Вы находитесь на странице: 1из 195

Page 1/195

Мэтью Деннисон

«Двенадцать Цезарей»

«Нет хуже ереси, чем та, которую исповедует носитель власти». Лорд Эктон в письме
Манделлу Крейтону, 5 апреля 1887 г.

«А ведь именно удовольствия и наслаждения лучше всего позволяют судить по их характеру


о достоинстве, возвышенности и умеренности каждого человека. Кто же может быть
настолько легкомыслен, чтобы в его занятиях не проявилось никакой доли серьезности…
Признаком высокого положения является прежде всего то, что оно не допускает ничего
скрытного, ничего тайного, а высокое положение государей делает доступным молве не
только то, что находится в их доме, но и все тайное, что происходит даже в спальне и в
самых интимных уголках». Плиний Младший, Панегирик императору Траяну, 82

«Жажда власти, с незапамятных времен присущая людям, крепла вместе с ростом нашего
государства и наконец вырвалась на свободу». Тацит, История 2.38

ВВЕДЕНИЕ

«Точность не есть истинность», — писал Анри Матисс в 1947 г. Читатели римского историка
Гая Светония Транквилла наверняка должны согласиться с этим утверждением. В своем
труде «De vita Caesarum», «Жизнь двенадцати цезарей», написанном, вероятно, в течение
десятилетия после восшествия на престол императора Адриана в 117 г. н. э., Светоний
пытался добиться и того, и другого, так как точность и истинность у него нередко не
совпадают. Очевидно, что первое качество, как правило, является результатом тщательного
установления фактов и анализа свидетельств, а второе поддается проверке, если сравнивать
данные одного первоисточника с другими. Также очевидно и то, что в «Жизни двенадцати
цезарей» есть пробелы и места, где читатель должен соблюдать осторожность.

Подход Светония к биографии является всесторонним, охватывающим как общественную,


так и личную жизнь героев, а высказывания беспристрастными. Он цитирует противоречивые
мнения, последовательно демонстрируя аксиому, что у аргументов есть, по крайней мере,
две стороны, и следуя предписанию Вирджинии Вульф о том, что биограф «должен допускать
разные версии одного и того же факта».[1] Главная особенность его труда заключается не в
пунктуальности, за исключением точной и смелой обрисовки многих неизвестных
биографических подробностей: автор использует (когда это ему выгодно) свободную
хронологию или схематический подход к материалу, а его метод нередко состоит в сборе и
накоплении огромной массы подробностей, что напоминает белку, запасающую орехи и
грибы. Он не записывает историю, как ее понимали древние: рассказ об общественной и
политической жизни государства в военное и мирное время, рассказ хронологический,
пояснительный, летописный, тематический. Его работа — это описание жизни, допускающее
вмешательство субъективного и признающее возможность альтернативных истин, это
Page 2/195
бравурное обличение закулисной жизни носителя власти. Если учитывать открытость
подхода Светония, его нежелание что-то одобрять или кого-то обвинять, то его труд
оставляет общее впечатление, напоминающее картины импрессионистов и пуантилистов:
акцент на зрительное восприятие, игру света и тени, на отдельные участки, написанные
дерзкими цветами, на энергичные поиски истинности и определенную преднамеренную
живость, не ограниченную академичными условностями.

В исследовании, посвященном женским биографиям и написанном в самом конце


девятнадцатого века, Мэри Хэйс писала: «Для римской нации было характерным величие во
всем: в добродетели, пороках, процветании, неудачах, славе, бесславии, во взлетах и
падениях».[2] Это была констатация времени, которое художники конца восемнадцатого века
живописали с такой высокопарностью и особенности которого приписывали римским
гражданам. Однако последующие поколения читателей согласились с точкой зрения Хэйс,
поэтому жизнеописания Светония можно принимать как выражение такого «величия»,
приукрашенного десятком других оттенков, как полный перечень славы и бесславия,
добродетелей и (значимых) пороков.

Ни одно повествование о двенадцати правителях Рима от Юлия Цезаря до Домициана не


может не испытать на себе влияния Светония. Попытка отказаться от него имела бы
неблагоприятный эффект и оттого не входила в мои намерения. Настоящая работа
обращается к труду Светония в знак признательности безмерного богатства его предмета
изучения и авторской трактовкой. Я не старался подражать ни источнику, что невозможно, ни
комментировать его с научной или критической точек зрения. В настоящей работе, как и в
труде Светония, рассматривается широкомасштабность жизни героев в попытке раскрыть
человеческие качества правителей, а также показать ушедшие навсегда моменты, которые
крайне далеки от нашего жизненного опыта, но время от времени кажутся очень знакомыми.
Она лишь косвенно затрагивает оценку лорда Эктона о связи доступа к власти с личной
развращенностью, которая, бесспорно, послужила причиной впечатляющих неудач
нескольких цезарей.

В данной книге «Двенадцать цезарей» рассматриваются — на основании дополнительных


документов и второстепенных материалов (включая живопись) — некоторые аспекты
первоисточника в попытке создать для читателей с широким кругом интересов портреты
двенадцати выдающихся людей. А именно: политический аспект рассматривается через
личностные качества, которые предлагаются для внимательного изучения, предоставлена
даже история их жизнеописаний, выражающих другие истины. Ни один из этих портретов не
является всеобъемлющим или энциклопедическим. Автор не ставил целью пощекотать
нервы читателям, поучать их или дать назидательный пример. Материал расположен
свободно, в тематическом и хронологическом порядке. Такой стиль имеет намерением
пролить свет на первопричину, природу и результат жизни и деятельности людей, которые в
противном случае не удалось бы вместить в книгу такого объема. Надеюсь, что каждый
литературный портрет анализирует «креативный факт и плодородный факт, который наводит
на мысли и порождает идеи».[3] Настоящая книга предназначена для легкого чтения, и ее
цель будет достигнута, если вдохновит хотя бы одного читателя вернуться к античной,
справедливо прославленной «Жизни двенадцати цезарей».

ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ (100-44 гг. до н. э.)

«Слишком великий для простого смертного»

Обособленный благодаря своему высокому положению, «лысый развратник» Гай Юлий

Page 3/195
Цезарь скрывает от нас сокровенные уголки души и ума. «Так было всегда. Он всегда был
верен своему принципу: „Пришел, увидел, победил“. Он также писал и нетерпеливыми
жестами и высоким голосом домогался от современников если не любви, то молчаливого
согласия, содействия, признания, благоговения, шумных приветствий, энтузиазма и прежде
всего восхищения и действий. Он не снисходил до объяснений, но беззастенчиво утверждал,
что дороже самой жизни ему было публичное признание качества, называемое римлянами

дигнитас [4] (которое, согласно Цицерону, он ценил выше нравственного приличия)».[5]

Масштаб его достижений поражал современников и вызывал у них неприязнь (как и привычка
бесцеремонно обходиться со строгими требованиями закона в тех государственных органах,
которые он завоевал подкупом, лидерскими качествами или просто личным обаянием). В
античных источниках, в том числе в письмах Цицерона, обнаруживается такое двойственное
отношение: в них не указан ни один мотив Цезаря, за исключением показной
самоуверенности. Он открыто считал себя главным человеком в государстве. Цезарь не
терпел над собой старших и однажды заявил, что предпочитает быть первым в горной глуши,
чем вторым в Риме. Светоний утверждает, что он «позволял воздавать себе почести,
слишком пышные для простого смертного…».[6] «Не было таких почестей, которые он
принимал бы без удовольствия». Мы хорошо знаем, чем это кончилось.

Время от времени Цезарь становился холодным, и неистовство амбиций защищало его от


одиночества, вызванного эпической надменностью. Мы многое узнаем об этом человеке из
горстки сохранившихся скульптурных портретов: длинноносый, широкобровый, с
выступающими скулами и решительным, прямым взглядом, с залысинами, из-за которых он
весьма переживал. Стиль подобных изваяний еще долго будет развиваться, прежде чем
достигнет мягкой идеализации, которая трансформирует публичный облик его преемника
Августа из автократического вундеркинда в нестареющего мраморного красавца. По
утверждению письменных источников, внешность Цезаря была совсем не героической (из них
можно также почерпнуть сведения о том, что вежливость была ему не свойственна). Он
одевался с эксцентричным великолепием, переделав сенаторскую тунику с пурпурной
полосой в тогу с рукавами, украшенными по всей длине бахромой, и свободным поясом на
талии. Позже он стал носить ярко-красные сандалии. Привередливость, граничащая с
тщеславием, судя по слухам, заставляла его удалять лобковые волосы. По такого рода
деталям римляне обычно обнаруживали слабости того, кто в иных отношениях казался
великим, но при желании мы можем пренебречь данной частностью.

Из тридцати трех кинжальных ран, нанесенных Цезарю в мартовские иды 44 г. до н. э.


заговорщиками (его друзьями-римлянами и соотечественниками, а также обманутыми
мужьями и бывшими коллегами), смертельной оказалась только одна — говоря поэтическим
языком, рана в сердце, или близко к нему. Но умер отнюдь не поэт, хотя он писал стихи: одно
стихотворение, с подобающим названием «Путешествие», было записано в течение
двадцатичетырехдневного марша из Рима в Дальнюю Испанию. Скорее это была смерть
человека, который много посеял и собрал соответствующий урожай. Как заявил сам Цезарь
на обеде у Марка Лепида, в то время как вызревали разногласия, он всегда предпочитал
скорую смерть. Заговор способствовал исполнению этого желания. Учитывая откровенное
пренебрежение Цезаря к римскому правящему классу, его судьба, по словам Плутарха, была
«не столько неожиданной, сколько… неизбежной».[7]

Испытывая непреодолимое влечение к афродизиаку власти, противясь повиновению в любом


аспекте жизни, он создавал легенду относительно собственной исключительности и
безудержного безрассудства, в которую никто не верил больше, чем он сам. В эпоху, когда
необузданное самомнение прививалось большинству сыновей сенаторов, Цезарь с большой
охотой поддался этому искушению.[8] Он мечтал о том, как будет править миром, как обещал
ему предсказатель, и к этой цели его вели беспокойная душа, необузданная энергия и
противоречащая здравому смыслу иррациональная потребность в исключительности.

Page 4/195
«Многочисленные успехи, — писал Плутарх, — не были для деятельной натуры Цезаря
основанием спокойно пользоваться плодами своих трудов. Напротив, как бы воспламеняя и
подстрекая его, они порождали планы еще более великих предприятий в будущем и
стремление к новой славе, как будто достигнутая его не удовлетворяла».[9] Этим успехам
суждено было изменить политическую карту Европы и изменить ход западной истории в
результате объединения диких северных земель с культурой и мировоззренческой системой
юга. По сравнению с этим календарная реформа и месяц, названный его именем, кажутся
мелочью.

То, что Светоний описывал как «неимоверную силу стойкости», способствует сказочному
проявлению отчаянной храбрости и упорства в борьбе с оппозицией, которая в других
обстоятельствах оказалась бы непоколебимой.

В течение семи дней после убийства Цезаря Солнце было темным, как будто во время
затмения, в ночном небе над Римом явилась комета необычной красоты, которая, по
всеобщему признанию легковерных, была душой погибшего. После смерти его обожествили,
но легендой он стал еще при жизни. Шекспировский Марк Антоний в прощальной речи на
похоронах утверждал, что зло, которое причинил Цезарь, пережило его, но вместе с ним
погребены не все его добрые дела.[10] Пересмотр его роли начался с последним ударом
кинжала. Даже Цицерон, чье отношение к Цезарю никогда не было доброжелательным,
признал, что «он отличался одаренностью, умом, памятью, образованием, настойчивостью,
умением обдумывать свои планы, упорством».[11]

В любой области Цезарь сам творил собственную мифологию: далее мы узнаем, что это
свойственно всем, стремящимся к исключительности своего положения. В его «Записках о
Галльской войне», охватывающих период проконсульства в Галлии с 58 по 52 год до н. э.,
описывается добровольно принятая на себя задача военного подчинения Галлии империи (и
лично себе) в интересах национальной безопасности. Однако истина заключалась в другом и
была не настолько строго определенной. Тем, кто внес вклад в успех Цезаря, особенно его
легату, Квинту Атию Лабиену[12], едва нашлось место в данном повествовании об этом
военном апофеозе, так же как и редким неудачам и ошибкам самого Цезаря.[13]
(Неудивительно, что позже Лабиен перестал соблюдать верность Цезарю.) Было бы легко
считать Цезаря мошенником или мистификатором, однако он сам был абсолютно убежден в
своей исключительности. Судя по повествованию Светония, вера в собственное
богоподобное предназначение формировала мировоззрение Цезаря на протяжении всей
карьеры, о чем свидетельствует необычно большое число прямых цитат, приведенных
биографом. Для Светония это было главным для понимании своего героя, а также для
демонстрации интереса, который он вызывает как субъект повествования. Это, вероятно,
объясняет, почему автор уделил завоеванию Галлии единственный абзац, сосредоточившись
на тех качествах, которые позволили Цезарю осуществить такую грандиозную аферу, создав
с солдатами отношения почти любовной преданности и вдохновив их настолько, что они год
за годом следовали за ним и даже предлагали сражаться без оплаты.[14] Светоний пишет,
что Цезарь, обремененный долгами и привлеченный возможностями проконсульства в
Галлии, «выбрал себе в управление из всех провинций Галлию, которая своими богатыми
возможностями и благоприятной обстановкой сулила ему триумфы». Его надежды
оправдались благодаря железной воле и беспощадному применению силы. Это не было
героизмом во имя сената и народа Рима. Ставя личные интересы выше общественных,
Цезарь действовал в духе времени. Слабеющая республика не смогла навязать (или
выработать) механизмы, необходимые для сдерживания амбиций опасных людей. В
«Сравнительных жизнеописаниях», созданных спустя столетие после смерти Цезаря,
Плутарх объединил его с Александром Македонским. Не будучи застенчивым человеком, наш
герой сам сравнивал себя с Александром, сожалея, что провел свою юность не так
плодотворно, как он. Как и его завоевавший мир предшественник, Цезарь со временем
поднялся над Землей подобно Колоссу.

Page 5/195
Гай Юлий Цезарь был аристократом в эпоху, когда в Риме знатное происхождение все еще
было в большом почете. Семья, в которой он родился 13 июля 100 г. до н. э., принадлежала к
древнему малоизвестному небогатому роду патрициев — членов старейшего
аристократического класса города. В его жилах, по собственному утверждению, текла кровь
королей, героев и одной из богинь, поэтому непобедимость была заложена в физической
природе семьи точно так же, как люди низкого происхождения предрасположены к веснушкам
или толстым икрам. Среди предков Юлиев были Венера, ее сын Эней (троянский герой и
основатель римского рода), а также те цари Альба-Лонга, среди отпрысков которых
числилась Рея Сильвия, мать Ромула и Рема. Подобное было так же трудно опровергнуть,
как и доказать, хотя Веллей Патеркул, этот полный энтузиазма хроникер семей
Юлиев-Клавдиев, считал это «притязанием, признанным всеми, кто изучает древнее
прошлое».[15] Может быть… Такие высокопарные заявления перевешивали весьма низкую
этимологию патронима «Цезарь», который мог относиться к карфагенским слонам или
серо-голубым глазам, или к полученным по наследству пышным волосам (что определенно
не подходит в случае Гая Юлия), или — в более образном смысле — к рождению в
результате кесарева сечения. Многими годами позже, празднуя победу в Испании, он
похвалит свои войска за штурм небес. С самого начала он считал себя, по праву рождения,
человеком, приближенным к богам. В прощальной речи на похоронах своей тетки в 69 году до
н. э. Цезарь произнес: «Наш род восходит по матери к царям, по отцу же — к бессмертным
богам… Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом
превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари». Это
рассуждение о всемогуществе, и таким речам он сохранял верность на протяжении всей
жизни.

Несмотря на принадлежность Цезаря к коллегии жрецов Юпитера и престижный сан великого


понтифика, ничто не указывает на его религиозные взгляды, за исключением непоколебимой
веры в богиню Фортуну, непосредственно связанную с собственной судьбой, и убеждения в
родстве с богами, пусть даже далекого. Впоследствии, желая продемонстрировать
фамильное благочестие и кастовое самодовольство, он построил храм Венере
Прародительнице. Кроме того, в 65 году до н. э. Цезарь воспользовался положением эдила,
чтобы бросить вызов принятым обычаям и устроить похоронную церемонию в честь отца —
через двадцать лет после его смерти. Триста двадцать пар гладиаторов, одетых в искусно
выполненные серебряные доспехи, которые появились в тот год на церемонии перед римской
толпой, свидетельствовали не только о невиданной щедрости Цезаря, но и об
исключительности его отца и косвенно о роде Юлиев в целом — и, естественно, об
исключительности самого устроителя торжеств.

Пусть линия Цезарей и была патрицианской, но в последних поколениях ее представители в


основном были новичками во власти и элите общества. Отец Цезаря умер, когда сыну было
шестнадцать лет. Он скончался, надевая обувь. Такое представительство было
симптоматично для эпохи заката и падения Республики, как и организованная отцом свадьба
Цезаря на дочери богатого всадника. Молодой Цезарь впоследствии разорвал помолвку —
или брак, если он действительно был женат, — предпочтя Корнелию, дочь Луция Корнелия
Цинна, патриция и на то время наиболее влиятельного человека в Риме. Заурядная история
семьи Цезаря плюс его брак с Корнелией сыграют ключевую роль в определении курса его
жизни.

О наследии Цезаря шли споры с момента его убийства. Его внучатый племянник Октавиан,
будущий император Август, воспользовался памятью своего деда, чтобы навсегда
уничтожить Республику, которая в свою очередь уничтожила его самого. Именно Октавиан
приказал вынести из храма саркофаг Александра Македонского, чтобы посмертно увенчать
его тело цветами и золотой короной. Внучатый племянник распознал те параллели, которые
впоследствии вдохновили Плутарха и воодушевляли самого Цезаря. Разумеется, Александр
Page 6/195
был не единственный, кто получил золотую корону при жизни Октавиана. Это была его
собственная символическая награда за создание автократии (она же монархия) посредством
завоеваний, манипулирования общественным сознанием и ловких политических трюков.
Автократия — которую Цезарь, практиковавший менее дискредитирующее
самовозвеличивание, предвозвестил, но избежал — заняла место хвастливой гордости
Республики — «демократической» олигархии. Территориальные завоевания империи,
включая побежденные Цезарем Галлию и Лузитанию, обогатили Рим: одна только Галлия
выплачивала ежегодно сорок миллионов сестерциев (и, кстати, освободила от хронических
долгов самого Цезаря). Его наследники смогли насладиться богатством и обширной
территорией. Провинциальные легионы и губернаторы — продукты империи — в конце
концов дестабилизируют установленный наследниками порядок (свидетельством тому служит
беспокойный Год четырех императоров), в то время как Цезарь когда-то воспользовался
лояльностью легионов и плодами деятельности провинциальных владык, чтобы
спровоцировать гражданскую войну, а затем победить в ней.

Цезаря погубила алчность и стремление к абсолютной власти. «Животное, известное как


царь, плотоядно по своей природе», — сказал Катон Старший за столетие до рождения
Цезаря.[16] В Риме притязания на царский сан оставались неприемлемыми. То, что сам
Цезарь демонстрировал «плотоядность», является неоспоримым: Плутарх подсчитал, что в
Галльской войне было убито миллион галлов, а еще один миллион захвачен в рабство.
Слишком поздно после всех завоеваний обвинять Марка Антония за дар короны на
празднестве луперкалий или презрительно относиться к шумному одобрению толпой фразы
«Я Цезарь, а не царь». Слишком поздно в 46 году до н. э. требовать соскоблить надпись на
статуе, в которой он именовался полубогом. Его профиль появляется на монетах (впервые
для живущего римлянина), подобно восточным монархам он согласился с собственной
божественностью, позволив поставить свою статую в римском храме Квирина. Культ Цезаря
был объединен с государственным, а его правая рука, Марк Антоний, был назначен главным
жрецом. В феврале 44 г. до н. э. он был назван пожизненным диктатором, фактически царем.
Ранее его уже провозглашали диктатором в декабре 49 г. до н. э., благоприятных
возможностей для лишения этого титула хватило сполна. Плутарх недвусмысленно
утверждает, что «стремление Цезаря к царской власти более всего возбуждало явную
ненависть против него и стремление его убить».[17] За свое влечение к деспотии он заплатил
собственной жизнью, как и Гай Калигула с Домицианом после него.

В последние годы аристократической безвестности дома Юлиев одна из дочерей рода вышла
замуж за человека, считавшегося

novus homo , или «новым человеком» (среди членов семьи которого раньше не было
сенаторов или консулов), — за Гая Мария. Марий был богат, знатен и известен как один из
выдающихся военачальников римской истории, он семь раз избирался консулом. Марий был
также тесно связан с одной из политических группировок поздней Республики, которые хотя и
не были эквивалентами политических партий современных демократий, но представляли
примерно схожие интересы. Ни одна из них не руководствовалась альтруизмом, обе
преследовали одну и ту же цель — власть. Популяры предположительно выражали
стремления плебса, поддерживая популяризм в противовес доминированию сената в римской
политике. Оптиматы оберегали интересы «лучших людей», то есть по большей части
древнейших и известнейших семей города. Они защищали статус-кво, но, поскольку многие
популяры сами были аристократами, существующее положение вещей оказалось на грани
трансформации. В ответ на свой вопрос: «Кто лучшие?» — Цицерон считает неприемлемой
беспристрастность и угрожает усилением политической базы оптиматов. «Число оптиматов
неизмеримо: это сенаторы, жители муниципиев и сельское население, дельцы и даже
вольноотпущенники… Это люди, живущие в достатке, это те, кто не наносит вреда, не
бесчестен по натуре, не необуздан и обладает нерасстроенным состоянием. Цель, которую
они преследуют, — это покой, сочетающийся с достоинством. Они охранители государства».

Page 7/195
[18] Популяров возглавлял Марий. После смерти его сменил тесть Цезаря, Цинна, таким
образом, дважды тесно связанный с Цезарем.

