Вы находитесь на странице: 1из 319

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

ЭТНИЧЕСКИЙ
НАЦИОНАЛИЗМ
И

ГОСУДАРСТВЕННОЕ
МОСКВА
ИВ РАН — НАТАЛИС
2001
ББК66.5 Э91
Ответственный редактор докт. эконом, наук Ю. Г. Александров
Рецензенты: докт. ист. наук А. В. Кива канд. геогр. наук Н. А. Длин
Э91 Этнический национализм и государственное строительство. —
М., Институт востоковедения РАН, 2001. — 432 с.
ISBN 5-89282-193-5
Тема сборника — феномен этнического национализма и его роль на
пространствах бывшего СССР в идеологии и практике национально-
государственного строительства. Конкретные объекты исследования:
российские национальные автономии (Татарстан, Дагестан и Северная
Осетия), Крым после распада Российской империи, Казахстан.
ББК66.5
ISBN 5-89282-193-5 © Коллектив авторов, 2001
© Институт востоковедения РАН, 2001
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ (Ю. Г
Александров)........................................................................4
Раздел 1. СНГ
Сергей Панарин. Молодежь, национализм и безопасность в России и
Казахстане................................................................................................16
Анатолий Вяткин. Попытка восстановления крымскотатарской
государственности: исторические уроки событий 1917—1918 годов ...........68
Раздел II. РОССИЯ
Вадим Цымбурский. Северная Осетия в первой половине 90-х годов:
попытка государственности в геополитическом и социо-
функциональном ракурсах....................................................................97
Андрей Судьин. Республика Татарстан в государственной структуре
России.................................................................................................178
Владимир Бобровников. Исламофобия и религиозное законодательство
в постсоветском Дагестане ............................................232
Светлана Лурье. Этническая самоидентификация в условиях кризиса
«материнского» этноса: опыт армянской общины в Санкт-Петербурге (1989
—1993 гг.)...................................................................267
Раздел III. КАЗАХСТАН
Ирина Ерофеева. Славянское население Восточного Казахстана
в XVIII—XX веках: миграционное движение, стадии социокультурной
эволюции, проблемы реэмиграции...................................................................321
АндрейГрозин. Республика Казахстан: в поисках государственной
идеологии .. 373
Екатерина Борисова. Институт президентства в Казахстане....410
ОБ
АВТОРАХ...........................................................................................................430
CONTENTS...............................................................................431
ПРЕДИСЛОВИЕ
Распад СССР перевел совершенно в другую плоскость, чем это было на
протяжении веков, проблему государственного строительства на территории
той части Евразийского континента, которую прежде занимала Российская
Империя, а затем Советская Держава как ее наследница. Если во времена
Союза речь могла идти не более чем о той или иной степени
административной и культурной автономии территорий с нерусскими
титульными этносами, то теперь вопрос об их будущем государственном
статусе неопределенно повис в воздухе.
Для большинства бывших союзных республик (в данном случае —
рассматриваемых в сборнике стран Центральной Азии и, в меньшей степени,
Закавказья) государственный суверенитет стал фактом, перед которым они
были поставлены Беловежскими соглашениями и который им только еще
предстояло осмыслить и сделать отправной точкой в своем государственном
строительстве. Для автономий Российской Федерации он оказался
интригующим вызовом, поскольку распад Союза так или иначе подверг
сомнению в их глазах оправданность существовавшего политико-
административного деления самой РФ.
Обращенная к лидерам российских автономий знаменитая фраза Б. Н.
Ельцина: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить» сразу
же получила разное толкование. Для президента и федерального центра она
была выражением согласия на переговоры о новой системе отношений
между центральной властью и автономиями, а вместе с тем и
предупреждением — с акцентом на словах «сколько сможете проглотить».
Для последних — при всех различиях
4
в уже оформившихся или еще не вполне ясных им самим
предпочтениях политических элит и общественности — на слове «берите».
Для них это высказывание стало сигналом к действиям, направленным на
повышение статуса своих республик — в составе ли Российской Федерации
либо в предполагаемой конфедерации. Второе относится, например, к
рассматриваемым в сборнике случаям Татарстана (см. статью А. Судьина) и
Северной Осетии (см. статью В. Цымбурского) до начала постепенного
ужесточения политики федерального центра по отношению к регионам,
знаком чего стала первая антитеррористическая акция в Чечне.
В российском общественном сознании прочно утвердилось мнение, что
распад Союза и резкое ослабление федеративной государственности были
спровоцированы непосредственно Беловежскими соглашениями. В
действительности вывод о необходимости немедленной ликвидации СССР
ради сохранения России, хотя и окрашенный верой в возможность и даже
неизбежность последующей интеграции отталкиваемых союзных республик
в некое новое государственное образование (скорее всего, конфедеративного
типа) на базе СНГ, был лишь последней точкой уже давно разыгрывавшейся
драмы. На фоне стремительно нараставшего кризиса советской
государственной системы и общества в целом спусковым механизмом
развала Союза стало образование КПРФ — акция, которая сразу же
превратила КПСС из централизованной политической структуры в
конфедеративную и тем самым лишила ее прежней роли главной
цементирующей силы партийно-государственной политической системы
сверху донизу. После этого отношения между союзным центром и
республиками регулировались только Конституцией СССР, которая сама по
себе не могла обеспечить прежнюю прочность властной вертикали в
государстве и, к тому же, предусматривала право выхода союзных республик
из СССР. Отказ подавляющего большинства республиканских лидеров в
1991 г. выполнять требования ГКЧП ясно подтвердил этот в общем легко
предсказуемый и до того факт.
В союзных республиках Центральной Азии, а из закавказских
республик — прежде всего, в Армении процессы развития национального
самосознания и роста сепаратизма к тому времени еще не
5
достигли такой стадии, когда они порождают достаточно сильное
движение за создание национальной государственности. Тем более это
относится к российским автономиям. В преддверии распада СССР
сепаратистские настроения на местах хотя и несли на себе определенный
отпечаток этнического национализма, в основном, выражались в
регионализме, который проистекал из недовольства экономической и
социальной политикой союзного центра.
На фоне быстро углублявшегося общественного кризиса повсеместно
возобладала убежденность в неравноправности данного региона (республики,
автономии, области) в экономической системе государства и в
дискриминационной и эксплуататорской сущности политики центральной
власти по отношению именно к нему. В обстановке, когда в принципе не
существовало объективного механизма общественной оценки результатов
хозяйственной деятельности (роль которого во всем мире играет рынок), все
с недоверием поглядывали друг на друга, а вместе — на союзный центр и
чувствовали себя жертвами ограбления.
Как отражение столь негативной оценки положения дел была
выдвинута идея республиканского хозрасчета — практически
неосуществимая и совершенно абсурдная с точки зрения перспективы
сохранения единого экономического пространства и даже союзной
государственности, как таковой. Но она стала своего рода запалом, первым
звеном, которое потянуло за собой длинную цепь трансформаций
общественных настроений и поведения местных политических элит. В том
числе, что особенно важно, — активизации этнического национализма в
союзных республиках и российских автономиях. Регионализм в чистом виде
сохранился только в российских областях с абсолютным преобладанием
русского населения, не имеющих крупных внутренних автономных
национальных образований.
Следует специально подчеркнуть, что благоприятную среду для
быстрого подъема этнического национализма среди титульного населения, а
особенно политических элит, в новых независимых государствах из числа
бывших союзных республик и в российских автономиях в значительной мере
создавало (и по-прежнему создает сейчас) характерное поведение их
русского населения — даже если
6
оно (как в Казахстане) по численности не уступало титульному, а то и
(как в некоторых из российских автономий) превосходило его. Во многом
разделяя и справедливое недовольство, и предрассудки других этнических
групп этих обществ в отношении центра государственной власти, русское
население отличалось от них, по крайней мере, в одном важном отношении:
его локализм слишком слабо опирался на внутриэтническую солидарность.
Низкий уровень социальной сплоченности этнических русских и
близких им по социальной культуре других русскоязычных этнических групп
типичен для всех регионов бывшего Союза и России и сам по себе предстает
как серьезное препятствие на пути развития любых форм местного
самоуправления — необходимого элемента демократической
государственной системы. Но в государственных и административных
образованиях, созданных по принципу этни-чности, такая особенность играет
особую роль.
Именно по этой причине русские в союзных и автономных
республиках СССР считали себя скорее гражданами Союза, чем России, и
видели только в союзном центре как защиту от любых проявлений
локального этнического национализма — от политического до бытового, так
и гарантию для своих претензий на положение «первых среди равных».
Претензий, которые на уровне самосознания практически не выходили за
рамки культивирования чувства собственного цивилизационного
превосходства и не подкреплялись необходимыми коллективными усилиями
по обеспечению своего контроля над административными органами и
наиболее доходными и престижными сферами хозяйственной и социальной
жизни на местах. Тем более что им в этом деле противостояли и гораздо
более организованные представители титульных этносов и официальная
политика союзного центра по пестованию «национальных кадров» из
представителей титульных этносов.
Последние уже давно — как только после смерти И. В. Сталина была
несколько ослаблена жестокая хватка центральной власти — начали
подспудно, но все более активно вносить свои поправки в официальный
принцип построения советского государства: «Национальное по форме и
социалистическое по содержанию». Постепенно на всех уровнях — от
«корней травы» и до высших эшелонов регио-
7
нальной власти — титульные этносы утверждали свою систему
представлений о социальных и моральных принципах жизни и об
организации власти. Систему, по целому ряду важных элементов
альтернативную советской, которая, в свою очередь, так или иначе
ассоциировалась с Россией и русскими.
Опираясь на этническую социальную сплоченность и поощрительную
политику центральной власти, представители титульных этносов в регионах
все активнее вытесняли русских в первую очередь именно из тех сфер
общественной жизни в своих регионах, контроль над которыми обеспечивал
доступ к лучшим источникам дохода, способствовал повышению
социального статуса и престижа, позволял вести образ жизни, более
соответствующий принципам их этнической социокультуры. А на уровне
политико-административных институтов вел к сосредоточению все большего
числа рычагов контроля именно в их руках.
Естественно, что с развалом советского государства и расколом на
части его единой политической элиты все эти процессы активнее вышли на
поверхность общественной жизни. Титульной части местной правящей
верхушки прежние достижения в области внутренней консолидации и
расширения сфер контроля послужили хорошим плацдармом для быстрой
трансформации из региональных политических элит в этно-национальные в
государствах СНГ и этно-региональные в России.
Соответственно, развитие государственности пошло по пути все более
определенной и открытой ориентации на принцип титульной этничности
формирующихся властных структур. Практически повсеместно в бывших
союзных республиках и в российских автономиях контроль над всей
системой политических институтов и административных органов очень
быстро перешел к верхушке титульного населения. И одновременно она
стала находить все более широкую опору в этническом национализме
титульных народов, прогрессировавшем под влиянием как естественной тяги
людей к идентификации и поиску моральной опоры в сложные времена, так и
реактивных антироссийских и антирусских настроений.
К настоящему времени содержание национальной идеи в качестве
основополагающей движущей силы государственного строи-
8
тельства на пространствах бывшего Союза сильно
дифференцировалось. Среди русской части населения Российской Федерации
она находится в процессе трансформации из прежней союзно-державной в
общенациональную — российскую, а не русскую, без прежнего стремления к
противопоставлению себя окружающему миру, чувства идеологического и
культурного превосходства над другими народами. А также без особого
интереса к идее обособления собственно русского ядра внутри Федерации.
Проявления русского этнического национализма, потенциальную опасность
которого нельзя приуменьшать для случая резкого ухудшения общей
обстановки в стране, носят все же скорее реактивный, чем агрессивный
характер, будучи провоцируемыми нервирующей обстановкой вокруг Чечни,
а также наплывом массы более мобильных и предприимчивых кавказцев в
сопредельные регионы и крупные города России на фоне социального
неблагополучия большинства местного коренного населения.
В отличие от этого в государствах Центральной Азии в откровенной
(Туркмения, Узбекистан) или более смягченной, по крайней мере,
первоначально (Казахстан, Киргизия) форме возобладали идеология и
практика строительства этно-национального государства титульных народов
(см., например, статьи С. Панарина и А. Грозина). Такая политика
характеризуется стремлением к полному вытеснению русских и лиц других
нетитульных этносов из структур политической и административной власти,
из сфер выгодного предпринимательства ограничениями для
организованного участия в политической жизни (статья Е. Борисовой),
дискриминацией в области трудоустройства, образования, языка и культуры.
В российских автономиях тоже отмечаются все эти тенденции, но в
модифицированном виде. С наибольшей определенностью проявляется
трансформация региональных политических элит в этно-региональные и
упрочение их контроля над всей вертикальной структурой
административных органов, с активным использованием для этого
преимуществ своей социальной сплоченности. Главные различия между
независимыми государствами из числа бывших союзных республик и
российскими автономиями заключаются в той роли, которую играет там и
там идеология этнического национализма.
9
В Казахстане, который взят в качестве исследовательского примера в
представляемом сборнике, она активно насаждается правящей политической
элитой, внутри которой за годы независимости резко ускорилась и приобрела
необратимый характер перегруппировка сил в пользу ее казахского
этнического большинства, в свою очередь концентрирующегося вокруг
президента Назарбаева и его ближайшего окружения. Этнический
национализм представляется новой элите эффективным инструментом
сплочения казахской части населения вновь образованного государства
вокруг власти и сильным аргументом в отношениях с русской частью
общества, которая с любой точки зрения не вполне органично интегрирована
в казахстанское общество. Тем более что последнее вообще отличается по
сравнению с подавляющим большинством других стран СНГ слабостью
внутренних общегражданских связей: экономических, политических,
культурных.
Именно на такой фон проецируется еще одна линия раскола: между
теперь уже составляющими заметное большинство населения страны
казахами, с одной стороны, и компактно проживающими русскими, а также
культурно ориентирующимися на них этническими группами — с другой
(см. статьи И. Ерофеевой и А. Грозина). И по мере того, как ослабевают
прежние, идущие еще от Союза идеологические и культурные связи
Казахстана с Россией, а заложенный в те же времена промышленный сектор
деградирует и все более выпадает из единого экономического пространства
бывшей советской Евразии, усиливается взаимная отчужденность двух
крупнейших этнических общин страны.
Явная моральная неготовность основной массы казахстанских русских
интегрироваться в общество, вне всяких сомнений выстраиваемое по
казахскому этническому проекту, — тем более на предлагаемых
дискриминационных условиях, в свою очередь, встает перед политической
элитой страны как новый вызов и потенциальная угроза распада вновь
создаваемой государственности. Возник своего рода порочный круг, поиск
конструктивного выхода из которого все более затрудняется деградацией
общих экономических и социальных условий и, как следствие,
приобретающей все более драматический характер слабостью предпосылок
для
10
интеграции общества на базе правовых гражданских законов и
институтов. А также усиливающимися на основе таких предпосылок
авторитарными тенденциями внутри государственной власти.
В такой драматической обстановке казахстанское руководство встало
на путь искусственного конструирования якобы объединяющей население
страны национальной идеологии, но при этом — в соответствии с общей
логикой построения этнического государства казахов — парадоксальным
образом придало ей сугубо однобокий характер. В ее основы кладутся
искаженные и прямо фальсифицируемые представления об истории
расселения казахского и корневых по отношению к нему этносов на
нынешней территории страны, об уровне их прошлого социального и
культурного развития и зрелости известных из истории форм
государственности. Цель такой пропаганды не только в расчетах на более
тесное политическое сплочение казахской части населения, но и в желании
внушить казахам мысль о том, что «без русских можно обойтись» — как
обоснования дискриминационной линии по отношению к ним.
Вполне понятно, что даже самые упорные усилия навязать обществу
определенную идеологию «сверху» могут иметь хотя бы минимальный успех
только в том случае, если они так или иначе апеллируют к определенным
сторонам сознания массы людей, к их явно выражаемым или подспудным
предпочтениям и предрассудкам. К этой теме имеет отношение статья В.
Бобровникова, поскольку там идет речь о процессах естественного
вызревания идеологии в тех или иных группах общества, об усилиях навязать
людям определенные взгляды или же, наоборот, воспрепятствовать усвоению
ими каких-то (в данном случае неортодоксальных) идеологических
установок.
Часть авторов сборника так или иначе касаются не только перспектив
создания этно-национальных государств на территории бывшего Союза, но и
вопроса о том, какой отпечаток это накладывает на межнациональные
взаимодействия. Некоторое представление о сложности отношений
этнических диаспор с окружением в странах проживания и с братьями по
материнскому этносу, проживающими на исторической родине, дает статья
С. Лурье об ар-
11
мянской диаспоре Санкт-Петербурга в годы Карабахского кризиса.
Помимо прочего, из нее видно, насколько легко в процессе национальной
идентификации людей может усваиваться идея «образа врага», если при этом
сильно акцентируется этническое начало. А также, что этот процесс быстро
начинает приобретать характер обоюдоострого оружия, и потому становится
разрушительным, а не созидательным фактором в ходе попыток
государственного строительства.
Соответственно, в этом пункте проблема национализма начинает все
теснее переплетаться с проблемой безопасности — национальной,
социальной и личной, а также прав человека — гражданских и естественных.
И точно так же перекликаются темы национализма как политического
принципа и этнического национализма; сознания политического и бытового;
идентификации политической, социальной, национальной и этнической (см.
статью С. Панарина). При этом, как показывает ход событий, сейчас главным
фактором, провоцирующим конфликтный характер отношений между
этносами в многонациональной среде, стала и остается этноцентрическая
политика правящих кругов.
За этим кроется еще одна крупная проблема, которая требует
дальнейшей углубленной разработки. Среди лидеров новых независимых
государств Центральной Азии и национальных автономий Российской
Федерации весьма популярна идея относительно «демократии с учетом
национальной специфики». И это вполне понятно: процесс строительства
демократического правового государства невозможно вырвать из контекста
становления гражданского общества на основе формирования
соответствующей социальной структуры и усвоения населением принципов
демократии и права как естественных жизненных ценностей. Вопрос, однако,
в том, где проходит грань, за которой «учет национальной специфики» (в
данном случае консервирование традиционалистских отношений и
авторитарных способов управления), осуществляемый как бы ради
сохранения в целостности государственной властной вертикали, приобретает
самодовлеющий характер, перестает быть одним из средств движения по
пути модернизации общества и становится самоцелью. А ссылки на такую
специфику, в свою очередь,
12
превращаются в дежурные отговорки — камуфляж для реализации
своекорыстных и амбициозных личных и групповых целей правящих элит.
Вместе с тем, безусловно, национальная политика в полиэтнич-ной
среде — это всегда производное не только от устремлений и прагматических
целей правящих групп, даже если они успешно активизируют, а затем
эксплуатируют этнический национализм титульного большинства населения.
Очень многое зависит и от поведения крупных нетитульных этносов,
проживающих в данном государстве или в российской автономии. И, может
быть, еще больше — от состояния российской государственности в целом, в
первую очередь, ее центральной власти.
Нетрудно заметить, что на протяжении почти десятилетия после
распада Союза вялая деятельность российского государства по поддержанию
конституционного порядка на территории Федерации и по отстаиванию
интересов русского населения в бывших союзных республиках проистекала
главным образом из слабости центральной власти, которая в эти годы не
могла достаточно уверенно опереться на элиту, сильно и, нередко,
непримиримо разобщенную по самым разным — идеологическим,
политическим, региональным, экономическим — линиям. Скорее даже —
элиты или группы интересов и предпочтений.
Именно такие обстоятельства вызвали к жизни политику договорных
отношений между Центром федерации и ее субъектами на базе раздела
полномочий, а также привели к подмене последовательной работы по
упрочению единого для всего государства конституционного пространства
сложным маневрированием на основе компромиссов, заигрывания и прямых
уступок. Правда, в ходе согласований естественным путем проб и ошибок в
какой-то мере осуществлялась притирка разных элементов Федерации друг к
другу и происходил поиск оптимальных отношений регионов с Центром. Но
процесс выстраивания четкой системы взаимосвязей на базе сочетания
властной вертикали с точно определенными конституционными правами
субъектов федерации растягивался слишком надолго, и это оставляло
государство и конституционный порядок в неустойчивом положении.
13
Кульминационный момент наступил в 1999 г. в преддверии очередных
парламентских выборов, когда многие влиятельные региональные лидеры
явно решили, что для них пришло время общими усилиями перехватить руль
управления федеральной властью из ослабевших рук первого российского
президента с его ближайшим окружением. Результаты парламентских, а
затем и президентских выборов показали, однако, ошибочность таких
расчетов. Их авторы не сумели правильно оценить, как оказалось потом, уже
свершившиеся к тому времени важные изменения в расстановке
политических и общественных сил на федеральном уровне, а равно и в
народных настроениях. А именно, главное — достигшую определенного
качественного рубежа консолидацию различных групп политиков и
общественности в единую политическую элиту. Не вокруг непосредственно
президента и тех, кто прямо стоял за ним, а в рамках общего
конституционного поля, в котором, как выяснялось с течением времени,
открывались достаточные возможности для политической борьбы и
политического торга, но не для непримиримой конфронтации с прицелом на
очередное изменение государственного и общественного строя.
Однако то, чего не увидели многие политики, осознало или
почувствовало большинство населения, уставшее от непрерывных
политических конфронтации и уловившее поворот федеральной власти в
сторону укрепления государственного порядка на базе конституционной
законности. Результаты выборов, в свою очередь, были расценены
большинством региональных лидеров как сигнал к развороту если не
стратегии, то тактики отношений с федеральной исполнительной властью в
сторону большей лояльности. Начался их массовый отход от объединения
«Отечество — Вся Россия» и других резко оппозиционных президентской
власти движений с тенденцией укрепления связей с прообразом новой
«партии Власти» — движением «Единство».
Федеральная исполнительная власть, со своей стороны, стремится
реализовать потенциал усилившейся политической и — в более широком
плане — народной поддержки для того, чтобы форсировать переход от так
называемой рыхлой политической структуры федерации к варианту с более
сильной властной вертикалью.
Предисловие
И уже первые шаги новой президентской команды — реорганизация
института представителей президента в субъектах федерации и внесение
законопроектов о конституционных поправках с целью ограничения прав
глав автономий и областей чисто исполнительными функциями и усиления
их ответственности перед федеральным центром свидетельствуют о начале
движения в данном направлении.
В этой связи возникают два вопроса. Первый: обладает ли федеральная
исполнительная власть достаточной политической и общественной
поддержкой для того, чтобы реализовать свой план. Второй: сумеет ли она и
захочет ли удержать свой проект в рамках, не противоречащих принципу
строительства правового государства как элемента гражданского общества.
Но ясно, что положительный ответ на первый вопрос и любой — на второй
дает России возможность занимать более твердую, чем прежде, позицию в
отношениях с бывшими союзными республиками. В том числе — при
реагировании на проявления склонности к дискриминации русской
диаспоры.
В самой России должны установиться более ограниченные, чем сейчас,
рамки для проявлений этнического национализма и, тем более, сепаратизма в
национальных автономиях. И тогда возникнет новый вопрос: в какую
сторону может устремиться высвобождающаяся при этом энергия
недовольства, стремления к контролю над распределением власти и
собственности в регионах. Такие примеры, как, скажем, события в
Карачаево-Черкесии, указывают на то, что этот потенциал может возрастать
и представлять серьезную опасность: угрозу развала Федерации, с одной
стороны, усиления авторитарности федеральной власти — с другой. И можно
полагать, что достаточно ясный ответ на все такие вопросы будет дан в
самом ближайшем будущем.
Ю. Александров
Раздел I. СНГ
СЕРГЕЙ ПАНАРИН
МОЛОДЕЖЬ, НАЦИОНАЛИЗМ
И БЕЗОПАСНОСТЬ
В РОССИИ И КАЗАХСТАНЕ
От политического выбора и идеологических пристрастий молодежи в
значительной мере зависят перспективы безопасности в пространстве СНГ. В
рыночные отношения молодежь включается активнее других социальных
групп. Но она же демонстрирует и наибольшую политическую пассивность.
По-видимому, молодежь сравнительно слабо разделяет и коммунистические,
и либеральные убеждения старших, в целом пребывает в идеологическом
вакууме и при определенных обстоятельствах может составить социальную
базу национализма.
С уверенностью можно утверждать, что национализм еще не овладел
умами основной массы русских, хотя в их среде относительно широко
распространены такие «предшественники» и «подобия» национализма, как
избирательная этническая ксенофобия и ностальгия по утраченному
великодержавию. Куда большим влиянием националистическая идеология
пользуется в некоторых республиках России, где она разрабатывается
политическими и культурными элитами титульных народов.
Во всех других странах СНГ сосуществуют, часто сталкиваясь друг с
другом, национализмы разных этнических групп в составе населения. При
этом национализмам титульных народов большую или меньшую поддержку
оказывает государство. Фактически подавляющее большинство новых
независимых государств строятся по чертежам национализма — хотя и со
многими ситуационными отклонениями от генеральной схемы. И уже ясно,
что недостаточная доктринальная завершенность постсоветских_на-
ционализмов у многих из них сочетается с наклонностью к соцггаль-ной и
культурной инженерии, дискриминации меньшинств и авторитаризму в
политике.
Представляется, что наиболее агрессивные национализмы должны
отличать народы, чья историческая память особенно сильно отягощена
воспоминаниями об уроне, нанесенном в прошлом их этнокультурной
идентичности. Это депортированные народы, а также казахи, волжские
татары и башкиры.
И сам этнический национализм, и процесс вовлечения в сферу его
влияния значительной части молодежи не могут рассматриваться как
безусловная угроза безопасности. Весь вопрос в том, как национализм,
молодежь и безопасность соотносятся между собой, в той геополитической,
экономической, демографической и этносоциальной ситуации, которая
сложилась в Евразии после и в результате распада СССР. С большими
основаниями можно предположить, что в ближайшие годы, пока
гражданское общество будет оставаться незрелым, государство — мягким,
культура — деградирующей, а рынок — «диким», соединение молодежи с
национализмом сделает последний куда более угрожающим, чем в настоящее
время. Спритоком в ряды сторонников национализма молодого пополнения
почти наверняка его агрессивность, заложенный в нем потенциал
конфликтности и сепаратизма заметно усилятся. Создадутся серьезные
угрозы безопасности личности, меньшинств и государств. И если даже искус
этнического национализма будет сравнительно быстро преодолен, а сам он
постепенно потеснен гражданским или политическим национализмом, цена,
заплаченная за «выздоровление» целым поколением, будет в любом случае
долго и болезненно сказываться на развитии общества.
17
Разяел I. С Н Г
Этими исходными гипотезами и определялись предмет и цели
исследовательского проекта «Молодежь, национализм и безопасность»,
выполненного в 1996—1998 гг. сотрудниками Отдела стран СНГ Института
востоковедения РАН при финансовой поддержке Форума общей
безопасности (Common Security Forum). Мы предполагали изучить
отношение «молодежь и национализм» в разных этноконтактных средах,
сделать это посредством проведения социологических опросов в
приграничных регионах России и Казахстана и проверить таким образом
упомянутые выше гипотезы. В качестве пространственных объектов для
исследования были выбраны: в России — Нижнее Поволжье и Южный Урал
(оба граничат с Казахстаном), в Казахстане — Северный и Восточный
Казахстан (оба граничат с Россией). Конкретными nyHKjjiNnijmrjo-сов были:
в первом регионе — Элиста (преимущественно калмыцко-русская среда), во
втором — Уфа (преимущественно русско-татарско-башкирская среда), в
третьем — Петропавловск (преимущественно русско-казахская среда), в
четвертом — Усть-Каменогорск (также русско-казахская). Кроме того,
предполагалось в каждой стране взять для сравнения с полиэтничными
регионами по одному региону с этнически однородным населением. Из-за
недостаточного финансирования проекта сделать это удалось только в
России, где был проведен опрос в Иркутске.
В каждом городе выборка строилась по принципу приближенного
соответствия ее демографической, этнической и социальной структуры такой
же структуре всего населения города. Однако в ряде случаев были допущены
отклонения. Дважды это было сделано намеренно: в Уфе и Петропавловске
была взята более высокая доля лиц титульных национальностей среди всех
респондентов, чем их доля в населении, зафиксированная официальной
статистикой. Мы исходили из двух соображений: во-первых, из-за более
высокого естественного прироста башкир и казахов удельный вес молодых
людей этих национальностей в возрастных когортах от 15 до 29 лет должен
быть несколько выше, чем удельный вес тех же национальностей во всем
населении; во-вторых, известно, что фактический приток молодых людей
титульных национальностей по каналам сельско-городской миграции в Уфу
и Петропавловск не в
18
С. Панорин. Молодежь, национализм и безопасность
полной мере учитывается статистикой. Другие отклонения были
случайными. Два из них не имеют принципиального значения: в 14 случаях
была превышена стандартная верхняя граница старшей когорты (25—29 лет)
и в выборку попали люди в возрасте 30 лет; в Элисте была нарушена половая
структура местной генеральной совокупности — в выборке оказалось больше
мужчин, чем женщин. А вот третье отклонение составляет существенный
изъян исследования: в Усть-Каменогорске не были возвращены большинство
анкет, розданных для заполнения казахам, и поэтому здесь среди
респондентов почти нет представителей титульного населения.
Опрос проводился по 10-страничной анкете, содержавшей свыше 190
вопросов. Всего было получено 560 заполненных анкет. Среди вопросов
было много открытых, что позволило собрать богатый материал, но
затруднило его обработку, производившуюся по методу детерминационного
анализа Страхова.
Огромный объем и разнообразие собранных данных не позволили дать
характеристику ситуации в каждом регионе обследования. Чтобы решить эту
задачу, нужно написать небольшую книгу. В настоящей статье отражены
лишь главные наши находки. При этом первые четыре раздела посвящены
теоретическому и историческому анализу вопросов, необходимых для
понимания связи между национализмом и безопасностью в представлениях
молодежи России и Казахстана, тогда как в трех последних приводятся
результаты эмпирического исследования тех же вопросов.
Автор выражает глубокую признательность Марии Мухановой, Ирине
Соя-Серко, Виктору и Елене Дятловым, Ирине Ерофеевой и Гюльнаре
Мукановой, организовавшим или проводившим анкетирование, а также
Галине Витковской и Светлане Кирюхиной за помощь в компьютерной
обработке полученных данных.
БЕЗОПАСНОСТЬ — ИДЕНТИЧНОСТЬ — НАЦИОНАЛИЗМ
В понятии «безопасность» совмещены три значения. Безопасность —
это и многоаспектное состояние, и многогранное представление о том, какой
она должна быть и какова на самом деле,
19
Раздел I.
СНГ
и конкретная цель. Представление о безопасности может быть верным
или искаженным, но в любом случае занимает определяющее положение по
отношению к состоянию и цели. Ибо состояние оценивают в соответствии с
представлением, а цель намечают, исходя из полученной таким образом
оценки. Поэтому в статье главное внимание уделяется безопасности как
представлению.
На уровне индивидуального и группового сознания, получившего
отражение в собранных при опросе материалах, с безопасностью в первую
очередь ассоциируется представление о здоровье, защи-щенности от голода,
холода и насилия. К этому первичному аспекту или к чисто физической
безопасности добавляются, как минимум, еще три аспекта. Первый — это
экономическая безопасность: вознаграждающая занятость, достаток и
сбережения на черньгй^де_нь. Второй — социальная
безопасностьТдостойный статус и гарантированная защита человека
общностью или обществом '. Третий аспект — это безопасность
этнокультурной идентичности. На нем я остановлюсь чуть подробнее, но
несколько позже.
На уровне научного и политического сознания сосуществуют
различные концепции безопасности 2. Например, широко известна концепция
национальной безопасности. Европейская по происхождению, она взята
сейчас на вооружение во всем мире. Но она отражает лишь один из
исторически известных подходов к безопасности. Так, в 80—90-е годы
сформировалась альтернативная концепция общей безопасности,
опирающаяся на новые (или вновь актуализировавшиеся) теоретические
представления о том, что такое безопасность.
Коренное различие между двумя концепциями начинается с
представления о субъектах безопасности — о тех, кто несет от-ветственность
за ее обеспечение. Первая концепция признает, что для обеспечения
некоторых сторон безопасности необходимы согласованные усилия группы
государств или мирового сообщества. Но что касается задач обеспечения
безопасности, решаемых в национальных границах, то тут прерогативы
каждого государства объявляются незыблемыми. Вторая концепция их
оспаривает. В деле обеспечения безопасности внутри отдельного государства
она признает за органами местного самоуправления, неправитель-
20
С. Панарин. Молодежь, национализм и безопасность...
аспектов безопасности. Главный объект национальной безопасно-
сти~^~это территория. Ведь говоря о национальной безопасности, мы прежде
всего подразумеваем безопасность государства. А государство во всех своих
функциях и проявлениях неразрывно связано с той территорией, на которую
распространяется его суверенитет. Поэтому каждое государство главную
угрозу_своей безопас-ности видит в угрозе его территориальной
целостности, главный источник угрозы — в других государствах и
сепаратистских движениях.
В случае конфликта интересов разных объектов безопасности, скажем
интересов безопасности группы граждан, образующих локальную
социальную общность, и интересов безопасности государственной
территории, автоматически делается выбор в пользу последних. И не только
потому, что безопасность государства — условие безопасности граждан. В
безопасности трансцендентального по значению пространства4 заключается
raison d'Ktre национального государства. Выбирая в пользу пространства, а
не людей, оно выбирает в пользу себя, любимого.
Концепция общей безопасности порывает с представлением о
территории национального государства как о всегда и везде приоритетном
объекте безопасности. Ее сердцевина— представление о человеческой
безопасности (human security), понимаемой как единство социальных
условий, обеспечивающих достойное выживание, благосостояние и свободу
5
. Старая концепция тоже нацеливала на достижение безопасности человека,
но лишь в его качестве подданного национального государства. Она
замыкалась на общности одного типа — на нации, выделяла одну связь
между людьми — политическую. Новая концепция_исходит из того, что
каждый человек со-единяет в себе много общественно значимых качеств и
что раскры-ваютсяЪни в рамках различных по размеру общностей 6. с
которы-ми человека соединяют различающиеся по своим функцшгм__связи.
Мало того, что концепция общей безопасности признает множе-
21
ственность объектов безопасности. Безопасность среды обитания,
безопасность экономическая, социальная, политическая и военная не
выстраиваются в ней в жесткую иерархию главнейших, главных и неглавных
аспектов. На первый план выдвигается то один, то другой аспект
безопасности, в котором более других заинтересован тот или иной объект
безопасности. Интерес объекта сообщает повышенную актуальность аспекту
— но только в данном месте и в данное время. Когда же возникает ситуация
конкурирующих_без-опасностей, с которой никак не удавалось справиться
теоретикам национальной безопасности, концепция общей безопасности
подсказывает выход: ищите наиболее угрожаемый аспект и самый уязвимый
объект безопасности. Именно на них должны соединиться усилия всех ее
субъектов, направленные на обеспечение безопасности.
В целом концепция общей безопасности представляется гораздо более
гибкой, сбалансированной и более человечной, чем концепция национальной
безопасности. Под ее влиянием и в государственных доктринах
национальной безопасности стали появляться разделы, посвященные
безопасности человека или природной среды. К сожалению, в ней
недостаточно внимания уделяется безопасности этнокультурной
идентичности 7.
Стремление к сохранению своей идентичности — такое же
естественное для человека, как и стремление к сохранению жизни.
Неотъемлемым атрибутом малой индивидуальной идентичности является
большая разделяемая идентичность 8. Как следствие, человек нуждается в
безопасности не только личной идентичности, но и в безопасности
идентичности общности (нескольких общностей), к которой (которым) он
принадлежит. Этнокультурная идентичность входит в круг важнейших
ценностей человека 9, а представления о ее безопасности ощутимо влияют на
общую оценку людьми доступной им безопасности.
Непременное присутствие в комплексе «состояние — представление —
цель» высокозначимого этнокультурного аспекта ставит безопасность в
прямую связь с проблемой национализма. Суще-ствуют _различные точки
прения о том, что такое нацщжадшм. Нередко его отождествляют с
подлинным либо с извращенным, болезненно разросшимся патриотизмом
или с коллективным эгои-
22
змом. «В других случаях, если судить по таким туманным выражениям,
как культурный национализм, религиозный национализм и даже
лингвистический национализм, имеются в виду решительные попытки какой-
то группы защитить от воздействия извне черты этой группы, которые, как
считается, отличают ее от других групп» |0. Я разделяю определение
Эрт^ес^Ге^штера: «Национализм — это прежде всего политический
принцип, в соответствии с которьпууто-литическое образование должно
совпадать в своих границах с национальным целым» ".
Впрочем, когда национализм вторгается в область безопасности, важна
не столько его сущность, сколько роль в политической жизни общества. При
таком подходе выявляются три функции на-ционализма: объяснения,
целеполагания и действия. Национализм — это и политическая теория, и
политический проект, и политическая практика. Как теория он
мистифицирует этнокультурную идентичность, превращает ее в главное
свидетельство наличия конечной политической воли. Как проект замыкается
на одной идентичности и обращает внимание на другие лишь тогда, когда
полагает их помехами для самопроявления ее чудесных свойств либо
дичками, к которым будут привиты ее благородные побеги. Как практика он,
защищая одну идентичность, почти всегда ущемляет другую (другие). В
первом случае он возводит этнокультурный аспект безопасности в высший
ранг; во втором — выстраивает иерархию уже самих объектов безопасности
по признаку их этнокультурной идентификации; в третьем —стремится
обеспечить безопасность «своего» объекта, не считаясь с безопасностью
«чужих».
Такое отношение между национализмом и безопасностью не является
универсальным. Это отношение между этническим национализмом и
безопасностью. Национализм в западных демократиях не абсолютизирует, по
крайней мере в теории, этнокультурную идентичность, не выстраивает, по
крайней мере открыто, иерархий этнических объектов безопасности. Он
вообще замкнут не на этнические группы, а на сообщества граждан или
политические нации, потому и может быть назван гражданским или
политическим . При этом я согласен с Викторией Коротеевой, полагающей,
что такое разделение национализма может быть «грубым и двусмысленным».
23
Раздел I.
СНГ
Но не менее верным мне представляется ее же замечание о том, что
«двойственное понимание нации как этнического или гражданского
сообщества объясняется националистической практикой, которую наука
пытается осмыслить в своих категориях» 12.
Очевидно, что национальное государство составляет величайшую
ценность как для политического, так и для этнического национализма. Но
также очевидно и принципиальное различие в воздействии этой ценности на
текущую политическую практику разных национализмов. Для политического
национализма национальное государство — еще и готовое историческое
достояние; для этнического — цель, либо вовсе не достигнутая (национализм
народов без государственности), либо достигнутая не до конца (национализм
титульных народов в полиэтнических государствах, в которых разные
этнические группы не переплавились в единую политическую нацию). В
первом случае политическая практика сводится к сохранению уже
воздвигнутого здания; во втором — к его сооружению или достройке. Это
различие не может не влиять на степень и характер прилагаемых усилий:
политическому национализму куда легче оставаться умеренным, тогда как
этническому на роду написано срываться в агрессию.
В то же время как раз в области безопасности могут создаваться
ситуации, попадая в которые политический национализм дискредитирует
себя ничуть не меньше этнического. Так происходит, например, при
столкновении интересов безопасности государства и безопасности
отдельного человека безотносительно к его гражданству. В западных
демократиях оно получило пока только идеальное разрешение. В реальной
же жизни не все так гладко: достаточно указать на партии, ратующие за
запрещение иммиграции из стран Азии и Африки. Или на формирующуюся
сейчас концепцию социетальной безопасности, сторонники которой одной из
главных угроз безопасности Европейского сообщества полагают приток
мигрантов из государств, в это сообщество не входящих 13.
Хотя моя характеристика отношения между безопасностью и
национализмом и не универсальна, она вполне применима к странам
Содружества. Ибо если этнические национализмы и не господствуют в
каждом из них безраздельно, то во всех широко представлены
24
С. П а н а р и н . Молодежь, национализм и безопасность.
в их специфической постсоветской версии. Эту версию можно
определить следующим образом: национализм — это основной принцип
государственного строительства; в соответствии с ним каждый народ имеет
священное право обладать собственным государством; границы такого
государства проходят по контурам этнического ареала данного народа (на
худой конец, охватывают территорию расселения крупнейшей его части);
управляют им люди, разделяющие свою этнокультурную идентичность с
титульным населением.
Повсюду в СНГ, где этнические национализмы активны, они создают
угрозы безопасности этнокультурной идентичности меньшинств. Прежде
всего, в виде угрозы прямого устранения меньшинств путем их физического
истребления, открытого насильственного изгнания или скрытого, но
активного выдавливания за пределы национальной территории. Затем в виде
угрозы социального принижения меньшинств вследствие непредоставления
им гражданства, ограничения доступа к престижным видам деятельности,
отрицания или искажения их вклада в историю и культуру титульных
этноареалов. Наконец, в виде угрозы поглощения меньшинств в результате
принятия властью и поддержки титульным большинством курса на их
ассимиляцию.
Уже из этого перечисления видно, что угрозы одному аспекту
безопасности, этнокультурному, легко преобразуются в угрозы другим
аспектам. Так происходит потому, что идентичность человека и/или
общности целостна, и покушение только на один аспект безопасности
оборачивается покушением на нее целиком. Кроме того, раз источники
формирования идентичности разнообразны, наступление на нее может
вестись с разных направлений и разными способами.
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О БЕЗОПАСНОСТИ в России и КАЗАХСТАНЕ
Нынешняя Россия и нынешний Казахстан представляют собой два
крупнейших территориальных фрагмента государства, сначала
называвшегося Российской империей, затем — СССР. В культур-
25
Раздел I. С Н Г
ном отношении пространство это было мозаичным; но подобно тому,
как в настоящей мозаике кусочки смальты посажены на единую основу, так и
культурное многообразие в Российской империи/СССР не было
хаотическим: каждая отдельно взятая этническая культура находилась под
всеобъемлющим влиянием доминирующей рус-ской/советской культуры.
Собственно интеллектуальная культурная традиция у казахов с самого
начала формировалась под воздействием русской. Поэтому, если в области
конкретных представлений о безопасности между русскими и казахами (как
и между русскими и калмыками, русскими и башкирами, русскими и
татарами и т. д.) обнаруживаются различия, если каждая этническая группа
имела собственные представления о безопасности или, как минимум, о
средствах ее достижения, соотнесенные с этнически маркирующей системой
ценностей, то в области концептуального осмысления безопасности
политическим сознанием различия такого рода были и до сих пор остаются
практически неразличимыми.
Между тем, что всегда отличало доминировавшую русскую
интеллектуальную традицию, так это удивительно слабое внимание к
проблеме безопасности. В государстве, постоянно воевавшем, не раз
пережившем мощные социальные потрясения, так и не была разработана
сколько-нибудь оригинальная концепция безопасности. В допетровской
России отсутствовало само понятие: оно так и не вычленилось из
омонимической пары понятий, одно из которых, мир, означало благо жизни
без войны и угроз, другое, мгр, — одновременно и универсум, и первичную
общность, дававшую защиту индивиду. Только с обретением Россией статуса
европейской державы и приобщением русского дворянства к европейской
культуре появляется отдельное понятие «безопасность». Но даже и тогда
обращение к нему русского политического сознания долгое время оставалось
эпизодическим, а само оно трактовалось очень узко 14.
Только после Крымской войны в России распространяются
политические представления о безопасности, более сопоставимые с
современной концепцией национальной безопасности. Тем не менее, вплоть
до появления в 1871 г. знаменитой книги Н.Я.Данилевского 15, их разработка
остается прерогативой профессиональных царских дипломатов. Вряд ли
могло быть иначе там, где печатное суждение
26
С . Панарин Молодежь, национализм и безопасность
частного лица о государственных делах долгое время считалось в
принципе недопустимым. Но безопасность государства как раз и понималась
как такое, находящееся в исключительном ведении самого государства, дело.
Во второй половине XIX в. в России наконец-то начинает
обсуждаться вопрос и о безопасности индивида. Однако ему так и не было
суждено сделаться действительно популярным вопросом. С одной стороны
этому изо всех сил противилась монархическая власть, с другой —
препятствовали слабость собственно либеральной традиции в русской
общественной мысли и то явное пренебрежение, с каким гораздо более
сильная революционно-демократическая традиция, озабоченная
освобождением совокупной личности, «народа», относилась к отдельно
взятому человеку |6. Повседневный произвол власти, благоговение ее
противников перед «jwipoM» — русской крестьянской общиной и слабое
развитие «юридической личности», т. е. человека, сознательно стремящегося
обеспечить свою безопасность через систему правовых отношений п, — все
это сделало свое дело. Если о безопасности человека и задумывались, то
понимали ее преимущественно как безопасность от притеснения со стороны
государства. Максимум, до чего поднялась русская дореволюционная мысль
в области теории безопасности — это до усвоения идей «Habeas Corpus».
Характерен термин, бывший тогда в ходу: говорили не о безопасности
человека, а о «неприкосновенности лица».
После 1917 г. эта линия развития была вообще прервана. Само\ слово
на какое-то время исчезло из обихода. Оно не совмещалось | ни с мечтой о
мировой революции, ни с планами создания нового / человека, целиком
устремленного в будущее и потому не заинтере-д ^, сованного в сбережении
настоящего, ни тем более с повседневнойкг^ реальностью жизни,
наполненной социальными потрясениями, про-1 Аг£ странственными
перемещениями, подвигами одних и кознями дру-\ГЧ| гих и общим
всепроницающим ощущением сокрушительной неста- / бильности жизни во
всех ее проявлениях. Заново понятие «безопасность» появляется фактически
только после второй мировой войны. И тут история повторяется: сначала оно
утверждается в качестве сугубо официального термина, означающего некий
инородный, при-
27
думанный на враждебном Западе институт, — Совет Безопасности
ООН. Затем оно «натурализуется» в названии Комитета Государственной
Безопасности. В годы хрущевской «оттепели» оно, совсем как встарь,
отождествляется с представлением о состоянии благодетельного мира,
каковым советские люди наслаждаются благодаря мудрой политике
Коммунистической партии и Советского правительства. Это было
следствием болезненной памяти людей о потерях и жертвах Отечественной
войны, но также — и целенаправленной пропагандистской кампании. Люди
привыкли считать мир абсолютной и самодостаточной ценностью, ради
которой следует пожертвовать прочими аспектами безопасности.
Безопасность отождествлялась также с включенностью в систему
конформистских отношений «патрон — клиент» между властью и
подданными. Тут под общесоветской пеленой были хорошо заметны
региональные культурные и социальные различия. Отождествление
безопасности с личной причастностью к власти и с благоволением
конкретных носителей власти всего сильнее было в сельских районах
Центральной Азии и Закавказья. В городах европейской части СССР
достаточно было демонстрировать непротивление власти, как таковой. Но в
обоих случаях общим было стремление уйти от ответственности за
достижение собственной безопасности через личную активность, возложить
эту ответственность на чиновников, начальников, государство в целом.
Безопасность также понималась как физическая сытость. Конечно, и
идеальные представления о достаточном потреблении, и реальный набор
доступных товаров и благ у разных людей были разными. Одни
удовлетворялись средним советским стандартом, другие алкали западного
изобилия. В целом же в стране, за 70 лет пережившей несколько катаклизмов
массового голода, продовольственное потребление не могло не получить
приоритетного значения.
Во времена относительной стабильности брежневского периода,
сопровождавшейся тихой эрозией государственного контроля над частной
жизнью и все большим приобщением советских людей, через современные
средства коммуникации, к миру идей Запада, стали просачиваться некоторые
представления, свое полное развитие получившие в концепции общей
безопасности. Сказалось и влия-
28
ние разрешенной фразеологии «разрядки». В результате в среде
урбанизированного русскоязычного населения заметно усилилось внимание
к аспектам безопасности, обеспечивающим права и свободы человека. В то
же время в большинстве нерусских регионов СССР широко
распространились латентные опасения за этнокультурную идентичность. В
ходе горбачевской либерализации они вырвались наружу и сыграли большую
роль в распаде СССР.
В настоящее время почти все пространство бывшего Советско-; го
Союза представляет собой зону глубокого экономического кри- |дс зиса,
политической нестабильности и социальной напряженности. ( На кавказской
окраине России тлеют очаги этнических конфликтов. Чечня попыталась
отколоться от России, сепаратистские тенденции заметны еще в нескольких
республиках. В Казахстане из-за его дуальной этнической структуры и
отсутствия вооруженных сил, способных защитить страну в случае внешней
агрессии или даже простого пограничного конфликта, под вопросом остается
само сохранение государственности. В обоих государствах поднялась волна
преступлений против личности и собственности.
В таких условиях мир уже не является наиглавнейшей ценностью. На
одной ступени с ним (если не выше) стоят теперь два других представления.
Одно из них — это представление о сверхценности нации, утвердившееся в
Казахстане и ряде республик России. При этом нация как верховный агент и
исключительный объект безопасности подавляе-' личность, с легкостью
жертвуя всякой ее безопасностью, вплоть до физической.
Другое новшество последних лет — всеобщее беспокойство по поводу
безопасности от насилия. Прежнее государственное насилие в СССР было
хорошо предсказуемым и потому, при соблюдении норм конформистского
поведения, — легко избегаемым. Сейчас в этом отношении многое
изменилось. Государство и в России, и в Казахстане по-прежнему бывает
источником угрозы для безопасности граждан. Но теперь эта угроза в
основном реализуется не в области политики, а в области экономики, т. е.
там, где раньше государство было скорее опекуном, чем непредсказуемым
обман-щиком. Кроме того, государство утратило монополию на насилие:
рядом с ним, помимо его, а подчас и в союзе с его структурами,
29
призванными защищать человека, развернулись, нередко переплетаясь
друг с другом, насилие криминальное и насилие этническое. Любопытно, что
откликаясь на эти изменения, понятие «безопасность» снова начинает
сужаться. В то время как в официальном дискурсе, посвященном
национальной безопасности России и Казахстана, наконец-то видны следы
влияния ее нового, более широкого понимания 18, в приложении к частной
жизни понятие «безопасность» все более сводится средствами массовой
информации к пресловутой «неприкосновенности лица». Только теперь уже
не столько от государства, сколько от уголовного мира 19.
Что же получилось в итоге? Очевидно, что представления о
безопасности лишились их старой, пусть бедной и ограничивающей,
целостности и не уложились пока в новую стройную иерархию.
Преувеличенные расчета на государство как гаранта всех мыслимых сторон
безопасности до сих пор живы, особенно в стар-ших поколениях.
Сохраняются и потребительские стандартьГбезо-пасности, отстраненность
многих людей от усилий по обеспечению их собственной и общественной
безопасности, слабая рефлексия массового сознания по поводу безопасности.
