Вы находитесь на странице: 1из 184

Содержание

Гадкий утёнок ................................................................. 1

Дюймовочка................................................................... 14

Стойкий оловянный солдатик................................. 29

Снежная королева......................................................... 35

Огниво............................................................................... 78

Новое платье короля.................................................... 88

Принцесса на горошине………………………………………. 95

Соловей…………………………………………………………………… 97

Свинопас…………………………………………………………………. 110

Русалочка.......................................................................... 118

Дикие лебеди................................................................... 146

Оле-Лукойе.......................................................................166

Ганс Христиан Андерсен. Сказки


Перевод с датского: Анна и Пётр Ганзен
Иллюстрации: Вильгельм Педерсен
Гадкий утёнок

Хорошо было за городом! Стояло лето, рожь уже


пожелтела, овсы зеленели, сено было сметано в стога; по
зеленому лугу расхаживал длинноногий аист и болтал по-
египетски — он выучился этому языку от матери. За
полями и лугами шли большие леса с глубокими озерами
в чаще. Да, хорошо было за городом! Прямо на солнышке
лежала старая усадьба, окруженная глубокими канавами с
водой; от самого строения вплоть до воды рос лопух, да
такой большой, что маленькие ребятишки могли стоять
под самыми крупными из его листьев во весь рост. В самой
чаще лопуха было так же глухо и дико, как в густом лесу, и
вот там-то сидела на яйцах утка. Сидела она уже давно, и
ей порядком надоело это сидение — ее мало навещали:
другим уткам больше нравилось плавать по канавкам, чем
сидеть в лопухе да крякать с нею. Наконец яичные
скорлупки затрещали.

— Пи! Пи! — послышалось из них, яичные желтки ожили


и повысунули из скорлупок носики.

— Живо! Живо! — закрякала утка, и утята заторопились,


кое-как выкарабкались и начали озираться кругом,
разглядывая зеленые листья лопуха; мать не мешала им —
зеленый свет полезен для глаз.
1
— Как мир велик! — сказали утята.

Еще бы! Теперь у них было куда больше места, чем тогда,
когда они лежали в яйцах.

— А вы думаете, что тут и весь мир? — сказала мать. — Нет!


Он идет далеко-далеко, туда, за сад, в поле священника, но
там я отроду не бывала!.. Ну, все, что ли, вы тут? — И она
встала. — Ах, нет, не все! Самое большое яйцо целехонько!
Да скоро ли этому будет конец! Право, мне уж надоело.

И она уселась опять.

— Ну, как дела? — заглянула к ней старая утка.

— Да вот еще одно яйцо остается! — сказала молодая утка.


— Сижу, сижу, а все толку нет! Но посмотри-ка на других!
Просто прелесть! Ужасно похожи на отца! А он-то,
негодный, и не навестил меня ни разу!

— Постой-ка, я взгляну на яйцо! — сказала старая утка. —


Может статься, это индюшечье яйцо! Меня тоже надули
раз! Ну и маялась же я, как вывела индюшат! Они страсть
как боятся воды; уж я и крякала, и звала, и толкала их в
воду — не идут, да и конец! Дай мне взглянуть на яйцо! Ну,
так и есть! Индюшечье! Брось-ка его да ступай, учи других
плавать!

— Посижу уж еще! — сказала молодая утка. — Сидела


столько, что можно посидеть и еще немножко.

— Как угодно! — сказала старая утка и ушла. Наконец


затрещала скорлупка и самого большого яйца.

— Пи! Пи! — и оттуда вывалился огромный некрасивый


птенец. Утка оглядела его.

2
— Ужасно велик! — сказала она. — И совсем не похож на
остальных! Неужели это индюшонок? Ну да в воде-то он у
меня побывает, хоть бы мне пришлось столкнуть его туда
силой!

На другой день погода стояла чудесная, зеленый лопух


весь был залит солнцем. Утка со всею своею семьей
отправилась к канаве. Бултых! — и утка очутилась в воде.

— За мной! Живо! — позвала она утят, и те один за другим


тоже бултыхнулись в воду.

Сначала вода покрыла их с головками, но затем они


вынырнули и поплыли так, что любо. Лапки у них так и
работали; некрасивый серый утёнок не отставал от других.

— Какой же это индюшонок? — сказала утка. — Ишь как


славно гребет лапками, как прямо держится! Нет, это мой
собственный сын! Да он вовсе и не дурен, как посмотришь
на него хорошенько! Ну, живо, живо, за мной! Я сейчас
введу вас в общество: мы отправимся на птичий двор. Но
держитесь ко мне поближе, чтобы кто-нибудь не наступил
на вас, да берегитесь кошек!

Скоро добрались и до птичьего двора. Батюшки! Что тут


был за шум и гам! Две семьи дрались из-за одной угриной
головки, и в конце концов она досталась кошке.

— Вот как идут дела на белом свете! — сказала утка и


облизнула язычком клюв: ей тоже хотелось отведать
угриной головки. — Ну, ну, шевелите лапками! — сказала
она утятам. — Крякните и поклонитесь вон той старой
утке! Она здесь знатнее всех! Она испанской породы и
потому такая жирная. Видите, у нее на лапке красный
лоскуток? Как красиво! Это знак высшего отличия, какого
только может удостоиться утка. Люди дают этим понять,
что не желают потерять ее; по этому лоскутку ее узнают и
3
люди, и животные. Ну, живо! Да не держите лапки вместе!
Благовоспитанный утёнок должен держать лапки врозь и
выворачивать их наружу, как папаша с мамашей! Вот так!
Кланяйтесь теперь и крякайте!

Они так и сделали, но другие утки оглядывали их и громко


говорили:

— Ну, вот еще целая орава! Точно нас мало было! А один-
то какой безобразный! Его уж мы не потерпим!

И сейчас же одна утка подскочила и клюнула его в шею.

— Оставьте его! — сказала утка-мать. — Он вам ведь ничего


не сделал!

— Положим, но он такой большой и странный! — отвечала


забияка. — Ему и надо задать хорошенько!

— Славные у тебя детки! — сказала старая утка с красным


лоскутком на лапке. — Все очень милы, кроме одного...
Этот не удался! Хорошо бы его переделать!

— Никак нельзя, ваша милость! — ответила утка-мать. —


Он некрасив, но у него доброе сердце, и плавает он не
хуже, смею даже сказать, лучше других. Я думаю, что он
вырастет, похорошеет или станет со временем поменьше.
Он залежался в яйце, оттого и не совсем удался. — И она
провела носиком по перышкам большого утёнка. — Кроме
того, он селезень, а ему красота не так нужна. Я думаю, что
он возмужает и пробьет себе дорогу!

— Остальные утята очень-очень милы! — сказала старая


утка. — Ну, будьте же как дома, а найдете угриную головку,
можете принести ее мне.

4
Вот они и стали вести себя, как дома. Только бедного
утёнка, который вылупился позже всех и был такой
безобразный, клевали, толкали и осыпали насмешками
решительно все — и утки, и куры.

— Он больно велик! — говорили все, а индюк, который


родился со шпорами на ногах и потому воображал себя
императором, надулся и, словно корабль на всех парусах,
подлетел к утёнку, поглядел на него и пресердито
залопотал; гребешок у него так весь и налился кровью.
Бедный утёнок просто не знал, что ему делать, как быть. И
надо же ему было уродиться таким безобразным
посмешищем для всего птичьего двора!

Так прошел первый день, затем пошло еще хуже. Все


гнали бедняжку, даже братья и сестры сердито говорили
ему: «Хоть бы кошка утащила тебя, несносного урода!» — а
мать прибавляла: «Глаза бы мои тебя не видали!» Утки
клевали его, куры щипали, а девушка, которая давала
птицам корм, толкала ногою.

Не выдержал утёнок, перебежал двор и — через изгородь!


Маленькие птички испуганно вспорхнули из кустов.

«Они испугались меня — такой я безобразный!» —


подумал утёнок и пустился с закрытыми глазами дальше,
пока не очутился в болоте, где жили дикие утки. Усталый и
печальный он просидел тут всю ночь.

Утром утки вылетели из гнезд и увидали нового товарища.

— Ты кто такой? — спросили они, а утёнок вертелся,


раскланиваясь на все стороны, как умел.

— Ты пребезобразный! — сказали дикие утки. — Но нам до


этого нет дела, только не вздумай породниться с нами!

5
Бедняжка! Где уж ему было и думать об этом! Лишь бы
позволили ему посидеть тут в камышах да попить
болотной водицы.

Два дня провел он в болоте, на третий явились два диких


гусака. Они недавно вылупились из яиц и потому
выступали с большим форсом.

— Слушай, дружище! — сказали они. — Ты такой урод, что,


право, нравишься нам! Хочешь бродить с нами и быть
вольной птицей? Недалеко отсюда, в другом болоте, живут
премиленькие дикие гусыни-барышни. Они умеют
говорить «рап, рап!» Ты такой урод, что — чего доброго —
будешь иметь у них большой успех!

«Пиф! паф!» — раздалось вдруг над болотом, и оба гусака


упали в камыши мертвыми: вода окрасилась кровью.
«Пиф! паф!» — раздалось опять, и из камышей поднялась
целая стая диких гусей. Пошла пальба. Охотники
окружили болото со всех сторон; некоторые из них сидели
в нависших над болотом ветвях деревьев. Голубой дым
облаками окутывал деревья и стлался над водой. По
болоту шлепали охотничьи собаки; камыш качался из
стороны в сторону. Бедный утёнок был ни жив ни мертв от
страха и только хотел спрятать голову под крыло, как
глядь — перед ним охотничья собака с высунутым языком
и сверкающими злыми глазами. Она приблизила к утёнку
свою пасть, оскалила острые зубы и — шлеп, шлеп —
побежала дальше.

— Слава Богу! — перевел дух утёнок. — Слава Богу! Я так


безобразен, что даже собаке не хочется укусить меня!

И он притаился в камышах; над головою его то и дело


летали дробинки, раздавались выстрелы.

6
Пальба стихла только к вечеру, но утёнок долго еще боялся
пошевелиться. Прошло еще несколько часов, пока он
осмелился встать, оглядеться и пуститься бежать дальше
по полям и лугам. Дул такой сильный ветер, что утёнок
еле-еле мог двигаться.

К ночи он добежал до бедной избушки. Избушка так уже


обветшала, что готова была упасть, да не знала, на какой
бок, оттого и держалась. Ветер так и подхватывал утёнка —
приходилось упираться в землю хвостом!

Ветер, однако, все


крепчал; что было делать
утёнку? К счастью, он
заметил, что дверь
избушки соскочила с
одной петли и висит
совсем криво: можно
было свободно
проскользнуть через эту
щель в избушку. Так он и
сделал.

В избушке жила старушка


с котом и курицей. Кота
она звала сыночком; он
умел выгибать спинку,
мурлыкать и даже
испускать искры, если его гладили против шерсти. У
курицы были маленькие, коротенькие ножки, ее и
прозвали Коротконожкой; она прилежно несла яйца, и
старушка любила ее, как дочку.

Утром пришельца заметили: кот начал мурлыкать, а


курица клохтать.

7
— Что там? — спросила старушка, осмотрелась кругом и
заметила утёнка, но по слепоте своей приняла его за
жирную утку, которая отбилась от дому.

— Вот так находка! — сказала старушка. — Теперь у меня


будут утиные яйца, если только это не селезень. Ну да
увидим, испытаем!

И утёнка приняли на испытание, но прошло недели три, а


яиц все не было. Господином в доме был кот, а госпожою
курица, и оба всегда говорили: «Мы и свет!» Они считали
самих себя половиной всего света, притом — лучшею его
половиной. Утёнку же казалось, что можно на этот счет
быть и другого мнения. Курица, однако, этого не
потерпела.

— Умеешь ты нести яйца? — спросила она утёнка.

— Нет!

— Так и держи язык на привязи!

А кот спросил:

— Умеешь ты выгибать спинку, мурлыкать и испускать


искры?

— Нет!

— Так и не суйся со своим мнением, когда говорят умные


люди!

И утёнок сидел в углу, нахохлившись. Вдруг вспомнились


ему свежий воздух и солнышко, и ему страшно захотелось
поплавать. Он не выдержал и сказал об этом курице.

8
— Да что с тобой?! — спросила она. — Бездельничаешь, вот
тебе блажь в голову и лезет! Неси-ка яйца или мурлычь —
дурь-то и пройдет!

— Ах, плавать по воде так приятно! — сказал утёнок. — А


что за наслаждение нырять в самую глубь с головой!

— Хорошо наслаждение! — сказала курица. — Ты совсем


рехнулся! Спроси у кота — он умнее всех, кого я знаю, —
нравится ли ему плавать или нырять! О себе самой я уж не
говорю! Спроси, наконец, у нашей старушки госпожи:
умнее ее нет никого в свете! По-твоему, и ей хочется
плавать или нырять с головой?

— Вы меня не понимаете! — сказал утёнок.

— Если уж мы не понимаем, так кто тебя и поймет! Что ж,


ты хочешь быть умнее кота и госпожи, не говоря уже обо
мне? Не дури, а благодари-ка лучше Создателя за все, что
для тебя сделали! Тебя приютили, пригрели, тебя
окружает такое общество, в котором ты можешь чему-
нибудь научиться, но ты — пустая голова, и говорить-то с
тобой не стоит! Уж поверь мне! Я желаю тебе добра,
потому и браню тебя: по этому всегда узнаются истинные
друзья! Старайся же нести яйца или выучись мурлыкать да
пускать искры!

— Я думаю, мне лучше уйти отсюда куда глаза глядят! —


сказал утёнок.

— И с Богом! — отвечала курица.

И утёнок ушел, плавал и нырял с головой, но все


животные по-прежнему презирали его за безобразие.

Настала осень; листья на деревьях пожелтели и побурели;


ветер подхватывал и кружил их по воздуху; наверху, в
9
небе, стало так холодно, что тяжелые облака сеяли градом
и снегом, а на изгороди сидел ворон и каркал от холода во
все горло. Брр! Замерзнешь при одной мысли о таком
холоде! Плохо приходилось бедному утёнку.

Раз вечером, когда солнышко еще так славно сияло на


небе, из-за кустов поднялась целая стая чудных больших
птиц; утёнок сроду не видал таких красавцев: все они были
белы как снег, с длинными, гибкими шеями! То были
лебеди. Они испустили какой-то странный крик,
взмахнули великолепными большими крыльями и
полетели с холодных лугов в теплые края, за синее море.
Они поднялись высоко-высоко, а бедного утёнка охватило
какое-то странное волнение. Он завертелся в воде, как
волчок, вытянул шею и тоже испустил такой громкий и
странный крик, что и сам испугался. Чудные птицы не
шли у него из головы, и, когда они окончательно скрылись
из виду, он нырнул на самое дно, вынырнул опять и был
словно вне себя. Утёнок не знал, как зовут этих птиц, куда
они летели, но полюбил их, как не любил до сих пор
никого. Он не завидовал их красоте: ему и в голову не
могло прийти пожелать походить на них; он рад бы был и
тому, чтоб хоть утки-то его от себя не отталкивали. Бедный
безобразный утёнок!

А зима стояла холодная-прехолодная. Утёнку приходилось


плавать по воде без отдыха, чтобы не дать ей замерзнуть
совсем, но с каждою ночью свободное ото льда
пространство становилось все меньше и меньше.
Морозило так, что ледяная кора трещала. Утёнок без
устали работал лапками, но под конец обессилел,
приостановился и весь обмерз.

Рано утром мимо проходил крестьянин, увидал


примерзшего утёнка, разбил лед своим деревянным
башмаком и принес птицу домой к жене. Утёнка отогрели.

10
Но вот дети вздумали поиграть с ним, а он вообразил, что
они хотят обидеть его, и шарахнулся со страха прямо в
подойник с молоком — молоко все расплескалось.
Женщина вскрикнула и всплеснула руками; утёнок между
тем влетел в кадку с маслом, а оттуда — в бочонок с мукой.
Батюшки, на что он был похож! Женщина вопила и
гонялась за ним с угольными щипцами, дети бегали,
сшибая друг друга с ног, хохотали и визжали. Хорошо, что
дверь стояла отворенной: утёнок выбежал, кинулся в
кусты прямо на свежевыпавший снег и долго-долго лежал
там почти без чувств.

Было бы чересчур печально описывать все злоключения


утёнка во время суровой зимы. Когда же солнышко опять
пригрело землю своими теплыми лучами, он лежал в
болоте, в камышах. Запели жаворонки, пришла весна-
красна.

Утёнок взмахнул крыльями и полетел; теперь крылья его


шумели и были куда крепче прежнего. Не успел он
опомниться, как уже очутился в большом саду. Яблони
стояли все в цвету, душистая сирень склоняла свои
длинные зеленые ветви над извилистым каналом.

Ах, как тут было хорошо, как пахло весною! Вдруг из чащи
тростника выплыли три чудных белых лебедя. Они плыли
так легко и плавно, точно скользили по воде. Утёнок узнал
красивых птиц, и его охватила какая-то странная грусть.

«Полечу-ка я к этим царственным птицам; они, наверное,


убьют меня за мою дерзость, за то, что я, такой
безобразный, осмелился приблизиться к ним, но пусть!
Лучше быть убитым ими, чем сносить щипки уток и кур,
толчки птичницы да терпеть холод и голод зимою!»

И он слетел в воду и поплыл навстречу красавцам лебедям,


которые, завидя его, тоже устремились к нему.
11
— Убейте меня! — сказал бедняжка и опустил голову,
ожидая смерти, но что же увидал он в чистой, как зеркало,
воде? Свое собственное отражение, но он был уже не
безобразною темно-серою птицей, а — лебедем!

Не беда появиться на свет в утином гнезде, если


вылупился из лебединого яйца!

Теперь он был рад, что перенес столько горя и бедствий:


он лучше мог теперь оценить свое счастье и все
окружавшее его великолепие. Большие лебеди плавали
вокруг него и ласкали его, гладя клювами по перышкам.

В сад прибежали маленькие дети; они стали бросать


лебедям хлебные крошки и зерна, а самый маленький из
них закричал:

— Новый, новый!

И все остальные подхватили:

— Да, новый, новый! — хлопали в ладоши и приплясывали


от радости; потом побежали за отцом с матерью, и опять
бросали в воду крошки хлеба и пирожного.

Все говорили, что новый красивее всех. Такой


молоденький, прелестный!

И старые лебеди склонили перед ним головы.

А он совсем смутился и спрятал голову под крыло, сам не


зная зачем. Он был чересчур счастлив, но нисколько не
гордился: доброе сердце не знает гордости, помня то
время, когда все его презирали и гнали. А теперь все
говорят, что он прекраснейший между прекрасными
птицами! Сирень склоняла к нему в воду свои душистые
ветви; солнышко светило так славно... И вот крылья его
12
зашумели, стройная шея выпрямилась, а из груди
вырвался ликующий крик:

— Нет, о таком счастье я и не мечтал, когда был еще


безобразным утёнком!

13
Дюймовочка
Жила-была женщина; очень ей хотелось иметь ребенка, да
где его взять? И вот она отправилась к одной старой
колдунье и сказала ей:

— Мне так хочется иметь ребеночка; не скажешь ли ты, где


мне его достать?

— Отчего же! — сказала колдунья. — Вот тебе ячменное


зерно; это не простое зерно, не из тех, что крестьяне сеют в
поле или бросают курам; посади-ка его в цветочный
горшок — увидишь, что будет!

— Спасибо! — сказала женщина и дала колдунье


двенадцать скиллингов; потом пошла домой, посадила
ячменное зерно в цветочный горшок, и вдруг из него
вырос большой чудесный цветок вроде тюльпана, но
лепестки его были еще плотно сжаты, точно у
нераспустившегося бутона.

— Какой славный цветок! — сказала женщина и


поцеловала красивые пестрые лепестки.

14
Что-то щелкнуло, и цветок распустился. Это был точь-
вточь тюльпан, но в самой чашечке на зеленом стульчике
сидела крошечная девочка. Она была такая нежная,
маленькая всего с дюйм ростом, ее и прозвали
Дюймовочкой.

Блестящая лакированная скорлупка грецкого ореха была


ее колыбелькою, голубые фиалки — матрацем, а лепесток
розы — одеяльцем; в эту колыбельку ее укладывали на
ночь, а днем она играла на столе. На стол женщина
поставила тарелку с водою, а на края тарелки положила
венок из цветов; длинные стебли цветов купались в воде, у
самого же края плавал большой лепесток тюльпана. На
нем Дюймовочка могла переправляться с одной стороны
тарелки на другую; вместо весел у нее были два белых
конских волоса. Все это было прелесть как мило!
Дюймовочка умела и петь, и такого нежного, красивого
голоска никто еще не слыхивал!

Раз ночью, когда она лежала в своей колыбельке, через


разбитое оконное стекло пролезла большущая жаба,
мокрая, безобразная! Она вспрыгнула прямо на стол, где
спала под розовым лепестком Дюймовочка.

— Вот и жена моему сынку! — сказала жаба, взяла


ореховую скорлупу с девочкой и выпрыгнула через окно в
сад.

Там протекала большая, широкая река; у самого берега


было топко и вязко; здесь-то, в тине, и жила жаба с сыном.
У! Какой он был тоже гадкий, противный! Точь-в-точь
мамаша.

— Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! — только и мог он сказать,


когда увидал прелестную крошку в ореховой скорлупке.

15
— Тише ты! Она еще проснется, пожалуй, да убежит от нас,
— сказала старуха жаба. — Она ведь легче лебединого пуха!
Высадим-ка ее посередине реки на широкий лист
кувшинки — это ведь целый остров для такой крошки,
оттуда она не сбежит, а мы пока приберем там, внизу,
наше гнездышко. Вам ведь в нем жить да поживать.

В реке росло множество кувшинок; их широкие зеленые


листья плавали по поверхности воды. Самый большой
лист был дальше всего от берега; к этому-то листу
подплыла жаба и поставила туда ореховую скорлупу с
девочкой.

Бедная крошка проснулась рано утром, увидала, куда она


попала, и горько заплакала: со всех сторон была вода, и ей
никак нельзя было перебраться на сушу!

А старая жаба сидела внизу, в тине, и убирала свое


жилище тростником и желтыми кувшинками — надо же
было приукрасить все для молодой невестки! Потом она
поплыла со своим безобразным сынком к листу, где сидела
Дюймовочка, что бы взять прежде всего ее хорошенькую
кроватку и поставит в спальне невесты. Старая жаба очень
низко присела в воде перед девочкой и сказала:

— Вот мой сынок, твой будущий муж! Вы славно заживете


с ним у нас в тине.

— Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! — только и мог сказать


сынок.

Они взяли хорошенькую кроватку и уплыли с ней, а


девочка осталась одна-одинешенька на зеленом листе и
горько-горько плакала, — ей вовсе не хотелось жить у
гадкой жабы и выйти замуж за ее противного сына.
Маленькие рыбки, которые плавали под водой, верно,
видели жабу с сынком и слышали, что она говорила,
16
потому что все повысунули из воды головки, чтобы
поглядеть на крошку невесту. А как они увидели ее, им
стало ужасно жалко, что такой миленькой девочке
приходится идти жить к старой жабе в тину. Не бывать же
этому! Рыбки столпились внизу, у стебля, на котором
держался лист, и живо перегрызли его своими зубами;
листок с девочкой поплыл по течению, дальше, дальше...
Теперь уж жабе ни за что было не догнать крошку!

Дюймовочка плыла мимо разных прелестных местечек, и


маленькие птички, которые сидели в кустах, увидав ее,
пели:

— Какая хорошенькая девочка!

А листок все плыл да плыл, и вот Дюймовочка попала за


границу. Красивый белый мотылек все время порхал
вокруг нее и наконец уселся на листок — уж очень ему
17
понравилась Дюймовочка! А она ужасно радовалась:
гадкая жаба не могла теперь догнать ее, а вокруг все было
так красиво! Солнце так и горело золотом на воде!
Дюймовочка сняла с себя пояс, одним концом обвязала
мотылька, а другой привязала к своему листку, и листок
поплыл еще быстрее.

Мимо летел майский жук, увидал девочку, обхватил ее за


тонкую талию лапкой и унес на дерево, а зеленый листок
поплыл дальше, и с ним мотылек — он ведь был привязан
и не мог освободиться.

Ах, как перепугалась бедняжка, когда жук схватил ее и


полетел с ней на дерево! Особенно ей жаль было
хорошенького мотылечка, которого она привязала к
листку: ему придется теперь умереть с голоду, если не
удастся освободиться. Но майскому жуку и горя было
мало.

Он уселся с крошкой на самый большой зеленый лист,


покормил ее сладким цветочным соком и сказал, что она
прелесть какая хорошенькая, хоть и совсем непохожа на
майского жука.

Потом к ним пришли с визитом другие майские жуки,


которые жили на том же дереве. Они оглядывали девочку
с головы до ног, и жучки-барышни шевелили усиками и
говорили:

— У нее только две ножки! Жалко смотреть!

— У нее нет усиков!

— Какая у нее тонкая талия! Фи! Она совсем как человек!


Как некрасиво! — сказали в один голос все жуки женского
пола.

18
Дюймовочка была премиленькая! Майскому жуку,
который принес ее, она тоже очень понравилась сначала, а
тут вдруг и он нашел, что она безобразна, и не захотел
больше держать ее у себя — пусть идет куда хочет. Он
слетел с нею с дерева и посадил ее на ромашку. Тут
девочка принялась плакать о том, что она такая
безобразная: даже майские жуки не захотели держать ее у
себя! А на самом-то деле она была прелестнейшим
созданием: нежная, ясная, точно лепесток розы.

Целое лето прожила Дюймовочка одна-одинешенька в


лесу. Она сплела себе колыбельку и подвесила ее под
большой лопушиный лист — там дождик не мог достать ее.
Ела крошка сладкую цветочную пыльцу, а пила росу,
которую каждое утро находила на листочках. Так прошли
лето и осень; но вот дело пошло к зиме, длинной и
холодной. Все певуньи птички разлетелись, кусты и цветы
увяли, большой лопушиный лист, под которым жила
Дюймовочка, пожелтел, весь засох и свернулся в трубочку.
Сама крошка мерзла от холода: платьице ее все
разорвалось, а она была такая маленькая, нежная —
замерзай, да и все тут! Пошел снег, и каждая снежинка
была для нее то же, что для нас целая лопата снега; мы
ведь большие, а она была всего-то с дюйм! Она
завернулась было в сухой лист, но он совсем не грел, и
бедняжка сама дрожала как лист.

Возле леса, куда она попала, лежало большое поле; хлеб


давно был убран, одни голые, сухие стебельки торчали из
мерзлой земли; для Дюймовочки это был целый лес. Ух!
Как она дрожала от холода! И вот пришла бедняжка к
дверям полевой мыши; дверью была маленькая дырочка,
прикрытая сухими стебельками и былинками. Полевая
мышь жила в тепле и довольстве: все амбары были битком
набиты хлебными зернами; кухня и кладовая ломились от
припасов! Дюймовочка стала у порога, как нищенка, и

19
попросила подать ей кусочек ячменного зерна — она два
дня ничего не ела!

— Ах ты бедняжка! — сказала полевая мышь: она была, в


сущности, добрая старуха. — Ступай сюда, погрейся да
поешь со мною!

Девочка понравилась мыши, и мышь сказала:

— Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай


хорошенько мои комнаты да рассказывай мне сказки — я
до них большая охотница.

И Дюймовочка стала делать все, что приказывала ей


мышь, и зажила отлично.

— Скоро, пожалуй, у нас будут гости, — сказала как-то


полевая мышь. — Мой сосед обычно навещает меня раз в
неделю. Он живет еще куда лучше меня: у него огромные
залы, а ходит он в чудесной бархатной шубке. Вот если бы
тебе удалось выйти за него замуж! Ты бы зажила на славу!
Беда только, что он слеп и не может видеть тебя; но ты
расскажи ему самые лучшие сказки, какие только знаешь.

Но девочке мало было дела до всего этого: ей вовсе не


хотелось выйти замуж за соседа — ведь это был крот. Он в
самом деле скоро пришел в гости к полевой мыши.
Правда, он носил черную бархатную шубку, был очень
богат и учен; по словам полевой мыши, помещение у него
было раз в двадцать просторнее, чем у нее, но он совсем не
любил ни солнца, ни прекрасных цветов и отзывался о них
очень дурно — он ведь никогда не видел их. Девочке
пришлось петь, и она спела две песенки: "Майский жук,
лети, лети" и "Бродит по лугам монах", да так мило, что
крот прямо-таки в нее влюбился. Но он не сказал ни слова
— он был такой степенный и солидный господин.

20
Крот недавно прорыл под землей длинную галерею от
своего жилья к дверям полевой мыши и позволил мыши и
девочке гулять по этой галерее сколько угодно. Крот
просил только не пугаться мертвой птицы, которая лежала
там. Это была настоящая птица, с перьями, с клювом; она,
должно быть, умерла недавно, в начале зимы, и была
зарыта в землю как раз там, где крот прорыл свою
галерею.

Крот взял в рот гнилушку — в темноте это ведь все равно,


что свечка, — и пошел вперед, освещая длинную темную
галерею. Когда они дошли до места, где лежала мертвая
птица, крот проткнул своим широким носом в земляном
потолке дыру, и в галерею пробился дневной свет. В самой
середине галереи лежала мертвая ласточка; хорошенькие
крылья были крепко прижаты к телу, лапки и головка
спрятаны в перышки; бедная птичка, верно, умерла от
холода. Девочке стало ужасно жаль ее, она очень любила
этих милых птичек, которые целое лето так чудесно пели
ей песенки, но крот толкнул птичку своей короткой лапой
и сказал:

— Небось не свистит больше! Вот горькая участь родиться


пичужкой! Слава Богу, что моим детям нечего бояться
этого! Этакая птичка только и умеет чирикать — поневоле
замерзнешь зимой!

— Да, да, правда ваша, умные слова приятно слышать, —


сказала полевая мышь. — Какой прок от этого чириканья?
Что оно приносит птице? Холод и голод зимой? Много,
нечего сказать!

Дюймовочка не сказала ничего, но когда крот с мышью


повернулись к птице спиной, нагнулась к ней, раздвинула
перышки и поцеловала ее прямо в закрытые глазки.
"Может быть, эта та самая, которая так чудесно распевала

21
летом! — подумала девочка. — Сколько радости доставила
ты мне, милая, хорошая птичка!"

Крот опять заткнул дыру в потолке и проводил дам


обратно. Но девочке не спалось ночью. Она встала с
постели, сплела из сухих былинок большой славный
ковер, снесла его в галерею и завернула в него мертвую
птичку; потом отыскала у полевой мыши пуху и обложила
им всю ласточку, чтобы ей было потеплее лежать на
холодной земле.

— Прощай, миленькая птичка, — сказала Дюймовочка. —


Прощай! Спасибо тебе за то, что ты так чудесно пела мне
летом, когда все деревья были такие зеленые, а солнышко
так славно грело!

И она склонила голову на грудь птички, но вдруг


испугалась — внутри что-то застучало. Это забилось
сердечко птицы: она не умерла, а только окоченела от
холода, теперь же согрелась и ожила.

Осенью ласточки улетают в теплые края, а если которая


запоздает, то от холода окоченеет, упадет замертво на
землю, и ее засыплет холодным снегом.

Девочка вся задрожала от испуга — птица ведь была в


сравнении с крошкой просто великаном, — но все-таки
собралась с духом, еще больше закутала ласточку, потом
сбегала принесла листок мяты, которым закрывалась
вместо одеяла сама, и покрыла им голову птички.

На следующую ночь Дюймовочка опять потихоньку


пробралась к ласточке. Птичка совсем уже ожила, только
была еще очень слаба и еле-еле открыла глаза, чтобы
посмотреть на девочку, которая стояла перед нею с
кусочком гнилушки в руках, — другого фонаря у нее не
было.
22
— Благодарю тебя, милая крошка! — сказала больная
ласточка. — Я так славно согрелась. Скоро я совсем
поправлюсь и опять вылечу на солнышко.

— Ах, — сказала девочка, — теперь так холодно, идет снег!


Останься лучше в своей теплой постельке, я буду
ухаживать за тобой.

