; и, во-вторых, экзи-
стенциалисты-атеисты, к которым относятся Хайдеггер и фран-
цузские экзистенциалисты, в том числе я сам. Тех и других объ-
единяет лишь убеждение в том, что существование предшеству-
ет сущности, или, если хотите, что нужно исходить из субъекта.
Как это, собственно, следует понимать?
Возьмем изготовленный человеческими руками предмет, на-
пример, книгу или нож для разрезания бумаги. Он был сделан
ремесленником, который руководствовался при его изготовле-
нии определенным понятием, а именно понятием ножа, а также
заранее известной техникой, которая предполагается этим поня-
тием и есть, в сущности, рецепт изготовления. Таким образом,
нож является предметом, который, с одной стороны, произво-
дится определенным способом, а с другой − приносит опреде-

165
ленную пользу. Невозможно представить себе человека, кото-
рый бы изготовлял этот нож, не зная, зачем он нужен. Следова-
тельно, мы можем сказать, что у ножа его сущность, то есть
сумма приемов и качеств, которые позволяют его изготовить и
определить, предшествует его существованию. И это обуслов-
ливает наличие здесь, передо мной, данного ножа или данной
книги. В этом случае мы имеем дело с техническим взглядом на
мир, согласно которому изготовление предшествует существо-
ванию.
Когда мы представляем себе бога-творца, то этот бог по
большей части уподобляется своего рода ремесленнику высшего
порядка. Какое бы учение мы ни взяли − будь то учение Декарта
или Лейбница,− везде предполагается, что воля в большей или
меньшей степени следует за разумом или, по крайней мере, ему
сопутствует и что бог, когда творит, отлично себе представляет,
что именно он творит. Таким образом, понятие «человек» в бо-
жественном разуме аналогично понятию «нож» в разуме ремес-
ленника. И бог творит человека, сообразуясь с техникой и за-
мыслом, точно так же, как ремесленник изготовляет нож в соот-
ветствии с его определением и техникой производства. Так же и
индивид реализует какое-то понятие, содержащееся в божест-
венном разуме.
В XVIII веке атеизм философов ликвидировал понятие бога,
но не идею о том, что сущность предшествует существованию.
Эту идею мы встречаем повсюду: у Дидро, Вольтера и даже у
Канта. Человек обладает некой человеческой природой. Эта че-
ловеческая природа, являющаяся «человеческим» понятием,
имеется у всех людей. А это означает, что каждый отдельный
человек − лишь частный случай общего понятия «человек». У
Канта из этой всеобщности вытекает, что и житель лесов − есте-
ственный человек, и буржуа подводятся под одно определение,
обладают одними и теми же основными качествами. Следова-
тельно, и здесь сущность человека предшествует его историче-
скому существованию, которое мы находим в природе.
Атеистический экзистенциализм, представителем которого
являюсь я, более последователен. Он учит, что если даже бога
нет, то есть по крайней мере одно бытие, у которого существо-
вание предшествует сущности, бытие, которое существует пре-

166
жде, чем его можно определить каким-нибудь понятием, и этим
бытием является человек, или, по Хайдеггеру, человеческая ре-
альность. Что это означает: «существование предшествует сущ-
ности»? Это означает, что человек сначала существует, встреча-
ется, появляется в мире, и только потом он определяется.
Для экзистенциалиста человек потому не поддается опреде-
лению, что первоначально ничего собой не представляет. Чело-
веком он становится лишь впоследствии, причем таким челове-
ком, каким он сделает себя сам. Таким образом, нет никакой
природы человека, как нет и бога, который бы ее задумал. Чело-
век просто существует, и он не только такой, каким себя пред-
ставляет, но такой, каким он хочет стать. И поскольку он пред-
ставляет себя уже после того, как начинает существовать, и про-
являет волю уже после того, как начинает существовать, и после
этого порыва к существованию, то он есть лишь то, что сам из
себя делает. Таков первый принцип экзистенциализма. … Но
если существование действительно предшествует сущности, то
человек ответствен за то, что он есть. Таким образом, первым
делом экзистенциализм отдает каждому человеку во владение
его бытие и возлагает на него полную ответственность за суще-
ствование.
Но когда мы говорим, что человек ответствен, то это не озна-
чает, что он ответствен только за свою индивидуальность. Он
отвечает за всех людей. Слово «субъективизм» имеет два смыс-
ла, и наши оппоненты пользуются этой двусмысленностью.
Субъективизм означает, с одной стороны, что индивидуальный
субъект сам себя выбирает, а с другой стороны − что человек не
может выйти за пределы человеческой субъективности. Именно
второй смысл и есть глубокий смысл экзистенциализма. Когда
мы говорим, что человек сам себя выбирает, мы имеем в виду,
что каждый из нас выбирает себя, но тем самым мы также хотим
сказать, что, выбирая себя, мы выбираем всех людей. Действи-
тельно, нет ни одного нашего действия, которое, создавая из нас
человека, каким мы хотели бы быть, не создавало бы в то же
время образ человека, каким он, по нашим представлениям,
должен быть. Выбрать себя так или иначе означает одновремен-
но утверждать ценность того, что мы выбираем, так как мы ни в
коем случае не можем выбирать зло. То, что мы выбираем, −

167
всегда благо. Но ничто не может быть благом для нас, не явля-
ясь благом для всех. Если, с другой стороны, существование
предшествует сущности и если мы хотим существовать, творя
одновременно наш образ, то этот образ значим для всей нашей
эпохи в целом. Таким образом, наша ответственность гораздо
больше, чем мы могли бы предполагать, так как распространя-
ется на все человечество. Если я, например, рабочий и решаю
вступить в христианский профсоюз, а не в коммунистическую
партию, если я этим вступлением хочу показать, что покорность
судьбе − наиболее подходящее для человека решение, что цар-
ство человека не на земле, то это не только мое личное дело: я
хочу быть покорным ради всех, следовательно, мой поступок
затрагивает все человечество. Возьмем более индивидуальный
случай. Я хочу, например, жениться и иметь детей. Даже если
эта женитьба зависит единственно от моего положения или моей
страсти, или моего желания, то тем самым я вовлекаю на путь
моногамии не только себя самого, но и все человечество. Я от-
ветствен, таким образом, за себя самого и за всех и создаю оп-
ределенный образ человека, который выбираю; выбирая себя, я
выбираю человека вообще.
Это позволяет нам понять, что скрывается за столь громкими
словами, как «тревога», «заброшенность», «отчаяние». Как вы
увидите, в них заложен чрезвычайно простой смысл. Во-первых,
что понимается под тревогой? Экзистенциалист охотно заявит,
что человек − это тревога. А это означает, что человек, который
на что-то решается и сознает, что выбирает не только свое соб-
ственное бытие, но что он еще и законодатель, выбирающий
одновременно с собой и все человечество, не может избежать
чувства полной и глубокой ответственности. Правда, многие не
ведают никакой тревоги, но мы считаем, что эти люди прячут
это чувство, бегут от него. Несомненно, многие люди полагают,
что их действия касаются лишь их самих, а когда им говоришь:
«А что, если бы все так поступали?» − они пожимают плечами и
отвечают: «Но ведь все так не поступают». Однако на самом
деле всегда следует спрашивать: «А что бы произошло, если бы
все так поступали?». От этой беспокоящей мысли можно уйти,
лишь проявив некоторую нечестность... Тот, кто лжет, оправды-
ваясь тем, что все так поступают, − не в ладах с совестью, так

168
как факт лжи означает, что лжи придается значение универсаль-
ной ценности. Тревога есть, даже если ее скрывают. Это та тре-
вога, которую Кьеркегор называл тревогой Авраама. Вы знаете
эту историю. Ангел приказал Аврааму принести в жертву сына.
Хорошо, если это на самом деле был ангел, который пришел и
сказал: «Ты − Авраам и ты пожертвуешь своим сыном». Но ка-
ждый вправе спросить: «Действительно ли это ангел и дей-
ствительно ли я Авраам?». Где доказательства? У одной сума-
сшедшей были галлюцинации: с ней говорили по телефону и
отдавали приказания. На вопрос врача: «Кто же с вами разгова-
ривает?», − она ответила: «Он говорит, что он бог». Но что же
служило ей доказательством, что это был бог? Если мне явится
ангел, то откуда я узнаю, что это и на самом деле ангел? И если
я услышу голоса, то что докажет, что они доносятся с небес, а не
из ада или подсознания, что это не следствие патологического
состояния? Что докажет, что они обращены именно ко мне?
Действительно ли я предназначен для того, чтобы навязать че-
ловечеству мою концепцию человека и мой выбор? У меня ни-
когда не будет никакого доказательства, мне не будет дано ни-
какого знамения, чтобы в этом убедиться. Если я услышу голос,
то только мне решать, является ли он гласом ангела. Если я со-
чту данный поступок благим, то именно я, а не кто-то другой,
решаю, что этот поступок благой, а не злой. Мне вовсе не обяза-
тельно быть Авраамом, и тем не менее на каждом шагу я выну-
жден совершать поступки, служащие примером для других. Для
каждого человека все происходит так, как будто взоры всего
человечества обращены к нему и будто все сообразуют свои
действия с его поступками. И каждый человек должен себе ска-
зать: действительно ли я имею право действовать так, чтобы че-
ловечество брало пример с моих поступков? Если же он не го-
ворит себе этого, значит, скрывает от себя свою тревогу. Речь
идет здесь не о том чувстве, которое ведет к квиетизму, к без-
действию. Это − тревога, известная всем, кто брал на себя ка-
кую-либо ответственность. Когда, например, военачальник бе-
рет на себя ответственность, отдавая приказ об атаке и посылая
людей на смерть, то, значит, он решается это сделать и, в сущ-
ности, принимает решение один. Конечно, имеются приказы
свыше, но они слишком общи и требуют конкретного истолко-