В представлениях о безопасности элит резко выражен акцент на
национальной feoriac-но~сти, в представлениях этаическюГгрупгГ, попавших
в положение меньшинств (а к таковым относятся все народы России и
Казахстана, включая титульные), — на этнокультурной. В то же время
впервые столь заметно обозначилась стратегия самостоятельного поиска
безопасности индивидами, а отчасти и целыми общностями, что объясняется
не только усилением угроз, но и одновременным повышением в глазах людей
во многом друг другу противоречащих ценностей — ценности частной
жизни и ценности страху-Р ющих наследственных социальных связей.
Параллельно в научное со. и политическое сознание, в средства массовой
информации, а через )Jl». них и в массовое сознание начинают все-таки
проникать пред-ставления об ограниченности суверенитета государства в
области безопасности, возможности и даже желательности подключения
внегосударственных и надгосударственных агентов безопасности.
России могут быть объединены в противостоящие пары, тем более что
политическая практика первой пары периодически провоцирует всплески
активности второй, и наоборот.
Лидер первой пары, российский национализм, призванный служить
основой новой государственной идеологии, — пожалуй, самый рыхлый и
эклектичный в доктринальном отношении. Его теоретики никак не могут
определить, что составляет или должно составить основу российской
идентичности. Как следствие, возникают большие затруднения и с
формулированием национального проекта. И все же именно российский
национализм имеет пока наилучшие шан-сы для превращения в популярную
идеологию. Большинство населения понимает, что от целостности России, от
сохранения в ней '.политической стабильности напрямую зависит и
человеческая безопасность ее граждан. Многих привлекает либеральная
окраска российского национализма: он подает себя как национализм
цивилизованный, сближающий, а не разделяющий, делает акцент на
гражданских, а не этнических связях.
Вместе с тем не стоит обольщаться его достоинствами. JTo большей
части они лишь следствие слабости государства и аномии, поразившей
общество. Когда эти беды будут преодолены, нынешняя направленность
российского национализма на формирование политической нации может
подвергнуться серьезному испытанию. Уже сейчас он стоит перед трудной
задачей бесконфликтного совмещения универсальной национальной
культуры и локальных этнических культур. В мире насчитывается немного
примеров ее успешного решения. В России дело осложняется давней
традицией считать лучшей формой защиты культурной самобытности
народов их национально-территориальную автономию 21. Вдохновляясь ею и
пользуясь слабостью федерального центра, республики сумели повысить
уровень своего политического суверенитета в первые постсоветские годы, а
сейчас стремятся удержать завоеванные позиции. В то же время в ходе
развития рыночных отношений и наступления массовой культуры,
проводником которой выступает русский язык, процесс его распространения
получил новый импульс. С одной стороны, опасность культурной
ассимиляции меньшинств увеличивается, с другой — политическое оружие,
оказавшееся в руках их элит,
все больше становится настоящим оружием, а не учебным. Существует
опасность, что при попытках преодоления этого противоречия нестойко
либеральный российский национализм начнет дрейфовать в сторону
национализма интегрального.
Лидеры второй пары, национализмы в республиках, имеют бо-лее
pa3pa6oTajfflbie доктрины, чем российский. В них две главные цели:
возрождение культуры титульных народов, возвращение им самостоятельной
роли в ислапии. На деле первое оборачивается изо- <> "брётением традиции
в полном соответствии с известным научным / описанием этого
увлекательного занятия 22, второе — усилением > власти местных
политических элит. В некоторых республиках титульные национализмы
способствовали установлению авторитарных режимов, возрождающих
советскую, а отчасти и феодальную политическую практику под тем
предлогом, что принципы демократии несовместимы с местными
культурными традициями23. Под угрозой оказались права человека — даже в
том, явно недостаточном, объеме их реализации, который достигнут в России
в целом.
Многие национализмы в республиках поначалу мимикрировали под
регионалистские движения: требовали большей независимости от всеми
нелюбимой московской бюрократии, обещали создать острова
благосостояния и социальной защищенности. Это обеспечило им широкую
поддержку не только титульного населения, но и русских, проживающих в
республиках. Экономической и социальной безопасности для всех не
получилось; но эпонимы автономий могут, по крайней мере, утешаться тем
обстоятельством, что повысили свой этносоциальный статус. Более важно то,
что возросла значимость этнических связей в распределении ресурсов и благ.
Тут опять выиграли менее урбанизированные титульные народы, у которых
такие связи крепче, проиграли же главным образом русские — городские
жители. В итоге преднамеренная и непреднамеренная дискриминация
нетитульных групп, начавшаяся в республиках еще во времена СССР,
заметно усилилась после его распада 24.
Там, где такая дискриминация наибольшая (в республиках Северного
Кавказа), это грозит острыми межэтническими конфлик-
бирают стратегию поведения, позволяющую без риска для физической
безопасности защитить другие аспекты безопасности. Но такой способ
достижения личной безопасности далеко не безобиден с точки зрения
национальной безопасности. Если в России произойдет размежевание
русских с другими народами по строго очерчен-ным регионам постоянного
проживания, то не отпадет ли тогда необходимость в единой
государственной крыше?
В Казахстане фиксируются три разновидности национализма:
казахстанский, казахский и национализмы меньшинств. В картине мира,
рисуемой каждым из них, исключительное место отводится России.
Соответственно, все политические проекты объединяет искаженное
представление о силе России, ее намерениях. Это побуждает разные
национализмы к маскировке их подлинной природы, подлинных
устремлений; и это же вынуждает меня включить в описание каждой
разновидности оценку отношения к России.
Казахстанский национализм эксплицитно является национализмом
политическим, либеральным, объединительным, ратующим за сближение с
Россией, имплицитно — этническим, одновременно и интегральным, и
разделяющим, антироссийским. И в обеих своих ипостасях он предстает
наступательным национализмом. Казахский национализм, изначально не
очень крепкий, а сейчас переживающий упадок, — и эксплицитно и
имплицитно этнический и антироссийский, эксплицитно — интегральный и
наступательный, имплицитно — изоляционистский и компенсаторный.
Национализмы меньшинств существуют больше в потенции, чем в
реальности. Но они могут развернуться в пророссийские по ориентации и
оборонительные по сути этнические национализмы, эксплицитно
автономистские, а имплицитно — сепаратистские.
Казахстанский национализм наиболее разработан в доктрина-льном
отношении и далеко превосходит остальные по силе влияния на общество.
Сила эта коренится не столько в убедительности теории и проекта, сколько в
возможности проводить националистическую политику. Казахская
политическая элита во главе с Назарбаевым осуществляет сейчас
безраздельный моноэтнический контроль над институтами власти на всех ее
уровнях. В отличие от России, Казахстан не унаследовал от советской эпохи
национально-
го
территориальных автономий и является строго унитарным
государством. Поэтому даже в преимущественно русских по населению
областях аппарат насилия находится в руках казахов 2S.
Казахстанский национализм однотипен с российским в том отношении,
что оба стремятся к образованию на полиэтнической основе единой
политической нации. Однако в Казахстане иные исходные условия
реализации этого проекта. Нынешняя политическая гегемония казахов не
подкрепляется культурным доминированием. Став с небольшим перевесом
абсолютным большинством в населении к концу 90-х годов 26, казахи
фактически остаются аграрным культурным меньшинством по отношению к
носителям все еще преобладающей городской русско-советской культуры. В
XX в. ка-захи понесли огромные людские и культурные потери. Для многих
из них обретение Казахстаном государственности ассоциируется с
обретением личного достоинства и исцелением ран ПРОШЛОГО. На таком
социально-психологическом фоне успешно достигается отождествление
интереса казахской элиты в сохранении монополии на власть с
заинтересованностью большинства казахов в укреплении новообретенной
государственности. Поэтому в официальных документах может открыто
утверждаться приоритет ценности государства над ценностью человека 27, а
политика, направленная на изменение неблагоприятного для казахов
культурного баланса, пользуется, как минимум, их пассивной поддержкой. И
поэтому-то казахстанский национализм, стремящийся представить себя
политическим национализмом, на деле — этнический.
Следует подчеркнуть, что изменение за годы независимости
демографического баланса в пользу казахов было в основном достигнуто не
какими-то специальными мерами, а путем простого игнорирования
социальных интересов «европейцев». Отрасли, в которых они заняты, не
получали и не получают государственной поддержки, прием в технические
вузы, поставляющие специалистов в эти отрасли, урезается по соображениям
бюджетной экономии, повышение пенсионного возраста в первую очередь
бьет по «европейскому» населению, в котором велик удельный вес старших
возрастов. Все это резко ухудшает социально-экономические условия жизни
«европейцев». Сравнительно с условиями жизни сельских казахов
3S
что самим этим процессом создается значительная вероятность срыва
взрослеющего человека в тотализм. Тотализм — это чрезмерное
(избыточное) сосредоточение только на одной из частичных идентичностеи,
накопленных в детстве (идентичности ребенка в семье, идентичности
сверстника, идентичности ученика и т. д.). Подавляющее большинство людей
«нарабатывают» свои пучки идентичностеи в лоне семьи, семья же является
хранителем и проводником традиции в любом ее издании — этническом или
общенациональном. Причем хранителем самым надежным, проводником
самым сильным, потому что многое из того, что ею сберегается и передается,
внутри семьи не подвергается рефлексии и анализу. Здесь мы сталкиваемся с
другой особенностью процесса становления и развития идентичности:
предрасположенностью молодого человека к тому, чтобы в ситуации кризиса
идентичности сделать тотальным образ этнического или национального. В
прошлом личностном становлении закладывается склонность к
некритическому принятию националистической идеологии.
Привлекательность такой идеологии для молодых усиливается
благодаря тому, что она дает четкие жизненные ориентиры. Цель, к которой
надо стремиться, — это нация или родина, ее единство, возрождение и
процветание; опасность номер один, с которой надо бороться, не щадя
живота своего, — все, что угрожает нации или родине 32. Национализм легко
обнаруживает субъектов угроз, «врагов»: для этого ему достаточно
прибегнуть к помощи исторической мифологии и негативных
гетеростереотипов «чужих».
Что касается «своих», то национализм требует от них многого. Он
склонен полагать единообразие индивидов залогом своеобразия целого
(народа, нации). Он убежден в необходимости стирания субэтнических
различий внутри формирующейся («возрождающейся») нации. Он также
настаивает на подчинении массы лидерам, предпочтительно патриархальным
и авторитарным. Все это может вызвать отторжение даже у личности,
склонной к срыву в тотализм. Но национализм требует абсолютного
самоотречения лишь в идеале; на практике он на свой манер поддерживает
личность даже в исполнителях, предоставляя им возможность обрести
уверенность и новый опыт в политическом действии и культуротворчестве,
освоить новые престижные роли в иерархически организованном
политическом движении 33.
Таким образом, соблазн выхода из кризиса идентичности национализм
подкрепляет надеждой на компенсацию за приносимые ему жертвы. Пусть я
отказался от полноты моей самости, сомнения в правомерности такого шага
будут беспокоить меня только до тех пор, пока социальные контакты
ограничиваются «своими». При всякой же встрече с «чужими» я буду
ощущать себя великой совокупной личностью, вобравшей в себя все
богатство идентичности моего народа 34.
Правда, тут скрывается некий подвох: получается, что истинное
удовлетворение выбор тотального образа этничности дает только в ситуации
межнационального соперничества, при наличии угроз и «врагов». Да и тогда
степень удовлетворения велика лишь у тех немногих, кто допущен к
активной политической деятельности или занят изобретением традиций. По-
настоящему национализм вознаграждает только мифологизированных отцов-
основателей нации — воинов и культурных героев 35. Остальным приходится
довольствоваться чисто ситуационной компенсацией за обеднение личности,
а нередко и за утрату безопасности.
В нормальных жизненных обстоятельствах предрасположенность
молодежи к восприятию идеологии национализма чаще всего не получает
развития. Увлечь целое поколение национализм способен лишь при
определенных условиях. Эриксон специально выделил одно из них — упадок
социальных институтов, понуждающих молодежь к синтезу идентичности и
облегчающих ей достижение такого синтеза36. На мой взгляд, должны быть
добавлены и другие условия. Все общество должно находиться в состоянии
перехода, сопряженного с утратой идентичности. Сила, обещающая одарить
людей новой идентичностью, не должна иметь ничего общего с
дискредитировавшими себя институтами политического действия. И уж тем
более нужно, чтобы новую национальную идею провозгласили новые
лидеры.
Часть этих условий присутствует в постсоветском пространстве. Оно
действительно охвачено кризисом перехода. Проблема идентичности
действительно возникла перед жителями и России, и
Казахстана. Советские институты социального контроля либо рухнули,
либо перестраиваются и в любом случае резко ослабили свое влияние на
молодежь. Но вот насчет новизны силы, возвещающей о спасении, и новизны
лиц, претендующих на путеводительство, возникают серьезные сомнения.
Сопоставление выделенных выше типов национализма позволяет
утверждать, что по уровню доктринальной разработанности и относительной
силе влияния на общество как в России, так и в Казахстане лидируют
национализмы, пользующиеся поддержкой властных структур:
общероссийский (или, если так можно выразиться, «федеральный»
национализм), «унитарный» общеказахстанский национализм и
квазигосударственные национализмы в российских республиках. Напротив,
национализмы, оппозиционные власти, влачат убогое существование, ни
один из них не стал идеологией сколько-нибудь впечатляющего движения.
Различие это не может быть объяснено разницей в «стаже» государственных
и квазигосударственных национализмов, с одной стороны, и оппозиционных
— с другой. И те и другие заявили о себе примерно в одно время, а
некоторые, как например русский или татарский этнические национализмы,
старше по возрасту их более удачливых конкурентов. В чем же тогда
заключается причина видимого преуспеяния одних национализмов,
прозябания других?
Возможны два ответа: или национализмы, насаждаемые сверху,
находят большую поддержку, чем оппозиционные, или же они просто-
напросто обладают лучшими возможностями для создания видимости
влиятельных идеологий.
Я убежден в том, что правильный ответ — второй. Финансовая
подпитка и свободный доступ к СМИ позволяют российскому,
республиканским и казахстанскому национализмам настойчиво навязывать
себя массовому сознанию, проникать в него, запечатлевать в нем свои догмы.
Это удается еще и потому, что официальные доктрины беззастенчиво
заимствуют у маргинальных национализмов положения, способные вызывать
сочувственный отклик у части населения. Но это временный успех.
Представляется убедительной точка зрения, согласно которой отличительной
чертой современного российского общества является сильнейшее
отчуждение общества
40
от государства. То же самое характерно и для постсоветского
Казахстана37. Отчуждение же быстро обесценивает привлекательные
поначалу компоненты национальной идеи. Общество видит, что люди и
институты, претендующие на формулирование этой идеи и на руководство
процессом ее реализации, остались по большому счету те же, что и прежде;
оно не доверяет искренности первых и дееспособности вторых. В то же
время частичное присвоение властью националистических доктрин
оппозиции самым губительным образом сказывается на мобилизационном
потенциале последних: власть их выхолащивает зк, а подчас и опошляет.
В общем, есть основания полагать, что даже наиболее «крепкие»,
государственные, национализмы на поверку не могут обеспечить
эффективную националистическую мобилизацию молодежи. Так это или не
так, должен показать анализ данных обследования. В первую очередь надо
выяснить, какое содержание вкладывают молодые люди в понятие
«национализм» и как они относятся к национализму. Полученную картину
следует соотнести с идентификационными предпочтениями молодых и с их
представлениями о безопасности. Только после этого возможна оценка силы
влияния национализма на молодежь, равно как и угроз безопасности,
создаваемых таким влиянием.
ВОСПРИЯТИЕ НАЦИОНАЛИЗМА МОЛОДЕЖЬЮ
Среди вопросов и заданий анкеты была просьба коротко определить,
что такое национализм. 147 опрошенных (23,1 % от их общего числа) либо
вовсе не высказали своих соображений, либо ушли от ответа. Остальные
предложили свои формулировки, образующие корпус чрезвычайно
интересных текстов.
Всего в 413 анкетах, содержавших определения национализма, было
456 ответов. Некоторые из них повторялись, другие, слегка различаясь по
форме, были одинаковы по смыслу. При слиянии одно-смысловых ответов
было получено 111 нетождественных определений. Сначала они
рассматривались в универсальном контексте, то есть в рамках всего массива
данных. Далее анализ проводился в
41

указание на конкретную общественную ситуацию. А определение:


«национализм — это любить свою нацию, презирая другие», отнесенное
мною к группе «позитивное отношение / чувство к своим», тяготеет и к
группе «негативное отношение к другим / ксенофобия». Однако
определений, двойственных по смыслу, насчитывается лишь 14, на их долю
приходится менее 12 % от общего числа определений и всего 6,5 % ответов,
так что создаваемая ими погрешность незначительна. В любом случае в
каждой из групп имеется «ядро» определений, четко отделяющееся от других
«ядер». В первой группе «ядровыми» являются определения: «национализм
— это возвышение какой-либо нации над другими»; «это [представление] о
превосходстве одной нации над другими»; «мнимое превосходство одной
нации над другими»; «идея национального превосходства,
исключительности»; «реакционная идеология, превозносящая одних над
другими». Во второй группе «ядро» образуют определения: «национализм —
это когда башкиры хотят, чтобы русские убрались в Рязань, татары — в
Казань»; «борьба за свою родину, за очищение ее от всех лишних»;
«стремление каждой нации к независимости»; «политика, основанная на идее
национального превосходства»; «ущемление прав и интересов других
наций»; «ущемление прав человека из-за его национальной
принадлежности». Для третьей группы ту же роль играют определения:
«национализм — забота о сохранении / возрождении своей нации»;
«поддержание культуры, обычаев, традиций своего народа»; «стремление к
процветанию своей нации». Для четвертой — целый блок определений,
начинающихся с отрицательной частицы не: «недостойное отношение к
людям другой национальности»; «недоверие к другим нациям»; «неуважение
к другим нациям»; «неприятие других наций, народов»; «неприязнь к другим
нациям»; «ненависть к другим нациям». «Ядро» пятой группы составляют
определения: «национализм — это национальное достоинство»; «это любовь
к своей нации»; «вера в свою нацию»; «уважение к своей нации»; «гордость
за свою нацию»; «верность своей нации». «Ядро» шестой — определения
национализма как национальной обособленности, национальной розни и
вражды между нациями. В седьмой группе положение «ядра» занимают
следующие определения: «национализм — это расовая
44
неприязнь»; «это слепой патриотизм»; «ответная реакция на шовинизм
великороссов»; «национально окрашенный экстремизм»; и даже «фашизм».
Лишь в последней группе ответов трудно выделить «ядро», так как их
объединяет не столько содержание, сколько общая тональность
высказываний: «национализм — это тупость»; «это невежество»; «это
предрассудок»; «скрываемый комплекс неполноценности», «безумие»;
«абсолютное зло».
Исходя из несомненного наличия, как минимум, семи классов
определений с четко выделяемым «ядром», я позволил себе пренебречь тем
обстоятельством, что содержательное единство восьмой группы выражено
относительно слабо и что некоторые определения «плавают» между
группами, и рассчитал удельные веса групп в универсальном контексте.
Полученные цифры служат показателями относительной популярности
определений, образующих ту или иную группу (см. табл. 2).
В масштабе всей выборки первенствует группа представлений о
национализме как о ксенофобии. Казалось бы, такое понимание
национализма выводит его из сферы политики в сферу межличностных
контактов. Ксенофобия, взятая как отношение, пусть вполне определенное по
своей направленности и окраске, может рассматриваться в одном ряду с
другими, хотя и противоположными по знаку и направленными на другой
предмет отношениями и чувствами. При таком подходе четвертая группа
определений может быть объединена с пятой и тенденция молодежного
сознания к «деполитизации» национализма делается более отчетливой (43 %
всех ответов).
В действительности бытовое понимание национализма все-таки не
является преобладающим. С одной стороны, в определениях четвертой
группы объектом ксенофобии чаще указываются не «люди другой
национальности», а «нации» целиком (соответственно, 5 определений,
использованных 28 раз, и 11 определений, использованных 109 раз). Значит,
большинство респондентов, определивших национализм как ксенофобию,
видят в нем нечто большее, чем ситуационный всплеск сугубо
индивидуального отношения или чувства. Для них национализм это не
столько личное отношение, сколько питающее его устойчивое общественное
настроение.
45
С другой стороны, частота встречаемости определений первой группы,
трактующих национализм как представление о должном или даже как
идеологию, почти совпадает с частотой встречаемости его определений как
ксенофобии. Но определения первой группы тем более свидетельствуют о
восприятии национализма не в качестве какого-то случайного факта жизни, а
в качестве идейного приоритета, постоянно присутствующего в сознании
людей и выводящего их за рамки обыденного. Если же вспомнить о том, что
идеологическая функция национализма тесно переплетена с его
политическими функциями, то тогда первая группа определений может быть
объединена со второй даже с большим основанием, чем четвертая с пятой.
При таком слиянии первая и вторая группы сразу выйдут вперед: 47 %
ответов.
Очевидно, что в сознании молодежи представления о национализме как
о политическом феномене и как о бытовом отношении, как минимум,
примерно равновелики по их распространенности. При этом в
представлениях о национализме как об отношении явно преобладает
восприятие его как отношения негативного и заслуживающего осуждения.
Далее, национализм чаще понимается как такое представление, отношение
или действие, которое обязательно направлено не только на свой народ, но и
на какой-то другой (другие) и даже в большей степени именно на другой
(другие). Вели судить по формальному признаку — употреблению в
опоеделениях слов «другой», «другая», «другие» —таких ответов
оказывается 283, или 62 %. На самом деле их больше, так как в ответах типа
«попытка доказать превосходство своей нации» или «главенство одной
нации» явно подразумевается общность, за счет которой будет достигаться
«превосходство» или «главенство» субъекта. Реже встоечаются определения,
демонстрирующие своеобразный националистический аутизм, — когда
респондент, думая о своем народе, не соотносит его с другими народами 39.
По формальному критерию использования слов «свой», «своя» такие
определения встречаются только 94 раза (20,6 % от общего числа ответов). И
совсем уж мал удельный вес представлений о национализме, не делающих
различия между ним и процессом национального возрождения.
Пожалуй, преобладание представлений о национализме как о
46
явлении, обращенном на других и причиняющем им вред, — наиболее
яркая и интересная особенность понимания национализма молодежью.
Заметна и другая характерная черта, как бы естественно обусловленная
первой. Это тенденция к передаче личного отношения к национализму. Хотя
относительное большинство определений (около 50) носят нейтральный
констатирующий характер, во многих ответах национализм прямо или
неявно квалифицирован в категориях «хорошо — плохо», «добро — зло». И
определения с осуждением национализма (около 40) опережают по частоте
встречаемости нейтральные и позитивные определения.
Однозначно положительное отношение к национализму передают
лишь 18 определений из 111. Использованы они в ответах 54 раза (11,8 %).
Почти все они аутичные, только два предполагают направленность
возможного действия вовне и/или в ущерб другим. Оценивая эту
умеренность, не следует забывать об инерционном влиянии советских
времен, когда любое публичное признание достоинств национализма в
лучшем случае воспринималось как нечто неприличное, в худшем — как
идеологическая диверсия. Нельзя исключить и смешения понятий
«национализм» и «патриотизм». Но даже со всеми этими оговорками можно
утверждать, что фиксируемая ответами глубина уже достигнутого
национализмом системного проникновения в молодежное сознание (когда
национализм понимается как безусловно позитивная ценность) в общем
невелика.
Остается посмотреть, как особенности восприятия национализма
молодежью, выявленные в универсальном контексте, меняются (если
меняются) в национально-региональных контекстах (табл. 3 и 4).
Показателями таких изменений можно считать: отсутствие некоторых групп,
выявленных в универсальном контексте; различия в рангах, устанавливаемых
группам по частоте встречаемости определений; степень различия в
удельных весах ответов с использованием определений одной и той же
группы.
При сопоставлении структуры ответов русских в России сразу видно,
насколько она близка в Иркутске и Уфе. Это говорит об относительном
единстве восприятия национализма русской молодежью. В обоих городах нет
определений восьмой группы. И в Иркутске, и в Уфе первое место по частоте
встречаемости в ответах
47
48
или почти полные совпадения рангов первой, третьей, пятой и шестой
групп, и удельные веса ответов с использованием определений из одних и
тех же групп: у русских и татар они различаются в меньшей степени, чем у
татар и башкир и у русских и башкир.
Можно предположить, что как сходства, так и различия в структуре
ответов совместно проживающих этнических групп в значительной мере
являются производными от этнополитической ситуации в регионах
обследования. В Элисте русские и калмыки примерно в равной степени
обращают внимание прежде всего на тот аспект национализма, который ярче
всего проявляется в обыденных межличностных контактах, и в значительной
мере пренебрегают прочими аспектами. И тех и других в равной мере не
устраивает бытовой национализм, но в национальном плане не задевает
политика местной власти. И действительно, эта власть, в лице
харизматического лидера и культурного героя калмыцкого президента
Кирсана Илюмжинова, предпочитает использовать для манипулирования
молодежным сознанием не этнический национализм, а иные средства40.
На Южном Урале все молодые резиденты, независимо от
национальности, видят в национализме некое представление о должном,
которое они могут оценивать положительно (более характерно для ответов
башкир) или нейтрально и отрицательно (более характерно для ответов татар
и русских), а также как обращенное на «своих» позитивное отношение. Но
одновременно молодые люди титульной национальности как будто вообще
не замечают ту сторону национализма, которая в повседневной жизни
приводит к ущемлению человека по национальному признаку. Напротив, для
русских это одна из главных проблем, создаваемых национализмом. Татары
занимают промежуточное положение и более склонны воспринимать
национализм в качестве объективного состояния общества. И многое в этих
различиях становится понятным при ознакомлении с этнополитической
ситуацией в республике.
Среди других регионов России Башкортостан выделяется
установившимся здесь жестким авторитарным режимом41. Для его создания и
укрепления президент Муртаза Рахимов опирался и опирается на
башкирскую политическую и культурную элиту. Пусть
50
при этом он пресекает самостоятельную политическую активность ее
радикальных фракций, — но не мешает им предаваться разработке, а отчасти
и пропаганде проектов создания этнонационально-го государства, заимствует
некоторые их практические предложения и смотрит сквозь пальцы на
«коренизацию» властной вертикали (если не прямо ее инициировал).
Благодаря этому значительная часть башкирской молодежи ощущает себя
более уверенно, чем русские, оттесняемые на роли технических специалистов
и простых исполнителей. Что касается татар, то они еще в советские времена
испытали на себе политику ассимиляции, исподволь проводившуюся в
Башкирии 42. По-видимому, они в какой-то мере приспособились к ней и
потому реагируют на башкирский национализм менее остро, чем русские.
Кроме того, не следует забывать, что собственно татарский национализм
доктринально более разработан и имеет больший политический опыт, чем
башкирский, а Татарстан — лидер среди республик России по степени
обособления от Москвы. Поэтому татары, страдая от национализма, в нем же
видят средство самозащиты. Это двойственное положение и вынуждает их
воспринимать национализм как нечто неизбежное.
В Казахстане у русских преобладают представления о национализме
как об идеале, действии и отношении: подавляющее большинство их ответов
приходится на первую, вторую и четвертую группы. Кроме того, у них
высока доля ответов с использованием однозначно негативных определений.
Главное различие между русскими из Петропавловска и из Усть-
Каменогорска заключается в том, что в первом городе в ответах молодежи с
большим отрывом лидируют определения национализма как представления о
должном / идеологии, тогда как во втором почти столь же ярко выраженным
лидером оказываются определения национализма как негативного
отношения / ксенофобии. Таким образом, для Петропавловска характерно
несколько более «политическое» восприятие национализма местными
молодыми русскими, а для Усть-Каменогорска — более «бытовое». Однако в
обоих городах суммарная встречаемость у молодых русских представлений о
национализме как идеологии, политическом проекте и политике —
наивысшая. Это отражает давление государственного этнонационализма на
их
51
жизнь в Казахстане: отрицание или принижение культурного вклада
русских, последовательную «коренизацию» кадров, сокращение доступа
нетитульной молодежи к высшему образованию и т. д.43
Более позитивное восприятие национализма наблюдается у казахской
молодежи. Доказательством тому служат значительно более высокие, чем у
русских, удельные веса ответов, в которых использовались аутичные
определения третьей и пятой групп. Но одновременно молодым казахам
свойственно негативное восприятие национализма как средства ущемления
человека определенной национальности. У них оно лишь немногим слабее,
чем у русских,— в особенности, если учесть, что в определениях седьмой
группы, куда более активно использованных казахами, чем русскими,
национализм с явным неодобрением приравнивается к расизму. В этом
специфическом оттенке восприятия — намек на то, что, сталкиваясь с
уверенностью русских в их этнокультурном превосходстве, казахи
интерпретируют ее как уверенность в расовом превосходстве.
ПРИОРИТЕТЫ САМОИДЕНТИФИКАЦИИ
Восприятие национализма молодежью позволяет установить силу его
влияния на младшие поколения в России и Казахстане лишь до известных
пределов. В сфере восприятия установка на отвержение или принятие того
или иного явления более устойчива, чем любой вариант рационального
истолкования делаемого выбора. Как минимум, это справедливо по
отношению к восприятию национализма в бывшем СССР. Даже когда кто-то
пытается подойти к национализму беспристрастным образом, начинать все
равно приходится с неприятной констатации того факта, что предмет
размышлений пользуется дурной репутацией, что ему принято приписывать
прямо-таки инфернальные качества. Это сильно ограничивает свободу
индивидуальной оценки, ибо мало кто способен полностью пренебречь
широко распространенной негативной аттестацией того или иного явления.
Но и в тех случаях, когда человек вырабатывает свое мнение независимо от
обвинений в адрес национализма, это еще не означает, что мы имеем дело с
действительно независимым мнением.
Позитивный образ национализма тоже может сформироваться не на
основе личного опыта, а по книгам и газетам. Это тем более справедливо в
отношении молодежи, чей жизненный опыт охватывает сравнительно узкий
круг ситуаций.
Чтобы с уверенностью судить о потенциале принятия или непринятия
молодежью национализма, нужно прямые высказывания в его адрес
проверить анализом некоторых других компонентов молодежного сознания.
Для этого были сначала выбраны идентификационные предпочтения
молодых людей. Их распределение по типам идентификаций представлено в
табл. 5.
Таблица 5. Россия и Казахстан: идентификационные предпочтения
респондентов
При просмотре ответов в национально-региональных контекстах
отмечены следующие отличия. Ни один русский не отождествил себя со всем
человечеством. Этническая идентификация русских в России и в Иркутске
занимает, как и в рамках всей выборки, третье место, однако доля
соответствующих ответов заметно ниже — 6,5 и 6,2 %. У русских в
Башкортостане она вообще падает до 2 %, что в 4 раза меньше, чем доля
вышедших здесь у русских на третье место субэтнических идентификаций.
Напротив, в Калмыкии этнические предпочтения у русских выдвинулись
вперед (13,2 %), на второе место после безусловно лидирующих гражданских
(71,1 %), а поколенческие сместились на третье (10,5 %). Здесь же нет ни
одного случая субэтнической идентификации русских. Калмыки чаще всего
относили себя к людям своей национальности (46,9 % ответов) и к людям
своего поколения (29,7 %), заметно реже — к
гражданам своей страны (14,1 %). Ответов в пользу субэтнической и
космополитической идентификации у них 4,7 и 3,1 %. Башкиры, как и
русские, обошлись без последнего вида идентификации; в остальном их
выбор распределился так: в пользу страны — 44,4 %, в пользу поколения —
33,3 %, в пользу национальности — 14,8 % и в пользу всего человечества—
3,7 %. У татар на первом месте оказался поколенческий выбор (48,6 %
ответов), процент ответов в пользу гражданской идентификации снизился до
25,7, в пользу этнической поднялся до 17,1, а космополитические
предпочтения опередили субэтнические (5,7 и 2,9 %).
У русских Казахстана в целом популярность выбора в пользу
поколения и национальности была наибольшей и практически одинаковой
(39,8 и 39,1 %). В Петропавловске на первом месте по-коленческая
идентификация (47,7 % голосов), на втором — этническая (29,5 %); в Усть-
Каменогорске эти способы отождествления меняются местами и при этом
разрыв между ними сокращается (44,0 и 35,7 %). Но в обоих городах и в
стране гражданская идентификация русских по частоте встречаемости
занимает третье место и держится на низком уровне: 15,5— 15,9%. Казахов
же отличает «кучное» распределение привлекательных видов идентичности:
гражданская — 32,3 % ответов, поколенческая — 29,3 % и этническая — 24,1
%. Впрочем, и между менее популярными предпочтениями
общечеловеческой и жузовой идентичности разрыв небольшой — 6,9 и 5,2
%.
Суммируя эти различия, можно сделать следующие выводы.
Респонденты, представляющие титульные народы, менее склонны к
этнической идентификации, чем представители меньшинств. При этом у
русских в России, сравнительно с казахами в Казахстане, совсем отсутствует
космополитическая идентификация и сильнее выражено традиционное для
них отождествление себя с государством, к которому они принадлежат. Но
это должно быть государство, которое было создано русскими и в котором
они играют первую скрипку. Если эти условия отсутствуют, уровень
гражданской лояльности русских снижается, и гражданской идентичности
они предпочитают иную. «Кучность» ответов казахов свидетельствует о том,
что на групповом уровне их идентификационные предпочте-
ния еще недостаточно определились. А относительная популярность
отождествлений ими себя с человечеством указывает скорее на попытку
самоутверждения в глобальной системе координат, чем на действительную
распространенность в их среде «граждан мира». Татары Башкортостана и тут
демонстрируют адаптацию к положению «двойного» меньшинства,
удерживающую их от того, чтобы поддаться искусу этнического
национализма, а башкиры — уверенность в своем первенстве на уровне
республики, которая позволяет им как бы не замечать свой статус
меньшинства в масштабах России. Наконец, структура идентификации
калмыков заставляет предположить, что, несмотря на негативное восприятие
национализма, они могут живо откликнуться на националистический проект,
проводимый под лозунгом защиты их этнической идентичности.
В какой мере идентификационные предпочтения молодых людей
повлияют на их поведение, станет ясно, когда им придется выбирать между
различными целями политического действия. Однако уже сейчас
прослеживается корреляция между выбором идентичности и выбором цели.
Респондентам было предложено отметить, что они считают наиболее
важным: территориальную целостность страны, право народов на
самоопределение или отсутствие военных конфликтов. В пользу первого
политического принципа высказались 75 человек из 560, в пользу второго —
63, ситуацию мира выбрали 375 человек. Еще 20 человек отметили сразу две
или три позиции, а 27 — ни одну. При парном распределении в
универсальном контексте ответов на этот вопрос и на вопрос об
идентификационных предпочтениях были получены любопытные
результаты.
Если всего в выборке сохранение целостности страны посчитали
наиболее важной задачей 13,4 % респондентов, то в группе с гражданской
идентификацией — 19,0 %. Зато в этой группе оказалось куда меньше тех,
кто отдал предпочтение праву народов на самоопределение: всего 6,8 %
против 11,3 % в масштабах всей выборки. Более того, «граждане» дали более
половины (52 %) всех вообще голосов, поданных в поддержку принципа
территориальной целостности. А вот среди тех, кто полагает приоритетным
принцип самоопределения, их оказалось лишь 22,2 %.
Напротив, больше всего сторонников этого принципа обеспечила
группа с преимущественно этнической самоидентификацией — 39,6 %
от общего числа респондентов, высказавшихся в его пользу. В пределах
самой группы такой выбор сделали 19,8 % (в пределах всей выборки —
только 11,3 %). Зато принцип целостности страны был в этой группе
значительно менее популярен, чем среди респондентов в целом: в ней он
собрал лишь 6,8 % предпочтений.
Молодых людей с поколенческой идентификацией слабо волновали
принципы целостности и самоопределения (всего по 8,9% предпочтений).
Отсутствие военных конфликтов, нарушающих спокойное течение жизни и
грозящих потерей безопасности и самой жизни из-за чуждых идеалов и
принципов, — вот что было для них главным. Если всего по выборке
приоритет мира и стабильности признали 67 % респондентов, то в группе с
поколенческой идентификацией — 73,1 %. Выбор в пользу мира сделало
абсолютное большинство и в двух других крупных группах. И все же
влияние различий в идентификации сказалось и тут: среди респондентов с
гражданской идентичностью отсутствие военных конфликтов посчитали
главным 67,8 %, среди респондентов с этнической — 58,7 %.
НАЦИОНАЛИЗМ ИЛИ БЕЗОПАСНОСТЬ? ВЫБОР МОЛОДЫХ
Как и во всем постсоветском пространстве, в России и Казахстане
понятие «национальное» часто употребляется тогда, когда следовало бы
сказать «этническое». Это означает, что когда кто-то печется о национальном
достоинстве, почти наверняка он (она) имеет в виду достоинство своей
этнической группы. Понимаемое таким образом национальное достоинство
связывает воедино другие составляющие этнокультурной безопасности на
индивидуальном и групповом уровне. Поэтому его противопоставление
личной безопасности не совсем корректно. Тем не менее одно из ключевых
мест в анкете занял вопрос: «Что для вас важнее — личная безопасность или
национальное достоинство?» Ибо он позволял получить ответы,
показывающие, соперничают ли групповые националистические ценности с
представлениями о минимальной личной безопасности и не могут ли эти
представления способствовать политической мобилизации молодежи
национализмом.
56
Данные табл. 6 дают, как мне кажется, достаточную информацию для
ответа на оба вопроса. Свыше половины респондентов предпочитают личную
безопасность, а почти треть выбирают национальное достоинство. Резонно
допустить, что те, кто сейчас делает пока еще чисто умозрительный выбор в
пользу достоинства, в определенных обстоятельствах могут поставить
этнокультурный аспект своей безопасности выше физического. Посчитавшие
безопасность и достоинство равноценными или вообще затруднившиеся
ответом (чуть больше 10 %) образуют группу отложенного самоопределения,
которая в критической ситуации может разделиться по двум другим группам.
Такая картина получается в универсальном контексте; посмотрим, какова она
в остальных контекстах.
Тут сразу бросается в глаза сильное различие между русскими
респондентами и респондентами других национальностей. Только структура
предпочтений уфимских татар близка структуре предпочтений русских. Для
калмыков ценность национального достоинства вообще важнее ценности
личной безопасности, симпатии башкир разделились между двумя
ценностями поровну, а у казахов — почти поровну. По цифрам в
предпоследней колонке табл. 6 можно
57

сделать вывод о более четком ценностном самоопределении нерусских


респондентов по сравнению с русскими: если некоторая часть вторых
затруднилась с выбором во всех городах опроса, кроме Уфы, то среди первых
только один калмык не сумел четко определиться в своих предпочтениях.
Особенно выделяются респонденты из числа уфимских татар: все они
сделали для себя недвусмысленный выбор в пользу либо личной
безопасности, либо национального достоинства.
Далее, прослеживается тенденция к тому, что представители народов,
проживающих в регионах политического доминирования «не своих» элит,
особенно ценят личную безопасность. Первые места по удельному весу в
национально-региональных выборках респондентов, отдавших предпочтение
безопасности, занимают русские в Петропавловске и Усть-Каменогорске,
татары в Башкортостане, русские Элисты и русские Уфы. Видимо, это
свидетельствует об обеспокоенности этнических групп, не ощущающих
причастности к региональной власти, перспективой утраты безопасности.
Можно говорить и о прямой зависимости между государственным
статусом народов и удельным весом их групп отложенного самоопределения.
Чем выше и бесспорнее статус, тем больше доля респондентов, не оказавших
безусловного предпочтения либо безопасности, либо достоинству. Правда, в
Казахстане, где казахи сделались большинством совсем недавно и не имеют к
тому же авторитетной традиции собственной государственности, эта
зависимость выражена не очень четко. Зато она хорошо видна в России, где
русские, каковы бы ни были особенности их положения в регионах,
первенствуют в федеральных структурах власти и составляют свыше 3/4
населения государства, созданного их предками столетия назад. Удельный
вес группы отложенного самоопределения наиболее значителен в Иркутске,
где у русских государственный статус совпадает с региональным.
Дополнительный свет на выбор молодежи между личной
безопасностью и национальным достоинством проливают ответы на
вопросы: «Вступили бы вы в открытый конфликт за интересы своей
этнической группы?» и «Хотели бы вы вступить в партию по национальным
интересам?» (табл. 7).
58

С учетом всех этих оговорок вырисовывается уже знакомая структура


ответов. Наиболее воинственно настроены респонденты, разделяющие со
своей этнической группой статус меньшинства, — либо на уровне
государства, либо на уровне региона. Наивысшую степень готовности к
участию в этническом конфликте обнаруживают калмыки; за ними, в
порядке убывания, следуют русские из обеих областей Казахстана, уфимские
башкиры и русские, казахи и русские Элисты. У русских Иркутска и татар
Уфы доля готовых к участию в конфликте ниже 50 %. Но если первые дают
один из самых высоких процентов респондентов, затруднившихся с выбором,
то вторые — самый низкий. В очередной раз «двойное» меньшинство
демонстрирует и трезвую оценку своего положения в регионе проживания, и
отчетливое стремление в первую очередь избегнуть угроз безопасности,
потенциально этим положением обусловленных. Забегая вперед, отметим: то
же самое отличает и позицию уфимских татар по вопросу об участии в
политических партиях с этнической ориентацией.
Рассматривая все вообще ответы на этот последний вопрос, приходится
признать, что в них, сравнительно с ответами на другие вопросы, сильно
ослаблено влияние места группы в этнополитиче-ской структуре государства
/ региона. Все же в трех контекстах — калмыки Элисты, казахи в Казахстане
и татары Уфы — наблюдается совпадение ранговых значений по показателям
готовности к участию в конфликте и к вступлению в партию. Еще в четырех
контекстах — русские Иркутска, русские Петропавловска, Усть-
Каменогорска и в Казахстане в целом — различия в рангах не превышают
единицу. В картину относительной близости между ответами на вопросы об
участии в конфликтах и об участии в партиях не вписываются ответы башкир
и русских Уфы и Элисты, а за счет двух последних групп — русских в
России.
В целом же ответы на вопрос о членстве в партиях как будто
подтверждают мнение об аполитичности молодежи. Однако мне
представляется более убедительной несколько иная интерпретация. Ответы
скорее говорят не о том, что молодежь вообще не хочет участвовать в
политической жизни, а о том, что в массе своей она отвергает любые
существующие партии, так как не верит в их
эффективность как института достижения политических целей,
представляющихся молодым позитивными. И с этой точки зрения неважно,
что вменил в вину действующим партиям тот или иной респондент, не
желающий в них вступать, — возможную угрозу своей безопасности из-за
деятельности партий или их неспособность отстоять определенные
этнические интересы.
Проведенное в универсальном контексте парное распределение данных
табл. 6 и 7 показало четкую прямую зависимость между выбором в пользу
безопасности и неучастием в конфликте, с одной стороны, и выбором в
пользу национального достоинства и участием в конфликте — с другой.
Напомним, что в масштабах всей выборки готовы были вступить в конфликт
54,6 % опрошенных, исключали для себя такую возможность 38,8 %, не
определились в этом отношении еще 6,6 %. У тех, для кого всего важнее
личная безопасность, эти цифры меняются следующим образом: 43,3 %, 49,8
и 6,7 %. Из тех же, для кого важнее национальное достоинство,
потенциальными участниками конфликта видели себя 74,8 %, не видели —
21,2 %, не смогли определиться — 3,8 %. В группе респондентов, не
сделавших выбора между безопасностью и достоинством, 55,2 % вступили
бы в конфликт, 34,6 % не сделали бы этого и 13,8 % не смогли дать ответа.
Иначе говоря, эта группа составляла по преимуществу скрытый резерв
приверженцев национального достоинства.
Опять-таки в масштабе выборки хотели вступить в партию по
национальным интересам (и уже вступили) 16,1 %, не хотели бы — 66,1 %,
не дали ответа— 17,8 %. Из тех, кто высказался в пользу личной
безопасности, к членству в такой партии положительно относились
несколько меньше молодых людей (12,6 %), отрицательно — немного
больше (69,3 %), не определили своего отношения — значительно больше
(26 %). Ответы ревнителей национального достоинства распределились так:
хотели бы вступить или вступили 22,2 %, были против этого 62 %, не
определились 20 %. Наконец, группа респондентов, не сделавших выбора
между безопасностью и достоинством, дала 15,6% голосов в пользу членства
в партии (больше, чем выбравшие безопасность), 60,3 % голосов против
(даже меньше, чем выбравшие достоинство) и
24,1 % умолчаний. Такое распределение может свидетельствовать как о
тяготении группы к предпочитающим достоинство, так и о том, что эта часть
молодых людей вообще не связывает членство в партии с интересами
безопасности или этническими интересами.
* * *
Анализ ответов подтверждает предположение о том, что реальная
популярность национализмов, в том числе и поощряемых государством,
далеко не отвечает их саморепрезентации. Они не нашли пока в молодежной
среде массовой поддержки. Это тем более примечательно, что
относительный неуспех национализмов не является следствием того, что
молодежь слабо знакома с ними В сделанных респондентами определениях
национализма обнаруживается едва ли не весь спектр полемики об этом
феномене. Да и к сфере идеологии и политики они относят национализм
чаше, чем к сфере обыденной жизни.
В какой-то степени неприятие молодежью национализма объясняется
пережиточным представлением о нем как о силе, обслуживающей интересы
лишь узкой группы «эксплуататоров». Еще один компонент наследия,
мешающий национализму, — сохранение в его собственном дискурсе
затертых речевых клише советской эпохи. Среди идеологов национализма, в
особенности государственного, слишком много людей, не умеющих найти
нетривиальные образы и метафоры, не обладающих элементарными
навыками прямого разговора с молодежной аудиторией. Как следствие,
молодежь, едва только начинают звучать фразы, ассоциируемые с «чужой» и
«скучной» культурой старших поколений, просто перестает вникать в их
смысл. Молодым, видимо, претят и многие формы общения, участия и
организации, предлагаемые националистическими партиями и движениями.
Однако гораздо большее значение имеет другая причина.
В 1993 году вдова одного из руководителей карабахских отрядов
самообороны сказала мне по поводу лезгинских политиков, требовавших для
своего народа самоопределения: «Если бы они могли почувствовать тяжесть
цены, которую пришлось заплатить за это
нам, карабахским армянам, они не были бы настроены столь
непримиримо!» И она знала, что говорила. Она не только потеряла мужа и
сама была ранена осколком снаряда. Она еще каждый день могла наблюдать,
как трудно протекает психологическая реабилитация армянских детей,
вывезенных ею в подмосковный пансионат, как эти дети вздрагивают во сне
или вскакивают с диким криком: «Я азера убил! Я азера убил!» Грязь и кровь
войны, которую развязали ревнители двух столкнувшихся национальных
идей, каждодневно стояли у нее перед глазами; и, не отказываясь от своего
прошлого, понимая, что пути назад уже нет, она тем не менее с грустью и
горечью наблюдала, как захлестывает ненависть взрослых, здоровых и лично
благополучных мужчин, когда они говорят о притеснениях их народа в
Азербайджане...
Вот этот аспект национализма, это, весьма вероятное, следствие
апелляции к национальным чувствам во имя очередного национального
проекта, эта угроза человеческой безопасности — это нынешней молодежи
известно лучше, чем предшествовавшим поколениям молодых, осуждавшим
национализм по указке да понаслышке. И новое знание служит для молодежи
сильным средством воздержания от националистического искуса.
Впрочем, анализ, проведенный в национально-региональных
контекстах, во многом оспаривает картину, складывающуюся в рамках всей
выборки. Мы видим, что потенциальное противоречие между установками на
физическую безопасность и на безопасность этнокультурной идентичности,
неявно присутствующее в восприятии безопасности чуть ли не каждого
жителя России и Казахстана, в регионах актуализируется и принуждает
молодежь к выбору.
Пока что молодежь, несмотря на ее возрастную склонность к срыву в
тотализм, стремится сделать этот выбор как можно менее драматическим. В
особенности это характерно для молодых русских. До сих пор они везде,
кроме Приднестровья, предпочитали конфронтации миграцию (как внутри
России, так и в Россию из-за ее пределов) или «внутреннее бегство» — уход
в личную жизнь и замыкание в деятельностных нишах, не привлекающих
этнических конкурентов. Существуют разные мнения о причинах подобной
уступчивости; мне наиболее близка точка зрения английского уче-
ного Н. Мелвина: формирование русской идентичности в советское и
постсоветское время протекало таким образом, что эта идентичность
оказалась слабой основой этнической мобилизации м. Однако нет
убедительных доказательств того, что слабость проявляется постоянно, а не
дискретно, а потому и в будущем маловероятен выбор русских в пользу
конфликта, завершающегося насилием.
Главный провоцирующий фактором конфликтного выбора —
этноцентристская политика правящих этнических элит в республиках России
и казахской в Казахстане. Именно она убеждает меньшинства в том, что
безопасность их достоинства не обеспечена и что вслед за нею могут
подвергнуться угрозе (или уже подвергаются) и другие аспекты их
безопасности.
Правда, выбор в пользу конфликтной защиты своей групповой
идентичности обычно не увязывается с организованной политической
борьбой. Наивная уверенность многих молодых в собственной
самодостаточности на пути к безопасности и благосостоянию и их упорное
нежелание становиться zoon pohtikon в политическом пространстве, усеянном
обломками прошлого и опошленном грубым эгоизмом политиков
настоящего, способствует тому, что и защита национального достоинства
представляется молодым по преимуществу делом сугубо личным —
спонтанным индивидуальным действием. Но эта модель поведения может
обеспечить какой-то желаемый результат лишь при том условии, что ее
будут придерживаться все участники конфликта. Если даже на минуту
представить себе, что такое вообще возможно, все равно проигравших в
столкновении горечь поражения и жажда реванша рано или поздно приведут
в загон к национальным пастырям.
Получается, что пребывание молодежи вне поля официальной
политики двойственно по своему значению. Молодые благополучно
остаются в стороне от националистических проектов, грозящих человеческой
и национальной безопасности. Но из-за своей отстраненности они не
образуют и отряда активных защитников безопасности. Своим поведением
они как бы говорят: мы не верим в возможность защиты нашей безопасности
политическими средствами, мы защитим ее сами, частным образом, по
своему усмотрению. Однако как не может быть обеспечение безопасности
монопольным
правом только государства, так не может оно быть и сугубо частным
правом. Ибо безопасность — как общая, так и индивидуальная —
общественное по своей природе благо, и «обеспечена она может быть только
как коллективное предприятие» 45.