В начале карьеры симпатия Цезаря к популярам неожиданно поставила его в положение


обороняющегося. «Покой, сочетающийся с достоинством» не был интересен высокому,
худощавому молодому человеку, уже вынашивавшему честолюбивые планы (хотя
определенно он поддержал бы его в последние месяцы перед убийством, чтобы сохранить
установленный им самим порядок). Как и многие в Риме, он оказался в оппозиции к Сулле,
который в 82 г. до н. э. захватил контроль над городом с помощью военной силы, чтобы не
допустить господства одной политической силы — популяров Мария. Сулла возродил роль
диктатора, которую позже присвоит Цезарь. Тем самым Сулла предоставил себе временную
привилегию верховной власти, что позволило поставить вне закона всех, кого он считал
врагами государства. Этот процесс известен как проскрипция, он заключался в том, что
внесенный в особый список человек лишался имущества, гражданства, правовой защиты и в
конце концов — жизни. В восемнадцать лет, обладая одним жреческим саном и не имея
богатства, высокородный, но малоизвестный Цезарь имел мало шансов попасть в
проскрипционные списки. Сулла лишь приказал ему развестись с женой (дочерью Цинны) и
сдать ее приданое в истощенную государственную казну. Неизменно безденежный Цезарь
внес деньги, но отказ развестись с Корнелией не оставил ему другой возможности, кроме как
бежать. Он спасся от агентов диктатора, только когда его мать Аврелия использовала свое
влияние на весталок и некоторых видных родственников и получила неохотное и пророческое
прощение Суллы: «Имей в виду, что человек, которого ты так стремишься спасти, однажды
нанесет смертельный удар делу аристократии». Диктатор совершенно справедливо увидел в
Цезаре «много Мариев». Как и его скончавшийся дядя, Цезарь навечно сохранит симпатии к
популярам и недоверие к оптиматам. Он рано научился использовать поддержку римского
плебса для достижения собственных целей. Сторонившийся сотрудничества с сенатом (и
часто лишенный возможности это делать), он нередко прибегал к эффектным публичным
зрелищам, доставлявшим удовольствие толпе, и недозволенным закулисным политическим
маневрам.

До того времени за успехами быстро следовали скандалы. Эта комбинация повторяется на


всем протяжении «Жизни двенадцати цезарей» Светония: попеременно сменяющиеся добро
и зло, сдобренные непристойными подробностями, сплетнями и суевериями, то
очеловечивают, то демонизируют портреты римских властителей. В случае с Цезарем во
время первой заморской военной кампании его ждали как успех, так и скандал. В провинции
Азия девятнадцатилетний Цезарь принял участие в осаде Митилены вместе с губернатором
Марком Минуцием Фермом. Там он проявил такую выдающуюся храбрость (хотя источники не
разглашают подробности), что заслужил гражданскую корону — высшую награду Рима за
отвагу и сохранение жизней солдат.

Не исключено, что дубовый венок, которым отмечалась эта награда, вскружил ему голову. Во
время последующей поездки в Вифинию с дипломатической миссией — убедить царя
Никомеда IV послать флот в Азию на помощь Ферму — Цезарь потерял всякую осторожность.
Он предался удовольствиям вместе со стареющим восточным монархом. Это происшествие,
пусть даже короткое, тем не менее преследовало его на протяжении всей жизни. Тот факт,
что молодой герой войны позволил овладеть собой старому гомосексуалисту в царском сане,
будет тешить его врагов в течение следующих четырех десятилетий (по одной из версий,
Цезарь, облаченный в пурпурные одежды, соблазнительно возлежал на золотой софе — этот
образ более подходил его будущей любовнице Клеопатре). Враги воспользовались
неприемлемым для римлян аспектом подобного инцидента. Они рисовали римскую мощь в
плену у Востока, утратившего ценностные ориентиры: вассальный царь доминирует над
представителем Рима, дряхлый развратник — над безусым юнцом. Это был намек на то, что
Цезарь был подвержен влиянию, недопустимому для Рима. Не обращая внимания на слухи
или не подозревающий о них, Цезарь задержался при дворе Никомеда. Позднее он усугубил

Page 8/195
положение тем, что вернулся в Вифинию по неназванному делу, которое римские сплетники
осмеяли с неприкрытым скептицизмом.

Светоний описывал Цезаря как «соблазнившего многих знатных женщин». Он был


любовником правительниц и жен царей, в том числе Эноны Мавретанской и Клеопатры. На
родине он не останавливался перед «разнузданными и сумасбродными» интрижками с
женами своих политических союзников. Сервилии — матери своего убийцы, Брута, — он
подарил жемчужину ценой в шесть миллионов сестерциев, так как любил ее больше всех. В
81 г. до н. э. в Вифинии его капитуляция перед Никомедом была единственным случаем
сексуальной пассивности и гомосексуализма. Враги Цезаря с радостью ухватились за это.
Обыкновение наставлять рога делало его легкой добычей для нападок. Их ядовитая
насмешка содержала горький привкус, отсутствовавший в грубых непристойностях солдат
Цезаря, для которых старый педераст Никомед был всего лишь предметом шуток. Светоний
утверждает, что ходившая в войсках песенка вошла в поговорку: «Галлов Цезарь покоряет,
Никомед же — Цезаря». В конечном счете ущерб был ограниченным (если не считать
униженной гордости сладострастного ловеласа). Нерон, последний из рода Юлиев, заплатит
гораздо дороже за то, что будет играть роль женщины и разрушит ожидания римлян о
мужском и женском начале, активном и пассивном, доминантном и подчиняющемся
поведении.

В Риме Сулла оставил свой пост диктатора. (Впоследствии этот шаг заслужит презрительное
высказывание Цезаря, и это само по себе говорит, какое значение этот молодой человек
придавал власти.) Бывший диктатор продолжил жизнь как частное лицо и вскоре умер. Сулла
объявил войну своим согражданам — римлянам — и был вознагражден за это
единовластием. Тем временем Цезарь вынужден был, как и многие другие, удалиться в
изгнание. Деяния Суллы, несомненно, впечатлили его, несмотря на личную враждебность к
диктатору. Вернувшись в Рим в 78 г. до н. э., Цезарь не принял приглашения нового лидера
популяров, Марка Эмилия Лепида, присоединиться к борьбе против оптиматов, и это служит
доказательством, что его честолюбие было в некоторой степени уравновешено политической
проницательностью. Вместо политики он занялся тем, что привлек к суду бывшего
губернатора Македонии, известного сторонника Суллы, Гнея Корнелия Долабеллу, за
нарушения в прежней работе. Хотя Цезарь проиграл это дело, он завоевал себе друзей и
репутацию. И нажил врагов среди сильных мира сего. Сбежав на сей раз добровольно, он
отправился на остров Родос и начал брать уроки риторики у ведущего учителя ораторского
искусства Аполлония Молона, но остановился на полпути. Причиной была не политика, а
деньги. Цезаря взяли в плен пираты. За свою жертву они запросили большой выкуп —
двадцать талантов серебра. Цезарь сам более чем вдвое увеличил эту сумму до
неслыханных пятидесяти талантов.

В общей сложности он находился в плену тридцать восемь дней. По версии Плутарха, это ни
в коей мере не лишило его спокойствия. Цезарь обращался с пиратами, которых открыто
называл варварами, как с товарищами по плаванию и телохранителями, читая им речи и
написанные здесь же стихи, которыми разбавлял скуку. Выкуп в пятьдесят талантов был,
вероятно, предоставлен городом Милет, куда Цезарь поспешил, как только его освободили. В
Милете он снарядил небольшой флот и с ним вернулся к пиратскому кораблю, и таким
образом бывший пленник превратился в поработителя. Он отвез пиратов в Пергам, где
потребовал от губернатора провинции Азия казнить их. Поскольку тот откладывал наказание,
Цезарь сам организовал их распятие на кресте. Это было не больше чем выполнением
обещания, которое он дал пиратам, когда его захватили в плен. Их ошибкой было то, что они
«[приписывали] его смелость проявлению бесхитростности и юношеской шутливости».[19]
Светоний приводит тот же эпизод для иллюстрации «природной мягкости» Цезаря: «Пиратам,
у которых был в плену, он поклялся, что они у него умрут на кресте, но когда он их захватил,
то приказал сперва перерезать им горло и лишь потом распять». Это была своего рода
Page 9/195
разновидность принципа «Veni, vidi, vici» — «Пришел, увидел, победил». Цезарь
хладнокровно осуществил свои угрозы. Справедливость (какой он ее видел), как и положено,
была восстановлена, даже если при этом — в скором процессе возмездия — были допущены
бесчисленные нарушения закона: человек, не занимающий никакого официального
положения, требует от провинциального городка заплатить за себя выкуп, а затем обходит
юридические процедуры, обычно налагаемые губернатором. В течение следующих четырех
десятилетий Цезарь будет проводить именно такой курс. Этому способствовали его
смелость, кураж, энергия, завышенное чувство собственного достоинства и нетерпение к
подробностям, мешающим политическому процессу. В ответ он ожидал подчинения и общего
признания такого своего качества, как

дигнитас .

В 73 г. до н. э. Цезарь был избран в коллегию понтификов, спустя три года он служил


военным трибуном, причем о его заслугах этого периода жизни практически ничего не
известно. После многих приключений, признания и получения некоторой известности это
были первые шаги по социальной лестнице военных и политических магистратур, по которой
шла сенаторская карьера многих молодых людей в Риме. Эта лестница называлась «путь
чести». Первые назначения не содержали ничего нового или особенного: путь был заранее
предопределен. Ранее, вероятно в 76 г. до н. э., Корнелия родила единственного ребенка в
семье — дочь Юлию. Сама Корнелия умерла около 69 г. до н. э. Ее смерть, как и жизнь,
несомненно, почти не повлияла на судьбу Цезаря, если не считать укрепления связей с
популярами в начале карьеры. Решение Цезаря устроить для Корнелии пышные публичные
похороны, первые в Риме для столь молодой женщины, повысили его популярность среди
плебса, который эмоционально воспринял их как свидетельство любви (Никомед и
бесчисленные связи на стороне в расчет не принимались). Позже он устроит такие же
похороны для дочери Корнелии.

После тяжелой утраты последовал отъезд. В этом случае местом назначения была Дальняя
Испания, на данное время малопривлекательная провинция для искушенного римского
космополита, которому еще не исполнилось тридцати. Он не мог дождаться, пока закончится
его служба квестором так далеко от столицы, и поэтому оставался в Испании не дольше, чем
положено, вернувшись в Рим через год. Но в провинции, в городе Гадесе (современный
Кадис), Цезарь увидел статую Александра Македонского и впервые начал сознавать величие
стоящих перед ним задач. Вероятно, это определило его отношение к тем должностям,
которые он занимал по возвращении в Рим. Цезарь служил эдилом в 65 г. до н. э. (за два года
до минимального возрастного ценза в тридцать семь лет) и претором в 62 г. до н. э. В обоих
случаях его партнером по должности был Марк Бибул, неприязненно настроенный оптимат и
рассудительный консерватор. На посту эдила Цезарь попытался извлечь максимальный
политический капитал. Он неукоснительно поддерживал интересы масс и постоянно затмевал
своего менее динамичного партнера по должности, предлагая эффектные и расточительные
спектакли общественных игр и зрелищ, в том числе запоздалые гладиаторские игры в память
о своем отце. Он также восстановил монументы в честь побед над германцами, одержанных
Марием, родственником его жены (некогда разрушенные Суллой).

В 64 г. до н. э. Цезарь председательствовал в качестве магистрата в суде над теми, кто


получал от Суллы деньги за убийства людей из проскрипционных списков, и это было
свидетельством того, что политический ветер в Риме сменил направление. Будучи
великодушным к побежденным (за исключением германцев и галлов) на всех важных этапах
своей жизни, он вел суд, отнюдь не руководствуясь чувством мести. Вместо этого он
воспользовался открывшимися возможностями, чтобы предъявить права на богатое
«наследие» Мария — популистскую известность и воинскую доблесть. В конце 63 г. до н. э. в
результате дальнейших крупных расходов Цезарь завоевал должность великого понтифика в

Page 10/195
коллегии жрецов, членом которой уже был, и стал первосвященником государственной
религии. Вместе с этим престижным постом он получил дом на Форуме. Это был плацдарм в
самом центре Рима, которого прежде не было у нуждающегося в деньгах Цезаря, жившего на
Субуре.

Как оказалось, Испания послужила опорой Цезарю для восхождения по «пути чести». Он
вернулся в эту провинцию в 61 г. до н. э. проконсулом — это была его первая командная
должность вдали от Рима. Испанское проконсульство принесло ему громадный успех. В 59 г.
до н. э. Цезарь прекратил добиваться расположения народа, с тем чтобы стать соискателем
консульства (с его стороны это был пример точного соблюдения юридических тонкостей,
вызванного враждебными речами архиреспубликанца и пьяницы Катона). Выборы прошли
успешно. Его партнером опять был Бибул, как и в случае нахождения на должностях эдила и
претора.

Для Цезаря Испания оказалась местом квесторства, первого проконсульства, а также


причиной триумфа (пусть даже не отпразднованного). Более того, со временем здесь его
настигнет первый эпилептический припадок, и вслед за войной, развязанной против
собственных сограждан-римлян, он увидит сон, который неизвестный прорицатель
истолковал как предсказывающий власть над миром. Этот сон потряс Цезаря, и это вполне
понятно, поскольку в нем он насиловал свою мать Аврелию. По возвращении в Рим он снова
женился. Выбор пал на внучку Суллы и дальнюю родственницу Помпея Великого. Новую
жену звали Помпея, со временем он с ней разведется по подозрению в измене с неким
отчаянным демагогом, переодевавшимся в женское платье для тайных встреч с
возлюбленными. На судебном разбирательстве этого развода Цезарь произнес знаменитую
фразу о том, что его жена должна быть вне подозрений, не принимая во внимание никакие
двойные стандарты — независимо от того, виновна она или нет.

В конечном счете достижением Цезаря не должно было стать прагматичное восхождение по


государственной лестнице с завершением карьеры благодатной должностью консула, как
предписывалось прецедентами Республики. Этого не следовало ожидать, поскольку даже
враждебно настроенные к нему источники свидетельствовали об исключительных качествах
этого человека. Живость ума и умение концентрироваться у Цезаря были таковы, что он
удостоился упоминания в тридцатисемитомной энциклопедии по естественной истории,
составленной Плинием Старшим. «Я слышал, — писал Плиний, — что Цезарь имеет
привычку одновременно писать, диктовать и читать, в одно и то же время диктуя своим
секретарям четыре письма по самым важным темам или семь писем, если у него нет других
дел».[20] (Будучи диктатором, Цезарь позже заслужил неодобрение масс тем, что диктовал и
читал письма, наблюдая за гладиаторскими боями.) Здоровый дух должен находиться в
здоровом теле. Было похоже, что его пульс бьется в собственном ритме, а руки и ноги
наделены нечеловеческой силой и ловкостью. Светоний комментирует его искусство
верховой езды, мастерство обращения с оружием и неиссякаемую энергию:

«В походе он шел впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой,
несмотря ни на зной, ни на дождь. Самые длинные переходы он совершал с невероятной
быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день, реки преодолевая
вплавь или с помощью надутых мехов, так что часто опережал даже вестников о себе».

Биограф приводит случай, когда в Александрии Цезарь, оттесненный врагами к воде, оставил
единственный маленький челнок своим воинам, а сам спрыгнул в море. Он греб одной рукой,
а в левой, поднятой над водой, держал важные документы, чтобы не замочить их. Кроме того,
он плыл, закусив зубами волочащийся плащ, чтобы тот не достался неприятелю в качестве
трофея. В более спокойных путешествиях он коротал часы, сочиняя стихи. Он не терпел
безделья, ему были чужды необоснованные опасения. Неудивительно, что Цезарь вызывал

Page 11/195
такую горячую преданность у людей, с которыми сражался бок о бок. Он требовал строгого
соблюдения дисциплины без той придирчивой жестокости, которая впоследствии погубила
Гальбу: Цезарь закрывал глаза на мелкие проступки. Он вел за собой, руководствуясь
вдохновением, не обращаясь за помощью к бессмыслице предзнаменований и предсказаний,
полагаясь на путеводную звезду, которая редко покидала его на поле битвы, на свое
искусное руководство и быстроту решений, на новые тактические приемы и обращение с
солдатами, которых он называл чуть ли не с любовью «товарищами».

Такие способности, помноженные на гипертрофированную уверенность, невозможно было


ограничить распорядком годичных магистратур. Та власть, которую Цезарь в конце концов
приобрел в Риме, отчасти объясняется чувством собственного достоинства, осознанием
своего места в обществе и воинской славой, а также максимальным развитием народной
поддержки и умением выбирать союзников на данный конкретный момент. Цезарь не был
лоялен ни к кому другому, кроме себя самого: на всем протяжении шестидесятых годов,
начало которых прошло для него в фактической неизвестности, он налаживал личные связи и
альянсы, которые будут служить трамплином к господству. Хотя Цезарь Светония не
произносит слово «революция», оно неявно присутствует во многих поворотах второй
половины его карьеры. Добившись консульства, Цезарь нацелился на более высокие
вершины власти, и в этом стремлении он был не одинок в период ожидаемой катастрофы.
Жажду власти он мог утолить, только создав альтернативу республиканскому механизму
управления, который работал в городе в течение пяти столетий. Другие на протяжении
многих лет таили те же самые замыслы. «Вскоре вышедший из плебейских низов Гай Марий
и кровожадный аристократ Луций Сулла оружием подавили свободу, заменив ее
самовластьем, — писал Тацит. — Явившийся им на смену Гней Помпей был ничем их не
лучше, только действовал более скрытно; и с этих пор борьба имела одну лишь цель —
принципат».[21] Марий, Сулла, Помпей… Цезарь… Учитывая природу этого состязания,
победить мог лишь один человек.

Еще до своего консульства в 59 г. до н. э. Цезарь осуществил то, что Светоний называет


«союзом». Его партнерами были: сын приверженца Суллы Гней Помпей, самый выдающийся
из тогдашнего поколения римских военачальников, и Марк Лициний Красс, богатейший
человек в римской истории и к тому же победитель Спартака. Суть соглашений сводилась к
тому, что ни один из них «не станет допускать никаких государственных мероприятий,
неугодных кому-либо из троих». Секретный, но неофициальный союз ведущих римских
военачальников и финансового магната, поддержавшего несколько политических кампаний
Цезаря, означал признание последним того факта, что в 60 г. до н. э. основой римской власти
были деньги и могущество.

До вмешательства Цезаря отношения Помпея и Красса нельзя было назвать хорошими. Дион
Кассий описывает их как «вражду друг с другом»[22], а объяснением этому служит ревность
Кассия. Вскоре уверенность во взаимной выгоде перевесила опасения всех трех членов того,
что историки назвали «первым триумвиратом». Цезарь, как консул, ускорил прохождение дел
Помпея и Красса, ранее заблокированных сенатом. В свою очередь, их влияние обеспечит
ему управление провинцией, достаточно богатой, чтобы снять с него груз огромных долгов.
Несмотря на воздержанность в личной жизни, Цезарь очень много денег тратил на выборы —
неизменно заемные с предсказуемым результатом. Например, Светоний намекает, что в
конце 62 г. до н. э. он набрал столько долгов, что вынужден был бежать из Рима под
покровом темноты, чтобы ускользнуть от кредиторов. Но, не считаясь с неизбежными
возражениями коллеги-консула и давнего напарника Бибула, Цезарь действовал на грани
нарушения законов. Решимость Бибула не сотрудничать с Цезарем была такова, что он
стремился полностью разрушить планы последнего, прерывая его каждый день в сенате,
ссылаясь на дурные предзнаменования для сенатских дел и таким образом откладывая
принятие решений. Цезарь в ответ нашел другой способ: он начал обнародовать ежедневные
Page 12/195
отчеты о собраниях сената и стал бороться против ненасытной жадности чиновников в
провинциях. Ни Бибул, которого никак не смягчило давнее знакомство, ни его сторонники не
забыли ночной горшок, содержимое которого было вылито на его голову. Нарушения,
допущенные Цезарем в период консульства (по его мнению, вынужденные), вдвойне
добавили ему решимости бежать от римского правосудия (или мести) в богатую провинцию в
конце 59 г. до н. э. Он даже не рассматривал смехотворное предложение сената принять
должность в Италии отвечающего за сохранность лесов. Вместо этого он использовал
тройное влияние денег (Красс), армии (Помпей) и народа (Цезарь), которое имел триумвират,
чтобы получить в управление Цизальпинскую Галлию (на севере Италии) и Иллирик на пять
лет. Не слушая совета Катона, сравнивавшего этот шаг с «размещением тирана в крепости»
[23], сенат впоследствии добавил Трансальпийскую Галлию на побережье Средиземного
моря. С военной точки зрения это означало, что под командование Цезаря попало четыре
легиона. Почва была подготовлена. Разведясь с Помпеей, Цезарь женился — в четвертый и
последний раз — на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, и отбыл из Рима в поисках
неувядаемой славы.

В течение следующих восьми лет, действуя по собственной инициативе, Цезарь делил год на
две части. Летнюю военную кампанию он проводил к северу от Альп: кроме завоевания
Галлии (достижение, непревзойденное даже величайшими его современниками), он пересек
Рейн и дважды побывал в Британии. Зимний сезон он посвящал — пусть даже менее
эффектно — гражданскому управлению в мирных провинциях Цизальпинская Галлия и
Иллирик на Балканском побережье. Позднее, в 49 г. до н. э., он пожаловал римское
гражданство жителям Цизальпинской Галлии к северу от реки По, завершив таким образом
объединение Италии.

Случались и неудачи: Луций Домиций Агенобарб угрожал, что если его изберут консулом на
55 г. до н. э., он потребует отзыва Цезаря в Рим, чтобы тот ответил за свое поведение в 59
году (при этом последний не осмелился возражать против выдвинутых обвинений) и
восстание галльского вождя Верцингеторига, царя арвернов, в 52 г. до н. э., поддержанное
большим союзом племен центральной Галлии. Однако ничто серьезное не угрожало
непомерному, страстному и исключительно своекорыстному стремлению Цезаря к тому, что
Саллюстий назвал «беспрецедентной войной», которая дала бы возможность проявить свои
способности.[24] Плутарх щедро перечисляет величие его достижений: «Он взял штурмом
более восьмисот городов, покорил триста племен, сражался с тремя миллионами людей, из
которых один миллион уничтожил во время битв и столько же захватил в плен».[25] Цезарь,
как всегда, использовал победы в Галлии, чтобы добиться славы, в которой несговорчивый
сенат упрямо ему отказывал. Личная победа досталась ценой полного уничтожения двух
племен: мужчин, женщин и детей тенктеров и узипетов, выкошенных римской кавалерией за
один день битвы и потерявших, по подсчетам Цезаря, 430 тысяч человек.[26] Это был
геноцид на службе у самовосхваления. В лучшем случае данные убийства имели
политическую подоплеку. Хотя римляне были восхищены грандиозностью побед Цезаря,
удостоив его многими благодарственными церемониями, в которых над городскими алтарями
поднимался дым жертвоприношений и сами боги были свидетелями растущего величия
империи, но такая вызывающая жестокость в отношении мирного населения вызвала
неоднозначную реакцию в Риме. Подобная безжалостность, даже если списать ее на
ограниченность мышления, должна повлиять на нашу оценку, и она определенно побудила
некоторых римских сенаторов к размышлениям. «Всю Галлию, что лежит между Пиренейским
хребтом, Альпами, Севеннами и реками Роданом и Рейном, — писал Светоний, — более
3200 миль в охвате, он целиком… обратил в провинцию». Цезарь, находясь в безопасности в
своей провинции (в которой у него теперь было не менее десяти легионов), наконец-то стал
богатым и великим. Ему еще не было и пятидесяти лет.