169
вания. Это истолкование исходит от него, и от этого истолкова-
ния зависит жизнь десяти, четырнадцати или двадцати человек.
Принимая решение, он не может не испытывать какого-то чув-
ства тревоги. Такая тревога знакома всем руководителям. Одна-
ко она не мешает им действовать, наоборот, составляет условие
действия, так как предполагает, что рассматривается множество
различных возможностей. И когда они выбирают одну, то по-
нимают, что она имеет ценность именно потому, что она выбра-
на. Эта тревога, о которой толкует экзистенциализм, объясняет-
ся, кроме того, прямой ответственностью за других людей. Это
не барьер, отделяющий нас от действия, но часть самого дейст-
вия.
Говоря о «заброшенности» (излюбленное выражение Хайдег-
гера), мы хотим сказать только то, что бога нет и что отсюда не-
обходимо сделать все выводы. Экзистенциализм противостоит
той распространенной светской морали, которая желает изба-
виться от бога с минимальными издержками. Когда около 1880 г.
некоторые французские профессора пытались выработать свет-
скую мораль, они заявляли примерно следующее: «Бог − бес-
полезная и дорогостоящая гипотеза, и мы ее отбрасываем. Од-
нако для того, чтобы существовали мораль, общество, мир куль-
туры, необходимо, чтобы некоторые ценности принимались
всерьез и считались существующими a priori. Необходимость
быть честным, не лгать, не бить жену, иметь детей и т.д. и т.п.
должна признаваться априорно. Следовательно, нужно еще не-
много поработать, чтобы показать, что ценности все же сущест-
вуют как скрижали в умопостигаемом мире, даже если бога нет.
Иначе говоря, ничто не меняется, если бога нет; и это умона-
строение всего того, что во Франции называют радикализмом.
Мы сохраним те же нормы честности, прогресса, гуманности;
только бог превратится в устаревшую гипотезу, которая спо-
койно, сама собой отомрет». Экзистенциалисты, напротив,
обеспокоены отсутствием бога, так как вместе с богом исчезает
всякая возможность найти какие-либо ценности в умопостигае-
мом мире. Не может быть больше блага a priori, так как нет бес-
конечного и совершенного разума, который бы его мыслил. И
нигде не записано, что благо существует, что нужно быть чест-
ным, что нельзя лгать…

170
Достоевский как-то писал, что «если бога нет, то все дозво-
лено». Это исходный пункт экзистенциализма. В самом деле,
все дозволено, если бога не существует, а потому человек за-
брошен, ему не на что опереться ни в себе, ни вовне. Прежде
всего, у него нет оправданий. Действительно, если существова-
ние предшествует сущности, то ссылкой на раз навсегда данную
человеческую природу ничего нельзя объяснить. Иначе говоря,
нет детерминизма, человек свободен, человек − это свобода.
С другой стороны, если бога нет, мы не имеем перед собой
никаких моральных ценностей или предписаний, которые оп-
равдывали бы наши поступки. Таким образом, ни за собой, ни
перед собой − в светлом царстве ценностей − у нас не имеется
ни оправданий, ни извинений. Мы одиноки, и нам нет извине-
ний. Это и есть то, что я выражаю словами: человек осужден
быть свободным. Осужден, потому что не сам себя создал; и
все-таки свободен, потому что однажды брошенный в мир отве-
чает за все, что делает. Экзистенциалист не верит во всесилие
страсти. Он никогда не станет утверждать, что благородная
страсть − это всесокрушающий поток, который неумолимо тол-
кает человека на совершение определенных поступков и поэто-
му может служить извинением. Он полагает, что человек ответ-
ствен за свои страсти. Экзистенциалист не считает также, что
человек может получить на Земле помощь в виде какого-то зна-
ка, данного ему как ориентир. По его мнению, человек сам рас-
шифровывает знамения, причем так, как ему вздумается. Он
считает, следовательно, что человек, не имея никакой поддерж-
ки и помощи, осужден всякий раз изобретать человека. … По-
нимать это выражение следует в том смысле, что, каким бы ни
был человек, впереди его всегда ожидает неизведанное будущее.
Но это означает, что человек заброшен. Чтобы пояснить на
примере, что такое заброшенность, я сошлюсь на историю с од-
ним из моих учеников, который пришел ко мне при следующих
обстоятельствах. Его отец поссорился с его матерью; кроме то-
го, он склонялся к сотрудничеству с оккупантами. Старший брат
был убит во время наступления немцев в 1940 г. И этот юноша с
несколько примитивными, но благородными чувствами хотел за
него отомстить. Мать, очень опечаленная полуизменой мужа и

171
смертью старшего сына, видела в нем единственное утешение.
Перед этим юношей стоял выбор: или уехать в Англию и посту-
пить в вооруженные силы «Сражающейся Франции», что значи-
ло покинуть мать, или же остаться и помогать ей. Он хорошо
понимал, что мать живет им одним и что его уход, а возможно и
смерть, ввергнет ее в полное отчаяние. Вместе с тем он созна-
вал, что в отношении матери каждое его действие имеет поло-
жительный, конкретный результат в том смысле, что помогает
ей жить, тогда как каждое его действие, предпринятое для того,
чтобы отправиться сражаться, неопределенно, двусмысленно,
может не оставить никакого следа и не принести ни малейшей
пользы: например, по пути в Англию, проезжая через Испанию,
он может на бесконечно долгое время застрять в каком-нибудь
испанском лагере; может, приехав в Англию или в Алжир, по-
пасть в штаб писарем. Следовательно, перед ним были два со-
вершенно различных типа действия: либо конкретные и немед-
ленные действия, но обращенные только к одному человеку,
либо действия, направленные на несравненно более широкое
общественное целое, на всю нацию, но именно по этой причине
имеющие неопределенный, двусмысленный характер и, воз-
можно, безрезультатные.
Одновременно он колебался между двумя типами морали. С
одной стороны, мораль симпатии, личной преданности; с другой
стороны, мораль более широкая, но, может быть, менее дейст-
венная. Нужно было выбрать одну из двух. Кто мог помочь ему
сделать этот выбор? Христианское учение? Нет. Христианское
учение говорит: будьте милосердны, любите ближнего, жерт-
вуйте собою ради других, выбирайте самый трудный путь и т.д.
и т.п. Но какой из этих путей самый трудный? Кого нужно воз-
любить, как ближнего своего: воина или мать? Как принести
больше пользы: сражаясь вместе с другими − польза не вполне
определенная, или же − вполне определенная польза − помогая
жить конкретному существу? Кто может решать здесь a priori?
Никто. Никакая писаная мораль не может дать ответ. Кантиан-
ская мораль гласит: никогда не рассматривайте других людей
как средство, но лишь как цель. Прекрасно. Если я останусь с
матерью, я буду видеть в ней цель, а не средство. Но тем самым

172
я рискую видеть средство в тех людях, которые сражаются. И
наоборот, если я присоединюсь к сражающимся, то буду рас-
сматривать их как цель, но тем самым рискую видеть средство в
собственной матери.
Если ценности неопределенны и если все они слишком ши-
роки для того конкретного случая, который мы рассматриваем,
нам остается довериться инстинктам. Это и попытался сделать
молодой человек. Когда я встретился с ним, он сказал: «В сущ-
ности, главное − чувство. Мне следует выбрать то, что меня
действительно толкает в определенном направлении. Если я по-
чувствую, что достаточно люблю свою мать, чтобы пожертво-
вать ради нее всем остальным − жаждой мести, жаждой дейст-
вия, приключений, то я останусь с ней. Если же, наоборот, я по-
чувствую, что моя любовь к матери недостаточна, тогда мне на-
до будет уехать». Но как определить значимость чувства? В чем
значимость его чувства к матери? Именно в том, что он остается
ради нее. Я могу сказать: «Я люблю своего приятеля достаточно
сильно, чтобы пожертвовать ради него некоторой суммой де-
нег». Но я могу сказать это лишь в том случае, если это уже сде-
лано мною. Я могу сказать: «Я достаточно люблю свою мать,
чтобы остаться с ней», в том случае, если я с ней остался. Я могу
установить значимость данного чувства лишь тогда, когда уже
совершил поступок, который утверждает и определяет значи-
мость чувства. Если же мне хочется, чтобы чувство оправдало
мой поступок, я попадаю в порочный круг…
Квиетизм − позиция людей, которые говорят: другие могут
сделать то, чего не могу сделать я. Учение, которое я излагаю,
прямо противоположно квиетизму, ибо оно утверждает, что ре-
альность − в действии. Оно даже идет дальше и заявляет, что
человек есть не что иное, как его проект самого себя. Человек
существует лишь настолько, насколько себя осуществляет. Он
представляет собой, следовательно, не что иное, как совокуп-
ность своих поступков, не что иное, как собственную жизнь.
Отсюда понятно, почему наше учение внушает ужас некоторым
людям. Ведь у них зачастую нет иного способа переносить соб-
ственную несостоятельность, как с помощью рассуждения: «Об-
стоятельства были против меня, я стою гораздо большего. Прав-
да, у меня не было большой любви или большой дружбы, но это