И Дюймовочка принесла птичке воды в цветочном


лепестке. Ласточка попила и рассказала девочке, как
поранила себе крыло о терновый куст и поэтому не смогла
улететь вместе с другими ласточками в теплые края. Как
упала на землю и... да больше она уж ничего не помнила и
как попала сюда — не знала.

Всю зиму прожила тут ласточка, и Дюймовочка ухаживала


за ней. Ни крот, ни полевая мышь ничего не знали об этом
— они ведь совсем не любили птичек.

Когда настала весна и пригрело солнышко, ласточка


распрощалась с девочкой, и Дюймовочка ототкнула дыру,
которую проделал крот.

Солнце так славно грело, и ласточка спросила, не хочет ли


девочка отправиться вместе с ней, — пускай сядет к ней на
спину, и они полетят в зеленый лес! Но Дюймовочка не
захотела бросить полевую мышь — она ведь знала, что
старуха очень огорчится.

— Нет, нельзя! — сказала девочка ласточке.

— Прощай, прощай, милая добрая крошка! — сказала


ласточка и вылетела на солнышко.

Дюймовочка посмотрела ей вслед, и у нее даже слезы


навернулись на глазах, — уж очень полюбилась ей бедная
птичка.
23
— Кви-вить, кви-вить! — прощебетала птичка и скрылась в
зеленом лесу. Девочке было очень грустно. Ей совсем не
позволяли выходить на солнышко, а хлебное поле так все
заросло высокими толстыми колосьями, что стало для
бедной крошки дремучим лесом.

— Летом тебе придется готовить себе приданое! — сказала


ей полевая мышь. Оказалось, что скучный сосед в
бархатной шубе посватался за девочку.

— Надо, чтобы у тебя всего было вдоволь, а там выйдешь


замуж за крота и подавно ни в чем нуждаться не будешь!

И девочке пришлось прясть по целым дням, а старуха


мышь наняла четырех пауков для тканья, и они работали
день и ночь.

Каждый вечер крот приходил к полевой мыши в гости и


все только и болтал о том, что вот скоро лету будет конец,
солнце перестанет так палить землю, — а то она совсем уж
как камень стала, — и тогда они сыграют свадьбу. Но
девочка была совсем не рада: ей не нравился скучный
крот. Каждое утро на восходе солнышка и каждый вечер
на закате Дюймовочка выходила на порог мышиной
норки; иногда ветер раздвигал верхушки колосьев, и ей
удавалось увидеть кусочек голубого неба. "Как светло, как
хорошо там, на воле!" — думала девочка и вспоминала о
ласточке; ей очень хотелось бы повидаться с птичкой, но
ласточки нигде не было видно: должно быть, она летала
там, далеко-далеко, в зеленом лесу!

К осени Дюймовочка приготовила все свое приданое.

— Через месяц твоя свадьба! — сказала девочке полевая


мышь.

24
Но крошка заплакала и сказала, что не хочет выходить
замуж за скучного крота.

— Пустяки! — сказала старуха мышь. — Только не


капризничай, а то я укушу тебя — видишь, какой у меня
белый зуб? У тебя будет чудеснейший муж. У самой
королевы нет такой бархатной шубки, как у него! Да и в
кухне и в погребе у него не пусто! Благодари Бога за такого
мужа!

Наступил день свадьбы. Крот пришел за девочкой. Теперь


ей приходилось идти за ним в его нору, жить там,
глубокоглубоко под землей, и никогда не выходить на
солнце, — крот ведь терпеть его не мог! А бедной крошке
было так тяжело навсегда распроститься с красным
солнышком! У полевой мыши она все-таки могла хоть
изредка любоваться на него.

И Дюймовочка вышла взглянуть на солнце в последний


раз. Хлеб был уже убран с поля, и из земли опять торчали
одни голые, засохшие стебли. Девочка отошла от дверей
подальше и протянула к солнцу руки:

— Прощай, ясное солнышко, прощай!

Потом она обняла ручонками маленький красный


цветочек, который рос тут, и сказала ему:

— Кланяйся от меня милой ласточке, если увидишь ее!

— Кви-вить, кви-вить! — вдруг раздалось над ее головой.

Дюймовочка подняла глаза и увидела ласточку, которая


пролетала мимо. Ласточка тоже увидела девочку и очень
обрадовалась, а девочка заплакала и рассказала ласточке,
как ей не хочется выходить замуж за противного крота и

25
жить с ним глубоко под землей, куда никогда не заглянет
солнышко.

— Скоро придет холодная зима, — сказала ласточка, — и я


улетаю далеко-далеко, в теплые края. Хочешь лететь со
мной? Ты можешь сесть ко мне на спину — только
привяжи себя покрепче поясом, — и мы улетим с тобой
далеко от гадкого крота, далеко за синие моря, в теплые
края, где солнышко светит ярче, где всегда лето и цветут
чудные цветы! Полетим со мной, милая крошка! Ты ведь
спасла мне жизнь, когда я замерзала в темной, холодной
яме.

— Да, да, я полечу с тобой! — сказала Дюймовочка, села


птичке на спину, уперлась ножками в ее распростертые
крылья и крепко привязала себя поясом к самому
большому перу.

Ласточка взвилась стрелой и полетела над темными


лесами, над синими морями и высокими горами,
покрытыми снегом. Тут было страсть как холодно;
Дюймовочка вся зарылась в теплые перья ласточки и
только головку высунула, чтобы любоваться всеми
прелестями, которые встречались в пути.

Но вот и теплые края! Тут солнце сияло уже гораздо ярче,


а около канав и изгородей рос зеленый и черный
виноград. В лесах зрели лимоны и апельсины, пахло
миртами и душистой мятой, а по дорожкам бегали
прелестные ребятишки и ловили больших пестрых
бабочек. Но ласточка летела все дальше и дальше, и чем
дальше, тем было все лучше. На берегу красивого голубого
озера, посреди зеленых кудрявых деревьев, стоял
старинный белый мраморный дворец. Виноградные лозы
обвивали его высокие колонны, а наверху, под крышей,
лепились ласточкины гнезда. В одном из них и жила
ласточка, что принесла Дюймовочку.
26
— Вот мой дом! — сказала ласточка. — А ты выбери себе
внизу какой-нибудь красивый цветок, я тебя посажу в
него, и ты чудесно заживешь!

— Вот было бы хорошо! — сказала крошка и захлопала в


ладоши.

Внизу лежали большие куски мрамора, — это свалилась


верхушка одной колонны и разбилась на три куска, между
ними росли крупные белые цветы. Ласточка спустилась и
посадила девочку на один из широких лепестков. Но вот
диво! В самой чашечке цветка сидел маленький человечек,
беленький и прозрачный, точно хрустальный. На голове у
него сияла прелестная золотая корона, за плечами
развевались блестящие крылышки, а сам он был не
больше Дюймовочки.

Это был эльф. В каждом цветке живет эльф, мальчик или


девочка, а тот, который сидел рядом с Дюймовочкой, был
сам король эльфов.

— Ах, как он хорош! — шепнула Дюймовочка ласточке.

Маленький король совсем перепугался при виде ласточки.


Он был такой крошечный, нежный, и она показалась ему
просто чудовищем. Зато он очень обрадовался, увидав
нашу крошку, — он никогда еще не видывал такой
хорошенькой девочки! И он снял свою золотую корону,
надел ее Дюймовочке на голову и спросил, как ее зовут и
хочет ли она быть его женой, королевой эльфов и царицей
цветов? Вот это так муж! Не то что сын жабы или крот в
бархатной шубе! И девочка согласилась. Тогда из каждого
цветка вылетели эльфы — мальчики и девочки — такие
хорошенькие, что просто прелесть! Все они поднесли
Дюймовочке подарки. Самым лучшим была пара
прозрачных стрекозиных крылышек. Их прикрепили к
спинке девочки, и она тоже могла теперь летать с цветка
27
на цветок! Вот-то была радость! А ласточка сидела
наверху, в своем гнездышке, и пела им, как только умела.
Но самой ей было очень грустно: она ведь крепко
полюбила девочку и хотела бы век не расставаться с ней.

— Тебя больше не будут звать Дюймовочкой! — сказал


эльф. — Это гадкое имя, а ты такая хорошенькая! Мы
будем звать тебя Майей!

— Прощай, прощай! — прощебетала ласточка и опять


полетела из теплых краев в Данию. Там у нее было
маленькое гнездышко, как раз над окном человека,
большого мастера рассказывать сказки. Ему-то она и спела
свое «тви-вить, тви-вить», а там и мы узнали всю историю.

28
Стойкий оловянный солдатик
Было когда-то двадцать пять оловянных солдатиков,
родных братьев по матери — старой оловянной ложке;
ружье на плече, голова прямо, красный с синим мундир —
ну прелесть что за солдаты! Первые слова, которые они
услышали, когда открыли их домик-коробку, были: «Ах,
оловянные солдатики!» Это закричал, хлопая в ладоши,
маленький мальчик, которому подарили оловянных
солдатиков в день его рождения. Он сейчас же принялся
расставлять их на столе. Все солдатики были совершенно
одинаковы, кроме одного, который был на одной ноге. Его
отливали последним, и олова немножко не хватило, но он
стоял на своей одной ноге так же твердо, как другие на
двух; и он-то как раз и оказался самым замечательным из
всех.

На столе, где очутились солдатики, было много разных


игрушек, но больше всего бросался в глаза чудесный
дворец из картона. Сквозь маленькие окна можно было
видеть дворцовые покои; перед самым дворцом, вокруг
маленького зеркальца, которое изображало озеро, стояли
деревца, а по озеру плавали и любовались своим
отражением восковые лебеди. Все это было чудо как мило,
29
но милее всего была барышня, стоявшая на самом пороге
дворца. Она была вырезана из бумаги и одета в юбочку из
тончайшего батиста; через плечо у нее шла узенькая
голубая ленточка в виде шарфа, а на груди сверкала
розетка величиною с лицо самой барышни.

Барышня стояла на одной ножке, вытянув руки, — она


была танцовщицей, — а другую ногу подняла так высоко,
что наш солдатик совсем не мог видеть ее, и подумал, что
красавица тоже одноногая, как он.

«Вот была бы мне жена! — подумал он. — Только она, как


видно, из знатных, живет во дворце, а у меня только и есть
что коробка, да и то в ней нас набито двадцать пять штук:
ей там не место! Но познакомиться все же не мешает».

И он притаился за табакеркой, которая стояла тут же на


столе; отсюда ему отлично было видно прелестную
танцовщицу, которая все стояла на одной ноге, не теряя
равновесия.

Поздно вечером всех других оловянных солдатиков


уложили в коробку, и все люди в доме легли спать. Теперь
игрушки сами стали играть «в гости», «в войну» и «в бал».
Оловянные солдатики принялись стучать в стенки коробки
— они тоже хотели играть, да не могли приподнять
крышки. Щелкунчик кувыркался, грифель плясал по
доске; поднялся такой шум и гам, что проснулась
канарейка и тоже заговорила, да еще стихами! Не
трогались с места только танцовщица и оловянный
солдатик: она по-прежнему держалась на вытянутом
носке, простирая руки вперед, он бодро стоял под ружьем
и не сводил с нее глаз.

Пробило двенадцать. Щелк! — табакерка раскрылась.

30
Там не было табаку, а маленький черный бука — вот так
фокус!

— Оловянный солдатик, — сказал бука, — нечего тебе


заглядываться!

Оловянный солдатик будто и не слыхал.

— Ну, постой же! — сказал бука.

Утром дети встали, и оловянного солдатика поставили на


окно.

Вдруг — по милости ли буки или от сквозняка — окно


распахнулось, и наш солдатик полетел головой вниз с
третьего этажа — только в ушах засвистело! Минута — и он
уже стоял на мостовой кверху ногой: голова его в каске и
ружье застряли между камнями мостовой.

Мальчик и служанка сейчас же выбежали на поиски, но,


сколько ни старались, найти солдатика не могли; они чуть
не наступали на него ногами и все-таки не замечали его.
Закричи он им: «Я тут!» — они, конечно, сейчас же нашли
бы его, но он считал неприличным кричать на улице: он
ведь носил мундир!

Начал накрапывать дождик; сильнее, сильнее, наконец


пошел настоящий ливень. Когда опять прояснилось,
пришли двое уличных мальчишек.

— Эй! — сказал один. — Вон оловянный солдатик!


Отправим его в плавание!

И они сделали из газетной бумаги лодочку, посадили туда


оловянного солдатика и пустили в канавку. Сами
мальчишки бежали рядом и хлопали в ладоши. Эх-ма! Вот

31
так волны ходили по канавке! Течение так и несло —
немудрено после такого ливня!

Лодочку бросало и вертело во все стороны, так что


оловянный солдатик весь дрожал, но он держался стойко:
ружье на плече, голова прямо, грудь вперед!

Лодку понесло под длинные мостки: стало так темно,


точно солдатик опять попал в коробку.

«Куда меня несет? — думал он. — Да, это все штуки гадкого
буки! Ах, если бы со мною в лодке сидела та красавица, по
мне будь хоть вдвое темнее!»

В эту минуту из-под мостков выскочила большая крыса.

— Паспорт есть? — спросила она. — Давай паспорт!

Но оловянный солдатик молчал и крепко держал ружье.


Лодку несло, а крыса бежала за ней вдогонку. У! Как она
скрежетала зубами и кричала плывущим навстречу
щепкам и соломинкам:

— Держи, держи его! Он не внес пошлины, не показал


паспорта! Но течение несло лодку все быстрее и быстрее, и
оловянный солдатик уже видел впереди свет, как вдруг
услышал такой страшный шум, что струсил бы любой
храбрец. Представьте себе — у конца мостика канавка
впадала в большой канал! Это было для солдатика так же
страшно, как для нас нестись на лодке к большому
водопаду.

Но остановиться уже было нельзя. Лодка с солдатиком


скользнула вниз; бедняга держался по-прежнему по
струнке и даже глазом не сморгнул. Лодка завертелась...
Раз, два — наполнилась водой до краев и стала тонуть.
Оловянный солдатик очутился по горло в воде; дальше —
32
больше... вода покрыла его с головой! Тут он подумал о
своей красавице: не видать ему ее больше. В ушах у него
звучало:

Вперед стремись, о воин,


И смерть спокойно встреть!

Бумага разорвалась, и оловянный солдатик пошел было ко


дну, но в ту же минуту его проглотила рыба.

Какая темнота! Хуже, чем под мостками, да еще страх как


узко! Но оловянный солдатик держался стойко и лежал во
всю длину, крепко прижимая к себе ружье.

Рыба металась туда и сюда, выделывала самые


удивительные скачки, но вдруг замерла, точно в нее
ударила молния. Блеснул свет, и кто-то закричал:
«Оловянный солдатик!» Дело в том, что рыбу поймали,
свезли на рынок, потом она попала на кухню, и кухарка
распорола ей брюхо большим ножом. Кухарка взяла
оловянного солдатика двумя пальцами за талию и понесла
в комнату, куда сбежались посмотреть на замечательного
путешественника все домашние. Но оловянный солдатик
не загордился. Его поставили на стол, и — чего-чего ни
бывает на свете! — он увидал себя в той же самой комнате,
увидал тех же детей, те же игрушки и чудесный дворец с
красавицей танцовщицей! Она по-прежнему стояла на
одной ножке, высоко подняв другую. Вот так стойкость!
Оловянный солдатик был тронут и чуть не заплакал
оловом, но это было бы неприлично, и он удержался. Он
смотрел на нее, она на него, но они не перемолвились ни
словом.

Вдруг один из мальчиков схватил оловянного солдатика и


ни с того ни с сего швырнул его прямо в печку. Наверное,
это все бука подстроил! Оловянный солдатик стоял,
охваченный пламенем. Ему было ужасно жарко, от огня
33
или от любви — он и сам не знал. Краски с него совсем
слезли, он весь полинял; кто знает отчего — от дороги или
от горя? Он смотрел на танцовщицу, она на него, и он
чувствовал, что тает, но все еще держался стойко, с ружьем
на плече. Вдруг дверь в комнате распахнулась, ветер
подхватил танцовщицу, и она, как сильфида, порхнула
прямо в печку к оловянному солдатику, вспыхнула разом,
и — конец! А оловянный солдатик растаял и сплавился в
комочек. На другой день горничная выбирала из печки
золу и нашла его в виде маленького оловянного сердечка;
от танцовщицы же осталась одна розетка, да и та вся
обгорела и почернела, как уголь.

34
Снежная королева
Рассказ первый

Зеркало и его осколки

Начнем! Дойдя до конца нашей истории, мы будем


знатьбольше, чем теперь. Так вот, жил-был тролль,
злющий-презлющий; то был сам дьявол. Раз он был в
особенно хорошем расположении духа: он смастерил такое
зеркало, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось
донельзя, все же негодное и безобразное, напротив,
выступало еще ярче, казалось еще хуже. Прелестнейшие
ландшафты выглядели в нем вареным шпинатом, а
лучшие из людей — уродами или казались стоящими
кверху ногами и без животов! Лица искажались до того,
что нельзя было и узнать их; случись же у кого на лице
веснушка или родинка, она расплывалась во все лицо.
Дьявола все это ужасно потешало. Добрая, благочестивая
человеческая мысль отражалась в зеркале невообразимой
гримасой, так что тролль не мог не хохотать, радуясь своей
выдумке.

35
Все ученики тролля — у него была своя школа —
рассказывали о зеркале как о каком-то чуде.

— Теперь только, — говорили они, — можно увидеть весь


мир и людей в их настоящем свете!

И они бегали с зеркалом повсюду; скоро не осталось ни


одной страны, ни одного человека, которые бы не
отразились в нем в искаженном виде. Напоследок
захотелось им добраться и до неба, чтобы посмеяться над
ангелами и самим Творцом. Чем выше поднимались они,
тем сильнее кривлялось и корчилось зеркало от гримас;
они еле-еле удерживали его в руках. Но вот они поднялись
еще, и вдруг зеркало так перекосило, что оно вырвалось у
них из рук, полетело на землю и разбилось вдребезги.
Миллионы, биллионы его осколков наделали, однако, еще
больше бед, чем само зеркало. Некоторые из них были не
больше песчинки, разлетелись по белу свету, попадали,
случалось, людям в глаза и так там и оставались. Человек
же с таким осколком в глазу начинал видеть все навыворот
или замечать в каждой вещи одни лишь дурные ее
стороны, ведь каждый осколок сохранял свойство,
которым отличалось самое зеркало. Некоторым людям
осколки попадали прямо в сердце, и это было хуже всего:
сердце превращалась в кусок льда. Были между этими
осколками и большие, такие, что их можно было вставить
в оконные рамы, но уж в эти окна не стоило смотреть на
своих добрых друзей. Наконец, были и такие осколки,
которые пошли на очки, только беда была, если люди
надевали их с целью смотреть на вещи и судить о них
вернее! А злой тролль хохотал до колик: так приятно
щекотал его успех его выдумки. Но по свету летало еще
много осколков зеркала. Послушаем же!

36
Рассказ второй

Мальчик и девочка

В большом городе, где столько домов и людей, что не всем


и каждому удается отгородить себе хоть маленькое
местечко для садика, и где поэтому большинству жителей
приходится довольствоваться комнатными цветами в
горшках, жили двое бедных детей, но у них был садик
побольше цветочного горшка. Они не были в родстве, но
любили друг друга, как брат и сестра. Родители их жили в
мансардах смежных домов. Кровли домов почти
сходились, а под выступами кровель шло по водосточному
желобу, приходившемуся как раз под окошком каждой
мансарды. Стоило, таким образом, шагнуть из какого-
нибудь окошка на желоб и можно было очутиться у окна
соседей.

У родителей было по большому деревянному ящику; в них


росли коренья и небольшие кусты роз (в каждом по
одному), осыпанные чудными цветами. Родителям
пришло в голову поставить эти ящики поперек желобов —
таким образом, от одного окна к другому тянулись словно
две цветочные рядки. Горох спускался из ящиков
зелеными гирляндами, розовые кусты заглядывали в окна
и сплетались ветвями; образовалось нечто вроде
триумфальных ворот из зелени и цветов. Так как ящики
были очень высоки и дети твердо знали, что им нельзя
карабкаться на них, то родители часто позволяли
мальчику с девочкой ходить друг к другу по крыше в гости
и сидеть на скамеечке под розами. И что за веселые игры
устраивались у них тут!

37
Зимою это удовольствие прекращалось: окна зачастую
покрывались ледяными узорами. Но дети нагревали на
печке медные монеты и прикладывали их к замерзшим
стеклам — сейчас же оттаивало чудесное кругленькое
отверстие, а в него выглядывал веселый, ласковый глазок
— это смотрели каждый из своего окна мальчик и девочка:
Кай и Герда. Летом они в один прыжок могли очутиться в
гостях друг у друга, а зимою надо было сначала спуститься
на много-много ступеней вниз, а затем подняться на
столько же вверх. На дворе перепархивал снежок.

— Это роятся белые пчелки! — сказала бабушка.

— А у них тоже есть королева? — спросил мальчик; он


знал, что у настоящих пчел есть такая.

— Есть! — отвечала бабушка. — Снежинки окружают ее


густым роем, но она больше их всех и никогда не остается
на земле — вечно носится на черном облаке. Часто по
ночам пролетает она по городским улицам и заглядывает в
окошки; вот оттого-то они и покрываются ледяными
узорами, словно цветами!

38
— Видели, видели! — сказали дети и поверили, что все это
сущая правда.

— А Снежная королева не может войти сюда? — спросила


девочка.

— Пусть-ка попробует! — сказал мальчик. — Я посажу ее на


теплую печку, вот она и растает!

Но бабушка погладила его по головке и завела разговор о


другом.

Вечером, когда Кай был уже дома и почти совсем разделся,


собираясь лечь спать, он вскарабкался на стул у окна и
поглядел в маленький оттаявший на оконном стекле
кружочек. За окном порхали снежинки; одна из них,
побольше, упала на край цветочного ящика и начала
расти, расти, пока, наконец, не превратилась в женщину,
укутанную в тончайший белый тюль, сотканный, казалось,
из миллионов снежных звездочек. Она была так
прелестна, так нежна — вся из ослепительно-белого льда и
все же живая! Глаза ее сверкали, как звезды, но в них не
было ни теплоты, ни кротости. Она кивнула мальчику и
поманила его рукой. Мальчуган испугался и спрыгнул со
стула; мимо окна промелькнуло что-то похожее на
большую птицу.

На другой день был славный морозец, но затем сделалась


оттепель, а там пришла и весна-красна. Солнышко
светило, цветочные ящики опять были все в зелени,
ласточки вили под крышей гнезда, окна растворили, и
детям опять можно было сидеть в своем маленьком садике
на крыше.

Розы цвели все лето восхитительно. Девочка выучила


псалом, в котором тоже говорилось о розах; девочка пела

39
его мальчику, думая при этом о своих розах, и он подпевал
ей:

Уж розы в долинах цветут,


Младенец-Христос с нами тут!

Дети пели, взявшись за руки, целовали розы, смотрели на


ясное солнышко и разговаривали с ним: им чудилось, что
с него глядел на них сам младенец Христос. Что за чудное
было лето и как хорошо было под кустами благоухающих
роз, которые, казалось, должны были цвести вечно!

Кай и Герда сидели и рассматривали книжку с картинками


— зверями и птицами; на больших башенных часах
пробило пять.

— Ай! — вскрикнул вдруг мальчик. — Мне кольнуло прямо


в сердце, и что-то попало в глаз!

Девочка обвила ручонкой его шею, он мигал глазами, но


ни в одном ничего не было видно.

— Должно быть, выскочило! — сказал он.

Но в том-то и дело, что нет. В сердце и в глаз ему попали


два осколка дьявольского зеркала, в котором, как мы,
конечно, помним, все великое и доброе казалось
ничтожным и гадким, а злое и дурное отражалось еще
ярче, дурные стороны каждой вещи выступали еще резче.
Бедняжка Кай! Теперь сердце его должно было
превратиться в кусок льда! Боль в глазу и в сердце уже
прошла, но самые осколки в них остались.

— О чем же ты плачешь? — спросил он Герду. — У! Какая


ты теперь безобразная! Мне совсем не больно! Фу! —
закричал он затем. — Эту розу точит червь! А та совсем

40
кривая! Какие гадкие розы! Не лучше ящиков, в которых
торчат!

И он, толкнув ящик ногою, вырвал две розы.

— Кай, что ты делаешь? — закричала девочка, а он, увидя


ее испуг, вырвал еще одну и убежал от миленькой
маленькой Герды в свое окно.

Приносила ли после того ему девочка книжку с


картинками, он говорил, что эти картинки хороши только
для грудных ребят; рассказывала ли что-нибудь бабушка,
он придирался к словам. Да хоть бы одно это! А то он
дошел до того, что стал передразнивать ее походку,
надевать ее очки и подражать ее голосу! Выходило очень
похоже и смешило людей. Скоро мальчик выучился
передразнивать и всех соседей — он отлично умел
выставить напоказ все их странности и недостатки, и люди
говорили:

— Что за голова у этого мальчугана!

А причиной всему были осколки зеркала, что попали ему в


глаз и в сердце. Потому-то он передразнивал даже
миленькую маленькую Герду, которая любила его всем
сердцем.

И забавы его стали теперь совсем иными, такими


мудреными. Раз зимою, когда перепархивал снежок, он
явился с большим зажигательным стеклом и подставил
под снег полу своей синей куртки.

— Погляди в стекло, Герда! — сказал он.

Каждая снежинка казалась под стеклом куда больше, чем


была на самом деле, и походила на роскошный цветок или
десятиугольную звезду. Чудо что такое!
41
— Видишь, как искусно сделано! — сказал Кай. — Это куда
интереснее настоящих цветов! И какая точность! Ни
единой неправильной линии! Ах, если бы они только не
таяли!

Немного спустя Кай явился в больших рукавицах, с


санками за спиною, крикнул Герде в самое ухо: «Мне
позволили покататься на большой площади с другими
мальчиками!» — и убежал.

На площади каталось множество детей. Те, что были


посмелее, привязывали свои санки к крестьянским саням
и прокатывались таким образом довольно далеко. Веселье
так и кипело. В самый разгар его на площади появились
большие сани, выкрашенные в белый цвет. В них сидел
человек, весь ушедший в белую меховую шубу и такую же
шапку. Сани объехали вокруг площади два раза; Кай живо
привязал к ним свои санки и покатился. Большие сани
понеслись быстрее и затем свернули с площади в
переулок. Сидевший в них человек обернулся и дружески
кивнул Каю, точно знакомому. Кай несколько раз
порывался отвязать свои санки, но человек в шубе кивал
ему, и он продолжал ехать. Вот они выехали за городские
ворота. Снег повалил вдруг хлопьями, стемнело так, что
кругом не было видно ни зги. Мальчик поспешил
отпустить веревку, которою зацепился за большие сани, но
санки его точно приросли к большим саням и продолжали
нестись вихрем. Кай громко закричал — никто не услышал
его! Снег валил, санки мчались, ныряя в сугробах, прыгая
через изгороди и канавы. Кай весь дрожал, хотел прочесть
«Отче наш», но в уме у него вертелась одна таблица
умножения.

Снежные хлопья все росли и обратились под конец в


больших белых куриц. Вдруг они разлетелись в стороны,
большие сани остановились, и сидевший в них человек
встал. Это была высокая, стройная, ослепительно белая
42
женщина — Снежная королева; и шуба, и шапка на ней
были из снега.

— Славно проехались! — сказала она. — Но ты совсем


замерз. Полезай ко мне в шубу!

И, посадив мальчика к себе в сани, она завернула его в


свою шубу; Кай словно опустился в снежный сугроб.

— Все еще мерзнешь? — спросила она и поцеловала его в


лоб.

У! Поцелуй ее был холоднее льда, пронизал его холодом


насквозь и дошел до самого сердца, а оно и без того уже
было наполовину ледяным. Одну минуту Каю казалось,
что вот-вот он умрет, но, напротив, стало легче, он даже
совсем перестал зябнуть.

— Мои санки! Не забудь моих санок! — спохватился он


прежде всего о санках.

И санки были привязаны на спину одной из белых куриц,


которая полетела с ними за большими санями. Снежная
королева поцеловала Кая еще раз, и он позабыл и Герду, и
бабушку, и всех домашних.

— Больше я не буду целовать тебя! — сказала она. — А не


то зацелую до смерти!

Кай взглянул на нее — она была так хороша! Более умного,


прелестного лица он не мог себе и представить. Теперь она
не казалась ему ледяною, как в тот раз, когда сидела за
окном и кивала ему головой; теперь она казалась ему
совершенством. Он совсем не боялся ее и рассказал ей, что
знает все четыре действия арифметики, да еще с дробями,
знает, сколько в каждой стране квадратных миль и
жителей, а она только улыбалась в ответ. И тогда ему
43
показалось, что он и в самом деле знает мало, и он
устремил взор в бесконечное воздушное пространство. В
тот же миг Снежная королева взвилась с ним на темное
свинцовое облако, и они понеслись. Буря выла и стонала,
словно распевала старинные песни; они летели над лесами
и озерами, над морями и твердой землей; под ними дули
холодные ветры, выли волки, сверкал снег, летали с
криком черные вороны, а над ними сиял большой ясный
месяц. На него смотрел Кай всю долгую-долгую зимнюю
ночь — днем он спал у ног Снежной королевы.

Рассказ третий

Цветник женщины, умевшей колдовать

А что же было с Гердой, когда Кай не вернулся? И куда он


девался? Никто не знал этого, никто не мог сообщить о
нем ничего. Мальчики рассказали только, что видели, как
он привязал свои санки к большим великолепным саням,
которые потом свернули в переулок и выехали за
городские ворота. Никто не знал, куда он девался. Много
было пролито о нем слез; горько и долго плакала Герда.
Наконец порешили, что он умер, утонул в реке,
протекавшей за городом. Долго тянулись мрачные зимние
дни.

Но вот настала весна, выглянуло солнышко.

— Кай умер и больше не вернется! — сказала Герда.

— Не верю! — отвечал солнечный свет.

— Он умер и больше не вернется! — повторила она


ласточкам.

44
— Не верим! — ответили они.

Под конец и сама Герда перестала этому верить.

— Надену-ка я свои новые красные башмачки: Кай ни разу


еще не видал их, — сказала она однажды утром, — да
пойду к реке спросить про него.

Было еще очень рано; она поцеловала спящую бабушку,


надела красные башмачки и побежала одна-одинешенька
за город, прямо к реке.

— Правда, что ты взяла моего названого братца? Я подарю


тебе свои красные башмачки, если ты отдашь мне его
назад!

И девочке почудилось, что волны как-то странно кивают


ей; тогда она сняла свои красные башмачки, первую свою
драгоценность, и бросила их в реку. Но они упали как раз у
берега, и волны сейчас же вынесли их на сушу — река как
будто не хотела брать у девочки лучшую ее драгоценность,
так как не могла вернуть ей Кая. Девочка же подумала, что
бросила башмачки не очень далеко, влезла в лодку,
качавшуюся в тростнике, стала на самый краешек кормы и
опять бросила башмаки в воду. Лодка не была привязана и
оттолкнулась от берега. Девочка хотела поскорее
выпрыгнуть на сушу, но, пока пробиралась с кормы на нос,
лодка уже отошла от берега на целый аршин и быстро
понеслась по течению.

Герда ужасно испугалась и принялась плакать и кричать,


но никто, кроме воробьев, не слышал ее криков; воробьи
же не могли перенести ее на сушу и только летели за ней
вдоль берега да щебетали, словно желая ее утешить: «Мы
здесь! Мы здесь!»

45
Лодку уносило все дальше; Герда сидела смирно, в одних
чулках; красные башмачки ее плыли за лодкой, но не
могли догнать ее.

Берега реки были очень красивы — повсюду виднелись


чудеснейшие цветы, высокие раскидистые деревья, луга,
на которых паслись овцы и коровы, но нигде не было
видно ни души человеческой.

«Может быть, река несет меня к Каю!» — подумала Герда,


повеселела, встала на ноги и долго-долго любовалась
красивыми зелеными берегами. Но вот она приплыла к
большому вишневому саду, в котором приютился домик с
цветными стеклами в окошках и соломенной крышей. У
дверей стояли два деревянных солдата и отдавали
ружьями честь всем, кто проплывал мимо.