В 55 г. до н. э. в ответ на угрозу Агенобарба члены триумвирата встретились в Луке (ныне


Page 13/195
Лукка). На этот раз более очевидными были противоречия, нежели доброжелательство, в
этом самом непрочном из всех оппортунистических союзов. Верх взяла дипломатичность
Цезаря вкупе с его обаянием. Красс и Помпей в 55 г. до н. э. сохранили консульство, сместив
Агенобарба, одержав победу на выборах с помощью подкупа и запугивания. Они продлили
проконсульство Цезаря еще на пять лет и от своего имени внесли закон, который провел
трибун Требоний. Закон предусматривал пятилетнее проконсульство для каждого из них: в
Сирии — для Красса и в двух провинциях Испании — для Помпея. Последнему разрешено
было жить в Италии, так как он занимал дополнительную должность, отвечая за поставки
зерна в Рим, но он оставался в своих загородных имениях с молодой женой, дочерью Цезаря
Юлией, управляя снабжением города через легатов.[27] После этого Цезарь планировал
избрание на второй консульский срок в 48 г. до н. э., начав его, как предписывали римские
законы, через десять лет после завершения первого. Несмотря на победы, которые
безгранично повышали столь ценную для него дигнитас, злоупотребления первого
консульства не забылись. Цезарь остался в Риме персоной нон грата. Агенобарб вместе со
своим коллегой-претором Гаем Меммием впервые попытался расследовать его поведение
как консула еще в конце 59 г. до н. э.: как видим, ни память о проступках, ни желание их
разоблачить не пропали.

Цезарь мог чувствовать себя в безопасности в Риме только как консул, облеченный военной
имперской властью, которой обладают магистраты и пропреторы во время пребывания в
должности. На тот момент все заслуги на протяжении последних двадцати лет были
принесены в жертву юридическим тонкостям, злонамеренно используемым недругами,
которые совершенно справедливо видели в Цезаре не только угрозу собственному
положению, но и самому существованию Республики, какой они ее знали. Возможно, это
правда, что даже в это время основной целью Цезаря не была верховная власть сама по
себе. Но человек, столь щедро одаренный динамизмом, едва ли мог одобрять пустопорожнее
двурушничество системы, беспомощность которой была очевидна для него в триумвирате.
Этот союз добился своих целей вне сферы обычной сенаторской деятельности, он
представлял собой новую реальность в римской политике. Железный кулак авторитаризма
мог пробить преграду там, где была бессильна даже правомочная демократия сената.
Самовластие выдвигало на первый план деятельность и движение вперед. Цезарь не мог
отвернуться ни от того, ни от другого. А это значит, что на смену инертной власти сенаторов,
заботящихся прежде всего о своих интересах, должен был прийти авторитаризм. Второе
консульство Цезаря еще на один год предупредило бы предъявление ему обвинений и кризис
государства. Оно также снова поставило бы его в положение, в котором он мог пренебречь
сенаторским конституционализмом для достижения собственных целей.

Однако Цезарь не принял в расчет вездесущность смерти. В данном случае не одна, а три
смерти разрушили лучшие его планы. Через год после встречи триумвирата в Луке в августе
54 г. до н. э. жена Помпея и дочь Цезаря Юлия умерла при родах. На короткое время
недолюбливающих друг друга отца и зятя объединило горе. Оба признавались, что связь
между ними ослабела. «Друзей же их охватило смятенье, — свидетельствовал Плутарх, —
потому что теперь распались узы родства, которое еще поддерживало мир и согласие в
страдающем от раздоров государстве».[28] Помпей отклонил предложение Цезаря взять в
жены свою внучатую племянницу Октавию, в то время как тот женился бы на дочери Помпея
(пример политического обмена женами, который потребовал бы развода от трех из четырех
участников). В 53 г. до н. э. Красс потерпел сокрушительное поражение от парфян при
Каррах: ему самому отрубили голову, римские войска понесли огромные потери, а штандарты
были захвачены неприятелем. Важный посредник между Цезарем и Помпеем исчез с одним
взмахом меча. В довершение к унижению Рима, за которое Цезарь позже поклялся
отомстить, 6 декабря погиб Клодий Пульхр, выходец из патрицианского рода, демагог и
трибун плебса, о котором ходили слухи, что он был любовником третьей жены Цезаря. Судя
по рассказу Светония, он был убит, вероятно, бандитами на Аппиевой дороге в предместьях
Рима, и не исключено, что его убийство было политическим. Похороны Клодия дали повод к

Page 14/195
волнениям, которые, в свою очередь, вызвали панику сенаторов, почувствовавших
нарастание беззакония в государстве, неспособном справиться с новыми вызовами. «Многие,
— сообщает Плутарх, — уже осмеливались говорить открыто, что государство не может быть
исцелено ничем, кроме единовластия».[29] Внимание сосредоточилось на Помпее. По
предложению Катона он без выборов был назначен единственным консулом с расширенными
правами, которые он, в свою очередь, использовал, чтобы узаконить желание Цезаря стать
соискателем консульства в свое отсутствие. Помпей также получил пятилетнее продление
срока собственного командования в Испании. Вскоре после этого он неожиданно изменил
мнение и провел закон, запрещающий заочно избираться консулом. В конце 52 г. до н. э. он
подсластил эту пилюлю, одобрив вторую церемонию благодарения в честь победы Цезаря
над Верцингеторигом. По версии Плутарха, прежнее пренебрежение Помпея к Цезарю как к
младшему по возрасту и имеющему меньшие заслуги и величие с некоторым запозданием
превратилось в страх перед бывшим триумвиром.

Для Цезаря церемония благодарения в Риме имела второстепенное значение. Главным были
выборы консула на второй срок и, что не менее важно, проведение этих выборов таким
образом, чтобы не дать врагам шанса провести судебное разбирательство в отношении
прежних злоупотреблений. Это было возможным, только если он сохранит проконсульскую
власть, которую имел, лишь оставаясь за пределами Рима. Победа на выборах в отсутствие
соискателя стала для Цезаря делом чести, более важной проблемой, чем явная потеря
дружелюбия Помпея. На службе Республики он одерживал победы, не имеющие себе
равных, поэтому отказывался даже рассматривать возможность формального предъявления
обвинений в нарушениях, допущенных в предыдущее десятилетие. Поскольку сенат
становился все несговорчивее, Цезарь предъявил ультиматум: или ему позволят участвовать
в выборах проконсула Галлии, или, в случае если его обяжут отдать провинцию, другой
держатель военной власти (намек на Помпея) должен сделать то же самое.

Требования Цезаря были, говоря его собственными словами, «очень умеренными». Цицерон
описывал их как «жестокое и угрожающее письмо».[30] В любом случае смысл был ясен.
Цезарь не пойдет на компромисс, как и враждебно настроенный к нему сенат. Седьмого
января 49 г. до н. э. сенат одобрил постановление «senatus consultum ultimum», делавшее
Цезаря врагом отечества. Плутарх утверждает, что подстрекателем был новый тесть Помпея,
Сципион. Ответ Цезаря определил дальнейший ход его жизни. Он также изменил историю —
и не только Рима.

Рано утром 11 января во главе лишь одного легиона Цезарь пересек Рубикон. Перейдя узкую
реку, разделявшую Цизальпинскую Галлию от Италии, он пересек границу, отделявшую закон
от противозаконности, статус героя-изгнанника от предателя. Данный шаг был не таким
легким, как в повествовании Светония, в котором в этот переломный момент решимость
Цезаря укрепило вмешательство сверхъестественных сил. «Внезапно поблизости показался
неведомый человек дивного роста и красоты: он сидел и играл на свирели… И вот у одного из
них этот человек вдруг вырвал трубу, бросился в реку и, оглушительно протрубив боевой
сигнал, поплыл к противоположному берегу». Древние источники расходятся в изображении
исторического поступка Цезаря. «Жребий брошен», — восклицает герой Светония, признавая
возможность неотвратимости судьбы, затем он со слезами, разрывая одежду на груди,
умоляет солдат о верности. Плутарх предлагает другую цитату из греческого драматурга
Менандера: «Пусть будет брошен жребий!» Это вызов, соглашение с судьбой, тема для
легенд, которая не может не взволновать. Однако Цезарь не является невинной жертвой.
Защита дигнитас (чести, достоинства и самоуважения) — единственная причина, которой он
оправдывает войну, где будут погибать и страдать его соотечественники, и этот
своекорыстный подход окажется победоносным. Он не основан на идеологии, принципах или
надеждах. Как и многое в нашей истории, он сосредоточен на стремлении к власти.

Page 15/195
Победу праздновали дарами и играми. Светоний пишет о «битве гладиаторов и театральных
представлениях по всем кварталам города и на всех языках, и скачках в цирке, и состязаниях
атлетов, и морском бое». Толпы зрителей были так велики, что некоторые погибали в давке.
Для народа Цезарь организовал общественные обеды, раздачу зерна и масла и по триста
сестерциев деньгами, солдат наградил добычей и землей.

Республиканскую армию во главе с Помпеем Цезарь преследовал до Фессалии. Здесь, в


Фарсале, Цезарь выиграл решающую битву, Помпей бежал, но не спасся, так как был убит
царем Египта. Победитель, не зная о его судьбе, прибыл в Египет, но Помпей был уже мертв.
Цезарь утешил себя с Клеопатрой, которую посадил на трон вместо ее брата, Птолемея XIII,
и сделал своей любовницей. В Испании, Массилии, Понте и в Африке еще оставались
вражеские легионы. В Тапсе, на африканском побережье, войска Цезаря разбили
четырнадцать легионов республиканской армии. В тот апрельский день 46 г. до н. э., если
верить источникам, было убито более десяти тысяч помпеянцев, в то время как солдаты
Цезаря потеряли чуть более пятидесяти человек. Спустя три месяца Цезарь вернулся в Рим.
Победа в войне заняла у него три с половиной года. В честь его былой славы сенат
постановил провести сорокадневную церемонию благодарения. Он отпраздновал четыре
триумфа. В завершение галльского триумфа был задушен Верцингеториг: пленник шесть лет
дожидался этой унизительной казни на улицах Рима. В понтийском триумфе в честь этой
самой скорой победы в процессии несли бронзовую табличку с надписью

«veni, vidi, vici» — «пришел, увидел, победил». Для себя Цезарь получил право ходить по
улицам Рима в сопровождении семидесяти двух ликторов.[31] Это было знаком
беспрецедентного отличия. В том же году он получил третье консульство, назначение
диктатором на десять лет и почести, включавшие некоторые аспекты цензуры, в том числе
контроль над членами сената. Учитывая постоянное недовольство сенаторов, в значительной
степени лишенных права избрания себе подобных, Цезарь воспользовался этой властью,
чтобы осуществить свою масштабную, главным образом благоприятную законодательную
реформу. Он увеличил количество членов сената с шестисот до девятисот, включив
симпатизирующих ему людей, не относящихся к патрициям, и представителей провинций. В
последующие два года было обновлено консульство. В 44 г. до н. э. Цезарь был
провозглашен пожизненным диктатором. По свидетельству Плутарха, «эта несменяемость в
соединении с неограниченным единовластием, по общему признанию, была открытой
тиранией».[32] Эта совокупность почестей напоминает слова Банко, обращенные к Макбету:
«Теперь король ты, Кавдор и Гламис — все…» Для Цезаря, как и для Рима, наступила
завершающая стадия борьбы.

Катон как-то сказал, что Цезарь единственный совершил государственный переворот, будучи
в трезвом уме. Не имеющая себе равных власть, развращающая или опьяняющая,
превозмогла эту трезвость, извратила реакцию на окружающих его людей, замутнила взгляд,
размыла границы возможного. Надменный в своем величии, он оскорбил как сенат, так и
простой народ. «Он дошел до такой заносчивости, — сообщает Светоний, — что когда
гадатель однажды возвестил о несчастном будущем — зарезанное животное оказалось без
сердца, — то он заявил: „Все будет хорошо, коли я того пожелаю; а в том, что у скотины нету
сердца, ничего удивительного нет“».

В Риме, изображаемом в источниках, предзнаменования никогда не бывают лишними (Тацит


описывал его как город, в котором «люди склонны искать толкование для любого события»).
[33] Знамения акцентируют взлеты и падения человеческого существования. То, что Цезарь в
своих решениях и суждениях упустил фактор сверхъестественного (или еще хуже —
пренебрег им), было очередной его ошибкой. Усталый и сверх меры загруженный работой,
все чаще мучимый приступами эпилепсии, он тем не менее планировал на три года покинуть
Италию, начиная с 18 марта, чтобы отомстить за поражение Красса в Парфии. Это послужило

Page 16/195
сигналом заговору шестидесяти сенаторов во главе с Марком Юнием Брутом, которые
оттягивали покушение и наконец в мартовские иды насильственно разрушили эти планы
почти накануне отъезда. Предчувствуя трагедию, лошади, оставленные Цезарем пастись на
берегу Рубикона, плакали крупными слезами; птицу под названием тиран, влетевшую в Зал
Помпея с лавровым венком в клюве, догнали и убили более крупные птицы; горящий раб,
окутанный пламенем, оказался невредимым; жена Цезаря, Кальпурния, видела сон, что сама
собой распахнулась дверь спальни, над ней рухнула крыша, а муж был заколот.
Предсказатель по имени Спуринна не один раз предупреждал Цезаря об опасности, которая
его подстерегает не позже мартовских ид. В ответ тот отпустил своего
телохранителя-испанца.

Так случилось, что Гай Юлий Цезарь, описанный Светонием как добрый и заботливый к
друзьям, умер от рук знакомых ему заговорщиков. Много веков спустя эту сцену изобразил
итальянский художник-неоклассицист Винченцо Камуччини. На его картине запечатлена
балетная сцена ярости, в ее центре — одетый в темно-красную тогу ослабевший Цезарь,
повернувшийся к зрителям бесстрашным профилем. Реальность не могла быть такой
аккуратно упорядоченной. Под градом ударов с губ Цезаря сорвался единственный стон: «И
ты, дитя мое?» — произнесенный по-гречески и обращенный к Бруту. Благодаря Шекспиру,
который воспроизвел слова «И ты, Брут?», убитый тиран стал трагическим героем. Наша
история богата такими очевидными противоречиями и двусмысленностями.

АВГУСТ (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.)

«Все хлопайте в ладоши»

Август представлял себя актером в комедии жизни. Несомненно, что человек,


запечатывавший свои депеши печатью Александра Великого и отвечавший раздражением на
упоминание своего имени в любых писаниях, за исключением самых именитых авторов,
относился к этой комедии и собственной роли в ней со всей серьезностью. «Глаза у него
были светлые и блестящие, он любил, чтобы в них чудилась некая божественная сила, и
бывал доволен, когда под его пристальным взглядом собеседник опускал глаза, словно от
сияния солнца».[34] Участь Августа стала полубожественной задолго до того, как Нумерий
Аттик, опустившись на колени перед его погребальным костром, заслужил миллион
сестерциев, увидев восхождение его души на небо «так же, как, по преданию, случилось с
душами Прокула и Ромула».[35] Он стал отпрыском бога в восемнадцать лет после того, как
его усыновил Юлий Цезарь, само имя «Август» (в переводе с латыни «возвышенный,
священный, величественный») в своей этимологии несет значение необычайно
приумноженных человеческих способностей.

Он хвастался тем, что облачил кирпичный Рим в мрамор, «преувеличивая, как того требует
гордость императора»: его бахвальство, пусть даже временами неискреннее, редко несло в
себе легкомыслие. (Дело пропаганды, когда-то доверенное Вергилию и Горацию, вошло в
привычку, оказавшуюся слишком сильной. Res gestae divi Augusti («Деяния божественного
Августа»), прощальный перечень достижений, вырезанный в бронзе перед его мавзолеем,
беззастенчиво и простодушно заявляет о невиданных в истории деяниях.) Как признавали
современники — и как продолжаем признавать мы, — таланты божественного комедианта
простирались далеко за реконструкцию Рима. Он был архитектором революционной системы,
которая дурачила большинство и контролировала недовольное меньшинство. В беспокойное
время, наступившее после убийства Цезаря, она помогла воссоздать мир из хаоса и как по
волшебству обеспечить процветание после гражданской войны и кровавой междоусобицы.
Облегчение, наступившее с приходом этого мира, способствовало проведению «революции»

Page 17/195
Августом. Со временем эта система определила деятельность десяти последующих цезарей
и жизнь бесчисленных миллионов граждан по всей Римской империи. Она имела точно такое
же влияние, как «сияние солнца» в глазах нашего героя, которые, по словам Плиния
Старшего, были такими же широко поставленными, как у лошади. Отвечая на вопрос, хорошо
ли он сыграл свою роль в комедии жизни, умирающий Август дал ответ и попросил нашего
признания:

«Коль скоро роль мне удалась, все хлопайте в ладоши,

Чтоб сцену я покинул с вашим одобрением».

Август понимал политический театр. Его не раздражали, как Юлия Цезаря, прагматичные
уловки, с помощью которых личные амбиции приводили в соответствие с общепринятыми
условностями. Он сознавал, что, если поддержит наследие Цезаря, весь его мир превратится
в сцену: когда подойдет время, он станет актером, исполняющим главную роль в Риме.
Пожизненное диктаторство стоило Цезарю жизни. Когда народ усиленно пытался навязать
этот пост Августу, он, подобно актеру, «встал на колени, сбросил с плеч тогу и с обнаженным
торсом умолял не настаивать». Его карьера была построена на манипуляциях, а ловкость рук
сравнима с фокусами циркача: «восстановление Республики» стало для императора
лозунгом дня. Его восхождение к положению монарха, которого современники называли
принцепсом (в переводе с латинского «первый, глава»), заняло с десяток лет, его
«царствование» длилось сорок лет. Светоний пишет, что образцовому полководцу, по его
мнению, меньше всего пристало быть торопливым и опрометчивым. Поэтому он часто
повторял изречения «Поспешай не торопясь» и «Лучше сделать поудачней, чем затеять
побыстрей».

После всепоглощающей пламенной славы Цезаря победа его внучатого племянника


означала для римлян драму другого рода. Правитель, показывающий любопытной толпе
носорога, тигра и змея длиной пятьдесят локтей и который, по утверждению Светония, «в
отношении зрелищ превзошел всех предшественников: его зрелища были более частые,
более разнообразные, более блестящие», требовал своего места на сцене — центрального.
Впервые в римской истории этот практичный импресарио занял на вторых ролях свою семью
и политизировал каждый сокровенный народный порыв, выставляя его на общественное
обозрение. Самый великий монумент Августа, Алтарь Мира, освященный в 13 г. до н. э.[36] и
славящий эту систему, которую он навязал всей империи, украшен барельефами с
изображениями членов его большой семьи. Эти барельефы хранят в мраморе память о
действующих лицах яркого театрального представления правителя Рима.

В драме его жизни комическое уравновешивалось более мрачным началом (признаками


трагического). В числе его обидчиков были дочь и внучка — обеих звали Юлиями. Сам Август
был облачен в мантию эпического героизма, искусно созданную находящимися на его службе
непревзойденными поэтами, меценатами и писцами, объединенными видением нового
Золотого века.

Его собственный счастливый конец даровал Риму необыкновенную славу «Пакс Аугуста», или
мира внутри Римской империи, который царил на протяжении нескольких поколений и почти
не имел себе равных в правление преемников.

В жизни Августа сочетались искусство управления государством и сценическое искусство.


Даже в украшении его домов встречались элементы театральной фантазии. В залах вместо
дорогих картин и статуй были выставлены «доспехи героев и огромные кости исполинских
зверей и чудовищ, которые считают останками гигантов»[37] — своего рода визуальная
Page 18/195
идиома наоборот, бросавшая вызов отличию между видимостью и реальностью и
создававшая впечатление масштабной фантазии, где безраздельно властвовал Август как
мифический покоритель героев и гигантов. Образование принципата было великолепной
импровизацией. Как в любом театре, ее успех зависел от того, насколько долго удастся
удержать доверие аудитории, и это был вызов не только для него, но и для каждого из его
преемников.

История Августа меняет закономерность, которая выяснится в ходе нашего исследования, на


обратную. Правление его преемников характеризуется постепенным упадком: счастливое в
начале, оно заканчивается личным разочарованием, утратой скороспелого оптимизма,
который сменяется кровопролитием, жестокостью и бездумным эгоизмом (Веспасиан и Тит
являются исключениями). Август, который еще подростком задумывался о власти над миром,
в отличие от них пустился в этот немыслимо трудный путь с безжалостной
целенаправленностью, не оставлявшей места сомнениям и колебаниям. Благожелательность
пришла к нему позже. Этого гиганта мировой истории Светоний описывал еще до того, как он
стал принцепсом: «Будучи триумвиром, он многими поступками навлек на себя всеобщую
ненависть». Если верить повествованию историка, ненависть эта была вполне обоснованна.