173
только потому, что я не встретил мужчину или женщину, кото-
рые были бы их достойны. Я не написал хороших книг, но это
потому, что у меня не было досуга. У меня не было детей, кото-
рым я мог бы себя посвятить, но это потому, что я не нашел че-
ловека, с которым мог бы пройти по жизни. Во мне, стало быть,
остаются в целости и сохранности множество неиспользован-
ных способностей, склонностей и возможностей, которые при-
дают мне значительно большую значимость, чем можно было
бы судить только по моим поступкам». Однако в действитель-
ности, как считают экзистенциалисты, нет никакой любви, кро-
ме той, что создает саму себя; нет никакой «возможной» любви,
кроме той, которая в любви проявляется. Нет никакого гения,
кроме того, который выражает себя в произведениях искусства.
… Человек живет своей жизнью, он создает свой облик, а вне
этого облика ничего нет. Конечно, это может показаться жесто-
ким для тех, кто не преуспел в жизни. Но, с другой стороны, на-
до, чтобы люди поняли, что в счет идет только реальность, что
мечты, ожидания и надежды позволяют определить человека
лишь как обманчивый сон, как рухнувшие надежды, как напрас-
ные ожидания, то есть определить его отрицательно, а не поло-
жительно. Тем не менее когда говорят: «Ты есть не что иное, как
твоя жизнь», это не значит, что, например, о художнике будут
судить исключительно по его произведениям; есть тысячи дру-
гих вещей, которые его определяют. Мы хотим лишь сказать,
что человек есть не что иное, как ряд его поступков, что он есть
сумма, организация, совокупность отношений, из которых со-
ставляются эти поступки.
И в таком случае нас упрекают, по существу, не за песси-
мизм, а за упрямый оптимизм. Если нам ставят в упрек наши
литературные произведения, в которых мы описываем вялых,
слабых, трусливых, а иногда даже явно дурных людей, так это
не только потому, что эти существа вялые, слабые, трусливые
или дурные. Если бы мы заявили, как Золя, что они таковы по
причине своей наследственности, в результате воздействия сре-
ды, общества, в силу определенной органической или психиче-
ской обусловленности, люди бы успокоились и сказали: «Да, мы
таковы, и с этим ничего не поделаешь». Но экзистенциалист,
описывая труса, полагает, что этот трус ответствен за соб-

174
ственную трусость. Он таков не потому, что у него трусливое
сердце, легкие или мозг. Он таков не вследствие своей физиоло-
гической организации, но потому, что сам сделал себя трусом
своими поступками. Не бывает трусливого темперамента. Тем-
пераменты бывают нервическими, слабыми, как говорится, ху-
досочными или полнокровными. Но слабый человек вовсе не
обязательно трус, так как трусость возникает вследствие отре-
чения или уступки. Темперамент − еще не действие. Трус опре-
деляется по совершенному поступку. То, что люди смутно чув-
ствуют и что вызывает у них ужас, − это виновность самого тру-
са в том, что он трус. Люди хотели бы, чтобы трусами или ге-
роями рождались. … Экзистенциалист же говорит: трус делает
себя трусом и герой делает себя героем. Для труса всегда есть
возможность больше не быть трусом, а для героя − перестать
быть героем. Но в счет идет лишь полная решимость, а не част-
ные случаи или отдельные действия − они не захватывают нас
полностью.
Итак, мы, кажется, ответили на ряд обвинений. Как видите,
экзистенциализм нельзя рассматривать ни как философию квие-
тизма, ибо экзистенциализм определяет человека по его делам,
ни как пессимистическое описание человека: на деле нет более
оптимистического учения, поскольку судьба человека полагает-
ся в нем самом. Экзистенциализм − это не попытка отбить у че-
ловека охоту к действиям, ибо он говорит человеку, что надежда
лишь в его действиях, и единственное, что позволяет человеку
жить, − это действие. Следовательно, в этом плане мы имеем
дело с моралью действия и решимости. Однако на этом основа-
нии нас упрекают также и в том, что мы замуровываем человека
в индивидуальной субъективности. Но и здесь нас понимают
превратно.
Действительно, наш исходный пункт − это субъективность
индивида, он обусловлен и причинами чисто философского по-
рядка….В исходной точке не может быть никакой другой исти-
ны, кроме: «Я мыслю, следовательно, существую». Это абсо-
лютная истина сознания, постигающего самое себя. Любая тео-
рия, берущая человека вне этого момента, в котором он постига-
ет себя, есть теория, упраздняющая истину, поскольку вне кар-
тезианского cogito все предметы лишь, вероятны, а учение о ве-

175
роятностях, не опирающееся на истину, низвергается в пропасть
небытия. Чтобы определять вероятное, нужно обладать истин-
ным. Следовательно, для того чтобы существовала хоть какая-
нибудь истина, нужна истина абсолютная. Абсолютная истина
проста, легко достижима и доступна всем, она схватывается не-
посредственно.
Далее, наша теория − единственная теория, придающая чело-
веку достоинство, единственная теория, которая не делает из
него объект. Всякий материализм ведет к рассмотрению людей,
в том числе и себя самого, как предметов, то есть как совокуп-
ности определенных реакций, ничем не отличающейся от сово-
купности тех качеств и явлений, которые образует стол, стул
или камень. Что же касается нас, то мы именно и хотим создать
царство человека как совокупность ценностей, отличную от ма-
териального царства. Но субъективность, постигаемая как исти-
на, не является строго индивидуальной субъективностью, по-
скольку, как мы показали, в cogito человек открывает не только
самого себя, но и других людей. В противоположность филосо-
фии Декарта, в противоположность философии Канта, через «я
мыслю» мы постигаем себя перед лицом другого, и другой так
же достоверен для нас, как мы сами. Таким образом, человек,
постигающий себя через cogito, непосредственно обнаруживает
вместе с тем и всех других, и притом − как условие своего соб-
ственного существования. Он отдает себе отчет в том, что не
может быть каким-нибудь (в том смысле, в каком про человека
говорят, что он остроумен, зол или ревнив), если только другие
не признают его таковым. Чтобы получить какую-либо истину о
себе, я должен пройти через другого. Другой необходим для
моего существования так же, впрочем, как и для моего самопо-
знания. При этих условиях обнаружение моего внутреннего ми-
ра открывает мне в то же время и другого, как стоящую передо
мной свободу, которая мыслит и желает «за» или «против» ме-
ня. Таким образом, открывается целый мир, который мы на-
зываем интерсубъективностью. В этом мире человек и решает,
чем является он и чем являются другие…
Нам говорят, что мы не можем судить других. Это отчасти
верно, а отчасти нет. Это верно в том смысле, что всякий раз,
когда человек выбирает свою позицию и свой проект со всей

176
искренностью и полной ясностью, каким бы ни был этот проект,
ему невозможно предпочесть другой. Это верно в том смысле,
что мы не верим в прогресс. Прогресс − это улучшение. Человек
же всегда находится лицом к лицу с меняющейся ситуацией, и
выбор всегда остается выбором в ситуации … Но тем не менее
судить можно, поскольку, как я уже говорил, человек выбирает,
в том числе выбирает и самого себя, перед лицом других людей.
Прежде всего, можно судить, какой выбор основан на заблуж-
дении, а какой − на истине (это может быть не оценочное, а ло-
гическое суждение). Можно судить о человеке, если он нечес-
тен. Если мы определили ситуацию человека как свободный вы-
бор, без оправданий и без опоры, то всякий человек, пытающий-
ся оправдаться своими страстями или придумывающий детер-
минизм, нечестен. … Мы желаем свободы ради свободы в каж-
дом отдельном случае. Но, стремясь к свободе, мы обнаружива-
ем, что она целиком зависит от свободы других людей, и что
свобода других зависит от нашей свободы.
Конечно, свобода, как определение человека, не зависит от
другого, но, как только начинается действие, я обязан желать
вместе с моей свободой свободы других; я могу принимать в
качестве цели мою свободу лишь в том случае, если поставлю
своей целью также и свободу других. Следовательно, если я
признал, что человек − это существо, у которого существование
предшествует сущности, что он есть существо свободное, кото-
рое может при различных обстоятельствах желать лишь своей
свободы, я одновременно признал, что я могу желать и другим
только свободы. Таким образом, во имя этой воли к свободе,
предполагаемой самой свободой, я могу формулировать сужде-
ние о тех, кто стремится скрыть от себя полную беспричинность
своего существования и свою полную свободу. Одних, скры-
вающих от себя свою полную свободу с помощью духа серьез-
ности или ссылок на детерминизм, я назову трусами. Других,
пытающихся доказать, что их существование необходимо, хотя
даже появление человека на Земле является случайностью, я
назову сволочью. … Поэтому, хотя содержание морали и ме-
няется, определенная форма этой морали универсальна. Кант
заявляет, что свобода желает самой себя и свободы других. Со-