«славянства», «цивилизационное» культуротворчество славянских
народов — до такой степени, что он фактически подчинял ей цели
государственной безопасности России (см., например: Данилевский Н. Россия
и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского
мира к романо-германскому. СПб., 1995. С. 89).
16
Кистяковский В. А. В защиту прав // Вехи. Сборник статей о русской
интеллигенции. М., 1990 (репринт). С. 101 — 130.
17
Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской
истории и культуры. М., 1989. Р. 314.
" См., например: Концепция национальной безопасности Российской
Федерации II Российская газета, 26 декабря 1997; Казахстан— 2030.
Послание Президента страны народу Казахстана // Казахстанская правда, 11
октября 1997.
" Хороший пример — толкование английского «security» в первую
очередь как службы частной охраны. См.: Книжное обозрение, 18
июня 1996.
2(1
Здесь и далее я в значительной мере опираюсь на методологию и
использую терминологию Джона Холла. См.: Hall J. A. Nationalisms:
Classified and Explained II Daedalus, Summer 1993. P. 1—28.
21
На этой основе сложились прочные территориальные лояльности, а
сами автономии стали наиболее надежными символами идентичности. Не
случайно теоретики мульти-культурализма, исходя из накопленного в мире
опыта, отмечают, что при наделении властных структур субъекта федерации
какими-то особыми правами «может создаться впечатление, будто эти
структуры в первую очередь или исключительно призваны обслуживать
интересы господствующей [этнической] группы» (Kvmlicka IV. Multicultural
Citizenship. A Liberal Theory of Minority Rights/ Oxford, 1995. P. 205—206.
22
См. классическую работу: Hobsbaum E. and Ranger T. (eds.). The
Invention of Tradition. Cambridge, 1983.
25
Например, в Башкортостане. См.: Рабинович И., Фуфаев С. Хозяин
(штрихи к политическому портрету Муртазы Рахимова) // Pro et Contra, весна
1997. С. 71—84.
24
См. в этой связи интересную работу: Хоперская Л. Л. Современные
этнопо-литические процессы на Северном Кавказе. Ростов-на-Дону, 1997. С.
90—107.
25
Так, на 1 апреля 1994 г. на долю казахов, составлявших тогда
несколько больше 40 % населения (но меньше 40 % — в составе
трудоспособного населения) приходилось 53 % прокуроров и 60 %
следователей старшего звена. — Итоги единовременного учета лиц немецкой
национальности, занятых на руководящих должностях и численности
немцев, обучающихся в высших и средних специальных заведениях,
проведенного в областях компактного их проживания (по состоянию на 1
апреля 1994 года) / Государственный Комитет республики Казахстан по
статистике и анализу. Алматы, 1994. С. 7.
26
В 1999 г. казахи составляли 53,4% всего населения Казахстана
(Предварительные итоги переписи населения 1999 года по областям, городам
и районам Республики Казахстан / Агентство республики Казахстан по
статистике. Алматы, 1999. С. 6).
27
Обосновывается это с помощью следующего заключения: «Если речь
идет об историческом развитии, то государство — константа, а гражданин —
величина непостоянная, временная» (Концепция формирования
государственной идентичности Республики Казахстан // Саясат, 1996, №
9(16). С. 96.
28
Подробнее см.: Панарин С. Русскоязычные у внешних границ
России: вызовы и ответы (на примере Казахстана) // Диаспоры, 2000, №1. С.
149—160.
29
Там же.
30
В первую очередь это Закон о государственном языке. Но есть и
другие действенные средства, например, значительное сокращение выпуска
учебной литературы на русском языке. См.: Грозин А. Книгоиздание в
независимом Казахстане // Вестник Евразии, 1998, № 1—2(4—5). С. 273—
278.
66
31
Одна из главных причин этого заключается в современном
состоянии казахского скотоводства. Традиционно оно являлось главной
сферой занятости для большинства сельских казахов — и потому служило
базой воспроизводства казахской народной культуры. Сейчас, с падением к
1999 г. поголовья крупного рогатого скота до 44% от уровня 1991 г., а овец и
коз— до 27% сотни тысяч казахов превращаются в пауперов и культурных
маргиналов (цифры даны по: XXI век, 3 июля 1998. С. 6).
32
Эриксен Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996. С. 197—202.
33
Там же.
34
Как это происходило с русскими при контактах с народами Востока
см.: Панарин С. Восток глазами русских // Родина, 1993. №4. С. 13—18.
35
Тут достаточно вспомнить, в честь кого воздвигаются национальные
мемориалы и персональные мавзолеи в молодых государствах: Марти,
Рисаль, Ататюрк, Сухэ-Батор... Последний свежий пример — мемориал
Тимура в Ташкенте.
36
Эриксен Э. Указ. соч. С. 92—99.
37
Ср.: Пастухов В. Парадоксальные заметки о современном
политическом режиме /' Pro el Contra, 1996. Т. 1. № 1. С. 6—21; Амрекулов Н.
Правящая элита Казахстана: аномалия или норма? (К дискуссионной
постановке проблемы) // Политическая элита Казахстана: история,
современность, перспективы. Материалы «круглого стола», Алматы, 5
февраля 2000 г. Алматы, Фонд имени Фридриха Эберта — Инновационный
Информационный фонд, 2000. С. 6—34.
38
Так, президент Татарстана Минтимер Шаймиев в своем торге с
Москвой широко пользовался риторикой радикальных татарских
националистов. При этом, однако, ключевая идея последних — полная
независимость — была им отвергнута, а сами они вытеснены на обочину
политической жизни. Подробнее о политике Шаймиева см.: Равно Ж.-Р.
Феномен Татарстана и федеративное строительство в России // Вестник
Евразии, 1998. № 1—2(4—5). С. 187—200.
-34 Или, говоря словами Бенедикта Андерсона, «элемент ненависти к
другим» в выражении национального чувства играет ничтожную роль
(Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of
Nationalism. London, New York, 1983. P. 143).
40
Еще во время первой президентской кампании Илюмжинов завоевал
симпатии молодых избирателей, оплатив приезд в Элисту популярных в
молодежной среде эстрадных певцов и рок-групп. В дальнейшем он
устраивал такие показательные мероприятия, как передача на несколько дней
управления республикой «молодежному парламенту», принятие специальной
Программы содействия занятости молодежи, организация межрегиональных
молодежных семинаров и т. п. (Известия Калмыкии, 7, 9 октября 1997. См.
также: Гучинова Э.-Б. Республика Калмыкия: модель этнологического
мониторинга. М., 1997).
41
См.: Рабинович И.. Фуфаев С. Ук. соч. С. 71—84.
42
Сафин Ф. Принципы этнополитического развития Башкортостана.
М., 1997. С. 173—184.
43
См.: Панарин С. Русскоязычные у внешних границ России... С. 136
—168.
44
Melvin N. The Russians: Diaspora and the End of Empire II Перестройка
и после: Общество и государство в СССР, России и новых независимых
государствах. 1988 — 1998. Международный симпозиум к десятилетию М-
БИО — ИГПИ 22—25 октября 1998 года. Тезисы докладов. М., 1998. С. 45.
45
Rothschild E. What is Security... P. 63.
АНАТОЛИЙ ВЯТКИН
ПОПЫТКА ВОССТАНОВЛЕНИЯ КРЫМСКОТАТАРСКОЙ
ГОСУДАРСТВЕННОСТИ:
ИСТОРИЧЕСКИЕ УРОКИ СОБЫТИЙ 191 7—1918 ГОДОВ
Вторая половина XX в. ознаменовалась непрерывным ростом
претензий всё растущего числа этносов (народов) на образование
самостоятельных государств. Это стремление уже стоило человечеству
десятков кровопролитных войн и сотен конфликтов. Множественность
оснований для борьбы за суверенизацию, видимо, помешала разработать хоть
сколько-нибудь рациональный набор критериев, оправдывающих издержки
националистических сепаратистских движений. Но стоит, на наш взгляд,
отметить историческую объективность усиления этой контртенденции в
процессе глобализации, которая является очевидным вектором мирового
развития со второй половины XIX в. Отсюда следует, что мы не можем все
националистические движения, преследующие цели суверенизации,
трактовать как борьбу за власть и экономическое благосостояние этнических
элит или как результат подрывной деятельности зарубежных сил. В каждом
конкретном случае нужен анализ истории движения, характеристика главных
действующих сил и социальной базы, реалистичная оценка условий
существования этноса в уже сложившемся государственном образовании и
многое другое.
68
Постановка вопроса о восстановлении (так и не состоявшемся)
крымскотатарской государственности требует хотя бы краткого ее описания
в последний период существования. В XVIII в. Крымское ханство
представляло собой весьма слабое образование — ив политическом, и в
экономическом отношении. Являясь вассалом Османской империи,
раздираемое борьбой соперничающих феодальных клик, ханство оказалось
на острие южного стратегического направления экспансии России в ее
стремлении обрести надежный выход к Черному, а следовательно, и
Средиземному морю. В быстро менявшемся политическом раскладе
середины XVIII в. Крым имел шансы сохранить свою самостоятельность
только в результате решительных системных реформ. Однако потенциал для
такого «прорыва» явно отсутствовал и на социальном, и на личностном
уровне. Весьма характерен отказ от политической независимости, который с
простодушной откровенностью продемонстрировал Селим-Гирей III (правил
в 1770—1771 гг.) в своем официальном ответе российскому канцлеру Никите
Панину: «...Объясняешь, что твоя королева желает прежние вольности
татарские оставить, но подобные слова тебе писать не должно. Мы сами себя
знаем. Мы Портою совершенно во всем довольны и благоденствием
наслаждаемся. А в прежние времена, когда мы еще независимы от Порты
Оттоманской были, какие междоусобные брани внутри Крымской области и
беспокойства происходили, все это пред светом явно; и потому прежние
наши обыкновения за лучшие нам представлять какая тебе нужда». Думается,
что у Селим-Гирея Ш были основания для таких «непатриотических»
высказываний, поскольку борьба за власть и связанные с ней материальные
выгоды носила в среде крымскотатарской элиты ожесточенно-непрерывный
характер. Не всегда султанское влияние было благотворным, но в; целом
Стамбулу удавалось усмирять амбиции местных аристократических
семейств. Как только влияние Порты ослабевало, самоубийственная вражда
усиливалась. Если считать среднюю продолжительность ханского правления
косвенным индексом стабильности, то расчеты за период 1700—1767 гг.
дают среднюю величину в 3,7 года, а для 1767—1783 гг. (период
ослабления власти Стамбула) — только 1,4 года.
Вряд ли можно разорвать взаимосвязь политического и
экономического несовершенства (если не сказать сильнее!) Крымского
ханства. Даже если все беды объяснять пагубным влиянием османов, а
бесконечные разбойничьи набеги на соседей и выгодную работорговлю
оправдывать ссылками на дурной пример безнравственных славян и
жестокосердных европейских государей (таков «научный» метод главного
«историка» при современном крымскотатарском меджлисе В. Е. Возгрина '),
все же приходится признать, что крымскотатарская экономика вплоть до
середины XIX в. оставалась на примитивном уровне XIII столетия.
Заметим, что зафиксированная многими исследователями низкая
товарность и примитивность сельскохозяйственного уклада татар породила
(уже после присоединения к России) пренебрежительное отношение к ним
как экономическим субъектам. Повсеместная уверенность в неспособности
крымских татар к модернизации производства, росту производительности
сельского труда и созданию высокотоварных хозяйств привела к
равнодушному отношению и царской администрации, и большинства
землевладельцев нетатарского происхождения, и профессиональных
экономистов к эмиграции татар в XIX — начале XX в. В качестве примера
приведем весьма типичное мнение современника очередного
эмиграционного взрыва: «Теперь речь идет о том, чтоб улучшить в Крыму
земледелие, особенно же усилить овцеводство, и везде, где только можно,
развести сады и виноградники. Крым должен со временем поить всю Россию
своим вином, кормить своими фруктами и снабжать своим табаком. Татарам
никогда этого не достигнуть: им даже и не думается, и не снится такая
перспектива; их присутствие обрекает полуостров на вечный застой, тогда
как всякое другое население быстро двинет его вперед» 2. Озабоченность
вызывала лишь чрезмерная скорость и массовость выезда, которые никак не
успевала компенсировать централизованная политика переселения на
освобождавшиеся земли русских, украинцев, греков, болгар, немцев и иных
колонистов.
Попытки обвинить царское правительство в сознательном вы-
давливании и даже геноциде крымских татар не выдерживают никакой
критики. Выдающийся деятель крымскотатарского национального движения
Амет Озенбашлы посвятил этой теме специальный очерк \ но ни один
документ, им процитированный, не подтвердил его резких обвинений.
Фактически перед правительством стояла единственная дилемма: позволить
или не позволить татарам добровольно уехать за границу. Когда выявились
негативные экономические аспекты слишком массовой эмиграции, власть
пыталась ее сдерживать (и достаточно успешно). Другой вопрос, что царское
правительство откровенно препятствовало репатриации тех, кто
разочаровался в «замечательной» жизни единоверцев в Турции и прочих
местах. Легальный путь возврата был для татар действительно закрыт, хотя
тоненький ручеек тайной репатриации существовал практически всегда.
П. Г. Усенко внес в заглавие своего доклада (1996 г.)4 жесткий термин
«выселение», но ни одного аргумента в подтверждение такой политики не
привел; нельзя же считать известное пожелание Александра II «не
препятствовать тайному и даже явному переселению» проявлением
геноцида. Приводимая П. Г. Усенко цитата из прота-тарской (и
антисамодержавной) статьи В. Келыпева в «Колоколе» (от 22 декабря 1861
г.) действительно напоминает читателям об ущемлении социально-
экономических нрав крымских татар после аннексии Крыма Россией. Однако
интерпретация В. Кельшевым последней волны эмиграции явно
противоречит концепции насильственного изгнания, а в заключительной
части не только расходится с фактическим положением дел, но выглядит
весьма двусмысленно: «...уход многих татар из Крыма вместе с союзниками
(курсив мой. — А. В.) объясняется более страхом перед правительством, чем
ненавистью к нему» 5.
Думаю, что с П. Г. Усенко дурную шутку сыграло прямое
заимствование из известной статьи графа Э. И. Тотлебена, которая была
озаглавлена «О выселении татар из Крыма в 1860 г.» 6. В середине XIX в.
термин «выселение» часто использовался в значении «выезд», «отъезд», а в
данной статье употреблен исключительно в значении «выезд», «эмиграция».
Лишь во второй половине XX в. этот термин приобрел оттенок явной
насильственности
(жизнь, увы, внесла неприятные коррективы) и превратился в синоним
слова «депортация».
Резко осуждая злоупотребления местной власти и помещиков в
отношении крымских татар, довольно объективно описывая случаи
коллаборационизма части татарского населения в западной и юго-западной
части полуострова во время военной кампании 1854— 1855 гг., Э. И.
Тотлебен констатирует законопослушность и преданность российскому
престолу большинства татарского населения. Драматически очертив тяжелые
последствия массового выезда крымских татар для экономики края, граф
предложил ряд мер для сдерживания этого процесса и, одновременно, для
стимулирования притока на полуостров поселенцев различных типов.
В результате весьма растянутых во времени волн эмиграции народ был
сильно обескровлен, а продолжавшаяся иммиграция русских, украинцев,
армян, немцев, евреев быстро снижала удельный вес крымских татар в
населении. Первая Всероссийская перепись 1897 г. зафиксировала на
полуострове 194,3 тыс. крымских татар (35,6 % всего населения) и их доля
непрерывно сокращалась и в XX в., составив в 1921 г. только 26 % (к 1939 г.
она упала до 19,4 %).
Стоит также отметить, что в начале XX в. у крымских татар еще
существовали заметные языковые, культурные и даже антропологические
различия между следующими этнографическими группами: южнобережные
татары (ялы бойлю), горные (тат или татлар) и степные (ногаи). Иногда
выделяли и четвертую группу — центральнокрымские татары (орта-юлак)7.
Как это ни парадоксально, фактическое слияние этих групп в единый народ
произошло уже после (и в результате) ссылки 1944 г.
Обратимся теперь к культурно-идеологическому фону конца XIX —
начала XX в., на котором впоследствии развивалась политическая
деятельность крымскотатарских лидеров. Крымские татары того времени
разительно отличались от современных: бедность, очень низкий уровень
образования, крайне слабое владение русским языком (на селе большинство
не знали его вовсе). На этом печальном фоне начал свою просветительскую
деятельность великий Исмаил Гаспринский (1851—1914), который поставил
себе ряд трудных целей, из коих можно выделить следующие: 1) модерни-
зация системы образования и всемерное развитие его различных
ступеней (начальное, среднее, высшее); 2) модернизация и либерализация
ислама и, следовательно, исламского образования; 3) пропаганда и всемерное
распространение пантюркизма, который виделся Гаспринскому в культурно-
идеологическом контексте и без какого-либо политического экстремизма.
Это означало в тот момент безусловную лояльность к российской власти и
даже активное с ней сотрудничество. Напомним слова о якобы «тюрьме
народов» великого Гаспринского, мудрости которого могли бы поучиться
многие современные национальные лидеры постсоветского пространства:
«Рождаясь и живя в России, под охраной и покровительством
общегосударственных законов, неся, наравне со всеми, общие обязанности и
повинности, русские мусульмане исполняют свой долг как верноподданные
граждане России. Но этого мало. Желательно, чтобы эта еще внешняя,
официальная связь приобретала все более и более нравственный характер;
чтобы она неустанно укреплялась и оживлялась сознанием не только ее
политической необходимости, но и сознанием ее внутреннего исторического
значения и полезности; желательно, чтобы русское мусульманство
прониклось убеждением в том, что Провидение, соединив его судьбы с
судьбами великой России, открыло пред ним удобные пути к цивилизации,
образованности и прогрессу» 8.
Неустанная просветительская деятельность И. Гаспринского дала уже в
начале XX в. ощутимые плоды. Сформировался, пусть еще очень тонкий,
слой образованных, патриотически настроенных крымских татар. Не
удивительно, что постепенно началось разложение этого слоя на весь спектр
политической борьбы в самой России. Но процесс этот был очень
длительным — достаточно сказать, что на выборах в I Государственную
думу крымские татары не выдвинули ни одного своего кандидата. Только во
II Думе появился такой национальный депутат — Рашид Медиев 9.
Безусловный крымскотатарский интеллектуальный лидер того времени
Исмаил Гаспринский столкнулся с растущим противостоянием сразу на трех
фронтах. Косное духовенство и давно прикормленные царизмом мурзаки
(татарское дворянство) не желали поддерживать его попытки
модернизировать образ жизни и идео-
логию мусульман (этот курс реформ получил название джадидизм).
Националистически и сепаратистски настроенная молодая интеллигенция
возмущалась законопослушностью Великого Учителя и стояла за
политическую независимость любой ценой.
После революции 1905 г. начала формироваться очень малочисленная,
но, как показало дальнейшее развитие событий, весьма перспективная группа
леворадикального марксистского толка (отметим И. Фирдевса, К. Хамзина,
О. Дерен-Айерлы, А. Боданин-ского). Для этой группы были неприемлемы и
джадидизм, и лояльность, и пантюркизм Гаспринского. Надвигались
тяжелейшие социально-экономические катаклизмы, и мировая известность
не могла спасти великого просветителя, издателя, журналиста от жесткой
критики политических оппонентов, а в советский период — от длительного
забвения.
Итак, в предвоенный период происходит заметный рост главной
питательной среды национализма — интеллигенции: вслед за народными
учителями появились первые адвокаты, врачи, художники и прочие лица
свободных профессий. Естественно, росло число учащихся в высших и
средних учебных заведениях. Кроме знаменитого «Терджимана», стали
выходить еще несколько газет и листков. И все же нельзя не согласиться с В.
А. Оболенским в том, что до 1917 г. татарское национальное движение было
скорее культурным, чем политическим. Большое влияние на пробуждение
политического элемента в национальном движении крымских татар оказала
война, особенно после того, как к числу врагов России присоединилась
Турция. В татарской душе произошел конфликт между привычным бытовым
верноподданством России и столь же привычным культурно-религиозным
пафосом по отношению к Турции 10.
Впрочем, в материалах Таврического губернского жандармского
управления за 1916 г. имелось немало свидетельств о подпольной агитации
среди крымских мусульман за оказание прямой помощи Турции в ее борьбе с
Россией, о тиражировании и распространении антиправительственных
«пораженческих» прокламаций, о помощи скрывающимся от высылки
турецким подданным ".
Февральская революция и начало системного кризиса власти в России
внесли на первом этапе разброд в ряды крымскотатарского
национального движения, ибо они лишились объединяющей
антицаристской платформы.
Немедленным результатом падения царского режима стала атака левых
на былую опору власти: крупнейших татарских землевладельцев и
наследственных аристократов. Эпизод на съезде мусульман Крыма (март
1917 г.), когда аудитория прогнала с трибуны городского голову Бахчисарая
крупного помещика Сулейман-бей Крымтаева, отчетливо обозначил
демократическую направляющую того периода. В избранный на съезде
Мусульманский Исполнительный комитет вошли деятели революционного и
либерального направлений, причем большинство из них стали вскоре
главными действующими лицами бурных, хотя и недолговечных перемен
(Челебиев, Сейдамет, Хаттатов, Чапчакчи, Озенбашлы, Меметов, Айвазов,
Боданинский, Тарпи и другие). Характерно, что на раннем этапе
либеральных реформ в России крымскотатарское движение полностью
поддержало Временное правительство не только в целом (съезд телеграммой
заверил Петроград, что «крымские мусульмане будут всячески поддерживать
новый строй»), но и по такому «неудобному» пункту, как сбор
пожертвований в фонд победы над Германией и ее союзницей — Турцией 12.
Период гармонии с властями и идеями обновленной России
продолжался и на Всероссийском мусульманском съезде в Москве (май 1917
г.). Сколь далеко зашли симпатии татарских националистов к Временному
правительству, показывает их реакция на кор-ниловский мятеж.
Мусульманский исполком не только обратился с антикорниловским
воззванием к населению Крыма, не только создал специальную депутацию
для агитации против мятежа в мусульманских корниловских частях, но и
направил в Петербург настолько пророссийскую (я бы добавил —
«прогаспринскую») телеграмму, что ее текст стоит воспроизвести целиком:
«Видя в дерзком посягательстве генерала Корнилова на верховную власть в
государстве страшную опасность завоеваниям революции, единству, целости
и могуществу России, крымские татары в лице своих комитетов
исполнительного и военного шлют свою готовность защищать Временное
правительство и революцию до последней капли крови» 13. Впрочем, не
будем преувеличивать искренность такого рода заяв-
лений: там имел место очевидный политический расчет, ведь победа
Корнилова сулила молодым националистам скорое крушение всех их
сепаратистских надежд.
С конца лета 1917 г. в политических структурах Крыма начали
нарастать трения по национальному водоразделу — сначала на ниве
образовательной политики, а затем и по более серьезному вопросу, как-то:
формирование крымскотатарских воинских частей. И в обоих случаях татары
сумели настоять на своем (сказывался углубляющийся кризис власти!), что
привело к очевидному росту антитатарских настроений на всех уровнях
крымского общества. Это происходило на фоне серьезного информационного
наступления новой политической элиты крымскотатарского народа: с конца
июня стали выходить сразу три новых издания — «Крым аджагы» и
«Миллет» на крымскотатарском языке, а также еженедельник «Голос татар»
под редакцией Али Боданинского — на русском.
Углубляющийся общероссийский политический кризис создавал
объективные условия для роста национализма и сепаратизма по всей
периферии империи. Это было время расцвета самых фантастических
надежд, безмерных желаний, наивных, а порой чрезвычайно опасных
иллюзий. Атмосферу несомненно завышенных ожиданий создали вокруг
себя и молодые крымскотатарские националисты в 1917—1918 гг.
Революционная волна несла их вперед, и до первого отрезвления еще было
время ощущать себя на гребне успеха.
Период между августом и декабрем был насыщен до предела
различными политическими событиями, меж- и внутрипартийными
столкновениями, созданием и распадом коалиций. В ноябре все это
развивалось на фоне так называемого триумфального шествия советской
власти, сопровождавшегося небывалым и поистине трагическим расколом в
российском обществе. Находясь в состоянии сложнейших политических
маневров, большинство крымскотатарских политических лидеров
решительно отказались признать большевистский переворот 25 октября. Они
полностью поддержали совместную резолюцию, принятую собранием
общественных и революционных организаций, где осуждалась «попытка
насильственного захвата власти со стороны большевиков Петроградского
Совета рабочих и солдатских депутатов. Попытка эта является
преступной авантюрой, могущей затормозить своевременный созыв
Учредительного собрания» и. Это вполне разумное по тем временам решение
(кстати, умело «разводящее» далеких питерских большевиков и собственных,
крымских), а также последующие вооруженные столкновения с
пробольшевистскими воинскими частями, полукриминальными отрядами
севастопольских матросов и такими же красногвардейцами всех мастей
имели в советское время трагические следствия для судеб крымских татар.
Но вернемся к концу ноября 1917 г. Усилиями уже достаточно
многочисленных крымскотатарских организаций и прежде всего специально
для этой цели созданной Комиссии (А. Боданинский, А. Озенбашлы, Дж.
Сейдамет, С. Д. Хаттатов, Ч. Челебиев) в Бахчисарае 26 ноября (9 декабря)
открылся Курултай (аналог парламенту, и даже скорее предпарламенту,
поскольку парламентом должен был стать избираемый на Курултае
меджлис). В первый Курултай было избрано 78 человек (в том числе четыре
женщины), причем преобладала молодая татарская интеллигенция. К этому
времени на территории всей Таврической губернии (полуостров плюс три
материковых уезда) власть номинально принадлежала Совету народных
представителей (СНП), избранному на съезде делегатов земств и городов
всей губернии 20 ноября 1917 г. в Симферополе. Принятие Курултаем
Конституции крымскотатарского народа и создание им исполнительного
органа — Директории (правительства) привели к фактическому двоевластию
в Крыму. При этом власть татарской Директории была более осязаема, так
как обладала военно-полицейскими силами в виде Крымского конного полка
и двух пехотных мусульманских полков (всего 5—6 тыс. человек). Эти части
действительно помогали поддерживать относительный порядок в условиях
неизбежно нараставшей анархии и деградации моральных устоев.
Сложившееся двоевластие отражало объективную слабость не только
СНП, но и крымскотатарской Директории, которая представляла не просто
национальное меньшинство (в 1913 г. — около 31 % всего населения), но
меньшинство преимущественно сельское, бедное, малограмотное, с
пониженным социальным статусом. Именно эта реальность вынудила
Джафера Сейдамета, будущего ми-
нистра внутренних дел 15 и обороны в Директории и одного из самых
ярких лидеров национального движения, заявить на Курултае: «Наши
притязания на высокую краевую власть незаконны, татарский национальный
парламент не имеет никакого права на высшую власть, на гегемонию в крае...
у нас есть краевая власть— Совет народных представителей. Кто мешает нам
работать рука об руку с ним? В эту грозную минуту нам следует думать не о
захвате власти, а о том, чтобы тушить повсеместно разгорающийся в крае
пожар» |6. Подчеркнем, что под «пожаром» Дж. Сейдамет понимал
наступление болыпевистско-советской власти, вооруженной борьбой с
которой он пытался заниматься все недолгое время пребывания в министрах.
Надо, впрочем, заметить, что вполне обоснованная и вряд ли лицемерная
скромность этого крымскотатарского лидера уже в скором времени
сменилась решительными претензиями на общекрымскую власть.
Если мы обратимся к конституции, принятой Курултаем, то должны
будем констатировать общедемократический и весьма прогрессивный
характер почти всех ее статей п. Как известно, оригинал конституции (на
русском и на крымскотатарском языке) не сохранился, и в распоряжении
историков есть только несколько выполненных в разное время переводов —
на турецкий, французский, русский, немецкий, польский языки, — что
создает некоторые проблемы в области аутентичности имеющихся текстов.
Сравнительно недавно появилась публикация новой версии этой
конституции, представляющей собой перевод с того польского варианта,
который был направлен руководству польской военной разведки (офензивы)
предположительно осенью 1920 г. ее сотрудником из Крыма |8.
«Новый» польский вариант обладает определенными преимуществами,
снимая некоторые очевидные ошибки и неточности «синтезированного»
перевода С. М. Червонной (так, в статье №6 «наука» совершенно уместно
заменена на «народное просвещение»; в примечании 1 к статье № 7 «Совет
национального самоуправления» логично заменен на «Совет директоров» и т.
п.), хотя породил свои неточности смыслового и терминологического
свойства. Однако в главном перевод новой польской версии не отличается
от фундаментальной версии С. М. Червонной. Добавим лишь, что
польский разведчик заметил в своем комментарии: «...принятия таких
законов... не постыдились бы и самые культурные народы Европы» 19.
К сожалению, текст этой замечательной конституции остался на
бумаге, хотя и при благоприятных социально-политических обстоятельствах
его реализация вряд ли была возможна. Главная причина здесь в
непримиримом противоречии между общенародной декларацией и
узконациональной технологией самой власти. В многонациональном
русскокультурном Крыму любые национальные претензии на высшую власть
были обречены и автоматически приводили к этническим конфликтам. И
хотя крымскотатарские конные разъезды действительно помогали наведению
порядка в губернии, антипатия и неприязнь к власти Курултая у нетатарского
населения постоянно росли. Этому способствовали и такие политические
заявления лидеров Курултая, как «Обращение (прокламация) татарского
национального правительства». В этом документе, датированном 18 декабря
1917 г., наряду с вполне привлекательными либерально-демократическими
идеями, содержался следующий, весьма рискованный, пассаж:
«Крымскотатарское национальное правительство... доводит до всеобщего
сведения Национальную конституцию — основной закон крымских татар,
которому каждый гражданин обязан следовать и который каждый
гражданин обязан уважать (курсив мой. — А. В.)» 20.
Другой немаловажной особенностью политической ситуации декабря
—января был глубокий идеологический раскол в рядах самого Курултая, где
быстро сформировались три фракции. Левую, проболыиевистскую,
возглавлял секретарь Курултая Али Боданин-ский, впоследствии
единственный крымскотатарский официальный советский герой гражданской
войны (погиб при освобождении Крыма от врангелевских войск в 1920 г.).
«Центр» группировался вокруг главного муфтия Челебиджихана Челебиева,
которого можно считать истинным либерал-демократом, всегда готовым к
разумному компромиссу. Правые шли за энергичным и достаточно жестким
Джафе-ром Сейдаметом.
Впрочем, левое крыло не могло противостоять растущей консо-
лидации национального движения татар, тем более что оно
сознательно, а порой и против своей воли стало проводником влияния
главного врага всех либерально-демократических сил — проболь-
шевистского Севастопольского военно-революционного комитета (создан 27
октября 1917). Нам представляется, что сама консолидация
крымскотатарской национальной идеи в 1917—1918 гг., сепаратистские
мечты и прожекты были объективным следствием кризиса не только власти в
империи, но и социальных отношений на всех уровнях и даже шире —
кризиса российской культуры в целом. Существенное влияние на
формирование крымскотатарского сепаратизма оказало национальное
движение на окраинах развалившейся империи и в особенности опыт
Украины. Независимость последней, несмотря на чехарду киевских
властителей и их внешнеполитических программ, вдохновляла курултаевцев.
Дело было, конечно, не в приятных исторических воспоминаниях о
совместных с запорожцами набегах на Польшу, а в холодном политическом
расчете: независимая Украина становилась заслоном от вероятных попыток
России восстановить монопольную власть в Крыму. (Если вспомнить
геополитическую динамику 1990-х гг. в треугольнике Киев—Симферополь—
Москва, то невольно убеждаешься, что история любит повторяться!)
Конечно, возникшие позднее претензии Киева на Крымский полуостров не
радовали лидеров крымских татар, но эти претензии были довольно слабо
обеспечены. Самовольная аннексия Киевом трех северных, не крымских
уездов (Днепровского, Мелитопольского и Бердянского) не сильно волновала
татар, так же, как и претензии украинцев на Черноморский флот, который,
находясь «под большевиками», пока не мог являться для Курултая объектом
первоочередной политики.
ПЕРВОЕ ПРИШЕСТВИЕ БОЛЬШЕВИЗМА
В декабре 1917 г. и в начале января 1918 г. расползание
леворадикальной власти ревкомов, повсеместно подкрепленных
вооруженными матросами, приводит к росту их столкновений с мусуль-
майскими частями (в основном с конными, получившими в народе
наименование «эскадронцы»). Убийства, грабежи, насилие матросов и
примкнувшей к ним черни произвели тяжелое впечатление на современников
и свидетелей, которые в тот момент с ужасом вглядывались в мрачные
очертания будущего. «Вместо творческой созидательной работы у нас растет
и множится анархия, всюду дикий разгул разъяренной толпы, разбои,
грабежи, самосуды, расстрелы, всюду хаос и разрушение, идет
братоубийственная война, улицы городов залиты кровью уничтожающих
друг друга людей, всюду безумие и ужас. И кто знает, когда кончится эта
сатанинская пляска. Дошли ли мы до той последней черты, переход которой
знаменует собой перелом в сторону отрезвления и сознательного отношения
масс к судьбам страны? Или нам суждено пережить еще большее развитие
ужасов анархии?» 2'
В этой ситуации с первых чисел января начались непосредственные
военные столкновения между татарскими частями и их союзниками из
офицерского корпуса и антибольшевистских партий, с одной стороны, и
матросами Черноморского флота в союзе с разномастными отрядами
вооруженных люмпенов, а то и просто бандитов — с другой. Боевые корабли
распоряжениями Центрофлота были направлены в Ялту, Керчь, Алушту и
Евпаторию и огнем своих орудий оказали поддержку высаженным десантам.
Особенно яростная схватка разгорелась в Ялте, борьба за которую шла с 9 по
15 января. В ходе боев там погибло около 200 человек. 16 января эскадронцы
и русские офицеры были вынуждены оставить город, где немедленно
начались расстрелы и грабежи.
Еще 13 января, практически без сопротивления, матросские отряды и
красногвардейцы захватили Симферополь. Крымскотатарская Директория
прекратила свою деятельность, Джафер Сейда-мет, один из наиболее
последовательных борцов с большевизмом, бежал в Константинополь.
Потеряв в открытых боях с пробольше-вистскими силами по всему Крыму
несколько сотен человек убитыми и ранеными, татарские воинские части
вместе с решившимися на продолжение борьбы русскими офицерами и
солдатами укрылись в горах, куда власть ревкомов не могла дотянуться. В
Симферополе 14 января расклеили запоздалое воззвание, призывающее
татарских
трудящихся и солдат к совместной борьбе против угнетателей любых
национальностей. Но, как ярко и образно пишет очевидец событий,
«умеренный» большевик из Евпатории В. Елагин, «...татарские эскадронцы
уходили в свои степи и горы, не читая воззваний, написанных на непонятном
им русском языке — уходили, полные горечи и ненависти к победителям-
большевикам» ".
Этой горечи и ненависти предстояло еще расти в течение ближайших
лет. Вехами в такой мрачной динамике стали сначала татарские погромы с
грабежами, убийствами и сожжением десятков домов и усадеб
(преимущественно на южном берегу и по большей части руками местных
греков), затем убийство в тюрьме (23 февраля) Челебиджихана Челебиева.
Пароксизмы ненависти особенно усилились накануне и в ходе свержения
большевистской власти совместными усилиями крымских татар и немецких
оккупационных войск в апреле того же 1918 г. — бесконечной чередой
пошли убийства любых пробольшевистских и просоветских деятелей и их
помощников (включая знаменитый расстрел лидеров советской Тавриды во
главе с А. И. Слуцким под Алуштой 24 апреля) и расстрелы восставших
татар матросами при активной поддержке крымских греков.
Весь краткий период первого пришествия советской (очень условно
говоря!) власти в Крым (середина января — конец апреля 1918 г.) можно
было бы в нашей статье не анализировать, поскольку отнюдь не
национальные проблемы стали содержанием этих кровавых, бестолковых и
крайне мучительных для жизни обычных людей месяцев. Тем более что
весьма детальный анализ социальных и политических хитросплетений в так
называемой Социалистической Советской Республике Тавриде уже дан в
превосходной монографии братьев Зарубиных 23. Однако некоторые моменты
зимы—весны 1918 г. стоит вспомнить. 28—30 января состоялся
Чрезвычайный съезд советов и ревкомов, официально заявивший о роспуске
Курултая. 7—10 марта Таврический губернский съезд советов, земельных и
революционных комитетов избрал большевистско-левоэсеровский ЦИК и
СНК, где нашлось место комиссариату по делам национальностей, хотя
национальный вопрос за ненадобностью на съезде даже не обсуждался
(видимо, в связи с грядущей победой мировой
революции), поскольку, как заявил председатель Н. И. Пахомов,
«...национальным вопросам места быть не может» 24.
Крутые реформы новой власти, беспрерывные реквизиции и просто
грабежи не могли не задеть крымских татар, еще не остывших от прямых
вооруженных столкновений в январе. Источники дружно свидетельствуют,
что пробольшевистская власть практически не распространялась на сельские
районы компактного проживания татар. Не доверяя татарам и чувствуя их
враждебность, новые «хозяева жизни» опасались использовать их во
властных структурах, что еще больше усиливало отчуждение. Нужен был
только внешний толчок, чтобы это отчуждение превратилось в открытую
борьбу. Таким толчком стало появление в Крыму германских оккупационных
войск. 19 апреля они почти без сопротивления взяли Перекоп и покатились
на юг. Немедленно по всему Крыму начали возникать очаги восстаний
против большевиков, причем для крымских татар это движение обрело
зримые черты народной войны, которая была активно поддержана белым
офицерством. Трудно согласиться с В. А. Оболенским, который считал
восстание делом рук немецкого командования 25. Слишком много ненависти
вызывала у большинства населения эта кровавая и некомпетентная власть.
Татарское восстание разворачивалось на глазах у Оболенского, и те факты,
которые он приводит в своих мемуарах, весомо опровергают его
собственный «немецкий» тезис. Достаточно вспомнить одни только списки,
по которым восставшие истребляли и большевиков, и всех тех, кто был
связан с советской властью 26.
Что же касается непосредственных причин вооруженного выступления
татар, то среди них была одна — и важнейшая: отрезанные от советской
России, крымские советско-ревкомовско-больше-вистские вожди не
располагали достаточной военной силой, чтобы противостоять внешним и
внутренним угрозам. Чего стоит признание самого председателя СНК
Тавриды А. И. Слуцкого на собрании делегатов береговых и судовых частей
в Севастополе (17 апреля): «...Красная Армия превратилась в банду
мародеров» 27.
Чтобы бороться с татарскими повстанцами, у моряков и
красногвардейцев сил хватало, но противостоять германской армии они
не смогли. К началу мая весь полуостров оказался под первой
немецкой оккупацией, которая, правда, была в несколько раз короче второй
(1941—1944 гг.).
МИРАЖ ВЛАСТИ В НЕМЕЦКОМ КОНТЕКСТЕ
Падение советской Тавриды под ударами немецких войск и татарских
повстанцев открывало радужные перспективы перед Курултаем.
Устоявшееся в советской и даже постсоветской историографии скептически-
насмешливое отношение к попыткам восстановления крымскотатарской
государственности отражает довольно типичное переосмысление событий
постфактум. Жизнь, как правило, предлагает несколько вариантов, но
реализовавшийся (далеко не всегда оптимальный!) обладает особой
убедительностью для потомков.
Чтобы понять политику лидеров Курултая в те судьбоносные годы,
необходимо представить себе, какой виделась внутри- и внешнеполитическая
ситуация в Крыму и в России самим крымским татарам. Они ощущали себя
победителями кровожадных и бездарных советско-ревкомовских вождей и
ненавистной матросни. Правда, победа подпиралась немецкими штыками, но
подобное обстоятельство было бы унизительно для русских, а для татар
совсем наоборот: помощь крупной европейской державы, врага России и
союзника Турции, стала просто находкой для лидеров национального
движения. Их стратегические планы можно понять только в контексте гибели
российской империи, казавшейся тогда очевидной. Великая держава
распалась на дурно управляемые и враждующие между собой территории с
различной социальной и этнической ориентацией. В глазах татарских
лидеров великая Россия не просто умерла, но была дважды публично
унижена (сначала большевистским переворотом 25 октября, а затем —
Брестским миром). После изгнания первого большевистского правительства
и на фоне бесконечно конфликтующих политических партий русские, как
государствообразующий народ, утратили немалую часть своего
авторитета. В этой ситуации рост автономистских и сепаратистских
настроений в Курултае был неизбежен, а иллюзорность таких намерений
выявилась далеко не сразу.
Попытки Курултая опираться на внешние силы — Украину, Турцию и
прежде всего Германию — не могут осуждаться или высмеиваться по
этическим и любым другим основаниям. Всякое национальное движение
вправе искать себе союзников (к проблеме коллаборационизма мы еще
вернемся), и стремление к независимости вряд ли можно подвергнуть
осуждению. Другой вопрос — анализ оптимальности действий
руководителей национальных движений, который невозможен без учета
итогового результата.
Итак, к началу мая 1918 г. немецкие войска в нарушение Брест-
Литовского мирного договора захватили весь Крым. С 30 мая командующий
оккупационными войсками генерал Кош ввел на полуострове военное
положение, назвал в своем приказе жителей Крыма туземцами и обязал их
неукоснительно следовать только законам Германии, а также распоряжениям
немецких военачальников. Не стоит и говорить, что с первых шагов по
крымской земле оккупанты запустили механизм выкачки продовольствия и
иных ресурсов в Германию. Вместе с тем на полуострове, несколько месяцев
изнемогавшем от разбоев, убийств, грабежей и конфискаций, воцарился мир
и порядок. Дисциплинированные (в тот период) немецкие солдаты наводили
этот порядок железной рукой, не останавливаясь перед расстрелом
преступников.
О том, что кайзеровская Германия планировала обосноваться на юге
России всерьез и надолго, свидетельствовало появление на оккупированных
территориях имперского министра земледелия и колоний генерала фон
Линдеквиста. Военное поражение России и Брестский мир неожиданно
открыли Германии потрясающие перспективы на Востоке. Берлин начал
готовиться к долговременной эксплуатации громадных территорий, еще не
подозревая о близком крахе не только на фронтах, но и в тылу империи.
Генерал Линдеквист развернул бурную деятельность среди
представителей немецких общин, надеясь активно их использовать в
управлении покоренным краем. Однако эти замыслы не нашли широкой
поддержки у осторожных колонистов, и оккупационные
власти решили активнее разыгрывать крымскотатарскую карту.
Именно май—июнь стали временем интенсивных попыток правого крыла
Курултая во главе с Дж. Сейдаметом возглавить крымскую власть.
Собственно, эта деятельность началась сразу же после захвата немцами
Симферополя. Временное бюро Курултая во главе с А. X. Хильми
немедленно начало переговоры с оккупационными властями, а 10 мая их
продолжил Курултай, причем глава немецкой военной администрации
генерал Кош лично присутствовал на заседании (вместе с будущим
премьером М. А. Сулькевичем).
Уже 16 мая Курултай с полным одобрением выслушал программное
выступление Джафера Сейдамета, сделавшего вполне разумную ставку на ту
силу, которая ему казалась наиболее перспективной. Проанализировав
политическую ситуацию в Крыму, докладчик, в частности, заявил: «...есть
одна великая личность, олицетворяющая собою Германию, великий гений
германского народа. Этот гений, охвативший всю высокую германскую
культуру и необычайно ее возвысивший, есть никто иной, как глава Великой
Германии, император Вильгельм, борец величайшей силы и мощи. Этот
гений в то же время никогда не был врагом права и справедливости...
Интересы Германии не только не противоречат, а, быть может, даже
совпадают с интересами самостоятельного Крыма» :8.
Еще существенней для нашей темы был принятый на Курултае 19 мая
Закон о власти, первый параграф которого гласил: «Крымскотатарский
парламент объявляет себя временно Крымским государственным
парламентом и берет на себя инициативу организации краевой власти и
краевого правительства» 29. В тот же день Курултай единогласно избрал Дж.
Сейдамета премьер-министром, вручив ему специальный ярлык (реанимация
золотоордынских традиций?).
Период «ликования и аплодисментов» на Курултае быстро завершился.
Прогерманский, сепаратистский и узконационалистический дух его
заседаний в первой половине мая резко восстановил против татар все
остальные политические силы Крыма. Умножились разногласия и среди
курултаевцев. В результате столь ярко загоревшаяся звезда Сейдамета стала
гаснуть: ему не удалось сформировать правительство, и германское
командование потеряло к нему интерес.
5 июня 1918 г. Курултай позволил себе уйти на летние каникулы, и в
тот же день генерал Кош, остро нуждавшийся в создании гражданских
институтов власти, поручил формирование правительства генерал-
лейтенанту российской армии М. А. Сулькевичу (уроженец Литвы, по
происхождению татарин, кадровый военный, завершивший службу в начале
1918 г. на посту командующего 1 -м Мусульманским корпусом).
На наш взгляд, с этого момента идеи восстановления
крымскотатарской государственности, и ранее имевшие не слишком много
шансов на практическую реализацию, стали уходить в небытие.
Национальный состав правительства Сулькевича автоматически сужал зону
влияния Курултая, ибо единственным протатарским членом кабинета стал
министр иностранных дел (Дж.Сейдамет). Два литовских татарина (премьер
М. А. Сулькевич и министр юстиции А. М. Ахматович), не знавшие ни слова
по-крымскотатарски, предпочитали занимать нейтральные или прорусские
позиции. Остальные члены кабинета были или немцами (Т. Рапп и В. Нал-
бандов)30. или русскими. Общая политическая линия правительства
Сулькевича была весьма уравновешенной и более чем искусной, учитывая
агрессивность сил воздействия: немцы-оккупанты, гетманская Украина,
советская Россия, Курултай, разношерстный, но оппозиционный блок
сторонников восстановления «единой и неделимой».
На период правления Сулькевича пришелся тот решительный ход
крымскотатарских националистов, который окончательно поссорил их с
нетатарским населением и заложил «идеологические» основы будущих
советских репрессий. Мы имеем в виду известную Декларацию так
называемого Крымскотатарского национального совета, подписанную А.
Хильми и А. С. Айвазовым21 июля и тайно переданную правительству
Германии 31. Официальные лица в Германии оставили послание без ответа
(прямое свидетельство политического просчета авторов!), но когда этот текст
был опубликован в Крыму 32, это вызвало бурю протестов, причем и в
Курултае тоже.
Обширный текст документа содержал весьма тенденциозный
исторический очерк и анализ тогдашнего социально-экономического и
политического положения. Обосновывая право татар на гегемо-
нию в Крыму исторической традицией и численным преобладанием
(приводились заведомо ложные данные о 60 % татар в населении
полуострова), авторы сформулировали следующие основные пункты
программы действий: «...1) преобразование Крыма в независимое
нейтральное ханство, опираясь на германскую и турецкую политику; 2)
достижение признания независимого крымского ханства у Германии, ее
союзников и в нейтральных странах до заключения всеобщего мира; 3)
образование татарского правительства в Крыму с целью совершенного
освобождения Крыма от господства и политического влияния русских... 5)
обеспечение образования татарского войска для хранения порядка в стране;
6) право на возвращение в Крым проживающих в Добрудже и Турции
крымских эмигрантов и их материальное обеспечение» 33.
Германофильство и сепаратистские устремления правого крыла
Курултая получили активную поддержку со стороны части немецких
колонистов. В среде последних не было единства — даже оккупация
полуострова кайзеровской армией не убедила большинство немцев
отказаться от позиции нейтралитета в политике (и это несмотря на
конфискации и грабежи времен первого большевистского правления). Но
группа крупных землевладельцев инициировала создание самостоятельной
организации под названием «Центральный комитет союза немцев в Крыму»,
которую возглавил триумвират в лице Ф. Штолля, А. Неффа и Э.
Штейнвальда. Узнав о намеченном официальном визите Дж. Сейдамета и
В.Татищева (министр финансов, промышленности, торговли и труда) в
Берлин, эта организация передала министру иностранных дел краевого
правительства Дж. Сейдамету послание, где от лица всего немецкого
населения (не имея на то никакого права!) заявила о своей «...солидарности с
татарами в отношении вопроса об отделении полуострова от Вели-короссии
и Украины и образования из него особой государственной единицы». На пост
гаранта независимости Крыма в этом послании предлагалась, естественно,
кандидатура Германии 34. Но необходимо подчеркнуть, что это была позиция
меньшинства в немецкой общине. Видимо, не только тайные переговоры А.
С.Айвазова (эмиссара Сейдамета) в Стамбуле и содержание татарской
«Декларации», но и закулисные переговоры правых деятелей немецкой
общи-
88
ны привели к тому, что немецкая группа в правительстве Сулькеви-ча
(Рапп и Налбандов) подала в отставку в знак протеста.
Политика активного сотрудничества крымских татар с немецкими
оккупантами в период первого захвата Крыма Германией обязывает
поставить вопрос о коллаборационизме 35. Поскольку Россия находилась в
состоянии войны с Германией, а все жители Крыма были гражданами
России, любое сотрудничество с немецкими оккупантами можно
квалифицировать как коллаборационизм. Однако не все так просто. Во-
первых — политическая и нравственная природа захватчика. Войска кайзера
и вермахт Гитлера по многим параметрам резко отличались друг от друга и
преследовали разные цели. Главное же в том, что гитлеровская власть и
армия запятнали себя чудовищными преступлениями против человечества.
Следовательно, сотрудничество с фашистской Германией гарантировало
соучастие (прямое или косвенное) в преступной деятельности.
Иная картина наблюдалась в первую мировую войну на территории
России. Значительная, порой подавляющая часть населения видела в
германцах освободителей от кровавого хаоса большевизма. Особая роль
выпадала немецким оккупантам в регионах, где имел место национальный
гнет и национальные движения. Лидеры этих движений полагали, что у них
появился реальный шанс, используя плоды военных побед Германии, решить
проблемы независимости. В уже упоминавшейся статье И. Гилязова
говорится только о периоде второй мировой войны, но ряд его соображений
вполне применим к Крыму 1917—1918 гг.: «...в некоторых странах, особенно
многонациональных, отдельные политические круги и личности считали
национальный вопрос нерешенным или решенным несправедливо. В их
понимании развитие военных событий давало известный шанс для
реализации национальных проблем. Особую привлекательность в некоторых
случаях приобретала иллюзорная перспектива возрождения или создания
национальной государственности...» Зб. Другой вопрос, что в принципе
нелепы любые обвинения в адрес крымских татар по поводу
коллаборационизма в 1918 г., поскольку их попытки решать свои
национальные задачи не сопровождались целенаправленными и массовыми
преступ-
89
лениями против других народов Крыма (случаи греческих и русских
погромов в апреле 1918 г. носили исключительный характер). К тому же
нельзя забывать, что глубочайший раскол, который произошел в российском
обществе в результате октябрьского переворота 1917 г., и кровавая диктатура
большевиков вынудили даже истинных русских патриотов стать
коллаборантами 37.