Однажды претор Квинт Галлий приблизился к Августу со скрытыми в одежде дощечками для
письма. Тот немедленно заподозрил, что приближенный прячет меч. Галлия схватили и
пытали, естественно, не добившись признания в предполагаемом злодеянии. Тем не менее
Август приказал казнить его. Для полноты ощущений он вначале «своими руками выколол
ему глаза». Это полностью противоречит последующему утверждению автора, что
«милосердие его и гражданственная умеренность засвидетельствованы многими
примечательными случаями». Ниже мы обнаружим, что для деспота милосердие является
предметом роскоши, доступным тем, властное положение которых недосягаемо для
соперников. В конце жизни Август смог обеспечить такое положение для своих наследников.
За этим лежала борьба за верховную власть, скрывавшая скверные и постыдные дела. Когда
Клавдия убеждали исключить из «Истории Рима» восхождение к власти Августа, на то были
убедительные причины. Правонарушения Августа никогда не угрожали ему серьезными
разоблачениями в отличие от незаконных действий Юлия Цезаря. Среди его разнообразных
достижений, в которых было отказано Юлию, было долголетие: он прожил достаточно долго,
чтобы успела забыться даже память о многих его современниках.

Светоний наделяет Августа непревзойденными сверхъестественными способностями,


начиная с «чуда, возвестившего, что природа рождает римскому народу царя»,
предшествовавшего его появлению на свет на Палатинском холме 23 сентября 63 г. до н. э.
Поворотные моменты его жизни изобилуют предзнаменованиями и знамениями. Для
античного биографа поддержка божественных сил служит главной цели — отрицанию
виновности Августа: его судьбу (завершение перехода от Республики к Империи) определило
само небо. Тем самым стирается память о честолюбивых замыслах, что противоречит
действиям и эдиктам самого Августа, которые декларировали его династические намерения и
стремление надолго сохранить созданную систему: «Итак, да будет мне дано установить
государство на его основе целым и незыблемым, дабы я, пожиная желанные плоды этого
свершения, почитался творцом лучшего государственного устройства и при кончине унес бы с
собой надежду, что заложенные мною основания останутся непоколебленными». Светоний
соглашается с непреодолимостью этого импульса, не принимая во внимание политическую
целесообразность для преемников Августа представлять его в статусе бога.

Его первый и самый известный оппонент Марк Антоний настаивал, что Август обязан всем
своему имени, которое Юлий Цезарь даровал ему по завещательному усыновлению после
своей кровавой смерти. Цезарь приходился ему двоюродным дедом, хотя в Риме гуляли
неизбежные слухи, что молодой Август, в то время носивший имя Октавиан, «необычайно
красивый и чрезвычайно грациозный», был катамитом «старого развратника». (Привычка
опаливать волосы на бедрах с помощью горячих каштановых скорлупок лишь усиливала
Page 19/195
достоверность слухов, а кроме того, Луций Антоний утверждал, что Октавиан предлагал себя
Авлу Гирцию за три тысячи золотых монет.) Но связь двоюродного деда и двоюродного внука
выходит за пределы наследования (или похоти): они родственники по образу и по духу. Мать
и отчим Августа энергично противились тому, чтобы их сын принял имя Цезаря.
Предостережения Атии падали на бесплодную почву. «Его божественная душа презрела
человеческие советы и решила, что лучше с риском добиваться возвышенного, чем в
безопасности низкого», — говорит Веллей Патеркул.[38] Это заявление достойно настоящего
цезаря.

Катон, как мы знаем, однажды сказал, что Цезарь единственный берется за государственный
переворот в трезвом уме. Данное утверждение скорее можно отнести к Августу, потому что
если Цезарь, опьяневший от честолюбия, потерял видение политических реалий, то Август
никогда не терял сосредоточенности. Трезвость мыслей была главным фактором того культа
личности, который поддерживал его правление. Собрав в своих руках беспрецедентную
власть и богатство (в последние два десятилетия он получил 1400 миллионов сестерциев в
наследство от своих друзей), Август предложил римлянам проявлять продуманную
скромность, такую же абсолютную по своей драматической лживости, как и все, что
представляли на классической сцене мимы, которыми он так восхищался. «Однако старайся
избегать деланости, когда говоришь и пишешь», — предупреждал он свою внучку Агриппину,
по словам Светония. Даже в речи он испытывал отвращение к показным «словесам,
попахивающим стариной», или цветистому стилю своего друга Мецената, покровителя
Горация, Вергилия и Проперция, который он презрительно характеризовал как
«напомаженные завитушки». Только непринужденность и дружелюбие Августа смягчали
нарочитую простоту, внушенную обычаями Республики с ее заботой об общественном
благосостоянии. Светоний по этому вопросу высказывается откровенно: «Во всем остальном,
как известно, обнаруживал он величайшую воздержанность и не давал повода ни для каких
подозрений».

Август жил в маленьком доме на Палатинском холме в течение сорока лет. Мебелью его не
стал бы гордиться даже римлянин среднего достатка в правление Адриана — время, когда
Светоний писал «Жизнеописания». Одежда была продуманно заурядной — по его
утверждению, ее изготовляли сестра Октавия, жена Ливия или дочь Юлия
(неправдоподобное заявление в отношении к Ливии и Юлии). Он питался экономно, простой
пищей: зелеными фигами, черствым хлебом, некрупной рыбой, свежим творогом, горсткой
фиников или гроздью винограда, яблоками, огурцами и молодым салатом, иногда он
смачивал хлеб холодной водой. Именно такие продукты Титир предлагает Мелибею в первой
эклоге Вергилия. С такой же умеренностью Август употреблял вино. Усердный в
государственных делах, он работал допоздна, не отягощенный излишествами пьянства или
обжорства. Его маленький кабинет, скрытый от любопытных глаз наверху дома, назывался
«Сиракузами» в честь родины математика и философа Архимеда. Физический дискомфорт
был символом честности, доказательством неподдельной заботы о римском государстве.
Когда его внучка Юлия построила великолепную и дорогостоящую загородную виллу, Август
снес ее. Роскошь легко приносилась им в жертву политическим целям. Циничные источники
могли ставить под сомнение искренность такой претенциозной привязанности Августа к
мирскому, но ни один не отрицает прочности его положения.

Его наследие было продуктивным, культурный и экономический расцвет правления совпадает


с эпохой, когда мощь Рима быстро укреплялась как дома, так и за границей. Но сам Август,
известный волокита, чей сексуальный интерес никогда не угасал, имел всего одного ребенка.
Юлия была дочерью его первой жены, Скрибонии, — строгой, старомодной матроны, с
которой он развелся в день, когда родилась дочь, под сомнительным предлогом, что он
якобы «устал от ее дурного нрава». На самом деле его одолевала страсть к Ливии, и, будучи
очевидным выскочкой в политической среде с глубоко укоренившимся снобизмом, он не
менее сильно стремился к политической легитимации, породнившись с аристократическим

Page 20/195
домом Клавдиев, к которому принадлежала Ливия. История правления Августа — это
постоянная политическая переориентация и передача власти от выборных должностей
неизбираемому главе государства. Человеческая драма, которая поначалу разыгрывалась за
закрытыми дверями на Палатинском холме, а затем на общественных аренах, имеет в своей
основе поиски Августом наследника, чтобы передать ему накопленную власть, поскольку
принцепс не имел собственного сына. Само по себе это указывало на постепенный захват
власти и ее монополизацию. Этот процесс отнимет у Августа много сил и энергии. Как и все
его действия, окончательный выбор преемника определил дальнейшее развитие принципата.

В 44 г. до н. э. Гай Октавиан, болезненный, часто страдающий простудой молодой человек


всаднического сословия, которого Светоний описывал как награжденного родимыми пятнами,
небольшого роста и даже иногда прихрамывающего, осознал стоящий перед ним вызов,
«считая первым своим долгом месть за убийство дяди». На самом деле «дядя» приходился
ему двоюродным дедом, братом деда по материнской линии. Смерть Юлия Цезаря в
мартовские иды сделала его самым известным человеком в Римской империи. Впоследствии
Цезарь станет богом, а тем временем молодой человек оказался первой жертвой из многих в
предсмертной агонии Римской Республики. Не имея собственного сына, Цезарь разделил
свои несметные богатства между гражданами Рима, даровав каждому по триста сестерциев и
участок земли за Тибром, а в прилежном юнце предположительно разглядел самого себя. Он
также предложил Гаю Октавиану лучезарное имя, ценность которого точно определил
коллега-консул Марк Антоний, а также лояльность легионов и сателлитов в Римском мире. В
Республике никто другой не мог оставить большего наследства. Занимаемое Цезарем
беспрецедентное положение было даром сената и римского народа, оно являлось сплавом
конституционных полномочий, предоставленных лично ему, поэтому он не имел права
передавать их.

Однако для тщедушного подростка, изучавшего риторику в Иллирике, отголосок этого


положения означал звучный призыв к пробуждению.

Друзьям, встречавшим Октавиана по возвращении в Рим в начале мая 44 г. до н. э., характер


его наследства был ясен. «Когда вступил в город, солнце над его головой засияло радугой и
создалось впечатление, что оно само возложило корону на голову великого мужа», — говорит
Светоний. Такая полезная выдумка успокоила ветеранов Цезаря, которые обязались хранить
верность наследнику ушедшего вождя, наделив прибывшего в Рим молодого человека не
только приветственными возгласами, но и фактически частной армией. В этой весенней
неразберихе, в то время как римские политики боролись за недосягаемый консенсус,
расхождение во взглядах углублялось, и последствия этого были далекоидущими. Главным в
рядах скептиков был сам Марк Антоний, магистр конницы Цезаря (второе лицо в
государстве), — экстравагантный, добродушный, бездумный и эмоциональный
гуляка-патриций. Антоний считал, что именно он является истинным наследником Цезаря. Не
желая потакать молодому человеку, чье всадническое происхождение и известное, по
слухам, женоподобие он решительно презирал, Антоний объяснил Октавиану, что не намерен
выплачивать деньги, обещанные Цезарем в завещании. Он также подтвердил свое
стремление сохранить власть над Римом, которую завоевал в период смуты, когда
тираноубийцы не разработали никакого плана действий, кроме расправы над Цезарем.
Октавиан немедленно принял линию политического поведения, которую сохранит на
протяжении полувека. Взяв взаймы громадные деньги, он сам выплатил римскому народу
деньги, положенные ему по завещанию Цезаря. Он приложил все усилия, чтобы причины этих
действий стали широко известны и поняты. Октавиан также организовал роскошные игры в
память о Цезаре. В частном порядке он обсуждал с Цицероном реставрацию Республики.
Вероятно, никто, кроме него, не предвидел абсолютной неосуществимости этого. Он рано
начал карьеру престидижитатора.[39]
Page 21/195
Создав союз с Крассом и Помпеем, Цезарь получил деньги (Красс) и военную поддержку
(Помпей), чтобы добиваться своих политических целей. Благодаря Цезарю у Октавиана уже
было и то, и другое. Ему не хватало правомочности притязаний на власть, поскольку был
слишком молод для поста сенатора. Легитимность обеспечило решение сената в 43 г. до н. э.
наделить Октавиана полномочиями пропретора и отправить его в Галлию. Он сопровождал
консулов Гирция и Пансу в совместном походе против Марка Антония, который попытался
захватить контроль над этой провинцией. В битве при Мутине цезарианцы разгромили силы
Антония, которому пришлось бежать. Гирций и Панса погибли. В Рим вернулся только
Октавиан. Но здесь сенат медлил с вознаграждением за победу. Октавиану было отказано в
одном из консульских постов, освободившихся в связи со смертью Гирция и Пансы.
Разгневанный Октавиан вошел в Рим во главе восьми легионов кавалерии и
вспомогательных подразделений. Это была демонстрация силы, но наградой должно было
стать консульство. Как приемный отец, военной угрозой он добился уступок, которые не
могли принести переговоры. Это станет характерной чертой принципата, который Август
передаст своим наследникам: железный кулак в бархатной рукавице, вездесущность
военного присутствия при режиме, основанном на харизме и заботе об интересах общества.

Консул Октавиан, Марк Антоний и Лепид выбрали для встречи остров. В ноябре 43 г. до н. э.
три человека — наследник Цезаря, его бывший заместитель и великий понтифик, который
годом раньше стал магистром конницы Марка Антония, — решили объединить усилия. Как и в
предыдущем триумвирате, в этом союзе скрывались глубокие трещины: взаимное недоверие,
личная неприязнь. В этом случае триумвират существовал в течение десяти лет. Триумвиры,
борясь с растущей силой тираноубийц, объединились, используя имя Цезаря. Их право
наследования можно было назвать спорным, но оно тем не менее обеспечивало
идеологическую основу для свержения конституционного правительства Рима. Триумвиры
стремились к господству над Римским миром — труднодостижимой цели, требующей победы
над армиями Востока, собравшимися под знаменами Брута и Кассия, и устранения сына Гнея
Помпея, Секста Помпея, расположившегося лагерем в Сицилии и возглавлявшего Римский
флот. Этого можно было добиться только одним средством — войной.

Издержками войны являются не только смерть и страдания, у нее есть также финансовая
сторона. Хотя триумвиры наградили себя консульской властью на пять лет, они чрезвычайно
нуждались в деньгах. Веллей Патеркул приписывает решение этого вопроса Антонию и
Лепиду: Октавиан протестовал тщетно, так как оказался один против двоих.[40] Во второй раз
триумвират своекорыстных авантюристов наложил на Рим проскрипции. Октавиан
действовал безжалостно, забыв о первоначальных возражениях. По свидетельству Светония,
в его приверженности убивать и грабить не было и следа равнодушия, жизнь потеряли триста
сенаторов и две тысячи всадников, он без колебаний добавил в списки Гая Торания,
собственного охранника и бывшего коллегу отца. Октавиан заплатил за это репутацией —
среди прочего его обвинили в жадности к коринфским вазам, принадлежавшим внесенным в
проскрипционные списки. Не исключено, что именно этот факт послужил причиной его
последующей осмотрительности по отношению к роскошному убранству. Репутация
Октавиана пострадала также в битве при Филиппах, в которой, сражаясь вместе с Марком
Антонием, он помог нанести решающее поражение армии Брута и Кассия. Львиная доля
победы принадлежала Антонию, но именно Октавиан действовал с максимальной
жестокостью. Его поведение в корне отличалось от широко восхваляемого милосердия,
которое Цезарь проявлял к побежденным. В таких обстоятельствах слова Августа о том, что
он сын бога, показались, бесспорно, лицемерными. Он произнес их 1 января 42 г. до н. э.
вслед за возданием божественных почестей Цезарю, которые одобрил сенат и триумвират.

Раздел трофеев после битвы при Филиппах касался ни много ни мало всего Римского мира.
Основная часть досталась Октавиану (Запад империи, включая Италию) и Марку Антонию
(Восток империи и область Галлии к западу от Альп). Подозреваемый в симпатии к Сексту
Page 22/195
Помпею Лепид получил намного меньше: провинцию Африка, и это было явное понижение в
правах. При Филиппах умерла идея Римской республики, как она понималась до сего
времени, а с ней пали многие ведущие семьи. Перед Римом открылась дорога к переменам.
Окончательным победителем стал человек, который с кровавой целенаправленностью
преследовал личные амбиции и добивался самореализации, скрывая собственные цели под
борьбой за восстановление старых идеалов общества и разделение власти. Ничего
удивительного, что его назвали Августом. Его «укрепление» зиждилось на полномочиях,
которые он присвоил на поле сражения под Филиппами и поставил на службу собственным
интересам. Это было абсолютное лицемерие, которое тем не менее обеспечило Риму
стабильное правление и логически обоснованную политику. Чтобы получить власть,
Октавиану требовалось победить Республику, чтобы остаться у власти, он имитировал ее
возрождение.

В его наследстве отсутствовал стабилизирующий фактор. Цезарь обеспечил Октавиана


репутацией, но идеологический фундамент был непрочным. Правление Августа будет
культом личности. Используя его, Октавиан со временем победил Марка Антония. Но
мишенью, когда спустя почти десять лет была признана неприкрытая вражда с
коллегой-триумвиром, стал не Антоний. Вместо него он выбрал женщину, Клеопатру VII,
царицу Египта.[41]

Антоний после длительной и публичной связи с Клеопатрой женился на ней, не разорвав брак
с сестрой Августа Октавией. Это само по себе было достаточным оскорблением, поскольку
Октавиан наделил сестру неприкосновенностью, а это означало, что любое неуважение по
отношению к ней было вызовом Риму: в один момент неверность Антония стала, по сути,
предательством. Это было только начало. Октавиан представил соперничество с Антонием
как борьбу Востока и Запада. В поддержку этих благовидных идеологических дебатов он
привлек неизменную ксенофобию республиканского образа мыслей и то недоверие к
роскоши, которое традиционно формировалось в Риме в неспокойные времена. Клеопатра в
изображении Октавиана — это квинтэссенция чужеземной непохожести, сплав характеристик,
которые в Риме считались дурными привычками: экстравагантная, праздная сексуальная
хищница, политический тиран. Утверждалось, что ее женские слабости лишили Антония
воинской решительности. Октавиан демонизировал Клеопатру в собственных целях — чтобы
лишить Антония власти, необходимо было объявить крестовый поход за моральные
принципы и ценности. Когда в конце 33 г. до н. э. срок триумвирата подходил к концу, он
противопоставил старомодные добродетели своей жены Ливии расписанному яркими
красками распутству врага, и, когда «цезарь счел свои приготовления достаточными, было
постановлено начать войну против Клеопатры и лишить Антония полномочий, которые он
уступил и передал женщине». В дополнение к необходимым мерам Октавиан потребовал у
всех жителей Запада империи принести ему присягу на верность: «Поклялась мне в верности
вся Италия по своей воле и меня вытребовала в вожди в войне, в которой я победил при
Акции».[42]

Мы знаем, чем это кончилось для Антония. Поражением при Акции. Осадой Александрии.
Самоубийством Антония в традиционном стиле, когда он бросился грудью на свой меч.
Эротизированной смертью Клеопатры в результате укуса вцепившейся в грудь змеи,
символизирующей победу мужского начала (Октавиана и Рима, представленных змеей) над
слабой женской плотью женского Египта. Поэтическими излияниями эпохи Августа, в которых
победа командующего Октавиана, Марка Агриппы, выглядит неизбежной и
предопределенной. Единственный выживший из триумвирата — Октавиан. Египет
аннексирован и превращен в провинцию, которая управляется не от имени Рима, но от его
собственного. Победителю достаются все богатства Востока, с помощью которых Октавиан
успокаивает угрожающих мятежом ветеранов-легионеров. Впечатляющая подробность,
записанная Светонием: «Клеопатру он особенно хотел сохранить в живых для триумфа, и
Page 23/195
когда она умерла, по общему мнению, от укуса змеи, он даже посылал к ней псиллов [41],
чтобы высосать яд и заразу». Это выглядит как злорадная мстительность — в любви и на
войне все достается победителю. «Я оказывал милость всем гражданам, просившим ее»[43],
— записал Октавиан в «Деяниях божественного Августа». Клеопатра не умоляла о прощении
и предпочла остаться хозяйкой собственной судьбы. Краткосрочным итогом было то, что
Клеопатра не присутствовала на римском триумфе в честь победы при Акции в конце лета 29
г. до н. э. Ее замещала скульптура, отвлекавшая внимание толпы от племянника Октавиана
Марцелла, сына его сестры Октавии, и приемного сына Тиберия, старшего сына второй жены
Ливии, которые шли в праздничной процессии. Среди «трофеев» победы на Востоке
оказались первые ростки династической передачи власти.

Проблема мира для Октавиана нуждается в пояснении. Он получил власть в результате


непрерывной череды консульств вслед за победой при Акции. К этой должности он добавил
значительную военную поддержку даже после реформы армии, когда он отправил в отставку
ветеранов. Такое приближение к военной диктатуре несло в себе опасность, его теперешнее
положение слишком близко напоминало то, которое однажды занимал Цезарь. Через
пятнадцать лет после его убийства у Октавиана не было никакого желания пережить
собственные мартовские иды.

Он предпочел не предпринимать ничего, делая вид, что меняет все. В речи в сенате 13
января 27 г. до н. э. Октавиан объявил, что отказывается от всех полномочий, которые были
предоставлены ему за победу над Антонием. В версии Диона Кассия эта речь сочетает
цезарское своеволие, неприкрытое бахвальство, типичное для «Деяний божественного
Августа», и некоторую степень смиренности и обаяния, с помощью которой Октавиан
постоянно добивался консенсуса.

«Вы и римский народ своим благорасположением, любовью и доверием вознесли меня на


вершину власти, и вот, чтобы ни у кого не оставалось мысли, что я насильственным путем
удерживаю врученную мне единодержавную власть, я перед вашим лицом слагаю с себя все
свои полномочия и возвращаюсь к частной жизни.

Конечно, мой добровольный отказ не может быть рассматриваем как желание бросить
государство и вас на произвол судьбы, отдав вас под власть честолюбивых и порочных
людей и столь же порочной черни.

Вам самим, почтенные и уважаемые люди, отныне я передаю управление государством. Я


сделал для общественного блага все, что мог. Теперь я чувствую себя утомленным и
нуждаюсь в глубоком покое. Мой дух, мои силы исчерпаны».[44]

Этот неожиданный поворот имел ожидаемый результат. Для Октавиана был создан титул
«Август», его (совместное с Агриппой) консульство подтверждается на один год.
Новоявленный Август, далеко не готовый отдать власть, получил в управление обширные
заморские провинции: Галлию, Испанию, Сирию, Египет, Киликию и Кипр (а значит, и
значительное число римских легионов). Он сочетал консульскую и проконсульскую власть.
«Император, сын божественного Цезаря» предпочитал, чтобы к нему обращались
«принцепс». Этот титул выдающиеся римляне имели еще до него, он означал правителя, не
претендующего на царствование. Чтобы подчеркнуть величие своих достижений на службе
Рима, он закрыл ворота храма Януса. Это был символический акт, указывающий на
установление мира во всей Римской империи. На протяжении более двух веков, начиная с
завершения Первой Пунической войны, ворота храма стояли открытыми. Для тех римлян,
которых одолевали сомнения, этот акт служил оправданием для возложения на Августа

Page 24/195
особых почестей. Никакую ловкость рук нельзя скрыть полностью, но ради восстановления
мира после долгих лет войны можно было вытерпеть пустословие и казуистику. В том же году
Август отправился из Рима в Испанию.