177
гласен. Но он полагает, что формальное и всеобщее достаточны
для конституирования морали. Мы же, напротив, думаем, что
слишком отвлеченные принципы терпят крах при определении
действия. Рассмотрим еще раз пример с этим учеником. Во имя
чего, во имя какой великой максимы морали мог бы он, по-
вашему, с полным спокойствием духа решиться покинуть мать
или же остаться с ней? Об этом никак нельзя судить. Содержа-
ние всегда конкретно и, следовательно, непредсказуемо. Всегда
имеет место изобретение. Важно только знать, делается ли дан-
ное изобретение во имя свободы…
Меня упрекали за сам вопрос: является ли экзистенциализм
гуманизмом. Мне говорили: «Ведь вы же писали в «Тошноте»,
что гуманисты не правы, вы надсмеялись над определенным ти-
пом гуманизма, зачем теперь к нему возвращаться?». Действи-
тельно, слово «гуманизм» имеет два совершенно различных
смысла. Под гуманизмом можно понимать теорию, которая рас-
сматривает человека как цель и высшую ценность. Подобного рода
гуманизм имеется у Кокто, например, в его рассказе «В 80 часов
вокруг света», где один из героев, пролетая на самолете над го-
рами, восклицает: «Человек поразителен!». Это означает, что
лично я, не принимавший участия в создании самолетов, могу
воспользоваться плодами этих изобретений, и что лично я − как
человек − могу относить на свой счет и ответственность, и по-
чести за действия, совершенные другими людьми. Это означало
бы, что мы можем оценивать человека по наиболее выдающим-
ся действиям некоторых людей. Такой гуманизм абсурден, ибо
только собака или лошадь могла бы дать общую характеристику
человеку и заявить, что человек поразителен, чего они, кстати,
вовсе не собираются делать, по крайней мере, насколько мне
известно. Но нельзя признать, чтобы о человеке мог судить че-
ловек. Экзистенциализм освобождает его от всех суждений по-
добного рода. Экзистенциалист никогда не рассматривает чело-
века как цель, так как человек всегда незавершен. И мы не обя-
заны думать, что есть какое-то человечество, которому можно
поклоняться на манер Огюста Конта. Культ человечества при-
водит к замкнутому гуманизму Конта и, стоит сказать, к фа-
шизму. Такой гуманизм нам не нужен.

178
Но гуманизм можно понимать и в другом смысле. Человек
находится постоянно вне самого себя. Именно проектируя себя
и теряя себя вовне, он существует как человек. С другой сторо-
ны, он может существовать, только преследуя трансцендентные
цели. Будучи этим выходом за пределы, улавливая объекты
лишь в связи с этим преодолением самого себя, он находится в
сердцевине, в центре этого выхода за собственные пределы. Нет
никакого другого мира, помимо человеческого мира, мира чело-
веческой субъективности. Эта связь конституирующей человека
трансцендентности (не в том смысле, в каком трансцендентен
бог, а в смысле выхода за свои пределы) и субъективности − в
том смысле, что человек не замкнут в себе, а всегда присутству-
ет в человеческом мире, − и есть то, что мы называем экзистен-
циалистским гуманизмом. Это гуманизм, поскольку мы напо-
минаем человеку, что нет другого законодателя, кроме него са-
мого, в заброшенности он будет решать свою судьбу; поскольку
мы показываем, что реализовать себя по-человечески человек
может не путем погружения в самого себя, но в поиске цели во-
вне, которой может быть освобождение или еще какое-нибудь
конкретное самоосуществление.
Из этих рассуждений видно, что нет ничего несправедливее
выдвинутых против нас возражений. Экзистенциализм − это не
что иное, как попытка сделать все выводы из последовательного
атеизма. Он вовсе не пытается ввергнуть человека в отчаяние.
Но если отчаянием называть, как это делают христиане, всякое
неверие, тогда именно первородное отчаяние − его исходный
пункт. Экзистенциализм − не такой атеизм, который растрачи-
вает себя на доказательства того, что бог не существует. Скорее,
он заявляет следующее: даже если бы бог существовал, это ни-
чего бы не изменило. Такова наша точка зрения. Это не значит,
что мы верим в существование бога,− просто суть дела не в том,
существует ли бог. Человек должен обрести себя и убедиться,
что ничто не может его спасти от себя самого, даже достоверное
доказательство существования бога. В этом смысле экзистен-
циализм − это оптимизм, учение о действии. И только вследст-
вие нечестности, путая свое собственное отчаяние с нашим,
христиане могут называть нас отчаявшимися.

179
Контрольные вопросы

1. Почему Сартр отождествляет экзистенциализм с гуманиз-


мом?
2. На какие два вида, по Сартру, подразделяется экзистен-
циализм и как он их характеризует?
3. Почему Сартр исходным пунктом экзистенциализма счи-
тает известное выражение Достоевского «если бога нет, то все
дозволено»?
4. Почему Сартр такое важное значение отводит человече-
скому поступку и проекту?
5. Как соотносятся, по Сартру, свободная воля и ответствен-
ность?
6. Согласны ли Вы с утверждением Сартра, что о человече-
стве нельзя судить по поступкам выдающихся людей?
7. В чем, на Ваш взгляд, сильные и слабые стороны позиции
французского мыслителя?

ФРОММ ЭРИХ
(1900-1980)

Имя Эриха Фромма, неутомимого борца за торжество идеа-


лов добра, справедливости и свободы, широко известно не толь-
ко в США, но и в других странах. Фромм родился в Германии в
1900 г. Получив философское образование в Гейдельбергском
университете, он увлекается фрейдовским учением и избирает
карьеру психоаналитика. Наряду с психоаналитической практи-
кой, которую он начинает активно вести с 1925 г., значительную
часть своего времени он посвящает теоретическим исследовани-
ям в области социальной психологии. Постепенно под влиянием
философии Л. Фейербаха и К. Маркса он критически переоце-
нивает фрейдистскую точку зрения на природу бессознательных
влечений и роль социальных факторов в становлении человече-
ской личности. На формирование его социально-философских
взглядов большое влияние оказал Институт социальных иссле-
дований во Франкфурте-на-Майне, сотрудником которого он
был с 1929 по 1932 гг. и в котором сложилась и получила широ-
кую известность так называемая франкфуртская социологиче-
ская школа в лице таких ее представителей, как М. Хоркхаймер,

180
Т. Адорно, Г. Маркузе. После прихода к власти в Германии Гит-
лера Фромм в 1933 г. эмигрирует в США, где окончательно
складывается его социальная философия.
Критический пересмотр различных положений фрейдовской
теории послужил толчком к возникновению в 30-х годах нового
неофрейдистского направления в психоанализе, для представи-
телей которого (Э. Фромм, К. Хорни, Г. Салливен) был характе-
рен повышенный интерес к социально-философской проблема-
тике.
Фромм твердо убежден, что общество, которое культивирует
ориентацию личности на эгоизм и материальное обладание, яв-
ляется патологичным, больным и неизбежно порождает «невро-
тическую», отчужденную от своей сущности личность. Естест-
венной для человека является ориентация не на внешнее обла-
дание вещами, властью или социальным статусом, а ориентация
на бытие, т.е. на установление нравственных связей с другими
людьми, на гармонизацию своих отношений с природой и на
всестороннее развитие своих способностей. Только в этом слу-
чае человек удовлетворяет высшие потребности в истине, добре,
справедливости и красоте. Можно сколь угодно восхвалять,
превозносить ту или иную социальную систему, но если она
вступает в противоречие с этими фундаментальными потребно-
стями человека и препятствует их реализации, то она не имеет
право на существование.
Большую популярность, признание прогрессивной общест-
венности США и всего мира принесли Э. Фромму не только его
научные труды, но и резкие критические выступления в печати
и с открытой трибуны против бесчеловечности войны США во
Вьетнаме, искренние выступления за мир и всеобщее разоруже-
ние. Философия Э. Фромма является поистине философией об-
щечеловеческого гуманизма, которая возвышается над узкими
рамками национальных, классовых, политических и религиоз-
ных убеждений. Именно в создании такой философии сам
Фромм видел свою миссию и справедливо называл себя пред-
ставителем философии радикального гуманизма, которая акцен-
тирует особое внимание на единстве человечества, способности
человека развить свои собственные силы и достичь внутренней
гармонии и утверждения мира на земле. Имя Э. Фромма может
быть поставлено в один ряд с такими выдающимися гуманиста-

181
ми человечества, как Кант, Лессинг, Гете, Маркс, Ганди, Тол-
стой, Швейцер. Его по праву можно отнести к тем мыслителям,
которые, опережая свое время, во многом предвосхищают тече-
ние мировых событий.
Далее приводятся фрагменты из книги «Иметь или
Быть» в переводе И.И. Коменкович по изданию: Фромм Э.
Иметь или быть? Ради любви к жизни / Э. Фромм. М.: Ай-
рис-пресс, 2004.
ИМЕТЬ ИЛИ БЫТЬ?
БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ, ИХ КРАХ И НОВЫЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ

Конец одной иллюзии

Великие Обещания Безграничного Прогресса − предчувствия


господства над природой, материального изобилия, наибольше-
го счастья для наибольшего числа людей и неограниченной
личной свободы − питали надежды и веру поколений с самого
начала индустриального века. Конечно, наша цивилизация на-
чалась, когда человечество научилось активно управлять приро-
дой, но до наступления индустриального века это управление
оставалось ограниченным. С началом промышленного прогрес-
са, замены энергии животного и человека механической, а затем
ядерной энергией до замены человеческого разума электронной
машиной мы чувствовали, что находимся на пути к неограни-
ченному производству и, следовательно, к неограниченному по-
треблению; что техника сделала нас всемогущими, а наука −
всезнающими. Мы были на пути к тому, чтобы стать богами,
высшими существами, способными создать второй мир, исполь-
зуя мир природы лишь в качестве строительного материала для
своего нового творения…
…Предполагалось, что богатство и комфорт в итоге принесут
всем безграничное счастье. Триединство неограниченного про-
изводства, абсолютной свободы и безбрежного счастья состави-
ло ядро новой религии − Прогресса, и новый Земной Град Про-
гресса должен был заменить Град Божий. Нет ничего удиви-
тельного в том, что эта новая религия дала ее приверженцам
жизненную силу, энергию и надежду.
Нужно наглядно представить себе всю грандиозность Боль-
ших Надежд, поразительные материальные и духовные дости-

182
жения индустриального века, чтобы понять, какую травму нано-
сит людям в наши дни сознание того, что эти Большие Надежды
не оправдались. Ибо индустриальный век действительно не су-
мел выполнить свои Великие Обещания и все большее число
людей начинают осознавать, что:
− неограниченное удовлетворение всех желаний не способст-
вует благоденствию, оно не может быть путем к счастью или
даже получению максимума удовольствия;
− мечте о том, чтобы быть независимыми хозяевами собст-
венных жизней, пришел конец, когда мы начали сознавать, что
стали винтиками бюрократической машины и нашими мыслями,
чувствами и вкусами манипулируют правительство, индустрия и
находящиеся под их контролем средства массовой информации;
− экономический прогресс коснулся лишь ограниченного
числа богатых наций, пропасть между богатыми и бедными на-
циями все более и более увеличивается;
− сам технический прогресс создал опасность для окружаю-
щей среды и угрозу ядерной войны, каждая из которых в от-
дельности − или обе вместе − способны уничтожить всю циви-
лизацию и, возможно, вообще жизнь на Земле.
Приехав в Осло для получения Нобелевской премии мира за
1952 год, Альберт Швейцер призвал мир «отважиться взглянуть
в лицо сложившемуся положению... Человек превратился в
сверхчеловека... Но сверхчеловек, наделенный сверхчеловече-
ской силой, еще не поднялся до уровня сверхчеловеческого ра-
зума. Чем больше растет его мощь, тем беднее он становится...
Наша совесть должна пробудиться от сознания того, что чем
больше мы превращаемся в сверхлюдей, тем бесчеловечнее мы
становимся».

Почему Большие Надежды не оправдались

Даже если оставить в стороне присущие индустриализму


экономические противоречия, крах Больших Надежд предопре-
делен самой индустриальной системой, двумя ее основными
психологическими посылками: 1) что целью жизни является
счастье, то есть максимальное наслаждение, определяемое как
удовлетворение любого желания или субъективной потребности

183
личности (радикальный гедонизм); 2) что эгоизм, себялюбие и
алчность, которые с необходимостью порождает данная систе-
ма, чтобы нормально функционировать, ведут к гармонии и ми-
ру.
Хорошо известно, что в истории человечества богатые следо-
вали в своей жизни принципам радикального гедонизма. Обла-
датели неограниченных средств − аристократы Древнего Рима,
крупных итальянских городов эпохи Возрождения, а также Анг-
лии и Франции XVIII и XIX веков, пытались найти смысл жизни
в безграничном наслаждении. Но хотя максимальное наслажде-
ние в смысле радикального гедонизма и было целью жизни оп-
ределенных групп людей в определенное время, оно никогда −
за единственным до XVII в. исключением − не выдвигалось в
качестве теории благоденствия никем из великих Учителей
жизни в Древнем Китае, Индии, на Ближнем Востоке и в Евро-
пе.
Этим единственным исключением был греческий философ…
Аристипп (первая половина IV в. до н.э.), который учил, что це-
лью жизни являются телесные наслаждения, и что счастье − это
общая сумма испытанных удовольствий. Тем немногим, что нам
известно о его философии, мы обязаны Диогену Лаэртию, но и
этого достаточно, чтобы считать Аристиппа единственным ис-
тинным гедонистом, для которого само существование желания
служит основанием для права на его удовлетворение и тем са-
мым осуществление цели жизни: Наслаждения…
Впервые после Аристиппа теория о том, что целью жизни яв-
ляется осуществление всех желаний человека, получила отчет-
ливое выражение у философов в XVII и XVIII веках. Подобная
концепция могла легко возникнуть во времена, когда слово
«польза» перестало обозначать «польза для души» (как в Библии
и позднее у Спинозы), а приобрело значение «материальной,
денежной выгоды», в период, когда буржуазия сбросила не
только свои политические оковы, но и все цепи любви и соли-
дарности и прониклась верой, что существование только для
самого себя означает не что иное, как быть самим собой. Для
Гоббса счастье − это непрерывное движение от одного страст-
ного желания к другому; Ламетри даже рекомендует наркотики,
так как они по крайней мере создают иллюзию счастья; для де

184
Сада удовлетворение жестоких импульсов является законным
именно потому, что они существуют и настойчиво требуют
удовлетворения. Эти мыслители жили в эпоху окончательной
победы класса буржуазии. То, что представляло собой далекий
от философии образ жизни аристократов, стало теорией и прак-
тикой для буржуазии…
Теоретический анализ показывает, что радикальный гедо-
низм не может привести к счастью, а также почему он не может
этого сделать, принимая во внимание человеческую природу. Но
и без теоретического анализа наблюдаемые факты со всей оче-
видностью свидетельствуют о том, что наш способ «поисков
счастья» не приводит к благоденствию. Мы представляем собой
общество заведомо несчастных людей: одиноких, снедаемых
тревогой и унынием, способных только к разрушению и посто-
янно ощущающих свою зависимость, − людей, которые радуют-
ся, если им удалось как-то убить время, которое они так усилен-
но стремятся сэкономить.
Наше время − время величайшего социального эксперимента,
который когда-либо был осуществлен, чтобы решить вопрос,
может ли достижение наслаждения (как пассивный аффект в
противоположность активному − благоденствию и радости)
быть удовлетворительным ответом на проблему человеческого
существования. Впервые в истории удовлетворение потребности
в наслаждении не только не является привилегией меньшинства,
но стало доступным для более чем половины населения. В ин-
дустриальных странах этот эксперимент уже дал отрицательный
ответ на поставленный вопрос.
Вторая психологическая посылка индустриального века, а
именно что индивидуальные эгоистические устремления ведут к
миру и гармонии, а также росту благосостояния каждого, столь
же ошибочна с теоретической точки зрения, и ее несостоятель-
ность опять-таки подтверждают наблюдаемые факты. … Если я
эгоист, то это проявляется не только в моем поведении, но и в
моем характере. Быть эгоистом − значит, что я хочу всего для
себя; что мне доставляет удовольствие владеть самому, а не де-
литься с другими; что я должен стать жадным, потому что, если
моей целью является обладание, то я тем больше значу, чем
больше имею; что я должен испытывать антагонизм по отноше-

185
нию ко всем другим людям: к своим покупателям, которых хочу
обмануть, к своим конкурентам, которых хочу разорить, к своим
рабочим, которых хочу эксплуатировать. Я никогда не могу
быть удовлетворенным, так как моим желаниям нет конца; я
должен завидовать тем, кто имеет больше, и бояться тех, кто
имеет меньше. Но я вынужден подавлять эти чувства, чтобы
изображать из себя (перед другими, как и перед самим собой)
улыбающееся, разумное, искреннее и доброе человеческое су-
щество, каким старается казаться каждый.
Жажда обладания неизбежно ведет к нескончаемой классо-
вой войне. Утверждение коммунистов, что, уничтожив классы,
их система положит конец классовой борьбе, является фикцией,
ибо их система зиждется на принципе неограниченного потреб-
ления как цели жизни. Поскольку все хотят иметь больше, неиз-
бежно образование классов, неизбежна классовая борьба, а в
глобальном масштабе − война между народами. Алчность и мир
исключают друг друга.
Радикальный гедонизм и безудержный эгоизм не могли бы
возникнуть как руководящие принципы экономического пове-
дения, если бы в XVIII веке не произошло коренного изменения.
В средневековом обществе, как и во многих других высокораз-
витых и примитивных обществах, экономическое поведение оп-
ределялось этическими принципами. Так, для теологов-
схоластов такие экономические категории, как цена и частная
собственность, были частью нравственной теологии. Допустим,
что теологи нашли формулировки, с помощью которых им уда-
лось приспособить свой моральный кодекс к новым экономиче-
ским требованиям (например, определение понятия «справедли-
вая цена», данное Фомой Аквинским); тем не менее, экономиче-
ское поведение оставалось человеческим поведением и, следова-
тельно, подчинялось нормам гуманистической этики. В не-
сколько этапов капитализм XVIII века претерпел радикальное
изменение: экономическое поведение отделилось от этики и че-
ловеческих ценностей. В самом деле, считалось, что экономиче-
ская машина представляет собой автономный организм, незави-
симый от потребностей и воли человека. Предполагалось, что
это некая система, которая функционирует сама по себе, в соот-
ветствии со своими собственными законами. Страдания рабочих