Как стремительно могут меняться народные симпатии! Еще в конце
1914 г. крымские татары распевали песню, написанную по следам заметного
события — отправки из Бахчисарая на германский фронт эскадрона конного
Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полка:
Наше оружие мы отточили,
Чтобы стать против Германии.
Молитесь, братья,
О пролитии крови врага!
...Смело идем
Драться с Германией!
Если Господь мой даст здоровья,
Мы мир прославим!
(Перевод с крымскотатарского А. Н. Самойловича) 3(|.
Спустя три года ситуация круто переменилась. В апреле—сентябре
1918 г. большая часть крымскотатарских политических деятелей уже связала
свои надежды на восстановление государственности с кайзеровской
Германией. Они определенно недооценили корыстность немецких
политиков, которые и не думали считаться с национальными устремлениями
татар. Заметим, что и спустя два с небольшим десятилетия фашистский рейх
вел с ними лицемерную игру, ни в малейшей степени не намереваясь
способствовать созданию самостоятельного государства. И все же после 1918
г. немцы остались в памяти крымских татар освободителями от большевиков.
Нежные чувства к уходящим из Крыма немецким оккупантам
татарская печать не стала скрывать даже в день появления флота Антанты, о
чем свидетельствует выразительный пассаж в статье
под названием «К прибытию англо-французов»: «История татарского
национального движения золотыми буквами печатает на своих страницах и с
чувством глубокой признательности и благодарности отметит поистине
дружественное благожелательное отношение творца величайшей в мире
культуры, германского народа, к маленькому и слабому в настоящем, но
славному в прошлом крымскотатарскому народу» 39.
Добрые воспоминания несомненно поспособствовали тому активному
сотрудничеству с оккупантами, которое имело место в 1941—1944 гг. Нельзя
не учитывать, что к 1941 году большинство участников и свидетелей
драматических событий 1917—1920 гг. находились во вполне дееспособном
возрасте (с поправкой на гибель в сталинских чистках или пребывание в
заключении нескольких тысяч лучших представителей крымскотатарского
народа).
Какую же оценку дать политике Джафера Сейдамета, предпринявшего
столь рискованные шаги в Стамбуле (секретная миссия А. С. Айвазова) и в
Берлине (тайная передача германскому МИДу Декларации
Крымскотатарского национального совета)? Несомненно, это была авантюра,
обреченная на провал, но логику такой политики понять можно: влияние и
слава постепенно уплывали из рук Сейдамета лично и Курултая в целом. Все,
на что можно было рассчитывать под властью немцев и доброжелательного к
татарам Сулькевича — это культурно-национальная автономия и поддержка
на уровне краевого правительства деятельности Директории при Курултае 40.
Но масштаб желаний радикальных националистов был гораздо больше, а
разумно выправить дисбаланс между желаемым и возможным им не удалось.
Проявляя вполне искреннюю заботу о соблюдении интересов
крымскотатарского народа, премьер М. А. Сулькевич считал своим
первейшим долгом защищать самостоятельность Крыма от растущей
агрессивности независимой Украины. Даже находясь под прессом немецкой
оккупации, Киев делал многократные попытки аннексии полуострова, но
получал каждый раз отпор из Симферополя (впрочем, и Берлин не поддержал
территориальные аппетиты Украины). Интересным документом в истории
этого противостояния стал черновой вариант декларации правительства
Сулькевича
91
от 18 июня 1918 г.: «Ввиду настойчивых посягательств Украины
поглотить Крым, ничем с ней органически и исторически не связанный,
Крымское краевое правительство ставит своей первой задачей как
сохранение самостоятельности полуострова до решения международного
положения его на мирной конференции, так и восстановление нарушенных
законности и порядка» 41.
Ухудшение положения Германии на фронтах и в тылу привело к
постепенному ослаблению оккупационного режима в Крыму. Одновременно
росло влияние белого движения, контакты с которым все активнее
поддерживали кадеты и представители иных партий. Череда политических
кризисов и связанных с ними отставок с сентября начала разрушать первое
краевое правительство, пока 14 ноября германское командование не лишило
его полномочий. С 15 ноября 1918 г. пришло к власти второе краевое
правительство во главе с С. С. Крымом.
КРУШЕНИЕ НАДЕЖД. НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ
С этим правительством, постепенно растерявшим властные
полномочия под давлением и лидеров и рядовых участников белого
движения, у крымских татар было слишком мало общего. К тому же
полуостров все больше терял либерально-демократические достижения 1917
г., а в условиях чрезвычайщины всегда ущемляются права не только
личности, но и народов. Так, в течение 1918 г. родились и умерли надежды
как радикальных, так и умеренных крымскотатарских националистов на
восстановление государственности. Во всяком случае — на базе демократии,
а следовательно, социального и национального мира на полуострове.
Мощный либерально-демократический потенциал крымскотатарской
конституции 1917 г. открывал перспективы общекрымского политического
прогресса. Недаром известный политический деятель Крыма либерал Д.С.Па-
сманик с таким воодушевлением писал в первых числах января 1918 г.:
«...веками угнетенные татары дали чудный урок государственной мудрости
русским гражданам, бывшим до революции
92
единственными носителями русской государственности... Все
нетатарские жители Крыма, которым дороги порядок и законность, равная
для всех свобода и социальная справедливость, спокойное развитие
экономических и духовных сил края, должны всеми силами поддержать
стремление татар к государственному строительству... Поддерживая его, мы
спасем Крым, а косвенно и всю Россию, от анархии и разложения»42.
Но реализовался совсем иной сценарий, и в крымскотатарском
национальном движении под влиянием ряда внутренних и внешних факторов
взял верх радикальный национализм, весьма далекий от идеалов первой
конституции. На этом пути союзники нетатарского происхождения
немедленно стали противниками Курултая и его правых вождей. Более чем
показателен немедленный ответ курул-таевцам того же Даниила Пасманика
на знаменитую речь Д.Сейда-мета 16 мая 1918 г. (мы уже о ней писали): «Вы
не научились ценить действительную свободу, равную для всех, а под
влиянием ваших неумных вожаков вы увлеклись жаждой власти, вас научили
не нуждаться в братстве, а стремиться к господству, к диктатуре. Отсюда все
зло! Жизнь, построенная на ненависти и беспощадной борьбе, заканчивается
неизбежно деспотизмом и реакцией, будь то слева или справа» 43. Упрек,
брошенный Д. Пасмаником татарским националистам, универсален: в любой
многонациональной стране сползание от общедемократических ценностей к
узконациональным чревато политическим поражением.
История любит парадоксы. Большевики, злейшие враги татар в 1917—
1918 гг., стали той политической силой, которая подвела их к кормилу
государственной власти. Сначала, в мае—июне 1919 г., в виде активного
участия во Временном Рабоче-крестьянском правительстве недолговечной
Крымской Советской Социалистической Республики, где они получили пять
министерских портфелей из двенадцати. А после изгнания Врангеля на
полуострове возникла ленин-ско-сталинская модель крымскотатарской
государственности — Крымская АССР, давшая коренному народу доселе
невиданные права и привилегии. Однако он оказался в железных рамках
такой «демократии», что трагического развития событий вряд ли удалось бы
избежать. Правда, масштабы трагедии могли быть скромнее,
но некоторые обстоятельства второй немецкой оккупации в сочетании
с цепкой памятью Иосифа Сталина на важнейшие эпизоды национального
движения крымских татар предрешили наихудший вариант — депортацию
1944 г. Впрочем, в 1918—1919 гг. вряд ли были политические деятели,
понимавшие, семена каких трагедий падают в землю и Крыма и всей России.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
Возгрин В. Е. Исторические судьбы крымских татар. М., 1992. С. 164.
2
Щербань Н. Переселение крымских татар // Русский вестник. 1860. Т.
XXX, № 11 — 12 (цит. по: Забвению не подлежит. Казань, 1992. С. 37.)
3
См.: Озенбашлы А. Роль царского правительства в эмиграции
крымских татар // Крым. 1926, №2. С. 143—146 (см. факсимильное
воспроизведение в книге: Озенбашлы Амет Сеит Абдулла-оглу. Къырым
Фаджиасы. Симферополь, 1997. С. 52—55).
4
Усенко П. Г. Демократическая печать России о правительственной
политике выселения крымских татар (середина XIX в.) // Материалы научно-
практической конференции «Проблемы политической истории Крыма: итоги
и перспективы», Симферополь, 24—25 мая 1996. С. 84.
5
Там же. С. 86.
6
Русская старина. Т. LXXV11I. Июнь 1893 г. СПб. Эдуард Иванович
Тотлебен (1818—1884)— видный русский военный деятель, один из главных
руководителей обороны Севастополя в Крымской войне 1853—1856 гг.
После 1879 г. занимал крупные административные посты.
7
Етшчний довщник. Етшчш меншини в Украпп. Ки5в, 1996. С. 126.
8
Гаспринский И. Русское мусульманство // Россия и Восток. Казань,
1993. С. 27. ' См.: Оболенский В. А. Крым в 1917—1920-е гг. // Крымский
архив, 1994, № 1.
С. 61.
10
Там же. С. 62.
" Елагин В. Националистические иллюзии крымских татар в
революционные годы // Забвению не подлежит. Казань, 1992. С. 74—75.
12
Там же. С. 77.
13
Голос татар, 1917, 2 сентября (цит. по: Елагин В.
Националистические иллюзии... С. 80).
14
Южные ведомости. 1917. 27 октября (цит. по: Елагин В.
Националистические иллюзии... С. 94).
15
Присоединяюсь к позиции С. М. Исхакова, который показал
ошибочность кочевавшей от одной статьи к другой формулировки «министр
иностранных дел» при полном отсутствии какого-либо органа,
занимавшегося внешней политикой (см.: Первая конституция
крымскотатарского народа (1917 г.) // Отечественная история, 1999, № 2. С.
112).
'* Прибой, 1918, 14 января (цит. по: Елагин В. Националистические
иллюзии... С. 104).
94
17
Наиболее полный и выверенный текст см.: Крымскотатарское
национальное движение. Том II. Документы. Материалы. Хроника. М., 1992.
С. 22—25.
18
Первая конституция крымскотатарского народа (1917 г.).
Вступление и текст подготовлены С. М. Исхаковым. См.: журнал
«Отечественная история», 1999, № 2. С. 107—113.
" Там же. С. ПО.

Цит. по: Крымскотатарское национальное движение. Т. I. M., 1992. С.
25—26.
21
Статья А. Ильина в газете «Южные ведомости», 1917, 25 декабря
(цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Из истории
гражданской войны в Крыму. Симферополь, 1997. С. 54.)
22
Елагин В. Националистические иллюзии... С. 105.
" Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Из истории гражданской
войны в Крыму. Симферополь, 1997.
24
Цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей... С. 83.
25
Оболенский В. А. Крым в 1917—1920-е гг. С. 74.
26
Там же. С. 73. Для характеристики межнациональных отношений в
тот период процитируем замечательный пассаж мемуариста о встрече с
местным русским парнем из низов в тот самый момент, когда крымские
татары в ужасе перед местью матросов Черноморского флота за убийство
комиссаров Тавриды поголовно бежали в горы. «"Куда вы, товарищ? —
обратился он ко мне. — Идем на сходку! Вся татарва в горы драпанула,
теперь мы тут хозяева и все дела решать будем". И он, продолжая убеждать
меня на ходу, скрылся за заворотом шоссе. Для этого парня я был "свой"
русский, а врагами были "они" — немцы и помогавшие им восставшие
татары... Так причудливо разжигавшаяся большевиками социальная
ненависть под влиянием событий местной жизни заглушалась стихийной
ненавистью национальной, против которой бессильна была проповедь
интернационала» (Там же. С. 75).
27
Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей... С. 84.
28
Крым. 1918, 21 мая (цит. по: Елагин В. Националистические
иллюзии... С. 110).
29
Там же.
30
По происхождению Владимир Сергеевич Налбандов был
наполовину немец, наполовину армянин. Пользовался значительным
влиянием среди немецких колонистов.
31
Зарубин В. Г. Межнациональные отношения и национальная
политика государственных образований в Крыму (конец 1917 — 1920 г.) //
Исторический опыт межнационального и межконфессионального согласия в
Крыму. Симферополь, 1999. С. 67.
'2 Полное название этой декларации выглядит так: «Отношение глав
дирекции крымскотатарского национального совета №37 от 21 июля 1918 г.».
Впервые опубликовано в «Крымском вестнике» 17 ноября 1918 г.
53
Цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей... С. 105.
34
Государственный архив Автономной Республики Крым, ф. Р. 1000,
on. 2, д. 2, л. 57—58 (цит. по: Лаптев Ю. Н. Революция и гражданская война
(1917—1920 гг.) в судьбе немецкого населения Крыма // Немцы в Крыму.
Очерки истории и культуры. Симферополь, 2000. С. 80, 87). Заметим, что
группа авторов немецкого послания в некоторых источниках поименована
как «Центральное Управление Германской связи Крыма».
35
Слава Богу, в словарях новейшего времени стали отказываться от
совершенно неестественного сужения значения этого слова к
«сотрудничеству с немецко-фашистскими захватчиками». Поэтому в недавно
опубликованной интересной статье И. Гилязова не может не вызвать
недоумения формулировка: «...коллаборационизм — сотрудничество
с национал-социалистической Германией». Почему-то этот автор
считает такую формулировку «широкой» (см.: Гилязов И. Коллаборационизм
тюрко-мусульманских народов СССР в годы второй мировой войны —
форма проявления национализма? // Ab Imperio. [Казань], 2000, № 1. С. НО).
56
Гилязов И. Коллаборационизм тюрко-мусульманских народов... С.
116.
17
В. А. Оболенский с предельной откровенностью писал об этой
трагической коллизии: «Немцы, с которыми мы воевали в течение трех лет.
наши враги, завоеватели России, пришли сюда нашими освободителями. В
этом факте было что-то бесконечно унизительное для национального чувства
и национального достоинства. А между тем, это было несомненно так.
Немцы— наши спасители» (см.: Оболенский В. А. Крым в 1917—-1920-е гг.
С. 76).
38
Песни крымских татар про Вторую Отечественную войну (т. е.
первую мировую— А. В.) II Самойлович А. Н. Избранные труды о Крыме.
Симферополь, 2000. С. 86—87.
" Крым. 1918. 27 ноября (цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без
победителей... С. 168).
40
Из официального обращения премьера Сулькевича в Директорию
при Курултае от 30 июля 1918 г. (см.: ЦГАК, ф. Р-999, оп. 1, д. 180, л. 4; цит.
по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Крымское краевое правительство М. А.
Сулькевича и его политика // Отечественная история, 1995, №3. С. 143).
41
ЦГАК, ф. Р-999, оп. 4, д. 19, л. 32 (цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В.
Г. Крымское краевое правительство... С. 139).
42
Пасманик Д. Дух государственности II Ялтинский Голос, 1918, 4
января (цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г Без победителей... С. 56).
43
Ялтинский голос. 1918, 24 мая (цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г.
Без победителей... С. 130—131).
Раздел II. РОССИЯ
ВАДИМ ЦЫМБУРСКИЙ
СЕВЕРНАЯ ОСЕТИЯ
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ 90-х:
ПОПЫТКА ГОСУДАРСТВЕННОСТИ В ГЕОПОЛИТИЧЕСКОМ И
СОЦИО-ФУНКЦИОНАЛЬНОМ РАКУРСАХ
Феномену двуединой Осетии по сторонам Главного Кавказского хребта
принадлежит уникальная роль в геополитике Кавказа и особенно в судьбах
его российского севера. Через Северную и Южную Осетию идет, минуя
Рокский перевал, Транскавказская автодорога, которая вместе с
замыкающимися на Северной Осетии более старыми Военно-Грузинской и
Военно-Осетинской дорогами пронизывает весь осетинский край
грузопотоками из Закавказья в Россию и назад — из России на юг. К тому же
в рамках Северного Кавказа этот ареал вклинивается между двумя
крупнейшими этноязыковыми массивами горских автохтонов — между
абхазо-адыгской и вайнахско-дагестанской группами, во многом определяя
сейчас членение этого пространства на части, тяготеющие к Черному морю и
к Каспию. В значительной степени именно «осетинский барьер» помешал
надеждам Дж. Дудаева и его окружения на строительство независимой от
России Северо-Кавказской федерации с чеченским центром, которая бы
обретала доступ к Причерноморью через адыгоязычные республики
(Кабарду, Черкесию, Адыгею) и Абхазию. В результате к концу десятилетия
для Чечни «естественным» на-
правлением экспансии оказалось восточное, каспийское, где она и
натолкнулась на жесточайшее сопротивление дагестанцев.
В своих отношениях с соседними народами Северная и Южная Осетия
дают нам два аспекта геополитического проявления единого осетинского
феномена в регионе. Но точно так же в 1992—1995 гг., в начале
постсоветской эпохи, социумы двух Осетий предстали в качестве двух
функциональных подсистем единого сообщества-системы. Как я попробую
показать, в ту пору двуединая Осетия обладала редкостным в кавказском
мире потенциалом государственного развития — возможностью перевести в
геополитический регистр и в нем разрешить столь драматичную для многих
новообразованных или потенциальных государств диалектику нации-этноса
и нации-гражданства. Я намерен обсудить, как на основе этого потенциала в
начале 1990-х откристаллизовался «осетинский проект», как и почему он
оказался фрустирован и заморожен, — причем такая опасность заключалась
в самих его предпосылках.
В поле моего внимания будет, главным образом, период становления
«осетинского проекта» и его расцвет при первой постсоветской
администрации А. X. Галазова и С. В. Хетагурова, а также его кризис в
первый год президентства Галазова, уже с определенностью предвещавший
замораживание проекта и постепенное его «выветривание» во время
чеченской войны и после нее. Выработав его на гребне региональной
суверенизации, охватившей Россию, североосетинская номенклатура
обнаружила впечатляющее государственно-политическое чутье, но не смогла
реализовать свой замысел и исподволь от него отрешилась,
продемонстрировав свою социо-функционалъную ограниченность. Я говорю
об ограниченности социо-функциональной, а не социально-классовой, как,
возможно, поступил бы аналитик-марксист — и данное отличие прямо
связано с методикой моей работы.
Эта методика представляет по сути своей разработанную мною и на
чей-то взгляд, вероятно, достаточно вульгаризированную версию
структурно-функционального анализа, связанного с именем Т. Парсонса.
Моя версия не просто предполагает наличие в жизни любого сообщества,
способного притязать на суверенность, четырех знаменитых парсонсовских
функций: экономически-адаптивной,
интегративной, политически-целеполагающей, а также функции снятия
напряжений через поддержание культурных образцов. Но я допускаю, что
судьба общества в каждый момент определяется исторически конкретным
отношением между этими функциями и, прежде всего, между группами
людей, по преимуществу представляющими поименованные функции в
жизни общества: имеют ли эти отношения характер партнерства-кооперации,
борьбы за лидерство или господства-подчинения, либо, наконец, такого
синкретизма, когда некая функциональная группа одновременно берет на
себя более чем одну роль из парсонсовской четверки. В последнем случае
она часто подчиняет одну функцию другой, начинает рассматривать задачи,
вытекающие из первой, сквозь призму своих основных доминирующих
предпочтений, порождая тем самым разнообразные социо-функциональные
извращения и дисбалансы.
Проиллюстрирую этот постулат размышлениями А. А.Цуциева, едва ли
не самого вдумчивого интерпретатора современного осетинского общества.
По Цуциеву, «этнические элиты/ республиканские бюрократии желают быть
скрепами национальных государств, но в то же время они стремятся быть и
«хозяйствующим классом». То есть существо перехода не просто в
трансформации власти в собственность, но в сохранении власти как гаранта
этой собственности. Эта двойственность и задает неизбежный вектор в
«криминализации» всего общества. Но именно эта двойственность,
присутствие в обеих сферах не позволяют обществу распасться на два
враждующих полюса» '. Описывая формирование в республиках «некоего
подобия единой хозяйственно-политической корпорации», Цуциев, по
существу, говорит о склеивании двух парсонсовских функций — властно-
интегративной и адаптивно-экономической через сосредоточение их в руках
одних и тех же людей, при доминировании слоя, который воплощает первую
из них по своим навыкам и мировидению. Полагая следствием такого
развития экономическую стагнантность, исследователь явно имеет в виду
подминание экономики как таковой сетью распределительно-интегративных
связей. Каждая базисная функция полноценно представляет лишь себя самое,
беря же на себя представительство другой базисной функции, переосмысляет
ее и искажает, трактуя ее в своем собственном ракурсе.
Классический структурно-функциональный анализ создавался
Парсонсом для объяснения жизнедеятельности «нормально работающих»
обществ. Методика моей работы представляет попытку применить схематику
этого анализа к изучению социальных дисфункций. Ибо, на мой взгляд, как
раз дисфункции представляют наибольший интерес для историка, политолога
и социолога. Особенно заманчивым казалось подойти с этой стороны к
зарождавшимся на наших глазах суверенным сообществам в евразийском
пространстве последнего десятилетия XX века. При этом, не входя в вопросы
экономики, где сведущим себя не полагаю, я делаю в работе упор на
отношение между интегративной функцией поддержания социальной
целостности и ее нормальных ритмов и функцией выдвижения и
преследования коллективных престижных целей, которая во многом служит
для общества индикатором реальной суверенности, объема «неотъемлемых
прав», признаваемых за ним окружающим миром. Через напряжение между
этими функциями я трактую становление «осетинского проекта» начала
1990-х и его неудачу — а может быть, отсрочку.
При этом я попытаюсь уделить некоторое внимание также и
культурной функции опосредования и снятия напряжений между разными
группами сообщества двуединой Осетии — и, прежде всего, тем
особенностям национальной историософии, которые, проявляясь в этих
группах по-разному, смогли войти в «осетинский проект» как своего рода
наименьшее общее кратное всех различий. При этом мною использовано
введенное в историческую этнологию Р. Бенедикт, а в России последних лет
активно разрабатывающееся С. В. Лурье2 понятие «центральной культурной
темы» этноса, включающей его базисные представления о самом себе и об
условиях своего действия, а также «образ покровителя» или идею присущей
этносу особой «магической силы». Согласно Лурье, центральная культурная
тема определяет самоструктурирование этноса через функциональный
конфликт внутриэтнических групп, по-разному, осознанно или неосознанно,
принимающих ее и вступающих в спор-диалог вокруг возможностей
воплощения этой темы, которая образует фокус этнической картины мира,
«центральную зону» данной культуры. Из этой центральной зоны, будучи
инспирированы куль-
турнои темой, происходят несовпадающие ценностные доминанты
разных групп сообщества — в том числе, как я думаю, на определенном
этапе общественной дифференциации и те доминанты, которые
вырабатываются сообразно с ключевой парсонсовской функцией,
воплощаемой конкретной группой.
Я сознаю, что мой анализ — это анализ извне, опирающийся на
письменные источники и устные свидетельства. Он способен упустить
многие важные моменты, которые могли бы непосредственно открыться
наблюдателю, включенному в процессы, протекающие в Северной и Южной
Осетии. Мне самому будет интересно через несколько лет оценить, в какой
степени и в какой форме ход событий скорректирует мои заключения. Но
несмотря ни на что, важнейшим событием в истории Осетии конца XX века я
полагаю выбор, сделанный в 1992—1993 гг. официальным Владикавказом и
предполагавший конвертировать геополитическую биполярность
осетинского ареала в механизм, работающий на становившуюся осетинскую
государственность.
ГЕОПОЛИТИКА ДВУЕДИНОЙ ОСЕТИИ КАК МАТРИЦА СОЦИО-
ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ПРОЕКТА
1
Конфликтные конфигурации на Кавказе начала 1990-х обсуждались
множеством авторов, в основном злоупотреблявших понятием
«ливанизации» или апеллировавших к модели «столкновения цивилизаций».
Однако последняя модель, выпячивая некоторые кавказские перипетии,
значительно большее число фактов оставляла неразъясненными. Так, ей,
казалось бы, вполне отвечали армяно-азербайджанское и осетино-ингушское
противостояние, поддержка чеченцами Азербайджана в его войне с армянами
и выступление Чечни против России. Но в эту модель не укладывались ни
грузино-осетинский конфликт; ни солидарность Конфедерации народов
Кавказа (КНК), мусульманской по преимуществу, с южными осети-
нами против Грузии; ни союз режима Гамсахурдиа с мусульманами-
ингушами против осетин; ни содействие как русских казаков, так и
мусульман КНК абхазам в антигрузинском восстании; ни попытки лезгин
Азербайджана выделиться из «тюркской империи», объективно
превращавшие их в союзников карабахских армян. Наконец, в конце
десятилетия идея «столкновения цивилизаций» на Кавказе была
нокаутирована выбором дагестанцев, вставших на сторону России против
чеченцев, рвавшихся к Каспию.
Термин же «ливанизация» оказывался непродуктивен постольку,
поскольку даже для периода расползания СССР и для первых постсоветских
лет изображал положение на Кавказе гораздо хаотичнее, чем оно было на
самом деле, — и игнорировал вполне четкий геополитический расклад
региона.
На деле в начале десятилетия геополитику Кавказа определяли четыре
основные группы сил. Первую составлял российский Центр, Москва,
пытавшаяся сохранить контроль над Северным, «российским» Кавказом и
причерноморским Закавказьем после того, как в результате
«демократической» реорганизации Центра из рук его новых хозяев ушла
державная монополия в целом на кавказскую перемычку между Юго-
Восточной Европой и Средним Востоком. Однако конкретные цели Москвы
оставались не вполне проясненными и часто смазывались болтовней насчет
«стабильности» и «добрососедства» в крае.
Вторую группу сил, впрочем длительное время разъединенных и
замкнутых на своих частных бедствиях, составляли Грузия и Азербайджан,
две «малые империи», выделившиеся в Закавказье после роспуска СССР.
Определение «малая империя», придуманное для Грузии А. Д. Сахаровым, я
использую сугубо безоценочно, понимая под «империей» любое государство,
которое с применением силы интегрирует в единое поле норм и власти ряд
образований («трайбов»), способных притязать на верховенство собственных
норм, исходя из своих приватных ценностей 3. Такой империей на заре 90-х
была Грузия с ее национальными и религиозной (аджарской)
административными автономиями. Таков же был и Азербайджан с Нагорным
Карабахом, лезгинскими районами и столь специфическим владением, как
Нахичевань, отрезанная от основной государственной
территории враждебной Арменией. Не отдававшие себе
идеологического отчета в своей природе «малые империи», вырвавшиеся из
СССР под революционными лозунгами самоопределения грузинской и
азербайджанской наций, оказались сразу же под угрозами и ударами
«трайбов», воспринявших сходные самоопределенческие устремления.
Этот национальный и областнический революционаризм стал третьим
основным участником в кавказской игре сил. В прикаспийской части региона
его по преимуществу олицетворяли армяне Нагорного Карабаха,
поддержанные суверенной Арменией, а в части причерноморской — прежде
всего вставшие против Грузии абхазы, на помощь которым двинулась КНК с
ее добровольческими вооруженными силами, не зависимыми ни от России,
ни от одной из закавказских «малых империй». Существовавшая с конца 80-х
как Ассамблея горских народов Кавказа, в 1991-м из «ассамблеи» ставшая
«конфедерацией», а в октябре 1992-го принявшая окончательное название,
которое открывало в нее доступ и равнинным кавказцам (например,
кумыкам), эта организация показала свою боеспособность в 1992—1993 гг. в
войне против Грузии — хотя объявление Тбилиси «зоной бедствия» и
осталось одними словами. В ту пору в КНК была сильна умеренная группа во
главе с долговременным главой конфедерации М. Шанибовым, видевшим в
будущем все республики Северного Кавказа, за вычетом Чечни, в конечном
счете, в составе России. Этот подход был осужден Дудаевым, уличавшим
Шанибова в том, что тот «говорит языком сегодняшних руководителей
северо-кавказских республик» 4. От выбора между дудаевским и
шанибовским — условно, между «чеченским» и «абхазо-адыгским» —
курсом зависело: обратится ли в те годы северокавказский революционаризм
сразу против Грузии и России, двух «империй», поделивших
причерноморскую часть Кавказа, или развернется главным образом против
Грузии.
В октябре 1992 г. во время недолгого ареста Шанибова российскими
властями КНК круто качнулась к дудаевской доктрине объединенного
Северного Кавказа вне России. На съезде в Грозном она потребовала от
Москвы убрать из этого края свои войска, а от глав здешних республик —
денонсировать Федеративный договор
с Россией, заключив взамен между этими республиками соглашения о
сотрудничестве, создать региональные силы безопасности и, наконец,
признать независимость как Абхазии и Южной Осетии, так и Чечни (ход
сразу и антигрузинский и антироссийский). В противном случае КНК грозила
номенклатурам серией местных революций 5. Однако в 1994—1996 гг., в
пору российского наступления на Чечню, большая часть КНК воздержалась
от вовлечения в борьбу. Революционные силы Кавказа разделились в своих
приоритетах, что, по признанию президента фонда КНК Ю. Цопанова,
умалило престиж организации, все более склоняющейся к маложизненной
идее единого «Горского государства в составе России» °.
В целом же, вопреки тому, что когда-то можно было предполагать, с
роспуском СССР кавказская политика отнюдь не стала определяться
взаимными претензиями и конфликтами обретших независимость советских
республик. В этом случае ожидались бы серьезные столкновения Грузии с
Арменией и Азербайджаном, на что указывали и выпады деятелей круга
Гамсахурдиа против армянского и азербайджанского меньшинств, и
намерения грузинских неформалов конца 80-х, например из Всегрузинского
общества Руставели, распространить понятие Грузии на некоторые части
Азербайджана, а заодно и Турции. Получилось, однако же, так, что до 1994—
1995 гг. Кавказ оказался четко расслоен на самозамкнутые прикаспийскую и
причерноморскую конфликтные системы. Каждая из них включала одну из
«малых империй», а также и ту внешнюю периферию, с которой
поддерживались восстания меньшинств этой империи (такой периферией
были в одном случае Армения, в другом — российский Северный Кавказ). В
общем, до начала российско-чеченской войны геополитика в регионе
определялась противоборством «малых империй» с их собственными
революционными противниками при двусмысленно-своекорыстной
ангажированности российского миротворчества в каждой из этих порознь
идущих игр. В конце концов, умиротворив Абхазию, а в какой-то мере и
Карабах, Москва на несколько лет сохранила свое военное присутствие в
Закавказье, но потеря от такого достижения оказалась едва ли не больше
выигрыша. Развязавшись с абхазскими делами. в которых она было погрязла
ради поддержания северокавказского
104
престижа, Ичкерия летом 1994 г. окончательно разворачивается против
России, вводя в августе свои отряды в Ингушетию и фактически стремясь к
созданию на Кавказе третьей «малой империи». Между тем, верхи Грузии и
Азербайджана, избыв непосредственную военную угрозу, с конца 1994 —
начала 1995 г. начинают проявлять все более живой интерес к планам
Евразийского транспортного коридора помимо и в обход России.
Возвращаясь к началу 90-х, важно отметить, что обе закавказские
«империи», своевольно вычленившиеся из СССР и сперва воздерживавшиеся
от вступления в СНГ, не имели возможности в те годы выступать в своей
борьбе под лозунгами статус-кво как поборники отражающего революцию
геополитического легитимизма: их собственное революционное
происхождение, свежеиспеченность слишком бросались в глаза. Внутри
каждой из двух очерченных конфликтных систем антагонисты были на
равных, в том смысле, что каждая сторона отстаивала свою предполагаемую
«правду» и выступала во имя своих сепаратных ценностей, а не в защиту
утвердившихся порядков и норм. «Легитимизм» как четвертая региональная
сила выразился иначе — через попытки создания противостоящего КНК
своеобразного «священного союза» официальных северокавказских
руководств.
Еще в августе 1992 г., когда КНК подняла добровольцев на войну в
Абхазии, главы республик края, съехавшись в Армавире, без чеченцев и
ингушей, но с участием губернаторов из Ставрополя, Ростова и Краснодара,
осудили «подстрекательские» акции «своих» националистов и, не без
сочувствия высказавшись о борьбе «малочисленного абхазского народа»,
потребовали от Ельцина срочно вмешаться в грузинские дела, чтобы не дать
войне распространиться на юг России 7. В октябре того же года,
встретившись в Пятигорске, те же деятели призвали к «расширению
сотрудничества и объединению усилий республик, краев и областей для
предотвращения насильственных действий, основанных на национальной,
этнической и религиозной нетерпимости». Там же была принята весьма
знаменательная Декларация о принципах межнациональных отношений на
Северном Кавказе. В нее вошли такие пункты, как уважение
территориальной целостности республик, краев и областей; отказ
105
от насильственного пересмотра их границ; запрет на создание
незаконных вооруженных формирований и их засылку с одной территории
на другую; а также на вмешательство во внутренние дела друг друга. Однако,
похоже, что последний принцип участники Декларации полутора месяцами
раньше не были готовы применить к Грузии, не признававшей
федералистских норм. Официально все эти принципы, списанные из
документов ООН и СБСЕ, как и заявленное намерение создать в будущем
Межпарламентский Совет или Союз Региона, были подчинены задаче
«координации действий со стороны представителей легитимной власти, ибо
запаздывание в реагировании на события, порой с оглядкой на центр, умело
используется сепаратистскими элементами» 8.
Этот оригинальный документ, распространивший на внутри-
российские территориальные образования Северного Кавказа принципы
взаимоотношений независимых государств с суверенными властными
режимами, наглядно выразил идущее в регионе перерождение местных
администраций из простых звеньев общегосударственной интегративной
структуры в политические субъекты с собственными целями, а именно
утверждающие легитимность как принцип и последовательнее Москвы
стремящиеся противодействовать местному революционаризму. В этом
смысле Пятигорская декларация явилась сильным ироническим ответом на
требования, выдвинутые несколькими днями раньше КНК в Грозном.
Радикалы желали отвергнуть договор с Россией и скрепить, ей в противовес,
региональное содружество — но получили они документ о суверенности
местных законных властей и их готовности, меньше озираясь на Москву,
сообща бороться с радикальной «гидрой». Самим своим вызовом
посткоммунистическим администраторам, побуждая их к политическим
акциям, национал-радикализм навязывал им превращение в политиков,
чувствующих себя главами потенциально «независимых» территорий. Но
сохранившееся силовое и финансовое влияние пусть ослабленного и
временно дезориентированного Центра заставляло местные номенклатуры
воздерживаться от союза с «потрясателями основ» по закавказскому
образцу... и суверенизация Северного Кавказа шла под девизом
«легитимности», становясь частью общей реальной федерализации России
«снизу».
В этом контексте надо подходить и к «осетинскому феномену». Его
смысл определила комбинация двух конфликтов, в которые осетины надолго
вовлеклись внутри причерноморской конфликтной системы — к северу и к
югу от Главного хребта. Своей разделен-ностью между двумя «империями»
они несколько напоминали лезгин, обретающихся по сторонам российско-
азербайджанской границы. Но это сходство простирается не слишком далеко.
Ибо на уровне 1992 г. лезгинские этнодемократы из движения «Садвал»,
оспаривая как суверенитет Азербайджана над частью его земли, так и
унитарное строение Дагестана, брали на себя революционную роль по обе
стороны границы, ими отвергавшейся. В осетинском же ареале
геополитически революционный характер изначально имело лишь очень
сильное движение на юге «Адмон Ныхас» («Народный Совет»)9, которое
возглавляли заместитель Председателя Верховного Совета Южной Осетии А.
Р. Чочиев и премьер-министр этой республики, исключительно много
поработавший для ее милитаризации в 1991— 1992 гг. О. Д. Тезиев. Это
движение добивалось немедленной и полной независимости от Грузии для
бывшей Юго-Осетинской АО, самочинно объявившей себя республикой, а
также ее скорейшего соединения с Северной Осетией. В своем бунте против
закавказской «империи» южные осетины накануне ликвидации Советского
Союза оказались вполне солидарны с установками Конфедерации горских
народов Кавказа, будущей КНК. Когда в 1991 г. глава парламента этой
сепаратистской республики Т. Г. Кулумбе-ков был вывезен режимом
Гамсахурдиа в Тбилиси и отдан под суд, КГНК, даже без ведома
Кулумбекова, объявила его своим вице-президентом |0. А осенью 1992-го уже
КНК из Грозного домогалась от северокавказских администраций признать
независимость Южной Осетии, где при официальном председательстве
Кулумбекова политику делали Тезиев и Чочиев. Южные осетины могли бы,
подобно абхазам, вписаться в круг революционных сил региона. Но статус
осетин как целостности оказался резко осложнен (и, как это ни
парадоксально прозвучит, обогащен) их вовлеченностью на севере во второй
конфликт — в жесткое противостояние с ингушами из-за прилегающего к
Владикавказу Пригородного района.
Основные факты этой истории общеизвестны и прозрачны. До 1934 г.
Владикавказ, лежавший в приграничье Северной Осетии и Ингушетии как
отдельная административная единица, осколок распавшейся в 1924 г.
Горской республики, в то же время представлял местопребывание и
осетинских и ингушских правительственных учреждений. Будущий
Пригородный район в 1934 г. влился в Чечено-Ингушскую республику как
земля существовавшей в 1920-х и в начале 30-х автономной Ингушетии. Он
пользовался славой «родины» ингушского народа, фокуса его расселения в
XVIII — начале XIX в., хотя позднее эта территория была на какое-то время
отторгнута Империей в пользу казачества. Итак, между 1934-м и 1944 г. во
время слияния Ингушетии с Чечней Владикавказ-Орджоникидзе выступает
как столица Осетии, обретаясь на прямом стыке с ингушским — теперь уже
формально централизованным вокруг Грозного— пространством. В 1944 г. в
пору сталинских переделов и депортаций часть ингушских земель передается
в Северную Осетию, заселяясь, в основном, перемещенными из Грузии
осетинами, и Владикавказ под совсем уж древним именем Дзауджикау
сдвигается в глубь расширившейся республики. В 1957 г. при реабилитации
Чечено-Ингушетии кусок ее под именем Пригородного района во
исправление старого перекоса вместе с ингушской «прародиной» остается у
осетин, образуя промежуток между столицей и границей. К началу 90-х
возникает ингушская Демократическая партия «Нийсхо», добивавшаяся не
только возврата к границам 1934— 1943 гг., то есть передачи Пригородного
района в Чечено-Ингушетию, но потенциально и «отвоевания» наиболее
развитой, якобы «исторически ингушской» части Владикавказа. Напряжение
усиливается в 1991—1992 гг., когда режим Дудаева, объявив независимость
Ичкерии, дает ингушам повод отслоиться в надежде получить от России
«свое», тем более что их надежды распаляет и сама ельцинская Россия,
законодательно посулив «территориальную реабилитацию» былых
репрессированных.
Велика заслуга Цуциева, чей анализ заполнил в этой событийной цепи
пробел между 1957 г. и выходом кризиса на Божий свет под конец 1980-х,
обозначив не только фактологические вехи (вроде массового
антиингушского выступления осетин в 1981 г.), но и про-
должительные факторы, в разных комбинациях катализировавшие друг
друга на разных отрезках 40-летия. Таковы: 1) широкое передвижение
ингушей с конца 50-х на свою лежащую в осетинских пределах «прародину»;
2) попытки властей Владикавказа сбалансировать этот натиск ассимиляцией
ингушей осетинским обществом, — с одной стороны, ограничивая в
Пригородном районе прописку, а с другой — выделяя ингушам квоты на
высшее образование в осетинской столице; 3) возникающее из этой политики
цветение коррупции; крепнущий в сознании осетин мотив сращения властей
с ингушской мафией, достигающий пика в «великом бунте» 1981 г.,
ошеломившем коммунистических заправил и свирепо подавленном
советскими внутренними войсками; 4) развитие у ингушей (с их положением
«меньших братьев» в Чечено-Ингушетии и «теневой» нетитульной элитой во
Владикавказе) комплекса «народа без государства» и их стремление
«отвоевать государство» вместе с инфраструктурой «неправедно
отторгнутых» земель; 5) крепость родовых (тейповых) связей у ингушей,
вызывающая панику в более «продвинутом», то есть атомизированном
осетинском обществе, пасующем перед «неполитическим» насилием
ингушей в местах их концентрированного проживания и подсознательно
ищущем возможности реванша в формах насилия «политического»; 6)
созревание благоприятной конъюнктуры для такого реванша в начале 90-х,
когда ингуши, перейдя в политическое наступление, бросают вызов
осетинскому сообществу как целому, включая и официальные власти ''.
Санкционировав летом 1992 г. создание республики Ингушетия без указания
границ, российские власти предоставили границам определиться явочным
порядком. Это значило, что ингуши встали перед выбором: довольствоваться
ли для своей республики одним (!) неоспоримо ингушским районом Назрани,
начинать ли войну с Чечней из-за нескольких других, спорных районов или,
в первую очередь, пытаться отвоевать «прародину». Еще осенью 1991-го
Дудаев, по сообщению эксперта М. М. Блиева, заключил с осетинским
премьером Хетагуровым джентльменское соглашение о нейтралитете Чечни
в случае военного конфликта Осетии с ингушами |2. В октябре же 1992-го
грозненский диктатор заявил в интервью «Северной Осетии»: «Если у
ингушского народа не возобладает ра-
зум, мы можем столкнуться с тягчайшими испытаниями. Земля Чечни
незыблема, ее у нас не так много, чтобы кому-то отдавать» 13. Через три дня
после публикации этого заявления на улицах Владикавказа и в Пригородном
районе ингушские «мелкие боевые группы, сколоченные преимущественно
по родственному (родовому) признаку» |4, начинают войну за «прародину»,
по их версии, будучи спровоцированы актами осетинского террора. Хотя
председатель парламента КНК чечен Ю. Сосланбеков, в согласии с секретной
договоренностью Дудаева—Хетагурова, поспешил объявить, что ни его
республика, ни его организация не поддерживают ингушей ни живой силой,
ни техникой, однако председатель Верховного Совета Северной Осетии
Галазов не колеблясь назвал источником войны стремление Дудаева, не
давая земли ингушам, «сдвинуть решение этой проблемы в сторону Северной
Осетии» 15. В итоге ноябрьских боев осетинское ополчение (о котором
дальше — особый разговор) вместе с присланными Москвой войсками, по
некоторым источникам тщетно дожидавшимися дудаевского вмешательства,
изгнало ингушей, включая и массу жителей собственно Пригородного
района, за пределы республики. На два с лишним года как Пригородный
район, так и Ингушетия оказались «припечатаны» введенным Москвой
Чрезвычайным положением. Но уже в драматическом ноябре 1992-го 850
разъяренных изгнанников адресовались к Гала-зову с телеграммой о том, что
«российская фашистская армия найдет себе могилу на Кавказе» |6.
Как эти факты соотносятся с очерченным выше геополитическим
раскладом на начало 90-х? Сейчас меня занимает не трагедия ингушей,
которые, пытаясь отдифференцироваться от революционного «старшего
брата» — Чечни, предстали взрывателями тех самых рамок легитимности,
внутри которых надеялись расширить свое жизненное пространство.
Геополитические и иные обстоятельства, в том числе, похоже, закулисная
игра Грозного и Владикавказа, обрекли ингушей на роль попутчиков Чечни в
ее вызове России, причем попутчиков безо всяких гарантий от вожака.
Сейчас меня интересуют осетины, для которых передача Пригородного
района Ингушетии, не говоря о части Владикавказа, была немыслима в
обстановке суверенизации, охватывавшей в начале десятилетия
ПО
всё и вся на Кавказе. Передачей района создавалась бы ситуация,
несравнимая с тем, что могло быть в 20-х или 30-х: теперь речь шла не о
земельной тяжбе между этническими общинами, а о геостратегическом споре
между потенциальными государствами. В результате такого передела
столица республики оказалась бы под полным контролем со стороны
возникшего «из ниоткуда» суверенного соседа, с которым накопилось
слишком много исторических счетов, да еще сохранившего, помимо «права
на самоопределение», также и «право» на особые «братские» отношения с
Чечней — крупнейшей после России силой Северного Кавказа. В литературе
«ингушский проект»-1992 рассматривается то как «паритет с Осетией», то
как «паритет с Чечней» п. Точнее было бы его определить как «паритет с
Чечней за счет умаления Осетии». Отсюда понятен и антиингушский сговор
Дудаева, не желавшего чрезмерного усиления «меньших братьев», с
Хетагуровым. И то, что Осетия должна была держаться за свой
приграничный буфер независимо от любых исторических и моральных
резонов и даже от решения Москвы: Realpolitik так Realpolitik 18.
Оборонительные интересы осетин как нации-этноса к северу от
Главного хребта накрепко сомкнулись со стабилизационными,
легитимистскими установками северокавказских номенклатур. Я не знаю,
надо ли для объяснения этой стыковки привлекать этнопсихологические
мифы о «законопослушности» осетин с глубинно-исторической подоплекой,
что позволяет себе даже Цуциев. Для него различие между ингушским и
осетинским отношением к России коренится в обстоятельствах выхода того и
другого народа на покинутые кабардинцами равнины в начале XIX века:
ингуши заселяли эти пространства еще до интеграции в Империю, установив
помимо ее волеизъявления прямую связь с землей, тогда как осетины
утверждались на равнине уже под российским протекторатом, принимая
Империю как судьбу 19. Но в конце концов история Осетии знает и
антиимперские мятежи конца XVIII — начала XIX века, каковые второе,
сталинское, издание БСЭ нарекло «типичными проявлениями феодально-
националистического сепаратизма» 20, и то же возмущение 1981 г., грянувшее
задолго до Алма-Аты, Сумгаита и Тбилиси. Это тот случай, когда можно не
умножать
мотиваций: достаточно указать на уязвимость Владикавказа как на
основание осетинского легитимизма в северокавказском масштабе.
Но этот легитимизм северных осетин вступал в крайне сложное
соотношение с югоосетинской революционностью, подрывавшей грузинскую
«империю». Существенно, что в глазах самих борющихся южан Северная
Осетия пребывала их метрополией, а конечной целью для Чочиева и Тезиева
представало превращение Владикавказа в общеосетинскую столицу. Среди
уроженцев как севера, так и юга царило полное согласие насчет немыслимо-
сти отдачи Пригородного района. «Осетинский фактор» был един как для
южан из отряда Тезиева, бившихся в ноябре 1992 г. за Владикавказ,
утверждая «какая разница, где я воюю, везде Осетия» 21, так и для соседних
народов, как показало сближение между ингушами и режимом Гамсахурдиа,
пытавшимся раздавить югоосетинскую республику. Но для многих северян в
начале 90-х было прозрачно, что прямой пересмотр психологически
привычной для Москвы и Тбилиси границы по Главному Кавказскому хребту
представлял бы в геополитическом плане революцию с рискованными
последствиями для безопасности Владикавказа.
Сейчас я покажу, что следствием геополитической дивергенции
осетин, обитавших к северу и к югу от российско-грузинской границы,
тяготения их к разным ролям в региональном «репертуаре» оказывалось в
начале 90-х также и расхождение в структурно-функциональных
предпочтениях между североосетинским и югоосетинским обществами. Если
допустить, что последнее выстояло бы перед грузинским нажимом и
блокадой, то со временем эти расхождения могли бы привести к полному
расколу и размежеванию осетин как нации-этноса, к дивергенции их судеб.
Однако альтернативой могло бы — и может — оказаться соединение
северного и южного обществ в комбинированную структуру более высокого
порядка с особой функциональной взаимоподдержкой, оказываемой друг
другу обществами-подструктурами. Поговорим об этом конкретнее.
112
2
Посткоммунистическая эволюция на прежнем советском юге
осуществляется в двух вариантах. До недавнего времени их удобно было
называть «среднеазиатским» и «кавказским» — правда, с необходимой
оговоркой, что последний представлен также и в Таджикистане. Сейчас, в
2000 г., после случая с прорывом таджикских исламистов в горные районы
Узбекистана и Киргизии, следует внести уточнение. Эти варианты развития
обнаруживают избирательное сродство с определенными ландшафтами юга.
Один из них по преимуществу связан с равнинами, другой распространяется
по южному горному поясу бывшего СССР и уже с гор привносится в
равнинные общества.
Для «равнинного» варианта, наиболее четко представленного
Казахстаном, Узбекистаном и Туркменией, при большом различии в
экономиках этих республик, типично сохранение социального лидерства за
властным аппаратом-номенклатурой, избавившимся от коммунистического
политнадзора и выступающим как абсолютный носитель суверенитета. Мне
уже доводилось писать, что для посттоталитаризма такого типа характерна
постоянная апелляция к элементарным правам человека как гарантируемым
якобы единственно полновластием официальных структур, озабоченных
стабильностью 22. Оппозиция в таких системах — если речь не идет об
оппозиции заведомо «карманной», выращиваемой самой властью ради неких
своих нужд — выглядит фактором дестабилизации, который угрожает
нормальному ритму и формам жизни населения, «структурам
повседневности». Страшные последствия выступления демократов и
исламистов Таджикистана против номенклатурного режима Р. Набиева
побуждают многих среднеазиатов симпатизировать номенклатуре как
элементу, обеспечивающему определенную интеграцию общества. «Горный»
же вариант выдвигает в фокус общественной жизни силы, выступающие во
имя тех или иных привлекательных с точки зрения этноса или субэтноса
политических целей — причем привлекательных настолько, что ими может
оправдываться расшатывание интегративных норм и институтов.
113
Итак, «равнинный» вариант — это упор на нормы, на власть аппарата,
изображающего себя гарантом норм; «горный» вариант — упор на ценности,
на активность групп, силой претворяющих эти ценности в жизнь как «свою
правду». Можно сказать, что центральной функцией в жизни первой группы
обществ становится функция интегративная, предотвращающая их распад, а
во втором варианте главенствует, по крайней мере какое-то время,
автономизиро-ванная, «сорвавшаяся с цепи» политическая функция, именно
и состоящая в выдвижении престижных и соблазнительных целей, а также в
мобилизации приверженцев и материальных ресурсов для их достижения.