Его возвращение после трехлетнего отсутствия откладывалось из-за болезни —


затянувшейся интерлюдии, во время которой, вероятно, осознав, что смертен, он принялся
писать подробнейшую автобиографию, растянувшуюся на тринадцать томов. Вернувшись в
Рим, он снова заболел. Август передал свое кольцо с печаткой Агриппе. Чтобы снизить
загруженность работой или в ответ на недовольство сената, он отметил второе
выздоровление отказом от консульства впервые за десять лет. Поскольку это лишало его
конституционной основы для сохранения власти в Риме, необходимо было внести изменения
в договоренности 27 г. до н. э. С этой целью Август получил от сената титул великого
империя и полноту исполнительной власти, превосходившую ту, которой обладали все
остальные магистраты, проконсулы и трибуны. Титул наделил его верховной властью в Риме
и за границей. Это были широкие полномочия, которые впоследствии будут характеризовать
римский «трон». Усиленные личным авторитетом Августа и его влиянием на сенат
(возросшим после пересмотра списка сената в 28 г. до н. э.), они обеспечили ему высокую
степень независимости. Он совершенно справедливо мог утверждать: «После этого я
превосходил всех своим авторитетом».[45] Только самые проницательные понимали, что
Август осуществляет полномочия должности, не занимая ее и даже не выставляя свою
кандидатуру на избрание, поэтому восстановление Республики, о котором он заявлял, было
на самом деле ее фундаментальной трансформацией.

В 23 г. до н. э. поэт Проперций предавался воспоминаниям. «Знатность и ратная доблесть —


немного в них проку, немного Выгоды в том, что родней цезарю Августу был, — говорит он. —
Умер, несчастный, вступив на порог двадцатого года жизни. Сколь краток был круг тьмою
объятого дня».[46]

Поэт имеет в виду Марцелла, племянника Августа, — одного из тех, кто сопровождал
принцепса в триумфе в честь битвы при Акции. Его смерть была причиной особой скорби для
Августа. Сенека утверждал, что у Марцелла «была определенная надежда стать
императором»[47] — он был первым, кого выбрал бы Август в попытке увековечить
политическую систему 23 г. до н. э. после своей смерти. Со временем эти попытки навлекли
несчастье на Августа и его большую семью, они стали лейтмотивом создания этой истории
двенадцати цезарей. Собственных сыновей имели только Клавдий, Вителлий и Веспасиан:
Клавдий растратил по мелочам наследственное имущество сына из-за чрезмерной любви к
жене, а правление Вителлия было слишком коротким, чтобы он мог назначить наследника. В
отличие от них Веспасиана у власти сменил не один взрослый сын, а двое. В этом
уникальном случае наличие наследников мужского пола предотвратило вызванную
спекуляциями и борьбой за места дестабилизацию внутри императорской семьи и вне ее. В
случае с императором Гальбой, как мы увидим, выбор «плохого» наследника стал основным
фактором падения режима.

За два года до смерти Марцелл женился на своей двоюродной сестре, дочери Августа, Юлии.
Став молодой вдовой, Юлия по настоянию отца вышла замуж за известного военного
деятеля Марка Агриппу. Первый из пяти детей, сын Гай Цезарь, родился в 20 г. до н. э., через
три года на свет появился Луций Цезарь. После рождения Луция, сообщает Дион Кассий,
«Август немедленно усыновил его вместе с братом Гаем… Он не стал ждать, пока они
достигнут зрелости, но сразу же назначил их своими преемниками во власти, чтобы
заговорщики не замышляли против них зла».[48] Этот поступок явно противоречит
заверениям в республиканизме, как и титул

Page 25/195
princeps juventutis , «глава юношества» или «вождь молодежи», которым Август наделил Гая.
В данном случае это едва ли имело значение, так как Луций умер во 2 г. н. э., а Гай двумя
годами позже. И ту, и другую смерть молва приписывала злонамерениям со стороны жены
Августа, Ливии. Однако не приводится никаких объяснений, как Ливия могла отравить свои
жертвы, находившиеся в разных концах империи. Двадцать шестого июля 4 г. н. э. Август
совершил последнее усыновление — на сей раз старшего сына Ливии, своего пасынка
Тиберия Клавдия Нерона. Этот выбор не был вызван любовью или привязанностью. В
отличие от предшественников в замысле приемного отца достижения Тиберия позволяли
думать, что он подходит на роль принцепса. Август смог добиться, чтобы его избраннику
присвоили титул великого империя и полномочия трибуна, равные его собственным. В период
неопределенности это было все, что он мог сделать, чтобы оставить управление созданной
им государственной системой в руках члена своей семьи.

Август был лицемером. Марк Антоний это знал. Августа раздражало понимание политическим
противником тех двойных стандартов, в которых он обвинял Антония, критикуя связь с
Клеопатрой, в то время как сам спал со множеством замужних женщин Рима. Светоний
утверждает: «Того, что он [Август] жил с чужими женами, не отрицают даже его друзья». Марк
Антоний в качестве примера обманчивой натуры Августа выбрал случай, когда тот «жену
одного консуляра на глазах у мужа увел с пира к себе в спальню, а потом привел обратно,
растрепанную и красную до ушей». Как видим, то был акт прелюбодеяния, достойный самого
Цезаря. О лицемерии свидетельствует и наказание, которое он потребовал для любимого
вольноотпущенника, его он «заставил умереть, узнав, что тот соблазнял замужних женщин».

Тем не менее Антоний умер, а Август продолжал жить. Оба обладали талантом, харизмой,
богатством. Оба были безжалостными, решительными, дальновидными людьми. Но именно
Август в поздний период второго триумвирата в войне с соперниками нажил политический
капитал в Риме. Среди его талантов была способность отвечать ожиданиям, которые
предъявляются к внешним проявлениям, и это было руководящее правило его принципата,
часть той политики, которая сочетает задабривание со своекорыстием. «Любовь ничтожна,
коли есть ей мера», — говорит шекспировский Антоний Клеопатре с восхитительной
беззаботностью. Август же никогда не был так беспечен. В повествовании Светония его
внутренняя политика как принцепса включала восстановление «некоторых древних обрядов,
пришедших в забвение, например, гадания о благе государства, должности фламинов
Юпитера, Луперкалии, Терентинские игры, Праздник перепутий». Она сознательно
охватывала архаичные элементы, «любовное послание» первого служителя Республики ее
славному, но исчезнувшему прошлому. Он воссоздавал и ремонтировал храмы, принимал
меры для возрождения древних культов. Он стремился возродить престиж жречества и
вдохнуть новую жизнь в религиозные обряды, которые должны были совершаться с
благоговением и почтением. Его изменения в Терентинских играх в 17 г. до н. э. включали
жертвоприношение беременной свиньи Матери-земле — этот акт приписывается Вергилием
легендарному основателю Рима Энею[49], — а также «Юбилейный гимн», написанный
Горацием специально для этого случая. В начале июня в ясный и солнечный римский день
двадцать семь юношей и двадцать семь девушек вознесли молитву в надежде на
нравственное обновление: «Укрепи, о богиня, нашу юность и благослови декреты сената,
вознаграждающие родительский долг и узы брака, и пусть новые римские законы принесут
богатый урожай мальчиков и девочек».[50] Как молитва, эти слова были благочестивыми и
уместными, а кроме того — пропагандистскими. Но надежда юношей и девушек была
бесплодной и абсолютно бесперспективной, поскольку они хотели регулировать личную
жизнь указами и постановлениями.

В предыдущем году принцепс определил курс нравственного обновления. Он сосредоточился


не на собственном либидо, а на сексуальных привычках похотливой и распутной римской
элиты, пользующейся дурной репутацией. Как объясняет сам Август в «Деяниях», это был
Page 26/195
законодательный аспект более широкой политики старомодного консерватизма, которая
нашла свое физическое выражение в стремлении к религиозному возрождению города. «Внес
новые законы, возродил многие обычаи предков, в наш век уже вышедшие из употребления,
и сам передал потомкам много достойных подражания примеров».[51] (Он не уточняет
характер собственных «достойных подражания примеров».) Инициативы 18 г. до н. э. имели
своей целью укрепить преданность жен и повысить рождаемость. Закон

lex Iulia de adulteriis coercendis («Об обуздании прелюбодеяний») должен был решить
проблему сексуального постоянства замужних женщин и впервые в римской истории делал
прелюбодеяние уголовным деянием (разумеется, с более строгим наказанием для неверной
жены, которую ждала ссылка, а муж обязан был немедленно начать бракоразводный
процесс). Закон

lex Iulia de maritandis ordinibus («О браках сословий»), пересмотренный в 9 г. н. э., как и закон
Папия Поппея, предусматривал наказание для женатых мужчин и бездетных пар в попытке
поднять уровень рождаемости. Очевидно, что у Августа не было желания подавать людям
личный пример. Ничто не указывает на то, что его сексуальная жизнь подчинялась правилам,
предписанным для остальных, в то время как его брак с Ливией (образец старомодной
нравственности, не нуждающийся в реформах) оказался бездетным, несмотря на то что
длился более полувека. В первом случае примером лицемерия Августа служила его дочь
Юлия, которую он быстро выдавал замуж после смерти первого и второго мужей, Марцелла и
Агриппы.

Он вряд ли мог выбрать худший образчик. Красивая, умная, высокомерная и неуважительная,


Юлия была абсолютно непригодной личностью для воплощения нравственных норм. Она
унаследовала своенравную чувственность, сравнимую с родительской. Ее неблагоразумие
имело давнюю историю: будучи замужем за Агриппой, она воспылала страстью к Тиберию,
которого в конце концов разочарует их союз. Провинности Юлии состояли как из достаточно
продолжительных, так и случайных любовных связей: Сенека говорит о слухах, что по ночам
в центре Рима она предлагала себя любому прохожему. Вначале Август сомневался в их
достоверности, но затем недоверие сменилось яростью. «В его собственном доме
разразилось бедствие, о котором стыдно рассказывать и ужасно вспоминать, — сообщает
Веллей Патеркул. — Ведь его дочь Юлия, полностью пренебрегшая таким отцом и мужем, не
упустила ничего из того, что может совершить или с позором претерпеть женщина, и из-за
разнузданности и распутства стала измерять величие своего положения возможностью
совершать проступки, считая разрешенным все, что угодно».[52] Пылающий гневом,
пораженный новостями Август обсуждал падение Юлии даже в сенате. Потом выслал
единственного ребенка из Рима на вулканический остров Пандатерия в Тирренском море.
Несмотря на народные демонстрации в ее поддержку, Август не изменил своего решения. Он
больше не видел свою дочь и приказал, чтобы ее тело не хоронили в его мавзолее. Это было
жестокое и абсурдное завершение политики, призванной поднять роль семьи, оно служит
удивительным доказательством той значимости, которую Август отводил внешним
проявлениям (когда это его устраивало) и подчинению общим правилам для собственной
семьи.

Когда Юлия попала в немилость, Августу исполнился шестьдесят один год — очень большой
возраст для Рима того времени. Почти сорок лет он занимал ведущее положение в римской
общественной жизни. Он энергично взялся за восстановление величия империи после
катаклизмов затянувшейся гражданской войны, продолжавшейся еще при жизни его «отца».
Некоторые его реформы были целесообразными: он установил фиксированные выплаты
солдатам и организовал преторианскую гвардию, стремился свести к минимуму коррупцию
при выборах, создал новые должности, чтобы большее число людей принимали участие в
управлении государством, — инспекторы акведуков, общественных зданий и дорог. Август
сформировал романтическое видение Рима и своих предшественников, ввел ношение тоги на
Форуме, учил своих дочерей и внучек прядильному и ткацкому мастерству и сам подавал
Page 27/195
пример семейной любви к матери и сестрам. Он был приветливым и дружелюбным. Светоний
пишет, что когда сенатор, которого он едва знал, ослеп и решился на самоубийство, «Август
посетил его и своими утешениями убедил не лишать себя жизни». Что более важно, он
определял роль принцепса как человека на службе государства — старомодная идея,
утверждавшая, что творить добро для большинства людей лучше, чем личное обогащение.
По свидетельству того же автора, Августу принадлежат слова: «Итак, да будет мне дано
установить государство на его основе целым и незыблемым, дабы я, пожиная желанные
плоды этого свершения, почитался творцом лучшего государственного устройства». Личный
вклад Августа включал меры противодействия пожарам и наводнениям, восстановление
Фламиниевой дороги и беспрецедентную программу общественного строительства.
Наблюдатели отмечали, что он устал: поворотным моментом стало падение Юлии. За ним
последовали смерти — Гая Цезаря и Луция Цезаря, а затем такое же драматическое
изгнание в 8 г. н. э. дочери Юлии — Юлии Младшей. Внучку Августа обвинили в
прелюбодеянии, как и ее мать, но в этом случае положение усугубило подозрение в заговоре.
В него был вовлечен Агриппа Постум, последний оставшийся в живых сын Юлии Старшей и
Агриппы. Затем, на следующий год во время военной кампании в Германии, Квинтилий Вар
потерял все три римских легиона, находившихся под его командованием, в битве с
германскими племенами в Тевтобургском лесу. Возможно, Август пережил что-то вроде
нервного потрясения, хотя со временем, похоже, оправился от него. По свидетельству
Светония, «…он до того был сокрушен, что несколько месяцев подряд не стриг волос и
бороды и не раз бился головою о косяк, восклицая: „Квинтилий Вар, верни легионы!“»

В Риме очень многое изменилось, но некоторых вещей изменения не коснулись. В сознание


римлян глубоко внедрилось недоверие к власти женщин, которое Октавиан использовал для
уничтожения Клеопатры. В момент смерти Августа оно нашло выражение в отвратительном
эпизоде, который больше подходит для телевидения, чем для истории.

В августе 14 г. н. э. путешествуя по Кампании, император подвергся обострению кишечной


инфекции, которая некоторое время его мучила. В результате он страдал приступами
хронической диареи, с которой трудно было сладить в дороге или в плавании. Август изменил
свои планы и отправился в Нолу. Здесь, в этом доме, в свое время умер его отец, Гай
Октавий. Император попросил, чтобы его кровать поставили в той самой комнате, где
скончался Гай. Его чувствами управляли скорее инстинкт и ощущение покоя, чем
сентиментальность, — это был конец. «Поскольку никакой уход не может помешать велению
судьбы, — пишет Веллей Патеркул, — он вскоре, когда рок избавил его от всякой заботы, на
семьдесят шестом году жизни возвратился к своим началам, вернув небу небесную душу».
[53]

Но не все так просто. Атмосферу мирного угасания нарушает замечание одного источника.
Дион Кассий утверждает, что в этой смерти виновата Ливия, желавшая ускорить путь Тиберия
к пурпурной мантии, прежде чем Август передумает и назначит преемником своего внука,
Агриппу Постума, — грубого, жестокого и, вероятно, умственно отсталого человека. «Поэтому
она смазывала ядом некоторые винные ягоды, созревавшие на деревьях, с которых Август
имел привычку срывать их собственными руками. Затем она ела те, которые не были
отравлены, и предлагала ему остальные».[54]

Отравление играет большую роль в нашем повествовании. Признанная виновной


отравительница по имени Локуста устраняла людей, мешавших взойти на трон Нерону. Эти
преступления были хорошо известны Диону Кассию, писавшему свою историю во 2 в. н. э.
Веллей Патеркул умер слишком рано, чтобы до него смогли дойти слухи о преступлениях
правнучки Октавиана, Агриппины. Его Ливия не имеет отношения к смерти Августа.
Император у Патеркула умирает «в объятиях своего Тиберия, препоручив ему его и свои
собственные дела».[55] Он избегает отравления и даже дурного предчувствия относительно

Page 28/195
правления преемника — Тиберия.

ТИБЕРИЙ (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.)

«Всегда непроницаемый для окружающих»

Тиберий имел способность видеть в темноте. Его необычайно большие глаза могли смотреть
на мир ночью, пусть даже недолго, когда остальные люди спали, потому что Тиберий был
озабочен тем, чтобы видеть все. В обществе информаторов и заговорщиков эта способность
давала возможность стать всезнающим. Его преднамеренная уклончивость и даже путаность
в речи и письме не позволяли понять действительный ход его мыслей, приводя к своего рода
умственной слепоте, «поскольку он считал, что самодержец не должен показывать, что он
думает»[56], говорит Дион Кассий.

Он был страстным любителем астрологии, изучавшей аспекты небесных тел в целях


предсказаний, и страшился невидимого, будь то рука убийцы, шепот недовольных или
раскаты грома. Замкнутый, суровый и фаталистичный, император девять лет жил в изоляции
на Капри, «острове, больше всего привлекательном для него тем, что высадиться там можно
было в одном лишь небольшом месте, а с остальных сторон он был огражден крутизной
высочайших скал и глубью моря», как его описывал Светоний. Август тоже любил это место:
подходы и причалы Капри не позволяли устраивать ни тайных встреч, ни секретных укрытий.

Раньше Тиберий отправлялся во временную добровольную ссылку на остров Родос. Подходы


к нему были такими же открытыми. Среди небольшой группы доверенных лиц и далеких от
жизни ученых, составлявших ему компанию, находился александрийский астролог Фрасилл. В
источниках говорится, что эти двое часто глядели на море, каждый занятый своими мыслями
о настоящем и перспективами на будущее. Положение Фрасилла было крайне уязвимым:
Тиберий ценил его только за способность предвидеть события и угрожал убить за ошибочное
предсказание. Обладал ли астролог даром предвидения или нет, но он сочетал хладнокровие
с тем, что удивительно похоже на шарлатанство, и жил за счет зависимости Тиберия от
ясновидения, нагревая при этом руки.

Тиберий, наследник Августа в 14 г. н. э., «единственный, кто отказывался от принципата едва


ли не дольше, чем другие бились с оружием, чтобы его захватить»[57], — пишет Веллей
Патеркул.[58] Будучи партнером отчима во власти, наделенный за год до смерти принцепса
титулом великого империя и полномочиями трибуна, равными Августовым, он очень четко
понимал вызовы, с которыми ему предстояло столкнуться, если принять наследство.
Враждебно настроенные историки толкуют его нежелание как лицемерие, неуверенность в
себе или показную манерность. Они пользуются его незаметностью на острове, чтобы
сплести вокруг его имени паутину отвратительных слухов: «он пылал еще более гнусным и
постыдным пороком: об этом грешно даже слушать и говорить, но еще труднее этому
поверить», как писал Светоний; прежде всего это были мальчики нежного возраста, которых
он называл «своими рыбками», обученные следовать за ним, когда он купался, и
подныривать между ног, покусывая, облизывая и лаская его гениталии. Подобные сплетни
преследовали Тиберия на протяжении всей жизни. Во время суда над Вотиеном Монтаном
ему пришлось выслушать от свидетеля именно такие обвинения. Это была цена, которую он
платил за свою маниакальную скрытность. Тиберий изображается в древних источниках не
провидцем, а распутным лицемером, параноидальным и жестоким, безответственным в
правлении, неспособным смотреть вперед.

Как покажет время, его озабоченность всезнанием была вполне обоснованной. Бремя
«восстановленной Республики» Августа было слишком тяжелым для этого первого
Page 29/195
наследственного принцепса и третьего цезаря Рима. Мы никогда не узнаем правду о его
сексуальной жизни, но уже понимаем, что перечисление сексуальных извращений
знаменитых людей древние авторы использовали для того, чтобы принизить их величие,
сделать их более приземленными. В повествованиях Светония и Тацита Тиберий выглядит
бессердечным тираном. Он с наслаждением предается пыткам, проявляет деспотизм и
своеволие во власти. Чтобы удовлетворять молодую плоть по первой прихоти, он ломает
ноги тем, кто отвергает его бесстыдные предложения. Это может служить метафорой для его
борьбы с инакомыслием в высших эшелонах римского общества. Порочность Тиберия
подвергается осуждению: его обвиняют в педофилии, несдержанной похоти, ставших
привычными изнасилованиях, плотских позывах настолько ужасных, что им можно
предаваться только в изгнании, и все это — материал для киношников и извращенных
вуайеристов, темная, кошмарная сторона солнца. При некоторой степени беспристрастности
со стороны читателя с этой порочностью невозможно смириться, учитывая то, что мы в
дальнейшем узнаем о характере нашего героя. Подобные грязные пятна станут
закономерностью в историографии двенадцати цезарей. В этом случае главным обвинителем
выступает Светоний.

Этот человек, любитель леса и крепкой выпивки (горячего неразбавленного вина, отсюда его
прозвище в войсках — Биберий Кальдий Мерон), тем не менее старался как можно лучше
выполнять свои обязанности. Он обладал здравым смыслом и практичностью. Когда Тибр
вышел из берегов, он не поддержал расхожее мнение о том, что это знак свыше, а, «думая,
что это произошло вследствие чрезвычайного обилия воды, учредил комиссию из пяти
сенаторов, выбранных в результате жеребьевки, для заботы о реке, чтобы она никогда более
не разливалась зимой и не пересыхала летом, но все время оставалась на одном уровне,
насколько это было возможно в то время».[59] Он требовал от губернаторов провинций
действовать с умеренностью, избегать корыстолюбия и воровства, наставляя, «что хороший
пастух стрижет овец, но не сдирает с них шкуры». Он понимал власть не как право на
господство или привилегию, но как ответственность, сам будучи «слугой сенату, порою всему
народу, а подчас — и отдельным гражданам».

Еще до своего восхождения на трон он обладал редкой чертой —

дигнитас и зачатками

аукторитас [60] (духовным авторитетом, который мог вырасти только со смертью Августа).
Успешные кампании в Иллирике, Паннонии и Германии сделали Тиберия выдающимся
военачальником своего поколения. Его трудно доставшиеся победы смыли позор утраты
Варом римских воинских штандартов, дипломатические усилия обеспечили возвращение
штандартов, потерянных Крассом в Парфии в 53 г. до н. э. «Любезнейший мой друг и, клянусь
моим счастьем, храбрейший муж и добросовестнейший полководец, — так писал Август в
письме, которое приводит Светоний. — Я могу только похвалить твои действия в летнем
походе, милый Тиберий: я отлично понимаю, что среди стольких трудностей и при такой
беспечности солдат невозможно действовать разумнее, чем ты действовал». Ответ Тиберия
не сохранился.

«Я рассматривал все его действия и слова, как если бы они имели силу закона», —
утверждал он после смерти Августа. Мы не должны упускать из виду возможность иронии или
некоторого лицемерия. Тиберий, преданный на публике формуле власти Августа, в частной
жизни игнорировал объяснение своего отчима, этого гениального обманщика, что, будучи
первым среди равных, он лишь восстановил статус-кво. Он считал принципат творением
Августа, уже работающей системой, а свою роль видел в том, чтобы служить ее пожизненным
хранителем. Это объясняет нумизматическую программу Тиберия, его политику (особенно в
монетном дворе Лугдунума) повторной чеканки монет с изображением отчима, чтобы
подчеркнуть преемственность режима, а памятный выпуск в честь божественности Августа
был его нововведением.[61] Потому что этот «величайший военачальник, знаменитейший в

Page 30/195
славе и удаче» провел жизнь в рабстве, подчиняясь деспотичному приемному отцу, и стал
«воистину вторым светочем и главою государства», «самым выдающимся из граждан, кроме
одного (и то потому, что так хотел)», если верить слащавому повествованию Веллея
Патеркула.[62] Не имея никакого выбора, Тиберий провел долгие годы на службе Августа, а
затем — сохраняя его систему. По требованию отчима он развелся с женой, которую любил,
чтобы жениться на глумливой, надменной шлюхе, наставлявшей ему рога с незнакомцами на
виду у ночных римских гуляк, сделал наследником своего племянника Германика, а не
собственного сына.