186
и разорение все большего числа мелких предприятий в интере-
сах роста все более крупных корпораций представлялись эконо-
мической необходимостью, о которой можно было сожалеть, но
с которой приходилось мириться, как если бы она была неиз-
бежным следствием какого-то закона природы.
Развитие этой экономической системы определялось теперь
не вопросом «Что есть благо для человека?», а вопросом «Что
есть благо для развития системы?». Остроту этого конфликта
пытались сгладить с помощью допущения, согласно которому
то, что является благом для развития системы (или даже какой-
то одной крупной корпорации), есть благо также и для людей.
Это логическое построение подкреплялось дополнительной
конструкцией: те самые качества, которых требовала система от
человека − эгоизм, себялюбие и алчность, − являются якобы
врожденными… Общества, в которых не было эгоизма, себялю-
бия и алчности, считались «примитивными», а члены этих об-
ществ − «по-детски наивными». Люди не способны были по-
нять, что эти черты являются не природными склонностями,
благодаря которым стало возможным существование индустри-
ального общества, а продуктом социальных условий.
Не менее важен и другой фактор: отношение человека к при-
роде стало глубоко враждебным. Будучи «капризом природы»,
человек, который по самим условиям своего существования яв-
ляется частью этой природы и в то же время благодаря разуму
возвышается над ней, пытается разрешить стоящую перед ним
экзистенциальную проблему, отбросив мессианскую мечту о
гармонии между человечеством и природой, покоряя природу и
преобразовывая ее в соответствии со своими собственными це-
лями, пока это покорение не становится все более и более похо-
жим на разрушение. Ослепивший нас дух завоеваний и враж-
дебности не позволил нам увидеть, что природные ресурсы не
беспредельны и в конце концов могут быть исчерпаны и что
природа отомстит человеку за его хищническое и грабительское
отношение к ней.
Индустриальному обществу присуще презрение к природе,
как ко всем вещам, которые не являются продуктом машинного
производства, и ко всем людям, которые не занимаются произ-
водством машин (представителям цветных рас, исключение де-

187
лается с недавних пор лишь для Японии и Китая). Людей при-
влекает сегодня все механическое, безжизненное, их влечет к
себе могучий механизм и все сильнее охватывает жажда разру-
шения…
Необходимость глубокого изменения человека предстает не
только как этическое или религиозное требование, не только как
психологическая потребность, обусловленная патогенной при-
родой существующего ныне социального характера, но и как
обязательное условие физического выживания рода человече-
ского. Праведная жизнь уже не рассматривается как исполнение
морального или религиозного требования. Впервые в истории
физическое выживание человеческого рода зависит от ради-
кального изменения человеческого сердца. Однако изменение
сердца человека возможно лишь при условии таких коренных
социально-экономических преобразований, которые дадут ему
шанс измениться, а также необходимые для этого мужество и
дальновидность…

Существует ли какая-либо альтернатива катастрофе?

Каким образом стало возможным, что самый сильный из всех


инстинктов − инстинкт самосохранения, казалось бы, перестал
побуждать нас к действию? Одним из наиболее тривиальных
объяснений является то, что наши лидеры предпринимают мно-
гочисленные действия, дающие им возможность делать вид, что
они принимают эффективные меры для предотвращения катаст-
рофы: бесконечные конференции, резолюции, переговоры о ра-
зоружении создают впечатление, будто они понимают стоящие
перед человечеством проблемы и стараются как-то их разре-
шить. В действительности же никаких серьезных изменений не
происходит, но и руководители и руководимые усыпляют свое
сознание и свое желание выжить, создавая видимость того, что
путь к спасению им известен и что они находятся на правиль-
ном пути.
Другим объяснением может быть то, что эгоизм, порождае-
мый системой, заставляет ее лидеров ставить личный успех вы-
ше общественного долга. Никого больше не шокирует то, что
ведущие политические деятели и представители деловых кругов

188
принимают решения, которые служат их личной выгоде, но
вредны и опасны для общества. В самом деле, если эгоизм − од-
на из основ бытующей в современном обществе морали, то по-
чему они должны вести себя иначе? Они как будто бы не знают,
что алчность (как и подчинение) делает людей глупыми, даже
когда они в личной жизни преследуют свои собственные инте-
ресы, заботясь о себе и своих близких (см. Пиаже Ж. «Мораль-
ные суждения ребенка»). В то же время рядовые члены общест-
ва тоже столь эгоистично поглощены своими личными делами,
что едва ли обращают внимание на все, что выходит за пределы
их собственного узкого мирка.
Еще одним объяснением такого притупления инстинкта са-
мосохранения может быть то, что необходимые изменения в об-
разе жизни людей должны быть настолько радикальными, что
люди предпочитают жить под угрозой будущей катастрофы,
нежели приносить сегодня те жертвы, которых потребовали бы
эти изменения. Одним из наглядных примеров подобного широ-
ко распространенного отношения к жизни может служить опи-
санный Артуром Кестлером случай, который произошел с ним
во время Гражданской войны в Испании. Кестлер находился на
комфортабельной вилле своего друга, когда поступило сообще-
ние о наступлении войск Франко; не было сомнений, что вилла
будет захвачена еще до рассвета и тогда Кестлера, скорее всего,
расстреляют. Он мог бы спастись бегством, но ночь была дожд-
ливой и холодной, а в доме было тепло и уютно, и он решил ос-
таться. Не одна неделя прошла, прежде чем его чудом удалось
спасти из плена благодаря усилиям друзей-журналистов. Тот же
тип поведения характерен для людей, которые скорее рискнут
умереть «своей смертью», чем пройти медицинское обследова-
ние, в результате которого может быть поставлен диагноз опас-
ного заболевания, требующего серьезного хирургического вме-
шательства.
Помимо этих объяснений фатальной пассивности человека в
вопросах жизни и смерти, существует и другое, которое, собст-
венно, и является одной из причин, побудивших меня написать
эту книгу. Я имею в виду мнение, согласно которому мы в на-
стоящее время не располагаем никакими альтернативами моде-

189
лям корпоративного капитализма, социал-демократического или
советского социализма или технократического «фашизма с улы-
бающимся лицом»…
Главной темой данной книги является анализ двух основных
способов существования: обладания и бытия. В первой главе я
привожу некоторые беглые наблюдения, касающиеся различия
между этими двумя способами. Во второй главе это различие
демонстрируется на ряде примеров, взятых из повседневной
жизни, которые читатель может без труда соотнести со своим
собственным жизненным опытом. В третьей главе представлены
трактовки бытия и обладания в Ветхом и Новом завете, а также
в сочинениях Майстера Экхарта. Последующие главы посвяще-
ны наиболее сложной проблеме: анализу различий между обла-
данием и бытием как способами существования, в них я пыта-
юсь сделать теоретические выводы на основе эмпирических
данных. Вплоть до последних глав речь в основном будет идти
об индивидуальных аспектах этих двух основных способов су-
ществования; последние же главы посвящены их роли в форми-
ровании Нового Человека и Нового Общества и возможным
альтернативам пагубному для человека способу существования
и катастрофическому социально-экономическому развитию все-
го мира.

Часть I. Понимание различия между обладанием и бытием

1. Первый взгляд
Значение различия между обладанием и бытием. Альтерна-
тива «обладание или бытие» противоречит здравому смыслу.
Обладание представляется нормальной функцией нашей жизни:
чтобы жить, мы должны обладать вещами. Более того, мы
должны обладать вещами, чтобы получать от них удовольствие.
Да и как может возникнуть такая альтернатива в обществе,
высшей целью которого является иметь − и иметь как можно
больше − и в котором один человек может сказать о другом:
«Он стоит миллион долларов»? При таком положении вещей,
напротив, кажется, что сущность бытия заключается именно в
обладании, что человек − ничто, если он ничего не имеет.