Поэтому в обществах «горного» варианта легко происходят ослабление
и атрофия институциональных интегратов, функции которых узурпируются
политическими силами: единство норм общества начинает определяться
провозглашаемым единством сверхценных целей. Если в «равнинном»
варианте ключевым социальным типом выступает чиновник,
государственный функционер, какие бы своеобычные («байские») черты он
ни обретал на той или иной местной почве, то в «горном» варианте вперед
выдвигается тип человека политического в двух его ипостасях, то
конкурирующих, то синкретизирующихся: это активист-интеллигент и
человек оружия. Последний подтип очень неоднороден: тут и политически
ангажированные профессиональные военнослужащие, и состав
национальных гвардий, народных ополчений и т. д., и просто криминальные
фигуры, сплоченные в квазиполитические бандформирования. При всей
своей пестроте эти люди выделяются в особый слой, способный при
благоприятных условиях придать всему обществу черты вооруженной
политократии.
В начале 90-х о сращении интеллигентов с людьми оружия прямо
говорили такие деятели кавказской политики и, в общем, представители тех
же самых групп, как генерал Дж. Дудаев и доктор филологии 3. Гамсахурдиа.
Первый разделял всю противостоявшую ему чеченскую оппозицию на
«интеллигенцию в кавычках» и «тех, кто тайно ввозит оружие, наркотики и
желает пролить кровь» 23. Второй обличал оппозиционный Национальный
конгресс и связанное с ним вооруженное формирование «Мхедриони» как
союз
114
«переродившихся интеллигентов» с «террористическими бандами» 24.
В перевороте, изгнавшем Гамсахурдиа из Грузии, ажиотажная активность
интеллигентской элиты как «совести нации» переплелась с чисто военным
путчем, совершенным национальной гвардией во главе с бывшим
скульптором Т. Китовани, позднее при Э. Шеварднадзе стоявшим некоторое
время во главе грузинских вооруженных сил, а затем арестованным за мятеж
(судьба, крайне напоминающая участь полковника С. Гусейнова в
Азербайджане). Тогда же, в 1992 г., сценарий свержения Гамсахурдиа явно
послужил образцом для неудавшейся попытки низложить Дудаева в марте,
когда за выступлением «представителей интеллигенции» с выражением
недоверия президенту-генералу последовала вооруженная атака оппозиции
на телецентр.
Очень показательны философствования югоосетинского радикала А.
Чочиева, который до того как возглавить Народный фронт Южной Осетии
«Адмон Ныхас» защитил диссертацию по военно-аристократическому и
военно-демократическому наследию в социальной культуре осетин 25. В 1989
г. он обратился с интересным открытым письмом к популярному в обеих
Осетиях генералу К. М. Цаголову, герою, а потом критику афганской войны,
в конце 80-х еще исходившему в кавказских делах из неоспоримости
национально-территориального устройства СССР, а в антиосетинских
бесчинствах гамсахурдинистов видевшему лишь довод в пользу усиления
Союза. В своем письме Чочиев, обличив сращение советских генералов-
осетин с номенклатурой, призвал к совместному «бдению» «Воина,
Философа и Художника» во имя Свободы 26, то есть собственно к
консолидации интеллигентов и людей оружия вокруг «высоких» целей.
Немного позже, в 1991 г., он же, объявив: «военная хунта— ведь не худшая,
если служит народу, а не... отдельно взятой партии», — опять выразил
возмущение ментальной и кастовой близостью осетин-генералов и
полковников к партсе-кретарям, а не к интеллигентам-активистам 27.
В обществах «горного» варианта часто бывает налицо особое
отношение к государственной власти, не совпадающее с типичным как для
либеральной цивилизации, так и для постсоветского «равнинного» юга
представлением о государстве как о единственном
115
отличавшегося повышенной концентрацией национальной
интеллигенции.
Общество, эволюционирующее по «горному» варианту, оказывается
как целостность под угрозой, если цели, которые политическая элита
способна выдвинуть перед такой целостностью, начинают казаться менее
притягательными и насущными, нежели цели отдельных подмножеств.
Отсюда понятно, что режим Шеварднадзе, прекратив летом 1992 г. под
давлением России бои в Южной Осетии, начинает тут же вползать в
гражданскую войну с гамса-хурдинистами и пытается консолидировать
нацию, затеяв новую провальную войну в Абхазии. Сходным образом
чеченская оппозиция постоянно обвиняла Москву в содействии Дудаеву —
ибо «стоит президенту зашататься на троне, у границ республики сразу
появляется российская боевая техника, и чеченский народ, сразу отбросив
все личное, вновь сплачивается под боевые знамена мятежного генерала» 31.
В данном ракурсе осетинский ареал как целое к моменту распада СССР
выглядел парадоксально: «равнинный» вариант — на севере, «горный» — на
юге, при подлинной захваченности радикального юга идеей объединения с
консервативным севером. Но надо иметь в виду: североосетинский
консерватизм имел свою особенность. Чрезвычайное положение, введенное
республиканским Верховным Советом во Владикавказе и в Пригородном
районе еще весной 1991 г., а через год распространенное на ряд других
районов, было четко увязано с геополитическим положением республики,
держащей оборону на своем востоке, а значит и в целом с легитимизмом
осетин в масштабах Северного Кавказа. В таких условиях не могло
возникнуть сколько-нибудь сильного антиноменклатурного нацонал-
радикализма, пока владикавказская власть, независимо от любых колебаний
Москвы, твердо стояла за эту консервативную геополитику. Правда,
основное неформальное движение в республике — «Адмон цадис»
(«Народный союз») в своей программе 1989 г. отдало дань конституционным
идеям академика Сахарова, выразив надежду на объединение двух Осетий в
«единую Осетинскую Советскую Социалистическую Республику» ради
обеспечения «равных прав всех суверенных государственных образований
как
118
субъектов союзных отношений» 32. На практике же «Адмон цадис» не
слишком хлопотал об этом пункте, а наряду с типичными для тех лет
общедемократическими и регионалистскими пожеланиями — вроде охраны
осетинского языка, введения национального флага, подготовки Закона о
суверенитете, наконец, даже и снятия из названия республики эпитета
«социалистическая» — неизменно концентрировался на опасности
Пригородному району. Этим мотивом определялся консенсус неформалов с
номенклатурой, напряженно лоббировавшей данный вопрос в союзном и
российском центрах.
Радикализм, пестующий сверхценные цели, для Северной Осетии
представал враждебной внешней силой, нажимающей на ее границы, грозя
Владикавказу. Поэтому создание в конце 1991 г. республиканской гвардии во
главе с К. Цаголовым, а затем и учреждение осенью 1992-го постоянного
народного ополчения, предводимого Б. Дзуцевым, то есть конституирование
национального контингента людей оружия в этой республике нисколько не
вступало в противоречие со стабилизационно-интегративными приоритетами
номенклатуры. Под знаком оборонительной задачи люди норм здесь имели и
охоту и возможность узаконить «своих» людей оружия 33.
И что еще важнее — североосетинские власти сумели действовать в
отстаивании своих консервативных установок, совместившихся с
национально-оборонительными задачами, способом тактически наилучшим
— противопоставляя «внешнему хаосу» радикализма многонациональное
население республики как целостность с общей судьбой. Частью этой
тактики было поощрение деятельности в республике культурно-
национальных обществ и землячеств — славянского, немецкого,
азербайджанского, грузинского и т. д., а также казачьего движения —
объединенных в сообщество «Наша Осетия» и осенью 1992-го в дни боев с
ингушами совместно выразивших глубокую лояльность к республике 34.
Разумеется, самой своей демонстративностью должны вызывать скепсис
такие факты, как изъявляемая владикавказским официозом озабоченность по
поводу отъезда из неспокойной республики представителей нацменьшинств
— скажем, греков 35; или заявление руководителей еврейского общества
«Шолом», во время визита в
119
республику чинов израильского посольства, об отсутствии в ней
антисемитизма 36. Но, пожалуй, неоспоримо, что во время жесточайшего
обострения югоосетинского кризиса и массового притока беженцев с юга в
Северной Осетии не было засвидетельствовано преследования грузин.
История создала северным осетинам такую ситуацию, когда энергию
их этноса объективно приходилось концентрировать не на утверждении
этнической суверенности, а на суверенитете их республики —
обозначающегося прото- или квазигосударства — как целостности
территориальной. А номенклатура — почти моноэтническая, но глубоко
русифицированная и с хорошей советско-интернационалистской выучкой —
поспешила оформить эту территориальную целостность как общность
гражданскую. На высказывание Э. Шеварднадзе, «что осетины-де говорили
об отторжении Южной Осетии, а когда речь зашла об отторжении части
вашей территории, то вы заявляете, что это несправедливо», характерный для
осетин ответ отчеканил С. П. Таболов, директор Северо-Осетин-ского
института гуманитарных исследований: «В Грузии все малые этнические
группы выступили против основного этноса, а у нас же все этнические
группы подверглись гонению со стороны одной из частей» 37. Настойчиво
противопоставляя «ингушский этнос» «многонациональному народу
Северной Осетии», владикавказская пресса стремилась разрушить всякую
аналогию между гонениями на осетин в Грузии и изгнанием ингушей
Пригородного района. Последний акт, при всем его варварстве, представал
как отторжение гражданской целостностью группы, не пожелавшей в эту
целостность вписаться, — иначе говоря, как частное проявление тенденции,
которая при благоприятном развитии должна была бы привести к
возникновению на североосетинской земле явления, схожего с нациями-
гражданствами европейского типа. Не случайно через полтора года после
войны за Пригородный район А. Галазов заявил: «Мы не отрицаем, что в
соответствии с Кисловодскими соглашениями в Северную Осетию в места
постоянного проживания должны вернуться граждане ингушской
национальности. Но они должны вернуться именно как граждане Северной
Осетии. У нас существуют национальные культурные общества,
объединенные движением
120
"Наша Осетия"... Мы, безусловно, поддержали бы и создание
ингушского национально-культурного центра» 3*. Как условие для
репатриации перед ингушами, рвущимися на свою «прародину»,
воздвигалось требование демонстративной лояльности к нормам
абсорбировавшего эту «прародину» суверенного гражданства.
Подобная установка северных осетин полностью опрокидывала планы
некоторых грузинских политиков, вроде лидера Народного Фронта Грузии Н.
Натадзе, использовать осетинский национализм как революционную силу
против России. В этом отношении 3. Гамсахурдиа сделал выбор гораздо
более верный, поставив на сближение с ингушами, а затем и с Чечней. Но
здесь-то и возникает в полную силу очерченная выше проблема
геополитического, а как следствие — и структурно-функционального,
напряжения между двумя Осетиями. Не только пафос взрыва «малой
империи», но и призывы к антиноменклатурному «союзу Воинов, Философов
и Художников», практически воплощенному в 1991—1993 гг. в тандеме
«воина» Тезиева и «философа» Чочиева, — выглядели угрозой тому порядку,
к которому стремился север, выдвигая на первый план интегративную
функцию консолидации «гражданства» «своей Осетии». Свидетельством
мелким, но достопамятным может быть то, как в 1992 г. на севере
функционер районного уровня Л.Алиева, баллотируясь на дополнительных
выборах в российский Верховный Совет, включила в пункт своей
программы, посвященный «политической стабильности в Осетии», сразу и
недопустимость уступок в вопросе Пригородного района, и предостережения
против аннексии Южной Осетии: «Требовать территориального раздела
суверенной Грузии безумно. Что практически это даст жителям нашей
республики? Только новые и новые расходы на поддержание края, который в
условиях блокады со стороны Грузии никогда процветать не будет» 39. В
глазах северных консерваторов активная политика на юге должна была так
же угрожать стабильности, как и порыв ингушей к Владикавказу. Северная
Осетия оказывалась единственной республикой на Северном Кавказе, перед
которой национал-радикалистский активизм представал внешней
опасностью, причем сразу в двух версиях — на востоке врагом, на юге
искушением.
121
В течение ряда лет все попытки «бунтовщиков»-южан найти
взаимопонимание с властями севера отметались с порога: революционное
движение, посягавшее на еще высившуюся интегративную структуру СССР,
не могло быть допущено к диалогу с одним из лояльнейших звеньев этой
структуры. В своей брошюре 1991 г. Чочиев жестоко иронизировал над
«северным братом-близнецом», готовым лукавое воздержание от
вмешательства в цхинвальскую драму рассматривать как «подарок себе от
собственной мудрости» 40. С конца 1990-го по лето 1991 г. спорадические
воззвания Владикавказа к режиму Гамсахурдиа, душившему и
расстреливавшему Цхинвал, пестрели словесами в духе «неразрывности
многовековых политических, экономических, культурных связей грузин и
осетин» и просьбами к народам обнаружить «присущие им мудрость и
дальновидность», при заверениях о неготовности и нежелании северных
осетин «вмешиваться во внутренние дела суверенной Грузии» 41.
Фразеология здешней номенклатуры меняется кардинально лишь с распадом
СССР и советской легитимности: в октябре 1991 г. владикавказский
Верховный Совет уже шлет послания к Ельцину и в ООН (!) о «геноциде
осетинского народа» 42, догоняя в выражениях «Адмон цадис». Но слова
словами, а на выработку реальной южной политики потребовалось время.
В апреле 1992 г. произошла встреча Галазова с освобожденным из
тбилисской тюрьмы Кулумбековым — в трех смыслах замечательная. Во-
первых, Галазов на ней высказал поразительную геополитическую формулу
соединения Осетий, объявив, что «фактически сегодня Северная Осетия и
Южная Осетия размещаются на одной территории; одна часть на северных
склонах Главного Кавказского хребта, другая на его южных склонах». Тем
самым этот хребет оказался представлен не как разделяющий республики
естественный фактор, а как территория, что позволило сконструировать
образ двуединой Осетии в виде «государственности Главного хребта». Во-
вторых, тут же Галазов поднял вопрос о возможности «признания
независимой республики Южная Осетия с восстановлением и
реорганизацией (так! — В. Ц.) всех ее властных структур» — момент,
который, как показало будущее, сулил мало хорошего не только Чочиеву с
Тезиевым, но и самому Кулумбе-
122
кову. Но тут же, это в-третьих, он оценил наличную ситуацию пока что
в качестве «не той... чтобы мы начинали именно с постановки этого вопроса»
43
, — видимо, имея в виду сразу и признание РЮО и реорганизацию ее
власти.
Имидж «легитимиста» был исключительно важен для хозяина
угрожаемого с востока Владикавказа. А как показал в августе того же года
принятый сообществом региональных «легитимистов» армавирский
документ, все эти боссы федерализма неблагосклонно взирали на
унитаристские притязания Грузии. Первым шагом к постановке этого
государства на путь истинный им виделось введение на земли ее мятежных
автономий российских миротворческих войск по договоренности с еще не
устоявшимся режимом прибывшего в Тбилиси из Москвы Шеварднадзе.
Встретившись в июне с Шеварднадзе в поселке Казбеги и ведя речь
исключительно об умиротворении югоосетинского края, не касаясь каких-
либо его «суверенных прав», Галазов подготовил состоявшееся в том же
месяце сочинское соглашение Ельцина—Шеварднадзе о вступлении в РЮО,
наряду с грузинским и осетинским батальонами, Псковского парашютно-
десантного полка. Так был опробован сценарий, который через два месяца по
инициативе тех же региональных «легитимистов» Ельцину предстояло
разыграть в Абхазии.
Все эти игры не очень-то нравились «ребятам из Цхинвала» — и какое-
то время руководство Галазова—Хетагурова занимало оборону на два
фронта. Летом 1992 г., когда правительство России сразу и готовилось
узаконить отдельную от Чечни Ингушетию и сговаривалось с Шеварднадзе
насчет миротворчества в Южной Осетии, Владикавказ, всемерно давя на
Москву по первому вопросу, помогал круто пресекать любые демарши южан
с «нереальными политическими требованиями», способными пошатнуть
российско-грузинское согласие44. Но с конца лета, когда успех российского
вмешательства становится очевиден и Южная Осетия оказывается краем «на
особом положении», на севере постепенно берет верх новая тенденция,
смысл которой можно выразить словами: соединить в единую конфигурацию
вдоль ущелий Главного хребта части осетинской нации-этноса параллельно
с кристаллизацией на севере на стыке гор и равнин в
123
противостоянии ингушам североосетинской нации-гражданства.
Уже в первой половине августа «Северная Осетия» подробно знакомит
своих читателей с взглядами О. Тезиева на будущее двух республик,
состоящими в следующем: «Властные структуры Южной Осетии — это факт,
коренящийся в самом осетинском населении региона... Пора понять: то, что
на севере выглядит политически целесообразным, приемлемым, на юге
звучит иначе. Если во Владикавказе представляется целесообразной Юго-
Осетия в составе Грузии, то на юге эта целесообразность рождает опасения...
Для меня неизменным при любом раскладе политических карт остается
только одно обстоятельство: у Северной Осетии и у Южной Осетии — одни
национальные интересы». В качестве первого шага к сближению позиций
Тезиев призывал создать координирующий орган из представителей двух
Осетий, а также проводить совместные заседания парламентов и
правительств по конкретным вопросам политики и экономики 45. Статья
Тезиева была намеренно опубликована в канун первой реальной встречи
парламентариев и министров севера и юга, на которой, по сообщению той же
газеты, «заманчивая и фактически поддержанная всеми участниками... идея о
воссоединении двух Осетий выявила, однако, разные подходы к ее
реализации». Если южане требовали «поднимать вопрос об объединении,
концентрировать силы для его решения», то североосетинская альтернатива
предполагала «создавать условия для признания республики Южная Осетия,
искать контакты для сотрудничества со странами СНГ, активизировать грани
взаимодействия с госструктурами Грузии» 46. В сентябре на международном
съезде осетин «Возрождение через сотрудничество» Галазов конкретизирует
эту программу, объявив целью североосетинских лидеров на данный момент
хозяйственное восстановление Южной Осетии и достижение ее признания
как республики в составе Грузии 47.
С августа 1992 г. пребывавшая, как и вся реформируемая Россия, не в
лучшей экономической кондиции, Северная Осетия заявляет о начале
инвестирования в восстановление югоосетинских районов, а в осенние
месяцы шлет туда продовольственные поезда 48. Причем владикавказская
пресса не забывает отмечать срывы Грузией всех ее обязательств по
реконструкции Южной Осетии и
124
готовность России взять эту реконструкцию полностью на себя 49.
Когда в ноябре войско Тезиева, появившись под Владикавказом, отличилось
на войне с ингушами и южане, наотрез отклонив предложенную им в то
время Шеварднадзе культурную автономию, вновь просили о включении их
в Россию, Галазов сделал заявление еще более многозначительное. Как
«легитимист», «подтвердив, что Северная Осетия выступает против
перекройки границ на Кавказе» и повторив, что «в нынешней ситуации
Южная Осетия должна быть суверенной республикой в составе Грузии», он
тут же оценил ходатайство в целом прилагательным «несвоевременное», что
вносило особый смысловой оттенок в трактовку проблемы 50. Не проходит и
двух месяцев, как парламенты обеих Осетий создают смешанную рабочую
группу «для изучения исторической и правовой мотивации современного
состояния, ...выработки предложений по воссоединению» 5|. Через неделю
после этого шага Верховный Совет Северной Осетии потребовал от Ельцина
«признания Российской Федерацией республики Южная Осетия в ныне
существующих границах» и в целом «при определении отношений с
Грузией... учитывать и жизненные интересы Северо-Осетинской ССР как
составной части Российской Федерации и при ее активном участии решать
вопросы, имеющие огромное значение для обеспечения мира и безопасности
в северо-кавказском регионе». Самое же главное — утверждалось, что
существующими правовыми документами по существу «российско-
грузинская граница не определена» и должна быть прочерчена заново
комиссией, куда вошли бы наряду с представителями Москвы и Грузии
также северные и южные осетины 52. Тем самым совесть Галазова как
«легитимиста» оказывалась белоснежно чиста: он требовал не пересмотра
границ, а «делимитации и демаркации» пока еще отсутствующей де-юре
границы «на осетинском участке». Не дождавшись ответа от Москвы, через
месяц галазовский Верховный Совет сам объявляет о признании им
суверенной Республики Южная Осетия 53.
Итак, можно утверждать, что на рубеже 1992—1993 гг. руководство
Галазова—Хетагурова четко прочертило свою стратегию в югоосетинском
вопросе, оперши ее на формулу «югоосетинской суверенной республики с
неприкосновенными границами, по-
125
лучающей признание за грузинскими пределами», — формулу,
совершенно неприемлемую для грузин, но против которой не могла бы
возразить ни одна сила в насквозь федерализующейся России, в том числе и
на Северном Кавказе. Российский федерализм начинает использоваться
Владикавказом для «легитимного» напол-зания на Грузию.
В те же годы мною было разработано определение «суверенитета» как
двустороннего понятия, связующего «факт» осуществления власти с его
внешним «признанием», из которых в истории может доминировать то одна,
то другая сторона — факт власти может либо порождать признание, либо сам
из него рождаться 54. В свете такой концепции соотношение позиций
югоосетинских радикалов и северной номенклатуры в 1992 и 1993 гг. можно
представить так. Тезиев и Чочиев пытались утвердить суверенитет Южной
Осетии как «суверенитет факта» — факта существования компактного
осетинского населения к югу от Главного Кавказского хребта и факта
выражаемой югоосетинскими интеллигентами и людьми оружия воли к
политическому самоопределению. Они добивались дополнения этого факта
его признанием во Владикавказе, Тбилиси, Москве и вообще в мире. Галазов
же объявил приоритетной именно внешнюю легитимизацию этой
республики, облечения ее «суверенитетом признания», из которого ей только
предстояло возникнуть как региональной политической реальности. Ее
предстояло бы сделать такой частью Грузии, суверенные права которой не
были бы только делом Грузии. Тем самым политическая реальность Южной
Осетии как таковой — области, трактуемой грузинами в качестве
«Внутренней Картли» («Шида Картли») или даже «Самачабло»
(«исторического владения князей Мача-бели»), то есть в определениях
неполитических — сама по себе оказывалась в зависимости от признания
этой реальности Владикавказом и от его посреднической деятельности в
масштабах кавказском и российском. Тезиев твердил о данности, имеющей в
качестве таковой свои права. Для Галазова речь шла о конструкте, который
еще должен был стать данностью по мере его правового признания,
достижение коего представало бы одновременно актом политического
самоутверждения «северного близнеца».
126
3
Оценим последствия такого выбора североосетинской верхушки со
структурно-функциональной точки зрения — как способ установить
определенное соотношение между стабилизационно-интегративной
социальной функцией и функцией выдвижения и преследования целей,
повышающих статус и престиж сообщества и его лидеров. Мы уже видели,
сколь заметное место в жизни северокавказских республик начала 1990-х
занимало столкновение между официальными руководствами,
заинтересованными в поддержании привычных ритмов жизни республик и
формально удерживающими их в общероссийском поле власти и нормы, и, с
другой стороны — радикалами, выступающими как люди мобилизующих
целей. Вынужденные самостоятельно, опережая Москву, вырабатывать
ответы на бросаемые им вызовы, местные номенклатуры стали в начале
1990-х участниками региональных политических — даже геополитических
— игр. Соединение в их лице функций властно-интегративных и
политического целеполагания придает им, в том числе и в собственных их
глазах, качество местных суверенов, располагающих некоторыми
«неотъемлемыми правами» в делах региона, даже и в происходящих за
официальной российской границей. Вспомним еще раз призыв — по сути
требование — участников Армавирской встречи 1992 г. к Ельцину вмешаться
в абхазские события. Однако сами цели, выдвигаемые этими деятелями в их
игре, часто сводились к поддержанию определенных стабилизирующих норм
— и тем самым вступали в конкуренцию с целями радикалов,
продиктованными осуждением «неправедного» статус-кво. Кроме того,
превращаясь в одну из борющихся политических фракций местного
общества, номенклатуры рискуют быть дезавуированы в своем первичном
качестве интегративной властной силы. Ведь им всегда может быть
предъявлено то самое обвинение, которое Дж. Иоселиани бросил 3.
Гамсахурдиа: по какому праву они, будучи вооружены, хотели бы
разоружить своих оппонентов — таких же политических игроков, как и они
сами?
Положение Северной Осетии оказалось весьма самобытным в этом
вопросе — и именно потому, что для нее радикализм как
127
механизм выделения политической энергии за счет расщепления
интегративной ткани общества определился по преимуществу в виде
геополитически внешнего фактора. Самодовлеющая «гонка» агрессивных
целей была в глазах северных осетин олицетворена их соседями с востока —
ингушами. Вольно или нет, первый представитель Москвы на Северном
Кавказе в начале ноябрьской войны 1992 г. Г. С. Хижа, сразу приняв сторону
осетин, выразил истинно осетинский взгляд на Ингушетию. Заявив, что «там
сейчас нет ни власти, нет ничего, кроме бесконечного количества оружия» 55,
он представил утрированный образ общества, где над всеми иными
функциями взяла верх политическая функция, материализованная в массах
оружия (в духе афоризма Амброза Бирса насчет пушки как «инструмента для
уточнения государственных границ»). Напротив, общество, настроенное на
защиту статус-кво, могло милитаризоваться и отмобилизовываться, не
радикализуясь, ибо под знаком обороны существующего порядка
интегративная функция до известной степени смыкается и консолидируется с
функцией политической, замкнувшей целеполагание на «сопротивление
энтропии» и «отражение хаоса».
Впрочем, структурно-функциональное самоопределение Северной
Осетии начала 90-х не может быть до конца объяснено только ее вхождением
в суверенизацию в качестве социума обороняющегося. Не менее важны и
принципиальное взаимопонимание Москвы с краевыми «легитимистами», и
сохранение у Центра достаточно силы и влияния на Северном Кавказе, чтобы
«легитимисты» могли в крайнем случае прибегнуть к силе Центра, при всех
его колебаниях, для поддержания угрожаемого геополитического расклада. И
особенно проступающая солидарность официального «интернационализма»
номенклатуры с оборонительным интересом осетинской нации-этноса к
северу от Главного хребта. Если бы дела пошли иначе и Россия или еще
раньше СССР вдруг решили бы удовлетворить ингушей, а власти
Владикавказа сервильно смирились бы с таким решением, структурно-
функциональный баланс мог бы резко сместиться: в 1991 г. «Адмон цадис», а
в 1993—1994 гг. уже «Стыр Ныхас» стремительно радикализировался бы,
наращивая популярность и численность,— и волнения октября 1981 г.
128
сегодня бы рассматривались как предвестие осетинской
националистической революции 90-х. Осетины выступили бы как
революционный трайб, бьющийся за то, в чем он полагает свою «правду».
Номенклатура была бы либо сметена, либо соединилась с националистами,
как в Закавказье. На возможность последнего поворота еще летом 1994 г.
указал Галазов, когда в прессе и в московских инстанциях начал
муссироваться вариант введения прямого президентского правления в
Пригородном районе ради ускоренного возвращения беженцев-ингушей.
«Премудрый Ахсарбек» прямо пригрозил тем, что-де «прямое президентское
правление народ не воспримет, а я как избранный народом президент
возглавлю национально-освободительное движение... возникнет новая
категория беженцев — когда всему русскоязычному населению придется
отсюда уезжать» 56. Галазов здесь определенно блефовал, но его блеф
опирался на железную структурно-функциональную логику:
«многонациональный народ Северной Осетии» становился реальностью
постольку, поскольку Москва оказывалась «повязана» региональным
легитимизмом, состыковываемым во Владикавказе с оборонительным
целеполаганием. В таких условиях впрямь могла кристаллизоваться
полиэтническая нация-гражданство на основе общей судьбы всех
национальных групп и их лояльности к республике. Но если бы осетины
были вынуждены отстаивать не признанную норму неприкосновенности
суверенных республиканских территорий, а только свою «правду», проект
нации-гражданства потерял бы свою функциональность, заслоненный
мобилизацией нации-этноса.
Именно из-за стечения всех перечисленных факторов война за
Пригородный район оказалась столкновением обществ с разными
функциональными приоритетами, воплотивших «горный» и «равнинный»
варианты суверенизации постсоветского юга. Отсюда происходят
неожиданные следствия. Если общества с доминированием политической
функции тяготеют к выделению все более мелких трайбов с их
целезаряженными «правдами», то в Северной Осетии 1992—1994 гг.
номенклатура открыла перед собою перспективу, определяемую
возможностью отождествить интересы титульного этноса с интересами
республики как более широкой интегратив-
129
механизм выделения политической энергии за счет расщепления
интегративной ткани общества определился по преимуществу в виде
геополитически внешнего фактора. Самодовлеющая «гонка» агрессивных
целей была в глазах северных осетин олицетворена их соседями с востока —
ингушами. Вольно или нет, первый представитель Москвы на Северном
Кавказе в начале ноябрьской войны 1992 г. Г. С. Хижа, сразу приняв сторону
осетин, выразил истинно осетинский взгляд на Ингушетию. Заявив, что «там
сейчас нет ни власти, нет ничего, кроме бесконечного количества оружия» 55,
он представил утрированный образ общества, где над всеми иными
функциями взяла верх политическая функция, материализованная в массах
оружия (в духе афоризма Амброза Бирса насчет пушки как «инструмента для
уточнения государственных границ»). Напротив, общество, настроенное на
защиту статус-кво, могло милитаризоваться и отмобилизовываться, не
радикализуясь, ибо под знаком обороны существующего порядка
интегративная функция до известной степени смыкается и консолидируется с
функцией политической, замкнувшей целеполагание на «сопротивление
энтропии» и «отражение хаоса».
Впрочем, структурно-функциональное самоопределение Северной
Осетии начала 90-х не может быть до конца объяснено только ее вхождением
в суверенизацию в качестве социума обороняющегося. Не менее важны и
принципиальное взаимопонимание Москвы с краевыми «легитимистами», и
сохранение у Центра достаточно силы и влияния на Северном Кавказе, чтобы
«легитимисты» могли в крайнем случае прибегнуть к силе Центра, при всех
его колебаниях, для поддержания угрожаемого геополитического расклада. И
особенно проступающая солидарность официального «интернационализма»
номенклатуры с оборонительным интересом осетинской нации-этноса к
северу от Главного хребта. Если бы дела пошли иначе и Россия или еще
раньше СССР вдруг решили бы удовлетворить ингушей, а власти
Владикавказа сервильно смирились бы с таким решением, структурно-
функциональный баланс мог бы резко сместиться: в 1991 г. «Адмон цадис», а
в 1993—1994 гг. уже «Стыр Ныхас» стремительно радикализировался бы,
наращивая популярность и численность,— и волнения октября 1981 г.
128
сегодня бы рассматривались как предвестие осетинской
националистической революции 90-х. Осетины выступили бы как
революционный трайб, бьющийся за то, в чем он полагает свою «правду».
Номенклатура была бы либо сметена, либо соединилась с националистами,
как в Закавказье. На возможность последнего поворота еще летом 1994 г.
указал Галазов, когда в прессе и в московских инстанциях начал
муссироваться вариант введения прямого президентского правления в
Пригородном районе ради ускоренного возвращения беженцев-ингушей.
«Премудрый Ахсарбек» прямо пригрозил тем, что-де «прямое президентское
правление народ не воспримет, а я как избранный народом президент
возглавлю национально-освободительное движение... возникнет новая
категория беженцев — когда всему русскоязычному населению придется
отсюда уезжать» 5б. Галазов здесь определенно блефовал, но его блеф
опирался на железную структурно-функциональную логику:
«многонациональный народ Северной Осетии» становился реальностью
постольку, поскольку Москва оказывалась «повязана» региональным
легитимизмом, состыковываемым во Владикавказе с оборонительным
целеполаганием. В таких условиях впрямь могла кристаллизоваться
полиэтническая нация-гражданство на основе общей судьбы всех
национальных групп и их лояльности к республике. Но если бы осетины
были вынуждены отстаивать не признанную норму неприкосновенности
суверенных республиканских территорий, а только свою «правду», проект
нации-гражданства потерял бы свою функциональность, заслоненный
мобилизацией нации-этноса.
Именно из-за стечения всех перечисленных факторов война за
Пригородный район оказалась столкновением обществ с разными
функциональными приоритетами, воплотивших «горный» и «равнинный»
варианты суверенизации постсоветского юга. Отсюда происходят
неожиданные следствия. Если общества с доминированием политической
функции тяготеют к выделению все более мелких трайбов с их
целезаряженными «правдами», то в Северной Осетии 1992—1994 гг.
номенклатура открыла перед собою перспективу, определяемую
возможностью отождествить интересы титульного этноса с интересами
республики как более широкой интегратив-
129
ной целостности. Пока российская власть в те годы маялась с
постоянно пребывавшей на грани внутреннего взрыва Чечней, Северная
Осетия, официально декларируя «единство и неделимость» России, начала
обкатывать вариант вырастания в приграничное государство, — пусть
зависимое, доминионального типа, но государство, последовательно
обеспечивающее себе внутреннюю лояльность граждан ради внешнего
самоутверждения и возвышения в масштабах региона, перед лицом центров,
признанных миром — будь то Москва или Тбилиси или любой иной центр.
Вот здесь-то перед такой властью и встает вопрос о престижных целях,
изменяющих, хоть «чуть-чуть», миропорядок и потому столь желательных
для конституирования национальной политики как самостоятельной
активности государства, не сводящейся только к реагированию на
раздражители извне. В 1992 г. «искушение с юга» оказывается особенно
сильно, открывая перед Владикавказом возможность обретения таких
собственных целей, которые притянули бы внимание к этой региональной
столице и на Северном Кавказе, и в Тбилиси, и в Москве и намного шире,
подспудно неся в себе промелькнувший у Галазова уже на апрельской
встрече с Кулумбековым наметок «государственности Главного Кавказского
хребта». Вопрос состоял лишь в том, как сочетать подобные, по сути
революционные, притязания с отстаиваемым принципом «неизменности
границ», так чтобы эти притязания, работая на внешний и внутренний имидж
галазовского руководства, в то же время никак не подрывали реноме оплота
геополитического консерватизма.
К концу 1992-го ответ на этот вопрос уже определился. Социумы
Северной и Южной Осетии начинают обретать вид полюсов этакой
комбинированной биполярной метасистемы. Каждый из этих полюсов,
будучи взят по отдельности, мог бы тяготеть к переразвитию одной из
базисных социальных функций. Для юга это была бы функция выработки и
преследования «высокоценных» целей, наркотизирующая группы
интеллигентов и людей оружия; на севере — функция поддержания
существующего порядка и его ритма, выполняемая североосетинскими, а в
какой-то мере и связанными с ними российскими интегративными, в том
числе и силовыми
130
структурами. Переразвитие политической функции грозит диссипацией
общества — приведенное выше свидетельство Чочиева показывает, что
подобная опасность то и дело вставала перед Южной Осетией. Переразвитие
же интегративных механизмов, особенно в обстановке глубокого
экономического спада, было бы способно обернуться стагнацией и отнятием
у общества всяких перспектив, — состояние, которое, в конечном счете,
лишь усугубили бы, а не оправдали обстоятельства «осажденной крепости».
Соединение же двух систем-полюсов в одну метасистему через сеть связей
(делегации, инвестиции, совместные заседания руководств и общие решения
по насущным вопросам, различные виды взаимопомощи, реальные или
символические) создавало предпосылки для того, чтобы каждая из систем
начинала частично работать на другую. Благодаря югоосетинской проблеме
Северная Осетия обретает с 1992 г. возможность для самой активной
внешней политики среди всех республик Северного Кавказа, кроме Чечни, —
причем для политики, простирающейся за пределы России и выглядящей
подлинно «национальной», предельно вдохновляющей с точки зрения
интересов титульной нации-этноса. Взамен юг как бы получал
легитимизацию своей воли к суверенитету за счет ослабления
революционности своих установок. Революционный и легитимистский
полюса метасистемы начинают через Главный Кавказский хребет
обмениваться избыточными порциями своих потенциалов.
Ставя Южную Осетию под свой контроль, «северный близнец»
официально вел дело к тому, чтобы создать как можно скорее для «южного
братца» правовой статус типа того, который в начале 90-х был уже естествен
в правовом поле России, где прочно утвердился модус суверенитетов
низшего ранга с их «неотъемлемыми правами». Конечно, в то время такой
курс должен был отчаянно бесить Грузию, стремящуюся оформить себя как
государство грузинской нации-этноса и много раз отвергавшую устами своих
политиков применимость к себе российской федеративной модели. Тем хуже
для Грузии, думали во Владикавказе, если обгладываемая революционной
стаей «малая империя» не сумеет или не захочет обрести согласия также и с
«легитимистскими» силами на Северном Кавказе! Так определился курс,
который должен был набирать очки Галазову
131
и его окружению как «национальному руководству» в обоих
несовпадающих значениях «нации» — и этноса и гражданства. Ингушский
вызов, представленный как общая угроза «дружному многонациональному
народу Северной Осетии», и разделенность осетин по Главному Кавказскому
хребту, переосмысляемому в объединяющую их территорию, казалось,
переводили в геополитические трансформы мучительные для многих
обществ региона внутренние функциональные дисбалансы, позволяя снимать
и изживать последние во внешних отношениях североосетинского общества.
ОСЕТИНСКАЯ «НАРОДНАЯ ИСТОРИОСОФИЯ» ГЛАЗАМИ ПОЛИТОЛОГА 57
1
Можно сказать, что в те годы, о которых идет речь, складывавшийся
«осетинский проект» был сопряжен с популярным восприятием истории,
сближавшим разные группы осетин — от номенклатуры Владикавказа до
бунтарей Цхинвала. Подступиться к реконструкции этой «народной
(популярной) историософии» весьма удобно, сравнивая трактовку
югоосетинского кризиса рубежа 1980-х и 1990-х в текстах грузинских и
осетинских авторов, пытающихся поместить этот кризис в некую
долгосрочную историческую ретроспективу, как она видится тем и другим.
Для анализа грузинской версии представительным источником могут
служить наработки комиссии во главе с Э.Шенгелая, созданной в начале 1991
г. грузинским парламентом с целью обосновать ликвидацию осетинской
автономии. Центральным мотивом в сюжете, выстраиваемом грузинскими
экспертами, оказывается постулируемая непрерывность существования с III
в. до н. э. государства грузин, включавшего и землю так называемой
Внутренней Картли, где позднее расположилась Южная Осетия. Звеньями
истории этой «вечной Грузии» оказываются и античное Иберийское царство,
и средневековая империя династии Багратионов,
132
и провозглашенная в 1918 г. грузинская национальная
государственность. В своей ранней истории эта вечная Грузия включала
«всю территорию сегодняшней Грузии и еще по крайней мере ее половину,
находящуюся сейчас в составе Турции, Армении и Азербайджана. Поэтому
все протекавшие на этой территории политические и культурные процессы
должны рассматриваться, как происшедшие в Грузии, а не в общем
географическом ареале, как то хочет представить определенная часть (в
основном осетинских) исследователей» 58. Тем самым принципиально разные
формы государств, включая и полиэтнические империи древности и
средневековья, и естественно возникавшие на их руинах осколочные
княжества рассматриваются как формы репрезентации объемлющей все
Закавказье Грузии, географической ниши грузинского народа. Грузинские
земли VI—IX вв. в качестве византийских, иранских и арабских провинций,
множество царств и иных суверенных владений на этих же землях в XV—
XVIII вв., разделенное между иранской и турецкой имперскими зонами,
Тифлисская губерния Российской империи в XIX — начале XX в. — все эти
факты как бы не отменяют идеи непрерывной «2000-летней Грузии» со
сквозной «этногосударственной» традицией, хотя эмпирически они
совершенно не отвечают представлению о том, что с какой угодно точки
зрения может быть названо «грузинским государством» или «государством
грузинского народа». В то же время представление большей части Кавказа в
виде «мистического тела» «Вечной Грузии» позволяет истолковывать
большую часть истории региона в виде цепи противоестественных и
беззаконных актов, совершаемых либо иными народами и властями, либо
безликими силами истории над первозданным союзом грузинского народа и
«его» земли. Таким беззаконием оказывается происходящий через века
разрыв между «Вечной Грузией» и теми или иными историческими формами
бытования грузин.
Серьезную проблему для такой «культурной темы» создает позиция
абхазов — закавказских автохтонов, не желающих отождествлять свою
судьбу с судьбою Грузии. В отношении абхазов грузинский политический
дискурс последнего десятилетия постоянно допускает сугубо
иррациональные утверждения, вроде того, что вы-
133
дал по грузинскому телевидению в передаче «Позиция» от 20 июля
1989 г. М. Хухашвили, ведущий научный сотрудник Института истории,
археологии и этнографии им. И. Джавахишвили: «Абхазия является частью
Грузии, она не имеет права выхода, ибо не является самостоятельной
республикой и процессы, происходящие в Абхазии, — это внутреннее дело
Грузии... Да, никогда не были равноправными эти республики. Даже когда
Абхазия имела статус союзной республики (с 1921-го по 1931 г. — В. Ц.), она
была временной республикой и входила в состав Грузии на договорных
началах. Такие республики тогда были в моде... В Абхазии два аборигена —
грузины и абхазы. И при чем здесь карабахский вопрос, когда там два этноса
живут, две культуры развиваются? А в Абхазии не так. Средневековый абхаз
— такой же грузин, как кахетинец, имеретинец и так далее». Итак, в одном и
том же пассаже может утверждаться и то, что в Абхазии два аборигенных
народа, и тут же, что их вовсе не два. Ибо один из них в средневековой
проекции — то есть в том временном интервале, когда Грузии как
государственной целостности по сотням лет не существовало! —
представляет разновидность другого и теперь должен жить, считаясь за
грузина, в грузинском государстве. Земли Закавказья — части «вечной
Грузии»; чтобы считаться здесь автохтоном, надо признать себя грузином.
Автохтон, не желающий быть грузином, — когнитивный диссонанс в
развитии грузинской культурной темы, по логике которой союзная
республика Абхазия в 20-х гг. — республика «временная», «договорная»,
некая «дань моде» на фоне грузинской «вечности» или, как иные сейчас
охотно выражаются, «примор-диальности». Подобный диссонанс способен
порождать детективные сюжеты вроде того, который мне довелось слышать
в начале 80-х от грузина с университетским дипломом по классической
филологии: якобы исконные абхазы были грузинами, народ же, ныне
слывущий за абхазов, некоторое время назад спустился с гор и вытеснил —
«куда-то дел!» — истинных абхазов-грузин.
К таким казусам ведет культурная тема, кладущая идею ав-тохтонизма
в основу государственного строительства, причем не отличающая
национальной государственности от имперской и придающая декларируемой
автохтонной этничности панкавказский
134
размах. В иных условиях такая установка могла стать опасна для
соседей Грузии, в начале же 90-х при разгуле «трайбалистского»
революционаризма на Кавказе подобная историософия грозила стать для
«малой империи» фактором саморазрушения, провоцируя удары по
новосозданной республике извне и изнутри —со стороны вздыбившихся
меньшинств.
Но если существование абхазов в рамках такой популярной
историософии создавало проблемы почти что неразрешимые, то южные
осетины врисовались в ее схематику как нельзя кстати. Если у правителей и
вельмож античной Иберии сплошь иранские, в том числе явно скифские,
имена, — явление аналогичное норманнским именам первых древнерусских
князей, — если грузинские Багратионы, сами ответвившиеся от армянских
Багратидов, в XII—XIII вв. выделили осетинскую линию, представленную
супругом царицы Тамары Давидом Сосланом, — на взгляд членов комиссии
Шенгелая, все это объясняется так, что «вечная» Грузия в своих целях
использовала иранцев. Главный же упрек в адрес южных осетин, бросаемый
грузинскими авторами, — в том, что данный этнос, поздний, с XIV—XVI вв.,
пришелец на земле Шида Хартли, в конце концов, своим размножением и
своими претензиями создал проблемы для народа, первозданно, на уровне
архетипа Грузии породненного с этой землей. Подобные идеи звучат и в
материалах комиссии Шенгелая, и в выступлениях 3. Гамсахурдиа и Н.
Натадзе, и в известном диалоге 1991 г. между церковными главами России и
Грузии — Алексием II и Илией II.
Показательно сравнить трактовку мотивов «земли» и «крови» в
репликах этих патриархов. Алексий II: «Во мне и в Вас течет одна кровь —
Кровь Христова, даруемая нам в Таинстве Причащения... В эти дни, когда
люди готовы в спорах за землю проливать на эту землю кровь людей, Слово
Божие... да напомнит нам, что мы — пришельцы на земле... Или скажем:
"Вот, Господи, мы так любили эту землю, что убивали и прогоняли всех, кто,
кроме нас, хотел назвать ее своею"» 59. Илия II: «Грузию часто называют
многострадальной, потому что наша земля пропитана кровью наших предков.
Грузия — это страна, государственное устройство и культура которой
насчитывают тысячелетия. Поэтому Ваши слова, что
135
"люди готовы в спорах за землю проливать кровь", для многих
непонятны. Вся трагедия и состоит в том, что на грузинской земле
проливается именно грузинская кровь, грузины вынуждены обороняться от
тех людей, которых Грузия спасла, приняла как беженцев (в XIII—XIV вв. и
позднее. — В. Ц.) и которые вместо благодарности претендуют на нашу
территорию и угрожают отторгнуть ее от Грузии» 60. Итак, трагедия — не
само по себе пролитие крови, а пролитие крови на землю, с которой эта кровь
породнилась в незапамятном прошлом, с начала времен. Ясно, что при таком
подходе тезисы Алексия II «во мне и в Вас течет одна кровь — Кровь
Христова» и «все мы — пришельцы на земле» утрачивают смысл: грузины на
их земле — не пришельцы, и потому их кровь на ней имеет иную цену, чем
любая другая. Потому грузины, собственно, и не участники в споре, ибо они
ни на что не претендуют: их единение с данной землей установлено
априори. Пришельцы на этой земле — иные, кто, прожив на ней хоть 700,
хоть 600 лет, остаются временными беженцами в «Вечной Грузии», и их-то
претензии делают историческое существование грузин драматичным.
Провозглашая ex cathedra такой взгляд, грузинское православие обретает
явственные черты автохтонистского «православия крови и почвы».
В таком контексте не выглядит курьезом, что в том же 1991 г. во время
суда в Тбилиси над Т. Г. Кулумбековым обвинительное заключение могло
начинаться словами: «Следствием по делу установлено: в XVI в. на
грузинскую землю пришли аланы». Наоборот, забавным было то удивление,
которое на этот счет решился выразить адвокат Кулумбекова Л.
Хвашнянский: «Получается, что во всем этом виноват мой подзащитный» 61.
Но с точки зрения грузинской националистической историософии дело так и
обстояло: «вина» Кулумбекова, провозгласившего Республику Южная
Осетия, была частью мистической вины пришельцев, послуживших расколу
между предзаданной «Вечной Грузией» и исторической реальностью
грузинского бытия на Кавказе. Эта вина неискупима: историософия
автохтонизма ориентирует на восстание против олицетворенной
пришельцами-претендентами «неправедной» истории.
136
В тот же сюжет встраиваются и факты грузинской истории с 1918 г.
Большевистская Российская Федерация, признав суверенитет Грузии
договором от 7 мая 1920 г., через считанные дни, воспользовавшись
восстанием южных осетин, вмешивается во внутренние дела республики.
Она грозит целостности Грузии, частью которой только что была признана
Шида Картли — Южная Осетия. Сами же югоосетинские большевики в
конце мая 1920 г. на своей II конференции приглашают Москву вернуть
Грузию в состав России в виде Тифлисской и Кутаисской губерний 62.
Аннексировав в 1921 г. Грузию, советский Центр насаждает в ней автономии,
объявляя себя их гарантом, чтобы фактически вывести их из-под власти
республики и ослабить ее. Даже обсуждавшийся большевиками в 1925 г.
вариант с объединением Северной и Южной Осетии в составе Грузии
видится не льготой грузинам за счет осетин и России, но изощренной
попыткой создать неблагоприятную для грузин демографическую ситуацию,
подготавливая захват их земли негрузинами 63. Заключение комиссии
Шенгелая: национальные меньшинства не имеют права ни на какую
автономную государственность, поскольку проживают не на исторической
территории своей нации хотя бы в течение многих лет. Существование юго-
осетинской автономии в любом, пусть и самом урезанном виде было сочтено
опасным для Грузии, и комиссия поддержала решение парламента:
уничтожить АО, посмевшую объявить себя республикой. Показательно, что
после принятия Верховным Советом Грузии соответствующего акта, Н.
Натадзе опроверг мнение, будто уничтожение АО представляло просто ответ
на незаконные действия осетин. По словам Натадзе, «в любом случае это
было необходимо сделать» 64.
Конечно же, этот ход Тбилиси не был просто реакцией на сепаратизм
Цхинвала во главе с Т. Кулумбековым и А. Чочиевым. Это было восстание
против истории, оскорбившей архетип «Вечной Грузии», нерушимость брака
народа и земли: нация устремлялась на поиски потерянного времени.
От комиссии Шенгелая не ускользнуло, что в сравнении с грузинской
осетинская популярная историософия строится на принципиально ином
сюжете, ином наборе ключевых мотивов: где для
137
грузин — неизменная в прообразе своем, хотя и ввергнутая в
исторические претерпевания Грузия, там для осетин — лишь часть более
широких пространств, на которых в игре переменных культурных,
социальных, миграционных и иных динамик встают и рассыпаются
политические образования. Нет для них суверенной «Вечной Грузии» за
провинциями иранцев, византийцев, арабов, турок, за Тифлисской губернией
России — есть лишь сами эти состояния земли в их подвижности,
запечатлевающиеся в опыте этносов.
В этой связи надо бы вглядеться в смысл «аланской», «арийской» или
«скифской» самоидентификации осетин, которая какое-то время назад могла
восприниматься как сугубо интеллигентская элитная конструкция. Так это
выглядело, когда в 1989 г. «Адмон ца-дис» убеждал, что «осетинской
(аланской) национальной символике необходимо предоставить статус
государственной символики СО АССР» 65. Вероятно, пропагандистские
усилия А. Чочиева сыграли свою роль в том, что осенью 1991 г., по
сообщениям очевидцев из воюющего обложенного грузинами Цхинвала, там
все чаще вспоминали, что являются потомками великих скифов. Да и
осетинами называли себя редко: в ходу было все больше историческое
название прародителей «аланы». В 1992 г. призывы отказаться от этнонима с
грузинским оформлением, вернуться к имени «аланов», а Северную Осетию
объявить «Аланией» уже активно обсуждаются во владикавказском официозе
по мере нарастающих контактов с южанами 66. В конце концов эта дискуссия
привела к принятию северной республикой в 1994 г. имени «Северная Осетия
— Алания».