Герда закричала им: она приняла их за живых, но они,


понятно, не ответили ей. Вот она подплыла к ним еще
ближе, лодка подошла чуть не к самому берегу, и девочка
закричала еще громче. Из домика вышла, опираясь на
клюку, старая-престарая старушка в большой соломенной
шляпе, расписанной чудесными цветами.

46
— Ах ты, бедная крошка! — сказала старушка. — Как это ты
попала на такую большую, быструю реку да забралась так
далеко?

С этими словами старушка вошла в воду, зацепила лодку


своею клюкой, притянула ее к берегу и высадила Герду.

Герда была рада-радешенька, что очутилась наконец на


суше, хоть и побаивалась чужой старухи.

— Ну, пойдем, да расскажи мне, кто ты и как сюда попала?


— сказала старушка.

Герда стала рассказывать ей обо всем, а старушка


покачивала головой и повторяла: «Гм! гм!» Но вот девочка
кончила и спросила старуху, не видала ли она Кая. Та
ответила, что он еще не проходил тут, но, верно, пройдет,
так что девочке пока не о чем горевать — пусть лучше
попробует вишен да полюбуется цветами, что растут в
саду: они красивее нарисованных в любой книжке с
картинками и все умеют рассказывать сказки! Тут
старушка взяла Герду за руку, увела к себе в домик и
заперла дверь на ключ.

Окна были высоко от пола и все из разноцветных —


красных, голубых и желтых — стеклышек; сообразно этому
и сама комната была освещена каким-то удивительно
ярким, радужным светом. На столе стояла корзинка с
чудесными вишнями, и Герда могла есть их сколько душе
угодно; пока же она ела, старушка расчесывала ей волосы
золотым гребешком. Волосы вились кудрями и окружали
свеженькое круглое, словно роза, личико девочки золотым
сиянием.

— Давно мне хотелось иметь такую миленькую девочку! —


сказала старушка. — Вот увидишь, как ладно мы заживем с
тобою!
47
И она продолжала расчесывать кудри девочки, и чем
дольше чесала, тем больше Герда забывала своего
названого братца Кая: старушка умела колдовать. Она не
была злою колдуньей и колдовала только изредка, для
своего удовольствия; теперь же ей очень захотелось
оставить у себя Герду. И вот она пошла в сад, дотронулась
своей клюкой до всех розовых кустов, и те, как стояли в
полном цвету, так все и ушли глубоко-глубоко в землю, и
следа от них не осталось. Старушка боялась, что Герда, при
виде роз, вспомнит о своих, а там и о Кае, да и убежит от
нее.

Сделав свое дело, старушка повела Герду в цветник. У


девочки глаза разбежались: тут были цветы всех родов и
всех времен года. Что за красота, что за благоухание! Во
всем свете не сыскать было книжки с картинками пестрее,
красивее этого цветника. Герда прыгала от радости и
играла среди цветов, пока солнце не село за высокими
вишневыми деревьями. Тогда ее уложили в чудесную
постельку с красными шелковыми перинками, набитыми
голубыми фиалками; девочка заснула, и ей снились такие
сны, какие видит разве королева в день своей свадьбы.

На другой день Герде опять позволили играть на


солнышке. Так прошло много дней. Герда знала каждый
цветочек в саду, но, как ни много их было, ей все-таки
казалось, что какого-то недостает, только какого же? Раз
она сидела и рассматривала соломенную шляпу старушки,
расписанную цветами; самым красивым из них была как
раз роза — старушка забыла ее стереть. Вот что значит
рассеянность!

— Как! Тут нет роз? — сказала Герда и сейчас же побежала


искать их по всему саду — нет ни одной!

Тогда девочка опустилась на землю и заплакала. Теплые


слезы упали как раз на то место, где стоял прежде один из
48
розовых кустов, и, как только они смочили землю, куст
мгновенно вырос из нее, такой же свежий, цветущий, как
прежде. Герда обвила его ручонками, принялась целовать
розы и вспомнила о тех чудных розах, что цвели у нее
дома, а вместе с тем и о Кае.

— Как же я замешкалась! — сказала девочка. — Мне ведь


надо искать Кая!.. Не знаете ли вы, где он? — спросила она
у роз. — Верите ли вы тому, что он умер и не вернется
больше?

— Он не умер! — сказали розы. — Мы же были под землею,


где все умершие, но Кая меж ними не было.

— Спасибо вам! — сказала Герда и пошла к другим цветам,


заглядывала в их чашечки и спрашивала: «Не знаете ли
вы, где Кай?»

Но каждый цветок грелся на солнышке и думал только о


собственной своей сказке или истории; их наслушалась
Герда много, но ни один из цветов не сказал ни слова о
Кае.

Что же рассказала ей огненная лилия?

— Слышишь, как бьет барабан? Бум! бум! Звуки очень


однообразны: бум! бум! Слушай же заунывное пение
женщин! Слушай крики жрецов!.. В длинном красном
одеянии стоит на костре индусская вдова. Пламя
охватывает ее и тело ее умершего мужа, но она думает о
нем живом — о нем, чьи взоры жгли ее сердце сильнее
пламени, которое сейчас испепелит ее тело. Разве пламя
сердца может погаснуть в пламени костра?

— Ничего не понимаю! — сказала Герда.

49
— Это моя сказка! — отвечала огненная лилия. Что
рассказал вьюнок?

— Узкая горная тропинка ведет к гордо возвышающемуся


на скале старинному рыцарскому замку. Старые
кирпичные стены густо увиты плющом. Листья его
цепляются за балкон, а на балконе стоит прелестная
девушка; она перевесилась через перила и смотрит на
дорогу. Девушка свежее розы, воздушнее колеблемого
ветром цветка яблони. Как шелестит ее шелковое платье!
Неужели же он не придет?

— Ты говоришь про Кая? — спросила Герда.

— Я рассказываю свою сказку, свои грезы! — отвечал


вьюнок. Что рассказал крошка подснежник?

— Между деревьями качается длинная доска — это качели.


На доске сидят две миленькие девочки; платьица на них
белые как снег, а на шляпах развеваются длинные зеленые
шелковые ленты. Братишка, постарше их, стоит позади
сестер, держась за веревки сгибами локтей; в руках же у
него: в одной — маленькая чашечка с мыльной водой, в
другой — глиняная трубочка. Он пускает пузыри, доска
качается, пузыри разлетаются по воздуху, переливаясь на
солнце всеми цветами радуги. Вот один повис на конце
трубочки и колышется от дуновения ветра. Черненькая
собачонка, легкая, как мыльный пузырь, встает на задние
лапки, а передние кладет на доску, но доска взлетает
кверху, собачонка падает, тяфкает и сердится. Дети
поддразнивают ее, пузыри лопаются... Качающаяся доска,
разлетающаяся по воздуху пена — вот моя песенка!

— Она, может быть, и хороша, да ты говоришь все это


таким печальным тоном! И опять ни слова о Кае!

Что скажут гиацинты?


50
— Жили-были три стройные воздушные красавицы
сестрицы. На одной платье было красное, на другой —
голубое, на третьей — совсем белое. Рука об руку
танцевали они при ясном лунном свете у тихого озера. То
не были эльфы, но настоящие девушки. В воздухе
разлился сладкий аромат, и девушки скрылись в лесу. Вот
аромат стал еще сильнее, еще слаще — из чащи леса
выплыли три гроба; в них лежали красавицы сестрицы, а
вокруг них порхали, словно живые огоньки, светящиеся
жучки. Спят ли девушки или умерли? Аромат цветов
говорит, что умерли. Вечерний колокол звонит по
усопшим!

— Вы навели на меня грусть! — сказала Герда. — Ваши


колокольчики тоже пахнут так сильно!.. Теперь у меня из
головы не идут умершие девушки! Ах, неужели и Кай
умер? Но розы были под землей и говорят, что его нет там!

— Динг-данг! — зазвенели колокольчики гиацинтов. — Мы


звоним не над Каем! Мы и не знаем его! Мы звоним свою
собственную песенку; другой мы не знаем!

И Герда пошла к золотому одуванчику, сиявшему в


блестящей зеленой траве.

— Ты, маленькое ясное солнышко! — сказала ему Герда. —


Скажи, не знаешь ли ты, где мне искать моего названого
братца?

Одуванчик засиял еще ярче и взглянул на девочку. Какую


же песенку спел он ей? Увы! И в этой песенке ни слова не
говорилось о Кае!

— Ранняя весна, на маленький дворик приветливо светит


ясное Божье солнышко. Ласточки вьются возле белой
стены, примыкающей ко двору соседей. Из зеленой травки
выглядывают первые желтенькие цветочки, сверкающие
51
на солнышке, словно золотые. На двор вышла посидеть
старушка бабушка; вот пришла из гостей ее внучка, бедная
служанка, и крепко целует старушку. Поцелуй девушки
дороже золота — он идет прямо от сердца. Золото на ее
губах, золото в сердечке, золото и на небе в утренний час!
Вот и все! — сказал одуванчик.

— Бедная моя бабушка! — вздохнула Герда. — Как она


скучает обо мне, как горюет! Не меньше, чем горевала о
Кае! Но я скоро вернусь и приведу его с собой. Нечего
больше и расспрашивать цветы: у них ничего не
добьешься, они знают только свои песенки!

И она подвязала юбочку повыше, чтобы удобнее было


бежать, но когда хотела перепрыгнуть через желтую
лилию, та хлестнула ее по ногам. Герда остановилась,
посмотрела на длинный цветок и спросила:

— Ты, может быть, знаешь что-нибудь? И она наклонилась


к нему, ожидая ответа. Что же сказала желтая лилия?

— Я вижу себя самое! Я вижу себя самое! О, как я


благоухаю!.. Высоко-высоко в маленькой каморке, под
самой крышей, стоит полуодетая танцовщица. Она то
балансирует на одной ножке, то опять твердо стоит на
обеих и попирает ими весь свет, ведь она — обман глаз. Вот
она льет из чайника воду на какой-то белый кусок
материи, который держит в руках. Это ее корсаж. Чистота
— лучшая красота! Белая юбочка висит на гвозде, вбитом в
стену; юбка тоже выстирана водою из чайника и высушена
на крыше! Вот девушка одевается и повязывает на шею
ярко-желтый платочек, еще резче оттеняющий белизну
платьица. Опять одна ножка взвивается в воздух! Гляди,
как прямо она стоит на другой, точно цветок на своем
стебельке! Я вижу самое себя, я вижу самое себя!

52
— Да мне мало до этого дела! — сказала Герда. — Нечего
мне об этом и рассказывать!

И она побежала из сада.

Дверь была заперта лишь на задвижку; Герда дернула


ржавый засов, он поддался, дверь отворилась, и девочка
так босоножкой и пустилась бежать по дороге! Раза три
оглядывалась она назад, но никто не гнался за нею.
Наконец она устала, присела на камень и огляделась
кругом: лето уже прошло, на дворе стояла поздняя осень, а
в чудесном саду старушки, где вечно сияло солнышко и
цвели цветы всех времен года, этого и не было заметно!

— Господи! Как же я замешкалась! Ведь уж осень на дворе!


Тут не до отдыха! — сказала Герда и опять пустилась в
путь.

Ах, как болели ее бедные, усталые ножки! Как холодно,


сыро было в воздухе! Листья на ивах совсем пожелтели,
туман оседал на них крупными каплями и стекал на
землю; листья так и сыпались. Один терновник стоял весь
покрытый вяжущими, терпкими ягодами. Каким серым,
унылым глядел весь белый свет!

Рассказ четвертый

Принц и принцесса

Пришлось Герде опять присесть отдохнуть. На снегу прямо


перед ней прыгал большой ворон; он долго-долго смотрел
на девочку, кивая ей головою, и наконец заговорил:

— Кар-кар! Здррравствуй!

53
Чище этого он выговаривать по-человечески не мог, но,
видимо, желал девочке добра и спросил ее, куда это она
бредет по белу свету одна-одинешенька? Слова «одна-
одинешенька» Герда поняла отлично и сразу
почувствовала все их значение. Рассказав ворону всю свою
жизнь, девочка спросила, не видал ли он Кая?

Ворон задумчиво покачал головою и сказал:

— Может быть, может быть!

— Как? Правда? — воскликнула девочка и чуть не


задушила ворона поцелуями.

— Потише, потише! — сказал ворон. — Я думаю, что это


был твой Кай! Но теперь он, верно, забыл тебя со своей
принцессой!

— Разве он живет у принцессы? — спросила Герда.

— А вот послушай! — сказал ворон. — Только мне ужасно


трудно говорить по-вашему! Вот если бы ты понимала по-
вороньи, я рассказал бы тебе обо всем куда лучше.

— Нет, этому меня не учили! — сказала Герда. — Бабушка,


та понимает! Хорошо бы и мне уметь!

— Ну ничего! — сказал ворон. — Расскажу, как сумею, хоть


и плохо. И он рассказал обо всем, что только сам знал.

— В королевстве, где мы с тобой находимся, есть


принцесса, такая умница, что и сказать нельзя! Она прочла
все газеты в свете и уж позабыла все, что прочла, — вот
какая умница! Раз как-то сидела она на троне, — а веселья-
то в этом немного, как говорят люди, — и напевала
песенку: «Отчего ж бы мне не выйти замуж?» «А ведь и в
самом деле!» — подумала она, и ей захотелось замуж. Но в
54
мужья она хотела выбрать себе такого человека, который
бы сумел отвечать, когда с ним заговорят, а не такого, что
умел бы только важничать: это так скучно! И вот созвали
барабанным боем всех придворных дам и объявили им
волю принцессы. Все они были очень довольны и сказали:
«Вот это нам нравится! Мы и сами недавно об этом
думали!» Все это истинная правда! — прибавил ворон. — У
меня при дворе есть невеста, она ручная, — от нее-то я и
знаю все это.

Невестою его была ворона.

— На другой день все газеты вышли с каймой из сердец и с


вензелями принцессы. В газетах было объявлено, что
каждый молодой человек приятной наружности может
явиться во дворец и побеседовать с принцессой; того же,
кто будет держать себя вполне свободно, как дома, и
окажется всех красноречивее, принцесса изберет себе в
мужья! Да, да! — повторил ворон. — Все это так же верно,
как то, что я сижу здесь перед тобою! Народ повалил во
дворец валом, пошла давка и толкотня, но толку не вышло
никакого ни в первый, ни во второй день. На улице все
женихи говорили отлично, но стоило им перешагнуть
дворцовый порог, увидеть гвардию, всю в серебре, а лакеев
в золоте и вступить в огромные, залитые светом залы, как
их брала оторопь. Подступят к трону, где сидит принцесса,
да и повторяют только ее же последние слова, а ей вовсе не
этого было нужно! Право, их всех точно опаивали
дурманом! А выйдя за ворота, они опять обретали дар
слова. От самых ворот до дверей дворца тянулся длинный-
длинный хвост женихов. Я сам был там и видел! Женихам
хотелось есть и пить, но из дворца им не давали даже
стакана воды. Правда, кто был поумнее, запасся
бутербродами, но запасливые уж не делились с соседями,
думая про себя: «Пусть себе поголодают, отощают —
принцесса и не возьмет их!»

55
— Ну, а Кай-то, Кай? — спросила Герда. — Когда же он
явился? И он пришел свататься?

— Постой! Постой! Теперь мы как раз дошли и до него! На


третий день явился небольшой человечек, ни в карете, ни
верхом, а просто пешком, и прямо вошел во дворец. Глаза
его блестели, как твои; волосы у него были длинные, но
одет он был бедно.

— Это Кай! — обрадовалась Герда. — Так я нашла его! — И


она захлопала в ладоши.

— За спиной у него была котомка! — продолжал ворон.

— Нет, это, верно, были его саночки! — сказала Герда. —


Он ушел из дома с санками!

— Очень возможно! — сказал ворон. — Я не разглядел


хорошенько. Так вот, моя невеста рассказывала мне, что,
войдя в дворцовые ворота и увидав гвардию в серебре, а на
лестницах лакеев в золоте, он ни капельки не смутился,
кивнул головою и сказал: «Скучненько, должно быть,
стоять тут на лестнице, я лучше войду в комнаты!» Залы
все были залиты светом; вельможи расхаживали без сапог,
разнося золотые блюда: торжественнее уж нельзя было! А
его сапоги так и скрипели, но он и этим не смущался.

— Это, наверно, Кай! — воскликнула Герда. — Я знаю, что


на нем были новые сапоги! Я сама слышала, как они
скрипели, когда он приходил к бабушке!

— Да, они таки скрипели порядком! — продолжал ворон. —


Но он смело подошел к принцессе; она сидела на
жемчужине величиною с веретено, а кругом стояли
придворные дамы и кавалеры со своими горничными,
служанками горничных, камердинерами, слугами
камердинеров и прислужником камердинерских слуг. Чем
56
дальше кто стоял от принцессы и ближе к дверям, тем
важнее, надменнее держал себя. На прислужника
камердинерских слуг, стоявшего в самых дверях, нельзя
было и взглянуть без страха — такой он был важный!

— Вот страх-то! — сказала Герда. — А Кай все-таки


женился на принцессе?

— Не будь я вороном, я бы сам женился на ней, хоть я и


помолвлен. Он вступил с принцессой в беседу и говорил
так же хорошо, как я, когда говорю по-вороньи, — так, по
крайней мере, сказала мне моя невеста. Держался он
вообще очень свободно и мило и заявил, что пришел не
свататься, а только послушать умные речи принцессы. Ну
и вот, она ему понравилась, он ей тоже!

— Да, да, это Кай! — сказала Герда. — Он ведь такой


умный! Он знал все четыре действия арифметики, да еще с
дробями! Ах, проводи же меня во дворец!

— Легко сказать, — отвечал ворон, — да как это сделать?


Постой, я поговорю с моею невестой — она что-нибудь
придумает и посоветует нам. Ты думаешь, что тебя вот так
прямо и впустят во дворец? Как же, не очень-то впускают
таких девочек!

— Меня впустят! — сказала Герда. — Только бы Кай


услышал, что я тут, сейчас бы прибежал за мною!

— Подожди меня тут у решетки! — сказал ворон, тряхнул


головой и улетел.

Вернулся он уже совсем под вечер и закаркал:

— Кар, кар! Моя невеста шлет тебе тысячу поклонов и вот


этот маленький хлебец. Она стащила его в кухне — там их
много, а ты, верно, голодна!.. Ну, во дворец тебе не
57
попасть: ты ведь босая — гвардия в серебре и лакеи в
золоте ни за что не пропустят тебя. Но не плачь, ты все-
таки попадешь туда. Невеста моя знает, как пройти в
спальню принцессы с черного хода, и знает, где достать
ключ.

И вот они вошли в сад, пошли по длинным аллеям,


усыпанным пожелтевшими осенними листьями, и, когда
все огоньки в дворцовых окнах погасли один за другим,
ворон провел девочку в маленькую полуотворенную
дверцу.

О, как билось сердечко Герды от страха и радостного


нетерпения! Она точно собиралась сделать что-то дурное,
а ведь она только хотела узнать, не здесь ли ее Кай! Да, да,
он, верно, здесь! Она так живо представляла себе его
умные глаза, длинные волосы, улыбку... Как он улыбался
ей, когда они, бывало, сидели рядышком под кустами роз!
А как обрадуется он теперь, когда увидит ее, услышит, на
какой длинный путь решилась она ради него, узнает, как
горевали о нем все домашние! Ах, она была просто вне
себя от страха и радости.

Но вот они и на площадке лестницы; на шкафу горела


лампочка, а на полу сидела ручная ворона и
осматривалась по сторонам. Герда присела и поклонилась,
как учила ее бабушка.

— Мой жених рассказывал мне о вас столько хорошего,


барышня! — сказала ручная ворона. — «Повесть вашей
жизни», как это принято выражаться, также очень
трогательна! Не угодно ли вам взять лампу,, а я пойду
вперед. Мы пойдем прямою дорогой — тут мы никого не
встретим!

— А мне кажется, кто-то идет за нами! — сказала Герда, и в


ту же минуту мимо нее с легким шумом промчались какие-
58
то тени: лошади с развевающимися гривами и тонкими
ногами, охотники, дамы и кавалеры верхом.

— Это сны! — сказала ручная ворона. — Они являются


унести мысли высоких особ на охоту. Тем лучше для нас:
удобнее будет рассмотреть спящих! Надеюсь, однако, что,
войдя в честь, вы покажете, что у вас благодарное сердце!

— Есть о чем тут и говорить! Само собою разумеется! —


сказал лесной ворон.

Тут они вошли в первую залу, всю обтянутую розовым


атласом, затканным цветами. Мимо девочки опять
пронеслись сны, но так быстро, что она не успела и
рассмотреть всадников. Одна зала была великолепнее
другой — просто оторопь брала. Наконец они дошли до
спальни: потолок напоминал верхушку огромной пальмы с
драгоценными хрустальными листьями; с середины его
спускался толстый золотой стебель, на котором висели две
кровати в виде лилий. Одна была белая, в ней спала
принцесса, другая — красная, и в ней Герда надеялась
найти Кая. Девочка слегка отогнула один из красных
лепестков и увидала темно-русый затылок. Это Кай! Она
громко назвала его по имени и поднесла лампу к самому
его лицу. Сны с шумом умчались прочь; принц проснулся
и повернул голову... Ах, это был не Кай!

Принц походил на него только с затылка, но был так же


молод и красив. Из белой лилии выглянула принцесса и
спросила, что случилось. Герда заплакала и рассказала
всю свою историю, упомянув и о том, что сделали для нее
вороны...

— Ах ты, бедняжка! — сказали принц и принцесса,


похвалили ворон, объявили, что ничуть не гневаются на
них — только пусть они не делают этого впредь, — и
захотели даже наградить их.
59
— Хотите быть вольными птицами? — спросила принцесса.
— Или желаете занять должность придворных ворон на
полном содержании из кухонных остатков?

Ворон с вороной поклонились и попросили должности при


дворе — они подумали о старости — и сказали:

— Хорошо иметь верный кусок хлеба на старости лет!

Принц встал и уступил свою постель Герде; больше он


пока ничего не мог для нее сделать. А она сложила
ручонки и подумала: «Как добры все люди и животные!»
— закрыла глазки и сладко заснула. Сны опять прилетели
в спальню, но теперь они были похожи на Божьих ангелов
и везли на маленьких саночках Кая, который кивал Герде
головою. Увы! Все это было лишь во сне и исчезло, как
только девочка проснулась.

На другой день ее одели с ног до головы в шелк и бархат и


позволили ей оставаться во дворце, сколько она пожелает.
Девочка могла жить да поживать тут припеваючи, но она
прогостила всего несколько дней и стала просить, чтобы ей
дали повозку с лошадью и пару башмаков, — она опять
хотела пуститься разыскивать по белу свету своего
названого братца.

Ей дали и башмаки, и муфту, и чудесное платье, а когда


она простилась со всеми, к воротам подъехала золотая
карета с сияющими, как звезды, гербами принца и
принцессы; у кучера, лакеев и форейторов — ей дали и
форейторов — красовались на головах маленькие золотые
короны. Принц и принцесса сами усадили Герду в карету и
пожелали ей счастливого пути. Лесной ворон, который
уже успел жениться, провожал девочку первые три мили и
сидел в карете рядом с нею — он не мог ехать к лошадям
спиною. Ручная ворона сидела на воротах и хлопала
крыльями. Она не ехала провожать Герду, потому что
60
страдала головными болями с тех пор, как получила
должность при дворе и слишком много ела. Карета битком
была набита сахарными крендельками, а ящик под
сиденьем — фруктами и пряниками.

— Прощай! Прощай! — закричали принц и принцесса.

Герда заплакала, ворона тоже. Так проехали они первые


три мили. Тут простился с девочкой и ворон. Тяжелое
было расставанье! Ворон взлетел на дерево и махал
черными крыльями до тех пор, пока карета, сиявшая, как
солнце, не скрылась из виду.

Рассказ пятый

Маленькая разбойница

Вот Герда въехала в темный лес, но карета блестела, как


солнце, и сразу бросилась в глаза разбойникам. Они не
выдержали и налетели на нее с криками: «Золото!
Золото!» — схватили лошадей под уздцы, убили
маленьких жокеев, кучера и слуг и вытащили из кареты
Герду.

61
— Ишь какая славненькая, жирненькая! Орешками
откормлена! — сказала старуха разбойница с длинной
жесткой бородой и мохнатыми нависшими бровями. —
Жирненькая, что твой барашек! Ну-ка, какова на вкус
будет?

И она вытащила острый сверкающий нож. Вот ужас!

— Аи! — закричала она вдруг: ее укусила за ухо ее


собственная дочка, которая сидела у нее за спиной и была
такая необузданная и своевольная, что любо!

— Ах ты, дрянная девчонка! — закричала мать, но убить


Герду не успела.

— Она будет играть со мной! — сказала маленькая


разбойница. — Она отдаст мне свою муфту, свое
хорошенькое платьице и будет спать со мной в моей
постельке.

И девочка опять так укусила мать, что та подпрыгнула и


завертелась на одном месте. Разбойники захохотали:

— Ишь как скачет со своей девчонкой!

— Я хочу сесть в карету! — закричала маленькая


разбойница и настояла на своем: она была ужасно
избалована и упряма.

Они уселись с Гердой в карету и помчались по пням и по


кочкам в чащу леса. Маленькая разбойница была ростом с
Герду, но сильнее, шире в плечах и гораздо смуглее. Глаза
у нее были совсем черные, но какие-то печальные. Она
обняла Герду и сказала:

— Они тебя не убьют, пока я не рассержусь на тебя! Ты,


верно, принцесса?
62
— Нет! — отвечала девочка и рассказала, что пришлось ей
испытать и как она любит Кая.

Маленькая разбойница серьезно поглядела на нее, слегка


кивнула головой и сказала:

— Они тебя не убьют, даже если я рассержусь на тебя, — я


лучше сама убью тебя!

И она отерла слезы Герде, а потом спрятала обе руки в ее


хорошенькую, мягкую и теплую муфточку.

Вот карета остановилась; они въехали во двор


разбойничьего замка. Он весь был в огромных трещинах;
из них вылетали вороны и вороны; откуда-то выскочили
огромные бульдоги и смотрели так свирепо, точно хотели
всех съесть, но лаять не лаяли — это было запрещено.

Посреди огромной залы с полуразвалившимися,


покрытыми копотью стенами и каменным полом пылал
огонь; дым поднимался к потолку и сам должен был
искать себе выход; над огнем кипел в огромном котле суп,
а на вертелах жарились зайцы и кролики.

— Ты будешь спать вместе со мной вот тут, возле моего


маленького зверинца! — сказала Герде маленькая
разбойница.

Девочек накормили, напоили, и они ушли в свой угол, где


была постлана солома, накрытая коврами. Повыше сидело
на жердочках больше сотни голубей; все они, казалось,
спали, но, когда девочки подошли, слегка зашевелились.

— Все мои! — сказала маленькая разбойница, схватила


одного голубя за ноги и так тряхнула его, что тот забил
крыльями. — На, поцелуй его! — крикнула она, ткнув
голубя Герде прямо в лицо. — А вот тут сидят лесные
63
плутишки! — продолжала она, указывая на двух голубей,
сидевших в небольшом углублении в стене, за деревянною
решеткой. — Эти двое — лесные плутишки! Их надо
держать взаперти, не то живо улетят! А вот и мой милый
старичина бяшка! — И девочка потянула за рога
привязанного к стене северного оленя в блестящем
медном ошейнике. — Его тоже нужно держать на привязи,
иначе удерет! Каждый вечер я щекочу его под шеей своим
острым ножом — он смерть этого боится!

С этими словами маленькая разбойница вытащила из


расщелины в стене длинный нож и провела им по шее
оленя. Бедное животное забрыкалось, а девочка
захохотала и потащила Герду к постели.

— Разве ты спишь с ножом? — спросила ее Герда,


покосившись на острый нож.

— Всегда! — отвечала маленькая разбойница. — Как знать,


что может случиться! Но расскажи мне еще раз о Кае и о
том, как ты пустилась странствовать по белу свету!

Герда рассказала. Лесные голуби в клетке тихо ворковали;


другие голуби уже спали; маленькая разбойница обвила
одною рукой шею Герды — в другой у нее был нож — и
захрапела, но Герда не могла сомкнуть глаз, не зная, убьют
ее или оставят в живых. Разбойники сидели вокруг огня,
пели песни и пили, а старуха разбойница кувыркалась.
Страшно было глядеть на это бедной девочке.

Вдруг лесные голуби проворковали:

— Курр! Курр! Мы видели Кая! Белая курица несла на


спине его санки, а он сидел в санях Снежной королевы.
Они летели над лесом, когда мы, птенчики, еще лежали в
гнезде; она дохнула на нас, и все умерли, кроме нас двоих!
Курр! Курр!
64
— Что вы говорите! — воскликнула Герда. — Куда же
полетела Снежная королева? Знаете?

— Она полетела, наверно, в Лапландию, ведь там вечный


снег и лед! Спроси у северного оленя, что стоит тут на
привязи!

— Да, там вечный снег и лед: чудо как хорошо! — сказал


северный олень. — Там прыгаешь себе на воле по
огромным блестящим ледяным равнинам! Там раскинут
летний шатер Снежной королевы, а постоянные ее чертоги
у Северного полюса, на острове Шпицбергене!

— О Кай, мой милый Кай! — вздохнула Герда.

— Лежи же смирно! — сказала маленькая разбойница. —


Не то я пырну тебя ножом!

Утром Герда рассказала ей, что слышала от лесных


голубей. Маленькая разбойница серьезно посмотрела на
Герду, кивнула головой и сказала:

— Ну, так и быть!.. А ты знаешь, где Лапландия? —


спросила она затем у северного оленя.

— Кому же и знать, как не мне! — отвечал олень, и глаза


его заблестели. — Там я родился и вырос, там прыгал по
снежным равнинам!

— Так слушай! — сказала Герде маленькая разбойница. —


Видишь, все наши ушли; дома одна мать; немного погодя
она хлебнет из большой бутылки и вздремнет — тогда я
кое-что сделаю для тебя!

Тут девочка вскочила с постели, обняла мать, дернула ее за


бороду и сказала:

65
— Здравствуй, мой миленький козлик!

А мать надавала ей по носу щелчков, так что нос у девочки


покраснел и посинел, но все это делалось любя.

Потом, когда старуха хлебнула из своей бутылки и


захрапела, маленькая разбойница подошла к северному
оленю и сказала:

— Еще долго-долго можно было бы потешаться над тобой!


Уж больно ты бываешь уморительным, когда тебя щекочут
острым ножом! Ну, да так и быть! Я отвяжу тебя и выпущу
на волю. Ты можешь убежать в свою Лапландию, но
должен за это отнести ко дворцу Снежной королевы вот
эту девочку — там ее названый братец. Ты, конечно,
слышал, что она рассказывала? Она говорила довольно
громко, а у тебя вечно ушки на макушке

Северный олень подпрыгнул от радости. Маленькая


разбойница подсадила на него Герду, крепко привязала ее
ради осторожности и подсунула под нее мягкую
подушечку, чтобы ей удобнее было сидеть.

— Так и быть, — сказала она затем, — возьми назад свои


меховые сапожки — будет ведь холодно! А муфту уж я
оставлю себе, больно она хороша! Но мерзнуть я тебе не
дам: вот огромные матушкины рукавицы, они дойдут тебе
до самых локтей! Сунь в них руки! Ну вот, теперь руками
ты похожа на мою безобразную матушку!

Герда плакала от радости.

— Терпеть не могу, когда хнычут! — сказала маленькая


разбойница. — Теперь тебе надо смотреть весело! Вот тебе
еще два хлеба и окорок! Что? Небось не будешь голодать!

66
И то и другое было привязано к оленю. Затем маленькая
разбойница отворила дверь, заманила собак в дом,
перерезала своим острым ножом веревку, которою был
привязан олень, и сказала ему:

— Ну, живо! Да береги, смотри, девочку.