190
И все же великие Учителя жизни отводили альтернативе
«обладание или бытие» центральное место в своих системах.
Как учит Будда, для того чтобы достичь наивысшей ступени че-
ловеческого развития, мы не должны стремиться обладать иму-
ществом. Иисус учит: «Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот
потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет
ее. Ибо что пользы человеку приобресть весь мир, а себя самого
погубить или повредить себе?» [Евангелие от Луки, IX, 24-25]…
Долгие годы различие между бытием и обладанием глубоко
интересовало меня, и я пытался найти его эмпирическое под-
тверждение в конкретном исследовании индивидов и групп с
помощью психоаналитического метода. Полученные результаты
привели меня к выводу, что различие между бытием и облада-
нием, так же как и различие между любовью к жизни и любовью
к смерти представляют собой коренную проблему человеческо-
го существования; эмпирические антропологические и психо-
аналитические данные свидетельствуют о том, что обладание и
бытие являются двумя основными способами существования
человека, преобладание одного из которых определяет различия
в индивидуальных характерах людей и типах социального ха-
рактера…
Различие между бытием и обладанием… касается типов об-
щества: одно ориентировано на человека, другое − на вещи.
Ориентация на обладание − характерная особенность западного
индустриального общества, в котором главный смысл жизни
состоит в погоне за деньгами, славой и властью…
Происхождение терминов. «Иметь» − на первый взгляд про-
стое слово. Каждое человеческое существо что-нибудь имеет:
тело, одежду, кров и так далее, вплоть до того, чем обладают
современные мужчины и женщины: автомобиль, телевизор, сти-
ральная машина и многое другое. Жить, ничего не имея, прак-
тически невозможно. Почему же в таком случае обладание
должно быть проблемой? Тем не менее история слова «иметь»
свидетельствует о том, что оно представляет собой настоящую
проблему. Те, кто считает, что «иметь» является самой естест-
венной категорией человеческого существования, будут, воз-
можно, удивлены, узнав, что во многих языках слово «иметь»
вообще отсутствует. В древнееврейском языке, например, вы-

191
ражение «я имею» должно быть передано косвенной формой
jesh li («это относится ко мне»). Фактически языки, в которых
обладание выражается именно таким образом, превалируют.
Интересно отметить, что в развитии многих языков конструкция
«это относится ко мне» впоследствии заменялась конструкцией
«я имею», однако, как указал Эмиль Бенвенист, обратный про-
цесс не наблюдался. Этот факт наводит на мысль, что развитие
слова «иметь» связано с развитием частной собственности, при-
чем эта связь отсутствует в обществах, где собственность имеет
преимущественно функциональное назначение, то есть ею вла-
деют в целях использования. В какой степени обоснована эта
гипотеза, покажут дальнейшие социолингвистические исследо-
вания.
Если понятие «обладание» является, по-видимому, сравни-
тельно простым, то, напротив, понятие «бытие», или такая его
форма, как «быть», является гораздо более сложным и трудным
для понимания. С точки зрения грамматики глагол «быть» мо-
жет употребляться в разном качестве: 1) в качестве связки, как,
например, в английском: «I am tall» («Я [есть] высокий»), «I am
white» («Я [есть] белый»), «I am poor» («Я [есть] бедный»), то
есть грамматического показателя тождества; … 2) в качестве
вспомогательного глагола для образования формы страдатель-
ного залога, например, в английском языке: «I am beaten»
(«Я избит»), где «я» является объектом, а не субъектом действия
(ср. с «I beat» − «Я бью»); 3) в значении «существовать» − и в
этом случае, как показал Бенвенист, его следует отличать от
глагола «быть», употребляемого в качестве связки для обозна-
чения тождества…
Исследование Бенвениста проливает новый свет на значение
«быть» как самостоятельного глагола, а не глагола-связки.
«Быть» в индоевропейских языках представлено корнем es-,
имеющим значение «иметь существование, принадлежать дей-
ствительности». «Существование» и «действительность» опре-
деляются как «нечто достоверное, непротиворечивое, истин-
ное»… (В санскрите sant − «существующий, действительный,
хороший, истинный», превосходная степень sattama, «самый
лучший».) «Быть», таким образом, по своему этимологическому
корню означает нечто большее, нежели констатация тождества

192
между субъектом и атрибутом; это нечто большее, чем описа-
тельный термин. «Быть» обозначает реальность существования
того, кто или что есть; оно констатирует его или ее достовер-
ность и истинность. Утверждение, что кто-то или что-то есть
относится к сущности лица или вещи, а не к его или ее видимо-
сти.
Этот предварительный обзор значений слов «иметь» и
«быть» позволяет сделать следующие выводы:
1. Под обладанием и бытием я понимаю не некие отдельные
качества субъекта, примером которых могут быть такие утвер-
ждения, как «у меня есть автомобиль» или «я белый» или «я
счастлив», а два основных способа существования, два разных
вида самоориентации и ориентации в мире, две различные
структуры характера, преобладание одной из которых определя-
ет все, что человек думает, чувствует и делает.
2. При существовании по принципу обладания мое отноше-
ние к миру выражается в стремлении сделать его объектом вла-
дения и обладания, в стремлении превратить все и всех, в том
числе и самого себя, в свою собственность.
3. Что касается бытия как способа существования, то следует
различать две его формы. Одна из них является противополож-
ностью обладания… и означает жизнелюбие и подлинную при-
частность к миру. Другая форма бытия − это противополож-
ность видимости, она относится к истинной природе, истинной
реальности личности или вещи в отличие от обманчивой види-
мости, как это показано на примере этимологии слова «быть»…

2. Обладание и бытие в повседневной жизни


Поскольку общество, в котором мы живем, подчинено при-
обретению собственности и извлечению прибыли, мы редко
можем встретить какие-либо свидетельства такого способа су-
ществования, как бытие. В связи с этим многие считают облада-
ние наиболее естественным способом существования и даже
единственно приемлемым для человека образом жизни. Все это
создает особые трудности для уяснения людьми сущности бы-
тия как способа существования или хотя бы для понимания то-
го, что обладание − это всего лишь одна из возможных жизнен-
ных ориентаций. Тем не менее корни обоих этих понятий − в

193
жизненном опыте человека. Ни то, ни другое нельзя рассматри-
вать отвлеченно, чисто рационально; оба они находят отражение
в нашей повседневной жизни и требуют конкретного рассмот-
рения. Возможно, приводимые ниже простые примеры проявле-
ний принципов обладания и бытия в повседневной жизни помо-
гут читателям понять суть этих двух альтернативных способов
существования.
Обучение. Студенты, ориентированные на обладание, могут
слушать лекцию, воспринимать слова, понимать логическое по-
строение фраз и их смысл и в лучшем случае дословно записать
все, что говорит лектор, в свою тетрадь с тем, чтобы впоследст-
вии вызубрить конспект и таким образом сдать экзамен. Содер-
жание лекции не становится однако частью их собственной сис-
темы мышления, не расширяет и не обогащает ее. Вместо этого
такие студенты все услышанное в лекции просто фиксируют в
виде записей отдельных мыслей или теорий в своих конспектах
и сохраняют их. Между студентами и содержанием лекций так и
не устанавливается никакой связи, они остаются чуждыми друг
другу, разве что каждый из студентов становится обладателем
некой коллекции чужих высказываний (сформулированных лек-
тором или заимствованных им из какого-то другого источника).
У студентов, для которых обладание является главным спо-
собом существования, нет иной цели, как придерживаться того,
что они «выучили», либо твердо полагаясь на свою память, либо
бережно сохраняя свои конспекты. Им не приходится создавать
или придумывать что-то новое, напротив, индивидам такого ти-
па свежие мысли или идеи относительно какого-либо предмета
внушают немалое беспокойство, ибо все новое ставит под со-
мнение ту фиксированную сумму знаний, которой они облада-
ют…
Совершенно по-иному протекает процесс усвоения знаний у
студентов, которые избрали в качестве основного способа взаи-
моотношений с миром бытие. Начнем хотя бы с того, что они
никогда не приступают к слушанию курса лекций − даже первой
из них, будучи tabula rasa32. Они ранее уже размышляли над
проблемами, которые будут рассматриваться в лекции, у них в

32
Tabula rasa − лат. «чистая доска».

194
связи с этим возникли свои собственные вопросы и проблемы.
Они уже занимались данной темой, и она интересует их. Они не
пассивные вместилища для слов и мыслей, они слушают и слы-
шат, и, что самое важное, получая информацию, они реагируют
на нее активно и продуктивно. То, что они слышат, стимулирует
их собственные размышления. У них рождаются новые вопро-
сы, возникают новые идеи и перспективы. Для таких студентов
слушание лекции представляет собой живой процесс. Все то, о
чем говорит лектор, они слушают с интересом и тут же сопос-
тавляют с жизнью. Они не просто приобретают знания, которые
могут унести домой и вызубрить. На каждого из таких студен-
тов лекция оказывает определенное влияние, в каждом вызывает
какие-то изменения: после лекции он (или она) уже чем-то от-
личается от того человека, каким он был прежде. Конечно, та-
кой способ усвоения знаний может превалировать лишь в том
случае, если лектор предлагает материал, стимулирующий ин-
терес студентов. Переливание из пустого в порожнее не может
заинтересовать студентов с установкой на бытие; они в таких
случаях предпочитают вовсе не слушать лектора и сосредото-
читься на своих собственных мыслях. …
Беседа. Различие между принципом обладания и принципом
бытия можно легко наблюдать на примере двух бесед. Предста-
вим себе сначала типичный спор, возникший во время беседы
двух людей, один из которых, А, имеет мнение X, а второй, В,−
мнение У. Каждый из них отождествляет себя со своим собст-
венным мнением. Каждый из них озабочен тем, чтобы найти
лучшие, то есть более веские аргументы, и отстоять свою точку
зрения. Ни тот, ни другой не собирается ее изменить и не наде-
ется, что изменится точка зрения оппонента. Каждый из них бо-
ится изменения собственного мнения именно потому, что оно
представляет собой один из видов его собственности, и лишить-
ся его − значило бы утратить какую-то часть этой собственно-
сти.
Несколько иная ситуация возникает в беседе, которая не но-
сит характер спора. Кому не знакомы чувства, которые испыты-
ваешь при встрече с человеком, занимающим видное положе-
ние, или пользующимся известностью, или даже обладающим
действительными достоинствами, или с тем, от кого мы хотим