Чтобы разобраться в этом веянии, полезно заглянуть в раннюю (1985
г.) книгу Чочиева о соотношении традиций номадизма и оседлости в
культуре осетин. Судьба Осетии, в том числе и Южной, в ней видится
продолжением истории скифов как посредником между Кавказом и
евразийскими зонами лесов и степей. «Грузинский этнокультурный пласт в
осетинском является органическим результатом вовлечения каких-то
грузинских этнических групп в процессы социально-экономического
сопряжения и социальной интеграции с кочевниками». Грузинское
пейоративное словечко особа («осетинщина»), стоящее в том же ряду, что
татроба («татарщина»), кисилбашоба («иранщина») и т. п., высокопарно
истолковывается
138
как термин для «крайне южного фланга сопряжения кочевничества и
оседлости в Юго-Восточной Европе» 67. Через четыре года, когда автор
выдвинется в лидеры югоосетинского радикализма, историки-грузины Г.
Джолобадзе и М. Кантария, повторно вчитавшись, напишут об этой книге:
«Он делает заключение, что осетины в Закавказье переселились раньше IX—
X вв. — в Закавказье вообще, но не конкретно в Грузию. Или, может, тот
регион в Закавказье он не считает за Грузию?» №. Сталкиваются два видения.
Для одного Грузия — постоянное и определяющее начало закавказской
истории даже в те века, когда ее как государства не было на карте, «Вечная
Грузия», чья история осложняется разными особами и татробами. А перед
другим промелькивают «какие-то грузинские этнические группы» в
контактах и сопряжении с кочевниками, включенные в большую игру на
пространствах и во временах, где за перипетиями истории не разглядеть
священных и обетованных этнотерриториальных констант, — лишь
возникновение, разрушение и память.
Понятно, что авторы-осетины делают упор на отсутствии суверенной
Грузии в XVI—XVIII вв., на нестойкости феодальных структур суверенитета,
когда заселенная осетинами область Два-лети то попадала под власть
местных грузинских князей, то из-под этой власти ускользала (см.
публикации М. Блиева и А. Чочиева в газете «Ир», № 3—4, февраль 1990 г.).
Да и крушение Аланского царства и передвижение массы осетин в Закавказье
в XIII—XIV вв. разве не произошло под ударами тех же завоевателей —
монголов и Тимура, которые тогда же обратили в небытие грузино-армяно-
азербайджанскую панзакавказскую империю Багратионов? Также и для XIX
в. осетинские историки не видят таких сущностей, как Грузия и Осетия, а
лишь — части Тифлисской губернии и Терской области, границы между
которыми проходили отнюдь не по Главному Кавказскому хребту, бывшему
лишь одним из многих местных хребтов.
Провозглашение в 1918 г. грузинского национального государства
оказывается не очередным, пусть урезанным и искаженным, воплощением
«Вечной Грузии», а возникновением принципиально новой геополитической
единицы в результате самоопределения ча-
139
сти жителей Тифлисской губернии. Что же касается договора России с
Грузией от 7 мая 1920 г., то в нем югоосетинские идеологи особо выделяли
преамбулу, где Россия признавала грузинскую независимость, исходя из
общего принципа права наций на самоопределение. Но тем самым, в
согласии с договором, Грузия как бы лишалась права препятствовать
самоопределению и других этнических групп той же губернии, так что
российский нарком иностранных дел Г. В. Чичерин имел полное право
заявить грузинам протест, когда они после этого договора взялись подавлять
восстание южных осетин за отделение от новоиспеченной Грузии 69 (см.
также очень интересную анонимную публикацию на эту тему в цхин-
вальской газете «Ариаг мон» 1990, № 2, принадлежащую либо Чочие-ву,
либо кому-то из его окружения). Нет грузинских территорий,
неприкосновенность которых опиралась бы на непрерывность политической
традиции: грузинские царства XVIII в. Картли-Кахети и Имерети исчезли в
XIX в., а то, что нынче зовется Грузией, заново выделилось в XX в. из
Российской империи, и власть этой новой Грузии над южными осетинами —
невольный посмертный подарок от русского царизма, своекорыстно
подтвержденный большевиками.
Этот последний ход мысли — современная Грузия как отпочкование
Российской империи, неожиданно для себя сыгравшей на руку грузинскому
шовинизму — вовсе не является только осетинским идеологическим
достоянием. В архиве Д. С. Раевского я видел листовку, датированную
условно 1991—1992 гг. и выпущенную некой сепаратистской организацией
«Комитет за освобождение Мингрелии». В листовке объявлялось, будто
Мингрелия (составлявшая до начала XIX в. независимое княжество) «была
завоевана для Грузии русскими штыками». Но в мингрельском случае этот
риторический троп, помнится, был обрамлен декларацией, выдержанной в
лучшем стиле революционного автохтонизма: мингрелы живописуются
исконными обитателями Черноморского побережья, к которому без русской
помощи никогда не получили бы доступа грузины; мингрельский язык —
«один из древнейших на земле», на нем говорила античная героиня Медея и
далее в том же духе.
140
Напротив, осетинским публицистам и политикам мотивы «потерянного
времени» и восстания во имя «великого возврата» чужды безоговорочно, а
подобные попытки со стороны других народов расцениваются ими как
потенциально катастрофические для тех. Например, выпадая из советской
системы, «возвращаясь» в 1920 год, Грузия, на взгляд осетин — и демократа
Чочиева, и номенклатурщика Галазова, — сразу же поставила свои границы
«вне закона», ибо по российско-грузинскому договору того года они не были
размежеваны 70. Образу истории у грузин как серии трагических отклонений
от совершенного состояния союза народа с «назначенной» ему землей
противостоит у осетин недоверие к любому прошлому состоянию, которое
кем-либо могло бы быть принято за надысторический идеал, ибо любой
такой «опорный» момент в истории отрицается сразу и предшествующим
ему и последующим, а тем самым утрачивает всю силу.
Тот же тип исторического видения осетины обнаруживают и в
публикациях, раскрывающих смысл конфликта из-за Пригородного района.
Центральный осетинский аргумент состоит в невозможности
«восстанавливая историческую справедливость, вернуться назад к некоему
идеальному, но утерянному этнополитическому и административно-
территориальному положению как к "точке отсчета", в тезисе о релятивности
любой исторической исконности» 7|. От 1924 г., когда из Горской республики
выделилась Ингушетия с нынешним Пригородным районом, всегда
возможен шаг назад на одно-два десятилетия, когда те же земли
принадлежали казакам 72. Даже такой автор, как Цуциев, признающий под 60-
летним казачьим слоем более глубокий, почти 100-летний ингушский,
отмечает за последним наличие также пласта более широкого —
кабардинского и, наконец, пресловутого аланского с вовсе размытыми
пространственными и временными пределами. Напоминание об Алании в
названии сегодняшней Осетии — это напоминание о всех перечеркнутых
историей прошлых состояниях земли, где сейчас обитают осетины. По
замечательной формуле Цуциева, «исконность — понятие относительное —
вот квинтэссенция аланского мифа в контексте осетино-ингушского (и,
добавлю, в равной мере осетино-грузинского. —В. Ц.) историко-
идеологического противостояния» 73.
141
Отвечая на попытки оппонентов дискредитировать осетин, приписывая
им противоположные политические роли на севере и на юге — на севере они
консерваторы, отстаивающие нерушимость границ, на юге они хотят
отторгнуть часть Грузии; или, иначе, на юге они гонимое меньшинство, а на
севере сами выступают гонителями — популярная осетинская историософия
настойчиво подчиняет оба конфликта одной схематике. Противник в обоих
случаях хочет пересмотреть наличное состояние мира в пользу идеального
положения вещей, отнесенного к мистифицированному прошлому. Но вместе
с осетинами ему противостоит вихрь бесконечных исторических перемен, в
чьей круговерти тот идеал, за который готовы встать против дня
сегодняшнего грузины или ингуши, оказывается моментом, из небытия
возникшим и в небытие отправляемым.
Чочиев как-то в интервью газете «Ир» (1990, № 2) не без остроумия
отмечал принципиальное сходство доводов, коими пользуются «идеологи
ингушского притязания», с заявлениями антиосетинской пропаганды в
Грузии. И там и здесь осетины как приведенные историей на некую землю
«гости» противостоят якобы породненным с землей «хозяевам». Сотня лет
ингушского расселения на равнине вблизи нынешнего Владикавказа, а затем,
после «казачьей интермедии», 20-летие владения тем, что стало сейчас
Пригородным районом, память о складывании ингушского этноса вокруг
села Ангушт (ныне Тарское) и о съезде ингушского народа в 1918 г. в селе
Базоркино (ныне Чермен)74 — в первом случае играют такую же роль, как
века империи Багратионов, образы Давида Строителя и царицы Тамары — во
втором. А. Г. Здравомыслов в книге об осетино-ингушском конфликте тонко
подмечает: ингуши отказываются говорить о своих «территориальных
претензиях» к осетинам, ибо трактуют себя не как претендентов, а как
законных обладателей Исторической Родины 75. За отправную точку они, как
и грузинские радикалы, принимают не сегодняшний день, а
надысторическую связь «земли» и «крови». В обоих случаях Противник
встает против осетин как «справедливость» против «реалий», как
«естественное» против «извне привнесенного», как «подлинное» против
«наносного» 76. Он претендует на суд не только над осетинами, но и над
142
историей, включая сегодняшний день, — ив этом, с осетинской точки
зрения, главная уязвимость Противника.
Для осетин привилегированной точкой во временном вихре является
день сегодняшний — средоточие прошлого и будущего, предварительный
итог всей предыдущей истории, как бы оплот-нившейся в статусе-кво. Лишь
на него можно опираться в борьбе. Но по отношению к нему все прошлые
состояния равноправны, и преступно перечеркивать как существующий
порядок, так и приведшее к нему историческое движение, пытаясь выхватить
из этого движения какой-то уже ушедший идеальный миг, который мог бы
пересилить всю историю магией «крови и земли». Возможно, это доверие к
настоящему, ставка на сущее как на единственно истинное объясняет тот
факт, что в отличие от многих своих соседей, Осетия в свое время приняла
высылку чеченцев и ингушей с Кавказа как акт непреложный и
неоспоримый, определивший последующее использование осетинами
опустевших территорий.
Эта мысль о суверенности сегодняшнего момента как «не-судимого»
воплощения истории муссировалась во множестве выступлений Галазова
1992—1993 гг. Процитирую выборочно. «Земля принадлежит тем, кто
сегодня на ней проживает... Историю судить нельзя, ее надо принимать как
свершившуюся реальность, извлекать из нее уроки и на их основе строить
свою жизнь» 77. «Осетинам не пристало поднимать руку на прошлые эпохи»
78
. «В последнее время стал модным "поиск" исторической родины своих
предков. Занятие совершенно бесперспективное, ибо на земном шаре мы не
найдем ни одного народа, который проживал бы в пределах территории, где
он зародился» 79. Думается, педалирование этих антиавтохтонистских и
историцистских мотивов содействовало победе Галазова в январе 1994 г. на
президентских выборах в качестве признанного выразителя «осетинского
менталитета». Трудно вообразить, чтобы представитель какого-либо другого
кавказского народа мог, как осетин Р. Дзидзаев, почти сразу же после
жесточайшей войны за землю с соседним этносом написать и напечатать в
главной республиканской газете статью, оспаривающую понятие
«национальной территории» 80. Если антагонисты осетин на севере и юге
апеллируют в своей войне к костям
143
предков, то осетины бьются за свои стоящие сегодня на этой земле
дома.
Поэтому маловероятно, чтобы осетинский политик мог выступить в
духе Н. Натадзе, уверявшего, что Грузия должна была ради своего идеала
уничтожить югоосетинскую автономию, даже не будь со стороны Цхинвала
никакого вызова. И Чочиев и Тезиев оправдывали свои устремления
необходимостью отстоять факт существования осетинского суверенного
образования от посягательств грузинской революции. Сама по себе их
аргументация могла быть откровенно мистифицирующей, вроде заявления
Тезиева — мол «Грузия первой нарушила принцип нерушимости границ в
регионе, упразднив государственность Южной Осетии и расчленив ее
территорию на префектуры» 8i. Это было неправдой: Южная Осетия успела
из автономной области объявить себя республикой еще прежде указанного
шага гамсахурдинистов. Но ведь не мог же Тезиев в 1992-м, после роспуска
СССР по инициативе Ельцина, строить в российской печати обвинения
против Тбилиси на том, что Грузия, порушив советский порядок,
вознамерилась вернуться к «доболь-шевистскому» 1920-му, где для
автономной Южной Осетии ни в каком виде не было места.
Из этого не следует, что политики-осетины не способны к
жесточайшей агрессии. Но таковая должна быть осмыслена и
пропагандистски преподнесена как защита реалий против мятежа,
пытающегося кровопролитно ревизовать историю и данность ради своей
переворачивающей мир «правды». В этом смысле Чочиев, намеренный в
1991-м навсегда изгнать грузин из Цхинвала, аргументировал точно так же,
как и Галазов, который после отражения ингушей поспешил объявить, что
«на этом этапе ни о каком совместном проживании не может быть и речи» 82.
В обоих случаях предполагалось, что сила, поднявшаяся против
сложившихся и существующих норм, должна быть наказана и лишена той
доли, которую в попранном ею порядке имела.
Осетинская популярная историософия как выражение культурной темы
народа представила антитезу кавказскому революционному автохтонизму
конца века. Частью этой антитезы становятся аланская и «арийская»
самоидентификации осетин, демонстративно
144
указующие за пределы Кавказа. В этом смысле «аланство» более
многозначно, как-то вписываясь и в кавказский контекст, по крайней мере,
увязываясь с переходящим в плоскости российской Евразии равнинным
Предкавказьем, где обреталось ядро древней Алании. Надо помнить, что
множество северокавказцев, и даже те же ингуши, выводят себя из аланского
имперского гнезда 83, а Нартовский эпос этой империи стал общегорским
фольклором. И потому в сознании осетин XX в. их «аланизм» выступает на
Кавказе оригинальным медиатором «сверхысконности» и «пришлости»,
«привнесенности». Здесь можно было бы указать, что топонимы,
соотносящиеся с аланской традицией, типа «Аланское», «Нартов-ское»
активно насаждались во второй половине 1940-х гг. на включенных в
Северную Осетию ингушских территориях (см. карту к статье «Северо-
Осетинская АССР» во 2-м изд. БСЭ, т. 38, с. 346). В 90-х в результате того,
что и на севере, и на юге осетины входят в конфронтацию со встающими за
свою «правду» автохтонами, «аланизм» и «арийство» должны были войти в
единое духовное поле с «принятием истории», североосетинским
«интернационализмом» и отказом учитывать любые заявки на «породнение
земли и крови». Не подлежит сомнению, что освобождению «арийства» от
негативных аллюзий в осетинском ареале весьма содействовали эксцессы
гамсахурдинизма и вообще дискурс возрождающейся Грузии, пестрящий
невольными пародиями на нацистские клише. Чего стоят уже приводившиеся
рассуждения главы Грузинской церкви о «земле» и «крови»! Или факты типа
статьи 3. Гегинадазе «Нация без воли?» в «Свободной Грузии» (8.VI.1991) с
рассуждениями о том, что «философия должна выйти за пределы
космополитической и интернациональной элитарности... Именно поисками
национальных корней должен быть заинтересован и занят Институт
грузинской философии, с тем чтобы путем исследования духовной
самобытности грузинского народа создать оригинальную грузинскую
философию, твердую основу национальной идеологии». Осетинские
идеологи получали возможность развести «этнофашизм» как атрибут
мятежного Кавказа и «арийство» в качестве знака приобщенности к более
широкому плану мировой истории, по сравнению с грузинскими и
ингушскими «поисками потерянного времени».
145
Река Иртыш, протекающая с юга из пределов КНР (истоки Черного
Иртыша) на север страны (длина 1700 км в пределах РК) по территории всей
области делит ее на две неодинаковые по размерам и преобладающим
ландшафтным зонам географические части. Почти все пространство
наиболее обширной правобережной части ВКО от границ с Россией до
Нарымского хребта занимают юго-западные хребты и отроги Алтайской
горной системы, обычно называемые геологами, исходя из их истории и
геологического строения, Рудным Алтаем в отличие от ее северо-восточной
части, Горного Алтая. Западная граница Рудного Алтая в пределах ВКО
совпадает с р. Иртыш, а его северо-восточные рубежи проходят по линии
населенных пунктов с. Курья и г. Змеиногорск в Алтайском крае РФ
(недалеко от линии государственной границы Казахстана), затем г.
Лениногорск, г. Зыряновск и мелкие поселки Восточного Казахстана до р.
Нарым, являющейся южной границей Алтайских гор в пределах бывшего
Советского Союза.
Для Рудного Алтая, имеющего протяженность около 300—400
километров в юго-восточном направлении, в основном характерен сильно
рассеченный рельеф земной поверхности с преобладанием вертикальных
горно-таежных ландшафтов. Специфическое зональное отличие
правобережной части ВКО от других территорий Казахстана —
концентрация в ее пределах больших массивов горной тайги (пихта, ель,
лиственница, кедр, сана, древовидный можжевельник), занимающей в
настоящее время 61,6 % (1,074 млн. га) площади всех хвойных лесов
республики. Такие же леса в соседней Павлодарской области составляют 11,3
% (196,4 тыс. га), Ал-матинской — 5,9 % (103,8 тыс. га) и Кокшетауской —
5,8 % (101,3 тыс. га) общего фонда лесообразующих хвойных пород деревьев
Казахстана6. Таким образом, в экосистеме данного региона преобладают
ландшафтные зоны-изоляты, которые почти или полностью отсутствуют в
орографии всей остальной территории Казахстана.
Отмеченная суровость природно-климатических условий Рудного
Алтая и труднодоступность крутых таежных склонов Алтайских гор для
пастбищного скотоводства стали первопричиной того, что этот регион слабо
«вписывался» в традиционные экологические ниши центральноазиатских
номадов и потому к началу XVIII в. был
324
И, Ерофеево, Славянское население Восточного
Казахстана.,,_______________
чрезвычайно слабо и дискретно заселен кочевыми тюрко-монголь-
скими племенами.
В отличие от правобережного Рудного Алтая левосторонняя часть ВКО
представлена средне- и низкогорным рельефом с доминированием степных и
полупустынных ландшафтов. К югу от Рудного Алтая и на юго-восток от
Кальинского хребта (в районе с. Курчум) расположена обширная Зайсанская
впадина, окруженная на юге области горными хребтами Сауром и
Тарбагатаем. Эта котловина и спускающиеся к ней склоны обоих пологих
хребтов занимают пограничную южную часть территории региона, где
преобладают полупустынная и степная растительность.
Южная и юго-западная части ВКО представляют собой по большей
части аридные природно-климатические зоны, пригодные главным образом
для кочевого скотоводства и в меньшей степени — для земледелия. Поэтому
равнинные и горные ландшафты южной части региона с древних времен
служили средой обитания почти исключительно для кочевников-скотоводов
и в середине II тыс. н. э. стали одним из наиболее крупных ареалов
классического номадизма в Центральной Азии.
В древнюю и средневековую эпохи территория Восточного Казахстана
представляла собой огромный транзитный коридор, связывавший
Внутреннюю Азию с Сибирью и примыкающим к ней Волго-Уральским
регионом. Начиная с эпохи бронзы и вплоть до середины XVIII в. по этому
коридору бесконечно передвигались — главным образом в направлении с
юго-востока на север и северо-запад — многочисленные «орды» кочевников,
совершавших переселения в масштабах всей Евразии. Одни племена
кочевников сменяли здесь другие: на смену ираноязычным сакам приходили
тюркоязычные тюргеши и кыпчаки, последних вытеснили родственные им
кимаки, а кимаков — найманы и кераиты, дериватами которых стали позднее
казахи и каракалпаки.
Согласно специальным этнологическим исследованиям, найманы
проживали в период VIII—XII вв. на территории от Западного Алтая до
Орхона, от Тарбагатая до Хангая, а кераиты по соседству с ними — в районе
от верховьев Селенги на севере, до излучины Хуанхэ на юге и от Халкингола
на востоке 7. По поводу этнической
325
сотворение государства и мира заново под знаком «нового мышления»
— вспомним увлеченность Горбачева «перезаключением» Союзного
договора — повергает общество в ту «первозданность», из которой встают
силы, по-своему тоже желающие «вернуться к началам» и грозящие
Владикавказу.
Согласно же Чочиеву 87, первородный грех коммунистической империи
состоял отнюдь не в том, что она, как твердили грузинские идеологи тех лет,
подрывала суверенность «коренных» наций искусственными автономиями.
Нет, изначальное ее преступление, отличающее ее от старой Империи, в том,
что она, организуя управление, разместила этносы по разным ступеням
иерархии, сообразно с их численностью и стратегической ценностью, —
иначе говоря, оперлась на баланс сил входивших в нее народов. По Чочиеву,
цель перестройки Горбачева состояла в том, чтобы сохранить за компартией
власть перед лицом неких намечающихся мировых перемен, а средством для
этого виделось — дестабилизировать страну, устроить схватку-состязание
всех возможных претендентов на власть, а выявив сильнейших, частично их
дискредитировать и ослабить, а частично — возглавить, подведя под свою
руку. Инструментами такой провокации становятся и решения, вводящие
рынок в его криминальных, враждебных населению формах, и
законодательство о Центре и субъектах федерации, которое наделило
автономии большими правами, но не обеспечило эти права мощью Центра, а
просто предоставило тем автономиям, у которых достанет сил, самим
добывать суверенность в борьбе с союзными республиками.
Сюжет Чочиева сконцентрирован на том, как КПСС в своих видах
стимулирует подъем грузинского «этнофашизма», намеренного на переходе
Грузии к рыночному хозяйству до конца переделить материальные блага в
пользу титульной нации. Единственным выходом для Южной Осетии
становится — оторваться от Грузии и включиться в рынок, но только в
российский. Но это намерение южных осетин входит в конфликт с
замыслами Горбачева в обеих его ипостасях — и президента СССР, и
генсека. Как президент он хочет интегрировать «этнофашистскую» Грузию в
«обновленный» Союз, а как глава КПСС хотел бы извести и грузинскую, и
осе-
148
тинскую демократию, вместе с тем осрамив и ослабив национал-
радикалов. Так намечается негласное сотрудничество Горбачева и
Гамсахурдиа, наподобие трагикомедии, где Центр пытается всех своих
«неприятелей» привести к полной или частичной самодискредитации и
крушению. Начиная с кровопролития в Тбилиси 9 апреля 1989 г., каковое «на
паях» учинили Центр и грузинские «этнофашисты», обе стороны состязаются
в том, чтобы увеличить суммарную вину — но в конце концов сделать так,
чтобы всю ее тяжесть принял на себя проигравший.
На взгляд Чочиева, ЦК Компартии Грузии в таких условиях становится
добровольной марионеткой сразу в руках и Москвы и Гамсахурдиа. История
кооперации-взаимоподставки Горбачева и гамсахурдинистов
разворачивается в цепь эпизодов: тут и переход грузинской милиции, с
согласия компартии, на сторону «своих» националистов во время кризиса в
Абхазии летом 1989 г.; и совместный поход Гамсахурдиа с главой
республиканской компартии Гумбаридзе на Цхинвал 23 ноября того же года;
и решения еще вполне коммунистического Верховного Совета Грузии,
уничтожившего советские структуры в республике и взявшего курс на
возврат к 1920 году; и отказ коммунистов, составивших вторую по
численности фракцию в гамсахурдинистском Верховном Совете, от
оппозиции президенту-диктатору; и вступление в декабре 1990 г. союзных
внутренних войск по приказу из Москвы в Цхинвал во исполнение указа
грузинского парламента о введении в «бунташной» Южной Осетии
чрезвычайного положения; и совместный разгром «батоно Звиадом» и все
теми же подчиненными Москве внутренними войсками формирования
«Мхедриони»...
Несомненно, в своей трактовке Чочиев воспроизводит немало
стандартных выпадов грузинской оппозиции в адрес Гамсахурдиа,
представлявшей последнего «человеком Кремля» и «царьком, посаженным
на престол колониальными войсками». Но у югоосетин-ского памфлетиста
эти моменты подчинены сюжету более глобальному: кровавые проделки
Гамсахурдиа — часть катастрофы, в которую Кремль вверг страну
рассчитанно, чтобы через хаос и тяжбу враждующих сил прийти к
восстановлению своей власти в новом ее могуществе. Чочиева не смущает,
что в Грузии пер-
149
иазлел п. к (_j i_ <^ i^i >i
вые же шаги по осуществлению этого инфернального плана компартия
вынуждена оплатить практически полной утратой политической инициативы.
В этом пункте вполне раскрывается мифотворческая сила его сюжета:
оказывается, невольно разыгрывая в катастрофических сумерках — во много
созданных ею самой — мифологему воскресения через смерть, компартия
уходит временно от власти, оставив в силе созданные за годы ее правления
авторитарные структуры. Она постарается переместить на них вызываемые
ею ненависть и презрение, чтобы, убедив народ в своей мнимой
невиновности и вызывая общее сожаление о себе, на новых условиях
вернуться к рулю.
Если сравнивать этот сюжет Чочиева с цитированным выше
размышлением Галазова на пленуме ВС Северной Осетии в ноябре 1992 г. об
истоках ингушской «агрессии», открывается четкая аналогия: в обоих
случаях причиной кризиса и наступления неких страшных сил на
существующий, пусть далеко не во всем справедливый порядок оказывается
решение верхов партии и государства обновить строй через революцию,
вернувшись к первоначалам, способным открыть новый жизненный цикл. В
результате мир погрязает в разгуле сил, ищущих осудить и отменить
историю, воссоздав «Вечную Грузию», «первозданную Ингушетию» и т. д.
По ощущению Чочиева, выраженному им еще до августа 1991 г. и
роспуска СССР, правящая власть все равно в той или иной форме держит
совершающееся под контролем и беснование претендентов для нее — лишь
живительная интермедия между двумя фазами ее господства. Поэтому он, в
конце концов, пессимистично оценивает будущее демократов, в том числе и
созданного им самим Народного Фронта Южной Осетии «Адмон ныхас». Он
достаточно цинично признается, что это, в общем, такое же тоталитарное
образование, как номенклатура, но рассчитанное на людей, не допущенных к
власти и к распределению благ: ценность подобных движений лишь в том,
что они приучают людей к новым идеям. Захват же власти демократами в
хаотической исторической паузе лишь дискредитирует демократию. К лету
1991 г. Народному Фронту, на взгляд Чочиева, оставалось лишь
поддерживать и «подпитывать» готовых «национально» играть
номенклатурщиков вроде
150
Т. Кулумбекова, либо чисто просветительски влиять на умы сограждан.
Враг номенклатуры и поборник «союза Воинов, Философов и Художников»,
как выясняется, обладает острым чувством легитимности. Позже, в 1993 г.,
он заявит в одном из интервью о недопустимости откладывания вопроса об
отношении Южной Осетии к Грузии — потому, что через несколько лет,
когда Грузия в глазах мира «устроится», южные осетины станут выглядеть
террористами вроде басков. Он не готов восставать против определившегося
порядка, как бы тот ни был порочен. Радикализм Чочиева в начале 90-х был
обусловлен тем, что вся обстановка к югу от Главного Кавказского хребта
ему виделась нелигитимной по сути, превращенной по умыслу Москвы в
игру с неустановленными правилами. В недолгий промежуток, когда новая
грузинская государственность еще не стала элементом функционирующего
мироустройства, но пребывала лишь одной из играющих сил, причем силой
по происхождению революционной, южные осетины могли надеяться к
моменту новой стабилизации «сместить» статус-кво, при этом не принимая
на себя в мире негативной роли бунтарей во имя непризнанной «правды».
Возвращаясь к начальному пункту его версии, ясно, что Чочиев, как и
Галазов, враждебно воспринимает идею контролируемого «обновления
истории»: для обоих этих полярно противостоявших друг другу деятелей
«революция сверху» — вызов правителями хаоса в надежде обновить свою
силу ценою чужих жертв, кровавых мистификаций и «подстав».
Принципиально по-разному воспринимая коммунистическое 70-летие, оба
осуждают идею «начать заново» — ив этом мотиве оба видят основную и
неискупимую вину Горбачева. Разница лишь в том, что для Галазова
Горбачев, по недомыслию, желая напоить власть и партию силой из
«ленинских истоков», породил интермедию беспутства, а для Чочиева все это
разнуздание хищничества и вражды к истории входило в заранее
продуманную технологию упрочения и укоренения компартии в новых
обстоятельствах. Если российские левые патриоты вроде •;С. Е. Кургиняна
готовы прямо приписывать силам, стоявшим за Горбачевым,
разрушительные цели, то оба политика-осетина видят преступление в
попытке «сброса» исторического груза: фактически
151
мы касаемся здесь вопроса о национальном отношении осетин к
идеологеме (= мифологеме) «великого возврата».
Мир, живущий циклами и по истечении каждого цикла впадающий в
хаос, из которого должен возродиться в омоложенном, идеальном облике
через состязания и битвы, — таков сюжет «вечного возврата», питающий
мифы и ритуалы, в том числе ритуалы Нового года, у множества народов. М.
Элиаде, глубже и обстоятельнее, чем кто-либо, изучивший проявления этого
сюжета, настаивал на том, что для народов, оказавшихся на обочине
Большой Истории и склонных себя сознавать ее жертвами, идея
периодического «сворачивания» и «сброса» этой жестокой истории должна
быть и часто является несравненно более приемлемой, чем линейное
историческое видение, льстящее победителям и обрекающее побежденных на
мировую второсортность 88. Автохтонистские революции на Кавказе,
требующие от России «покаяния за Империю», несомненно, имеют вид
восстания против «линейной» истории. Тем интереснее, что ведущие для
начала 90-х политики и идеологи Осетии, представлявшие, как уже сказано,
разные геополитические подсистемы и разные ключевые — парсонсовские
— функции этого сообщества, обнаружили одинаково глубокую неприязнь к
«животворящему возврату», трактуя его в криминологическом ключе как
заговор верхов, пытающихся обновиться через страдание мира. Для
демократа Чочиева перестройка словно переполняет чашу грехов
большевистской власти: на политическую сцену Кавказа возвращаются
вооруженные ингуши, когда-то открывшие здесь советскую эпоху избиением
казачества 89.
Нужно значительно больше материала, чтобы судить с
определенностью о том, в какой мере культурная тема осетинского народа,
его «популярная историософия» включает приверженность линейному
времени, позитивную оценку необратимости факта: будь то выход осетин с
гор на равнину с наступлением «времени русского царя» и превращением
России в «осетинскую судьбу» или вера в безвозвратность изгнания чеченцев
и ингушей и т. п. В этой связи я бы вспомнил одно наблюдение, сделанное
Чочиевым как осетиноведом еще в 1985 г. и входящее в резкий контраст с
выводами Элиаде о природе героического в обществах, ориентированных на
152
«миф о вечном возврате». Согласно Элиаде, в подобных обществах то
или иное историческое деяние обретает героическую значимость за счет
сведения событий к категориям, а личностей к архетипам, заложенным в
сакральном, как бы довременном первоначале истории: «Совершая в течение
земной жизни лишь образцовые действия, герой сохраняет память о них
потому, что эти действия с определенной точки зрения были безличными» 90.
У Чочиева иная расстановка акцентов: «В народном мировоззрении есть
понятие Ир Атан Аманы дуг или просто Иратаман — это начальный этап
упорядоченного потока бытия. Вечное бытие есть лишь бесконечный
круговорот повторяющихся деяний, впервые совершенных в эпоху начала...
Деяния не по модели, если случаются, то как героические... Особо
выдающееся, оригинальное, достойное памяти и подражания деяние героя
квалифицировалось как превосходящее эталон модели, «не имевшее места в
начале»91.
Так что же есть «героическое»: то ли заложенное в начале, архе-
типично-примордиальное и воспроизводимое несчетными повторениями во
временном коловращении, то ли именно то, «чего в начале не было», что
«превзошло эталон модели»? Этот акцент на высшей значимости не
первообраза вечных повторений, к которому история должна
редуцироваться, чтобы в нем получить обоснование и оправдание, а того,
«чего в начале не было», но что, вклинившись в событийный поток, обрело
неуничтожимую памятность в кумулятивном ряду этнического опыта, — не
тут ли подход к культурной теме Осетии? Не вторит ли этому мотиву, по-
новому раскрывая его, роль осетин в битвах начала 1990-х, осмысленная
осетином Цуциевым как позиция «привнесенного» против
«примордиального», проникнутая ироническим упором на «относительность
любой исконности» — и в то же время отмеченная переживанием «великого
возврата», тяготеющего стереть то, чего в начале не было, как деяния
умышленно преступного, заигрывающего с чудищами? Политолог не в
состоянии положительно или отрицательно ответить на эти вопросы. Но
переадресовать их специалисту, называющему себя «историческим
этнологом», он поистине обязан.
■1г.'**'7 ■■*,.
!№'''[ "
ПРОЕКТ АХСАРБЕКА ГАЛАЗОВА: ПОДСТУПЫ И НЕУДАЧА
1
Можно уверенно утверждать, что к концу 1992 г. у Галазова и его
окружения уже вполне сложился упоминавшийся выше стратегический
проект для Осетии — похоже, в то время приемлемый для большей части и
северо- и югоосетинского общества, за вычетом немногих честолюбивых
активистов. Проект включал измерения социо-функциональное и
геополитическое.
Первое, пожалуй, лучше всего сформулировал сам Галазов в 1995 г.,
выступив на конференции в Государственном университете им. К.
Хетагурова. Он заявил, что «трагедия бывшего Советского Союза и народов,
которые жили в этой великой советской империи, связана и с тем, что
политически на этом очень сложном этапе строительства общества
отказались фактически от услуг деятелей науки, культуры и искусства. А
ведь во все времена государственные деятели и политики могли строить
успешно свою работу только на основе тех выводов, которые делались
учеными, деятелями культуры и искусства. По моему глубокому убеждению,
другая беда связана с тем, что деятели науки, культуры и искусства, отложив
в сторону свои инструменты, свои методы познания мира и отражения мира,
все стали заниматься политикой. Жизнь показала, что на это они просто не
были способны и к этому они не были приготовлены. Ученые, деятели
культуры и искусства, как показала жизнь,
92
оказались в политике малыми детьми» .
Итак, если для цхинвальских пассионариев, вроде Чочиева,
политической «закваской» общества виделся «союз Воинов, Философов и
Художников», контролирующий «патриотичных» номенклатурщиков, вроде
Кулумбекова, то, с точки зрения Галазова, идеальным был обратный расклад:
выработка политики официальными носителями власти, «людьми норм», с
привлечением интеллектуалов для разработки неких совещательных
«выводов», относящихся
154
к формулировке национальных интересов, каковые держателями
власти — «кратократами», по удачному определению А. И. Фурсова —
перерабатывались бы в реальные цели политики. Так что интегративное
управление обществом и целеполагание-целедо-стижение оказывались бы
практически «склеены».
Похоже, что в порядке реализации подобной схемы в мае 1993 г. на II
съезде осетинского народа с благословения властей был создан «Стыр
Ныхас» («Большой Совет») — собственно совет достаточно (но не
беспредельно) лояльных к режиму Галазова политизированных
интеллектуалов во главе с профессором М.И.Гиоевым. Еще годом раньше
при намеках на возможность такого органа кое у кого в Северной Осетии
возникала тревога по поводу предвидимого возникновения структуры,
способной конкурировать с официальными властями 93. Взбудораженный
собственным опытом отношений с Чочиевым и Тезиевым, Т. Кулумбеков в
канун созыва II съезда осетинского народа в интервью владикавказским
журналистам предупреждал об опасности «бонапартизма» и желал съезду и
«Стыр Ныхасу» в качестве условия их успеха «изначального отказа от
борьбы за власть» 94. Все эти опасения не оправдались. Но наблюдатели,
оценивавшие в последующие годы деятельность «Стыр Ныхаса», то и дело
терялись в истолковании функций этого органа. Критики, желавшие видеть в
нем по преимуществу общество осетинского национально-культурного
возрождения, смущались его концентрированностью на сугубо политических
делах95. Журналист В. Н. Любицкий, работавший при Временной
администрации осетино-ингушской конфликтной зоны, оценивая крутое
выступление «Стыр Ныхаса» против подписанных Галазовым летом 1994 г.
Бе-сланских соглашений с Ингушетией, недоумевал: «Кто кем управлял?»
«То ли президент Осетии выполнял волю "Стыр Ныхаса", отражающую, по
официальной версии, мнение народа, то ли он сам использовал эту
организацию как инструмент общественного влияния в республике?» 96.
Правильнее всего было бы оценить функцию «Стыр Ныхаса» как
предельно жесткое и свободное почти от любых ограничений оглашение
оборонительных и наступательных интересов, заложенных в «осетинский
проект» — настолько жесткое, насколько оно
155
только могло быть примиримо с официальным пребыванием Северной
Осетии в составе России. Руководство же Галазова работало с теми же
интересами и целями, стремясь 1) представить их как интересы
«многонационального народа Северной Осетии»; 2) прямо согласовать их с
«легитимистским» имиджем республики в рамках «единой и неделимой
России» и в региональных структурах Кавказа; 3) попытаться переработать
их в цели для России на Кавказе, подлежащие лоббированию в Центре.
В геополитическом аспекте созревший к 1993 г. проект включал
следующие задачи: 1) утвердить положение Северной Осетии на Северном
Кавказе как доминиона с собственными вооруженными силами, второго по
значению краевого центра мощи после Чечни, однако в отличие от Чечни не
выпадающего из российского пространства и имеющего возможность «в
случае чего» использовать имперскую поддержку; 2) от имени
«многонационального народа Северной Осетии» с российской помощью и с
одобрения соседей-«легитимистов» обеспечить границы на востоке, либо не
допустив возвращения ингушей, либо ограничив их возврат строго
определенными условиями, с закреплением за ними особой ячейки в
сообществе, контролируемом осетинской элитой; при этом используя
Ингушетию в качестве общей осетино-чеченской периферии, избежать
столкновения с Чечней, утвердить некий модус сосуществования двух
силовых центров при любом политическом выборе Чечни; 3) взять на
политический буксир Южную Осетию как зависимое от Владикавказа
пространство в контексте общей федерализации Грузии. Реализовать тем
самым выраженное Галазовым в 1992 г. видение осетинского ареала в духе
«государственности Главного Кавказского хребта», на севере выходящей на
предкавказские равнины, на юге вклинившейся в Закавказье вдоль
меридиональных товаропотоков. В свою очередь перестройка Грузии
увязывалась с сохранявшейся слабостью режима Шеварднадзе в 1992—1994
гг., когда восстания национальных меньшинств и непрекращавшаяся
политическая разборка между грузинами открывали путь к российской опеке
над грузинской частью Южного Кавказа.
С начала 1993 г. мы видим энергичную работу Владикавказа на всех
этих трех направлениях. Уже говорилось, что в марте гала-
156
зовский Верховный Совет провозглашает признание Южной Осетии
как суверенной республики. К этому времени мысль о реальной
недемаркированности российско-грузинской границы на осетинском отрезке
становится общим местом в декларациях североосетинских правителей.
Тогда же, в марте, работавшая с января Межпарламентская комиссия двух
Осетий подготавливает Концепцию их социально-экономической и
культурной интеграции, допускающую «делегирование полномочий
представлять интересы югоосе-тинского населения в России и СНГ...
законодательным и исполнительным органам Северной Осетии» 97, на что
владикавказский Верховный Совет изъявляет свое одобрение. В конце мая II
съезд осетинского народа, еще раз подтвердив создание республиканских сил
обороны, требует от Москвы не проводить границы между двух Осетий 98. И
в те же дни Комитет по делам национальностей североосетинского Совмина
обсуждает с Комиссией СБСЕ будущее Южной Осетии, причем на
обсуждении то и дело проскакивает слово «независимость» ". Наконец, и
московские старания Галазова с его коллегами, особенно А. С. Дзасоховым,
кажется, приносят результат: в июле министр иностранных дел России А. В.
Козырев, высказавшись о будущей Грузии как «едином, сильном и
неделимом государстве», замечает, что российско-грузинский договор
состоится, только если это «единое, сильное и неделимое» признает
Абхазию, Южную Осетию и Аджарию '00.
Между тем приходит самое время актуализировать прошлогодние
(1992 г.) слова Галазова, намекавшего не только на «восстановление», но и на
«реорганизацию» всех властных структур Южной Осетии: речь идет ни
много ни мало об отстранении забравших слишком много власти радикалов и
запутавшегося в отношениях с ними «патриотического номенклатурщика» Т.
Кулумбекова. Североосетинская печать в 1993 г. не устает подчеркивать
пребывание чочиевско-тезиевского Цхинвала на грани финансовой,
энергетической и т. д. катастрофы и определяющую роль Владикавказа в
судьбах и выживании южан. По словам самого Галазова "", «с первых же
дней мы были вынуждены заниматься проблемой Южной Осетии даже
больше, чем ее руководство... Фактически вся тяжесть решения
политических и социально-экономических
157
проблем... легла на нашу республику. Идея объединения Северной и
Южной Осетии близка и понятна всем. Но в предпринимаемых шагах по ее
осуществлению не должно быть перекосов, поспешных непродуманных
действий». Ставка должна быть сделана на акции, «отвечающие
международным правилам и нормам».
При создании «Стыр Ныхаса» в его руководство сразу же проводится
весьма респектабельный и импонирующий Владикавказу южный осетин Л.
А. Чибиров, ректор Юго-Осетинского пединститута, обнаруживающий
большую восприимчивость к идее легитимизации своей республики через
переговорное «признание». Первыми же своими выступлениями на «Стыр
Ныхасе» этот деятель, толкующий об интеграции технологических процессов
и энергосетей двух Осетий, о трудоустройстве югоосетинских безработных, а
заодно предлагающий... передавать преступников с юга для отбытия
наказания в североосетинских тюрьмах |02, — показывает себя человеком,
более чем отвечающим галазовской программе. За лето в Цхинвале
подготавливается низвержение героя ноябрьской битвы за Пригородный
район Тезиева, а с ним и Чо-чиева, нарушившего свой зарок на хождение
демократов во власть. 18 августа «Северная Осетия» печатает интервью с
некими южными осетинами, обвиняющими обоих этих лидеров в том, что те
месяцами не появляются в своей республике, правя ею из Москвы. На исходе
того же месяца Кулумбеков их обоих отрешает от должностей по
интересному обвинению в том, что «и тот, и другой видели успех в выходе
республики из кризиса лишь в расширении возможностей коммерческой
деятельности» |С3. Однако собравшийся в сентябре югоосетинский
Верховный Совет осуждает Кулумбекова за самоуправный акт... и уже своей
властью низлагает его вместе с Чочиевым и Тезиевым, провозгласив
президентом Чибирова.
Происшедшее в Цхинвале в ту осень восстанавливается очень смутно.
Похоже, возникла некая междоусобица, яркими эпизодами которой были
убийство замминистра обороны республики А. Джи-оева командиром
республиканского ОМОНа Т. Сиукаевым и громкий (со взрывом) уход
последнего из-под стражи, которую при нем несли представители УВД,
ОМОНа и батальона миротворческих сил ,04. Позднее Тезиев и Чочиев в
разных местах были арестованы,
158
и, по крайней мере, последний отбывал в течение 90-х заключение в
Цхинвале по каким-то уголовным статьям. Чибиров укоренился в своем
президентстве. Галазовская команда оказалась застрахована от
неприятностей со стороны выкорчеванных южных пассионариев. Южная
Осетия осталась для Владикавказа воплощением престижной задачи, но
перестала быть источником самостоятельных политических импульсов:
политическое целеполагание в осетинском ареале всецело сосредоточивается
на севере, распределяясь между стыкующимися «Стыр Ныхасом», носителем
«народного мнения», и администрацией, носительницей власти (этакая
осуществленная мечта русских славянофилов XIX века!).
Галазов обобщил новый функциональный расклад в октябрьской речи
на Верховном Совете, где, поклявшись в верности осетинской интеграции,
предался нападкам на неких зацикленных на этой идее «экстремистов» |05.
«От национальной идеи объединения одного народа в единое целое никто не
отказывается. Для того чтобы осуществить идею, следует отказаться от
национального экстремизма, от постоянного стремления выступать в роли
отцов нации и единственных поборников за объединение народа в одном
национально-государственном образовании. В конце концов мы,
представители одного народа, по-разному болеем за его судьбу, но у нас и
меры ответственности разные». С падением на юге политиков,
утверждавших «суверенитет факта», Галазов теперь позволяет себе поиграть
и с таким не очень ему близким толкованием «затраленной» юго-осетинской
суверенности. «Кардинальный вопрос, на который должен быть дан ответ в
ближайшей перспективе, сводится к определению политического статуса
Южной Осетии. Она, хотя и в трудных условиях, сегодня живет и
развивается как суверенная респу-t блика. Это совершившийся факт, и с ним
надо считаться. Убежден, что рано или поздно к осознанию этой
непреложной истины придут политические лидеры и Грузии, и России, и
мирового сообщества».
Впрочем, в зиму 1993—1994 гг. север не стеснялся приписывать своей
доброй воле само существование Южной Осетии, якобы
! восставшей его стараниями из «кромешной тьмы», в которую этот
край повергли радикалы. В канун первых президентских выборов «Северная
Осетия», припомнив сочинскую встречу 1992 г. Ельцина
159
с Шеварднадзе в присутствии Галазова и Тезиева по вопросам
умиротворения Южной Осетии, не упустила случая «потоптаться» на
низложенном цхинвальском премьере: «В самолете с нами летел уже тогда
труп, политический, разумеется. Думается, что он и сам это уже понимал,
особенно теперь, после сочинской встречи... Еще недавно он вдохновлял
своих сограждан пламенными речами о свободе и национальном
самоопределении, взяв на себя миссию восстановления исторической
справедливости... Новоявленный Данко не вывел своих южноосетинских
соотечественников к свету. Более того, все обернулось тьмой в прямом и
переносном смысле. А вот восстанавливать разрушенные электростанции,
наводить мосты, налаживать жизнь в Южной Осетии приходится теперь
другим, и львиную долю ответственности за прожектерский "романтизм"
того лидера несут на своих плечах руководители Северной Осетии» Ш6. Было
перечеркнуто то, как Тезиев с его отрядами обеспечил выстаивание Цхинвала
под грузинскими атаками в 1991— 1992 гг., утверждая как факт Южную
Осетию против ввержения ее в состояние «Самачабло», по поводу которого
не было бы надобности ни в каких сочинских или иных переговорах.
С переносом фокуса политического активизма из Цхинвала на север, в
«Стыр Ныхас», социо-функциональная схема осетинского сообщества
перестраивается, но проект, заложенный в нее, остается в силе. В начале 1994
г. избранный президент Галазов и избранный депутат Госдумы России А. С.
Дзасохов — два бывших первых секретаря Северо-Осетинского обкома
КПСС, — казалось, не забывали о проекте ни на день. В выступлениях перед
избирателями и владикавказскими парламентариями Дзасохов, подчеркивая
«беспрецедентные» инвестиции России в Южную Осетию, уверен: «сейчас,
когда идет конструирование грузинского государства, в том числе и через
разработку новой конституции РГ... надо переходить к политической
инициативе, имея в виду федеральное устройство Грузии» 107. Следует
добиваться «определения политического статуса республики Южная Осетия
в контексте недавно подписанного российско-грузинского договора (даром,
что подписанного вопреки осетинским протестам и козыревским обещаниям.
—В. Ц.)». «Национально-государственное устройство Грузии должно
обеспечивать
160
стабильность в этой стране, Россия в свою очередь берет на себя
обязательство не посредника, а гаранта этой стабильности» Ш8. Понимать это
надо было просто: приведя к власти вместо Гамсахурдиа Шеварднадзе,
поддержав его режим и, в частности, «заморозив» абхазскую войну,
грозившую выживанию Грузии, Москва включит последнюю в
«пророссийское» пространство. Россия станет гарантом грузинской
федерализации, которая обеспечит в этой стране меньшинствам такие
суверенные права, что у них не будет желания воевать против властей
Тбилиси. По ходу этого переустройства будет удовлетворена и Южная
Осетия с прозрачной границей на севере.
Но на самом деле весь вопрос в 1994 г. состоял в том, откроет ли
первоначальный пророссийский крен шеварднадзевской Грузии пути к
решению югоосетинской проблемы на условиях Владикавказа — или же он,
этот крен, будет оплачен отказом России от педалирования данной проблемы
и в конечном счете позволит Тбилиси надеяться решить ее по-своему.
Похоже, у Галазова на этот счет были сильные тревоги, обострившиеся
к октябрю, когда во время имевших рассчитанно знаковый характер
празднеств 220-летия вхождения Осетии в Россию, он, по собственному
признанию, «выйдя за рамки собственного ранга и нарушая законы
юбилейного гостеприимства», изрек: «Право ставить вопросы, относящиеся к
России и Кавказу, и иметь по ним собственные суждения Осетия получила в
испытаниях жестокой судьбы, выпавшей на ее долю в последние годы. В
этой судьбе я склонен видеть... результат того стратегического положения,
которое Осетия занимает на Кавказе». Повторив свое определение Осетии
как «страны, расположенной на северном и южном склонах Главного
Кавказского хребта», и указывая, что «союз с великой державой» дает
осетинам «единственную надежду на территориальную и этническую
целостность» «в условиях тяжелой горной экологии», он, со ссылкой на
Александра Чавчавадзе, назвал Грузию «больной страной», каковую желало
бы лечить одновременно сразу множество сил. «Искренне желая здоровья
Грузии, в Осетии хотели бы, чтобы на этот раз у больного был один врач,
который бы не пытался делать из Осетии горькую пилюлю для
161
ственным социо-функциональным — интегративно-управленческим
предпочтениям североосетинский правящий слой от вариантов с «русским
щитом» или «ингушскими гетто» попытался вернуться к политике 1970—
1980-х гг. с «процеживанием» ингушей в видах включения их части в
формирующееся североосетинское гражданство. Не случайно к концу года в
«Северной Осетии» (27.Х.1994) начинают появляться сентиментальные
этюды об «осетинских ингушах», поддавшихся на искушения врагов
республики и не нашедших в Ингушетии подлинного пристанища.