Герда протянула маленькой разбойнице обе руки в


огромных рукавицах и попрощалась с нею. Северный
олень пустился во всю прыть через пни и кочки, по лесу,
по болотам и степям. Волки выли, вороны каркали, а небо
вдруг зафукало и выбросило столбы огня.

— Вот мое родное северное сияние! — сказал олень. —


Гляди, как горит!

И он побежал дальше, не останавливаясь ни днем ни


ночью. Хлебы были съедены, ветчина тоже, и вот Герда
очутилась в Лапландии.

Рассказ шестой

Лапландка и финнка

Олень остановился у жалкой избушки; крыша спускалась


до самой земли, а дверь была такая низенькая, что людям
приходилось проползать в нее на четвереньках. Дома была
одна старуха лапландка, жарившая при свете жировой
лампы рыбу. Северный олень рассказал лапландке всю
историю Герды, но сначала рассказал свою собственную —
она казалась ему гораздо важнее. Герда же так окоченела
от холода, что и говорить не могла.

— Ах вы, бедняги! — сказала лапландка. — Долгий же вам


еще предстоит путь! Придется сделать сто миль слишком,
67
пока доберетесь до Финляндии, где Снежная королева
живет на даче и каждый вечер зажигает голубые
бенгальские огни. Я напишу пару слов на сушеной треске
— бумаги у меня нет, а вы снесете ее финике, которая
живет в тех местах и лучше моего сумеет научить вас, что
надо делать.

Когда Герда согрелась, поела и попила, лапландка


написала пару слов на сушеной треске, велела Герде
хорошенько беречь ее, потом привязала девочку к спине
оленя, и тот снова помчался. Небо опять фукало и
выбрасывало столбы чудесного голубого пламени. Так
добежал олень с Гердой до Финляндии и постучался в
дымовую трубу финики — у нее и дверей-то не было.

Ну и жара стояла в ее жилье! Сама финика, низенькая,


грязная женщина, ходила полуголая. Живо стащила она с
Герды все платье, рукавицы и сапоги, иначе девочке было
бы чересчур жарко, положила оленю на голову кусок льда
и затем принялась читать то, что было написано на
сушеной треске. Она прочла все от слова до слова три раза,
пока не заучила наизусть, и потом сунула треску в суповой

68
котел, ведь рыба еще годилась в пищу, а у финики ничего
даром не пропадало.

Тут олень рассказал сначала свою историю, а потом


историю Герды. Финика мигала своими умными глазками,
но не говорила ни слова.

— Ты такая мудрая женщина! — сказал олень. — Я знаю,


что ты можешь связать одной ниткой все четыре ветра;
когда шкипер развяжет один, подует попутный ветер,
развяжет другой — погода разыграется, а развяжет третий
и четвертый — поднимется такая буря, что поломает в
щепки деревья. Не изготовишь ли ты для девочки такого
питья, которое бы дало ей силу двенадцати богатырей?
Тогда бы она одолела Снежную королеву!

— Силу двенадцати богатырей! — сказала финика. — Да


много ли в этом толку!

С этими словами она взяла с полки большой кожаный


свиток и развернула его: на нем стояли какие-то
удивительные письмена; финика принялась читать их и
читала до того, что ее пот прошиб.

Олень опять принялся просить за Герду, а сама Герда


смотрела на финику такими умоляющими, полными слез
глазами, что та опять заморгала, отвела оленя в сторону и,
переменяя ему на голове лед, шепнула:

— Кай в самом деле у Снежной королевы, но он вполне


доволен и думает, что лучше ему нигде и быть не может.
Причиной же всему — осколки зеркала, что сидят у него в
сердце и в глазу. Их надо удалить, иначе он никогда не
будет человеком и Снежная королева сохранит над ним
свою власть.

69
— Но не поможешь ли ты Герде как-нибудь уничтожить
эту власть?

— Сильнее, чем она есть, я не могу ее и сделать. Не видишь


разве, как велика ее сила? Не видишь, что ей служат и
люди, и животные? Ведь она босая обошла полсвета! Не у
нас занимать ей силу! Сила — в ее милом невинном
детском сердечке. Если она сама не сможет проникнуть в
чертоги Снежной королевы и извлечь из сердца Кая
осколки, то мы и подавно ей не поможем! В двух милях
отсюда начинается сад Снежной королевы. Отнеси туда
девочку, спусти у большого куста, покрытого красными
ягодами, и, не мешкая, возвращайся обратно!

С этими словами финика подсадила Герду на спину оленя,


и тот бросился бежать со всех ног.

— Ай, я без теплых сапог! Ай, я без рукавиц! — закричала


Герда, очутившись на морозе.

Но олень не смел остановиться, пока не добежал до куста с


красными ягодами; тут он спустил девочку, поцеловал ее в
самые губы, и из глаз его покатились крупные блестящие
слезы. Затем он стрелой пустился назад. Бедная девочка
осталась одна-одинешенька на трескучем морозе, без
башмаков, без рукавиц.

70
Она побежала вперед что было мочи; навстречу ей несся
целый полк снежных хлопьев, но они не падали с неба —
небо было совсем ясное, и на нем пылало северное сияние
— нет, они бежали по земле прямо на Герду и, по мере
приближения, становились все крупнее и крупнее. Герда
вспомнила большие красивые хлопья под зажигательным
стеклом, но эти были куда больше, страшнее, самых
удивительных видов и форм, и все живые. Это были
передовые отряды войска Снежной королевы. Одни
напоминали собой больших безобразных ежей, другие —
стоголовых змей, третьи — толстых медвежат с
взъерошенною шерстью. Но все они одинаково сверкали
белизной, все были живыми снежными хлопьями.

Герда принялась читать «Отче наш»; было так холодно,


что дыхание девочки сейчас же превращалось в густой
туман. Туман этот все сгущался и сгущался, но вот из него
начали выделяться маленькие светлые ангелочки,
которые, ступив на землю, вырастали в больших грозных
ангелов со шлемами на головах и копьями и щитами в
руках. Число их все прибывало, и, когда Герда окончила
молитву, вокруг нее образовался уже целый легион.
Ангелы приняли снежных страшилищ на копья, и те
рассыпались на тысячу кусков. Герда могла теперь смело
идти вперед: ангелы гладили ее руки и ноги, и ей не было
уже так холодно. Наконец девочка добралась до чертогов
Снежной королевы.

Посмотрим же, что было в это время с Каем. Он и не думал


о Герде, а уж меньше всего о том, что она готова войти к
нему.

71
Рассказ седьмой

Что случилось в чертогах снежной королевы и что


случилось потом

Стены чертогов Снежной королевы создала метель, окна и


двери были проделаны буйными ветрами. Сотни
огромных, освещенных северным сиянием зал тянулись
одна за другой; самая большая простиралась на много-
много миль. Как холодно, как пустынно было в этих белых,
ярко сверкающих чертогах! Веселье никогда и не
заглядывало сюда! Хоть бы редкий раз устроилась
медвежья вечеринка, с танцами под музыку бури, в
которых могли бы отличиться грацией и уменьем ходить
на задних лапах белые медведи, или составилась партия в
карты, со ссорами и дракою, или, наконец, сошлись на
беседу за чашкой кофе беленькие кумушки лисички — нет,
никогда и ничего! Холодно, пустынно, мертво! Северное
сияние вспыхивало и горело так правильно, что можно
было с точностью рассчитать, в какую минуту свет
усилится и в какую ослабеет.

Посреди самой большой пустынной снежной залы


находилось замерзшее озеро. Лед треснул на нем на
тысячи кусков, на диво ровных и правильных: один, как
другой. Посреди озера стоял трон Снежной королевы; на
нем она восседала, когда бывала дома, говоря, что сидит
на зеркале разума; по ее мнению, это было единственное и
лучшее зеркало в свете.

Кай совсем посинел, почти почернел от холода, но не


замечал этого: поцелуи Снежной королевы сделали его
нечувствительным к холоду, да и само сердце его было
куском льда. Кай возился с плоскими остроконечными
льдинами, укладывая их на всевозможные лады. Есть
такая игра — складыванье фигур из деревянных дощечек,
которая называется китайскою головоломкой. Кай тоже
72
складывал разные затейливые фигуры, но из льдин, и это
называлось ледяной игрой разума. В его глазах эти
фигуры были чудом искусства, а складывание их —
занятием первой важности. Это происходило оттого, что в
глазу у него сидел осколок волшебного зеркала! Он
складывал из льдин и целые слова, но никак не мог
сложить того, что ему особенно хотелось: слова
«вечность». Снежная королева сказала ему: «Если ты
сложишь это слово, ты будешь сам себе господином, и я
подарю тебе весь свет и пару новых коньков». Но он никак
не мог его сложить.

— Теперь я полечу в теплые края! — сказала Снежная


королева. — Загляну в черные котлы!

Котлами она называла кратеры огнедышащих гор —


Везувия и Этны.

— Я побелю их немножко! Это хорошо после лимонов и


винограда! И она улетела, а Кай остался один в
необозримой пустынной зале, смотрел на льдины и все
думал, думал, так что в голове у него трещало. Он сидел на
73
одном месте, такой бледный, неподвижный, словно
неживой. Можно было подумать, что он замерз.

В это-то время в огромные ворота, проделанные буйными


ветрами, входила Герда. Она прочла вечернюю молитву, и
ветры улеглись, точно заснули. Она свободно вошла в
огромную пустынную ледяную залу и увидала Кая.
Девочка сейчас же узнала его, бросилась ему на шею,
крепко обняла его и воскликнула:

— Кай, милый мой Кай! Наконец-то я нашла тебя!

Но он сидел все такой же неподвижный и холодный. Тогда


Герда заплакала; горячие слезы ее упали ему на грудь,
проникли в сердце, растопили его ледяную кору и
расплавили осколок. Кай взглянул на Герду, а она запела:

Уж розы в долинах цветут,


Младенец Христос с нами тут!

Кай вдруг залился слезами и плакал так долго и так


сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами.
Тогда он узнал Герду и обрадовался.

— Герда! Милая моя Герда!.. Где же это ты была так долго?


Где был я сам? — И он оглянулся вокруг. — Как здесь
холодно, пустынно!

И он крепко прижался к Герде. Она смеялась и плакала от


радости. Да, радость была такая, что даже льдины
пустились в пляс, а когда устали, улеглись и составили то
самое слово, которое задала сложить Каю Снежная
королева; сложив его, он мог сделаться сам себе
господином, да еще получить от нее в дар весь свет и пару
новых коньков.

74
Герда поцеловала Кая в обе щеки, и они опять зацвели
розами, поцеловала его в глаза, и они заблистали, как ее;
поцеловала его руки и ноги, и он опять стал бодрым и
здоровым. Снежная королева могла вернуться когда
угодно: его отпускная лежала тут, написанная блестящими
ледяными буквами.

Кай с Гердой рука об руку вышли из пустынных ледяных


чертогов; они шли и говорили о бабушке, о своих розах, и
на пути их стихали буйные ветры, проглядывало
солнышко. Когда же они дошли до куста с красными
ягодами, там уже ждал их северный олень. Он привел с
собою молодую оленью матку; вымя ее было полно
молока; она напоила им Кая и Герду и поцеловала их
прямо в губы. Затем Кай и Герда отправились сначала к
финике, отогрелись у нее и узнали дорогу домой, а потом
— к лапландке; та сшила им новое платье, починила свои
сани и поехала их провожать.

Оленья парочка тоже провожала молодых путников


вплоть до самой границы Лапландии, где уже пробивалась
первая зелень. Тут Кай и Герда простились с оленями и с
лапландкой.

Вот перед ними и лес. Запели первые птички, деревья


покрылись зелеными почками. Из леса навстречу
путникам выехала верхом на великолепной лошади
молодая девушка в ярко-красной шапочке и с пистолетами
за поясом. Герда сразу узнала и лошадь — она была когда-
то впряжена в золотую карету — и девушку. Это была
маленькая разбойница: ей наскучило жить дома, и она
захотела побывать на севере, а если там не понравится —
ив других частях света. Она тоже узнала Герду. Вот была
радость!

75
— Ишь ты, бродяга! — сказала она Каю. — Хотела бы я
знать, стоишь ли ты того, чтобы за тобой бегали на край
света!

Но Герда потрепала ее по щеке и спросила о принце и


принцессе.

— Они уехали в чужие края! — отвечала молодая


разбойница.

— А ворон с вороной? — спросила Герда.

— Лесной ворон умер, ручная ворона осталась вдовой,


ходит с черной шерстинкой на ножке и жалуется на
судьбу. Но все это пустяки, а ты вот расскажи-ка лучше,
что с тобой было и как ты нашла его.

Герда и Кай рассказали ей обо всем.

— Ну, вот и сказке конец! — сказала молодая разбойница,


пожала им руки и обещала навестить их, если когда-
нибудь заедет в их город. Затем она отправилась своей
дорогой, а Кай и Герда своей. Они шли, и по дороге
расцветали весенние цветы, зеленела травка. Вот раздался
колокольный звон, и они узнали колокольни своего
родного городка. Они поднялись по знакомой лестнице и
вошли в комнату, где все было по-старому: так же тикали
часы, так же двигалась часовая стрелка. Но, проходя в
низенькую дверь, они заметили, что успели за это время
сделаться взрослыми людьми. Цветущие розовые кусты
заглядывали с крыши в открытое окошко; тут же стояли
их детские стульчики. Кай с Гердой сели каждый на свой и
взяли друг друга за руки. Холодное пустынное
великолепие чертогов Снежной королевы было забыто
ими, как тяжелый сон. Бабушка сидела на солнышке и
громко читала Евангелие: «Если не будете, как дети, не
войдете в царствие небесное!»
76
Кай и Герда взглянули друг на друга и тут только поняли
смысл старого псалма:

Уж розы в долинах цветут,


Младенец Христос с нами тут

Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети


сердцем и душою, а на дворе стояло теплое, благодатное
лето!

77
Огниво
Шел солдат по дороге: раз-два! раз-два! Ранец за спиной,
сабля на боку; он шел домой с войны. На дороге
встретилась ему старая ведьма — безобразная, противная:
нижняя губа висела у нее до самой груди.

— Здорово, служивый! — сказала она. — Какая у тебя


славная сабля! А ранец-то какой большой! Вот бравый
солдат! Ну сейчас ты получишь денег, сколько твоей душе
угодно.

— Спасибо, старая ведьма! — сказал солдат.

— Видишь вон то старое дерево? — сказала ведьма,


показывая на дерево, которое стояло неподалеку. — Оно
внутри пустое. Влезь наверх, там будет дупло, ты и
спустись в него, в самый низ! А перед тем я обвяжу тебя
веревкой вокруг пояса, ты мне крикни, и я тебя вытащу.

— Зачем мне туда лезть? — спросил солдат.

78
— За деньгами! — сказала ведьма. — Знай, что когда ты
доберешься до самого низа, то увидишь большой
подземный ход; в нем горит больше сотни ламп, и там
совсем светло. Ты увидишь три двери; можешь отворить
их, ключи торчат снаружи. Войди в первую комнату;
посреди комнаты увидишь большой сундук, а на нем
собаку: глаза у нее, словно чайные чашки! Но ты не бойся!
Я дам тебе свой синий клетчатый передник, расстели его
на полу, а сам живо подойди и схвати собаку, посади ее на
передник, открой сундук и бери из него денег вволю. В
этом сундуке одни медяки; захочешь серебра — ступай в
другую комнату; там сидит собака с глазами, как
мельничные колеса! Но ты не пугайся: сажай ее на
передник и бери себе денежки. А захочешь, так достанешь
и золота, сколько сможешь унести; пойди только в третью
комнату. Но у собаки, что сидит там на деревянном
сундуке, глаза — каждый с круглую башню. Вот это собака!
Злющая-презлющая! Но ты ее не бойся: посади на мой
передник, и она тебя не тронет, а ты бери себе золота,
сколько хочешь!

— Оно бы недурно! — сказал солдат. — Но что ты с меня за


это возьмешь, старая ведьма? Ведь что-нибудь да тебе от
меня нужно?

— Я не возьму с тебя ни полушки! — сказала ведьма. —


Только принеси мне старое огниво, его позабыла там моя
бабушка, когда спускалась в последний раз.

— Ну, обвязывай меня веревкой! — приказал солдат.

— Готово! — сказала ведьма. — А вот и мой синий


клетчатый передник! Солдат влез на дерево, спустился в
дупло и очутился, как сказала ведьма, в большом проходе,
где горели сотни ламп.

79
Вот он открыл первую дверь. Ох! Там сидела собака с
глазами, как чайные чашки, и таращилась на солдата.

— Вот так молодец! — сказал солдат, посадил пса на


ведьмин передник и набрал полный карман медных денег,
потом закрыл сундук, опять посадил на него собаку и
отправился в другую комнату. Ай-ай! Там сидела собака с
глазами, как мельничные колеса.

— Нечего тебе таращиться на меня, глаза заболят! —


сказал солдат и посадил собаку на ведьмин передник.
Увидев в сундуке огромную кучу серебра, он выбросил все
медяки и набил оба кармана и ранец серебром. Затем
солдат пошел в третью комнату. Фу ты пропасть! У этой
собаки глаза были ни дать ни взять две круглые башни и
вертелись, точно колеса.

— Мое почтение! — сказал солдат и взял под козырек.


Такой собаки он еще не видывал.

Долго смотреть на нее он, впрочем, не стал, а взял да и


посадил на передник и открыл сундук. Батюшки! Сколько
тут было золота! Он мог бы купить на него весь
Копенгаген, всех сахарных поросят у торговки сластями,
всех оловянных солдатиков, всех деревянных лошадок и
все кнутики на свете! На все хватило бы! Солдат
повыбросил из карманов и ранца серебряные деньги и так
набил карманы, ранец, шапку и сапоги золотом, что еле-
еле мог двигаться. Ну, наконец-то он был с деньгами!
Собаку он опять посадил на сундук, потом захлопнул
дверь, поднял голову и закричал:

— Тащи меня, старая ведьма!

— Огниво взял? — спросила ведьма.

80
— Ах черт, чуть не забыл! — сказал солдат, пошел и взял
огниво.

Ведьма вытащила его наверх, и он опять очутился на


дороге, только теперь и карманы его, и сапоги, и ранец, и
фуражка были набиты золотом.

— Зачем тебе это огниво? — спросил солдат.

— Не твое дело! — ответила ведьма. — Получил деньги, и


хватит с тебя! Ну, отдай огниво!

— Как бы не так! — сказал солдат. — Сейчас же говори,


зачем тебе оно, не то вытащу саблю да отрублю тебе
голову.

— Не скажу! — уперлась ведьма.

Солдат взял и отрубил ей голову. Ведьма повалилась


мертвая, а он завязал все деньги в ее передник, взвалил
узел на спину, сунул огниво в карман и зашагал прямо в
город.

Город был чудесный; солдат остановился на самом


дорогом постоялом дворе, занял самые лучшие комнаты и
потребовал все свои любимые блюда — теперь ведь он был
богачом!

Слуга, который чистил приезжим обувь, удивился, что у


такого богатого господина такие плохие сапоги, но солдат
еще не успел обзавестись новыми. Зато на другой день он
купил себе и хорошие сапоги и богатое платье. Теперь
солдат стал настоящим барином, и ему рассказали обо всех
чудесах, какие были тут, в городе, и о короле, и о его
прелестной дочери, принцессе.

— Как бы ее увидать? — спросил солдат.


81
— Этого никак нельзя! — сказали ему. — Она живет в
огромном медном замке, за высокими стенами с башнями.
Никто, кроме самого короля, не смеет ни войти туда, ни
выйти оттуда, потому что королю предсказали, будто дочь
его выйдет замуж за простого солдата, а короли этого не
любят!

"Вот бы на нее поглядеть!" — подумал солдат.

Да кто бы ему позволил?!

Теперь-то он зажил весело: ходил в театры, ездил кататься


в королевский сад и много помогал бедным. И хорошо
делал: он ведь по себе знал, как плохо сидеть без гроша в
кармане! Теперь он был богат, прекрасно одевался и
приобрел очень много друзей; все они называли его
славным малым, настоящим кавалером, а ему это очень
нравилось. Так он все тратил да тратил деньги, а вновь-то
взять было неоткуда, и осталось у него в конце концов
всего-навсего две денежки! Пришлось перебраться из
хороших комнат в крошечную каморку под самой крышей,
самому чистить себе сапоги и даже латать их; никто из
друзей не навещал его, — уж очень высоко было к нему
подниматься!

Раз как-то, вечером, сидел солдат в своей каморке; совсем


уже стемнело, и вспомнил про маленький огарочек в
огниве, которое взял в подземелье, куда спускала его
ведьма. Солдат достал огниво и огарок, но стоило ему
ударить по кремню, как дверь распахнулась, и перед ним
очутилась собака с глазами, точно чайные чашки, та
самая, которую он видел в подземелье.

— Что угодно, господин? — пролаяла она.

— Вот так история! — сказал солдат. — Огниво-то, выходит,


прелюбопытная вещица: я могу получить все, что захочу!
82
Эй ты, добудь мне деньжонок! — сказал он собаке. Раз — ее
уж и след простыл, два — она опять тут как тут, а в зубах у
нее большой кошель, набитый медью! Тут солдат понял,
что за чудное у него огниво. Ударишь по кремню раз —
является собака, которая сидела на сундуке с медными
деньгами; ударишь два — является та, которая сидела на
серебре; ударишь три — прибегает собака, что сидела на
золоте.

Солдат опять перебрался в хорошие комнаты, стал ходить


в щегольском платье, и все его друзья сейчас же узнали его
и ужасно полюбили.

Вот ему и приди в голову: "Как это глупо, что нельзя


видеть принцессу. Такая красавица, говорят, а что толку?
Ведь она век свой сидит в медном замке, за высокими
стенами с башнями. Неужели мне так и не удастся
поглядеть на нее хоть одним глазком? Ну-ка, где мое
огниво?" И он ударил по кремню раз — в тот же миг перед
ним стояла собака с глазами, точно чайные чашки.

— Теперь, правда, уже ночь, — сказал солдат.— Но мне до


смерти захотелось увидеть принцессу, хоть на одну
минуточку!

Собака сейчас же за дверь, и не успел солдат опомниться,


как она явилась с принцессой. Принцесса сидела у собаки
на спине и спала. Она была чудо как хороша; всякий сразу
бы увидел, что это настоящая принцесса, и солдат не
утерпел и поцеловал ее, — он ведь был бравый воин,
настоящий солдат.

Собака отнесла принцессу назад, и за утренним чаем


принцесса рассказала королю с королевой, какой она
видела сегодня ночью удивительный сон про собаку и
солдата: будто она ехала верхом на собаке, а солдат
поцеловал ее.
83
— Вот так история! — сказала королева.

И на следующую ночь к постели принцессы приставили


старуху фрейлину — она должна была разузнать, был ли то
в самом деле сон или что другое.

А солдату опять до смерти захотелось увидеть прелестную


принцессу. И вот ночью опять явилась собака, схватила
принцессу и помчалась с ней во всю прыть, но старуха
фрейлина надела непромокаемые сапоги и пустилась
вдогонку. Увидав, что собака скрылась с принцессой в
одном большом доме, фрейлина подумала: "Теперь я
знаю, где их найти!"взяла кусок мела, поставила на
воротах дома крест и отправилась домой спать. Но собака,
когда понесла принцессу назад, увидала этот крест, тоже
взяла кусок мела и наставила крестов на всех воротах в
городе. Это было ловко придумано: теперь фрейлина не
могла отыскать нужные ворота— повсюду белели кресты.

Рано утром король с королевой, старуха фрейлина и все


офицеры пошли посмотреть, куда это ездила принцесса
ночью.

— Вот куда! — сказал король, увидев первые ворота с


крестом.

— Нет, вот куда, муженек! — возразила королева, заметив


крест на других воротах.

— Да и здесь крест и здесь! — зашумели другие, увидев


кресты на всех воротах. Тут все поняли, что толку им не
добиться.

Но королева была женщина умная, умела не только в


каретах разъезжать. Взяла она большие золотые ножницы,
изрезала на лоскутки штуку шелковой материи, сшила
крошечный хорошенький мешочек, насыпала в него
84
мелкой гречневой крупы, привязала его на спину
принцессе и потом прорезала в мешочке дырочку, чтобы
крупа могла сыпаться на дорогу, по которой ездила
принцесса.

Ночью собака явилась опять, посадила принцессу на спину


и понесла к солдату; солдат так полюбил принцессу, что
начал жалеть, отчего он не принц, — так хотелось ему
жениться на ней. Собака и не заметила, что крупа
сыпалась за нею по всей дороге, от самого дворца до окна
солдата, куда она прыгнула с принцессой. Поутру король и
королева сразу узнали, куда ездила принцесса, и солдата
посадили в тюрьму.

Как там было темно и скучно! Засадили его туда и сказали:


"Завтра утром тебя повесят!" Очень было невесело
услышать это, а огниво свое он позабыл дома, на
постоялом дворе.

Утром солдат подошел к маленькому окошку и стал


смотреть сквозь железную решетку на улицу: народ
толпами валил за город смотреть, как будут вешать
солдата; били барабаны, проходили полки. Все спешили,
бежали бегом. Бежал и мальчишка-сапожник в кожаном
переднике и туфлях. Он мчался вприпрыжку, и одна туфля
слетела у него с ноги и ударилась прямо о стену, у которой
стоял солдат и глядел в окошко.

— Эй ты, куда торопишься! — сказал мальчику солдат. —


Без меня ведь дело не обойдется! А вот, если сбегаешь
туда, где я жил, за моим огнивом, получишь четыре
монеты. Только живо!

Мальчишка был не прочь получить четыре монеты, он


стрелой пустился за огнивом, отдал его солдату и... А вот
теперь послушаем!

85
За городом построили огромную виселицу, вокруг стояли
солдаты и сотни тысяч народу. Король и королева сидели
на роскошном троне прямо против судей и всего
королевского совета.

Солдат уже стоял на лестнице, и ему собирались накинуть


веревку на шею, но он сказал, что, прежде чем казнить
преступника, всегда исполняют какое-нибудь его желание.
А ему бы очень хотелось выкурить трубочку,— это ведь
будет последняя его трубочка на этом свете!

Король не посмел отказать в этой просьбе, и солдат


вытащил свое огниво. Ударил по кремню раз, два, три — и
перед ним предстали все три собаки: собака с глазами, как
чайные чашки, собака с глазами, как мельничные колеса,
и собака с глазами, как круглая башня.

— А ну помогите мне избавиться от петли!— приказал


солдат.

И собаки бросились на судей и на весь королевский совет:


того за ноги, того за нос да кверху на несколько сажен, и
все падали и разбивались вдребезги!

— Не надо! — закричал король, но самая большая собака


схватила его вместе с королевой и подбросила их вверх
вслед за другими. Тогда солдаты испугались, а весь народ
закричал:

— Служивый, будь нашим королем и возьми за себя


прекрасную принцессу!

Солдата посадили в королевскую карету, и все три собаки


танцевали перед ней и кричали "ура". Мальчишки
свистели, засунув пальцы в рот, солдаты отдавали честь.
Принцесса вышла из своего медного замка и сделалась
королевой, чем была очень довольна. Свадебный пир
86
продолжался целую неделю; собаки тоже сидели за столом
и таращили глаза.

87
Новое платье короля
Давно-давно жил-был на свете король; он так любил
наряжаться, что тратил на наряды все свои деньги, и
смотры войск, театры, загородные прогулки занимали его
только потому, что он мог тогда показаться в новом
наряде. На каждый час дня у него был особый наряд, и как
про других королей часто говорят: «Король в совете» — так
про него говорили: «Король в гардеробной».

В столице короля жилось очень весело, каждый день почти


приезжали иностранные гости, и вот раз явились двое
обманщиков. Они выдали себя за ткачей, которые умеют
изготовлять такую чудесную ткань, лучше которой ничего
и представить себе нельзя: кроме необыкновенно
красивого рисунка и красок она отличалась еще чудным
свойством делаться невидимой для всякого человека,
который был «не на своем месте» или непроходимо глуп.

«Да, вот это так платье будет! — подумал король. — Тогда


ведь я могу узнать, кто из моих сановников не на своем
месте и кто умен, кто глуп. Пусть поскорее изготовят для
меня такую ткань».

88
И он дал обманщикам большой задаток, чтобы они сейчас
же принялись за дело.

Те поставили два ткацких станка и стали делать вид, что


усердно работают, а у самих на станках ровно ничего не
было. Нимало не стесняясь, они требовали для работы
тончайшего шелку и самого лучшего золота, все это
припрятывали в свои карманы и продолжали сидеть за
пустыми станками с утра до поздней ночи.

«Хотелось бы мне посмотреть, как подвигается дело!» —


думал король. Но тут он вспоминал о чудесном свойстве
ткани, и ему становилось как-то не по себе. Конечно, ему
нечего бояться за себя, но... все-таки пусть бы сначала
пошел кто-нибудь другой! А молва о диковинной ткани
облетела между тем весь город, и всякий горел желанием
поскорее убедиться в глупости и негодности ближнего.

«Пошлю-ка я к ним своего честного старика министра, —


подумал король, — уж он-то рассмотрит ткань: он умен и с
честью занимает свое место».

И вот старик министр вошел в покой, где сидели за


пустыми станками обманщики.

«Господи помилуй! — думал министр, тараща глаза. — Я


ведь ничего не вижу!»

Только он не сказал этого вслух.

Обманщики почтительно попросили его подойти поближе


и сказать, как нравятся ему рисунок и краски. При этом
они указывали на пустые станки, а бедный министр, как
ни таращил глаза, все-таки ничего не видел. Да и нечего
было видеть.

89
«Ах ты Господи! — думал он. — Неужели же я глуп? Вот уж
чего никогда-то не думал! Спаси Боже, если кто-нибудь
узнает!.. Или, может быть, я не гожусь для своей
должности?.. Нет, нет, никак нельзя признаться, что я не
вижу ткани!»

— Что ж вы ничего не скажете нам? — спросил один из


ткачей.

— О, это премило! — ответил старик министр, глядя сквозь


очки. — Какой рисунок, какие краски! Да, да, я доложу
королю, что мне чрезвычайно понравилась ваша работа!

— Рады стараться! — сказали обманщики и принялись


расписывать, какой тут узор и сочетанье красок. Министр
слушал очень внимательно, чтобы потом повторить все это
королю. Так он и сделал.

Теперь обманщики стали требовать еще больше шелку и


золота, но они только набивали свои карманы, а на работу
не пошло ни одной ниточки.

Потом король послал к ткачам другого сановника. С ним


было то же, что и с первым. Уж он смотрел-смотрел, а все
ничего, кроме пустых станков, не высмотрел.

— Ну, как вам нравится? — спросили его обманщики,


показывая ткань и объясняя узоры, которых не было.

«Я не глуп, — думал сановник, — значит, я не на своем


месте? Вот тебе раз! Однако нельзя и виду подать!»

И он стал расхваливать ткань, которой не видел,


восхищаясь чудесным рисунком и сочетанием красок.

— Премило, премило! — доложил он королю. Скоро весь


город заговорил о восхитительной ткани.
90
Наконец король сам пожелал полюбоваться диковинкой,
пока она еще не снята со станка. С целою свитой
избранных царедворцев и сановников, в числе которых
находились и первые два, уже видевшие ткань, явился
король к обманщикам, ткавшим изо всех сил на пустых
станках.

— Magnifique! 1 Не правда ли? — заговорили первые два


сановника. — Не угодно ли полюбоваться? Какой
рисунок... краски!

И они тыкали пальцами в пространство, воображая, что


все остальные-то видят ткань.

«Что, что такое?! — подумал король. — Я ничего не вижу!


Ведь это ужасно! Глуп, что ли, я? Или не гожусь в короли?
Это было бы хуже всего!»

— О, да, очень, очень мило! — сказал наконец король. —


Вполне заслуживает моего одобрения!

И он с довольным видом кивал головой, рассматривая


пустые станки: он не хотел признаться, что ничего не
видит. Свита короля глядела во все глаза, но видела не
больше его самого; тем не менее все повторяли в один
голос: «Очень, очень мило!» — и советовали королю
сделать себе из этой ткани наряд для предстоящей
торжественной процессии.