Последний, вероятно, стал не такой уж великой жертвой, как мы склонны подозревать. Дион
Кассий описывает сына Тиберия Друза как «самого распущенного и жестокого настолько, что
самые острые мечи назывались „друзианами“ по его имени».[63] Он был крупным, сильным
мужчиной выше среднего роста, хорошо сложенным, с приятным в юности лицом, широкими
плечами и кулаками, способными разбить череп мальчика. Но Тиберий рассматривал дар
власти в империи, навязанный ему Августом, который контролировал большую часть его
жизни, как «несчастное и обременительное рабство». Хотя основные источники признают в
нем цинизм, ничто в жизни Тиберия не указывает на то, что он поменял свою точку зрения на
принципат. Плиний Старший описывал его как

«tristissimus hominum» (самого печального или мрачного из мужчин)[64]; портрет Тацита


рисует его как «сурового», замкнутого, очень скрытного: «Он сохранял прежнюю черствость
духа и холодность в речах и во взоре, но принуждал себя порою к приветливости, пытаясь за
нею скрыть уже очевидное для всех угасание». Своим современникам он казался
неразговорчивым и аскетичным в том, что касалось самоудовлетворения. Его смерть вызвала
радость вместо сожаления — возможно, прежде всего в его собственной душе.[65]

Прежде всего у Тиберия отсутствовало обаяние. Это усугубляло сознательную оторванность


от окружающих. Дион Кассий говорит о его «весьма своеобразном характере» и нраве:
«Поэтому он гневался на тех, кто явно показывал, что проник в его мысли, и многих казнил
только за то, что они поняли его мысли, и многих казнил только за то, что они поняли его
тайные намерения».[66] Контраст с предшественником был очевидным. Приветливый и
хитрый Август изменил римское правительство в ходе воспевания заботы об общественных
интересах, выраженных в программах строительства и восстановления, широкомасштабных
зрелищах и прославлении собственной семьи. Надменный патриций Тиберий не тревожился
завоеванием умов и сердец. Он урезал бюджет общественных игр и плату актерам, сократил
количество гладиаторов, не завершил ни одного строительного проекта и, отдалившись от
своих беспокойных родственников, многих из которых казнил, в конце концов скрылся от
публичных взглядов. (Это пренебрежение популярностью в широких массах было ошибкой,
которую позже повторит такой же аристократичный и суровый Гальба.) Высокое
происхождение и суеверное расположение к предзнаменованиям (когда это было ему
выгодно) наделили Тиберия чувством всеправия, не нуждавшимся в народном одобрении.
Хотя его карьера до восхождения на трон была подвержена взлетам и падениям, он «с
уверенностью питал большие надежды на будущее. Предсказания и предзнаменования с
малых лет поддерживали в нем эти надежды», — писал Светоний. Один из многих
парадоксов нашей истории заключается в том, что Август, принимая автократию, добивался
народной поддержки, в то время как Тиберий, преданный в душе республиканской олигархии,
которой его предки служили на протяжении пяти столетий, отмежевался от нее,
«своевольный и упрямый» по отношению к третьему сословию, как и его семья. Светоний
утверждает, что он нередко повторял: «Пусть ненавидят, лишь бы соглашались». Эта фраза
отличается крайним равнодушием. Тиберий, первый из Юлиев и Клавдиев, вследствие
усыновления Августом всегда оставался Клавдием (высокомерным и жестоким) и никогда не
был Юлием (сообразительным благодаря вспышкам гениальности).

Как с готовностью поймут впоследствии римляне, он был продуктом своего происхождения.


Потомок семьи, увековеченной Титом Ливием, он был сыном Тиберия Клавдия Нерона, чье
Page 31/195
имя он носил, и Ливии Друзиллы, дочери Клавдия Пульхра, то есть двойным носителем генов
Клавдиев. Эта семья была одной из величайших в Риме, уникальной по достижениям времен
Республики: двадцать восемь консульств (первое имело место в 493 г. до н. э.), пять
диктаторов, семь цензоров, шесть триумфов и две овации. Хотя его отец, бездеятельный
оппортунист с безошибочной способностью ставить не на ту лошадь, боролся с Октавианом и
попал в проскрипционные списки, мать в 39 г. до н. э. вышла замуж за преследователя
Нерона, когда Тиберию было всего три года. После смерти отца, начиная с девятилетнего
возраста, Тиберий жил в доме самого могущественного человека в Риме. Тем не менее
отцовство оставило свой отпечаток. Он отрастил волосы на затылке, как делали Клавдии, как
бы желая подтвердить лояльность более фундаментальную, чем вызванную совместным
проживанием. И несмотря на возросшее со временем пристрастие к эллинизму, включая
восхищение греческими мыслителями, его характер выдавал старомодные римские качества:
простота, сдержанность и самодисциплина (которые сами по себе являются мощным
ответным ударом по списку сексуальных злодейств Светония). Это были республиканские
добродетели, демонстрируемые Августом в намеренной простоте образа жизни, которому
также следовал Тиберий (он любил редис, огурцы и особенно груши). В его случае ценными
были не только эти добродетели, но и вся политическая система, которую они когда-то
создали и поддержали. Со временем данные родовые симпатии, нашедшие выражение в
играх в честь кончины отца и деда, будут уравновешены личным восхищением Тиберия
Августом и глубоким уважением к нему. Его отказ в ранние годы принципата от
использования титула «Август», за исключением писем к иностранным монархам,
объясняется отчасти республиканской неприязнью к нему, а отчасти ощущением, что он
недостоин пурпурной мантии своего приемного отца. Он с осторожностью относился к
личным царским наградам, накопленным Августом, сторонился Гражданской короны над
дверями, республиканской по происхождению, которая так точно отражала природу римской
революции отчима, возражал против проявлений почтения сенаторов и коллег и отказался от
звания «Отец отечества». «Из множества высочайших почестей, — читаем мы у Светония, —
принял он лишь немногие и скромные». Причина тому была не только идеологической. Дион
Кассий рассказывает о примечательном случае. Несколько человек стали носить пурпурную
одежду, которая прежде была запрещена, поскольку ее мог надевать лишь император. Хотя
Тиберий принял меры, чтобы этого больше не случилось, «ни одного из них он не отчитал, не
оштрафовал».[67] Его упрек принял форму символического жеста — темный шерстяной
плащ, накинутый поверх собственного наряда. Было похоже на то, что его беспокоило только
одиночество, уготованное принципатом: в каком-то смысле пурпурная одежда на других
людях его не задевала. В добровольной ссылке на Капри, вдалеке от многих парадных
сторон империи, он спасался от этого одиночества.

Весной 12 г. н. э., сообщает Дион Кассий, «предзнаменования наблюдались так часто… как
обычно случается только тогда, когда государству угрожают великие бедствия».[68] Таким
бедствием была смерть главного военачальника Августа — Агриппы. За ней последовало
личное несчастье: развод, которого не желали ни муж, ни жена. В этом случае мужем был
Тиберий, а женой — Випсания Агриппина, дочь покойного Агриппы. Они провели в браке семь
лет, а до этого были обручены в течение тринадцати лет. Помолвка, брак и развод имели
политические корни, их инициатором был Август, чей мотив, как мы видели, заключался в
том, чтобы заручиться преданностью Агриппы и в то же время не дать ему наследовать трон,
сохранив его для сына Октавии, Марцелла. Весной 12 г. до н. э. Тиберию исполнилось
тридцать лет, его жене — двадцать четыре. У них был единственный сын Друз, и Випсания
была беременна на последних месяцах. В результате смерти отца и вынужденного развода у
нее случился выкидыш. Брак Тиберия и Випсании оказался на редкость удачным, пусть даже
он был вызван политическими причинами.

Но Август не позволил счастью встать на пути политической целесообразности. Со смертью

Page 32/195
Агриппы брак Тиберия и Випсании потерял свой смысл. Одновременно в очередной раз стала
вдовой дочь императора Юлия, его главный династический козырь и инструмент
политического давления. Браком Юлии и Тиберия Август объединил Юлиевы и Клавдиевы
элементы своей семьи. Таким образом, «смерть Агриппы приблизила к Цезарю Нерона
[Тиберия]: ведь дочь Цезаря Юлия, бывшая прежде женой Агриппы, вышла замуж за
Нерона», — указывает без обиняков Веллей Патеркул[69], — поскольку главной заботой этого
апологета Тиберия было продвижение его героя к трону. Если принять данное объяснение, то
этот брак удовлетворял честолюбие матери Тиберия, Ливии. Им был доволен и Август, и
чрезвычайно сексуальная Юлия, которая, по утверждению Светония, имела связь с
привлекательным, хорошо сложенным Тиберием, будучи замужем за Агриппой. Но в
конечном счете он не принес радости ни Тиберию, ни Випсании. Последняя вышла замуж за
друга Августа, Гая Азиния Галла, сенатора и будущего консула. Она принесла ему, по
крайней мере, шестерых сыновей, двое из которых были обвинены в заговоре во время
правления Клавдия. У Тиберия и Юлии был один ребенок, умерший в младенчестве. Его
смерть разбила хрупкий союз, начавшийся как успешное и даже счастливое партнерство двух
людей, которые, будучи совершенно разными по темпераменту, тем не менее давно знали
друг друга и провели большую часть детства в одном доме. После этого дружественные
отношения быстро прекратились. Причиной тому были, возможно, измены Юлии, но более
вероятно — расхождение по поводу места женщины в политике, так как Юлия, всегда
помнящая, что она дочь цезаря, не разделяла республиканских взглядов нового мужа
относительно незаметного положения женщины в обществе. Впоследствии Тиберий и Юлия
жили раздельно, и это, по утверждению Светония, могло разжечь сохранившуюся любовь к
Випсании. «Даже после развода [Тиберий] сожалел о разлуке с [Випсанией], и когда один
только раз случилось ему ее встретить, он проводил ее таким взглядом, долгим и полным
слез, что были приняты меры, чтобы она больше никогда не попадалась ему на глаза».[70]
Спустя сорок лет Тиберий отомстил: он поручил сенату заточить второго мужа Випсании,
Галла, без суда и средств к самоубийству, но не казнить его.

Поскольку античные источники не признают возможности индивидуального развития или


изменения, они не проявляют интереса к отдаленным последствиям вынужденной разлуки
Тиберия с Випсанией. Или к унижению со стороны Юлии: Тацит утверждает, что, устав от
прежней влюбленности, она стала презирать мужа как «недостойную ее пару»[71], кровь
Клавдиев может быть ровней божественному наследию Юлии. После прекращения брака,
когда Юлия обесчестила себя, «превратившись из прелюбодейцы в публичную женщину», как
сказал Сенека, «с неизвестными любовниками нарушавшую законы всякого приличия»[72],
Тиберий отвернулся от Рима и отбыл, как божественный Юлий до него, на остров Родос. Это
было первое добровольное изгнание, которое привело к временной отчужденности от Августа
и появлению определенной опасности. Чтобы получить разрешение Августа, Тиберий
устроил четырехдневную голодовку и объяснил необходимость отъезда тем, что он не желал
затмевать или каким-либо другим образом мешать карьере наследников принцепса — внуков
Гая и Луция Цезарей (старшие сыновья Юлии от брака с Агриппой). В качестве довода он
также привел «усталость от службы и желание отдохнуть». Не последнюю роль, конечно,
сыграли последствия развода и беспокойного брака. Оставив Юлию, Тиберий больше не
женился. Он не завел любовницы, а после смерти брата Друза в 9 г. до н. э. ни с кем не имел
тесных дружеских отношений. Исключением стал Луций Элий Сеян, беспощадный и
развратный всадник с «безудержной жаждой главенствовать».[73] Префект преторианской
гвардии и на некоторое время (с санкции Тиберия) гроза римского нобилитета, Сеян коварно
использовал эмоциональные эксцессы Тиберия — страх перед убийством, граничащий с
мизантропией. Его короткая, но кровавая карьера (от которой никто не получил выгоды) была
высокой ценой за уединение, которое выбрал Тиберий вследствие двух разбитых браков.

Тиберий, отплывший на Родос в 6 г. до н. э., был одарен многими наградами и титулами

Page 33/195
«среди потока этих успехов, в расцвете лет и сил», по выражению Светония. Кроме
полномочий трибуна и титула великого империя, превосходившего империй, даровавшийся
наместникам провинций, он дважды был консулом, квестором и претором, а также получил
знак отличия триумфатора (в 12 г. до н. э.) и заслужил овацию (10 г. до н. э.) и триумф (7 г. до
н. э.). Ему было тридцать шесть лет. Несмотря на то что Август выбрал наследниками своих
потомков, только его пасынок Тиберий мог претендовать на положение второго человека в
империи. Мало того, свою роль могла сыграть ревность к Гаю и Луцию Цезарям, а также
отвращение республиканца к головокружительным наградам и почестям, предоставленным
этим «вождям молодежи». Однако ни один источник не указывает на стремление Тиберия
узурпировать место Августа. Его стиль жизни на Родосе был непритязательным: он жил в
«скромном доме и немногим более просторной вилле», практически отказавшись от власти
трибуна, которую Август многозначительно отказался продлить в 1 г. до н. э. Тиберий
отвернулся даже от самого Рима, нося греческое платье вместо тоги. Нужно признать, что он
в конце концов решил вернуться: это желание было вызвано как страхом за свою жизнь, так и
стремлением снова обладать властью в столице. Добровольная ссылка Тиберия на Родосе
служит точным указанием на то, что протест 14 года н. э. — то есть его нерешительность
принимать высшую власть — был не «откровенным лицемерием», как это оценили античные
авторы, а подлинным сомнением относительно монополизации власти либо его собственным
нежеланием принимать на себя всю полноту огромной ответственности.

Когда-то Тиберий на скульптурных портретах напоминал свою мать Ливию. Глаза, нос, рот и
даже форма лица — все ассимилировалось в иконографию, тщательно разработанную для
жены Августа вслед за предоставлением ей неприкосновенности в 35 г. до н. э. Более
поздние изображения сына Ливии разнятся: вместо плавно очерченных скул и округлого, чуть
выступающего подбородка, длинного, прямого носа и губ бантиком Ливии появляется менее
характерная внешность, близкая к идеализированным изображениям Августа. Это не было
случайностью. Двадцать шестого июня 4 г. н. э. Тиберий был усыновлен Августом вместе с
младшим сыном Юлии и Агриппы, Агриппой Постумом. В один момент потомок рода
Клавдиев стал Юлием, который требовал нового переосмысления и видения в портретах.
Остался только заметный изгиб неулыбчивых губ, знак чрезмерной печали, отмеченной
Плинием.

Расклад власти на Палатинском холме изменился. Со смертью Гая и Луция Цезарей Август
усыновил Тиберия (Луций необъяснимым образом погиб в Массилии во 2 г. н. э., Гай умер 21
февраля 4 г. н. э. от раны, полученной предыдущей осенью при осаде Артагеры в Армении).
Отцу исполнилось шестьдесят шесть лет, а возраст «сына» приближался к сорока шести.
Пойти на такую связь Августа вынудила не любовь к пасынку, а необходимость. «Бедный
римский народ, в какие он попадет медленные челюсти!» — такой вердикт, по словам
Светония, вынес стареющий принцепс молчаливому, скрытному Тиберию. «Небезызвестно
мне и то, что, по некоторым сообщениям, Август открыто и не таясь осуждал жестокий нрав
Тиберия, что не раз при его приближении он обрывал слишком веселый или легкомысленный
разговор», — отмечает автор. Август цинично оправдывал свои действия государственными
соображениями. Шестью годами ранее, с запозданием узнав о вызывающей сексуальной
распущенности своей дочери Юлии (и, вероятно, подозревая заговор), он изгнал ее из Рима и
расторг брак со ссыльным Тиберием, не уведомив его об этом. Этот деспотический шаг
представлял низшую точку в судьбе Тиберия. Апогея взлета он достигнет, когда получит
полномочия трибуна на десятилетний срок (вдвое дольше обычного), что сделает его
соправителем и наследником Августа.[74] В соответствии с династическими заботами «отца»
последующие портреты Тиберия отражали их связь в трех измерениях, включая элементы
его собственного официального облика. Такое физическое «родство» подчеркивало
усыновление стариком более молодого человека: это была стратегия обеспечения
преемственности, конечным бенефициаром которой будет Тиберий (Август не был

Page 34/195
обеспокоен возможностью его будущего колебания перед лицом такого громадного
выигрыша). На первый взгляд жизнь будущего принцепса возвращается к первой фразе
эпитафии Тацита: «Жизнь его была безупречна, и он заслуженно пользовался доброю
славой, покуда не занимал никакой должности или при Августе принимал участие в
управлении государством».[75] Его служба у Августа начиналась с военных поручений.
Восстание в Паннонии продержало его на Дунае в течение трех лет, затем внимания
потребовали неприятности в Германии.

«Первым деянием нового принципата было убийство Агриппы Постума», — гласит


знаменитая фраза Тацита, начавшего отсчет противозаконным действиям Тиберия.[76]
Август скончался 19 августа 14 г. н. э. в Ноле, Агриппа Постум умер чуть позже. Тиберий
отрицал причастность к смерти своего пасынка. Четвертого сентября в Риме,
сопровождаемый преторианской гвардией, он созвал собрание сената, чтобы обсудить
характер похоронных почестей «отцу». На этом этапе он не позволял дискутировать
относительно правопреемственности власти. Как и Юлий, Август был обожествлен, поэтому
Тиберий, сторонившийся всяческих титулов, стал сыном бога. Смерть Агриппы Постума
сделала его единственным наследником в империи: такое быстрое разрешение вопроса не
могло не породить слухов. После длительных споров, в которых Тиберий уверял, что не
сможет справиться с таким труднейшим делом — «Только уму божественного Августа была
под стать такая огромная задача», — сказал он, по свидетельству Тацита, — он все же
принял из рук сената все официальные полномочия Августа. Поскольку покойный принцепс
взял на себя труд наделить преемника той же самой властью, Тиберий мог рассматривать
подготовительные мероприятия как обязательные процедурные тонкости. Такой подход
согласуется с его очевидным желанием на протяжении первых лет правления привлекать
сенат к решению имперских вопросов (по словам Светония, «не было такого дела, малого
или большого, государственного или частного, о котором бы он не доложил сенату: о налогах
и монополиях, о постройке и починке зданий, даже о наборе и роспуске воинов или о
размещении легионов и вспомогательных войск»). Кроме того, он поддерживал
необходимость независимости мнений и действий со стороны сената, а также предложил
выдвигать только четырех соискателей на должность претора на время своего правления, а
не двенадцать, как было раньше. Это было заявление (которое Август одобрил бы) о том, что
власть принцепса существует благодаря избранным представителям государства. Со
временем будущие императоры станут копировать сомнения Тиберия с большей долей
лицемерия и менее убедительными оправданиями. Позже никто не повторит вопрос Квинта
Гатерия: «Доколе же, цезарь, ты будешь терпеть то, что государство не имеет главы?» В
конце концов открытое признание в том, что выбор принадлежал не сенату, а новому
принцепсу, стало излишним и по прошествии времени неоднократно оказывалось
совершенно ненужным под властью военных.

Но если новый император искренне уклонялся от навязываемого ему величия, то


сопровождавшие его войска нуждались в другой конституционной эволюции Рима. Они были
лояльны только ему, их понятие пользы для государства воплощала фигура принцепса. Судя
по рассказу Тацита, несмотря на колебания и возражения в сенате, Тиберий уже разослал
письма в римские легионы по всей империи. Этот шаг подтверждает тот факт, что в армии
практически была установлена гегемония Юлиев-Клавдиев. Мотивом Тиберия Тацита был
«страх, как бы Германик, опиравшийся на столькие легионы, на сильнейшие
вспомогательные войска союзников и исключительную любовь народа, не предпочел
располагать властью, чем дожидаться ее».[77] С самого начала автор интерпретирует
верховную власть не как служение государству, а как личное обладание, достойное того,
чтобы бороться за него. В то же время он укрепил в умах читателей мнение о ревности
Тиберия к своему племяннику. Господство семейной политики в римской общественной жизни
объясняет несогласие Тацита с заменой системы выборных магистратов на единую власть

Page 35/195
наследников Августа.

На короткое время мысли Тиберия занимали как Германик, так и армия. Легионеры в
Паннонии взбунтовались, услышав о смерти Августа, курьеры с новостями о восстании
прибыли в Рим до первой встречи Тиберия с сенаторами.[78] Такие же беспорядки вспыхнули
в легионах на Рейне. Поскольку ими командовал Германик, именно ему, а не Тиберию,
рейнские легионы заявили о своей преданности. Они также потребовали увеличения
денежного содержания и улучшения условий жизни. Германик успокоил волнения пустыми
обещаниями. В театральной манере он угрожал убить себя и публично отослал из лагеря
свою жену Агриппину, младшую дочь Юлии и Агриппы (и следовательно, приемную дочь
Тиберия), и двухлетнего сына Гая, которого солдаты звали «Калигула» и который был
талисманом легиона, а впоследствии станет наименее воинствующим императором.
Несмотря на измышления Тацита, выступление легионов было похоже на провозглашение
лояльности к наследнику Тиберия. Что примечательно, эта интерлюдия подняла репутацию
как мужа, так и жены. В Паннонии порядок восстановил Друз, жестокий, пристрастившийся к
выпивке сын Тиберия. В этой первой заграничной экспедиции Друз не получил ни одной
особой награды, поскольку ему помогали префект претория Элий Сеян и контингент
преторианской гвардии.