В ряде печатных выступлений осетинских историков и социологов тех
лет (М. Блиева, А. Туаллагова и др.) проводится в общем-то согласующийся с
таким поворотом формационный подход к войне 1992 г., где ингуши
предстают как догосударственная родоплемен-ная периферия осетинского
государства, а само это кровопролитие — в качестве рудимента —
продолжения средневековой военно-демократической практики разбоев и
набегов. По утверждению Блиева "3, «исторически ингушей отличает тяга к
осетинской культурной среде, они относительно легко поддаются осетинской
ассимиляции» "4. При этом осетино-ингушские кризисы якобы всецело
обусловлены стадиальной отсталостью ингушского общества, «когда война,
набег, разбой являются такими же обычными занятиями, как земледелие,
скотоводство, торговля и т. п.». Более виртуозно и «экзистенциально»
разрабатывал ту же тему А. Цуциев, изображая уязвимость и неуверенность
«продвинутого» социума Осетии, пережившего социальное расслоение, а
затем атомизацию и ироническое разложение традиции, социума, где
переосмысление и снятие внутренних напряжений достигается через
сублимирующий этнос «одинокого рыцаря» — в конфликте с обществами,
исповедующими естественное родовое сплочение и почвенную
укорененность. Лейтмотив Цуциева — паника «продвинутого» общества,
уступившего насилие государству, перед наступательным «неполитическим»
насилием ингушских кланов и склонность первого восстановить и утвердить
в такой ситуации свою целостность через встречное политически
организованное насилие, через войну "5. Сторонники формационной
интерпретации ноябрьского конфликта явно не считаются с теми
несомненными перекличками, которые обнару-
163
живаются в борьбе осетин с революционно-автохтонистскими
движениями на севере и на юге, при том, что грузин отнести к стадиально
отсталым народам по сравнению с осетинами никак невозможно. Но я бы
обратил внимание на другое — на социо-функ-циональную «интегристскую»
тему, настойчиво пронизывающую осетинский политический дискурс тех
лет, об ингушах в разных ее поверхностных преломлениях.
Это тема «целостности» общества, ее утраты, обретения и оформления,
ее возможности или невозможности. Она звучит и в постоянном официозном
противопоставлении многонационального народа-гражданства Северной
Осетии отколовшемуся и восставшему ингушскому меньшинству. И в
утверждении Блиева, будто бы «благодаря ингушской агрессии созданы
предпосылки для интеграции и сплочения осетинского общества на основе
здоровой духовности» "6. И в заявлении Галазова о возможности принятия
назад тех ингушей, которые были бы готовы признать себя «гражданами
Северной Осетии», перекликающемся с утверждением Блиева о
податливости ингушей для осетинской ассимиляции. И у Цуциева в
оппозиции ингушской «органики» переходу осетин в состояние «толпы
одиноких». Наконец, тот же Блиев переводит эту тему в сугубо
издевательский регистр, повествуя, как на гребне «освободительной войны»
в лоно национального консенсуса возвращаются верхи, «еще недавно с
молотка продававшие ингушам все, что покупалось», и осетинская
буржуазия, «чувствовавшая себя неуютно в упряжке со слишком быстро
набиравшей силы ингушской мафией» "7.
Если «чеченский проект» с идеей независимой от России
северокавказской «империи», с походами в Абхазию, в Нагорный Карабах и
Дагестан стал под конец XX в. провальным опытом государственного
строительства, опирающегося на переразвитую, пошедшую метастазами и,
наконец, изгладывающую самое себя функцию целеполагания, — то
«осетинский проект» в его исполнении гала-зовским руководством выглядел
своего рода присвоением и эксплуатацией энергии целеполагания людьми
интегративно-управ-ленческой функции. Опираясь на исключительную
значимость мотива «целостности» в духовной проблематике осетинского
общества,
164
разделенного во многих отношениях, в том числе и в геополитическом,
эти люди пытались своими методами реализовать большие цели: утвердить
на севере сообщество-гражданство и обеспечить его безопасность, а на юге
достичь меридиональной интеграции осетин, «государственности Главного
Кавказского хребта». Судьба этого проекта в 90-х подтверждает, что ни одна
парсонсовская функция не может полноценно репрезентировать другую и
что поддержание легитимной целостности лишь в исключительно редких и
счастливых случаях может стать формой успешного преследования больших
целей. Галазову такого счастья не выпало.
2
Началом крушения проекта формально стало упразднение основных
вооруженных сил Северной Осетии — ее народного ополчения,
замаскированного в 1993 г. Галазовым и Хетагуровым под Управление
охраны объектов народного хозяйства. На Нальчикской встрече в декабре
того года Ельцин и «легитимисты» Северного Кавказа — последние в том
явно имели свой интерес, тревожась нежелательным возвышением Северной
Осетии в качестве местного силового центра, — склонили Галазова
подписать общее обязательство о роспуске осетинами и ингушами
незаконных вооруженных формирований. Позднее он мог сколько угодно
уверять, что воинство Б. Дзуцева этим требованием не охватывалось как
узаконенная структура осетинского государства. На президентских выборах
1994 г. и Галазов, и Хетагуров— главные кандидаты — клялись не допустить
роспуска УООНХ "8. Но тут присланная Генпрокуратурой следственная
группа для выяснения причин ноябрьской войны объявляет важнейшей
мотивацией кризиса «неправомерные действия органов государственной
власти республики Северная Осетия по созданию вооруженных
формирований», поставив их в перечне обвинений раньше «незаконных
действий органов местного самоуправления Ингушской республики,
связанных с организацией отрядов самообороны» "9. Как если бы осетинские
«неправомерно созданные вооруженные формирования» пред-
165
шествовали ингушским «отрядам самообороны», обусловив
организацию последних. К тому же по ингушскую сторону вина возлагалась
на низовые «органы местного самоуправления», по осетинскую — прямо на
«органы государственной власти». В конце мая Галазов распускает
республиканские вооруженные силы, частично слитые с МВД, частично, по
словам Б. Дзуева, выпавшие в бандформирования |20. Еще раньше, осенью
1993 г., «переворот» в Цхинвале распылил воинство, созданное Тезиевым и
показавшее себя под Владикавказом. К лету 1994-го положение Осетии как
регионального центра силы было подорвано.
Но на деле надлом проекта определился еще раньше, когда в апреле
российский пограничный отряд был выведен на рубеж между Северной и
Южной Осетиями как на российско-грузинскую границу. По-видимому,
Галазов был в шоке — иначе трудно объяснить его фантастическое
высказывание по этому поводу: «Важнее всего трудиться так, чтобы создать
экономически могучую Осетию. Тогда наши слова будут иметь вес, и юг
Осетии не будет для России чужим» т. Фактически весь 1994 г. у него заняли,
во-первых, переговоры с начальниками пограничников насчет пропускного
режима для осетин, а во-вторых, отчаянные хлопоты по организации
четырехсторонней комиссии (из представителей Москвы, Грузии и двух
Осетий), в составе которой Цхинвал Чибирова обрел бы, по крайней мере,
положение признанного политического переговорщика. Росло напряжение
между администрацией и «Стыр Ныхасом», который твердил, как ему и
подобает, что «целью государственного строительства в Осетии является
создание единого осетинского государственного образования» и призывал
российское и республиканское правительства «в качестве первого важного
шага в этом направлении прекратить... процесс проведения государственной
границы между РФ и Грузией на осетинском участке» 122. Но пограничники
все укреплялись на своих позициях, а Галазов, уже вполне осознав, что
Цхинвалу предстоит судьба стать «пилюлей» для Грузии, не уставал
повторять: «Через этот механизм (четырехстороннюю комиссию. — В. Ц.)...
мы сможем начать переговоры, в результате которых сможет обрести
политический статус Республика Южная Осетия» |23.
166
В преддверии 220-летнего юбилея «российской Осетии» «Стыр Ныхас»
увещевал Галазова «перешагнуть» этим празднеством формальную
российскую границу и в согласии с историей охватить им также и южных
осетин, к чьим землям он относится в равной мере. Но — поразительный
факт: в дни торжеств «Северная Осетия», перечисляя гостей из соседних
краев и республик, в том числе упомянув грузинского представителя, не
говорит ни слова об участии в юбилее каких-либо посланцев Цхинвала.
Галазов явно попытался избежать осложнений, которые неизбежно были бы
связаны с появлением на празднике вхождения в Россию всей Осетии —
осетин, оказавшихся к 1994 г. вне России. Хотя североосетинский президент
и отыгрался за эту неловкость словами насчет Грузии — «больного
человека» Кавказа; хотя почти сразу после «великой даты» премьер-министр
Северной Осетии Ю. Г. Бирагов устремился в Цхинвал с новой порцией
помощи «южному близнецу» — на юге слишком хорошо поняли характер
определявшегося московского курса. Четырехсторонняя комиссия еще не
успела собраться, а из Цхинвала пришли известия — со ссылкой на некие
«народные» толки, подслушанные, скорее всего, в кабинете Чибирова:
«Сейчас Грузия поняла роковую пагубность и своей "свободолюбивой"
политики, и своего недальновидного отношения к народам ее населяющим.
Теперь речи о полной отстраненности от СНГ уже не ведутся, а идут мирные
переговоры по урегулированию и стабилизации обстановки во всех регионах
Грузии, по установлению новых, так необходимых контактов с Россией. А
значит и нам надо набираться сил и идти к миру» 124.
На эту готовность Чибирова Грузия через полгода ответит по-своему:
когда руководство РЮО по каким-то местным делам пожелает войти в
сношения с соседним Горийским районом, грузинские СМИ возвестят, что
Самачабло признало себя достойным пребывать в Республике Грузия на
правах этнической автономии. Мало кто расслышит возмущенный возглас из
Цхинвала о намерении договариваться на «межгосударственном уровне» |25.
А пока что в конце октября 1994 г. комиссия, о которой хлопотал
Галазов, наконец начинает свою работу. Начинает, чтобы тут же «поплыть» в
дебатах о финансировании североосетинского миро-
167
творческого батальона, в обсуждении преступности, разгулявшейся на
дорогах вокруг Цхинвала, в толках о каких-то деньгах, якобы испарившихся
из рук свергнутого кулумбековско-чочиевско-тезие-вского правительства...
Экономической блокаде РЮО не виделось конца (да, кажется, не видно и до
сих пор, в конце века). Тбилиси даже для четырехсторонней комиссии не
хотел делать вида, будто намеревается возмещать этой республике
нанесенный военный ущерб или заводить следствие против грузин-«героев»
из-за походов на Цхинвал. Одно слово — «Самачабло»!
Как мы помним, условием, заложенным в «осетинский проект», было
мирное сосуществование с опаснейшей силой региона — Чечней, тем более
необходимое ввиду идущего разоружения осетин. Но уже в 1993 г. во
владикавказской прессе проскальзывают толки о непубликуемом договоре
насчет дружбы и сотрудничества Чечни с Ингушетией 126. А в августе 1994-го
в открытую прогремел демарш Ичкерии, протестующий против
распространения Москвой чрезвычайного положения на якобы «спорные»
районы между Грозным и Назранью. В эти районы вступают чеченские
отряды и одновременно разведывательные самолеты Чечни начинают
патрулировать район Моздока |27. «Стыр Ныхас» реагирует стремительно,
стараясь умилостивить наступающих: «Осетинская земля не должна стать
плацдармом насильственного акта против Чеченской республики, равно как и
против любой другой республики на Северном Кавказе. Российско-чеченские
отношения должны быть разрешены только мирными политическими
средствами, а государственное самоопределение Чеченской республики —
дело самого народа этой республики» 128. Галазов понимает эти настроения;
но еще лучше он сознает, что для Владикавказа, с его задачами на юге и
востоке, дразнить «единую и неделимую» немыслимо.
Всю осень он мечтает примирить Россию и Чечню, призывая к
общекавказской мирной конференции в своей столице. На октябрьском
праздновании 220-летия осетинского пребывания в Империи он прославляет
«традиционное стремление» Чечни и Осетии «к дружбе и взаимопониманию»
и «волю к миру», проявленную Дудаевым в ноябре 1992-го 129. Через месяц
он уже вопреки всякой очевидности оспорит «утверждения, что из нашей
республики в
168
Чечню отправляются вооруженные формирования и техника» |3°. В
конце декабря — январе он твердит о «невмешательстве» Осетии во
внутренние дела Чечни, о готовности поддержать там любой переговорный
процесс — но также и о выполнении Осетией своих обязанностей как части
России |31. «Северная Осетия» печатает статьи, разъясняющие, что
«федеральные войска вправе пребывать в любой точке федерации» ш. На
фоне этих метаний владикавказского «легитимиста» громко и радостно для
Москвы звучат слова союзника по СНГ Э. Шеварднадзе о том, что «Россия
должна защищать свои государственные интересы в Чечне и свою
территориальную целостность» ш. После этого требовать каких-либо
подвижек от четырехсторонней комиссии становится бессмысленно: и
югоосетинский и абхазский вопросы надолго замораживаются
антисепаратистским консенсусом двух причерноморских «империй». В зиму
1994—1995 гг. Галазов делает еще один «заход» — призывает Москву не
ограничиваться Чечней, а приступить к ликвидации всех незаконных
вооруженных сил в России |34. Похоже, он вновь хотел бы привлечь внимание
к Ингушетии с ее внегосу-дарственным воинством, питаемым родовым
строем. Но это звучало уже совсем несерьезно. Застряв в Чечне, российская
демократия старается сократить свои обязательства в других частях Кавказа,
а заодно ублаготворить недовольных ею в этом краю по разным поводам. В
феврале 1995 г. отменяется чрезвычайное положение в Ингушетии и
Пригородном районе. Немедленно Назрань аннулирует все договоры периода
действия этого положения, касавшиеся селекции ингушей-репатриантов, а в
том числе и Бе-сланское соглашение, трактующие Пригородный район на
данный момент как часть Осетии и обязующее возвращающихся соблюдать
ее законы. Если уже с 1993 г. осетинские колхозы отказываются от обработки
постоянно разоряемых и простреливаемых участков, соседствующих с
ингушской границей 135, то с начала Чеченской войны исчезают законные
ограничения на передвижение в республику людей, прямо отрицающих ее
гражданство. Северная Осетия оказывается открыта — и не только в сторону
Ингушетии, но и в сторону Чечни. Летом 1995-го происходят чеченские
эксцессы в Моздоке. В последующие годы республика становится таким же
169
полем охоты на заложников, как российские Ставрополье и Крас-
нодарщина. Что же касается Назрани, в 1995-м Аушев вновь подставляет
Галазова, подписав в североосетинской столице договор с отказом от
территориальных притязаний и тут же, через несколько дней, объявив, что
отказ от притязаний не является отказом от права на исконную ингушскую
территорию П6. Похоже, все, чем ингушский президент впрямь согласен
поступиться, — это собственно Владикавказом ш. Но чего бы стоил
Владикавказ в положении злополучных приграничных колхозов?
На юге окрепнувшие режимы Баку и Тбилиси, как уже говорилось,
начинают с 1995 г. энергично переориентироваться на транскавказские
контрроссийские проекты, вроде ГУАМа, Евразийского транспортного
коридора, трубопроводов с Каспия в обход России, привлечения НАТО к
кавказским делам и т. д. Кавказ, разделенный на две автономные
конфликтные системы, замкнутые, соответственно, на причерноморскую и
прикаспийскую «малые империи», уходит в прошлое. По мере этого
процесса к 1997 г. обозначаются контакты обоих закавказских центров с
потенциальной «малой империей» Грозного на севере. В небытие ускользает
то состояние мира, в котором шесть-семь лет назад определился «осетинский
проект». На глазах происходит оползень проекта. Такие результаты, как
прямая почтовая связь России и Цхинвала помимо Тбилиси |38; соединение
энерголиний России и Южной Осетии, фактически входящей в рублевую
зону (и хронически лишающейся света из-за своего «заграничья» и
безденежья); участи РЮО в экономических региональных совещаниях
Северного Кавказа на таких же «ассоциированных» правах, что Абхазия и
Крым 139; статья 16 североосетинской конституции декабря 1994 г.,
утверждающая отношения с Южной Осетией «на основе этнического,
национального, историко-территориального единства, социально-
экономической и культурной интеграции» ио — все они утрачивают свой
обнадеживающий эффект к концу десятилетия, по мере того как режим
Шеварднадзе из опекаемого российского выкормыша уверенно
трансформируется в важнейшее звено соединения прикаспийской зоны и
всей Центральной Азии с Восточной Европой. В звено, которое отходит под
прямое евроатлантическое покровительство
170
против любых «имперских» посягательств с севера. А вопрос о Южной
Осетии, будучи разморожен, зазвучал бы как грознейшее из таких
посягательств, ибо эта территория, врезаясь клином в Закавказье, могла бы
стать реальным ключом контроля над Тбилиси. «Осетинский проект» 1992—
1994 гг. харизматически осенял га-лазовское президентство не дольше
первого его года. Уже поздней осенью 1994-го «Северная Осетия» отмечала,
что «даже у нас, в Осетии, некоторые из демократов вдруг заявили об
имперской политике России, фактически призывая к конфронтации с
центром и на этом фоне воссоединить Осетию» 141. Еще раньше, в сентябре,
первый патриотический съезд молодежи Осетии в послании к «Стыр
Ныхасу» обвинял «нынешние властные структуры РСО и РЮО» в том, что
те» не только не сделали шага к объединению Осетии, но в угоду некоторым
политикам России и Грузии сводят на нет успешно начатый в 1992 г. процесс
интеграции» 142. Но почти в те же дни и сам «Стыр Ныхас» увещевал
Галазова: «Чем больше Северная Осетия будет отворачиваться от Южной
Осетии и ее проблем, тем жестче будет режим границы, тем больше будет
уходить население юга на север. И перед нами встанет реальная угроза
потери юга Осетии, многократного обострения проблемы беженцев,
внутринационального конфликта. Ответственность за невыполнение воли
народа и за окончательное разделение осетинского народа на две части,
хотим мы этого или нет, будет возложена на нынешнее руководство
Северной Осетии» мз. Очевидно, что объединение Осетии вопреки Москве и
против ее кавказской политики было немыслимо, пока «многонациональный
народ Северной Осетии», а заодно Моздокский коридор и Владикавказ
оставались заложниками влияния Центра на Назрань. С другой стороны,
Галазов определенно принимал все цели, прокламируемые и
«патриотической молодежью», и «Стыр Ныхасом». Но уже допустив
разоружение своей республики, он напряженно пытался переработать эти
цели, приспособив их к принципам внутрироссийской лояльности и
северокавказской легитимности. Границы его возможностей в 1995 г. жестко
очертились, по одну сторону, договором 23 марта «О разграничении
предметов ведения и полномочий между органами государственной власти
РФ и органами государственной власти РСО-А», опреде-
171
лившем «неотъемлемые права» Северной Осетии как звена российской
властной иерархии; а по другую сторону — возгласом Ельцина на
ноябрьской встрече с Галазовым и Аушевым: «Мне не нужны местные
князьки» 144, — адресованным в основном осетинскому президенту и
фактически предупреждающим против собственных притязаний
приграничного доминиона.
Проект государственного строительства, основанный на сложном
балансе между обороной в Предкавказье и закавказским «легитимным
наступлением» через ревизию региональных «структур признания», на игре
между интернационализмом и «национальными чаяниями», между
социальной интеграцией и целеполаганием, на оригинальной
геополитической интерпретации отношения между нацией-гражданством и
нацией-этносом — был фрустрирован к новым президентским выборам. И
даже усердие Галазова об осетинском спорте, похоже, могло раздражать
существенную часть осетинского общества несоразмерной подменой
обещанного.
* * *
Двуединая Осетия демонстрирует нам так же, как и «малые империи»
Закавказья, попытку разрешить конфликт между номенклатурой и
радикальными «новыми политиками», интеллигентами и людьми оружия,
между носителями переразвитых функций интеграции и целеполагания — и
разрешить посредством присвоения последней, сугубо политической,
функции номенклатурой. В Грузии и Азербайджане 90-х мы наблюдаем
практически один и тот же сценарий: националистические режимы
Гамсахурдиа и Эль-чибея, питаемые эскалацией «великих целей»,
подвергаются атаке со стороны в общем-то однотипных им сил, вызванных к
жизни эффектом радикализации, разрушения интегративных связей. В обоих
случаях оппозиция, одержав победу, пытается усилить свои позиции союзом
с профессиональными «интеграторами», привлекая к власти авторитетных
номенклатурщиков Шеварднадзе и Алиева. На какое-то время возникают
бинарные режимы, основанные на союзе «интеграторов» и «новых
политиков»: правление Алиева и Гусей-
172
нова в Азербайджане, комплот Шеварднадзе с «союзом Воинов,
Философов и Художников», отстранивших Гамсахурдиа. В обоих случаях
«интеграторы» политически «съедают» тех интеллигентов и людей оружия,
которые их привели к власти. Но при этом новое авторитарное сплочение
обществ Закавказья сопровождалось выдвижением крупных и
вдохновляющих политических целей, связанных с транскавказскими
проектами, со схемами проевропейско-го и пронатовского «южного
евразийства». На какое-то время режимы Баку и Тбилиси смогли
гармонизировать две функциональные ипостаси власти —управление и
целеполагание.
Иначе получилось в Осетии. Объединительный замысел, воспринятый
владикавказскими властями в 1992 г., временный союз галазовского
руководства на севере и чочиевско-тезиевского на юге обеспечивали в
масштабах осетинского пространства такой же переходный и неустойчивый
функционально-властный дуализм, как в Закавказье на первых стадиях
правления Алиева и Шеварднадзе, — правда, в осетинском случае он
поддерживался геополитической биполярностью ареала и в ней черпал свою
правомочность и энергетику. Отстранение от власти Чочиева и Тезиева,
утрата Южной Осетией самостоятельной политической инициативы,
переходящей всецело на север и распределенной между управленцами и
«Стыр Ныхасом» с его «силой мнения», представляли собственно осетинский
путь к усвоению номенклатурщиками практики целеполагания, к
превращению управленцев в политиков.
Но стремясь сохранить свое место в структурах Российской власти и
ради этого, при всей уязвимости с востока, пойдя на отказ от собственных
вооруженных сил, Северная Осетия, хотя и избежала «рассыпания» на
соперничающие группы с их сепаратными «правдами» по чеченскому
сценарию, однако не смогла обеспечить свою фронтирно-доминиональную
государственность в глазах России и Кавказа правом на собственные
политические цели. Это стало очевидным уже тогда, когда Владикавказ не
осилил добиться прозрачности осетинской границы по Главному
Кавказскому хребту и реального перемещения ее на юг, к Горийскому
району Грузии. В той мере, в какой осетинское сообщество при таких
условиях притязает на суверенность, это оказывается «суверенность» без
собственной
173
политики, грозящая пессимизмом и стагнацией. А ведь еще остается
ингушский вопрос, ставший из мотива оборонительной мобилизации
источником раздражающей неуверенности, блестяще выраженной
Цуциевым.
Да, геополитика России способна серьезно изменить это положение.
Удары российской армии по Чечне в 2000 г. реально ведут к уничтожению
вайнахского центра силы. Обостренное расхождение целей России и Грузии,
выразившееся в открытии российско-абхазской границы и закрытии
российско-грузинской, — не засветят ли новые горизонты и перед южными
осетинами? Но все равно, тот расклад начала 90-х, в котором возникал
«осетинский проект», а Запад, по сути, не интересовался Кавказом,
невозвратим. В одну реку два раза не войти; а история первого президентства
в Северной Осетии подтверждает тот же афоризм в другом его варианте: в
одну и ту же реку редко удается войти даже и единожды: пока войдешь, это
станет уже другая река.
ПРИМЕЧАНИЯ
1
Цуциев А. А. Кавказское переходное общество: некоторые вызовы и
ответы // Осетия XX век. Вып. II. Владикавказ, 1997. С. 46.
- Лурье С, В. Историческая этнология. М., 1997.
' Гусейнов Г. Ч., Драгунский Д. В., Цымбурский В. Л. Империя — это
люди // Век XX и мир, 1990, № 8.
4
Северная Осетия (далее— СО), 1992, 27 октября.
5
СО, 1992, 6 октября.
6
СО, 1998, 8 января.
7
СО, 1992, 22 августа.
8
СО, 1992, 13 и 14 октября.
9
Сперва выступавшее под названием общества «Ныфс» («Надежда»),
10
Московские новости, 1991, 8 декабря.
" Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт [1992—...]: Его
предыстория и факторы развития. М., 1998.
12
СО, 1993, 10 декабря.
13
СО, 1992, 27 октября.
14
СО, 1992, 24 ноября.
15
СО, 1992, 5 ноября.
16
СО, 1992, 12 ноября.
" Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт... С. 101 ел.
174
18
Там же. С. 89.
19
Там же. С. 24.
20
БСЭ, 2-е изд., т. 38. С. 348.
21
СО, 1992. 5 ноября.
2:
Цымбурский В. Л. Идея суверенитета в посттоталитарном контексте //
Полис, 1993, № 1.
21
СО, 1992, 27 октября.
24
Независимая газета, 1991, 26 февраля.
25
Чочиев А. Р. Очерки по истории социальной культуры осетин.
Цхинвал, 1985.
26
[Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема этноперестроечных уроков.
Пичиджэн, 1991. С. 9.
27
Там же. С. 72.
28
Известия, 1991, 25 декабря.
29
Мегаполис-Экспресс, 1991, 7 февраля.
■'" [Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема... С. 73. " Правда, 1993, 12 мая.
32
Северная Осетия. Этнополитические процессы 1990—1994. Т. 1—3.
М., 1995. Т. 2. С. 67.
33
Северная Осетия. Этнополитические процессы... Т. 1. С. 129, 160—
54
178. СО, 1992, 30 октября.
33
СО, 1992, 27 августа.
36
СО, 1992, 30 июня.
37
СО, 1993, 18 июня.
38
СО. 1994, 21 июня.
39
СО, 1992, 18 сентября.
40
[Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема... С. 10.
41
Северная Осетия. Этнополитические процессы... Т. 3. С. 163—165.
42
СО, 1991, 22 октября.
43
Галазов А. X. Моему избирателю. Владикавказ, 1993. С. 44 и ел.
44
СО, 1992, 4 августа.
45
СО, 1992, 11 августа.
46
СО, 1992, 12 августа.
47
СО, 1992, 23 сентября.
48
СО, 1992, 8 августа и 27 октября.
49
СО, 1992, 31 октября.
30
СО, 1992, 25 ноября.
31
СО, 1993, 27 января.
32
СО, 1993, 3 февраля.
53
СО, 1993, 2 марта.
54
Цымбурский В. Л. Понятие суверенитета и распад Советского
Союза // Страна и мир. 1992. № 1. Цымбурский В. 77. Идея суверенитета в
посттоталитарном контексте.
55
СО, 1992, 3 ноября.
56
СО, 1994, 21 июня.
37
Данная глава написана во многом по материалам из архива Д. С.
Раевского, с которыми я был ознакомлен в 1993—1994 гг., за что выражаю
глубокую признательность.
58
Из истории взаимоотношений грузинского и осетинского народов
(Заключение комиссии по изучению статуса Юго-Осетинской области, пред.
Э. Шенгелая). Тб., 1991. С. 4.
39
Известия, 1991, 22 февраля.
175
6
" Вестник Грузии, 1991, 1 марта.
61
Независимая газета, 1991, 26 октября.
62
Из истории взаимоотношений грузинского и осетинского народов...
С. 31 и ел.
63
Там же. С. 74 и ел., 107 и ел.
64
Заря Востока, 1990, 12 декабря.
6J
Северная Осетия. Этнополитические процессы... Т. 2. С. 68.
66
СО, 1992, 12 августа.
67
Чочиев А. Р. Очерки по истории социальной культуры... С. 282.
68
Литературули Сакартвело, 1989, 23 июня.
69
[Чочиев А. Р] Осетино-русская тема... С. 43.
70
Там же; Северная Осетия. Этнополитические процессы... Т. 3. С. 174
и ел.
71
Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт... С. 85, 87, 154.
72
[Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема... С. 82; Галазов в СО, 1993, 11
ноября.
73
Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт... С. 87.
74
Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт... С. 84.
75
Здравомыслов А. Г. Осетино-ингушский конфликт. Перспективы
выхода из тупиковой ситуации. М., 1998. С. 91.
76
Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт... С. ПО.
77
СО, 1992, 11 ноября.
78
СО, 1993, 22 мая.
79
СО, 1993, 30 октября.
80
СО, 1992, I декабря.
81
СО, 1992, 30 июня.
82
[Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема... С. 40; СО, 1992, 10 ноября.
83
Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт... С. 86, 168.
84
[Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема... С. 39.
85
СО, 1992, 11 ноября.
86
Там же.
87
[Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема...
88
Элиаде М. Космос и история. М., 1987. С. 134 и ел.
89
[Чочиев А. Р.] Осетино-русская тема... С. 82 и ел.
90
Элиаде М. Космос и история... С. 64.
91
Чочиев А. Р. Очерки по истории социальной культуры... С. 285.
Чочиев тут же приводит эпическую характеристику героев — Ир Атан
Аманы цы не рцыд, уый бакодта — букв, «что из Начала не явилось, то он
сотворил».
92
СО, 1995, 27 июня.
93
СО, 1992, 16 октября.
94
СО, 1993, 21 мая.
95
Гостиева Л. К., Дзадзиев А. Б. Современная этно-политическая
ситуация в Северной Осетии // Северная Осетия. Этнополитические
процессы 1990—1994. Т. 1, С. 34.
96
Любицкий В. И. Война и власть. М., 1995. С. 30.
97
Северная Осетия. Этнополитические процессы... Т. 3. С. 178.
98
СО, 1993, 21 мая.
99
СО, 1993, 26 мая.
100
СО, 1993, 15 июля.
101
СО, 1993, 2 марта.
102
СО, 1993, 27 мая.
103
СО, 1993, 31 августа.
104
СО, 1993, 22 декабря.
176
105
СО, 1993, 30 октября.
106
СО, 1994, 11 января.
107
СО, 1994, 8 апреля.
108
СО. 1994. 6 марта.
109
СО, 1994, 18 октября.
110
СО. 1993, 29 января.
1,1
СО 1993, 16 июня и 18 августа.
112
Здравомыслов А. Г. Осетино-ингушский конфликт... С. 86 и ел.
1.3
СО, 1993, 13 апреля.
1.4
Ср. готовность Галазова поддержать создание ингушского
культурно-национального общества в составе «Нашей Осетии» и выраженное
им же в декабре 1993 г. на встрече в Нальчике намерение Северной Осетии
финансировать создание структуры народного просвещения в
предполагаемой новой ингушской столице Магас.
"! Цуциев А. А. Осетино-ингушский конфликт... 116 СО, 1993, 13 апреля.
1,7
СО, 1993. 14 апреля.
118
СО, 1994, 14 января.
119
СО, 1994, 31 марта.
12(1
Любицкий В. Н. Война и власть... С. 18
121
СО, 1994, 19 апреля.
122
СО, 1994, 12 октября.
123
СО, 1994, 31 декабря.
124
СО, 1994, 28 октября.
125
СО, 1995, 4 мая.
126
СО, 1993, 23 июля.
127
СО, 1994, 2 августа.
128
СО, 1994, 18 августа.
129
СО, 1994, 18 октября.
130
СО, 1994, 26 ноября.
131
СО, 1994, 21 декабря; 1995, 17 января.
132
СО, 1995, 31 января.
133
СО, 1994, 20 декабря.
134
СО, 1994, 20 и 21 декабря.
135
СО, 1994, 20 мая. "6 Здравомыслов А. Г. Осетино-ингушский
конфликт... С. 90 и ел.
137
СО, 1994, 2! июня.
138
СО, 1995, 6 июня.
139
СО, 1994, 18 мая; 1995, 20 мая.
140
Северная Осетия. Этнополитические процессы... Т. 1. С. 232.
141
СО, 1994, 27 октября.
142
Северная Осетия. Этнополитические процессы... Т. 2. С. 61.
143
Там же. С. 95.
144
Здравомыслов А. Г. Осетино-ингушский конфликт... С. 92.
АНДРЕЙ Суцьин
РЕСПУБЛИКА ТАТАРСТАН В ГОСУДАРСТВЕННОЙ
СТРУКТУРЕ РОССИИ
Республика Татарстан в настоящее время занимает особое место среди
89 регионов Российской Федерации. В последние годы отмечался большой
интерес к Татарстану — как со стороны ученых-политологов, так и со
стороны средств массовой информации. По частоте упоминания в
российских газетах и журналах, а также в радио- и телепередачах эта
республика уступала, пожалуй, лишь мятежной Чечне. В целом ряде
публикаций, посвященных Татарстану, можно встретить утверждения, что
это — крупнейшая среди всех республик, входящих в Российскую
Федерацию. Такое мнение вообще довольно широко распространено. Однако
это не так. По численности населения Татарстан уступает Башкирии и
целому ряду российских областей. А по площади территории он вообще
находится лишь на девятом месте среди республик (и на 48-м — среди всех
субъектов РФ). Площадь Татарстана составляет 68 тысяч кв. км — это в два с
лишним раза меньше, чем, например, территория соседней Башкирии.
Население Республики Татарстан на начало 90-х годов составляло около 3
800 тыс. человек, из которых лишь 48 % (примерно 1 800 тыс.) были
татарами '.
178
В чем же причина того, что небольшая по территории республика с не
такой уж большой численностью коренного населения занимает
исключительное положение в структуре Российской Федерации и является
флагманом в процессе суверенизации входящих в Россию национальных
республик? Во-первых, это экономический потенциал Татарстана, который
входит в число немногих регионов-доноров, чья экономика не зависит от
субсидий федерального центра. Во-вторых — то, что проживающие в
республике татары составляют лишь своего рода верхушку айсберга. Всего в
мире насчитывается около 7 млн. татар, не считая татар крымских, ставших
фактически отдельной нацией. Из этих 7 млн. около 5,5 млн. проживают в
России и более 6 млн. — на всем постсоветском пространстве 2.
Еще в начале 70-х годов татары занимали пятое место по численности
среди всех советских народов, уступая только русским, украинцам, узбекам и
белорусам. Правда, впоследствии они перешли на седьмое место — после
азербайджанцев и казахов. При этом сами татары считают, что
статистические данные об их численности сильно занижены. В ряде
казанских газет и журналов встречались статьи, в которых говорилось о 10—
15-ти и даже о 20-миллионной татарской нации. Это, конечно, сильное
преувеличение. Однако и 7 миллионов — отнюдь не малая цифра. При этом
следует учесть, что татары — один из немногих коренных народов России,
имевших в прошлом свою государственность.
Республика Татарстан расположена на территории древней Волжской
Булгарии, и тюркоязычные булгары являлись прямыми (хотя и не
единственными) предками современных казанских та-тар. Заселение
волжско-камского региона булгарскими племенами произошло в VII веке,
после распада так называемой Великой Булгарии, существовавшей в районе
Азовского моря. Часть булгар при этом откочевала за Дунай на Балканы —
на территорию современной Болгарии, где полностью ославянилась и забыла
свой тюркский язык. Небольшая часть ушла в предгорья и горы Кавказа, а
остальные булгары переселились в Среднее Поволжье — в то место, где
Кама впадает в Волгу. К началу X века здесь сформировалось довольно
крупное и сильное для того времени государство — Волжская Булгария. В
922 г. официальной религией этого государства
179
стал ислам. С этого момента булгарские правители проводили
активную политику исламизации соседних финно-угорских племен и
добились в этом определенного успеха — среди нынешних татар немало
предков исламизированных марийцев и удмуртов. В то же время часть самих
булгар отказалась принять ислам и сохранила верность язычеству. Есть
версия, что именно это племя, смешавшись с другими малочисленными
племенами, составило основу чувашского этноса.
В середине и конце X века волжские булгары пытались распространить
ислам и среди русских племен. Как известно, киевский князь Владимир
посылал своих людей в Волжскую Булгарию для ознакомления с исламским
вероучением. И хотя в качестве официальной религии Киевской Руси было
выбрано православие, между Русью и Волжской Булгарией поддерживались
в целом хорошие отношения, активно развивалась взаимная торговля.
Независимая Волжская Булгария просуществовала до 1236 г., когда она была
завоевана монгольским ханом Бату (Батыем). Вот как говорится об этом
завоевании в русской Лаврентьевской летописи: «Без-божнии татары... взяша
славный Великий город Болгарский и избита оружьем от старца до уного
[юного] и до сущего младенца, и взяша товара множество, а город их
пожгоша огнем и всю землю их плениша». Эта летопись не случайно
называет Батыево войско «безбожными татарами». По мнению Абрара
Каримуллина, автора книги «Татары: этнос и этноним», так называли
монгольских захватчиков и покоренные ими волжские булгары 3.
Что касается самого термина «татары», то он, скорее всего, имеет
китайское происхождение и изначально обозначал одно из племен, живших
на окраине современной Монголии в районе озера Буир-Нур. Это племя было
почти целиком уничтожено Чингис-ха-ном. Однако по странному стечению
обстоятельств название исчезнувшего племени было перенесено на всех
монголов, а также на тюрок-кочевников, входящих в состав монгольских
войск. В Европе этот термин долгое время обозначал вообще всех
«восточных варваров» и ассоциировался с греческим словом «тартар», т. е.
преисподняя. Этот термин нередко употреблялся применительно ко всему
населению Золотой Орды и подвластных ордынцам земель,
включая Русь, которая на европейских картах того времени также
обозначалась как «Татария» или «Тартария». Впоследствии этноним
«татары» закрепился за всеми тюркскими народами Восточной Европы,
Северного Кавказа, Урала, а также Западной и Средней Сибири — вплоть до
Хакасии. В русских летописях слово «татары» иногда употреблялось как
синоним слова «басурманы» и относилось ко всем мусульманским народам
— особенно после того, как в XIV столетии при хане Узбеке ислам стал
официальной религией Золотой Орды.
В Среднем Поволжье в золотоордынский период происходило
интенсивное смешение местного булгарского населения с пришельцами-
кочевниками, прежде всего с родственными булгарам по языку тюрками-
кипчаками. Что же касается монголов, то их численность и в Золотой Орде в
целом, и особенно в Поволжье была незначительной. Однако монгольские
корни имела большая часть правящей элиты — как в Золотой Орде, так и в
возникшем после ее распада Казанском ханстве. В результате смешения
волжских булгар и булгаризированных финно-угров с тюрками-кипчаками и,
в меньшей степени, с монголами и образовался народ, именуемый
казанскими татарами.
Казанское ханство — как независимое государство —
просуществовало недолго. В 1552 г. оно было завоевано Иваном Грозным.
Хотя формально это ханство не было упразднено, т. к. с того времени
русские цари, вплоть до Николая II, стали добавлять к своему титулу слова
«Царь Казанский». Среди историков существует точка зрения (довольно
популярная в Татарстане), согласно которой Иван IV, завоевывая Казанское и
другие татарские ханства, стремился не уничтожить остатки Золотой Орды,
а, наоборот, возродить это распавшееся государство, но уже под своей
царской властью. Вот, например, мнение директора Института истории
Академии наук Татарстана, советника президента республики по
политическим вопросам Рафаэля Хакимова: «Россия формировалась не на
почве Киевской Руси, которая распалась на восемь суверенных государств
еще в XII веке, за целый век до появления монголов... Россия возникла на
совершенно новой московской почве, которая была органической частью
золотоордынской государственности,
она выросла из соперничества Московии с царствами Золотой Орды за
право наследия распадающегося великого государства. Начало этому
процессу положило взятие Иваном Грозным города Казани, что стало
своеобразной вехой, обозначившей начало эпохи создания (или вернее
воссоздания) империи в границах бывшего государства Чингис-хана, но уже
на иной идейной базе — православии» 4.
После присоединения Казани к русскому государству все оставшееся
мусульманское население города было по приказу Ивана Грозного выселено
на окраину (за речку Булак), где возникла так называемая Старотатарская
слобода. Татары были изгнаны и со всех земель вдоль берегов Камы и Волги.
Эти территории стали заселяться русскими, а также чувашами и финно-
угорскими народами, которые в массе своей стали принимать православие.
Часть татар также была крещена. Однако большинство татар сохранило
верность исламу. При этом термин «мусульмане» на долгое время стал
самоназванием казанских татар.
Татарско-мусульманская феодальная знать была существенно
ограничена в правах по сравнению с теми, кто переходил в православие. Эти
ограничения сохранялись вплоть до Екатерины Второй, которая уравняла
татарских мурз с русским дворянством. Однако к тому времени татарского
дворянства — как класса феодалов — уже практически не существовало.
Часть татарской элиты полностью обрусела и влилась в состав русского
дворянства. Многие известные представители русской аристократии имели
татарские корни (об этом, например, свидетельствует книга Альфреда
Халикова «500 русских фамилий булгаро-татарского происхождения» 5).
Другая часть татарской феодальной знати постепенно трансформировалась в
купеческое сословие. К началу XIX века татарское купечество превратилось
во влиятельную силу и стало играть важную роль в экономике Поволжья и
Урала, а затем и среднеазиатского региона. Татарские купцы во многом
способствовали включению Средней Азии в экономическое пространство
России.
Надо сказать, что татары также внесли немалый вклад в исла-мизацию
кочевых народов Средней Азии и Казахстана. Таким образом они,
объективно помогая России экономически, а затем
и политически привязать к себе этот регион, одновременно вырывали
его полуязыческое кочевое население из-под русского религиозного и
культурного влияния. Именно татары во многом способствовали тому, что
казахи, киргизы, а еще ранее башкиры приняли ислам, хотя русские власти
неоднократно рассматривали возможность обращения этих народов в
православие. Россия, столкнувшись с немалыми трудностями при крещении
поволжских татар, не проявила особой активности в деле христианизации
приуральских и азиатских кочевников.
Что касается территории бывшего Казанского ханства, то там
постепенно сложился крупнейший в европейской части России
мусульманский религиозный и культурный центр. Во второй половине XIX
века в среде образованных татар зародилось и получило широкое развитие
движение джадидизма, в частности направленное на модернизацию
религиозного образования. Обучение в медресе все более и более
приобретало общеобразовательный и в известной степени светский характер.
Численность обновленных медресе стремительно возрастала. К началу XX
столетия в них обучалась практически вся татарская молодежь поволжско-
уральского региона. По уровню грамотности молодого поколения татары
вышли на одно из первых мест в Российской Империи. Впрочем, основная
часть татарской молодежи получала лишь начальное образование. Многие
выпускники медресе, умея хорошо читать и писать по-татарски, плохо
владели русским языком. И это исключало для них возможность получения
среднего и, тем более, высшего светского образования. Так, например, среди
студентов Казанского университета татар было очень мало — буквально
единицы.
К концу XIX века Казань вообще была преимущественно русским
городом. Татары вместе с прочими мусульманами составляли только 12
процентов его населения 6. Но уже в тот период численность татар в городе
стала быстро расти. В начале XX столетия в Казани издавалось несколько
татароязычных газет и журналов. Появился целый ряд национальных
культурно-просветительских и литературных обществ. Некоторые из них
получили широкую известность, например общество «Новый Булгар»,
которое также называлось ваисовским — по фамилии основателя. Ваисовцы
при-
зывали казанских татар вспомнить о своем булгарском происхождении
и взять сам термин «булгары» в качестве своего этнонима. Однако подобные
взгляды не получили поддержки —' как со стороны простого народа,
который постепенно привыкал к названию «татары», так и со стороны
большей части интеллигенции, которая считала, что ограничение
национальной истории узкими рамками Волжской Булгарии оторвет
казанских татар от тюркоязычных народов Сибири, Нижнего Поволжья и
Крыма, также именуемых татарами, и тем самым расколет единый татарский
этнос.
Среди казанскотатарской интеллигенции было немало потомков
ордынской феодальной аристократии. Часть из них вообще имела
монгольские корни. И, естественно, они не желали отказываться от прошлого
своих предков. К началу XX века все большую популярность приобретала
идея спроецировать на татарский этнос историю всей Золотой Орды и даже
всей империи Чингис-хана. Наряду с этим большое распространение среди
казанских татар получили идеи общетюркского единства, в частности
взгляды Измаила Гас-принского (хотя сам он был родом не из Казани, а из
Крыма).
На рубеже XIX—XX веков возникает целый ряд проектов возрождения
татарской государственности, в том числе в форме национальной автономии.
Впрочем, само понятие автономии в то время рассматривалось двояко — как
самоуправление, прежде всего в сфере культуры и образования (для всех
российских татар, независимо от места жительства), и как создание
автономной административно-территориальной единицы в районах
компактного проживания татар. Своеобразным синтезом этих двух взглядов
на автономию явился проект создания штата Идель-Урал, объединяющего
все тюркские народы Среднего Поволжья и Урала. Хотя данный проект
предусматривал образование национально-территориальной единицы, он в то
же время предполагал максимально возможную реализацию принципа
экстерриториальной культурной автономии. После падения царского режима
проект Идель-Урала приобрел реальные очертания. Летом 1917 года под
руководством известного татарского общественного деятеля Садри Максуди
была разработана идель-уральская конституция. В ноябре того же года
Национальное собрание мусульман Европейской России и Сибири
184
приняло резолюцию, в которой говорилось: «Форма российского
государственного правления должна быть федеративной. В числе российских
штатов должен быть образован тюрко-татарский штат, включающий в себя
Южный Урал и Среднее Поволжье». Предполагалось, что в состав этого
штата войдут территории нынешнего Татарстана, Башкирии, Чувашии,
Марийской Республики, а также соседние с ними районы, где имеется
компактно проживающее татарское население 7.
Проект подобного штата был в принципе одобрен Комитетом
Учредительного собрания, управлявшим Поволжьем в течение нескольких
месяцев 1918 г. Однако правительство адмирала Колчака к данному проекту
отнеслось отрицательно. Крайне негативно восприняли его и большевики. В
марте 1918г. они разогнали образованную в татарской части Казани так
называемую Забулачную республику, которая рассматривалась как
политическое ядро будущего штата Идель-Урал. В качестве альтернативы
ориентированные на большевиков татарские лидеры во главе с будущим
героем Гражданской войны Муллануром Вахитовым предлагали создать
татаро-башкирскую советскую республику. Это предложение получило
поддержку из Москвы — со стороны советского руководства, которое,
однако, в дальнейшем предпочло образовать две отдельные автономии —
татарскую и башкирскую. Лидеры башкирского национального движения —
как правой, так и левой ориентации — также в целом негативно восприняли
идель-ураль-ский проект. В марте 1919 г. националистически настроенным
башкирским руководителям во главе с Заки Валиди (которые в то время
находились в союзе с большевиками) удалось создать Башкирскую
Автономную Советскую республику. Первоначально она включала в себя
лишь юго-восточную, «малую», Башкирию со столицей в Сте-рлитамаке. Но
впоследствии ее территория была существенно увеличена за счет Уфимской
губернии (где русские и татары по численности превосходили башкир).
Татарская Автономная Советская республика со столицей в Казани
была образована в мае 1920 г. — на год с лишним позже Башкирской. Таким
образом, пока татары безуспешно пытались реализовать проекты Идель-
Урала и объединенной татаро-баш-
185
кирской автономии, их соседи, башкиры, создали свою довольно
крупную республику, которая, как уже отмечалось, по площади более чем
вдвое превосходит нынешний Татарстан. Что же касается Татарской
Автономной Республики, то она вместила в себя лишь чуть более четверти
всех татар Российской Империи, а затем Советского Союза. Сложилась
своего рода парадоксальная ситуация — татарский этнос, первым среди всех
мусульманских этносов Российской Империи достигший в своем развитии
стадии нации (в советской трактовке этого термина), остался без
полноценного национального государства. В то же время некоторые другие
этносы, например народы Средней Азии, получили более или менее
реальную государственность в форме союзных республик, хотя они, согласно
сталинской теории, к началу XX века еще не были нациями (возникающими
не ранее чем на этапе выхода из феодализма — на основе формирования
общенациональных экономических отношений).
При этом надо отметить, что поволжские татары во многом
способствовали образованию советских республик Средней Азии и вообще
укреплению советской власти в этом регионе. Несмотря на то, что среди
татар было немало людей, увлеченных (используя советскую лексику)
идеями «пантюркизма и буржуазного на-ционализма», немало было и тех,
кто поддерживал большевиков. По отношению к ним татарская
интеллигенция оказалась расколотой, как и русская. Многие татары воевали
в Гражданской войне на стороне Красной армии, а впоследствии участвовали
в подавлении басмаческого движения в Туркестане. Там в 20-е годы
действовали целые воинские подразделения, составленные из татар,
поскольку считалось, что они смогут лучше, чем русские, сориентироваться в
местной обстановке и будут более эффективно вести пропагандистскую
работу среди мусульманского населения.
Если в XIX веке татары проводили исламизацию центрально-азиатских
кочевников, то в XX веке они же помогали разрушать исламские устои
местного земледельческого населения, в том числе в Узбекистане и
Таджикистане, где мусульманские традиции имели глубокие корни. В 20-е и
30-е годы татары составляли значительный процент партийно-хозяйственной
номенклатуры в|
186
среднеазиатских республиках и Казахстане. Немало их было и среди
местной интеллигенции. А партийные руководители коренной
национальности нередко женились на татарках — это на долгие годы стало
как бы хорошим тоном среди местной элиты. Тут можно привести множество
примеров — от родителей Чингиза Айтматова до казахстанского лидера
Кунаева.
В самой же Татарии партийная верхушка неоднократно пыталась
превратить свою республику из автономной в союзную, однако безуспешно.
В 30-годы, перед принятием «сталинской» конституции, были определены
критерии, по которым той или иной республике мог быть предоставлен
статус союзной. Среди них было наличие общей границы с каким-либо
зарубежным государством. В соответствии с этими критериями в 1936 г.
статус союзной республики получил Казахстан, а затем и Киргизия, хотя
численность киргизов в Советском Союзе тогда была почти в 10 раз меньше
численности татар. Татария же такого статуса не получила, поскольку
находилась внутри территории Российской Федерации.
Однако и автономия была для татар реальным шагом вперед в деле
восстановления национальной государственности. Среди руководства
автономной республики в течение почти всего советского периода
доминировали представители титульной нации. Быстрыми темпами росла
численность татарской интеллигенции, значительно увеличился процент
татар среди студентов ВУЗов, в том числе и Казанского университета.
Открывались новые татарские школы. В республике стало издаваться
несколько десятков татарских газет и журналов. Открывались татарские
театры, велись радиопередачи на татарском языке. Впрочем, эти позитивные
тенденции в сфере национальной культуры продолжались лишь до середины
30-х годов, когда начались широкомасштабные репрессии против татарской
интеллигенции. Вернее, они начались еще раньше, а в середине 30-х годов
стали более массовыми. Вообще репрессии в отношении татарской
интеллигенции отличались некоторым своеобразием, если это можно так
назвать. В целом по Советскому Союзу они шли по известной схеме: сначала
сторонники правобур-жуазных партий, потом левые небольшевистские
партии, а затем разные уклоны в самой партии большевиков. В отношении
же ре-
187
премированных татар почти всегда использовалось обвинение в
буржуазном национализме. Со временем в категорию «националистов»
попали почти все сторонники сохранения своеобразия татарской культуры,
например те, кто выступал против латинизации, а затем русификации
татарского алфавита. Но основной удар был нанесен по сторонникам идеи
пантюркизма.