— Magnifique! Чудесно! Excellent! — только и слышалось


со всех сторон; все были в таком восторге!

Король наградил каждого обманщика орденом и


пожаловал их в придворные ткачи.

1
Превосходно! (фр. )
91
Всю ночь накануне торжества просидели обманщики за
работой и сожгли больше шестнадцати свечей — так они
старались кончить к сроку новый наряд для короля. Они
притворялись, что снимают ткань со станков, кроят ее
большими ножницами и потом шьют иголками без ниток.

Наконец они объявили:

— Готово!

Король в сопровождении свиты сам пришел к ним


одеваться. Обманщики поднимали кверху руки, будто
держали что-то, приговаривая:

— Вот панталоны, вот камзол, вот кафтан! Чудесный


наряд! Легок, как паутина, и не почувствуешь его на теле!
Но в этом-то вся и прелесть!

— Да, да! — говорили придворные, но они ничего не


видали: нечего ведь было и видеть.

— Соблаговолите теперь раздеться и стать вот тут, перед


большим зеркалом! — сказали королю обманщики. — Мы
нарядим вас!

Король разделся, и обманщики принялись «наряжать»


его: они делали вид, будто надевают на него одну часть
одежды за другой и, наконец, прикрепляют что-то на
плечах и на талии: это они «надевали» на него
королевскую мантию! А король в это время поворачивался
перед зеркалом во все стороны.

— Боже, как идет! Как чудно сидит! — шептали в свите. —


Какой рисунок, какие краски! Роскошный наряд!

— Балдахин ждет! — доложил обер-церемониймейстер.

92
— Я готов! — сказал король. — Хорошо ли сидит платье?

И он еще раз повернулся перед зеркалом: надо ведь было


показать, что он внимательно рассматривает свой наряд.

Камергеры, которые должны были нести шлейф


королевской мантии, сделали вид, будто приподняли что-
то с полу, и пошли за королем, вытягивая перед собой
руки — они не смели и виду подать, что ничего не видят.

И вот король шествовал по улицам под роскошным


балдахином, а в народе говорили:

— Ах, какой наряд! Какая роскошная мантия! Как чудно


сидит! Ни единый человек не сознался, что ничего не
видит: никто не хотел выдать себя за глупца или никуда не
годного человека. Да, ни один наряд короля не вызывал
еще таких восторгов.

— Да ведь он же совсем голый! — закричал вдруг один


маленький мальчик.

93
— Ах, послушайте-ка, что говорит невинный младенец! —
сказал его отец, и все стали шепотом передавать друг другу
слова ребенка.

— Да ведь он совсем голый! — закричал наконец, весь


народ.

И королю стало жутко: ему казалось, что они правы, но


надо же было довести церемонию до конца!

И он выступал под своим балдахином еще величавее, а


камергеры шли за ним, поддерживая шлейф, которого не
было.

94
Принцесса на горошине
Жил-был принц, он хотел взять себе в жены принцессу, да
только настоящую принцессу. Вот он и объехал весь свет,
искал такую, да повсюду было что-то не то; принцесс было
полно, а вот настоящие ли они, этого он никак не мог
распознать до конца, всегда с ними было что-то не в
порядке. Вот и воротился он домой и очень горевал: уж так
ему хотелось настоящую принцессу.

Как-то ввечеру разыгралась страшная буря; сверкала


молния, гремел гром, дождь лил как из ведра, ужас что
такое! И вдруг в городские ворота постучали, и старый
король пошел отворять.

У ворот стояла принцесса. Боже мой, на кого она была


похожа от дождя и непогоды! Вода стекала с ее волос и
платья, стекала прямо в носки башмаков и вытекала из
пяток, а она говорила, что она настоящая принцесса.

"Ну, это мы разузнаем!" — подумала старая королева, но


ничего не сказала, а пошла в опочивальню, сняла с
кровати все тюфяки и подушки и положила на доски
горошину, а потом взяла двадцать тюфяков и положила их
на горошину, а на тюфяки еще двадцать перин из
гагачьего пуха.

На этой постели и уложили на ночь принцессу.

95
Утром ее спросили, как ей спалось.

— Ах, ужасно плохо! — отвечала принцесса. — Я всю ночь


не сомкнула глаз. Бог знает, что там у меня было в
постели! Я лежала на чем-то твердом, и теперь у меня все
тело в синяках! Это просто ужас что такое!

Тут все поняли, что перед ними настоящая принцесса. Еще


бы, она почувствовала горошину через двадцать тюфяков
и двадцать перин из гагачьего пуха! Такой нежной может
быть только настоящая принцесса.

Принц взял ее в жены, ведь теперь-то он знал, что берет за


себя настоящую принцессу, а горошина попала в
кунсткамеру, где ее можно видеть и поныне, если только
никто ее не стащил.

Знайте, что это правдивая история!

96
Соловей
В Китае, как ты, наверное, знаешь, и сам император
китаец, и все его подданные китайцы.

Давным-давно это было, но потому-то и стоит рассказать


эту историю, пока она еще не совсем позабыта.

Во всем мире не нашлось бы дворца лучше, чем у


китайского императора. Он весь был из драгоценного
фарфора, такого тонкого и хрупкого, что и дотронуться
страшно. В саду росли диковинные цветы, и к самым
лучшим из них были привязаны серебряные
колокольчики. Они звенели, чтобы никто не прошел
мимо, не заметив цветов. Вот как хитро было придумано!

Сад тянулся далеко-далеко, так далеко, что и сам садовник


не знал, где он кончается. За садом был чудесный лес с
высокими деревьями и глубокими озерами, и доходил он
до самого синего моря. Большие корабли могли заплывать
прямо под ветви, и здесь, у самого берега моря, жил
соловей. Пел он так дивно, что его заслушивался даже
бедный рыбак, у которого и без того дел хватало.

Со всех концов света приезжали в столицу императора


путешественники; все они дивились дворцу и саду, но,
услышав соловья, говорили: "Вот это лучше всего!"
Вернувшись домой, они рассказывали об увиденном.
Ученые описывали в книгах столицу, дворец и сад
императора и никогда не забывали о соловье — его
хвалили особенно; поэты слагали чудесные стихи о
соловье, живущем в лесу у синего моря.

Книги расходились по всему свету, и некоторые дошли до


самого императора. Он сидел в своем золотом кресле,
читал и каждую минуту кивал головой — очень уж
97
приятно было читать похвалы своей столице, дворцу и
саду. "Но соловей лучше всего!" — стояло в книге.

— Как! — сказал император. — Что за соловей? Ничего о


таком не знаю! Неужто в моей империи, и даже в моем
собственном саду, есть такая птица, а я о ней ничего не
слыхал? И вот приходится вычитывать такое из книг!

И он послал за своим первым министром. Тот был такой


важный, что если кто-нибудь чином пониже осмеливался
заговорить с ним или спросить о чем-либо, он отвечал
только: "П!" — что ровно ничего не значит.

— Говорят, у нас есть замечательная птица по имени


соловей, — сказал император. — Говорят, лучше ее нет
ничего в моем государстве. Почему мне ни разу о ней не
докладывали?

— Никогда не слыхал такого имени, — сказал министр. —


Наверное, она не была представлена ко двору!..

— Желаю, чтобы она явилась во дворец и пела предо мной


сегодня же вечером! — сказал император. — Весь свет
знает, что у меня есть, а я не знаю!

— Никогда не слыхал такого имени! — повторил министр.


— Будем искать, разыщем!

А где ее разыщешь?

Министр бегал вверх и вниз по лестницам, по залам и


коридорам, но никто из придворных, к которым он
обращался, ничего не слыхал о соловье. Тогда министр
снова прибежал к императору и заявил, что сочинители,
верно, рассказывают сказки.

98
— Ваше императорское величество! Не верьте всему, что
пишут в книгах! Все это одни выдумки, так сказать, черная
магия!

— Но ведь книга, в которой я прочел о соловье, прислана


мне могущественным императором Японии, в ней не
может быть неправды! Хочу слышать соловья! Он должен
быть здесь сегодня вечером! Объявляю ему мое
высочайшее благоволение! А если его не будет, весь двор,
как отужинает, будет бит палками по животу!

— Цзин-пе! — сказал первый министр и снова забегал


вверх и вниз по лестницам, по залам и коридорам, а с ним
вместе забегала и половина придворных — уж больно им
не хотелось, чтобы их били палками по животу. И все
лишь об одном и спрашивали: что это за соловей, которого
весь свет знает и только при дворе никто не знает.

Наконец на кухне нашли одну бедную девочку. Она


сказала:

— Господи! Как не знать соловья! Вот уж поет-то! Мне


позволено относить по вечерам моей бедной больной
матушке остатки от обеда. Живет она у самого моря. И вот
когда на обратном пути я устану и присяду отдохнуть в
99
лесу, я слушаю соловья. Слезы так и потекут из глаз, а на
душе-то так радостно, словно матушка целует меня!

— Девочка, — сказал министр, — я зачислю вас на


должность при кухне и исхлопочу вам позволение
посмотреть, как кушает император, если вы проведете нас
к соловью. Он приглашен сегодня вечером к императору!

И вот все отправились в лес, в котором жил соловей. Шли


они, шли, как вдруг замычала корова.

— О! — сказал камер-юнкер. — Вот он! Какая, однако, сила


у такого маленького создания! Мне определенно уже
доводилось слышать его!

— Нет, это корова мычит! — отвечала маленькая кухарка.


— А нам еще далеко идти!

Вот в пруду заквакали лягушки.

— Восхитительно! Восхитительно! — сказал придворный


священник. — Теперь я его слышу! Точь-в-точь как малые
колокола!

— Нет, это лягушки! — отвечала маленькая кухарка. — Но


теперь, пожалуй, скоро услышим и его!

И вот запел соловей.

— Вот он! — сказала девочка. — Слушайте! Слушайте! А


вон и он сам!

И она указала на серенькую птичку среди ветвей.

— Возможно ли! — сказал министр. — Никак не воображал


его себе таким! Уж больно простоват на вид! Верно, он
стушевался при виде стольких знатных особ.
100
— Соловушка! — громко крикнула девочка. — Наш
милостивый император хочет, чтобы ты ему спел!

— С величайшим удовольствием! — отвечал соловей и


запел так, что любо-дорого было слушать.

— Совсем как стеклянные колокольчики! — сказал


министр. — Смотрите, как он старается горлышком!
Просто удивительно, что мы не слышали его раньше! Он
будет иметь огромный успех при дворе!

— Спеть ли мне еще для императора? — спросил соловей.


Он думал, что император был тут.

— Мой несравненный соловушка! — сказал министр. —


Имею приятную честь пригласить вас на имеющий быть
сегодня придворный праздник. Не сомневаюсь, что вы
очаруете его императорское величество своим
восхитительным пением!

— Меня лучше всего слушать в лесу! — сказал соловей, но


все же охотно подчинился воле императора и последовал
за придворными.

А дворец-то как украшали! Фарфоровые стены и пол


сверкали тысячами золотых фонариков, в проходах были
выставлены самые лучшие цветы с колокольчиками.
Беготни и сквозняку было куда как много, но все
колокольчики звенели так, что ничего не было слышно.

Посреди огромного зала, где сидел император, установили


золотой шест для соловья. Весь двор был в сборе, а
маленькой кухарке дозволили стать в дверях — ведь она
уже была в звании придворной поварихи. Все надели свои
лучшие наряды, и все глядели на маленькую серую
птичку, а император кивнул ей головой.

101
И соловей запел так дивно, что у императора слезы
набежали на глаза, и тогда еще краше запел соловей, и
песнь его хватала за сердце. Император был очень доволен
и хотел пожаловать соловью свою золотую туфлю на шею.
Но соловей с благодарностью отказался:

— Я видел на глазах императора слезы, и для меня нет


ничего драгоценнее! Слезы императора-это ведь
настоящее чудо! Я награжден с избытком!

И он вновь запел своим дивным, сладостным голосом.

— Ах, очаровательнее кокетства и помыслить нельзя! —


говорили придворные дамы и стали набирать в рот воды,
чтобы булькать, когда с ними кто-нибудь заговорит. Им
казалось, что тогда они сами будут похожи на соловья.
Даже слуги и служанки объявили, что они довольны, а
ведь это немало — угодить им труднее всего. Да, соловей
положительно имел успех.

Его определили при дворе, отвели ему собственную клетку


и разрешили гулять два раза днем и один раз ночью. К
нему приставили двенадцать слуг, и каждый держал его за
привязанную к лапке шелковую ленточку. И прогулка
была ему не в прогулку.

Весь город говорил об удивительной птице, и когда двое


знакомых встречались, один сейчас же говорил: "соло", а
другой доканчивал: "вей!" — и оба вздыхали, поняв друг
друга. А еще именем соловья были названы одиннадцать
сыновей мелочных торговцев, хотя всем им слон на ухо
наступил.

И вот однажды императору пришел большой пакет с


надписью: "Соловей".

102
— Не иначе как еще одна книга о нашей знаменитой
птице, — сказал император.

Но это была не книга, а шкатулка с затейливой штучкой —


искусственным соловьем. Он был совсем как настоящий и
весь отделан алмазами, рубинами и сапфирами. Заведешь
его — и он мог спеть песню настоящего соловья, и его хвост
при этом так и ходил вверх и вниз, отливая золотом и
серебром. На шее у него была ленточка с надписью:
"Соловей императора Японии ничто по сравнению с
соловьем императора китайского".

— Какая прелесть! — сказали все в один голос, и того, кто


принес искусственного соловья, тотчас утвердили в звании
"обер-поставщика соловьев его величества".

— Теперь пусть-ка споют вместе, интересно, выйдет у них


дуэт?

И им пришлось спеть вместе, но дело на лад не пошло:


настоящий соловей пел по-своему, а искусственный — как
шарманка.

— Он не виноват, — сказал придворный капельмейстер. —


Он отлично выдерживает такт и поет строго по моей
методе!

И вот искусственного соловья заставили петь одного. Он


имел не меньший успех, чем настоящий, но был куда
красивее, весь так и сверкал драгоценностями!

Тридцать три раза пропел он одно и то же и не устал. Все


были не прочь послушать его еще раз, да тут император
сказал, что теперь должен спеть немного и настоящий
соловей.

103
Но куда же он делся? Никто и не заметил, как он
выпорхнул в открытое окно и улетел в свой зеленый лес.

— Что же это такое? — сказал император, и все


придворные возмутились и назвали соловья
неблагодарным.

— Все равно тот соловей, что остался у нас, лучше, —


сказали они, и искусственному соловью пришлось петь
опять, и все в тридцать четвертый раз услышали одну и ту
же песенку. Однако придворные так и не запомнили ее
наизусть, такая она была трудная. А капельмейстер знай
нахваливал искусственного соловья и утверждал даже, что
он лучше настоящего не только нарядом и чудесными
алмазами, но и внутренним своим складом.

— Изволите видеть, ваше величество, и вы, господа, про


живого соловья никогда нельзя знать наперед, что он
споет, а про искусственного можно! Именно так, и не
иначе! В искусственном соловье все можно понять, его
можно разобрать и показать человеческому уму, как
расположены валики, как они вертятся, как одно следует
из другого!..

— И я тоже так думаю! — в голос сказали все, и


капельмейстер получил разрешение в следующее же
воскресенье показать искусственного соловья народу.

— Пусть и народ послушает его! — сказал император.

И народ слушал и остался очень доволен, как будто


вдоволь напился чаю — это ведь так по-китайски. И все
говорили: "О!" — и поднимали в знак одобрения палец и
кивали головами. Только бедные рыбаки, слышавшие
настоящего соловья, говорили:

104
— Недурно и очень похоже, да вот чего-то недостает, сами
не знаем чего.

Настоящего соловья объявили изгнанным из пределов


страны, а искусственный занял место на шелковой
подушке у постели императора. Вокруг него лежали
преподнесенные ему подарки, а сам он был возведен в
звание "певца ночного столика его императорского
величества номер один слева", потому что самым
почетным император считал место, где расположено
сердце, а сердце расположено слева даже у императоров. А
капельмейстер написал об искусственном соловье ученый
труд в двадцати пяти томах, полный самых трудных
китайских слов, и придворные говорили, что прочли и
поняли его, не то они показали бы себя дураками и были
бы биты палками по животу.

Так прошел год. Император, придворные и все прочие


китайцы знали наизусть каждое коленце в песне
искусственного соловья, но как раз поэтому он им и
нравился. Теперь они и сами могли подпевать ему. "Ци-
ци-ци! Клюк-клюкклюк!" — распевали уличные
мальчишки, и то же самое напевал император. Ах, что за
прелесть!

Но вот однажды вечером искусственный соловей пел во


всю мочь, а император лежал в постели, слушая его, как
вдруг внутри соловья что-то щелкнуло, колесики
побежали впустую, и музыка смолкла.

Император сейчас же вскочил с постели и послал за своим


лейб-медиком, но что тот мог поделать? Призвали
часовщика, и после длинных разговоров и долгих
осмотров он кое-как подправил соловья, но сказал, что его
надо поберечь, потому как шестеренки поистерлись, а
поставить новые, так, чтобы музыка шла по-прежнему,
невозможно. Ах, какое это было огорчение! Теперь соловья
105
заводили только раз в год, и даже это казалось чересчур. А
капельмейстер произнес краткую речь, полную всяких
умных слов, — дескать, все по-прежнему хорошо. Ну,
значит, так оно и было.

Прошло пять лет, и страну постигло большое горе: все так


любили императора, а он, как говорили, заболел, и жить
ему осталось недолго. Уже подобрали и нового
императора. На улице стоял народ и спрашивал первого
министра, что с их прежним повелителем.

— П! — только и отвечал министр и покачивал головой.

Бледный и похолодевший
лежал император на своем
пышном ложе. Все
придворные решили, что
он уже умер, и каждый
спешил на поклон к
новому владыке. Слуги
выбегали из дворца
поболтать об этом, а
служанки приглашали к
себе гостей на чашку кофе.
По всем залам и проходам
расстелили ковры, чтобы
не слышно было шума
шагов, и всюду было так
тихо, так тихо... Только
император еще не умер.
Закоченевший и бледный лежал он на пышном ложе под
бархатным балдахином с тяжелыми золотыми кистями. А
с высоты в открытое окно светила на императора и
искусственного соловья луна.

106
Бедняга император дышал с трудом, и казалось ему, будто
на груди у него кто-то сидит. Он открыл глаза и увидел,
что на груди у него сидит Смерть. Она надела его золотую
корону и держала в одной руке его золотую саблю, в
другой его славное знамя. А вокруг из складок бархатного
балдахина выглядывали диковинные лица, одни гадкие и
мерзкие, другие добрые и милые: это смотрели на
императора все его злые и добрые дела, ведь на груди у
него сидела Смерть.

— Помнишь? — шептали они одно за другим. — Помнишь?


— И рассказывали ему столько, что на лбу у него выступил
пот.

— Я об этом никогда не знал! — говорил император. —


Музыки мне, музыки, большой китайский барабан! —
кричал он. — Не хочу слышать их речей!

А они продолжали, и Смерть, как китаец, кивала головой


на все, что они говорили.

— Музыки мне, музыки! — кричал император. — Пой хоть


ты, милая золотая птичка, пой! Я одарил тебя золотом и
драгоценностями, я собственноручно повесил тебе на шею
свою золотую туфлю, пой же, пой!

Но искусственный соловей молчал — некому было завести


его, а иначе он петь не мог. А Смерть все смотрела и
смотрела на императора своими большими пустыми
глазницами, и было так тихо, страшно тихо...

И вдруг раздалось чудесное пение. Это пел живой соловей.


Он сидел за окном на ветке, он прослышал про болезнь
императора и прилетел утешить и ободрить его своей
песней. Он пел, и призраки все бледнели, кровь все
убыстряла свой бег в слабом теле императора, и даже сама
Смерть слушала соловья и повторяла:
107
— Пой, соловушка, пой еще!

— А ты отдашь мне золотую саблю? И славное знамя? И


корону?

И Смерть отдавала одну драгоценность за другой, а


соловей все пел. Он пел о тихом кладбище, где цветут
белые розы, благоухает сирень и свежая трава
увлажняется слезами живых. И Смерть охватила такая
тоска по своему саду, что она холодным белым туманом
выплыла из окна.

— Спасибо, спасибо, чудесная птичка! — сказал император.


— Я не забыл тебя! Я изгнал тебя из страны, но ты все же
отогнала от моей постели ужасные призраки, согнала с
моей груди Смерть. Как мне наградить тебя?

— Ты уже вознаградил меня! Я исторг у тебя слезы в


первый раз, когда пел перед тобою, — этого я никогда не
забуду! Нет награды дороже для сердца певца. Ну, а теперь
спи и просыпайся здоровым и бодрым! Я спою для тебя.

И он запел, и император заснул сладким сном. Ах, какой


спокойный и благотворный был этот сон!

Когда он проснулся, в окно уже светило солнце. Никто из


слуг не заглядывал к нему, все думали, что он умер. Один
соловей сидел у окна и пел.

— Ты должен остаться со мной навсегда! — сказал


император. — Будешь петь, только когда сам захочешь, а
искусственного соловья я разобью вдребезги.

— Не надо! — сказал соловей. — Он сделал все, что мог.


Пусть остается у тебя. Я не могу жить во дворце, позволь
лишь прилетать к тебе, когда захочу. Тогда я буду садиться
вечером у твоего окна и петь тебе, и моя песнь порадует
108
тебя и заставит задуматься. Я буду петь о счастливых и
несчастных, о добре и зле, укрытых от твоих глаз. Певчая
птичка летает повсюду, наведывается и к бедному рыбаку
и к крестьянину — ко всем, кто живет далеко от тебя и
твоего двора. Я люблю тебя за твое сердце больше, чем за
корону. Я буду прилетать и петь тебе! Но обещай мне
одно...

— Все что угодно! — сказал император и встал во всем


своем царственном убранстве — он сам облекся в него, а к
груди он прижимал свою тяжелую золотую саблю.

— Об одном прошу я тебя: не говори никому, что у тебя


есть маленькая птичка, которая рассказывает тебе обо
всем. Так дело пойдет лучше.

И соловей улетел.

Слуги вошли поглядеть на мертвого императора — и


застыли на пороге, а император сказал им:

— С добрым утром!

109
Свинопас
Жил-был бедный принц. Королевство у него было
маленькое-премаленькое, но жениться все-таки было
можно, а жениться-то принцу хотелось.

Разумеется, с его стороны было несколько смело заявить


дочери императора: «Хочешь за меня?» Впрочем, он
носил славное имя и знал, что сотни принцесс с
благодарностью ответили бы на его предложение
согласием. Да вот, ждите-ка этого от императорской
дочки!

Послушаем же, как было дело.

На могиле покойного отца принца вырос розовый куст


несказанной красоты; цвел он только раз в пять лет и
распускалась на нем всего одна-единственная роза. Зато
она разливала такой сладкий аромат, что, впивая его,
можно было забыть все свои горести и заботы. Еще был у
принца соловей, который пел так дивно, словно у него в
горлышке были собраны все чудеснейшие мелодии, какие
только есть на свете. И роза, и соловей назначены были в
дар принцессе; их положили в большие серебряные ларцы
и отослали к ней.

Император велел принести ларцы прямо в большую залу,


где принцесса играла со своими фрейлинами «в гости» —
других занятий у них не было. Увидев большие ларцы с
подарками, принцесса захлопала от радости в ладоши.

— Ах, если бы тут была маленькая киска! — сказала она, но


появилась прелестная роза.

— Ах, как это мило сделано! — сказали все фрейлины.

110
— Больше чем мило! — сказал император. — Это прямо
недурно! Но принцесса потрогала розу и чуть не
заплакала.

— Фи, папа! — сказала она. — Она не искусственная, а


настоящая!

— Фи! — сказали и все придворные. — Настоящая!

— Погодим сердиться! Посмотрим сначала, что в другом


ларце! — возразил император, и вот из ларца появился
соловей и запел так чудесно, что нельзя было найти в нем
какого-нибудь недостатка.

— Superbe! Charmant! — сказали фрейлины; все они


болтали по-французски, одна хуже другой.

— Как эта птичка напоминает мне органчик покойной


императрицы! — сказал один старый придворный. — Да,
тот же тон, та же манера давать звук!

— Да! — сказал император и заплакал, как ребенок.

— Надеюсь, что птица не настоящая! — сказала принцесса.

— Настоящая! — ответили ей доставившие подарки послы.

— Так пусть себе летит! — сказала принцесса и не


позволила принцу явиться к ней самому.

Но принц не унывал, вымазал себе все лицо черной и


бурой краской, нахлобучил шапку и постучался.

— Здравствуйте, император! — сказал он. — Не найдется


ли у вас для меня во дворце какого-нибудь местечка?

111
— Много вас тут ходит да ищет! — ответил император. —
Впрочем, постой, мне надо свинопаса! У нас пропасть
свиней!

И вот принца утвердили придворным свинопасом и отвели


ему жалкую крошечную каморку рядом со свиными
закутками. Весь день просидел он за работой и к вечеру
смастерил чудесный горшочек. Горшочек был весь увешан
бубенчиками, и, когда в нем что-нибудь варили,
бубенчики названивали старую песенку:

Ах, мой милый Августин,


Все прошло, прошло, прошло!

Занимательнее же всего было то, что, держа над


поднимавшимся из горшочка паром руку, можно было
узнать, какое у кого в городе готовилось кушанье. Да, уж
горшочек не чета был какой-нибудь розе!

Вот принцесса отправилась со своими фрейлинами на


прогулку и вдруг услыхала мелодический звон
бубенчиков. Она сразу остановилась и вся просияла: она
тоже умела наигрывать на фортепиано «Ах, мой милый
112
Августин». Только одну эту мелодию она и наигрывала,
зато одним пальцем.

— Ах, ведь и я это играю! — сказала она. — Так свинопас-то


у нас образованный! Слушайте, пусть кто-нибудь из вас
пойдет и спросит у него, что стоит этот инструмент.

Одной из фрейлин пришлось надеть деревянные башмаки


и пойти на задний двор.

— Что возьмешь за горшочек? — спросила она.

— Десять принцессиных поцелуев! — отвечал свинопас.

— Боже избави! — сказала фрейлина.

— А дешевле нельзя! — отвечал свинопас.

— Ну, что он сказал? — спросила принцесса.

— Право, и передать нельзя! — отвечала фрейлина. — Это


ужасно!

— Так шепни мне на ухо!

И фрейлина шепнула принцессе.

— Вот невежа! — сказала принцесса и пошла было, но...


бубенчики зазвенели так мило:

Ах, мой милый Августин,


Все прошло, прошло, прошло!

— Послушай! — сказала принцесса фрейлине. — Пойди


спроси, не возьмет ли он десять поцелуев моих фрейлин?

113
— Нет, спасибо! — ответил свинопас. — Десять поцелуев
принцессы — или горшочек останется у меня.

— Как это скучно! — сказала принцесса. — Ну, придется


вам стать вокруг меня, чтобы никто не увидал нас!

Фрейлины обступили ее и растопырили свои юбки;


свинопас получил десять принцессиных поцелуев, а
принцесса — горшочек.

Вот была радость! Целый вечер и весь следующий день


горшочек не сходил с очага, и в городе не осталось ни
одной кухни, от камергерской до кухни простого
сапожника, о которой бы они не знали, что в ней
стряпалось. Фрейлины прыгали и хлопали в ладоши.

— Мы знаем, у кого сегодня сладкий суп и блинчики! Мы


знаем, у кого каша и свиные котлеты! Как интересно!

— Еще бы! — подтвердила обер-гофмейстерина.

— Да, но держите язык за зубами: я ведь императорская


дочка!

— Помилуйте! — сказали все.

А свинопас (то есть принц, но для них-то он был


свинопасом) даром времени не терял и смастерил
трещотку; когда ею начинали вертеть по воздуху,
раздавались звуки всех вальсов и полек, какие только есть
на белом свете.

114
— Но это superbe! — сказала принцесса, проходя мимо. —
Вот так попурри! Лучше этого я ничего не слыхала!
Послушайте, спросите, что он хочет за этот инструмент. Но
целоваться я больше не стану!

— Он требует сто принцессиных поцелуев! — доложила


фрейлина, побывав у свинопаса.

— Да что он, в уме? — сказала принцесса и пошла своею


дорогой, но сделала шага два и остановилась.

— Надо поощрять искусство! — сказала она. — Я ведь


императорская дочь! Скажите ему, что я дам ему, по-
вчерашнему, десять поцелуев, а остальные пусть
дополучит с моих фрейлин!

— Ну, нам это вовсе не по вкусу! — сказали фрейлины.

115
— Пустяки! — сказала принцесса. — Уж если я могу
целовать его, то вы и подавно! Не забывайте, что я кормлю
вас и плачу вам жалованье!

И фрейлине пришлось еще раз отправиться к свинопасу.

— Сто принцессиных поцелуев! — повторил он. — А нет —


каждый останется при своем.

— Становитесь вокруг! — скомандовала принцесса, и


фрейлины обступили ее, а свинопас стал ее целовать.

— Что это за сборище у свиных закутов? — спросил, выйдя


на балкон, император, протер глаза и надел очки. — Э, да
это фрейлины опять что-то затеяли! Надо пойти
посмотреть.

И он расправил задки своих туфель. Туфлями служили ему


старые, стоптанные башмаки. Эх ты ну, как он зашлепал в
них!

Придя на задний двор, он потихоньку подкрался к


фрейлинам, а те все были ужасно заняты счетом поцелуев:
надо же было следить за тем, чтобы расплата была честной
и свинопас не получил ни больше, ни меньше, чем ему
следовало. Никто поэтому не заметил императора, а он
привстал на цыпочки.

— Это еще что за штуки! — сказал он, увидев целующихся,


и швырнул в них туфлей как раз в ту минуту, когда
свинопас получал от принцессы восемьдесят шестой
поцелуй. — Вон! — закричал рассерженный император и
выгнал из своего государства и принцессу, и свинопаса.

Она стояла и плакала, свинопас бранился, а дождик так и


поливал.

116
— Ах я несчастная! — сказала принцесса. — Что бы мне
выйти за прекрасного принца! Ах, какая я несчастная!

А свинопас зашел за дерево, стер с лица черную и бурую


краску, сбросил грязную одежду и явился перед ней во
всем своем королевском величии и красе, так что
принцесса невольно сделала реверанс.

— Теперь я только презираю тебя! — сказал он. — Ты не


захотела выйти за честного принца! Ты не поняла толку в
соловье и розе, а свинопаса целовала за игрушки! Поделом
же тебе!

И он ушел к себе в королевство, крепко захлопнув за собой


дверь. А ей оставалось стоять да петь:

Ах, мой милый Августин,


Все прошло, прошло, прошло!

117
Русалочка
В открытом море вода совсем синяя, как лепестки
хорошеньких васильков, и прозрачная, как хрусталь, — но
зато и глубоко там! Ни один якорь не достанет до дна: на
дно моря пришлось бы поставить одну на другую много-
много колоколен, чтобы они могли высунуться из воды.
На самом дне живут русалки.

Не подумайте, что там, на дне, один голый белый песок;


нет, там растут удивительнейшие деревья и цветы с
такими гибкими стебельками и листьями, что они
шевелятся, как живые, при малейшем движении воды.
Между ветвями их шныряют маленькие и большие рыбки,
точь-в-точь как у нас здесь птицы. В самом глубоком месте
стоит коралловый дворец морского царя с большими
остроконечными окнами из чистейшего янтаря и с
крышей из раковин, которые то открываются, то
закрываются, смотря по приливу и отливу; выходит очень
красиво, так как в середине каждой раковины лежит по
жемчужине такой красоты, что и одна из них украсила бы
корону любой королевы.

Морской царь давным-давно овдовел, и хозяйством у него


заправляла его старуха мать — женщина умная, но очень
гордая своим родом; она носила на хвосте целую дюжину
устриц, тогда как вельможи имели право носить только по
шести. Вообще же она была особа достойная, особенно
потому, что очень любила своих маленьких внучек. Все
шесть принцесс были прехорошенькими русалочками, но
лучше всех была самая младшая, нежная и прозрачная,
как лепесток розы, с глубокими, синими, как море,
глазами. Но и у нее, как у других русалок, не было ножек, а
только рыбий хвост.