Примерно в 1614 году фламандский живописец Питер Пауль Рубенс написал двойной
портрет Германика и Агриппины. Художник приближался к расцвету своего творчества. Он
уже завершил картину «Избиение младенцев», навеянную событиями в Евангелии от
Матфея, и «Признание Филопемена», сюжет которой основан на «Жизнеописаниях»
Плутарха. Мыслями Рубенс вернулся в Рим, где провел несколько лет в предыдущее
десятилетие. Именно здесь он начал собирать свою коллекцию древних камей —
драгоценных камней с гравировкой. Этот двойной портрет супругов, на котором они
изображены в профиль — Агриппина на первом плане, Германик на втором, — выполнен в
стиле подобных камей.

На этом на первый взгляд простом портрете супружеская пара представлена смелой и


решительной, она лучится благородством и добропорядочностью. Жемчужный отсвет белой
кожи Агриппины и манера письма Рубенса с ее почти физически воспринимаемым сиянием
создают впечатление полупрозрачности, свойственной геммам. Мерцающая поверхность
портрета и бледные световые эффекты наделяют супругов чуть ли не божественными
качествами. Героизм видения Рубенса точно соответствует изображению Германика и его
жены в сохранившихся письменных источниках, описывающих Тиберия с неблаговидной
стороны. Как мы увидим, готовые развернуться события придадут супругам статус, достойный
легенды. Их жизнь и смерть станут для противников Тиберия объединяющим фактором. Их
популярность и долговечный магнетизм были таковы, что через двадцать лет четвертым
цезарем Рима станет некий душевнобольной с манией убийства, совершенно непригодный
для управления государством. Притязания на власть императора Гая Калигулы были
основаны на репутации его знаменитых и харизматичных родителей.

Во враждебных Тиберию источниках доминируют его жестокость и тирания — парные


качества, первое из которых состоит на службе у второго. То же самое касается тех
мучеников, которых настойчиво упоминают античные авторы, приводя их в качестве
материального доказательства порочности Тиберия. Из императорской семьи первым погиб
Агриппа Постум, слабоумный и ленивый, затем герой Тацита, Германик, привлекательный,
хотя и с длинными тонкими ногами, склонный к театральности, испытывающий слабость к
парадной стороне служебного положения, человек, харизма которого, вероятно,
превосходила одаренность. По настоянию Августа Тиберий усыновил своего племянника

Page 36/195
Германика, сделав его сыном. Германик в один момент стал братом ребенка Тиберия от
первого брака с Випсанией, Друзом Младшим. Братьев еще больше объединил брак Друза на
сестре Германика Ливилле. Германик бодро восходил по лестнице магистратуры, с легкостью
занимая должности до наступления минимального возраста. Путь Друза был сложней —
пример повторяющейся истории: Германик на месте Марцелла, Друз на месте Тиберия (каков
отец, таков и сын…). Все произошло точно так же, как раньше. В 19 г. н. э., ко всеобщему
ужасу, Германик неожиданно умер. Шли слухи о яде и колдовстве, вина возлагалась на
самого Тиберия.

Император начал испытывать ревность к своему любящему рисоваться, явно лояльному


племяннику. Ответом Германика на мятеж четырех рейнских легионов в 14 г. н. э. была серия
военных кампаний в Германии. Победоносные, но повлекшие значительные потери со
стороны римлян, ни одна из них не принесла существенных территориальных завоеваний.
Тиберий, сам отслуживший девять сроков на военной службе в Германии, отозвал
племянника в Рим. Возможно, он сомневался в долговременном успехе его политики,
поскольку определенно был больше заинтересован в стабилизации положения на границе,
чем в расширении территорий. Тиберий наградил Германика триумфом и совместным
консульством на следующий год. Затем он отправил племянника в Сирию, главную из
римских восточных провинций, присвоив ему титул великого империя, расширив таким
образом власть, однажды дарованную Тиберию Августом.

Одновременно он назначил нового наместника в эту провинцию. Гней Кальпурний Пизон,


человек высокого положения и симпатизирующий республиканцам, ранее служил
проконсулом Африки. Здесь он в основном отличился неоправданной жестокостью к
собственным людям.[79] Высокомерный и старомодный в том, что касалось поведения, он
был связан с Тиберием совместным консульством в 7 г. до н. э. и с матерью императора
Ливией, в свое время близкой подругой его богатой, независимой жены, Мунации Планцины.
Тацит предполагает, что муж и жена получили по отдельности от Тиберия и Ливии
неофициальные поручения относительно молодых супругов. Их роль заключалась в
наблюдении за Германиком и Агриппиной, но историк не приводит никаких доказательств.

Германик и Пизон не встречались вплоть до конца 18 г. н. э., когда разногласия по поводу


взаимного статуса в провинции привели к открытому конфликту (вполне понятному, если
учитывать должность наместника у Пизона и полномочия великого империя Германика).
Похоже, что они не пришли к единому мнению. Германик отправился в Египет, а в его
отсутствие Пизон отменил все ранее данные им приказы. Об этом провокационном шаге
Германик узнал, когда следующей весной вернулся в провинцию. Отношения обоих
правителей так испортила откровенная враждебность, что Германик, заболев, подозревал
Пизона в отравлении и приказал организовать немедленный отъезд из Сирии. В то время как
Пизон проводил свои дни на острове Кос, Германик умер 10 октября в Антиохии.

В Риме новости о его смерти произвели эффект разорвавшейся бомбы. Агриппина приказала
обыскать комнаты своего мужа, и там неизбежно были найдены свидетельства колдовства и
магических заклинаний: кости, амулеты, грубо сделанные куклы в виде человека, дощечки с
начертанным именем Германика. В своем последнем желании покойный просил
справедливого суда над Пизоном и Планциной. Быстро распространившиеся слухи несли
сведения о крепкой связи между наместником и его женой, с одной стороны, и Тиберием и
Ливией — с другой. Лишь немногие сомневались в виновности Пизона. Агриппина с детьми
сошла на берег в Брундизиуме (ныне Бриндизи), везя с собой урну с прахом Германика, и
отправилась в путешествие в Рим, которое станет триумфальным. Ее траурная одиссея,
которую сопровождали опечаленные толпы, нашла широкую поддержку и закрепила мнение о
мученичестве Германика и ее собственной роли как преданной, страдающей вдовы.
Примечательно, что Тиберий с Ливией отсутствовали на залитой светом факелов церемонии
захоронения праха Германика в мавзолее Августа. Это еще более разожгло неблагоприятные
слухи. Когда начался суд, Ливия выступила в защиту Планцины и обеспечила ее оправдание.
Page 37/195
Тиберий не предпринял никаких усилий в пользу Пизона, за исключением того, что приказал
восстановить разбитые озлобленной толпой общественные статуи бывшего наместника.
«Пусть никто не обращает внимания ни на слезы Друза, ни на мою печаль», — обратился он к
магистратам, как свидетельствует Тацит. «Во всем остальном пусть оно [дело] разбирается в
соответствии с заведенным порядком». Обвиняемый совершил самоубийство, правильно
оценив общее настроение: в какой-то момент перед зданием собралась толпа с намерением
расправиться с подсудимым.

Неожиданная смерть Германика стала переломным моментом правления Тиберия. Агриппина


затаила яростную ненависть к человеку, который однажды был ее приемным отцом, со
временем это чувство усилилось и окрепло, оно пробудило и объединило людей,
недовольных императором. Она испытывала не только отвращение, но и страх, поэтому не
осмеливалась есть за столом у Тиберия, не передав вначале еду человеку, пробовавшему ее
на вкус. Подозрения Агриппины, члена большой семьи Тиберия, вхожей во дворец, вызвали
широкое беспокойство римлян относительно доброжелательности императора. Учитывая
отказ Тиберия потакать настроениям толпы, таинственная смерть его обаятельного и
популярного наследника — единственного члена семьи, способного составить ему
конкуренцию на трон, — вызвала всеобщие мрачные предчувствия. В историографии
Тиберия события, окружающие смерть Германика, служили оправданием для чрезвычайно
негативной характеристики наследника Августа, которая стала притчей во языцех.
Современник Тиберия, Филон Александрийский, одобрял дар мира «и благословение мира до
конца его жизни с неослабевающей щедростью руки и сердца», которыми он наделил
империю.[80] Светоний, Тацит и Дион Кассий, более заинтересованные жизнью в Риме,
особенно в сенаторском Риме, представляют нам человека, все поступки которого открыты
для негативного толкования.

В случае Светония этот «второй» Тиберий, в основном шестидесяти- или семидесятилетний,


создает проблемы для автора, поскольку автор придерживается древней идеи о
неизменности характера (несмотря на неоднократное резкое изменение политики и идейные
искания некоторых из его двенадцати героев). Рассуждая по ходу своего повествования, он
находит свидетельства жестокости в детстве Тиберия. Как недвусмысленно указывает Тацит,
этот жестокий порыв, определяющий «настоящего» Тиберия, ускользает из виду только в
результате осознанного фарисейства. Светоний рассказывает о примерах просвещенности и
добросердечия Тиберия: его терпения («непочтительность, и злословие, и оскорбительные о
нем стишки он переносил терпеливо и стойко») и веры в свободу слова и мыслей в свободной
стране — автор позволяет нам сформулировать собственное мнение. Время от времени он
указывает нам направление: «Постепенно он дал почувствовать в себе правителя. Долгое
время поведение его, хотя и было переменчивым, но чаще выражало доброжелательность и
заботу о государственном благе». Отметая в сторону инсинуации, можно сказать, что такой
Тиберий — добросовестный и заботливый государственный служащий — неизвестен
современной широкой публике. Его затмевает старик-извращенец, испытывающий
наслаждение, когда языки мальчиков под водой касаются его гениталий; монстр, созданный
сплетнями и собственным вымыслом Светония. В данном случае автор не может
придерживаться двух взаимоисключающих точек зрения. К нему на помощь приходят два
фактора: доминирующее влияние Сеяна и добровольная ссылка Тиберия на Капри.
Последнее предполагает завершение одной главы и начало следующей, а также помогает
понять, почему меняется тон повествования. Перед ссылкой в события вмешивается Сеян,
который, подобно сценическому «богу из машины», развязывает узлы противоречий между
двумя Тибериями Светония. Здесь он служит катализатором. С этого времени в характере
нашего героя преобладает злодей.

В сентябре 23 г. н. э. Тиберий замаскировал скорбь по поводу смерти своего сына Друза. Он


сократил срок официального траура, а поведение императора на приеме посетившей его
делегации указывало, что он уже забыл о тяжелой утрате. Мы знаем, что Тиберий умел

Page 38/195
скрывать свои чувства на публике. Двумя годами ранее он сделал сына консулом во второй
раз, на следующий год наделил его властью трибуна. Он также доверил Друзу опекунство над
старшими сыновьями Германика и Агриппины, своими наследниками в следующем
поколении. Это был шаг, который в некоторой степени ограничивал возможности Агриппины и
сводил к минимуму ее дурное влияние на детей. Тиберий действовал по принципу Августа.
Со смертью Германика Друз стал наследником отца: официальные должности и наделение
властью вымостили ему дорогу к трону, но капризы судьбы требовали наследника во втором
поколении. Причиной этих событий был прагматизм, а не доброе расположение духа. Как и в
борьбе Августа за преемственность власти, данный шаг определялся необходимостью.

В этом случае Тиберий, как показалось, выбрал другого помощника в управлении


государством. В речи, произнесенной в сенате в 20 г. н. э., когда Друз был еще жив,
предполагалось, что Тиберий возложил доверие на человека, который недавно сменил его
отца на посту префекта преторианской гвардии, — Луция Элия Сеяна. В течение следующих
десяти лет правления Тиберия именно Сеян, а не кто-либо из членов императорской семьи,
ближе всего подошел к осуществлению власти. Некоторое время он пользовался ею с
прямого одобрения принцепса. Впоследствии падение Сеяна оказалось таким же
стремительным, как его взлет.

Его имя стало символом честолюбия. Сеян происходил из этрусского всаднического рода, но
был усыновлен семьей сенатора Квинта Элия Туберона в Риме. Трудолюбивый и
беспринципный (Тацит сообщает, что он продавал свою сексуальную благосклонность
«богачу и моту Апицию» предположительно в целях продвижения), он выбрал карьеру отца и
«путь чести», чтобы пробиться в элиту общества. Сеян стал другом Гая Цезаря. Позже он
настолько пленил Тиберия, что тот, по словам Тацита, «обычно непроницаемый для
окружающих, с ним одним оставлял свою скрытность и настороженность».[81] Сеян
присоединился к отцу как сопрефект преторианской гвардии, и это положение помогло ему
получить привилегированный доступ к императору Он стал чаще видеть Тиберия, когда тот
приказал расположить все девять подразделений преторианцев, шесть из которых прежде
находились под Римом, в едином лагере на Виминальском холме.[82] Кроме того, это
усилило политическое влияние преторианской префектуры, как быстро понял Сеян вслед за
назначением отца префектом Египта. Он избрал политику, благодаря которой сделался бы
незаменимым для Тиберия. Главным его методом стало руководство сетью платных
доносчиков, которые предоставляли свидетельства, необходимые для привлечения к
ответственности за измену. Отчасти из-за влияния Сеяна такие судебные процессы стали
особенностью правления Тиберия, жертвами которых был прежде всего класс сенаторов, и
эти столкновения между императором и сенатом отражаются в сильной неприязни к Тиберию
со стороны авторов всех основных исторических источников, за исключением Веллея
Патеркула. Приговоры зависели от серьезности преступления и безжалостности судей (это
качество Светоний приписывает Тиберию на том основании, что его жестокость не ослабла
после падения Сеяна). Римских сенаторов поразил страх, а он, в свою очередь, порождал
недоверие друг к другу в этом замкнутом, но достаточно широком сообществе, поскольку
таинственная сеть осведомителей не подчинялась принятым внутри него правилам. Страх
сенаторов способствовал обострению маниакальной подозрительности Тиберия, и это
усилило его зависимость от своего телохранителя-преторианца. Тиберий начал открыто
признавать, что этот циничный выскочка является его «партнером по расстановке силков».
Он приказал поставить статуи Сеяна не только в общественных местах столицы, но и в
лагерях легионеров по всей империи (только сирийские легионы отказались от этого знака
неуместной лести, что позже принесет им награду).

Все это случилось после смерти Германика, но при жизни Друза. Предсказуемой оказалась
обида Друза, который, по словам Тацита, «не скрывал своей ненависти к нему [Сеяну] и часто
жаловался, что при живом сыне Тиберий величает другого помощником императора: многого
Page 39/195
ли не хватает, чтобы он назначил его своим соправителем?»[83] Сеян отомстил за
неприязненное отношение Друза, соблазнив его жену, Ливиллу. Если верить Тациту,
телохранитель Тиберия воспользовался возможностью убить противника, подсыпав тому
медленно действующий яд с помощью евнуха по имени Лигд. (Дион Кассий приписывает эти
сведения первой жене Сеяна, Апикате, которая поровну распределила вину между
партнерами по преступлению, Сеяном и Ливиллой, хотя до этого причиной безвременной
гибели Друза считали разгульный образ жизни.) После смерти Друза Сеян раскрыл свои
честолюбивые планы: в 25 г. н. э. он попросил разрешения Тиберия жениться на своей
любовнице, Ливилле. Тиберий отказал. Кончина Друза сделала его наследниками старших
сыновей Германика, Нерона и Друза. Император не разрешил повторно выйти замуж как
Агриппине, так и Ливилле, лишив обеих возможности родить других наследников и стать
центром притяжения оппозиции. В 23 г. н. э. Нерон и Друз все еще были молодыми, но Сеян
понимал, что со временем они будут соперничать с ним по влиянию на императора. Отказ
Тиберия в браке показал, что его собственные возможности небезграничны. Он ответил
кампанией клеветнических слухов и агрессии в отношении Агриппины и ее сыновей, с целью
изолировать ее от власти для собственной пользы. Жизнь Агриппины и сыновей, Нерона и
Друза Цезарей, была принесена в жертву амбициям Сеяна и подозрениям Тиберия.
Стараниями Тиберия и Сеяна число потенциальных наследников императора сократилось до
двух: Гая Цезаря, младшего сына Германика и Агриппины, и Тиберия Гемелла,
императорского внука и сына Друза. Светоний утверждает, что именно к этому стремился
Тиберий: «Он сам же возвел [Сеяна] до высшей власти — не столько из доброжелательства,
сколько с тем, чтобы его стараниями коварно расправиться с потомками Германика и
утвердить наследником власти своего внука от родного сына Друза». Такое чрезмерное
упрощение явно опровергается в отрывках утраченной автобиографии Тиберия, где он
заявлял о заговоре Сеяна против сыновей Германика как о причине падения бывшего
приближенного[84], и отвергается даже Гаем Цезарем, у которого были самые веские
основания для враждебного к нему отношения.

Вилла Юпитера находится на каменистых террасах крутого холма на северо-восточной


оконечности острова Капри. Несмотря на множество характерных белых домов, которыми,
как веснушками, покрыты заросшие лесом холмы и долины острова, ослепительный вид на
голубое море, окаймленные деревьями берега и отвесные скалы сохранились неизменными
на протяжении многих лет. Именно в это скалистое «орлиное гнездо», недоступное для
внешнего вторжения, на одну из двенадцати вилл на Капри, унаследованных от Августа[85],
удалился Тиберий, после того как в 26 г. н. э. уехал из Рима, чтобы освятить храмы Юпитера
и Августа в Капуе и Ноле. Он не снизошел до объяснений. Нужно принять во внимание, что в
том году во время жертвоприношения Августу произошел неприятный конфликт с
Агриппиной, которая постоянно бросала ядовитые насмешки, поскольку в ней самой текла
кровь Августов. (Систематические нападки Сеяна на ее друзей и родственников, включая
близкую подругу и недавно приобретенную родственницу, Клавдию Пульхру, придавали
вдове Германика смелость и одновременно ослабляли ее.) В отношениях Тиберия со своей
властной матерью, сенатом и политическими классами Рима продолжало доминировать
недовольство. Светоний утверждает, что в течение первых двух лет правления император ни
разу не уезжал из Рима.

Он окружил себя учеными мужами и астрологами. Это был спокойный и тесный круг лиц, на
первый взгляд вряд ли способный искать наслаждение в порнографических картинах,
молодых девушках в одеянии нимф или подростков, обученных искусству восточной эротики,
который выдумал Светоний для семидесятилетнего человека на закате жизни. Тиберий,
оттягивавший принятие верховной власти в 14 г. н. э., в конце концов согласился с
предложением, что в будущем может сложить с себя груз обязанностей «…до тех пор, пока
вам не покажется, что пришло время дать отдых и моей старости». На Капри старый, лысый,

Page 40/195
сутулый Тиберий с лицом, испещренным язвами и болячками, мучившими его всю жизнь,
нашел своего рода отдых. Он не означал ни прекращения императорских дел, ни, как
утверждают источники, угасания пагубной жестокости. Туристы во времена Светония могли
видеть место, с которого преступников «после длительных и изощренных пыток» под
наблюдением Тиберия бросали головой вниз в море, где ждали в лодке моряки, которые
веслами и баграми выбивали остатки жизни из упавшего в воду тела. В дождливые дни
Тиберий, по утверждению Светония, подстрекал ничего не подозревающих гостей напиваться
допьяна чистым вином. После этого он обвязывал их половые члены так туго, что они
«изнемогали от режущей перевязки и от задержания мочи», — эту двойную пытку придумал
он сам.

Тиберий правил, рассылая приказы, а учитывая корявость и запутанность его слога, такое
положение дел нельзя было назвать удовлетворительным. В то время как официальным
главой оставался император, Сеян сохранял пагубное влияние как его посредник. Сенаторы
периодически пытались истолковывать некоторые желания Тиберия, отправленные курьером
с Капри: движимые скорее опытом, нежели надеждой, они в этих случаях предпочитали
строгость, а не милосердие. Расстояние не ослабило гнев Тиберия, направленный против
тех, кого он подозревал в заговоре. Но он понимал, что необходим посредник,
подготовленный для того, чтобы стать козлом отпущения в случае неизбежного
разоблачения. Он определенно считал, что Сеян ему пригодится. Да и сам Сеян еще не
добился своей цели. В отсутствие Тиберия он поднял ставки в игре против Агриппины,
внедрив доносчиков в окружение ее и родственников. Сеян играл двойную роль, ухаживая за
Агриппиной, заверяя в своей дружбе и давая провокационные советы. Агриппина сохранила
присутствие духа, но своей безопасностью она была обязана только влиянию стареющей
Ливии. Когда Ливия умерла в 29 г. н. э., «они [Тиберий и Сеян] понеслись, словно
освободившись от узды».[86] Тацит утверждает, что при жизни Ливии в Тиберии уживались
добро и зло. Когда исчезло ее сдерживающее начало, и при явной поддержке жестокости со
стороны Сеяна, Тиберий «предался преступлениям и гнусным порокам, забыв о стыде и
страхе и повинуясь только своим влечениям».[87] Несмотря на возмущенные народные
протесты, он приказал выслать Агриппину и ее старшего сына Нерона, на следующий год в
римскую тюрьму заточили Друза. Остались только два потенциальных кандидата на
принципат: третий сын Агриппины, Гай, которому скоро должно было исполниться
восемнадцать лет, и одиннадцатилетний Тиберий Гемелл.

Вероятно, Сеяну показалось, что он достиг точки невозврата. Он был провозглашен


напарником Тиберия по консульству на 31 г. н. э. (беспрецедентная награда для всадника,
никогда не избиравшегося в государственную магистратуру) и наделен властью проконсула.
Прежде Тиберий дважды избирался консулом: вместе с Германиком в 18-м и Друзом в 21 г. н.
э. В то время оба его коллеги по должности были его наследниками.

До поры до времени Сеяну ничего не угрожало. Головокружительная удача возносила его все
выше и выше. Если во время жертвоприношения богам он наклонялся, чтобы прочитать
судьбу, то определенно неправильно истолковывал ее послания в окровавленных
внутренностях. Потому что в историю о честолюбии, коррупции и смерти вмешалась добрая
волшебница. Это была римская матрона, обладающая примерными добродетелями. Ее
звали Антония, она была родственницей Тиберия, матерью Ливиллы, оставшейся вдовой.
Иосиф Флавий утверждал, что она написала императору письмо, в котором среди прочего
указывала, что Сеян обратил внимание на Гая как на последнее препятствие на его пути.