Во время войны казанские татары, в отличие от крымских, избежали
участи поголовного выселения. Многие из них были награждены советскими
боевыми орденами и медалями. Их героизм получил высокую оценку со
стороны высших советских руководителей. Да и не только советских.
Например, британский премьер Черчилль в своих мемуарах подчеркивал, что
казанские татары очень хорошо показали себя в войне. Но, несмотря на это,
уже в 40-е годы развернулась новая кампания борьбы с «татарским
национализмом». Поводом для этого стало постановление ЦК об ошибках в
работе партийной организации Татарии, где в качестве основной «вины»
приводился факт публикации татарского эпоса «Идигей». Эта публикация
была расценена партийными идеологами как прославление Золотой Орды. В
результате было наложено табу на любые «некритические» публикации и
объективные исследования, посвященные ордынскому периоду истории
татарского народа. Да и сама эта история была заменена историей Татарской
АССР — в ее узких административных границах. Так, в издаваемых в Казани
учебниках рассказывалось о финно-угорских племенах Поволжья, живших
там еще до прихода булгар. Но почти ничего не говорилось об истории татар,
проживающих за пределами Татарской республики. И сам термин «Татарская
АССР» иногда употреблялся в качестве единственного на все времена
названия этого региона. Порой доходило до курьезов. В ряде публикаций
встречались такие обороты, как «Татарская АССР в эпоху феодализма».
Татарская историческая наука с конца 40-х годов попала в очень тяжелое
положение, о чем красноречиво свидетельствуют данные, приведенные в
статье историка Дамира Исхакова «Промывка татарских мозгов» 8.
В послевоенный период для татарской национальной культуры вообще
настали не самые лучшие времена. Постепенно утрачивалось многое из того,
чего удалось добиться в 20-е и 30-е годы, в
188
том числе в сфере образования. Число татарских школ в республике
стало сокращаться — и чем дальше, тем быстрее. К началу 80-х годов в
миллионной Казани осталась всего одна татарская школа, причем даже не
школа, а интернат для сельских детей. Хотя численность татар в Казани к
тому времени возросла до четырехсот тысяч (т. е. они составляли примерно
40 % населения). Часть казанской и вообще городской татарской молодежи
совершенно не владела родным языком. Этот язык практически исчез из
официального делопроизводства, которое было почти полностью
русифицировано. И дело тут не только и не столько в «руке Москвы». Эта
русификаторская политика обычно инициировалась местными властями, как
и в прочих автономных республиках Поволжья и Урала.
Справедливости ради надо отметить, что в тот же послевоенный
период в Татарии, на фоне упадка национальной культуры, происходил
быстрый подъем экономики. Еще в годы войны в республику был
эвакуирован целый ряд оборонных заводов. Впоследствии на их базе возник
мощный казанско-зеленодольский промышленный комплекс. В 50-е годы на
юго-востоке Татарии в районе Бугульмы и Альметьевска стал формироваться
второй комплекс, специализирующийся на добыче и переработке нефти. По
производству нефтепродуктов Татарская АССР одно время даже занимала
первое место в Советском Союзе. В конце 60-х — начале 70-х годов в
Татарии стал складываться третий крупный промышленный комплекс на
берегах Камы. Его основу составили нефтехимические комбинаты в
Нижнекамске и Менделеевске, а также автозавод КамАЗ в Набережных
Челнах — крупнейшее в Европе предприятие по производству грузовиков. В
дальнейшем в этом же районе началось строительство Елабужского
автозавода.
Благодаря выгодному географическому положению — на перекрестке
водных, автомобильных и железнодорожных путей — Татария долгое время
занимала одно из первых мест в России по объему промышленных
инвестиций. Причем основная часть этого денежного потока шла не из
местного и даже не из российского, а из общесоюзного бюджета. В связи с
этим многие строящиеся заводы и фабрики становились предприятиями
союзного подчинения. В результате крупных капиталовложений в
промышленность Татар-
189
екая АССР к концу 80-х годов по объему промышленного
производства превосходила все три прибалтийские республики, вместе
взятые. Экономическая мощь Татарии стала дополнительным аргументом
для ее руководства, которое перед принятием «брежневской» конституции
1977 года вновь, уже который раз, поставило вопрос о преобразовании
Татарской АССР в союзную республику. Тогда статус республики не был
изменен — Татария осталась одной из российских автономий. Но в начале
перестройки проблема включения ее в число союзных республик вновь
приобрела остроту. Надо сказать, что аналогичное требование о повышении
статуса неоднократно выдвигало и руководство Башкирии, которая по
промышленному производству даже превосходила Татарию. Однако у
татарских лидеров был и еще один аргумент, кроме экономического —
семимиллионная численность татарского этноса.
В конце 80-х годов лозунг превращения республики из автономной в
союзную приобрел большую популярность. А в начале 90-х годов в
Татарстане развернулось массовое движение за выход из Российской
Федерации. Особенно активно в нем участвовала национальная
интеллигенция, прежде всего гуманитарная и творческая, а также татарская
студенческая молодежь. По свидетельству очевидцев, вся Казань тогда
бурлила. В город прибывали большие группы националистически
настроенных татар, устраивались многочисленные митинги перед зданием
Верховного Совета, проводились голодовки, собирались подписи и т. д.
Иногда эти акции сопровождались крайним экстремизмом. Например,
некоторые националистические лидеры призывали своих сторонников
развернуть вооруженную борьбу за восстановление не только Казанского
ханства, но и других татарских ханств Поволжья и Сибири. Наряду с
Казанью, в один из бастионов радикального татарского национализма
превратились Набережные Челны. Часть населения этого нового
промышленного города составляла татарская деревенская молодежь.
Оказавшись в чуждой городской, да к тому же еще и русскоязычной среде,
эти люди чувствовали психологический дискомфорт. Поэтому они охотно
поддержали лозунг «Татарстан для татар!» Впрочем, далеко не все татарское
население республики приняло активное участие в национальном движении.
Большинство
190
татар, как и большинство местных русских, оставались аполитичными.
Да и вообще татары по своему характеру — народ довольно спокойный и
рассудительный. Поэтому дело не дошло до каких-либо эксцессов, в том
числе острых межнациональных конфликтов. Тем не менее политическая
ситуация в республике в начале 90-х годов была весьма напряженной.
30 августа 1990 года республиканский Верховный Совет, который в то
время возглавлял нынешний президент Минтимер Шаймиев, принял
Декларацию о государственном суверенитете. В ней говорилось: «Верховный
Совет Татарской АССР... провозглашает государственный суверенитет
Татарии и преобразует ее в Татарскую Советскую Социалистическую
Республику — Республику Татарстан... Конституция и законы Татарской
ССР обладают верховенством на всей территории Татарской ССР» 9. 13
декабря того же
1990 года Верховный Совет республики принял постановление о
проекте Союзного договора, где говорилось о том, что Татарстан готов стать
соучредителем нового Союза Суверенных Советских Республик на равных
правах с Россией и другими союзными республиками, «самостоятельно
подписать Союзный договор и принять вытекающие из него высокие
обязательства» 10.
Одновременно коммунистическая верхушка Татарстана заявила о
планах трансформации местной партийной организации в республиканскую
компартию. Надо сказать, что еще до этого партийные руководители
Татарской и Башкирской АССР — единственные из руководителей
автономных республик — входили в состав ЦК КПСС, наряду с первыми
секретарями ЦК компартий союзных республик.
Наметившиеся в 90-е годы тенденции политического развития
Советского Союза, в том числе общее ослабление влияния КПСС и
появление новых властных структур, прежде всего президентских, привели к
тому, что и в Татарстане было решено выбрать своего президента. При этом в
республике были фактически бойкотированы первые выборы президента
России, проведенные 12 июня
1991 года. В них на территории Татарстана приняли участие лишь 36,5
% зарегистрированных избирателей, причем только 16,4 % проголосовали за
Бориса Ельцина. В то же время выборы президента
191
Татарстана в целом прошли успешно, и на эту должность был избран
Минтимер Шаймиев, который до этого, как уже отмечалось, возглавлял
республиканский Верховный Совет.
Августовские события 1991 года явились неприятным сюрпризом для
татарстанского руководства, тем более именно в это время должны были
состояться переговоры между Минтимером Шаймиевым и президентом
СССР Михаилом Горбачевым. Важнейшей темой этих переговоров должно
было стать определение будущей роли Татарстана в новом Союзе
Суверенных Советских Республик. Фактический переход верховной власти
от союзного руководства к российскому осенью 1991 года никак не
вписывался в прежнюю политику татарских властей, направленную на
повышение статуса Республики Татарстан в обновленном СССР. Правда,
оставались кое-какие надежды на так называемое Новоогаревское
соглашение. Но вскоре стало ясно, что эти надежды весьма призрачные.
Тем временем политическая ситуация в Татарстане продолжала
оставаться весьма напряженной. В октябре 1991 года в Казани прошли
массовые выступления национал-радикалов, грозящие перерасти в уличные
беспорядки. На охрану официальных зданий были брошены отряды ОМОНа.
В этих условиях Верховный Совет принял решение подготовить и провести
всенародное голосование (референдум) по вопросу о государственном
статусе Татарстана — фактически референдум о суверенитете. Сразу же
после роспуска СССР в декабре 1991 года республиканский Верховный
Совет принял Декларацию, в которой говорилось о «вхождении Республики
Татарстан в Содружество независимых государств на правах учредителя» ".
В Казани даже возникли разговоры о том, что именно этот город, а отнюдь не
Минск, является оптимальным местом для Координационного Совета
Содружества. Однако новые независимые государства, объединившиеся в
СНГ, отнюдь не торопились принимать Татарстан в свои ряды, поскольку все
они были заинтересованы в сохранении своей территориальной целостности
и не желали нового передела постсоветского пространства.
В этих условиях республиканские власти Татарстана были вынуждены
изменить линию поведения. Был взят курс на достижение фактического
статуса союзной республики, формально не раз-
рывая отношений с Россией. Причем в качестве одного из методов
нажима на российское руководство использовалась потенциальная угроза
выхода Татарстана из федерации по примеру Чечни. Была предоставлена
полная свобода действий местным национал-радикалам. В феврале 1992 года
в Казани был образован Милли-Меджлис, т. е. национальный совет
татарского народа — как альтернатива официальной власти. Казалось, что
республика стоит на грани полного политического хаоса. К этому моменту в
Татарстане действовало более десятка только зарегистрированных
политических партий и объединений (самого разного толка — от
ультранационалистов до сторонников единой и неделимой России, от
либералов до ортодоксальных коммунистов).
Не было единства и в Верховном Совете республики. В частности,
депутаты никак не могли определить формулировку предстоящего
референдума. Как это ни парадоксально, ориентированные на Москву
депутатские группы, представлявшие русское население, настаивали на
принятии наиболее радикального варианта, а именно: «Вы за выход
республики из состава Российской Федерации — да или нет?». Расчет при
этом делался на то, что не только местные русские, но и многие татары
психологически не готовы положительно ответить на этот вопрос. На такой
же формулировке настаивала и часть татарских националистов, правда по
иным причинам — в надежде как бы подтолкнуть многих еще колеблющихся
татар к более решительным действиям. В то же время центристская,
проправительственная депутатская группа предлагала вообще не касаться
выхода или невыхода из состава России, а сформулировать вопрос в более
завуалированном виде. В конечном счете победила именно эта точка зрения,
и вопрос референдума звучал так: «Согласны ли Вы, что Республика
Татарстан — суверенное государство, субъект международного права,
строящее свои отношения с Российской Федерацией и другими
республиками, государствами на основе равноправных договоров?» 12
5 марта 1992 года — за две недели до референдума — появилось
обращение Верховного Совета Российской Федерации к Верховному Совету,
президенту и народу Республики Татарстан, в котором говорилось о том, что
подобный референдум может иметь
Татарстана в целом прошли успешно, и на эту должность был избран
Минтимер Шаймиев, который до этого, как уже отмечалось, возглавлял
республиканский Верховный Совет.
Августовские события 1991 года явились неприятным сюрпризом для
татарстанского руководства, тем более именно в это время должны были
состояться переговоры между Минтимером Шаймиевым и президентом
СССР Михаилом Горбачевым. Важнейшей темой этих переговоров должно
было стать определение будущей роли Татарстана в новом Союзе
Суверенных Советских Республик. Фактический переход верховной власти
от союзного руководства к российскому осенью 1991 года никак не
вписывался в прежнюю политику татарских властей, направленную на
повышение статуса Республики Татарстан в обновленном СССР. Правда,
оставались кое-какие надежды на так называемое Новоогаревское
соглашение. Но вскоре стало ясно, что эти надежды весьма призрачные.
Тем временем политическая ситуация в Татарстане продолжала
оставаться весьма напряженной. В октябре 1991 года в Казани прошли
массовые выступления национал-радикалов, грозящие перерасти в уличные
беспорядки. На охрану официальных зданий были брошены отряды ОМОНа.
В этих условиях Верховный Совет принял решение подготовить и провести
всенародное голосование (референдум) по вопросу о государственном
статусе Татарстана — фактически референдум о суверенитете. Сразу же
после роспуска СССР в декабре 1991 года республиканский Верховный
Совет принял Декларацию, в которой говорилось о «вхождении Республики
Татарстан в Содружество независимых государств на правах учредителя» ".
В Казани даже возникли разговоры о том, что именно этот город, а отнюдь не
Минск, является оптимальным местом для Координационного Совета
Содружества. Однако новые независимые государства, объединившиеся в
СНГ, отнюдь не торопились принимать Татарстан в свои ряды, поскольку все
они были заинтересованы в сохранении своей территориальной целостности
и не желали нового передела постсоветского пространства.
В этих условиях республиканские власти Татарстана были вынуждены
изменить линию поведения. Был взят курс на достижение фактического
статуса союзной республики, формально не раз-
192
рывая отношений с Россией. Причем в качестве одного из методов
нажима на российское руководство использовалась потенциальная угроза
выхода Татарстана из федерации по примеру Чечни. Была предоставлена
полная свобода действий местным национал-радикалам. В феврале 1992 года
в Казани был образован Милли-Меджлис, т. е. национальный совет
татарского народа — как альтернатива официальной власти. Казалось, что
республика стоит на грани полного политического хаоса. К этому моменту в
Татарстане действовало более десятка только зарегистрированных
политических партий и объединений (самого разного толка — от
ультранационалистов до сторонников единой и неделимой России, от
либералов до ортодоксальных коммунистов).
Не было единства и в Верховном Совете республики. В частности,
депутаты никак не могли определить формулировку предстоящего
референдума. Как это ни парадоксально, ориентированные на Москву
депутатские группы, представлявшие русское население, настаивали на
принятии наиболее радикального варианта, а именно: «Вы за выход
республики из состава Российской Федерации — да или нет?». Расчет при
этом делался на то, что не только местные русские, но и многие татары
психологически не готовы положительно ответить на этот вопрос. На такой
же формулировке настаивала и часть татарских националистов, правда по
иным причинам — в надежде как бы подтолкнуть многих еще колеблющихся
татар к более решительным действиям. В то же время центристская,
проправительственная депутатская группа предлагала вообще не касаться
выхода или невыхода из состава России, а сформулировать вопрос в более
завуалированном виде. В конечном счете победила именно эта точка зрения,
и вопрос референдума звучал так: «Согласны ли Вы, что Республика
Татарстан — суверенное государство, субъект международного права,
строящее свои отношения с Российской Федерацией и другими
республиками, государствами на основе равноправных договоров?» п
5 марта 1992 года — за две недели до референдума — появилось
обращение Верховного Совета Российской Федерации к Верховному Совету,
президенту и народу Республики Татарстан, в котором говорилось о том, что
подобный референдум может иметь
193
крайне негативные последствия. Конституционный суд в Москве
принял решение о незаконности татарстанского референдума. Этот довольно
жесткий нажим со стороны федеральных властей привел к прямо
противоположным результатам. Многие жители республики, причем не
только татары, но и русские, усмотрели в нем простое нежелание Москвы
«поделиться властью» с Казанью. В ответ на обращение российского
Верховного Совета Президиум Верховного Совета республики также принял
обращение к народу Татарстана, в котором отмечалось, что «референдум —
это перспектива новых справедливых и взаимовыгодных отношений между
народами России, перспектива подлинного Союза Татарстана и России» 13.
Президиум ВС Татарстана также сделал специальное заявление о том, что
«вопрос, вынесенный на референдум, не предусматривает выход или
невыход Республики Татарстан из состава Российской Федерации и
государственное обособление Татарстана от России», а касается обретения
республикой статуса суверенного государства, которое «остается в едином с
Российской Федерацией экономическом и геополитическом пространстве»,
но будет строить свои отношения с ней «по-новому, на основе равноправных
договоров» 14.
Буквально перед самым голосованием по одному из каналов
центрального телевидения выступил президент России с обращенным к
народу Татарстана призывом не поддерживать вынесенный на референдум
вопрос о суверенитете. В ответ на это по татар-станскому телевидению
выступил Минтимер Шаймиев, вновь подтвердивший официальную позицию
республиканских властей относительно суверенитета Республики Татарстан
и необходимости проведения по этому вопросу всенародного голосования.
Итоги состоявшегося 21 марта 1992 года референдума были
следующими: за суверенитет проголосовали 61,4 % , против — 37,3 % всех
принявших участие в референдуме. Таким образом, обтекаемая и вполне
безобидная с виду формулировка вопроса, а также весьма эффективная
агитация в местных средствах массовой информации привели к тому, что не
только татары, но и многие русские жители республики высказались за
суверенитет. Это дало республиканскому руководству мощный козырь в его
политической игре с Москвой.
Опираясь на итоги референдума, Татарстан, как и Чечня, отказался
подписать Федеративный договор, подписанный остальными республиками,
входящими в состав России. Двусторонние переговоры между Москвой и
Казанью, начавшиеся еще до референдума, проходили долго и сложно.
Татарская сторона настаивала на формулировке «добровольное
делегирование суверенным Татарстаном части полномочий российским
федеральным органам». Москва же вместо этого предлагала договориться о
разграничении полномочий между центром и Татарстаном как одним из
субъектов федерации. К осени 1992 года казалось, что переговоры находятся
на грани срыва. В окружении президента Ельцина в тот период усилились
позиции политиков, выступавших против каких-либо уступок Татарстану. В
то же время среди московской политической элиты были и сторонники
компромисса на переговорах с Татарстаном, опасавшиеся, что затягивание
процесса нормализации отношений между этой республикой и федеральным
центром может привести к захвату власти в Татарстане крайними
националистами.
Именно в этот момент, как нельзя более кстати для руководства
республики, ряд татарских национал-радикальных организаций выступил с
шумными угрозами отстранения от власти Верховного Совета и передачи ее
в руки Милли Меджлиса — в том случае, если в республике не будет срочно
принята новая конституция. И такая конституция была принята Верховным
Советом 6 ноября 1992 года. В ней говорилось, что «Республика Татарстан
— суверенное государство, субъект международного права, ассоциированное
с Российской Федерацией — Россией на основе Договора о взаимном
делегировании полномочий и предметов ведения» '5.
С начала 1993 года переговоры между Москвой и Казанью
активизировались. Обе стороны, прежде всего федеральные власти, решили,
что надо идти на компромисс. Началось подписание целого ряда
межправительственных соглашений. Всего в 1993 году было подписано
шесть соглашений: о сотрудничестве в сфере высшего образования; о
совместной реализации нефти и нефтепродуктов; об охране окружающей
среды; о таможенном обложении; по вопросам собственности; о развитии
оборонных отраслей промышленности. Еще ранее, в 1992 году, было
подписано соглашение об основных
принципах экономического сотрудничества. Но вместе с тем в течение
всего 1993 года татарские власти проводили политику фактического бойкота
любых общероссийских выборов и референдумов. Формально население
республики получило право в них участвовать. Однако
проправительственные средства массовой информации не скрывали своего
отрицательного или, в лучшем случае, безразличного отношения к таким
мероприятиям. И это, конечно, не могло не повлиять на общественное
мнение.
В апреле 1993 года в Татарстане был провален референдум о доверии
российскому президенту. На избирательные участки пришло менее 23 %
зарегистрированных избирателей. В декабре 1993 года, во время выборов в
Государственную Думу и референдума по новой российской конституции, на
избирательные участки в республике пришли около 14 % от внесенных в
списки избирателей, причем лишь 10 % проголосовали за предложенный
проект конституции. Президент Шаймиев и глава республиканского
парламента Фарид Мухаметшин отказались выставлять свои кандидатуры в
Совет Федерации — в результате выделенные Татарстану два места этом
Совете остались вакантными. Москва сделала вид, что ничего страшного не
произошло, и просто перенесла выборы в федеральные органы от Татарстана
на март 1994 года. Национал-радикалы стали готовиться и к их бойкоту.
В январе 1994 года президент Шаймиев послал письмо президенту
Ельцину, в котором говорилось, что ни о каких выборах федеральных
органов власти в республике не может быть и речи без подписания договора
между Москвой и Казанью. И этот договор был подписан 15 февраля 1994
года. Он получил довольно длинное и компромиссное название: «О
разграничении предметов ведения и взаимном делегировании полномочий
между органами государственной власти Российской Федерации и органами
государственной власти Республики Татарстан». Вместе с ним были
подписаны еще пять межправительственных соглашений: о
внешнеэкономических связях; о банковской, кредитной и валютной
политике; о бюджете и налогах; о борьбе с преступностью; о сотрудничестве
в военной области. Таким образом, число российско-татарстанских
межправительственных соглашений достигло двенадцати.
196
Особенно важным для республики было соглашение о бюджетных
взаимоотношениях, которое позволило ей оставлять у себя значительную
часть собираемых налогов. В соответствии с этим соглашением Татарстан
получил право оставлять в республиканском бюджете акцизы на спирт и
ликеро-водочные изделия, акцизы на нефть и газ, плату за землю, доходы от
приватизации и специальный налог для финансирования важнейших
отраслей экономики. При этом республика обязалась перечислять в
федеральный бюджет налог на прибыль в размере 13 %, подоходный налог с
физических лиц в размере 1 % и налог на добавленную стоимость (НДС) по
нормативу, ежегодно определяемому министерствами финансов России и
Татарстана. Во второй половине 90-х годов республика перечисляла в центр
лишь 50 % НДС, в то время как прочие субъекты федерации — 75 %.
Добившись льготных, в сравнении с другими регионами, нормативов
бюджетных перечислений, республика взяла курс на максимально
возможную финансовую независимость от федерального центра. Так,
Татарстан не стал создавать у себя отделение Федерального казначейства, а с
1998 года даже приступил к созданию собственного золотого запаса
(используемого при расчетах с иностранными кредиторами).
Подписанный в 1994 году двусторонний договор получил крайне
неоднозначную оценку как в Москве, так и в Казани. Ряд московских
политиков расценил его как неоправданную уступку региональным
сепаратистам. Татарские националисты, наоборот, восприняли его как своего
рода «почетную капитуляцию» перед Российской Империей. Большинство
республиканского руководства отнеслось к нему положительно. Правда, и
среди высокопоставленных местных политиков были те, кто критически
оценил ряд положений договора. Надо признать, что с юридической стороны
данный договор был весьма уязвим. Прежде всего потому, что он не
соответствовал ни татарстанской, ни российской конституции. Однако в этом
же, как ни парадоксально, заключалось и достоинство договора — он
послужил как бы временным мостом между двумя конституциями,
совершенно по-разному определяющими принципы взаимоотношений между
федеральным центром и республикой. Но, как бы то ни было, большинство
жителей Татарстана (как татар, так и рус-
197
ских) в целом позитивно восприняли договор, поскольку устали от
политической неразберихи и неопределенности.
Начиная с 1994 года политическая активность населения республики
стала угасать. К тому же власти перестали нуждаться в ультранационалистах
как в средстве нажима на федеральное руководство. Они теперь стали
ненужной помехой. В проправительственной прессе появились критические
статьи как о татарских национал-радикалах, так и о представителях русской
общины, нелояльных президенту Шаймиеву. Впрочем, эта критика велась в
довольно корректной форме и не перешла в кампанию борьбы с
политическим инакомыслием.
Часть татарских национальных организаций начала распадаться еще в
1993 году. Так, прежде очень влиятельный и сплоченный Всетатарский
общественный центр разделился на две самостоятельные организации.
Молодежный союз «Азатлык» фактически скатился на периферию
политической жизни. Потеряла свое прежнее влияние и
ультранационалистическая партия «Иттифак», так же, как и прочие
организации подобного толка. В этих условиях стал складываться довольно
странный и противоестественный союз татарских националистов с русскими
партиями и объединениями — на базе общего противостояния режиму
президента Шаймиева. В сентябре 1994 года был образован так называемый
круглый стол, куда, в частности, вошли, с одной стороны — радикальное
крыло Всетатарского общественного центра, Комитет защиты
государственности Татарстана и партия «Иттифак», а с другой стороны —
татарстанское отделение ДПР (партии Травкина), коммунисты, объединение
граждан Российской Федерации и даже местное отделение партии
Жириновского. Была поставлена задача выбрать нового мэра Казани вместо
протеже президента Шаймиева Камила Исхакова. При этом национал-
радикалы даже готовы были поддержать кандидатуру промосковски
настроенного политика Ивана Грачева (лидера объединения «Равноправие и
законность», которое, кстати, даже не входило в число участников «круглого
стола»). Однако из этой затеи ничего не вышло.
Вообще, начиная с 1994 года все выборы в Татарстане проходили
только по сценарию Минтимера Шаймиева. Это относится и к
198
повторным выборам в Государственную Думу и Совет Федерации,
которые успешно состоялись в марте 1994 года, несмотря на
противодействие национал-радикалов. Это относится и к выборам в ту же
Государственную Думу в декабре 1995 года, которые также прошли без
каких-либо осложнений. Весьма своеобразно в Татарстане прошли выборы
президента России летом 1996 года. В них приняло участие более 70 %
граждан, имевших право голоса. В первом туре выборов победил Геннадий
Зюганов, а во втором, совершенно неожиданно, — Борис Ельцин, причем с
заметным отрывом от своего соперника. Из всех российских регионов такая
большая разница между двумя турами имела место еще лишь в Дагестане.
Что же касается республиканского Верховного Совета, то он по
инициативе Минтимера Шаймиева был преобразован в Государственный
Совет. При этом число депутатов было сокращено с 250 до 130, из которых
лишь 69 получили право работать в Госсовете на постоянной основе (причем
не в обязательном порядке, а «как правило»). Реальное же число постоянно
работающих, т. е. «профессиональных», парламентариев намного меньше 69
и это в определенной степени оправдано, учитывая большие расходы на
содержание постоянно работающих депутатов и их помощников.
Избирательные округа в республике созданы таким образом, чтобы
обеспечить преимущество сельскому населению. Например, миллионная
Казань фактически приравнена к малонаселенным сельским округам. Всего в
сельской местности избирается половина депутатов, хотя горожане, по
данным на 1 января 1994 года, составляли 73,5 % населения Татарстана.
Причем большинство сельских жителей — татары, поэтому Госсовет по
своему национальному составу является в основном татарским. Так, по
итогам выборов в апреле 1995 года, в Госсовет республики было избрано 124
депутата, из них 91 татарин, 31 русский и 2 представителя других
национальностей. Но, по-видимому, для президента Шаймиева это не
главное (особенно если учесть, что председателем Госсовета первого созыва
был избран русский, Василий Лихачев, получивший, кстати, поддержку со
стороны президента). Гораздо большее значение имеет то, что основной
костяк депутатского корпуса состав-
199
ляют представители провинциальной номенклатуры, зависимой от
своих казанских начальников, которые, в свою очередь, зависят от
президентских структур. Так, среди 124-х депутатов, избранных в апреле
1995 года, было 70 советских и административных работников, 17
руководителей контролируемых государством предприятий, 5 работников
правоохранительных органов и лишь 29 представителей прочих профессий, в
число которых вошли: 8 журналистов и писателей, 7 врачей, 6
предпринимателей, 3 педагога, 3 работника науки и культуры, 2 рабочих и 1
пенсионер. В этих условиях Госсовет стал не противовесом, а верным
союзником президента Шаймиева (и назначенного им правительства).
В середине 1995 года в республике сложилась жесткая и стабильная
президентская власть. Весной 1996 года президент Татарстана был
переизбран на второй срок — причем на безальтернативной основе и с
рекордно высоким процентом проголосовавших за него избирателей. Все
прочие претенденты на президентскую должность сняли свои кандидатуры,
поняв бесперспективность соперничества с Минтимером Шаймиевым.
После этих выборов в российской, прежде всего московской, прессе
все чаще стали появляться публикации, которые прямо или косвенно
намекали на появление в Татарстане своеобразного культа личности
президента. Некоторые стороны политической жизни в республике
действительно представляются необычными для стороннего наблюдателя,
придерживающегося западных, либеральных взглядов на государственные
структуры. В качестве примера здесь можно привести многочисленные
публикации в местной прессе в поддержку президента Шаймиева. Если среди
московских журналистов во время правления Бориса Ельцина стало своего
рода хорошим тоном периодически критиковать президента России и его
политику, то в казанской прессе аналогичные выпады по адресу президента
Шаймиева встречаются редко (за исключением оппозиционных изданий,
печатаемых малым тиражом, причем иногда вообще за пределами
республики). Татарстанские средства массовой информации немало сделали
для того, чтобы у населения сложился образ сильного и умелого лидера
республики, последовательно отстаивающего ее интересы.
за 56 лет ее было добыто около 3 млрд. тонн. В 1971—1981 годах
среднегодовой объем добычи достигал 100 млн. тонн. Но уже к 1990 году он
сократился до 35 млн. тонн. Во второй половине 90-х ценой больших усилий
он поддерживался на уровне 24—26 млн. тонн. Но в денежном выражении
объем добычи нефти за последние годы увеличился вследствие роста цен на
нее, в том числе на мировом рынке. Сейчас в Татарстане уделяется большое
внимание поиску новых месторождений и, параллельно, повышению
эффективности использования имеющихся нефтяных ресурсов. Так,
предполагается наряду с нефтедобывающей промышленностью развивать
нефтепереработку и нефтехимию. В республике уже имеется ряд
нефтехимических предприятий, в том числе комбинат «Нижне-
камскнефтехим» — один из крупнейших в России комбинатов подобного
профиля. Однако переработка нефти, включая производство бензина, до
недавнего времени осуществлялась в основном за пределами Татарстана.
Поэтому несколько лет назад в республике было принято решение о создании
замкнутого цикла добычи и переработки нефти — «от скважины до
бензоколонки». В частности, было намечено построить крупный
нефтеперерабатывающий завод в Нижнекамске. Акционерами строящегося
комбината стали четыре татарстанские компании, в том числе
«Нижнекамскнефтехим» и основная нефтедобывающая компания Татарстана
— «Татнефть». Вокруг «Татнефти» вообще намечено создать своего рода
холдинг, включающий все стадии добычи и переработки нефти, а также
нефтехимию. Сейчас «Татнефть» занимает четвертое место в России по
добыче нефти. А после создания холдинга ее роль в нефтяном секторе
российской экономики должна еще более возрасти.
В конце 90-х годов спад в большинстве «ненефтяных» отраслей
экономики прекратился, а в некоторых из них даже наметилась тенденция к
росту производства. В 1999 году общий объем промышленной продукции
возрос на 2,1 %, достигнув 100,5 млрд. рублей. При этом следует отметить,
что Татарстану в 90-е годы удалось сохранить (несмотря на сокращение
объема заказов и, следовательно, падение производства) костяк оборонных и
«полуоборонных» предприятий, производящих самолеты, вертолеты,
скоростные катера, оптико-механические приборы и т. д.
202
Несмотря на все трудности, продолжает функционировать и бывший
флагман машиностроения — КамАЗ. Этот завод-гигант, рассчитанный на
ежегодное производство 150 тыс. грузовиков и реально производивший по
120 тыс. машин в год, в 1990 г. стал первым в СССР акционерным
обществом. Прежде основная часть продукции КамАЗа реализовывалась в
рамках государственного заказа. В связи с его резким сокращением в 90-е
годы АО столкнулось с серьезными финансовыми проблемами. Положение
еще более усугубилось после пожара, уничтожившего завод по производству
двигателей, а также вследствие непродуманной политики заимствования
внешних финансовых ресурсов. В 1997 г. объем производства на КамАЗе
сократился до 12,7 тыс. грузовиков, а в 1998 г. — до 3,3 тыс. Суммарный
долг завода превысил миллиард долларов. Чтобы спасти КамАЗ (фактически
ставший банкротом) от полного краха, правительство Татарстана вынуждено
было взять ситуацию на нем под свой контроль и принять активное участие в
реструктуризации огромной задолженности. В результате энергичных мер
республиканского руководства и при поддержке федерального правительства
КамАЗу удалось отсрочить выплату долгов и «оживить» производство
грузовиков. Параллельно начался широкомасштабный выпуск легковых
малолитражек «Ока». Со временем предполагается наладить производство
малолитражек и на другом автозаводе — в Елабуге. Но пока ЕлАЗ остается
лишь «стартовой площадкой» для будущего автомобильного производства,
несмотря на мелкосерийную сборку машин и некоторые другие попытки
производственной деятельности. Татарстанское машиностроение вообще
живет в основном надеждами на будущее. Сейчас главный упор делается на
сохранение имеющейся технической базы при одновременной перестройке
производства — с целью создания условий для выхода из кризиса и
последующего роста.
Что касается такой важнейшей отрасли экономики, как энергетика, то
она также переживает серьезные трудности. В середине 80-х годов в
республике была реализована довольно дорогостоящая программа перевода
ТЭЦ с угля на газ и, в меньшей степени, на мазут. Эта мера в то время
представлялась вполне оправданной, поскольку газ является оптимальным
топливом для теплоэлектро-
203
станций — как с технико-экономической, так и с экологической точек
зрения. Однако изменение общей экономической ситуации в России в 90-е
годы привело к тому, что газ стало более выгодным экспортировать, а не
использовать как топливо внутри страны (учитывая хронические неплатежи
со стороны его местных потребителей). У «Газпрома», монопольно
контролирующего добычу газа в России, возникли серьезные разногласия с
региональными энергетическими компаниями относительно поставок газа и
платежей за него. Компания «Татэнерго», являющаяся крупным должником
«Газпрома», в свою очередь постоянно сталкивается с неплатежами за тепло
и электроэнергию. Положение усугубляется тем, что основными должниками
«Татэнерго» являются нефтехимические предприятия, которые, в
соответствии с решением правительства Татарстана, получают
электроэнергию по льготным ценам (учитывая важность нефтехимии для
экономики республики).
Сейчас в Татарстане рассматриваются два основных пути решения
энергетической проблемы. Первый — экономия энергии. В связи с этим был
принят специальный закон «Об энергосбережении». Второй путь — это
увеличения мощности ГЭС в Набережных Челнах, для чего предполагается
поднять уровень Нижнекамского водохранилища еще на 6 метров. С одной
стороны, это позволит увеличить выработку электроэнергии на 1,4 млрд.
киловатт-часов (для чего потребовалось бы сжигать 420 млн. кубометров газа
в год). Но с другой стороны, как подчеркивают местные экологи, это
приведет к затоплению еще 86 тыс. гектаров земельных угодий. Правда,
правительственные эксперты уверяют, что данные земли уже выведены из
хозяйственного оборота и должны были быть затоплены еще в прежние годы,
если бы не приостановка заполнения водохранилища под давлением
общественного мнения. К тому же общая площадь затопленных
водохранилищем земель составит лишь 2,3 % земельного фонда республики.
В Татарстане вообще идет активная дискуссия об эффективности
использования земельных, в том числе сельскохозяйственных ресурсов. В
1998 году был принят республиканский Земельный кодекс, разрешающий
куплю и продажу земли. Причем покупать ее могут не только татарстанцы и
россияне в целом, но и граждане
204
зарубежных государств, а также лица без гражданства. Правда, при
этом установлен ряд ограничений. Например, иностранцы могут покупать
землю только из государственного резерва. Что касается земель
сельскохозяйственного назначения, то их могут приобретать только те, кто
обладает соответствующей квалификацией. Сейчас в республике всячески
стимулируется развитие фермерства. Число фермерских хозяйств к началу
2000 года составило около 2 тыс., т. е. возросло втрое по сравнению с
началом 1993 года. Но основная часть сельскохозяйственных земель по-
прежнему находится в пользовании коллективных хозяйств, многие из
которых являются хроническими должниками. Выходя из колхозов,
крестьяне вместе с земельным паем наследуют и часть долгов, что является
серьезным тормозом на пути развития фермерства.
Несмотря на все трудности, связанные с перестройкой сельского
хозяйства, в некоторых его подотраслях в 90-е годы был отмечен реальный
рост. Так, валовой сбор зерна в республике в 1996 году на 30 % превысил
уровень 1991 года. В результате Татарстан по производству зерновых
культур поднялся с пятого на второе (после Башкирии) место среди всех
российских регионов. И в дальнейшем он оставался в числе лидеров,
несмотря на сильнейшую засуху 1998 года и другие неблагоприятные
погодные факторы.
Какое-то время в Татарстане сохранялся чуть ли не самый низкий в
России уровень цен на основные потребительские товары. Но уже с 1994
года цены стали быстро расти. Правда, и сейчас так называемая
потребительская корзина в республике дешевле, чем в целом по Российской
Федерации. Но эта разница уже не столь заметна, как пять-шесть лет назад.
Одновременно с этим сокращается и разрыв в размерах средней заработной
платы, которая в республике также ниже, чем в целом по России. Однако
минимальный размер зарплаты в Татарстане выше, чем в среднем по стране.
С 1997 по 2000 год он составлял 350 тыс., т. е. был в четыре с лишним раза
выше общероссийского уровня, равного 83,5 тыс. рублей. Установление
такой высокой минимальной зарплаты является одним из проявлений широко
разрекламированной в республике социальной рыночной политики (с
акцентом на слове «социальная»). Эта политика предусматривает целый
комплекс мер
по социальной защите населения. Хотя далеко не все намеченные
социальные программы удается выполнить, все же реально делается (и уже
сделано) не так уж мало. Благодаря доходам от нефти и крупным налоговым
льготам правительство Татарстана имело возможность выделять довольно
большие средства на социальные программы. Например, во второй половине
90-х годов республика занимала одно из первых мест в России по объему
жилищного строительства, в том числе по строительству муниципального
жилья для очередников. В Казани начата реализация широкомасштабной
программы переселения жителей деревянных трущоб в новые дома.
Уже несколько лет Татарстан считается одним из наиболее стабильных
в социальном и политическом отношении регионов России. Этот образ
«социально-политического оазиса» активно используется местными
властями — в том числе и с целью привлечения в республику иностранных
инвесторов. В Татарстане сейчас придается большое значение
экономическому сотрудничеству с зарубежными странами, причем —
напрямую, минуя российские федеральные структуры. Налаживание такого
сотрудничества стало одной из главных задач открытого в Москве
полномочного представительства Республики Татарстан (не менее важной,
чем лоббирование интересов республики в федеральных органах власти).
Татарстан последние годы стремился любыми путями самостоятельно,
без посредничества Москвы, включиться в мировую экономическую систему
и вообще выйти во внешний мир. С этой точки зрения рассматривались и все
интеграционные проекты внутри СНГ. Татарстан был готов поддержать их
только в том случае, если он становился равноправным участником такой
интеграции. Те же проекты, где ему отводилась лишь роль одного из
регионов России, воспринимались негативно. Тут можно вспомнить
отрицательное отношение татарстанских властей к российско-белорусскому
союзу. По мнению руководства республики, это может привести или к
воссозданию некого подобия СССР, где Татарстану вновь будет отведена
скромная роль автономной республики, или же к фактическому вхождению
Белоруссии в состав России, причем на особых, льготных условиях. В этом
случае, по словам Минтимера Шаймиева, Белоруссия превратится в
«трудного и ка-
206
призного ребенка» в российской семье. Некоторые политические
обозреватели усмотрели в этом неприятии союза с Белоруссией желание
сохранить уникальную роль Татарстана в государственной системе
Российской Федерации, а также весьма престижное положение
татарстанского президента в российском политическом истеблишменте.
Возможно, в этом есть определенная доля истины. Минтимер Шаймиев
объективно не заинтересован в том, чтобы уступить свою исключительную
политическую роль белорусскому президенту Александру Лукашенко или
еще кому-либо.
По данным целого ряда социологических опросов, президент
Татарстана считается одним из наиболее влиятельных российских политиков.
Это, кстати, признается и за рубежом. Не случайно Минтимер Шаймиев
после своего переизбрания получил целый ряд поздравлений от зарубежных
политических деятелей. После публичной лекции, прочитанной им в
американском Гарвардском университете в октябре 1994 года, в лексиконе
западных политологов появился термин «модель Татарстана» — как
обозначение одного из возможных вариантов мирного урегулирования
отношений между центральными властями и регионом, стремящимся к
большей самостоятельности. Эта модель рассматривается и как весьма
перспективный способ разрешения межнациональных противоречий.
В начале 1995 года в Гааге (Нидерланды) состоялся Круглый стол по
проблеме урегулирования конфликтов на территории бывшего СССР,
организованный по совместной инициативе президента Татарстана,
Института этнологии и антропологии Российской академии наук и группы по
урегулированию конфликтов Гарвардского университета. В дальнейшем
было решено подобные консультативные встречи проводить регулярно,
причем в число их организаторов вошли Министерство по делам
национальностей и федеративным отношениям Российской Федерации,
Министерство иностранных дел Нидерландов и Проект по укреплению
демократических институтов Гарвардского университета. К сожалению, эти
форумы, получившие название «Гаагской инициативы», не дали быстрых и
конкретных политических результатов (да и не могли их дать ввиду
сложности обсуждаемых на них проблем). Но они, несомненно,
способствовали лучшему уяснению позиций противо-
207
борствующих сторон и наметили возможные варианты будущего
урегулирования существующих разногласий. Кроме того, эти встречи, одним
из основных инициаторов которых был президент Татарстана, ввели эту
республику в число активных участников мировой политики.
Термин «модель Татарстана» стал довольно популярным и внутри
Российской Федерации. Договор, заключенный между Москвой и Казанью,
послужил моделью для других аналогичных соглашений между
федеральными органами и субъектами федерации. Уже в 1994 году
подобный договор с Москвой подписала Республика Башкортостан, потом
Кабардино-Балкария, а затем еще целый ряд республик, краев и областей.
Проводимая татарстанскими властями политика, направленная на обретение
большей самостоятельности и независимости от московских властей,
встретила явную поддержку со стороны ряда глав российских регионов,
особенно национальных республик. Одним из доказательств авторитета
татарстанского руководства в глазах региональных лидеров явился факт
избрания главы Госсовета Татарстана Василия Лихачева заместителем
председателя Совета Федерации. Таким образом, еще один татар-станский
политик занял видное место в политических структурах России.
Впоследствии Василий Лихачев стал полномочным представителем России в
Европейских сообществах (а пост председателя Госсовета занял
поддержанный президентом Шаймиевым бывший председатель Верховного
Совета, а затем премьер-министр правительства республики Фарид
Мухаметшин).
Что касается государственной структуры самого Татарстана, то она к
настоящему времени приобрела достаточную устойчивость, и в ближайшем
будущем там вряд ли следует ожидать существенных перемен. Современная
политическая система Татарстана представляет собой своеобразную смесь
демократических элементов с элементами авторитаризма. Это вполне
естественно для общества, находящегося на этапе перехода от тоталитаризма
к демократии — на этапе, предполагающем проведение непростых
политических и экономических реформ. Некоторые политические аналитики
в Москве выражают опасение по поводу возможного усиления
авторитаризма в Татарстане. Порой даже говорится о
208
«туркменизации» этой республики, т. е. трансформации ее
политической системы по туркменскому образцу, предполагающему
концентрацию практически всей власти в руках президента.
В то же время сам президент Шаймиев неоднократно заявлял о своей
приверженности демократии и о возможности в будущем провести весьма
демократическую по своей сути реформу органов местного самоуправления.
Имеется в виду прежде всего выборность глав городских и районных
администраций, которые сейчас назначаются президентом. Совершенно
очевидно, что это может привести не только к ослаблению всей
ориентированной на президента политической вертикали, но и к изменению
национального состава местного руководства. При честных выборах в
городах и приволжских сельских районах (с преимущественно русским
населением) и руководители скорее всего будут избраны из русских, а не из
татар. Однако реальное проведение такой реформы представляется
маловероятным, по крайней мере в обозримом будущем. Вряд ли
республиканское руководство, и прежде всего аппарат президента, решится
на столь невыгодный для себя шаг, несмотря на критику со стороны местной
оппозиции и ряда московских политиков.
Следует отметить, что назначенные президентом главы районных
администраций одновременно являются депутатами Государственного
Совета Татарстана, куда они избираются по так называемым
административно-территориальным округам. В этой связи можно упомянуть
ситуацию, сложившуюся в Госсовете весной 1999 года, когда 15 депутатов, в
том числе 13 бывших районных руководителей, снятых с должности
Минтимером Шаймиевым, «добровольно» вернули свои депутатские
мандаты. Им на смену вскоре были избраны 12 новых глав районов,
назначенных президентом, а также руководитель президентской
администрации и два директора, пользующихся поддержкой
республиканского правительства.
В декабре того же 1999 года в Татарстане состоялись очередные общие
выборы в Госсовет. Перед ними практически все оппозиционные Минтимеру
Шаймиеву политические силы выступили с резкой критикой
республиканского закона о выборах, который запрещает голосование по
партийным спискам и одновременно
209
допускает вхождение в Госсовет представителей исполнительной
власти. Вновь заявил о себе «Круглый стол», созданный в 1994 году
(который, как уже отмечалось, объединяет самые разные оппози- I ционные
партии и движения — от коммунистов до ультранационалистов). Причем
лидер националистической партии «Иттифак» Фаузия Байрамова,
выступающая за полную независимость Татар-стана, призвала провести
выборы в Госсовет не по республиканскому, а по общероссийскому закону,
предусматривающему голосование по партийным спискам. Участники
«Круглого стола» предприняли самые разные акции протеста — от сбора
подписей до голодовки. Однако руководители Татарстана их просто проигно-
I рировали. В новый состав Госсовета, по-прежнему насчитывающего 130
депутатов, вошли 55 представителей исполнительной власти I и большое
число так называемых хозяйственников, близких к ру-1 ководству
республики. Оппозиция, включая все ее разновидности, 1 потерпела на
выборах сокрушительное поражение. В связи с этим 1 ряд лидеров «Круглого
стола» даже обратился к федеральным влас-1 тям с требованием распустить
новый Госсовет Татарстана — «как сформированный с нарушением
действующего законодатель- J ства». Но в Москве предпочли просто «не
заметить» это требование j татарстанской оппозиции.
Что касается выборов в российскую Государственную Думу, то их
результат (в масштабах республики) также был весьма успешным для
президента Шаймиева. Татарстан оказался в числе; немногих российских
регионов, где убедительную победу одержал блок «Отечество — Вся
Россия», одним из основателей которого j явился Минтимер Шаймиев.
Президент Татарстана не случайно; сделал ставку именно на это
политическое объединение. К весне] 1999 года у многих политологов в
России сложилось устойчивое мнение о неизбежном переходе реальной
власти от слабеющего федерального центра к регионам. Накануне выборов в
Государственную Думу по инициативе региональных политиков был создан
целый ряд предвыборных объединений, в том числе и блок «Вся Россия»,
лидером которого стал Минтимер Шаймиев. Предполагай емый союз этого
блока с «Голосом России», созданным самарским губернатором
Константином Титовым, так и не состоялся. В то же
210 1
время весьма непростые переговоры с руководством движения
«Отечество» привели к созданию объединения «Отечество — Вся Россия»
(ОВР), избирательный список которого возглавили экс-премьер Евгений
Примаков, мэр Москвы Юрий Лужков и губернатор Санкт-Петербурга
Владимир Яковлев. Последний из них вошел в тройку лидеров довольно
неожиданно, поскольку большинство политологов ожидало увидеть на этом
месте Минтимера Шаймиева (кстати, объединение «Отечества» и «Всей
России» в блок ОВР произошло в помещении Постоянного
представительства Республики Татарстан в Москве).
Свой отказ войти в тройку лидеров ОВР президент Татарстана
мотивировал законодательством своей республики, формально не
позволяющим ему сделать этот шаг. Однако очевидно, что были и иные
причины. Во-первых, Минтимер Шаймиев оставлял за собой свободу для
маневра в случае неудачи ОВР на выборах. Во-вторых, он пожелал сохранить
определенную дистанцию от политики лидера «Отечества» Юрия Лужкова,
ставшей к тому времени откровенно «антикремлевской». Еще до начала
объединительной конференции ОВР татарстанский лидер консультировался с
российским президентом Ельциным. А на пресс-конференции сразу же после
сформирования блока ОВР он осторожно отмежевался от ряда неприятных
для федерального руководства высказываний московского мэра и, в
частности, уклонился от инициативы «Отечества» пригласить Евгения
Примакова на роль лидера ОВР (хотя впоследствии «Вся Россия» все же
согласилась с этой кандидатурой).
Между двумя составляющими блока ОВР вообще не было полного
единства взглядов. Несмотря на то, что мэр Москвы объективно выступал в
роли одного из ведущих региональных лидеров, противостоящих
самовластию «центра», он по своим взглядам во многом отличался от
большинства остальных руководителей регионов. Идеи Юрия Лужкова и
Евгения Примакова по укрупнению регионов и высказывание экс-премьера
относительно отмены выборности регионального руководства не нашли
отклика со стороны большинства губернаторов и тем более президентов
национальных республик, где подобные инициативы вообще
воспринимались как проявление «великодержавного шовинизма».
211
Сам факт заключения соглашения между «Отечеством» и «Всей
Россией» вызвал крайне неоднозначную реакцию в Татарстане. Татарские
националистические партии и объединения подвергли Минтимера Шаймиева
жесткой критике за союз со сторонниками «губернизации» России. Эта
критика еще более усилилась после решения татарстанского президента
совместить выборы в Госдуму с выборами в Госсовет республики, что с
самого начала негативно воспринималось татарской оппозицией. В то же
время многие жители Татарстана поддержали как идею совмещения выборов,
так и союз «Всей России» с «Отечеством» (рассчитывая на то, что активное
участие главы республики во всероссийских выборах позитивно скажется на
авторитете Татарстана).
Оставаясь фактическим лидером «Всей России» и, соответственно,
ОВР, но не войдя в избирательный список этого блока, Минтимер Шаймиев
остался в стороне от сопровождавшей выборы жесткой «войны
компроматов» (в отличие от мэра Москвы, пе