118
День-деньской играли принцессы в огромных дворцовых
залах, где по стенам росли живые цветы. В открытые
янтарные окна вплывали рыбки, как у нас, бывает,
влетают ласточки; рыбки подплывали к маленьким
принцессам, ели из их рук и позволяли себя гладить.

Возле дворца был большой сад; там росло много огненно-


красных и темно-голубых деревьев с вечно
колеблющимися ветвями и листьями; плоды их при этом
движении сверкали, как золото, а цветы — как огоньки.
Сама земля была усыпана мелким голубоватым, как
серное пламя, песком; на дне морском на всем лежал
какой-то удивительный голубоватый отблеск — можно
было, скорее, подумать, что витаешь высоко-высоко в
воздухе, причем небо у тебя не только над головой, но и
под ногами. В безветрие можно было также видеть солнце;
оно смотрело пурпуровым цветком, из чашечки которого
лился свет.

У каждой принцессы было в саду свое местечко; тут они


могли копать и сажать что хотели. Одна сделала себе
цветочную грядку в виде кита, другой захотелось, чтобы ее
грядка была похожа на русалочку, а самая младшая
сделала себе грядку круглую, как солнышко, и засадила ее
такими же ярко-красными цветами. Странное дитя была
эта русалочка: такая тихая, задумчивая... Другие сестры
украшали себя разными разностями, которые
доставлялись им с разбитых кораблей, а она любила
только свои красные, как солнышко, цветочки да
прекрасного белого мраморного мальчика, упавшего на
дно моря с какого-то погибшего корабля. Русалочка
посадила у статуи красную плакучую иву, которая чудесно
разрослась; ветви ее перевешивались через статую и
клонились на голубой песок, где колебалась их фиолетовая
тень: вершина и корни точно играли и целовались друг с
другом!

119
Больше всего любила русалочка слушать рассказы о
людях, живущих наверху, на земле. Старуха бабушка
должна была рассказывать ей все, что только знала, о
кораблях и городах, о людях и о животных. Особенно
занимало и удивляло русалочку, что цветы на земле
пахли, — не то что тут, в море! — что леса там были
зеленого цвета, а рыбки, которые жили в ветвях, чудесно
пели. Бабушка называла рыбками птичек, иначе внучки не
поняли бы ее: они ведь сроду не видывали птиц.

— Когда вам исполнится пятнадцать лет, — говорила


бабушка, — вам тоже можно будет всплывать на
поверхность моря, сидеть, при свете месяца, на скалах и
смотреть на плывущие мимо огромные корабли, на леса и
города!

В этот год старшей принцессе как раз должно было


исполниться пятнадцать лет, но другим сестрам — а они
все были погодки — приходилось еще ждать, и дольше
всех — целых пять лет — самой младшей. Но каждая
обещала рассказать остальным сестрам о том, что ей
больше всего понравится в первый день: рассказы
бабушки мало удовлетворяли их любопытство, им
хотелось знать обо всем поподробнее.

Никого не тянуло так на поверхность моря, как самую


младшую, тихую, задумчивую русалочку, которой
приходилось ждать дольше всех. Сколько ночей провела
она у открытого окна, вглядываясь в синеву моря, где
шевелили своими плавниками и хвостами целые стаи
рыбок! Она могла разглядеть сквозь воду месяц и звезды;
они, конечно, блестели не так ярко, но зато казались
гораздо больше, чем кажутся нам. Случалось, что под
ними скользило как будто большое облако, и русалочка
знала, что это или проплывал над нею кит, или проходил
корабль с сотнями людей; они и не думали о хорошенькой

120
русалочке, что стояла там, в глубине моря, и протягивала к
килю корабля свои белые ручки.

Но вот старшей принцессе исполнилось пятнадцать лет, и


ей было позволено всплыть на поверхность моря.

Вот было рассказов, когда она вернулась назад! Лучше же


всего, по ее словам, было лежать в тихую погоду на
песчаной отмели и нежиться, при свете месяца, любуясь
раскинувшимся по берегу городом: там, точно сотни
звездочек, горели огоньки, слышалась музыка, шум и
грохот экипажей, виднелись башни со шпицами, звонили
колокола. Да, именно потому, что ей нельзя было попасть
туда, ее больше всего и манило это зрелище.

Как жадно слушала ее рассказы самая младшая сестрица.


Стоя вечером у открытого окна и вглядываясь в морскую
синеву, она только и думала что о большом шумном
городе, и ей казалось даже, что она слышит звон
колоколов.

Через год и вторая сестра получила позволение


подниматься на поверхность моря и плыть куда хочет. Она
вынырнула из воды как раз в ту минуту, когда солнце
садилось, и нашла, что лучше этого зрелища ничего и быть
не может. Небо сияло, как расплавленное золото,
рассказывала она, а облака... да тут у нее уж и слов не
хватало! Окрашенные в пурпуровые и фиолетовые цвета,
они быстро неслись по небу, но еще быстрее них неслась к
солнцу, точно длинная белая вуаль, стая лебедей;
русалочка тоже поплыла было к солнцу, но оно опустилось
в море, и по небу и воде разлилась розовая вечерняя заря.

121
Еще через год всплыла на поверхность моря третья
принцесса; эта была смелее всех и проплыла в широкую
реку, которая впадала в море. Тут она увидала зеленые
холмы, покрытые виноградниками, дворцы и дома,
окруженные чудесными рощами, где пели птицы;
солнышко светило и грело так, что ей не раз приходилось
нырять в воду, чтобы освежить свое пылающее лицо. В
маленькой бухте она увидела целую толпу голеньких
человечков, которые плескались в воде; она хотела было
поиграть с ними, но они испугались ее и убежали, а вместо
них появился какой-то черный зверек и так страшно
принялся на нее тяфкать, что русалка перепугалась и
уплыла назад в море; зверек этот была собака, но русалка
ведь никогда еще не видала собак.

И вот принцесса все вспоминала эти чудные леса, зеленые


холмы и прелестных детей, которые умели плавать, хоть у
них и не было рыбьего хвоста!

Четвертая сестра не была такою смелой; она держалась


больше в открытом море и рассказывала, что это было
лучше всего: куда ни оглянись, на много-много миль
вокруг — одна вода да небо, опрокинувшееся над водой,
точно огромный стеклянный купол; вдали, как морские
чайки, проносились большие корабли, играли и
122
кувыркались забавные дельфины и пускали из ноздрей
сотни фонтанов огромные киты.

Потом пришла очередь предпоследней сестры; ее день


рождения приходился зимой, и потому она увидала в
первый раз то, чего не видели другие: море было
зеленоватого цвета, повсюду плавали большие ледяные
горы: ни дать ни взять жемчужины, рассказывала она, но
такие огромные, выше самых высоких колоколен!
Некоторые из них были очень причудливой формы и
блестели, как алмазные. Она уселась на самую большую,
ветер развевал ее длинные волосы, а моряки испуганно
обходили гору подальше. К вечеру небо покрылось тучами,
засверкала молния, загремел гром и темное море стало
бросать ледяные глыбы из стороны в сторону, а они так и
сверкали при блеске молнии. На кораблях убирали паруса,
люди метались в страхе и ужасе, а она спокойно плыла
себе на ледяной горе и смотрела, как огненные зигзаги
молнии, прорезав небо, падали в море.

Вообще, каждая из сестер была в восторге от того, что


видела в первый раз: все было для них ново и потому
нравилось; но, получив, как взрослые девушки,
позволение плавать повсюду, они скоро присмотрелись ко
всему и через месяц стали уже говорить, что везде хорошо,
а дома лучше.

Часто по вечерам все пять сестер сплетались руками и


поднимались на поверхность воды; у всех были
чудеснейшие голоса, каких не бывает у людей на земле, и
вот, когда начиналась буря и они видели, что кораблям
грозит опасность, они подплывали к ним, пели о чудесах
подводного царства и просили моряков не бояться
опуститься на дно; но моряки не могли разобрать слов; им
казалось, что это просто шумит буря; да им все равно не
удалось бы увидать на дне никаких чудес: если корабль

123
погибал, люди тонули и приплывали ко дворцу морского
царя уже мертвыми.

Младшая же русалочка, в то время как сестры ее


всплывали рука об руку на поверхность моря, оставалась
одна-одинешенька и смотрела им вслед, готовая
заплакать, но русалки не могут плакать, и оттого ей было
еще тяжелее.

— Ах, когда же мне будет пятнадцать лет? — говорила она.


— Я знаю, что очень полюблю и тот свет, и людей, которые
там живут!

Наконец и ей исполнилось пятнадцать лет!

— Ну вот, вырастили и тебя! — сказала бабушка,


вдовствующая королева. — Поди сюда, надо и тебя
принарядить, как других сестер!

И она надела русалочке на голову венец из белых


жемчужных лилий — каждый лепесток был половинкой
жемчужины, потом, для обозначения высокого сана
принцессы, приказала прицепиться к ее хвосту восьмерым
устрицам.

— Да это больно! — сказала русалочка.

— Ради красоты приходится и потерпеть немножко! —


сказала старуха.

Ах, с каким удовольствием скинула бы с себя русалочка все


эти уборы и тяжелый венец: красненькие цветочки из ее
садика шли ей куда больше, но делать нечего!

— Прощайте! — сказала она и легко и плавно, точно


прозрачный водяной пузырь, поднялась на поверхность.

124
Солнце только что село, но облака еще сияли пурпуром и
золотом, тогда как в красноватом небе уже зажигались
чудесные ясные вечерние звездочки; воздух был мягок и
свеж, а море лежало, как зеркало. Неподалеку от того
места, где вынырнула русалочка, стоял трехмачтовый
корабль всего лишь с одним поднятым парусом: не было
ведь ни малейшего ветерка; на вантах и мачтах сидели
матросы, с палубы неслись звуки музыки и песен; когда же
совсем стемнело, корабль осветился сотнями
разноцветных фонариков; казалось, что в воздухе
замелькали флаги всех наций. Русалочка подплыла к
самым окнам каюты и, когда волны слегка приподнимали
ее, она могла заглянуть в каюту. Там было множество
разодетых людей, но лучше всех был молодой принц с
большими черными глазами. Ему, наверное, было не
больше шестнадцати лет; в тот день праздновалось его
рождение, оттого на корабле и шло такое веселье. Матросы
плясали на палубе, а когда вышел туда молодой принц,
кверху взвились сотни ракет, и стало светло как днем, так
что русалочка совсем перепугалась и нырнула в воду, но
скоро опять высунула головку, и ей показалось, что все
звездочки небесные попадали к ней в море. Никогда еще
не видела она такой огненной потехи: большие солнца
вертелись колесом, великолепные огненные рыбы крутили
в воздухе хвостами, и все это отражалось в тихой, ясной
воде. На самом корабле было так светло, что можно было
различить каждую веревку, а людей и подавно. Ах, как
хорош был молодой принц! Он пожимал людям руки,
улыбался и смеялся, а музыка все гремела и гремела в
тишине чудной ночи.

Становилось уже поздно, но русалочка глаз не могла


оторвать от корабля и от красавца принца. Разноцветные
огоньки потухли, ракеты больше не взлетали в воздух, не
слышалось и пушечных выстрелов, зато загудело и
застонало самое море. Русалочка качалась на волнах
рядом с кораблем и все заглядывала в каюту, а корабль
125
несся все быстрее и быстрее, паруса развертывались один
за другим, ветер крепчал, заходили волны, облака
сгустились, и засверкала молния. Начиналась буря!
Матросы принялись убирать паруса; огромный корабль
страшно качало, а ветер так и мчал его по бушующим
волнам; вокруг корабля вставали высокие водяные горы,
грозившие сомкнуться над мачтами корабля, но он нырял
между водяными стенами, как лебедь, и снова взлетал на
гребень волн. Русалочку буря только забавляла, но
морякам приходилось плохо: корабль трещал, толстые
бревна разлетались в щепки, волны перекатывались через
палубу, мачты ломались, как тростинки, корабль
перевернулся набок, и вода хлынула в трюм. Тут русалочка
поняла опасность — ей и самой приходилось остерегаться
бревен и обломков, носившихся по волнам. На минуту
сделалось вдруг так темно, хоть глаз выколи; но вот опять
блеснула молния, и русалочка вновь увидела всех бывших
на корабле людей; каждый спасался, как умел. Русалочка
отыскала глазами принца и увидела, как он погрузился в
воду, когда корабль разбился на части. Сначала русалочка
очень обрадовалась тому, что он попадет теперь к ним на
дно, но потом вспомнила, что люди не могут жить в воде и
что он может приплыть во дворец ее отца только мертвым.
Нет, нет, он не должен умирать! И она поплыла между
бревнами и досками, совсем забывая, что они во всякую
минуту могут раздавить ее самое. Приходилось то нырять
в самую глубину, то взлетать кверху вместе с волнами; но
вот наконец она настигла принца, который уже почти
совсем выбился из сил и не мог больше плыть по бурному
морю; руки и ноги отказались ему служить, а прелестные
глаза закрылись; он умер бы, не явись ему на помощь
русалочка. Она приподняла над водой его голову и
предоставила волнам нести их обоих куда угодно.

К утру непогода стихла; от корабля не осталось и щепки;


солнце опять засияло над водой, и его яркие лучи как

126
будто вернули щекам принца их живую окраску, но глаза
его все еще не открывались.

Русалочка откинула со лба принца волосы и поцеловала


его в высокий красивый лоб; ей показалось, что он похож
на мраморного мальчика, что стоял у нее в саду; она
поцеловала его еще раз и от души пожелала, чтобы он
остался жив.

Наконец она завидела твердую землю и высокие,


уходящие в небо горы, на вершинах которых, точно стаи
лебедей, белели снега. У самого берега зеленела чудная
роща, а повыше стояло какое-то здание, вроде церкви или
монастыря. В роще росли апельсиновые и лимонные
деревья, а у ворот здания — высокие пальмы. Море
врезывалось в белый песчаный берег небольшим заливом,
где вода была очень тиха, но глубока; сюда-то приплыла
русалочка и положила принца на песок, позаботившись о
том, чтобы голова его лежала повыше и на самом
солнышке.

В это время в высоком белом здании зазвонили колокола


и в сад высыпала целая толпа молодых девушек.
Русалочка отплыла подальше за высокие камни, которые
торчали из воды, покрыла себе волосы и грудь морскою
пеной — теперь никто не различил бы в этой пене ее
беленького личика — и стала ждать, не придет ли кто на
помощь бедному принцу.

Ждать пришлось недолго: к принцу подошла одна из


молодых девушек и сначала очень испугалась, но скоро
собралась с духом и позвала на помощь людей. Затем
русалочка увидела, что принц ожил и улыбнулся всем, кто
был возле него. А ей он не улыбнулся и даже не знал, что
она спасла ему жизнь! Грустно стало русалочке, и, когда
принца увели в большое белое здание, она печально
нырнула в воду и уплыла домой.
127
И прежде она была тихою и задумчивою, теперь же стала
еще тише, еще задумчивее. Сестры спрашивали ее, что она
видела в первый раз на поверхности моря, но она не
рассказала им ничего.

Часто вечером и утром приплывала она к тому месту, где


оставила принца, видела, как созрели и были сорваны в
садах плоды, как стаял снег на высоких горах, но принца
больше не видала и возвращалась домой с каждым разом
все печальнее и печальнее. Единственною отрадой было
для нее сидеть в своем садике, обвивая руками красивую
мраморную статую, похожую на принца, но за цветами она
больше не ухаживала; они росли как хотели, по тропинкам
и дорожкам, переплелись своими стебельками и
листочками с ветвями дерева, и в садике стало совсем
темно.

Наконец она не выдержала, рассказала обо всем одной из


своих сестер; за ней узнали и все остальные сестры, но
больше никто, кроме разве еще двух-трех русалок да их
128
самых близких подруг. Одна из русалок тоже знала
принца, видела праздник на корабле и даже знала, где
лежит королевство принца.

— Пойдем с нами сестрица! — сказали русалке сестры, и


рука об руку поднялись все на поверхность моря близ того
места, где лежал дворец принца.

Дворец был из светло-желтого блестящего камня, с


большими мраморными лестницами; одна из них
спускалась прямо в море. Великолепные вызолоченные
купола высились над крышей, а в нишах, между
колоннами, окружавшими все здание, стояли мраморные
статуи, совсем как живые. В высокие зеркальные окна
виднелись роскошные покои; всюду висели дорогие
шелковые занавеси, были разостланы ковры, а стены
украшены большими картинами. Загляденье, да и только!
Посреди самой большой залы журчал большой фонтан;
струи воды били высоко-высоко под самый стеклянный
куполообразный потолок, через который на воду и на
чудные растения, росшие в широком бассейне, лились
лучи солнца.

Теперь русалочка знала, где живет принц, и стала


приплывать ко дворцу почти каждый вечер или каждую
ночь. Ни одна из сестер не осмеливалась подплывать к
земле так близко, как она; она же вплывала и в узенький
проток, который бежал как раз под великолепным
мраморным балконом, бросавшим на воду длинную тень.
Тут она останавливалась и подолгу смотрела на молодого
принца, а он-то думал, что гуляет при свете месяца один-
одинешенек.

Много раз видела она, как он катался с музыкантами на


своей прекрасной лодке, украшенной развевающимися
флагами: русалочка выглядывала из зеленого тростника, и
если люди иной раз замечали ее длинную серебристо-
129
белую вуаль, развевавшуюся по ветру, то думали, что это
лебедь взмахнул крылом.

Много раз также слышала она, как говорили о принце


рыбаки, ловившие по ночам рыбу; они рассказывали о нем
много хорошего, и русалочка радовалась, что спасла ему
жизнь, когда он полумертвый носился по волнам; она
вспоминала те минуты, когда его голова покоилась на ее
груди и когда она так нежно расцеловала его белый
красивый лоб. А он-то ничего не знал о ней, она ему даже
и во сне не снилась!

Все больше и больше начинала русалочка любить людей,


больше и больше тянуло ее к ним; их земной мир казался
ей куда больше, нежели ее подводный: они могли ведь
переплывать на своих кораблях море, взбираться на
высокие горы к самым облакам, а бывшие в их владении
пространства земли с лесами и полями тянулись далеко-
далеко, и глазом было их не окинуть! Ей так хотелось
побольше узнать о людях и их жизни, но сестры не могли
ответить на все ее вопросы, и она обращалась к старухе
бабушке; эта хорошо знала «высший свет», как она
справедливо называла землю, лежавшую над морем.

— Если люди не тонут, — спрашивала русалочка, — тогда


они живут вечно, не умирают, как мы?

— Как же! — отвечала старуха. — Они тоже умирают, и их


век даже короче нашего. Мы живем триста лет, зато, когда
нам приходит конец, от нас остается одна пена морская, у
нас нет даже могил, близких нам. Нам не дано
бессмертной души, и мы никогда уже не воскреснем для
новой жизни; мы, как этот зеленый тростник: вырванный
с корнем, он уже не зазеленеет вновь! У людей, напротив,
есть бессмертная душа, которая живет вечно, даже и после
того, как тело превращается в прах; она улетает тогда в
синее небо, туда, к ясным звездочкам! Как мы можем
130
подняться со дна моря и увидать землю, где живут люди,
так они могут подняться после смерти в неведомые
блаженные страны, которых нам не видать никогда!

— Отчего у нас нет бессмертной души! — грустно сказала


русалочка. — Я бы отдала все свои сотни лет за один день
человеческой жизни, с тем чтобы принять потом участие в
небесном блаженстве людей.

— Нечего и думать об этом! — сказала старуха. — Нам тут


живется куда лучше, чем людям на земле!

— Так и я умру, стану морской пеной, не буду больше


слышать музыки волн, не увижу чудесных цветов и
красного солнышка! Неужели же я никак не могу
приобрести бессмертной души?

— Можешь, — сказала бабушка, — пусть только кто-нибудь


из людей полюбит тебя так, что ты станешь ему дороже
отца и матери, пусть отдастся тебе всем своим сердцем и
всеми помыслами и велит священнику соединить ваши
руки в знак вечной верности друг другу; тогда частица его
души сообщится тебе, и ты будешь участвовать в вечном
блаженстве человека. Он даст тебе душу и сохранит при
себе свою. Но этому не бывать никогда! Ведь то, что у нас
здесь считается красивым, — твой рыбий хвост, люди
находят безобразным: они мало смыслят в красоте; по их
мнению, чтобы быть красивым, надо непременно иметь
две неуклюжие подпорки — ноги, как они их называют.

Глубоко вздохнула русалочка и печально посмотрела на


свой рыбий хвост.

— Будем жить — не тужить! — сказала старуха. —


Повеселимся вволю свои триста лет — это порядочный
срок, тем слаще будет отдых по смерти! Сегодня вечером у
нас при дворе бал!
131
Вот было великолепие, какого не увидишь на земле! Стены
и потолок танцевальной залы были из толстого, но
прозрачного стекла; вдоль стен рядами лежали сотни
огромных пурпурных и травянисто-зеленых раковин с
голубыми огоньками в середине: огни эти ярко освещали
всю залу, а через стеклянные стены — и само море; видно
было, как к стенам подплывали стаи больших и малых
рыб, сверкавших пурпурно-золотистою и серебристою
чешуей.

Посреди залы бежал широкий ручей, и на нем танцевали


водяные и русалки под свое чудное пение. Таких чудных
голосов не бывает у людей. Русалочка же пела лучше всех,
и все хлопали ей в ладоши. На минуту ей было сделалось
весело при мысли о том, что ни у кого и нигде — ни в море,
ни на земле — нет такого чудесного голоса, как у нее; но
потом она опять стала думать о надводном мире, о
прекрасном принце и печалиться о том, что у нее нет
бессмертной души. Она незаметно ускользнула из дворца
и, пока там пели и веселились, грустно сидела в своем
садике; через воду доносились к ней звуки валторн, и она
думала: «Вот он опять катается в лодке! Как я люблю его!
Больше, чем отца и мать! Я принадлежу ему всем сердцем,
всеми своими помыслами, ему бы я охотно вручила
счастье всей моей жизни! На все бы я пошла ради него и
бессмертной души! Пока сестры танцуют в отцовском
дворце, я поплыву к морской ведьме; я всегда боялась ее,
но, может быть, она что-нибудь посоветует или как-нибудь
поможет мне!»

И русалочка поплыла из своего садика к бурным


водоворотам, за которыми жила ведьма. Ей еще ни разу не
приходилось проплывать этой дорогой; тут не росло ни
цветов, ни даже травы — один голый серый песок; вода в
водоворотах бурлила и шумела, как под мельничными
колесами, и увлекала с собой в глубину все, что только
встречала на пути. Русалочке пришлось плыть как раз
132
между такими бурлящими водоворотами; затем на пути к
жилищу ведьмы лежало большое пространство, покрытое
горячим пузырившимся илом; это местечко ведьма
называла своим торфяным болотом. За ним уже
показалось и самое жилье ведьмы, окруженное каким-то
диковинным лесом: деревья и кусты были полипами,
полуживотными-полурастениями, похожими на
стоголовых змей, росших прямо из песка; ветви их были
длинными осклизлыми руками с пальцами,
извивающимися, как черви; полипы ни на минуту не
переставали шевелить всеми своими суставами, от корня
до самой верхушки, хватали гибкими пальцами все, что
только им попадалось, и уже никогда не выпускали
обратно. Русалочка испуганно приостановилась, сердечко
ее забилось от страха, она готова была вернуться, но
вспомнила о принце, о бессмертной душе и собралась с
духом: крепко обвязала вокруг головы свои длинные
волосы, чтобы их не схватили полипы, скрестила на груди
руки, и, как рыба, поплыла между гадкими полипами,
протягивавшими к ней свои извивающиеся руки. Она
видела, как крепко, точно железными клещами, держали
они своими пальцами все, что удавалось им схватить:
белые остовы утонувших людей, корабельные рули,
ящики, скелеты животных, даже одну русалочку. Полипы
поймали и задушили ее. Это было страшнее всего!

Но вот она очутилась на скользкой лесной поляне, где


кувыркались и показывали свои гадкие светло-желтые
брюшки большие жирные водяные ужи. Посреди поляны
был выстроен дом из белых человеческих костей; тут же
сидела и сама морская ведьма, кормившая изо рта жабу,
как люди кормят сахаром маленьких канареек. Гадких
жирных ужей она звала своими цыплятками и позволяла
им валяться на своей большой ноздреватой, как губка,
груди.

133
— Знаю, знаю, зачем ты пришла! — сказала русалочке
морская ведьма. — Глупости ты затеваешь, ну да я все-таки
помогу тебе, тебе же на беду, моя красавица! Ты хочешь
получить вместо своего рыбьего хвоста две подпорки,
чтобы ходить, как люди; хочешь, чтобы молодой принц
полюбил тебя, а ты получила бы бессмертную душу!

И ведьма захохотала так громко и гадко, что и жаба, и ужи


попадали с нее и растянулись на земле.

— Ну ладно, ты пришла вовремя! — продолжала ведьма. —


Приди ты завтра поутру, было бы поздно, и я не могла бы
помочь тебе раньше будущего года. Я изготовлю для тебя
питье, ты возьмешь его, поплывешь с ним на берег еще до
восхода солнца, сядешь там и выпьешь все до капли; тогда
твой хвост раздвоится и превратится в пару чудных, как
скажут люди, ножек. Но тебе будет так больно, как будто
тебя пронзят насквозь острым мечом. Зато все, кто ни
увидит тебя, скажут, что такой прелестной девушки они
еще не видали! Ты сохранишь свою воздушную
скользящую походку — ни одна танцовщица не сравнится
с тобой; но помни, что ты будешь ступать как по острым
ножам, так что изранишь свои ножки в кровь. Согласна
ты? Хочешь моей помощи?

— Да! — сказала русалочка дрожащим голосом и подумала


о принце и о бессмертной душе.

— Помни, — сказала ведьма, — что раз ты примешь


человеческий образ, тебе уже не сделаться вновь русалкой!
Не видать тебе больше ни морского дна, ни отцовского
дома, ни сестер. И если принц не полюбит тебя так, что
забудет для тебя и отца и мать, не отдастся тебе всем
сердцем и не велит священнику соединить ваши руки, так
что вы станете мужем и женой, ты не получишь
бессмертной души. С первою же зарей, после его женитьбы

134
на другой, твое сердце разорвется на части, и ты станешь
пеной морской!

— Пусть! — сказала русалочка и побледнела, как смерть.

— Ты должна еще заплатить мне за помощь! — сказала


ведьма. — А я недешево возьму! У тебя чудный голос, и им
ты думаешь обворожить принца, но ты должна отдать свой
голос мне. Я возьму за свой драгоценный напиток самое
лучшее, что есть у тебя: я ведь должна примешать к
напитку свою собственную кровь, для того чтобы он стал
остер, как лезвие меча!

— Если ты возьмешь мой голос, что же останется у меня?


— спросила русалочка.

— Твое прелестное личико, твоя скользящая походка и


твои говорящие глаза — довольно, чтобы покорить
человеческое сердце! Ну, полно, не бойся, высунешь
язычок, я и отрежу его в уплату за волшебный напиток!

— Хорошо! — сказала русалочка, и ведьма поставила на


огонь котел, чтобы сварить питье.

— Чистота — лучшая красота! — сказала она, обтерла котел


связкой живых ужей и потом расцарапала себе грудь; в
котел закапала черная кровь, от которой скоро стали
подниматься клубы пара, принимавшие такие
причудливые формы, что просто страх брал, глядя на них.
Ведьма поминутно подбавляла в котел новых и новых
снадобий, и, когда питье закипело, послышался точно
плач крокодила. Наконец напиток был готов и смотрелся
прозрачнейшею ключевою водой!

— Вот тебе! — сказала ведьма, отдавая русалочке напиток;


потом отрезала ей язычок, и русалочка стала немая, не
могла больше ни петь, ни говорить!
135
— Если полипы захотят схватить тебя, когда ты
поплывешь назад, — сказала ведьма, — брызни на них
каплю этого питья, и их руки и пальцы разлетятся на
тысячи кусков!

Но русалочке не пришлось этого сделать: полипы с ужасом


отворачивались при одном виде напитка, сверкавшего в ее
руках, как яркая звезда. Быстро проплыла она лес,
миновала болото и бурлящие водовороты.

Вот и отцовский дворец; огни в танцевальной зале


потушены, все спят; она не смела больше войти туда — она
была немая и собиралась покинуть отцовский дом
навсегда. Сердце ее готово было разорваться от тоски и
печали. Она проскользнула в сад, взяла по цветку с грядки
каждой сестры, послала родным тысячи поцелуев рукой и
поднялась на темно-голубую поверхность моря.

Солнце еще не вставало, когда она увидала перед собой


дворец принца и присела на великолепную мраморную
лестницу. Месяц озарял ее своим чудным голубым
сиянием. Русалочка выпила сверкающий острый напиток,
и ей показалось, что ее пронзили насквозь обоюдоострым
мечом; она потеряла сознание и упала как мертвая.

Когда она очнулась, над морем уже сияло солнце; во всем


теле она чувствовала жгучую боль, зато перед ней стоял
красавец принц и смотрел на нее своими черными, как
ночь, глазами; она потупилась и увидала, что вместо
рыбьего хвоста у нее были две чудеснейшие беленькие и
маленькие, как у ребенка, ножки. Но она была совсем
голешенька и потому закуталась в свои длинные густые
волосы. Принц спросил, кто она такая и как сюда попала,
но она только кротко и грустно смотрела на него своими
темно-голубыми глазами: говорить ведь она не могла.
Тогда он взял ее за руку повел во дворец. Ведьма сказала
правду: с каждым шагом русалочка как будто ступала на
136
острые ножи и иголки, но она терпеливо переносила боль
и шла об руку с принцем легкая, воздушная, как водяной
пузырь; принц и все окружающие только дивились ее
чудной скользящей походке.

Русалочку разодели в шелк и кисею, и она стала первою


красавицей при дворе, но оставалась по-прежнему немой
— не могла ни петь, ни говорить. Красивые рабыни, все в
шелку и золоте, появились пред принцем и его
царственными родителями и стали петь. Одна из них пела
особенно хорошо, и принц хлопал в ладоши и улыбался
ей; русалочке стало очень грустно: когда-то и она могла
петь, и несравненно лучше! «Ах, если бы он знал, что я
навсегда рассталась со своим голосом, чтобы только быть
возле него!»

Потом рабыни стали танцевать под звуки чудеснейшей


музыки; тут и русалочка подняла свои белые хорошенькие
ручки, встала на цыпочки и понеслась в легком воздушном
танце — так не танцевал еще никто! Каждое движение

137
лишь увеличивало ее красоту; одни глаза ее говорили
сердцу больше, чем пение всех рабынь.

Все были в восхищении, особенно принц, назвавший


русалочку своим маленьким найденышем, и русалочка все
танцевала и танцевала, хотя каждый раз, как ножки ее
касались земли, ей было так больно, как будто она ступала
на острые ножи. Принц сказал, что она всегда должна
быть возле него, и ей было позволено спать на бархатной
подушке перед дверями его комнаты.

Он велел сшить ей мужской костюм, чтобы она могла


сопровождать его на прогулках верхом. Они ездили по
благоухающим лесам, где в свежей листве пели птички, а
зеленые ветви били ее по плечам; взбирались на высокие
горы, и, хотя из ее ног сочилась кровь, так что все видели
это, она смеялась и продолжала следовать за принцем на
самые вершины; там они любовались на облака, плывшие
у их ног, точно стаи птиц, улетавших в чужие страны.

Когда же они оставались дома, русалочка ходила по ночам


на берег моря, спускалась по мраморной лестнице, ставила
свои пылавшие, как в огне, ноги в холодную воду и думала
о родном доме и о дне морском.

Раз ночью всплыли из воды рука об руку ее сестры и


запели печальную песню; она кивнула им, они узнали ее и
рассказали ей, как огорчила она их всех. С тех пор они
навещали ее каждую ночь, а один раз она увидала в
отдалении даже свою старую бабушку, которая уже много-
много лет не поднималась из воды, и самого морского
царя с короной на голове; они простирали к ней руки, но
не смели подплывать к земле так близко, как сестры.