195
получить что-то: хорошую работу, любовь, восхищение? В по-
добных обстоятельствах многие склонны проявлять по крайней
мере легкое беспокойство и часто «готовят» себя к этой важной
встрече. Они обдумывают темы разговора, которые могли бы
быть интересными для их собеседника; они заранее задумыва-
ются над тем, с чего бы лучше начать разговор; некоторые даже
составляют план всей беседы − той ее части, которая отводится
им самим. Они подбадривают себя, думая о том, что они име-
ют: о своих прошлых успехах и личном обаянии (или о своей
способности внушать людям страх, если такая роль представля-
ется им более эффектной), о своем общественном положении,
связях, своей внешности и одежде. Словом, они мысленно взве-
шивают свои достоинства и, исходя из этой оценки, выклады-
вают свой товар в последующей беседе. Человек, хорошо вла-
деющий этим искусством, и вправду способен произвести впе-
чатление на многих, хотя это впечатление лишь отчасти являет-
ся результатом хорошего исполнения избранной роли: в значи-
тельной степени здесь сказывается и неумение большинства
разбираться в людях. Однако, если исполнитель не столь иску-
сен, его игра будет казаться грубой, фальшивой, скучной, а по-
тому и не вызовет особого интереса.
Полную противоположность этому типу людей представляют
собой те, кто подходит к любой ситуации без какой бы то ни
было предварительной подготовки и не прибегает ни к каким
средствам для поддержания уверенности в себе. Их реакция не-
посредственна и продуктивна; они забывают о себе, о своих
знаниях и положении в обществе, которыми они обладают. Их
собственное «я» не чинит им препятствий, и именно по этой
причине они могут всем своим существом реагировать на друго-
го человека и его мысли. У них рождаются новые идеи, потому
что они не держатся ни за какую из них. В то время как люди,
ориентированные на обладание, полагаются на то, что они име-
ют, люди, ориентированные на бытие, полагаются на то, что
они есть, что они живые существа и что в ходе беседы обяза-
тельно родится что-то новое, если они будут всегда оставаться
самими собой и смело реагировать на все. Они живо и полно-
стью вовлекаются в разговор, потому что их не сдерживает оза-
боченность тем, что они имеют. Присущая им живость зарази-

196
тельна и нередко помогает собеседнику преодолеть его собст-
венный эгоцентризм. Таким образом, беседа из своеобразного
товарообмена (где в качестве товара выступают информация,
знания или общественное положение) превращается в диалог, в
котором больше уже не имеет значения, кто прав. Из соперни-
ков, стремящихся одержать победу друг над другом, они пре-
вращаются в собеседников, в равной мере получая удовлетворе-
ние от происходящего общения; они расстаются, унося в душе
не торжество победы и не горечь поражения − чувства в равной
степени бесплодные, − а радость…
Чтение. Все, что было сказано в отношении беседы, спра-
ведливо также и для чтения, ведь чтение − это беседа между ав-
тором и читателем (или по крайней мере оно должно быть тако-
вым). Конечно, в чтении (как и в личной беседе) важное значе-
ние имеет, кто является автором (или собеседником). Чтение
дешевого, не отличающегося высокими художественными дос-
тоинствами романа напоминает сон наяву. Такое чтение не вы-
зывает продуктивной реакции; текст просто проглатывается, как
проглатывается телевизионное шоу или хрустящий картофель,
который мы жуем, уставившись в телевизор. Однако чтение ро-
мана, скажем, Бальзака, может быть продуктивным и вызывать
внутреннее сопереживание − то есть представлять собой чтение
по принципу бытия. Между тем большинство людей в наше
время, вероятно, читают по принципу потребления или облада-
ния. Как только любопытство читателей возбуждено, их охва-
тывает желание узнать фабулу романа: останется ли в живых
герой или умрет, соблазнит ли он героиню или же ей удастся
устоять; они хотят знать ответы на все эти вопросы. Сам роман
играет лишь роль своего рода возбудителя; «счастливый» или
«несчастливый» конец − это кульминационный момент пережи-
ваний читателей: зная конец, они обладают всей историей, ко-
торая становится для них почти столь же реальной, как если бы
она жила в их собственной памяти. Однако знания их не стали
от этого шире: действующие лица романа остались ими не поня-
ты, и потому им не удалось глубже проникнуть в суть человече-
ской природы или лучше узнать самих себя.
Те же способы характерны и для чтения книг на философ-
ские или исторические темы. Способ чтения книги по филосо-

197
фии или истории формируется − или, точнее, деформируется − в
ходе обучения. Школа ставит своей целью дать каждому уча-
щемуся определенный объем «культурной собственности» и в
конце обучения выдает документ, удостоверяющий обладание
по крайней мере минимумом этой собственности. Студентов
учат читать книгу так, чтобы они могли повторить основные
мысли автора. Именно в этом смысле студенты «знают» Плато-
на, Аристотеля, Декарта, Спинозу, Лейбница, Канта, Хайдегге-
ра, Сартра. Разница между уровнями образования от средней
школы до аспирантуры состоит в основном в величине приобре-
таемой культурной собственности, которая примерно соответст-
вует количеству той материальной собственности, владельцами
которой станут в будущем эти студенты.
Так называемые отличники − это учащиеся, которые способ-
ны наиболее точно повторить мнение каждого из философов.
Они напоминают хорошо информированного гида в каком-
нибудь музее. Они учатся только тому, что не выходит за рамки
такой суммы знаний, которая существует в виде некой собст-
венности. Они не учатся мысленно беседовать с философами,
обращаться к ним с вопросами; они не учатся подмечать прису-
щие философам противоречия, понимать, где автор опустил ка-
кие-то проблемы или обошел спорные вопросы; они не учатся
отличать то новое, что есть у самого автора, от всего того, что
отражает лишь «здравый смысл» того времени, в котором он
творил; они не учатся прислушиваться к автору, чтобы пони-
мать, когда в нем говорит только голос рассудка, а когда его
слова идут одновременно и от ума, и от сердца; они не учатся
распознавать истинность или ложность доводов автора и еще
многое другое.
Люди, читающие по принципу бытия, будут часто приходить
к выводу, что книга, получившая очень высокую оценку, не
имеет абсолютно никакой ценности или что ценность ее весьма
ограниченна. Они могут полностью понять содержание книги, а
иногда даже глубже, чем это способен сделать сам автор, кото-
рому кажется важным все им написанное…
Обладание знанием и знание. Различие между принципом об-
ладания и принципом бытия в сфере знания находит выражение
в двух формулировках: «У меня есть знания» и «Я знаю». Обла-

198
дание знанием означает приобретение и сохранение имеющихся
знаний (информации); знание же функционально, оно участвует
в процессе продуктивного мышления.
Понять, как проявляется принцип бытия применительно к
знанию, нам помогут глубокие высказывания на этот счет таких
мыслителей: Будда, иудейские пророки, Иисус, Майстер Экхарт,
Зигмунд Фрейд и Карл Маркс. По их мнению, знание начинает-
ся с осознания обманчивости наших обычных чувственных вос-
приятий в том смысле, что наше представление о физической
реальности не соответствует «истинной реальности» и, главным
образом, в том смысле, что большинство людей живут как бы в
полусне, пребывая в неведении относительно того, что большая
часть всего, что они почитают за истину или считают самооче-
видным, − всего лишь иллюзия, порожденная суггестивным воз-
действием социальной среды, в которой они живут. Таким обра-
зом, подлинное знание начинается с разрушения иллюзий, с раз-
очарования [Ent-tauschung]. Знать − значит, проникнуть за по-
верхность явления до самых его корней, а следовательно, и при-
чин; знать − значит, «видеть» действительность такой, какова
она есть, без всяких прикрас. Знать не означает владеть истиной;
это значит проникнуть за поверхность явлений и, сохраняя кри-
тическую позицию, стремиться активно приближаться к исти-
не…
Любовь также имеет два разных значения в зависимости от
того, имеем ли мы в виду любовь по принципу обладания или
бытия.
Может ли человек иметь любовь? Будь это возможно, лю-
бовь должна была бы существовать в виде какой-то вещи, суб-
станции, которой человек может владеть и обладать как собст-
венностью. Но дело в том, что такой вещи, как «любовь», не
существует… В действительности же существует лишь акт
любви. Любить − это форма продуктивной деятельности. Она
предполагает проявление интереса и заботы, познание, душев-
ный отклик, изъявление чувств, наслаждение и может быть на-
правлена на человека, дерево, картину, идею. Она возбуждает и
усиливает ощущение полноты жизни. Это процесс самообнов-
ления и самообогащения.

199
Если человек испытывает любовь по принципу обладания, то
это означает, что он стремится лишить объект своей «любви»
свободы и держать его под контролем. Такая любовь не дарует
жизнь, а подавляет, губит, душит, убивает ее. Ко