День ото дня принц привязывался к русалочке все сильнее


и сильнее, но он любил ее только как милое, доброе дитя,
сделать же ее своею женой и королевой ему и в голову не
138
приходило, а между тем ей надо было стать его женой,
иначе она не могла обрести бессмертной души и должна
была, в случае его женитьбы на другой, превратиться в
морскую пену.

«Любишь ли ты меня больше всех на свете»? — казалось,


спрашивали глаза русалочки в то время, как принц
обнимал ее и целовал в лоб.

— Да, я люблю тебя! — говорил принц. — У тебя доброе


сердце, ты предана мне больше всех и похожа на молодую
девушку, которую я видел раз и, верно, больше не увижу! Я
плыл на корабле, корабль разбился, волны выбросили
меня на берег вблизи чудного храма, где служат Богу
молодые девушки; самая младшая из них нашла меня на
берегу и спасла мне жизнь; я видел ее всего два раза, но ее
одну в целом мире мог бы я полюбить! Но ты похожа на
нее и почти вытеснила из моего сердца ее образ. Она
принадлежит святому храму, и вот моя счастливая звезда
послала мне тебя; никогда я не расстанусь с тобою!

«Увы, он не знает, что это я спасла ему жизнь! — думала


русалочка. — Я вынесла его из волн морских на берег и
положила в роще, где был храм, а сама спряталась в
морскую пену и смотрела, не придет ли кто-нибудь к нему
на помощь. Я видела эту красавицу девушку, которую он
любит больше, чем меня! — И русалочка глубоко-глубоко
вздыхала, плакать она не могла. — Но та девушка
принадлежит храму, никогда не появится в свете, и они
никогда не встретятся! Я же нахожусь возле него, вижу его
каждый день, могу ухаживать за ним, любить его, отдать за
него жизнь!»

Но вот стали поговаривать, что принц женится на


прелестной дочери соседнего короля и потому снаряжает
свой великолепный корабль в плаванье. Принц поедет к
соседнему королю, как будто для того, чтобы ознакомиться
139
с его страной, а на самом-то деле, чтобы увидеть
принцессу; с ним едет и большая свита. Русалочка на все
эти речи только покачивала головой и смеялась: она ведь
лучше всех знала мысли принца.

— Я должен ехать! — говорил он ей. — Мне надо


посмотреть прекрасную принцессу: этого требуют мои
родители, но они не станут принуждать меня жениться на
ней, я же никогда не полюблю ее! Она же не похожа на ту
красавицу, на которую похожа ты. Если же мне придется,
наконец, избрать себе невесту, так я выберу, скорее всего,
тебя, мой немой найденыш с говорящими глазами!

И он целовал ее розовые губки, играл ее длинными


волосами и клал свою голову на ее грудь, где билось
сердце, жаждавшее человеческого блаженства и
бессмертной человеческой души.

— Ты ведь не боишься моря, моя немая крошка? — говорил


он, когда они уже стояли на великолепном корабле,
который должен был отвезти их в землю соседнего короля.

И принц рассказывал ей о бурях и о штиле, о разных


рыбах, что живут в глубине моря, и о чудесах, которые
видели там водолазы, а она только улыбалась, слушая его
рассказы: она-то лучше всех знала, что есть на дне
морском.

В ясную лунную ночь, когда все, кроме одного рулевого,


спали, она села у самого борта и стала смотреть в
прозрачные волны; и вот ей показалось, что она видит
отцовский дворец; старуха бабушка стояла на вышке и
смотрела сквозь волнующиеся струи воды на киль
корабля. Затем на поверхность моря всплыли ее сестры;
они печально смотрели на нее и ломали свои белые руки, а
она кивнула им головой, улыбнулась и хотела рассказать о
том, как ей хорошо здесь, но в это время к ней подошел
140
корабельный юнга, и сестры нырнули в воду, юнга же
подумал, что это мелькнула в волнах белая морская пена.

Наутро корабль вошел в гавань великолепной столицы


соседнего королевства. И вот в городе зазвонили в
колокола, с высоких башен стали раздаваться звуки рогов,
а на площадях собираться полки солдат с блестящими
штыками и развевающимися знаменами. Начались
празднества, балы следовали за балами, но принцессы еще
не было: она воспитывалась где-то далеко в монастыре,
куда ее отдали учиться всем королевским добродетелям.
Наконец прибыла и она.

Русалочка жадно смотрела на нее и должна была


сознаться, что милее и красивее личика она еще не видала.
Кожа на лице принцессы была такая нежная, прозрачная,
а из-за длинных темных ресниц улыбалась пара темно-
синих кротких глаз.

— Это ты! — сказал принц. — Ты спасла мне жизнь, когда


я, полумертвый, лежал на берегу моря!

И он крепко прижал к сердцу свою краснеющую невесту.

— О, я слишком счастлив! — сказал он русалочке. — То, о


чем я не смел и мечтать, сбылось! Ты порадуешься моему
счастью, ты ведь так любишь меня!

Русалочка поцеловала его руку, и ей показалось, что


сердце ее вот-вот разорвется от боли: его свадьба должна
убить ее, превратить в морскую пену!

Колокола в церквах зазвонили, по улицам разъезжали


герольды, оповещая народ о помолвке принцессы. Из
кадильниц священников струился благоуханный фимиам,
жених с невестой подали друг другу руки и получили
благословение епископа. Русалочка, разодетая в шелк и
141
золото, держала шлейф невесты, но уши ее не слыхали
праздничной музыки, глаза не видели блестящей
церемонии: она думала о своем смертном часе и о том, что
она теряла с жизнью.

В тот же вечер жених с невестой должны были отплыть на


родину принца; пушки палили, флаги развевались, а на
палубе корабля был раскинут роскошный шатер из золота
и пурпура; в шатре возвышалось чудное ложе для
новобрачных.

Паруса надулись от ветра, корабль легко и без малейшего


сотрясения скользнул по волнам и понесся вперед.

Когда смерклось, на корабле зажглись сотни разноцветных


фонариков, а матросы стали весело плясать на палубе.
Русалочке вспомнился праздник, который она видела на
корабле в тот день, когда впервые всплыла на поверхность
моря, и вот она понеслась в быстром воздушном танце,
точно ласточка, преследуемая коршуном. Все были в
восторге: никогда еще не танцевала она так чудесно! Ее
нежные ножки резало как ножами, но она не чувствовала
этой боли — сердцу ее было еще больнее. Лишь один вечер
оставалось ей пробыть с тем, ради кого она оставила
родных и отцовский дом, отдала свой чудный голос и
ежедневно терпела бесконечные мучения, тогда как он и
не замечал их. Лишь одну ночь еще оставалось ей дышать
одним воздухом с ним, видеть синее море и звездное небо,
а там наступит для нее вечная ночь, без мыслей, без
сновидений. Ей ведь не было дано бессмертной души!
Долго за полночь продолжались на корабле танцы и
музыка, и русалочка смеялась и танцевала со смертельной
мукой в сердце; принц же целовал красавицу невесту, а
она играла его черными волосами; наконец, рука об руку
удалились они в свой великолепный шатер.

142
На корабле все стихло, один штурман остался у руля.
Русалочка оперлась своими белыми руками о борт и,
обернувшись лицом к востоку, стала ждать первого луча
солнца, который, как она знала, должен был убить ее. И
вдруг она увидела в море своих сестер; они были бледны,
как и она, но их длинные роскошные волосы не
развевались больше но ветру: они были обрезаны.

— Мы отдали наши волосы ведьме, чтобы она помогла нам


избавить тебя от смерти! Она дала нам вот этот нож;
видишь, какой острый? Прежде чем взойдет солнце, ты
должна вонзить его в сердце принца, и, когда теплая кровь
его брызнет тебе на ноги, они опять срастутся в рыбий
хвост, ты опять станешь русалкой, спустишься к нам в
море и проживешь свои триста лет, прежде чем
сделаешься соленой морской пеной. Но спеши! Или он,
или ты — один из вас должен умереть до восхода солнца!
Наша старая бабушка так печалится, что потеряла от горя
все свои седые волосы, а мы отдали свои ведьме! Убей
принца и вернись к нам! Торопись — видишь, на небе
показалась красная полоска? Скоро взойдет солнце, и ты
умрешь! С этими словами они глубоко-глубоко вздохнули
и погрузились в море.

Русалочка приподняла пурпуровую занавесь шатра и


увидела, что головка прелестной невесты покоится на
груди принца. Русалочка наклонилась и поцеловала его в
прекрасный лоб, посмотрела на небо, где разгоралась
утренняя заря, потом посмотрела на острый нож и опять
устремила взор на принца, который в это время произнес
во сне имя своей невесты — она одна была у него в мыслях!
— и нож дрогнул в руках русалочки. Но еще минута — и
она бросила его в волны, которые покраснели, точно
окрасились кровью, в том месте, где он упал. Еще раз
посмотрела она на принца полуугасшим взором, бросилась
с корабля в море и почувствовала, как тело ее
расплывается пеной.
143
Над морем поднялось солнце; лучи его любовно согревали
мертвенно-холодную морскую пену, и русалочка не
чувствовала смерти; она видела ясное солнышко и каких-
то прозрачных, чудных созданий, сотнями реявших над
ней. Она могла видеть сквозь них белые паруса корабля и
красные облака на небе; голос их звучал как музыка, но
такая воздушная, что ничье человеческое ухо не могло
расслышать ее, так же, как ничей человеческий глаз не мог
видеть их самих. У них не было крыльев, и они носились
по воздуху благодаря своей собственной легкости и
воздушности. Русалочка увидала, что и у нее такое же тело,
как у них, и что она все больше и больше отделяется от
морской пены.

— К кому я иду? — спросила она, поднимаясь на воздух, и


ее голос звучал такою же дивною воздушною музыкой,
какой не в силах передать никакие земные звуки.

— К дочерям воздуха! — ответили ей воздушные создания.


— У русалки нет бессмертной души, и она не может
приобрести ее иначе как благодаря любви к ней человека.
Ее вечное существование зависит от чужой воли. У
дочерей воздуха тоже нет бессмертной души, но они сами
могут приобрести ее себе добрыми делами. Мы прилетаем
в жаркие страны, где люди гибнут от знойного,
зачумленного воздуха, и навеваем прохладу. Мы
распространяем в воздухе благоухание цветов и приносим
с собой людям исцеление и отраду. По прошествии же
трехсот лет, во время которых мы творим посильное
добро, мы получаем в награду бессмертную душу и можем
принять участие в вечном блаженстве человека. Ты,
бедная русалочка, всем сердцем стремилась к тому же, что
и мы, ты любила и страдала, подымись же вместе с нами в
заоблачный мир; теперь ты сама можешь обрести
бессмертную душу!

144
И русалочка протянула свои прозрачные руки к Божьему
солнышку и в первый раз почувствовала у себя на глазах
слезы.

На корабле за это время все опять пришло в движение, и


русалочка увидала, как принц с невестой искали ее.
Печально смотрели они на волнующуюся морскую пену,
точно знали, что русалочка бросилась в волны.
Невидимая, поцеловала русалочка красавицу невесту в
лоб, улыбнулась принцу и поднялась вместе с другими
детьми воздуха к розовым облакам, плававшим в небе.

— Через триста лет и мы войдем в Божье царство! Может


быть, и раньше! — прошептала одна из дочерей воздуха. —
Невидимками влетаем мы в жилища людей, где есть дети,
и, если найдем там доброе, послушное дитя, радующее
своих родителей и достойное их любви, мы улыбаемся, и
срок нашего испытания сокращается на целый год; если
же встретим там злого, непослушного ребенка, мы горько
плачем, и каждая слеза прибавляет к долгому сроку
нашего испытания еще лишний день!

145
Дикие лебеди
Далеко-далеко, в той стране, куда улетают от нас на зиму
ласточки, жил король. У него было одиннадцать сыновей и
одна дочка, Элиза.

Одиннадцать братьев-принцев уже ходили в школу; на


груди у каждого красовалась звезда, а сбоку гремела сабля;
писали они на золотых досках алмазными грифелями и
отлично умели читать, хоть по книжке, хоть наизусть — все
равно. Сразу было слышно, что читают настоящие
принцы! Сестрица их Элиза сидела на скамеечке из
зеркального стекла и рассматривала книжку с
картинками, за которую было заплачено полкоролевства.

Да, хорошо жилось детям, только недолго!

Отец их, король той страны, женился на злой королеве,


которая невзлюбила бедных детей. Им пришлось испытать
это в первый же день: во дворце шло веселье, и дети
затеяли игру в гости, но мачеха вместо разных пирожных
и печеных яблок, которых они всегда получали вдоволь,
дала им чайную чашку песку и сказала, что они могут
представить себе, будто это угощение.

Через неделю она отдала сестрицу Элизу на воспитание в


деревню каким-то крестьянам, а прошло еще немного
времени, и она успела столько наговорить королю о
бедных принцах, что он больше и видеть их не хотел.

— Летите-ка подобру-поздорову на все четыре стороны! —


сказала злая королева. — Летите большими птицами без
голоса и промышляйте о себе сами!

146
Но она не могла сделать им такого зла, как бы ей хотелось,
— они превратились в одиннадцать прекрасных диких
лебедей, с криком вылетели из дворцовых окон и
понеслись над парками и лесами.

Было раннее утро, когда они пролетали мимо избы, где


спала еще крепким сном их сестрица Элиза. Они
принялись летать над крышей, вытягивали свои гибкие
шеи и хлопали крыльями, но никто не слышал и не видел
их; так им пришлось улететь ни с чем. Высоко-высоко
взвились они к самым облакам и полетели в большой
темный лес, что тянулся до самого моря.

Бедняжечка Элиза стояла в крестьянской избе и играла


зеленым листочком — других игрушек у нее не было; она
проткнула в листе дырочку, смотрела сквозь нее на
солнышко, и ей казалось, что она видит ясные глаза своих
братьев; когда же теплые лучи солнца скользили по ее
щеке, она вспоминала их нежные поцелуи.

Дни шли за днями, один как другой. Колыхал ли ветер


розовые кусты, росшие возле дома, и шептал розам: "Есть
ли кто-нибудь красивее вас?" — розы качали головками и
говорили: "Элиза красивее". Сидела ли в воскресный день
147
у дверей своего домика какая-нибудь старушка, читавшая
псалтырь, а ветер переворачивал листы, говоря книге:
"Есть ли кто набожнее тебя?" книга отвечала: "Элиза
набожнее!" И розы и псалтырь говорили сущую правду.

Но вот Элизе минуло пятнадцать лет, и ее отправили


домой. Увидав, какая она хорошенькая, королева
разгневалась и возненавидела падчерицу. Она с
удовольствием превратила бы ее в дикого лебедя, да
нельзя было сделать этого сейчас же, потому что король
хотел видеть свою дочь.

И вот рано утром королева пошла в мраморную, всю


убранную чудными коврами и мягкими подушками
купальню, взяла трех жаб, поцеловала каждую и сказала
первой:

— Сядь Элизе на голову, когда она войдет в купальню;


пусть она станет такою же тупой и ленивой, как ты! А ты
сядь ей на лоб! — сказала она другой. — Пусть Элиза будет
такой же безобразной, как ты, и отец не узнает ее! Ты же
ляг ей на сердце! — шепнула королева третьей жабе. —
Пусть она станет злонравной и мучиться от этого!

Затем она спустила жаб в прозрачную воду, и вода сейчас


же вся позеленела. Позвав Элизу, королева раздела ее и
велела ей войти в воду. Элиза послушалась, и одна жаба
села ей на темя, другая на лоб, а третья на грудь; но Элиза
даже не заметила этого, и, как только вышла из воды, по
воде поплыли три красных мака. Если бы жабы не были
отравлены поцелуем ведьмы, они превратились бы,
полежав у Элизы на голове и на сердце, в красные розы;
девушка была так набожна и невинна, что колдовство
никак не могло подействовать на нее.

Увидав это, злая королева натерла Элизу соком грецкого


ореха, так что она стала совсем коричневой, вымазала ей
148
личико вонючей мазью и спутала ее чудные волосы.
Теперь нельзя было и узнать хорошенькую Элизу. Даже
отец ее испугался и сказал, что это не его дочь. Никто не
признавал ее, кроме цепной собаки да ласточек, но кто же
стал бы слушать бедных тварей!

Заплакала Элиза и подумала о своих выгнанных братьях,


тайком ушла из дворца и целый день брела по полям и
болотам, пробираясь к лесу. Элиза и сама хорошенько не
знала, куда надо ей идти, но так истосковалась по своим
братьям, которые тоже были изгнаны из родного дома, что
решила искать их повсюду, пока не найдет.

Недолго пробыла она в лесу, как уже настала ночь, и Элиза


совсем сбилась с дороги; тогда она улеглась на мягкий мох,
прочла молитву на сон грядущий и склонила голову на
пень. В лесу стояла тишина, воздух был такой теплый, в
траве мелькали, точно зеленые огоньки, сотни светлячков,
а когда Элиза задела рукой за какой-то кустик, они
посыпались в траву звездным дождем.

Всю ночь снились Элизе братья: все они опять были


детьми, играли вместе, писали грифелями на золотых
досках и рассматривали чудеснейшую книжку с
картинками, которая стоила полкоролевства. Но писали
они на досках не черточки и нулики, как бывало прежде, —
нет, они описывали все, что видели и пережили. Все
картины в книжке были живые: птицы распевали, а люди
сходили со страниц и разговаривали с Элизой и ее
братьями; но стоило ей захотеть перевернуть лист, — они
впрыгивали обратно, иначе в картинках вышла бы
путаница.

Когда Элиза проснулась, солнышко стояло уже высоко;


она даже не могла хорошенько видеть его за густою
листвой деревьев, но отдельные лучи его пробирались
между ветвями и бегали золотыми зайчиками по траве; от
149
зелени шел чудный запах, а птички чуть не садились
Элизе на плечи. Невдалеке слышалось журчание
источника; оказалось, что тут бежало несколько больших
ручьев, вливавшихся в пруд с чудным песчаным дном.
Пруд был окружен живой изгородью, но в одном месте
дикие олени проломали для себя широкий проход, и
Элиза могла спуститься к самой воде. Вода в пруду была
чистая и прозрачная; не шевели ветер ветвей деревьев и
кустов, можно было бы подумать, что и деревья и кусты
нарисованы на дне, так ясно они отражались в зеркале
вод.

Увидав в воде свое лицо, Элиза совсем перепугалась, такое


оно было черное и гадкое; и вот она зачерпнула горсть
воды, потерла глаза и лоб, и опять заблестела ее белая
нежная кожа. Тогда Элиза разделась совсем и вошла в
прохладную воду. Такой хорошенькой принцессы поискать
было по белу свету!

Одевшись и заплетя свои длинные волосы, она пошла к


журчащему источнику, напилась воды прямо из
пригоршни и потом пошла дальше по лесу, сама не зная
куда. Она думала о своих братьях и надеялась, что бог не
покинет ее: это он ведь повелел расти диким лесным
яблокам, чтобы напитать ими голодных; он же указал ей
одну из таких яблонь, ветви которой гнулись от тяжести
плодов. Утолив голод, Элиза подперла ветви палочками и
углубилась в самую чащу леса. Там стояла такая тишина,
что Элиза слышала свои собственные шаги, слышала
шуршанье каждого сухого листка, попадавшегося ей под
ноги. Ни единой птички не залетало в эту глушь, ни
единый солнечный луч не проскальзывал сквозь
сплошную чащу ветвей. Высокие стволы стояли плотными
рядами, точно бревенчатые стены; никогда еще Элиза не
чувствовала себя такой одинокой.

150
Ночью стало еще темнее; во мху не светилось ни единого
светлячка. Печально улеглась Элиза на траву, и вдруг ей
показалось, что ветви над ней раздвинулись, и на нее
глянул добрыми очами сам господь бог; маленькие
ангелочки выглядывали из-за его головы и из-под рук.

Проснувшись утром, она и сама не знала, было ли то во сне


или наяву. Отправившись дальше, Элиза встретила
старушку с корзинкой ягод; старушка дала девушке
горсточку ягод, а Элиза спросила ее, не проезжали ли тут,
по лесу, одиннадцать принцев.

— Нет, — сказала старушка, — но вчера я видела здесь на


реке одиннадцать лебедей в золотых коронах.

И старушка вывела Элизу к обрыву, под которым


протекала река. По обоим берегам росли деревья,
простиравшие навстречу друг другу свои длинные, густо
покрытые листьями ветви. Те из деревьев, которым не
удавалось сплести своих ветвей с ветвями их братьев на
противоположном берегу, так вытягивались над водой, что
корни их вылезали из земли, и они все же добивались
своего.

Элиза простилась со старушкой и пошла к устью реки,


впадавшей в открытое море.

И вот перед молодой девушкой открылось чудное


безбрежное море, но на всем его просторе не виднелось ни
одного паруса, не было ни единой лодочки, на которой бы
она могла пуститься в дальнейший путь. Элиза посмотрела
на бесчисленные валуны, выброшенные на берег морем, —
вода отшлифовала их так, что они стали совсем гладкими
и круглыми. Все остальные выброшенные морем
предметы: стекло, железо и камни — тоже носили следы
этой шлифовки, а между тем вода была мягче нежных рук
Элизы, и девушка подумала: "Волны неустанно катятся
151
одна за другой и наконец шлифуют самые твердые
предметы. Буду же и я трудиться неустанно! Спасибо вам
за науку, светлые быстрые волны! Сердце говорит мне, что
когда-нибудь вы отнесете меня к моим милым братьям!"

На выброшенных морем сухих водорослях лежали


одиннадцать белых лебединых перьев; Элиза собрала и
связала их в пучок; на перьях еще блестели капли — росы
или слез, кто знает? Пустынно было на берегу, но Элиза не
чувствовала этого: море представляло собою вечное
разнообразие; в несколько часов тут можно было
насмотреться больше, чем в целый год где-нибудь на
берегах пресных внутренних озер. Если на небо
надвигалась большая черная туча и ветер крепчал, море
как будто говорило: "Я тоже могу почернеть!" — начинало
бурлить, волноваться и покрывалось белыми барашками.
Если же облака были розоватого цвета, а ветер спал, —
море было похоже на лепесток розы; иногда оно
становилось зеленым, иногда белым; но какая бы тишь ни
стояла в воздухе и как бы спокойно ни было само море, у
берега постоянно было заметно легкое волнение, — вода
тихо вздымалась, словно грудь спящего ребенка.

Когда солнце было близко к закату, Элиза увидала


вереницу летевших к берегу диких лебедей в золотых
коронах; всех лебедей было одиннадцать, и летели они
один за другим, вытянувшись длинною белою лентой,
Элиза взобралась наверх и спряталась за куст. Лебеди
спустились недалеко от нее и захлопали своими большими
белыми крыльями.

В ту же самую минуту, как солнце скрылось под водой,


оперение с лебедей вдруг спало, и на земле очутились
одиннадцать красавцев принцев, Элизиных братьев! Элиза
громко вскрикнула; она сразу узнала их, несмотря на то,
что они успели сильно измениться; сердце подсказало ей,
что это они! Она бросилась в их объятия, называла их всех
152
по именам, а они-то как обрадовались, увидав и узнав
свою сестрицу, которая так выросла и похорошела. Элиза и
ее братья смеялись и плакали и скоро узнали друг от друга,
как скверно поступила с ними мачеха.

— Мы, братья, —
сказал самый
старший, — летаем в
виде диких лебедей
весь день, от восхода
до самого заката
солнечного; когда же
солнце заходит, мы
опять принимаем
человеческий образ.
Поэтому ко времени
захода солнца мы
всегда должны иметь
под ногами твердую
землю: случись нам
превратиться в
людей во время
нашего полета под
облаками, мы тотчас
же упали бы с такой
страшной высоты.
Живем же мы не тут; далеко-далеко за морем лежит такая
же чудная страна, как эта, но дорога туда длинна,
приходится перелетать через все море, а по пути нет ни
единого острова, где бы мы могли провести ночь. Только
по самой середине моря торчит небольшой одинокий утес,
на котором мы кое-как и можем отдохнуть, тесно
прижавшись друг к другу. Если море бушует, брызги воды
перелетают даже через наши головы, но мы благодарим
бога и за такое пристанище: не будь его, нам вовсе не
удалось бы навестить нашей милой родины — и теперь-то
для этого перелета нам приходится выбирать два самых
153
длинных дня в году. Лишь раз в год позволено нам
прилетать на родину; мы можем оставаться здесь
одиннадцать дней и летать над этим большим лесом,
откуда нам виден дворец, где мы родились и где живет
наш отец, и колокольня церкви, где покоится наша мать.
Тут даже кусты и деревья кажутся нам родными; тут по
равнинам по-прежнему бегают дикие лошади, которых мы
видели в дни нашего детства, а угольщики по-прежнему
поют те песни, под которые мы плясали детьми. Тут наша
родина, сюда тянет нас всем сердцем, и здесь-то мы нашли
тебя, милая, дорогая сестричка! Два дня еще можем мы
пробыть здесь, а затем должны улететь за море, в чужую
страну! Как же нам взять тебя с собой? У нас нет ни
корабля, ни лодки!

— Как бы мне освободить вас от чар? — спросила братьев


сестра.

Так они проговорили почти всю ночь и задремали только


на несколько часов.

Элиза проснулась от шума лебединых крыл. Братья опять


стали птицами и летали в воздухе большими кругами, а
потом и совсем скрылись из виду. С Элизой остался только
самый младший из братьев; лебедь положил свою голову
ей на колени, а она гладила и перебирала его перышки.
Целый день провели они вдвоем, к вечеру же прилетели и
остальные, и когда солнце село, все вновь приняли
человеческий образ.

— Завтра мы должны улететь отсюда и сможем вернуться


не раньше будущего года, но тебя мы не покинем здесь! —
сказал младший брат. — Хватит ли у тебя мужества улететь
с нами? Мои руки довольно сильны, чтобы пронести тебя
через лес, — неужели же мы все не сможем перенести тебя
на крыльях через море?

154
— Да, возьмите меня с собой! — сказала Элиза.

Всю ночь провели они за плетеньем сетки из гибкого


лозняка и тростника; сетка вышла большая и прочная; в
нее положили Элизу. Превратившись на восходе солнца в
лебедей, братья схватили сетку клювами и взвились с
милой, спавшей крепким сном, сестрицей к облакам. Лучи
солнца светили ей прямо в лицо, поэтому один из лебедей
полетел над ее головой, защищая ее от солнца своими
широкими крыльями.

Они были уже далеко от земли, когда Элиза проснулась, и


ей показалось, что она видит сон наяву, так странно было
ей лететь по воздуху. Возле нее лежали ветка с чудесными
спелыми ягодами и пучок вкусных кореньев; их набрал и
положил к ней самый младший из братьев, и она
благодарно улыбнулась ему, — сна догадалась, что это он
летел над ней и защищал ее от солнца своими крыльями.

Высоко-высоко летели они, так что первый корабль,


который они увидели в море, показался им плавающею на
воде чайкой. В небе позади них стояло большое облако —
настоящая гора! — и на нем Элиза увидала движущиеся
исполинские тени одиннадцати лебедей и свою
собственную. Вот была картина! Таких ей еще не
приходилось видеть! Но по мере того как солнце
подымалось выше и облако оставалось все дальше и
дальше позади, воздушные тени мало-помалу исчезли.

Целый день летели лебеди, как пущенная из лука стрела,


но все-таки медленнее обыкновенного; теперь ведь они
несли сестру. День стал клониться к вечеру, поднялась
непогода; Элиза со страхом следила за тем, как опускалось
солнце, одинокого морского утеса все еще не было видно.
Вот ей показалось, что лебеди как-то усиленно машут
крыльями. Ах, это она была виной того, что они не могли
лететь быстрее! Зайдет солнце, — они станут людьми,
155
упадут в море и утонут! И она от всего сердца стала
молиться богу, но утес все не показывался. Черная туча
приближалась, сильные порывы ветра предвещали бурю,
облака собрались в сплошную грозную свинцовую волну,
катившуюся по небу; молния сверкала за молнией.

Одним своим краем солнце почти уже касалось воды;


сердце Элизы затрепетало; лебеди вдруг полетели вниз с
неимоверною быстротой, и девушка подумала уже, что все
они падают; но нет, они опять продолжали лететь. Солнце
наполовину скрылось под водой, и тогда только Элиза
увидала под собой утес, величиною не больше тюленя,
высунувшего из воды голову. Солнце быстро угасало;
теперь оно казалось только небольшою блестящею
звездочкой; но вот лебеди ступили ногой на твердую
почву, и солнце погасло, как последняя искра догоревшей
бумаги. Элиза увидела вокруг себя братьев, стоявших рука
об руку; все они едва умещались на крошечном утесе.
Море бешено билось об него и окатывало их целым
дождем брызг; небо пылало от молний, и ежеминутно
грохотал гром, но сестра и братья держались за руки и
пели псалом, вливавший в их сердца утешение и мужество.

На заре буря улеглась, опять стало ясно и тихо; с восходом


солнца лебеди с Элизой полетели дальше. Море еще
волновалось, и они видели с высоты, как плыла по темно-
зеленой воде, точно несметные стаи лебедей, белая пена.

Когда солнце поднялось выше, Элиза увидала перед собой


как бы плавающую в воздухе гористую страну с массами
блестящего льда на скалах; между скалами возвышался
огромный замок, обвитый какими-то смелыми
воздушными галереями из колонн; внизу под ним
качались пальмовые леса и роскошные цветы, величиною
с мельничные колеса. Элиза спросила, не это ли та страна,
куда они летят, но лебеди покачали головами: она видела
перед собой чудный, вечно изменяющийся облачный
156
замок Фата-Морганы; туда они не смели принести ни
единой человеческой души. Элиза опять устремила свой
взор на замок, и вот горы, леса и замок сдвинулись вместе,
и из них образовались двадцать одинаковых
величественных церквей с колокольнями и стрельчатыми
окнами. Ей показалось даже, что она слышит звуки
органа, но это шумело море. Теперь церкви были совсем
близко, но вдруг превратились в целую флотилию
кораблей; Элиза вгляделась пристальнее и увидела, что
это просто морской туман, подымавшийся над водой. Да,
перед глазами у нее были вечно сменяющиеся воздушные
образы и картины! Но вот, наконец, показалась и
настоящая земля, куда они летели. Там возвышались
чудные горы, кедровые леса, города и замки.

Задолго до захода солнца Элиза сидела на скале перед


большою пещерой, точно обвешанной вышитыми
зелеными коврами — так обросла она нежно-зелеными
ползучими растениями.

— Посмотрим, что приснится тебе тут ночью! — сказал


младший из братьев и указал сестре ее спальню.

— Ах, если бы мне приснилось, как освободить вас от чар!


— сказала она, и эта мысль так и не выходила у нее из
головы.

Элиза стала усердно молиться Богу и продолжала свою


молитву даже во сне. И вот ей пригрезилось, что она летит
высоко-высоко по воздуху к замку Фата-Морганы и что
фея сама выходит ей навстречу, такая светлая и
прекрасная, но в то же время удивительно похожая на ту
старушку, которая дала Элизе в лесу ягод и рассказала о
лебедях в золотых коронах.

— Твоих братьев можно спасти, — сказала она. — Но хватит


ли у тебя мужества и стойкости? Вода мягче твоих нежных
157
рук и все-таки шлифует камни, но она не ощущает боли,
которую будут ощущать твои пальцы; у воды нет сердца,
которое бы стало изнывать от страха и муки, как твое.
Видишь, у меня в руках крапива? Такая крапива растет
здесь возле пещеры, и только она, да еще та крапива, что
растет на кладбищах, может тебе пригодиться; заметь же
ее! Ты нарвешь этой крапивы, хотя твои руки покроются
волдырями от ожогов; потом разомнешь ее ногами,
ссучишь из полученного волокна длинные нити, затем
сплетешь из них одиннадцать рубашек-панцирей с
длинными рукавами и набросишь их на лебедей; тогда
колдовство исчезнет. Но помни, что с той минуты, как ты
начнешь свою работу, и до тех пор, пока не окончишь ее,
хотя бы она длилась целые годы, ты не должна говорить
ни слова. Первое же слово, которое сорвется у тебя с
языка, пронзит сердца твоих братьев, как кинжалом. Их
жизнь и смерть будут в твоих руках! Помни же все это!

И фея коснулась ее руки жгучею крапивой; Элиза


почувствовала боль, как от ожога, и проснулась. Был уже
светлый день, и рядом с ней лежал пучок крапивы, точно
такой же, как та, которую она видела сейчас во сне. Тогда
она упала на колени, поблагодарила Бога и вышла из
пещеры, чтобы сейчас же приняться за работу.

Своими нежными руками рвала она злую, жгучую


крапиву, и руки ее покрывались крупными волдырями, но
она с радостью переносила боль: только бы удалось ей
спасти милых братьев! Потом она размяла крапиву
голыми ногами и стала сучить зеленое волокно.

С заходом солнца явились братья и очень испугались,


видя, что она стала немой. Они думали, что это новое
колдовство их злой мачехи, но. Взглянув на ее руки,
поняли они, что она стала немой ради их спасения. Самый
младший из братьев заплакал; слезы его падали ей на

158
руки, и там, куда упадала слезинка, исчезали жгучие
волдыри, утихала боль.

Ночь Элиза провела за своей работой; отдых не шел ей на


ум; она думала только о том, как бы поскорее освободить
своих милых братьев. Весь следующий день, пока лебеди
летали, она оставалась одна-одинешенька, но никогда еще
время не бежало для нее с такой быстротой. Одна
рубашка-панцирь была готова, и девушка принялась за
следующую.

Вдруг в горах послышались звуки охотничьих рогов; Элиза


испугалась; звуки все приближались, затем раздался лай
собак. Девушка скрылась в пещеру, связала всю собранную
ею крапиву в пучок и села на него.

В ту же минуту из-за кустов выпрыгнула большая собака,


за ней другая и третья; они громко лаяли и бегали взад и
вперед. Через несколько минут у пещеры собрались все
охотники; самый красивый из них был король той страны;
он подошел к Элизе — никогда еще не встречал он такой
красавицы!

— Как ты попала сюда, прелестное дитя? — спросил он, но


Элиза только покачала головой; она ведь не смела
говорить: от ее молчания зависела жизнь и спасение ее
братьев. Руки свои Элиза спрятала под передник, чтобы
король не увидал, как она страдает.

— Пойдем со мной! — сказал он. — Здесь тебе нельзя


оставаться! Если ты так добра, как хороша, я наряжу тебя в
шелк и бархат, надену тебе на голову золотую корону, и ты
будешь жить в моем великолепном дворце! — И он
посадил ее на седло перед собой; Элиза плакала и ломала
себе руки, но король сказал: — Я хочу только твоего
счастья. Когда-нибудь ты сама поблагодаришь меня!

159
И повез ее через горы, а охотники скакали следом.

К вечеру показалась великолепная столица короля, с


церквами и куполами, и король привел Элизу в свой
дворец, где в высоких мраморных покоях журчали
фонтаны, а стены и потолки были украшены живописью.
Но Элиза не смотрела ни на что, плакала и тосковала;
безучастно отдалась она в распоряжение прислужниц, и те
надели на нее королевские одежды, вплели ей в волосы
жемчужные нити и натянули на обожженные пальцы
тонкие перчатки.

Богатые уборы так шли к ней, она была в них так


ослепительно хороша, что весь двор преклонился перед
ней, а король провозгласил ее своей невестой, хотя
архиепископ и покачивал головой, нашептывая королю,
что лесная красавица, должно быть, ведьма, что она отвела
им всем глаза и околдовала сердце короля.
160
Король, однако, не стал его слушать, подал знак
музыкантам, велел вызвать прелестнейших танцовщиц и
подавать на стол дорогие блюда, а сам повел Элизу через
благоухающие сады в великолепные покои, она же
оставалась по-прежнему грустною и печальною. Но вот
король открыл дверцу в маленькую комнатку,
находившуюся как раз возле ее спальни. Комнатка вся
была увешана зелеными коврами и напоминала лесную
пещеру, где нашли Элизу; на полу лежала связка
крапивного волокна, а на потолке висела сплетенная
Элизой рубашка-панцирь; все это, как диковинку,
захватил с собой из леса один из охотников.

— Вот тут ты можешь вспоминать свое прежнее жилище!


— сказал король.

— Тут и работа твоя; может быть, ты пожелаешь иногда


поразвлечься среди всей окружающей тебя пышности
воспоминаниями о прошлом!

Увидав дорогую ее сердцу работу, Элиза улыбнулась и


покраснела; она подумала о спасении братьев и
поцеловала у короля руку, а он прижал ее к сердцу и велел
звонить в колокола по случаю своей свадьбы. Немая
лесная красавица стала королевой.

Архиепископ продолжал нашептывать королю злые речи,


но они не доходили до сердца короля, и свадьба
состоялась. Архиепископ сам должен был надеть на
невесту корону; с досады он так плотно надвинул ей на лоб
узкий золотой обруч, что всякому стало бы больно, но она
даже не обратила на это внимания: что значила для нее
телесная боль, если сердце ее изнывало от тоски и жалости
к милым братьям! Губы ее попрежнему были сжаты, ни
единого слова не вылетело из них — она знала, что от ее
молчания зависит жизнь братьев, — зато в глазах
светилась горячая любовь к доброму красивому королю,
161
который делал все, чтобы только порадовать ее. С каждым
днем она привязывалась к нему все больше и больше. О!
Если бы она могла довериться ему, высказать ему свои
страдания, но — увы! — она должна была молчать, пока не
окончит своей работы. По ночам она тихонько уходила из
королевской спальни в свою потаенную комнатку,
похожую на пещеру, и плела там одну рубашку-панцирь за
другой, но когда принялась уже за седьмую, у нее вышло
все волокно.

Она знала, что может найти такую крапиву на кладбище,


но ведь она должна была рвать ее сама; как же быть?

"О, что значит телесная боль в сравнении с печалью,


терзающею мое сердце! — думала Элиза. — Я должна
решиться! Господь не оставит меня!"

Сердце ее сжималось от страха, точно она шла на дурное


дело, когда пробиралась лунною ночью в сад, а оттуда по
длинным аллеям и пустынным улицам на кладбище. На
широких могильных плитах сидели отвратительные
ведьмы; они сбросили с себя лохмотья, точно собирались
купаться, разрывали своими костлявыми пальцами свежие
могилы, вытаскивали оттуда тела и пожирали их. Элизе
пришлось пройти мимо них, и они так и таращили на нее
свои злые глаза — но она сотворила молитву, набрала
крапивы и вернулась домой.

Лишь один человек не спал в ту ночь и видел ее —


архиепископ; теперь он убедился, что был прав,
подозревая королеву, итак, она была ведьмой и потому
сумела околдовать короля и весь народ.

Когда король пришел к нему в исповедальню, архиепископ


рассказал ему о том, что видел и что подозревал; злые
слова так и сыпались у него с языка, а резные
изображения святых качали головами, точно хотели
162
сказать: "Неправда, Элиза невинна!" Но архиепископ
перетолковывал это по-своему, говоря, что и святые
свидетельствуют против нее, неодобрительно качая
головами. Две крупные слезы покатились по щекам
короля, сомнение и отчаяние овладели его сердцем.
Ночью он только притворился, что спит, на самом же деле
сон бежал от него. И вот он увидел, что Элиза встала и
скрылась из спальни; в следующие ночи повторилось то
же самое; он следил за ней и видел, как она исчезала в
своей потаенной комнатке.

Чело короля становилось все мрачнее и мрачнее; Элиза


замечала это, но не понимала причины; сердце ее ныло от
страха и от жалости к братьям; на королевский пурпур
катились горькие слезы, блестевшие, как алмазы, а люди,
видевшие ее богатые уборы, желали быть на месте
королевы! Но скоро-скоро конец ее работе; недоставало
всего одной рубашки, и взором и знаками попросила его
уйти; в эту ночь ей ведь нужно было кончить свою работу,
иначе пропали бы задаром все ее страдания, и слезы, и
бессонные ночи! Архиепископ ушел, понося ее бранными
словами, но бедняжка Элиза знала, что она невинна, и
продолжала работать.

Чтобы хоть немножко помочь ей, мышки, шмыгавшие по


полу, стали собирать и приносить к ее ногам разбросанные
стебли крапивы, а дрозд, сидевший за решетчатым окном,
утешал ее своею веселою песенкой.

На заре, незадолго до восхода солнца, у дворцовых ворот


появились одиннадцать братьев Элизы и потребовали,
чтобы их впустили к королю. Им отвечали, что этого никак
нельзя: король еще спал и никто не смел его беспокоить.
Они продолжали просить, потом стали угрожать; явилась
стража, а затем вышел и сам король узнать, в чем дело. Но
в эту минуту взошло солнце, и никаких братьев больше не
было — над дворцом взвились одиннадцать диких лебедей.
163
Народ валом повалил за город посмотреть, как будут жечь
ведьму. Жалкая кляча везла телегу, в которой сидела
Элиза; на нее накинули плащ из грубой мешковины; ее
чудные длинные волосы были распущены по плечам, в
лице не было ни кровинки, губы тихо шевелились, шепча
молитвы, а пальцы плели зеленую пряжу. Даже по дороге
к месту казни не выпускала она из рук начатой работы;
десять рубашек-панцирей лежали у ее ног совсем готовые,
одиннадцатую она плела. Толпа глумилась над нею.

— Посмотрите на ведьму! Ишь, бормочет! Небось не


молитвенник у нее в руках — нет, все возится со своими
колдовскими штуками! Вырвем-ка их у нее да разорвем в
клочки.

И они теснились вокруг нее, собираясь вырвать из ее рук


работу, как вдруг прилетели одиннадцать белых лебедей,
сели по краям телеги и шумно захлопали своими
могучими крыльями. Испуганная толпа отступила.

— Это знамение небесное! Она невинна, — шептали


многие, но не смели сказать этого вслух.

Палач схватил Элизу за руку, но она поспешно набросила


на лебедей одиннадцать рубашек, и... перед ней встали
одиннадцать красавцев принцев, только у самого
младшего не хватало одной руки, вместо нее было
лебединое крыло: Элиза не успела докончить последней
рубашки, и в ней недоставало одного рукава.

— Теперь я могу говорить! — сказала она. — Я невинна!

И народ, видевший все, что произошло, преклонился


перед ней, как перед святой, но она без чувств упала в
объятия братьев — так подействовали на нее неустанное
напряжение сил, страх и боль.

164
— Да, она невинна! — сказал самый старший брат и
рассказал все, как было; и пока он говорил, в воздухе
распространилось благоухание, точно от множества роз, —
это каждое полено в костре пустило корни и ростки, и
образовался высокий благоухающий куст, покрытый
красными розами. На самой же верхушке куста блестел,
как звезда, ослепительно белый цветок. Король сорвал его,
положил на грудь Элизы, и она пришла в себя на радость и
на счастье!

Все церковные колокола зазвонили сами собой, птицы


слетелись целыми стаями, и ко дворцу потянулось такое
свадебное шествие, какого не видал еще ни один король!

165
Оле-Лукойе
Никто в свете не знает столько сказок, сколько знает их
Оле-Лукойе. Вот мастер-то рассказывать!

Вечером, когда дети преспокойно сидят за столом или на


своих скамеечках, является Оле-Лукойе. Он обут в одни
чулки и тихо-тихо поднимется по лестнице; потом
осторожно приотворит дверь, неслышно шагнет в комнату
и слегка прыснет детям в глаза молоком. В руках у него
маленькая спринцовка, и молоко брызжет из нее
тоненькой-тоненькой струйкой. Тогда веки у детей
начинают слипаться, и они уж не могут разглядеть Оле, а
он подкрадывается к ним сзади и начинает легонько дуть
им в затылки. Подует, и головки у них сейчас отяжелеют.
Боли при этом никакой: у Оле-Лукойе нет злого умысла;
он хочет только, чтобы дети угомонились, а для этого их
непременно надо уложить в постель! Вот он и уложит их, а
потом уж начнет рассказывать сказки. Когда дети заснут,
Оле-Лукойе присаживается к ним на постель; одет он
чудесно — на нем шелковый кафтан, только нельзя
сказать, какого цвета: он отливает то голубым, то зеленым,
то красным, смотря по тому, в какую сторону повернется
Оле. Под мышками у него по зонтику: один с картинками,
который он раскрывает над хорошими детьми, и тогда им
166
всю ночь снятся чудеснейшие сказки, а другой совсем
простой, гладкий, который он развертывает над
нехорошими детьми; эти спят всю ночь, как чурбаны, и
поутру оказывается, что они ровно ничего не видели во
сне!

Послушаем же о том, как Оле-Лукойе навещал каждый


вечер одного маленького мальчика Яльмара и рассказывал
ему сказки! Это будет целых семь сказок: в неделе ведь
семь дней.

Понедельник

— Ну вот, — сказал Оле-Лукойе, уложив Яльмара в


постель, — теперь разуберем комнату!

И в один миг все комнатные цветы и растения выросли в


большие деревья, которые протянули свои длинные ветви
вдоль стен к самому потолку; вся комната превратилась в
чудеснейшую беседку. Ветки деревьев были усеяны
цветами; каждый цветок по красоте и запаху был лучше
розы, а вкусом слаще варенья; плоды же блестели, как
золотые. Еще на деревьях были пышки, которые чуть не
лопались от изюмной начинки. Просто чудо что такое!
Вдруг поднялись ужасные стоны в ящике стола, где
лежали учебные принадлежности Яльмара.

— Что там такое! — сказал Оле-Лукойе, пошел и выдвинул


ящик.

Оказалось, что это рвала и метала аспидная доска: в


решение написанной на ней задачи вкралась ошибка, и все
вычисления готовы были распасться; грифель скакал и
прыгал на своей веревочке, точно собачка; он очень желал
помочь делу, да не мог. Громко стонала и тетрадь Яльмара;
просто ужас брал, слушая ее! На каждой странице, в
начале каждой строки, стояли чудесные большие и рядом
167
с ними маленькие буквы — это была пропись; возле же
шли другие, воображавшие, что держатся так же твердо.
Их писал сам Яльмар, и они, казалось, спотыкались об
линейки, на которых должны были бы стоять.

— Вот как надо держаться! — говорила пропись. — Вот так,


с легким наклоном направо!

— Ах, мы бы и рады, — отвечали буквы Яльмара, — да не


можем! Мы такие плохонькие!

— Так я угощу вас детским порошком! — сказал Оле-


Лукойе.

— Ай, нет, нет! — закричали они и выпрямились так, что


любо!

— Ну, теперь нам не до сказок! — сказал Оле-Лукойе. —


Будем-ка упражняться! Раз-два! Раз-два!

И он довел буквы Яльмара до того, что они стояли ровно и


бодро, как любая пропись. Но когда Оле-Лукойе ушел, и

168
Яльмар утром проснулся, они смотрелись такими же
жалкими, как прежде.

Вторник

Как только Яльмар улегся, Оле-Лукойе дотронулся своею


волшебною спринцовкой до комнатной мебели, и все вещи
сейчас же начали болтать между собою; все, кроме
плевательницы, — эта молчала и сердилась про себя на их
суетность говорить только о себе да о себе и даже не
подумать о той, что так скромно стоит в углу и позволяет в
себя плевать!

Над комодом висела большая картина в золоченой раме;


на ней была изображена красивая местность: высокие,
старые деревья, трава, цветы и большая река, убегавшая
мимо чудных дворцов за лес, в далекое море.

Оле-Лукойе дотронулся волшебною спринцовкой до


картины, и нарисованные на ней птицы запели, ветви
деревьев зашевелились, а облака понеслись по небу; видно
было даже, как скользила по картине их тень.

Затем Оле приподнял Яльмара к раме, и мальчик стал


ногами прямо в высокую траву. Солнышко светило на него
сквозь ветви деревьев, он побежал к воде и уселся в
лодочку, которая колыхалась у берега. Лодочка была
выкрашена красною и белою краской, паруса блестели,
как серебряные, и шесть лебедей в золотых коронах, с
сияющими голубыми звездами на головах повлекли
лодочку вдоль зеленых лесов, где деревья рассказывали о
разбойниках и ведьмах, а цветы — о прелестных
маленьких эльфах и о том, что рассказывали им бабочки.

169
Чудеснейшие рыбы с серебристою и золотистою чешуей
плыли за лодкой, ныряли и плескали в воде хвостами;
красные, голубые, большие и маленькие птицы летели за
Яльмаром двумя длинными вереницами; комары
танцевали, а майские жуки гудели — всем хотелось
провожать Яльмара, и у каждого была для него наготове
сказка.

Да, вот так было плаванье!

Леса то густели и темнели, то становились похожими на


чудеснейшие сады, освещенные солнцем и усеянные
цветами. По берегам реки лежали большие хрустальные и
мраморные дворцы; на балконах их стояли принцессы, и
все это были знакомые Яльмару девочки, с которыми он
часто играл.

Все они протягивали ему руки, и каждая держала в правой


руке славного обсахаренного пряничного поросенка.
Яльмар, проплывая мимо, схватывался за один конец
пряника, принцесса крепко держалась за другой, и пряник
разламывался пополам — каждый получал свою долю, но
Яльмар побольше, принцесса поменьше. У всех дворцов
стояли на часах маленькие принцы; они отдавали Яльмару
честь золотыми саблями и осыпали дождем изюма и
оловянных солдатиков — вот что значит настоящие
принцы!
170
Яльмар плыл через леса, через какие-то огромные залы и
города... Проплыл он и через тот город, где жила его
старая няня, которая нянчила его, когда он был еще
малюткой, и очень любила его. И вот он увидел ее: она
кланялась, посылала ему рукою воздушные поцелуи и
пела хорошенькую песенку, которую сама сложила и
прислала Яльмару:

Мой Яльмар, тебя вспоминаю


Почти каждый день, каждый час!
Сказать не могу, как желаю
Тебя увидать вновь хоть раз!
Тебя ведь я в люльке качала,
Учила ходить, говорить,
И в щечки, и в лоб целовала,
Так как мне тебя не любить!
Люблю тебя, ангел ты мой дорогой!
Да будет вовеки Господь Бог с тобой!

И птички подпевали ей, цветы приплясывали, а старые


ивы кивали головами, как будто Оле-Лукойе и им
рассказывал сказку.

Среда

Ну и дождь лил! Яльмар слышал этот страшный шум даже


во сне; когда же Оле-Лукойе открыл окно, оказалось, что
вода стояла вровень с окном. Целое озеро! Зато к самому
дому причалил великолепнейший корабль.

— Хочешь прокатиться, Яльмар? — спросил Оле. —


Побываешь ночью в чужих землях, а к утру — опять дома!

И вот Яльмар, разодетый по-праздничному, очутился на


корабле. Погода сейчас же прояснилась, и они поплыли по
улицам, мимо церкви — кругом было сплошное огромное
озеро. Наконец они уплыли так далеко, что земля совсем
скрылась из глаз. По поднебесью неслась стая аистов; они
тоже собрались в чужие теплые края и летели длинною
171
вереницей, один за другим. Они были в пути уже много-
много дней, и один из них так устал, что крылья почти
отказывались ему служить. Он летел позади всех, потом
отстал и начал опускаться на своих распущенных крыльях
все ниже и ниже, вот взмахнул ими еще раза два, но все
напрасно! Скоро он задел за мачту корабля, скользнул по
снастям и — бух! — стал прямо на палубу.

Юнга подхватил его и посадил в птичник к курам, уткам и


индейкам. Бедняга аист стоял и уныло озирался кругом.

— Ишь какой! — сказали куры.

А индюк надулся, как только мог, и спросил у аиста, кто он


таков; утки же пятились, подталкивали друг друга и
крякали.

И аист рассказал им о жаркой Африке, о пирамидах и


страусах, которые носятся по пустыне с быстротой диких
лошадей, но утки ничего этого не поняли и опять стали
подталкивать одна другую:

— Ну, не глуп ли он?

— Конечно, глуп! — сказал индюк и сердито забормотал.


Аист замолчал и стал думать о своей Африке про себя.

172
— Какие у вас чудесные тонкие ноги! — сказал индюк. —
Почем аршин?

— Кряк! Кряк! Кряк! — закрякали смешливые утки, но


аист как будто и не слыхал.

— Могли бы и вы посмеяться с нами! — сказал аисту


индюк. — Очень забавно было сказано! Да куда, это, верно,
слишком низменно для него! Вообще нельзя сказать,
чтобы он отличался понятливостью! Что ж, будем
забавлять самих себя!

И курицы кудахтали, утки крякали, и это их ужасно


забавляло.

Но Яльмар подошел к птичнику, открыл дверцу, поманил


аиста, и тот выпрыгнул к нему на палубу — теперь он успел
отдохнуть. И вот аист как будто поклонился Яльмару в
знак благодарности, взмахнул широкими крыльями и
полетел в теплые края. А курицы закудахтали, утки
закрякали, индюк же так надулся, что гребешок у него весь
налился кровью.

— Завтра из вас сварят суп! — сказал Яльмар и проснулся


опять в своей маленькой кроватке.

Славное путешествие сделали они ночью с Оле-Лукойе!

Четверг

— Знаешь что? — сказал Оле-Лукойе. — Только не


испугайся! Я сейчас покажу тебе мышку! — И правда, в
руке у него была прехорошенькая мышка. — Она явилась
пригласить тебя на свадьбу! Две мышки собираются
сегодня ночью вступить в брак. Живут они под полом
мамашиной кладовой. Чудесное помещение, говорят!

173
— А как же я пройду сквозь маленькую дырочку в полу? —
спросил Яльмар.

— Уж положись на меня! — сказал Оле-Лукойе. — Ты у


меня сделаешься маленьким.

И он дотронулся до мальчика своею волшебною


спринцовкой. Яльмар вдруг стал уменьшаться,
уменьшаться и, наконец, сделался величиною всего с
пальчик.

— Теперь можно будет одолжиться мундиром у


оловянного солдатика. Я думаю, этот наряд будет вполне
подходящим: мундир так красит, ты же идешь в гости!

— Ну, хорошо! — согласился Яльмар и был наряжен


чудеснейшим оловянным солдатиком.

— Не угодно ли вам сесть в наперсток вашей матушки! —


сказала Яльмару мышка. — Я буду иметь честь отвезти вас.

— Ах, неужели вы сами будете беспокоиться, барышня? —


сказал Яльмар, и они поехали на мышиную свадьбу.

Проскользнув в дырочку, прогрызенную мышами в полу,


они попали сначала в длинный узкий проход-коридор, в
котором как раз только и можно было проехать в
наперстке. Коридор был иллюминирован гнилушками.

174
— Ведь чудный запах? — спросила мышка-возница. — Весь
коридор смазан салом! Что может быть лучше?

Наконец добрались и до самой залы, где праздновалась


свадьба. Направо, перешептываясь и пересмеиваясь между
собой, стояли все мышки-дамы, а налево, покручивая
лапками усы, — мышки-кавалеры. По самой же середине,
на выдолбленной корке сыра, возвышались жених с
невестой и целовались на глазах у всех: они были ведь
обручены и готовились вступить в брак.

А гости все прибывали да прибывали; мыши чуть не


давили друг друга насмерть, и вот счастливая парочка
поместилась в самых дверях, так что никому больше
нельзя было ни войти, ни выйти. Зала, как и коридор, вся
была смазана салом; другого угощенья и не было; в виде
же десерта гостей обносили горошиной, на которой одна
родственница новобрачных выгрызла их имена, то есть,
конечно, всего-навсего две первые буквы. Диво, да и
только!

Все мыши объявили, что свадьба была великолепная и что


время проведено очень приятно.

Яльмар поехал домой. Довелось и ему побывать в знатной


компании, зато пришлось порядком съежиться и облечься
в мундир оловянного солдатика.

Пятница

— Просто не верится, сколько есть пожилых людей,


которым страх как хочется залучить меня к себе! — сказал
Оле-Лукойе. — Особенно желают этого те, кто сделал что-
нибудь дурное. «Добренький, миленький Оле, — говорят
они мне, — мы просто не можем сомкнуть глаз, лежим без
сна всю ночь напролет и видим вокруг себя все свои
дурные дела. Они, точно гадкие, маленькие тролли, сидят
175
по краям постели и брызжут на нас кипятком. Мы бы с
удовольствием заплатили тебе, Оле, — добавляют они с
глубоким вздохом. — Спокойной же ночи, Оле! Деньги на
окне!» Да что мне деньги! Я ни к кому не прихожу за
деньги!

— За что бы нам взяться сегодня ночью? — спросил


Яльмар.

— Не хочешь ли опять побывать на свадьбе? Только не на


такой, как вчера. Большая кукла твоей сестры, та, что
одета мальчиком и зовется Германом, хочет повенчаться с
куклой Бертой; кроме того, сегодня день рождения куклы
и потому готовится много подарков!

— Знаю, знаю! — сказал Яльмар. — Как только куклам


понадобится новое платье, сестра сейчас празднует их
рождение или свадьбу. Это уж было сто раз!

— Да, а сегодня ночью будет сто первый и, значит,


последний! Оттого и готовится нечто необыкновенное.
Взгляни-ка!

Яльмар взглянул на стол. Там стоял домик из картона;


окна были освещены, и все оловянные солдатики держали
ружья на караул. Жених с невестой задумчиво сидели на
176
полу, прислонившись к ножке стола; да, им таки было о
чем задуматься! Оле-Лукойе, наряженный в бабушкину
черную юбку, обвенчал их, и вся комнатная мебель запела,
на мотив марша, забавную песенку, которую написал
карандаш:

Затянем песенку дружней,


Как ветер пусть несется!
Хотя чета наша, ей-ей,
Ничем не отзовется.
Из лайки оба и торчат
На палках без движенья,
Зато роскошен их наряд —
Глазам на загляденье!
Итак, прославим песней их:
Ура! Невеста и жених!

Затем молодые получили подарки, но отказались от всего


съедобного: они были сыты своей любовью.

— Что ж, поехать нам теперь на дачу или отправиться за


границу? — спросил молодой.

На совет пригласили ласточку и старую курицу, которая


уже пять раз была наседкой. Ласточка рассказала о теплых
краях, где зреют сочные, тяжелые виноградные кисти, где
воздух так мягок, а горы расцвечены такими красками, о
каких здесь не имеют и понятия.

— Там нет зато нашей зеленой капусты! — сказала курица.


— Раз я со всеми своими цыплятами провела лето в
деревне; там была целая куча песка, в котором мы могли
рыться и копаться сколько угодно! Кроме того, нам был
открыт вход в огород с капустой! Ах, какая она была
зеленая! Не знаю, что может быть красивее!

177
— Да ведь один кочан похож на другой как две капли
воды! — сказала ласточка. — К тому же здесь так часто
бывает дурная погода.

— Ну, к этому можно привыкнуть! — сказала курица.

— А какой тут холод! Того и гляди замерзнешь! Ужасно


холодно!

— То-то и хорошо для капусты! — сказала курица. — Да,


наконец, и у нас бывает тепло! Ведь четыре года тому
назад лето стояло у нас целых пять недель! Да какая
жарища-то была! Все задыхались! Кстати сказать, у нас нет
тех ядовитых животных, как у вас там! Нет и разбойников!
Надо быть никуда не годным созданьем, чтобы не
находить нашу страну самою лучшею в мире! Такое
созданье недостойно и жить в ней! — Тут курица
заплакала. — Я ведь тоже путешествовала, как же! Целых
двенадцать миль проехала в бочонке! И никакого
удовольствия нет в путешествии!

— Да, курица — особа вполне достойная! — сказала кукла


Берта. — Мне тоже вовсе не нравится ездить по горам, — то
вверх, то вниз, то вверх, то вниз! Нет, мы переедем на дачу,
в деревню, где есть песочная куча, и будем гулять в
огороде с капустой.

На том и порешили.

Суббота

— А сегодня будешь рассказывать? — спросил Яльмар, как


только Оле-Лукойе уложил его в постель.

— Сегодня некогда! — ответил Оле и раскрыл над


мальчиком свой красивый зонтик. — Погляди-ка вот на
этих китайцев!
178
Зонтик был похож на большую китайскую чашу,
расписанную голубыми деревьями и узенькими
мостиками, на которых стояли, кивая головами,
маленькие китайцы.

— Сегодня надо будет принарядить к завтрашнему дню


весь мир! — продолжал Оле. — Завтра святой день,
воскресенье. Мне надо пойти на колокольню посмотреть,
вычистили ли церковные карлики все колокола, иначе они
плохо будут звонить завтра; потом надо в поле —
посмотреть, смел ли ветер пыль с травы и листьев. Самая
же трудная работа еще впереди: надо снять с неба и
перечистить все звездочки. Я собираю их в свой передник,
но приходится нумеровать каждую звездочку и каждую
дырочку, где она сидела, чтобы потом разместить их как
следует, иначе они плохо будут держаться и посыплются с
неба одна за другой!

— Послушайте-ка, господин Оле-Лукойе! — сказал вдруг


висевший на стене старый портрет. — Я прадедушка
Яльмара и очень вам благодарен за то, что вы
рассказываете мальчику сказки, но вы не должны
извращать его понятий. Звезды нельзя снимать с неба и

179
чистить. Звезды — такие же светила, как наша земля, тем-
то они и хороши!

— Спасибо тебе, прадедушка! — отвечал Оле-Лукойе. —


Спасибо! Ты — глава фамилии, «старая голова», но я все-
таки постарше тебя! Я старый язычник; римляне и греки
звали меня богом сновидений! Я имел и имею вход в
знатнейшие дома и знаю, как обходиться и с большими, и
с малыми! Можешь теперь рассказывать сам!

И Оле-Лукойе ушел, взяв под мышку свой зонтик.

— Ну, уж нельзя и высказать своего мнения! — сказал


старый портрет.

Тут Яльмар проснулся.

Воскресенье

— Добрый вечер! — сказал Оле-Лукойе.

Яльмар кивнул ему головкой, вскочил и повернул


прадедушкин портрет лицом к стене, чтобы он опять не
вмешался в разговор.

— А теперь расскажи мне сказки про пять зеленых


горошин, родившихся в одном стручке, про петушиную
ногу, которая ухаживала за куриной ногой, и про
штопальную иглу, что воображала себя швейной иголкой.

— Ну, хорошенького понемножку! — сказал Оле-Лукойе. —


Я лучше покажу тебе кое-что. Я покажу тебе своего брата,
его тоже зовут Оле-Лукойе, но он ни к кому не является
больше одного раза в жизни. Когда же явится, берет
человека, сажает к себе на лошадь и рассказывает ему
сказки. Он знает только две: одна так бесподобно хороша,

180
что никто и представить себе не может, а другая так
ужасна, что... да нет, невозможно даже и сказать — как!

Тут Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и


сказал:

— Сейчас увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Люди


зовут его также смертью. Видишь, он вовсе не такой
страшный, каким рисуют его на картинках! Кафтан на нем
весь вышит серебром, что твой гусарский мундир; за
плечами развевается черный бархатный плащ! Гляди, как
он скачет в галоп!

И Яльмар увидал, как мчался во весь опор другой Оле-


Лукойе и сажал к себе на лошадь и старых и малых. Одних
он сажал перед собою, других позади, но сначала всегда
спрашивал:

— Какие у тебя отметки за поведение?

— Хорошие! — отвечали все.

— Покажите-ка! — говорил он.

181
Приходилось показать, и вот тех, у кого были отличные
или хорошие отметки, он сажал впереди себя и
рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого были
посредственные или плохие, — позади себя, и эти должны
были слушать ужасную сказку. Они тряслись от страха,
плакали и хотели спрыгнуть с лошади, да не могли: они
сразу крепко прирастали к седлу.

— Но ведь смерть — чудеснейший Оле-Лукойе! — сказал


Яльмар. — И я ничуть не боюсь его!

— Да и нечего бояться! — сказал Оле. — Смотри только,


чтобы у тебя всегда были хорошие отметки за поведение!

— Да, вот это поучительно! — пробормотал прадедушкин


портрет. — Все-таки, значит, не мешает иногда высказать
свое мнение!

Он был очень доволен.

Вот тебе и вся история об Оле-Лукойе! А вечером пусть он


сам расскажет тебе еще что-нибудь.

182