Это стало первым лучиком света, пробившегося через занавес, который Сеян установил
перед императором. Теперь ожесточенный, стареющий Тиберий, переживающий тяжелые
времена, понял все. Возможно, даже то, что перед ним самим возникла угроза стать пешкой в
игре Сеяна, средством борьбы за власть для амбициозного выскочки. «Сеян беспрерывно

Page 41/195
становился все более великим и грозным, — сообщает Дион Кассий, — так что сенаторы и
остальной народ почтительно смотрели на него, будто он был настоящим императором, а к
Тиберию испытывали пренебрежение». Когда об этом узнал Тиберий, он воспринял это дело
серьезно, так как боялся, что они открыто могут объявить конкурента императором.[88] Очень
осторожно, в полной секретности он составил план, как разделаться с бывшим союзником.
Чтобы обеспечить безопасность Гая, он вызвал его на Капри. Тиберий назначил нового
префекта претория — Квинта Невия Корда Сертория Макрона. Чтобы не вызвать подозрения
у Сеяна, он наградил фаворита жреческим саном — таким же, как у своего сына. В то же
время Тиберий сделал Гая Калигулу равным по сану жрецом и отправил Макрона в Рим. Там,
встретив Сеяна, новый префект претория информировал его о скором наделении трибунской
властью. Он также закрепил свое положение в преторианской гвардии и доставил в сенат
письмо, в котором Тиберий, ко всеобщему удивлению, разоблачал Сеяна. Тот был осужден и
задушен в тот же день.

Затем его тело забрали из Мамертинской тюрьмы и выставили на всеобщее обозрение на


Гемониевой террасе. На протяжении трех дней люди, полные ненависти и ярости, выливали
свое презрение на останки человека, который поставил перед собой слишком высокую цель
— принципат. Как мы видели, Тиберий оправдывал свои действия. Но смерть Сеяна не
спасла ни Агриппину, ни Друза. Нерон к этому времени был уже мертв, и мать с братом
последовали за ним в могилу.

А Тиберий развязал настоящую бойню. Это было своего рода сумасшествие, альтернативная
реальность, для которой не существовало правил поведения, и которую поддержал сенат.
Первой погибла семья Сеяна, при этом малолетнюю дочь, Юниллу, с веревкой на шее перед
смертью изнасиловал палач, поскольку в Риме не было прецедентов казни девственниц.
Затем последовала дальнейшая чистка принцепсом сенаторских рядов, более чем половина
крупных судебных дел за все правление Тиберия прошли за последние шесть лет его жизни.
[89] Месть тем, кто поддерживал Сеяна или был его сообщником, стала напоминать жестокую
стихийную силу. Брутедий Нигер, Публий Вителлий, Секстий Пакониан, Гай Анний Поллион,
Гай Аппий Силан, Гай Кальвизий Сабин, Анний Винициан, всадник Геминий — список
пополнялся неимоверно быстро: всякая связь с Сеяном считалась заслуживающей смертной
казни. «Не было такого оскорбления, которого бы осужденные не бросали ему [Тиберию] в
лицо, — рассказывает Светоний. — Его мятущийся дух жгли еще больнее бесчисленные
поношения со всех сторон». Ценой тирании становятся бессонные ночи, и это историческое
правило.

В конце концов гроза миновала. На Капри на вилле были парники для огурцов. Тиберий завел
маленькую змейку и сам ее кормил. Пусть его не любили в Риме, но он сохранил власть над
империей, оставаясь компетентным и добросовестным администратором. Связующей силой
между широко разбросанными провинциями служил его

аукторитас (такой же всесильный авторитет, какой однажды был у Августа). В 33 году он


погасил самый острый финансовый кризис за время своего правления, раздав сто миллионов
сестерциев в виде трехлетних беспроцентных займов. Были отчеканены новые деньги, чтобы
удовлетворить растущий спрос. Однако нумизматическим изобразительным элементом всех
последних монет Тиберия был божественный Август[90], восходящий на небеса. Он выражал
в миниатюре основу принципата Тиберия: его искреннюю преданность системе Августа,
которую он создал для себя более полувека назад. Но Тиберий обманывался. Его переезд из
Рима на Капри представлял собой отступление от самого главного принципа Августа:
правитель — это слуга государства, первый среди равных, республиканец в пурпурной тоге.
Несмотря на лицемерные пустые слова в пользу Августовой системы, управляя с помощью
эдиктов (письма и инструкции сенату с Виллы Юпитера), Тиберий отбросил даже иллюзии
относительно службы государству и консенсуса. Его власть, как убедился Сеян, была
абсолютной.

Page 42/195
Тиберий умер 16 марта 37 года на континенте, в Мизене, античном порту Кампании. Это
произошло на вилле, прежде принадлежавшей Луцию Лукуллу — исполинской фигуре
поздней Республики, известному как «Ксеркс в тоге». Тиберию было семьдесят восемь лет.
Его ручная змейка умерла, сожранная чуть ли не на его глазах полчищем муравьев. Учитывая
нетерпение, с которым в сенате и на улицах Рима ожидали его смерть, неудивительно, что
множество источников описывают ее по-разному. Непосредственной причиной смерти была
лихорадка, но к ней вполне можно добавить старческое изнеможение. Тиберий, привыкший за
всю свою жизнь к двуличию и лицемерию, старался скрыть от окружающих свое состояние,
выдавая его за нормальное. В присутствии лучшего врача своего поколения, Харикла,
Тиберию не имело смысла притворяться. Смерть его была спокойной, хотя Светоний
сообщает, что он упал замертво рядом с кушеткой, когда его покинули силы. А Тацит дает
другую причину. После ложной тревоги, когда радостные подхалимы кинулись поздравлять
Гая, Тиберий пришел в сознание. Лизоблюды в панике разбежались, а единственной
реакцией Гая было остолбенелое молчание. В этот момент крушения надежд инициативу
захватил Макрон, который приказал задушить старика постельным бельем. Тиберий не
сопротивлялся: он был немощным и усталым, поэтому на него просто набросали одеяла.
Никто не протестовал. Даже сам Тиберий. Он оставил казну, наполненную почти тремя
миллиардами сестерциев — результат долгой и тщательной заботы об имперских финансах.
Как мы увидим ниже, этого было недостаточно, чтобы его преемник не попытался в течение
четырех лет отречься от его памяти. Время тирании и жестокости только начиналось.

ГАЙ КАЛИГУЛА (12–41 гг. н. э.)

«Он одинаково свирепствовал против людей и против богов»

Больше никакого притворства. Никаких крокодиловых слез о сокрушенной и отвергнутой


Республике или о смерти вечно отсутствующего в Риме императора, которого ненавидели и
боялись, хотя приличия были соблюдены в виде устроенных Гаем торжественных похорон, а
сам он со временем пересмотрит свою оценку поведения Тиберия, когда ему, как и
предшественнику, будут угрожать заговоры. Действительно, для эпизодов этого царствования
характерна преднамеренная историческая амнезия со стороны четвертого цезаря Рима,
названного «Калигулой»: отказ раболепствовать перед прежним правителем или потакать
ностальгии сенаторов об ушедшем олигархическом Золотом веке.

С точки зрения Гая Калигулы, циничная приверженность Тиберия заблуждению Августа


относительно формирования правительства путем выборности должностных лиц и роли
принцепса как «первого среди равных» была такой же затхлой, как его труп. Всегда
откровенный до неприличия, он презирал ложь этой системы. Недовольный тем, что его
провозгласили «цезарем благим и величайшим», равно не допускающий по настроению ни
лести, ни откровенности, он жаждал автократии и добился существенных успехов в
достижении этого. Такое радикальное изменение сформировало ход событий в правление
Гая. Оно определило его отношение к сенату и простому народу и вдохновило на создание
собственной мифологии. Оно вызвало такую неприязнь авторов античной истории, что для
современных читателей Гай Калигула неточно, но последовательно представляется
душевнобольным и теряется в тумане фактов и вымыслов, в котором невозможно
ориентироваться с уверенностью.

В юности Гай немало страдал, живя крайне осмотрительно, поскольку Тиберий подозревал в
опасных замыслах его семью, известную и пользующуюся любовью народа. Когда Тиберий

Page 43/195
умер, появилась новая надежда. С этого времени будет существовать только один путь —
путь Гая. Никакого «общего согласия сената и римского народа», как сказано в «Деяниях
божественного Августа».[91] Никакого участия сената в общественных финансах,
общественных проектах, воинского набора или переписки с вассальными царями, как
практиковалось Тиберием.[92] Не будет даже лживых словоизлияний о хороших отношениях
между императором и сенаторами. Фраза «Пусть ненавидят, лишь бы боялись» стала
политикой, широко применяемой ко всем классам, в которой правителя и подданных
разделял страх. Наделенному сенатом официальной высшей властью и поддерживаемому
армией благодаря семейным связям (а также преторианской гвардией, которой Макрон от его
имени очень вовремя выплатил по две тысячи сестерциев каждому солдату), Гаю Калигуле
тем не менее критически не хватало

аукторитас : он не мог, подобно своему предшественнику, предъявить право на власть


благодаря личному авторитету или в награду за службу государству. Не имея опыта, он был
просто самим собой. Гай решил, что добьется отличия самостоятельно. Это было отношение,
не способствующее компромиссам. В марте 37 года преемник Тиберия вступил в должность,
не имея оппозиции. Его правление началось в атмосфере всеобщего согласия, политика
причастности к общему делу и консенсуса применялась как к простому народу, так и к сенату.
Она оказалась недолговечной. Правление Гая не завершилось счастливым концом ни для
него самого, ни для Рима. Как его предшественник, эпилептик Юлий Цезарь, а также
последующие императоры: Гальба, Отон, Вителлий и Домициан, — этот злодей умрет тысячу
раз и падет жертвой неистовства убийц: подбородок рассечен, пах пронзен мечами, тело
изувечено и изрублено. По иронии судьбы, безумного тирана, который получал удовольствие
от телесных и душевных страданий невинных людей, ждал кровавый и мучительный конец.
[93]

Любимый сын любимого народом отца был первым римским императором, который
торжествовал по поводу своего высокого положения. Он также был первым, кто получил трон
исключительно по принципу наследования, единственным правом на трон было
происхождение от Августа по линии Юлии и Агриппины Старшей. Он начал с попыток сорвать
рукоплескания, заслужить восхваления и вызвать жалость (последний из оставшихся в
живых, родители убиты, семью обожают римские массы). Это было так легко после Тиберия,
потому что, по словам Иосифа Флавия, «один этот человек совершил ужаснейшие
преступления по отношению к римской знати»[94] — но не больше, чем совершит сам Гай
Калигула. Смерть Тиберия встретили с ликованием, Гая приветствовали восторженные
толпы, а сенаторы со сдержанным оптимизмом, который они выдавали за радость. Дион
Кассий говорит, что двадцатичетырехлетний император добивался расположения сената
обещаниями разделения власти, представляя себя как сына и подопечного отцов города.[95]
Он помиловал осужденных и сосланных по всем обвинениям, а также упразднил
непопулярные налоги, уничтожил обвинительные документы. В качестве примирительного
жеста он усыновил своего сонаследника, внука Тиберия, — Тиберия Гемелла. (Позже он
прикажет его убить, обращаясь с мрачным цинизмом к официально признанному праву отца
распоряжаться жизнью или смертью своих сыновей — к

patria potestas , или власти римского домовладыки.) По свидетельству Светония, начинающий


карьеру правитель «…сам делал все возможное, чтобы возбудить любовь к себе в людях».
Его действия граничили с театральностью, но известное всем семейное благочестие и
безмерная щедрость императора значительно способствовали его успеху. Первичные и
вторичные источники сходятся в том, что полотно Эсташа Лесюэра 1647 года «Калигула
приказывает перенести прах матери и брата в склеп предков» является героической,
трогательной картиной, несмотря на то что художнику и зрителю известно о скорой
деградации императора, о грядущем безумии и порочности.

Page 44/195
Гай, совращенный открывшимися перспективами, слишком быстро расстался с
первоначальными намерениями. Не испытывая угрызений совести, он перестал искать
расположения людей. Безразличный к любым оценкам, кроме собственной, он
довольствовался своим бессердечием, действиями, из-за которых потерял любовь римлян,
— действиями более театральными, чем те, которыми старался сохранить ее. «О если бы у
римского народа была только одна шея», — воскликнул он перед враждебно настроенной
толпой, у которой вызывала отвращение его необузданная страсть к кровавой резне и
ненасытное стремление к виду и запаху крови и денег.[96] К тому времени римляне уже не
сомневались в его желании убить их всех до одного. Возникало впечатление, что он решил
перевернуть мир с ног на голову. В начале правления он выплатил людям большие деньги по
завещанию Ливии (которое утаил Тиберий) и Тиберия (которое отменил сенат), а также
собственные пожертвования, сделанные в двух случаях. Позже он ввел неподъемные налоги
и отменил бесплатные поставки зерна. Раньше, заботясь о развлечениях для народа, он
устраивал общественные игры и празднества и даже сам выступал гладиатором. Позднее в
очень жаркий день Гай запер людей в театре и убрал навесы, защищавшие их от солнца.

Плохое обращение со зрителями на играх всегда предвещает несчастье. Дион Кассий


обвинял Домициана в том, что он во время сильной грозы продержал взаперти в театре толпу
промокших и промерзших людей, а после этого несколько человек, простудившись, умерли.
[97] В начале правления Гай Калигула возвеличил свою семью, с почестью похоронив тех, кто
умер, и вознаградив тех, кто остался в живых: своей бабке Антонии он дал те же привилегии,
которыми однажды обладала пожилая Ливия (включая титул «Августа»), устроил
благодарственные молебны для сестер и совместное консульство для своего дяди Клавдия.
Впоследствии его обвиняли в отравлении Антонии и в том, что он свел ее в могилу. Гай
отправил в изгнание сестер по подозрению в заговоре и убил своего вдовствующего зятя
Лепида, который, по утверждению Диона Кассия, был его любовником.[98] Он бросил Клавдия
в Рейн (но оставил в живых) только потому, что тот был Клавдием. Неудивительно, что его
популярность падала, и это падение было тем быстрее, чем больше было кровопролитий,
издевательств и бездумной похоти. Некоторые ученые склонны угадывать в злодеяниях Гая
чудовищный, безжалостный юмор, но их мнение не выдерживает никакой критики, поскольку
это взаимоисключающие понятия. Сегодня в его страшных деяниях находят вдохновение
драматурги, кинорежиссеры и порнографы. Это бессмысленное занятие даже при отсутствии
любого другого. «Никто не был бы в состоянии привести в пример какой-либо великий, чисто
царственный поступок его на пользу его современников или потомства»[99], — отмечает
Иосиф Флавий.

Дион Кассий характеризует Гая как совокупность противоречий, его единственным


постоянным качеством было непостоянство.[100] Поэтому, запретив сначала римлянам
устанавливать себе статуи или скульптурные портреты, позже он приказал почитать себя как
живого бога в храмах на Палатинском и Капитолийском холмах. Честолюбие Гая Калигулы не
знало границ: он появлялся в обличье Геркулеса, Нептуна, Бахуса и Аполлона, при помощи
париков он изображал даже Венеру, Юнону и Диану. Источники сохранили слух, что он зашел
так далеко, что пытался обольстить луну, жаждая новых ощущений, когда бледный холодный
свет заливал спальню дворца. В одном храме стояла позолоченная статуя Гая в натуральную
величину. В попытке размыть границы между смертной и бессмертной фигурой императора
на ней была его повседневная одежда. Ее блеск затуманивался только дымом
жертвоприношений: цесарки, павлины, фазаны, вальдшнепы и даже фламинго сжигались,
чтобы умиротворить этого любителя фарсов и шарлатана.

Такой крутой поворот в политике, явно вызванный своенравием натуры, был типичен для Гая,
неспособного совместить несовместимое — отчаянный страх и непомерную
самоуверенность, которые Светоний считал первопричиной помрачения его ума. Со
временем человек, который относился к римскому пантеону с презрительной небрежностью,
появился в Байи «в дубовом венке… и в златотканом плаще», в другом случае он носил

Page 45/195
трезубец, кадуцей или молнию — знаки богов. Изучал ли Гай Калигула границы недавно
обретенной власти (наслаждаясь замысловатыми шутками над римским легковерием и
сенаторским низкопоклонством) или утверждал неприступность позиции принцепса,
«одалживая» небесные атрибуты? Был ли его подход к общественному почитанию
(основанный на демонстрации своих талантов) действительно продуманной политикой,
предназначенной для подтверждения высокого положения и способности править благодаря
сверхчеловеческим качествам, отсутствующим у черни? Если так, то последующие события
раскроют бесплодность этой самовлюбленной игры на публику. Возможно, такую
театральную самодеятельность следует интерпретировать не более как юношеские
экспромты человека, который привык полагаться в плане развлечений только на себя, или как
упражнение в осуществлении тайных желаний того, кто даже в юности был приговорен к
осмеянию из-за своей внешности. (Произнесение слова «козел» в присутствии лысого, но
волосатого телом императора считалось тяжким преступлением.) Оба варианта могут
вызвать только сожаление. Источники никак не комментируют версию о психической
неустойчивости. Достаточно указать, что по духу те же самые поступки менее чем веком
ранее стоили жизни божественному Юлию — то же самое стремление к величию, которое
однажды сделало Марка Антония идеологическим врагом Рима, тот же самый знак равенства
между правителем и божеством, берущий корни на Востоке. С мартовских ид и поражения
Марка Антония при Акции прошло много времени. Все меняется, даже отношения.
Сумасшедший Гай, имевший склонность к женской обуви и воспитанный среди восточных
князьков в доме своей бабки Антонии, дочери Антония, мог быть первым римлянином, в
полной мере осознавшим эти перемены.

Если бы только, подобно Августу, он мог сохранять умеренность, ограничивать себя во всех
аспектах жизни, тогда он, возможно, выжил бы. Вместо этого Гай был сумасброден в своих
страстях, имея страсть к сумасбродству и невоздержанности. Дион Кассий обвиняет его в
растрате более трех миллиардов сестерциев на протяжении двух лет[101], Сенека — в том,
что он промотал годовую дань трех провинций (десять миллионов сестерциев) за один обед.
[102] Такая расточительность истощила имперскую казну: жажда денег была лишь одной из
причин для его непредсказуемых убийств. А аппетиты Гая были весьма широкими. Согласно
источникам, «Стыдливости он не щадил ни в себе, ни в других». Во дворце он устроил
публичный дом. Он был женат четыре раза, но след оставила только последняя жена,
Цезония, лишенная красоты, но искусная в любви. Он жил в кровосмесительной связи со
всеми тремя сестрами (общее обвинение для всех непопулярных императоров, но более
правдоподобное в отношении Гая Калигулы, чем остальных), его любимая сестра Друзилла
стала первой обожествленной женщиной императорского дома. Хотя он изгнал из города
самых отъявленных проституирующих мужчин, он сам занимался мужеложеством с Валерием
Катуллом, пока последний не признался, что измучен донельзя. Причина простая: в
аморальную эпоху Гай был несдержанным в половых связях. В отличие от Тиберия он даже
не старался скрыть непристойное поведение от любопытных глаз на укромном острове
наподобие Капри. В отличие от Августа лицемерие не числилось среди его недостатков. Он
наставлял рога мужьям на званых обедах, на которые приглашали обоих супругов. По словам
Светония, Гай Калигула уводил чужую жену в соседнюю комнату, «а вернувшись…
перечислял в подробностях, что хорошего и плохого нашел он в ее теле, и какова она была в
постели». Мужу приходилось слушать в молчаливом согласии из страха за свою жизнь.

Напрасно префект претория Макрон напоминал Гаю о достоинстве, которого требовало его
положение: через год тот заставил его замолчать навсегда. То же самое относится к отцу его
рано скончавшейся первой жены, Юнии Клавдиллы: тесть Гая поплатился за то, что пытался
играть роль серого кардинала. Были и символические уступки. Как и Тиберий до него, Гай
уподобил свои изображения скульптурным портретам Августа, как свидетельствует бюст в
одном из музеев Копенгагена. За исключением раздраженно поджатых губ и более толстого
носа (вероятно, результат пьянства), его черты близко напоминают классическое,
идеализированное лицо нестареющего предшественника. Позже Гай будет настаивать, что

Page 46/195
он делит свой Августов облик со статуями богов. Ему явно нужна была слава Августа, чтобы
обосновать легитимность собственного правления и претензии на небожительство, так как
официальная иконография объединяет его черты с образом прапрадеда. Однако он не
стремился подражать действиям великого предка и не переносил визуальное сходство в
сферу политических решений и сохранения доброго имени. (Он не выносил, когда его
сравнивали с «молодым Августом», считая это недостойным своей юности и неопытности.
[103]) С расстояния это кажется своенравием, но причиной могла быть лень и отсутствие
интереса.

Полная история этого несчастного дебошира и его маниакального злоупотребления властью


не ограничивается знаменитым высказыванием Светония о его двойной жизни как
императора и как чудовища. Примечательно то, что она иллюстрирует живучесть Августовой
системы перед лицом душевного расстройства правителя, убийств и мегаломании. В 37 году
римляне всей душой приняли молодого человека, вся жизнь которого прошла в эпоху
принципата, под тенью семейной политики. Но такое настроение толпы длилось недолго. Гай
Калигула был кукушонком в гнезде, волком в овечьей шкуре: как предсказал Тиберий, —
наполненной ядом гадюкой на груди Рима, Фаэтоном, которому было предназначено
потерять управление солнечной колесницей и сжечь весь Римский мир. Но его смерть не
помогла восстановить Республику. Последний оставшийся в живых наследник мужского пола
унаследовал остатки власти, которой он так бездарно пользовался, и пост, оказавшийся
более долговечным, чем занимавший его человек.

Историки-ревизионисты испытывают к нему сострадание; античные авторы, чья память


свежее, углубляются в своих изысканиях не так глубоко. Они сосредоточивают внимание не
на причине, а на ошеломляющих последствиях. Светоний похоронил Гая под многослойными
пластами крайне скандальных слухов о разнузданной похоти и бесчувственной порочности.
Его «Жизнь двенадцати цезарей» оттеняется подробностями личной жизни и фактами,
известными по слухам. Она включает детские воспоминания о рассказах деда, как будто
дедовы догадки и его собственная память, сохранившая подслушанные рассказы взрослых,
стоят того, чтобы облечь их в авторитетную письменную форму. Каким бы искусным ни был
пересказ историй, это всего лишь не внушающий доверия источник и неряшливо
оформленные биографии, даже если принимать в расчет античную оценку жизнеописаний как
жанра. Если вскрыть противоречия светониевского Гая, он предстанет в качестве составного
элемента потенциальных нравоучительных литературных моделей и условностей, это своего
рода Икар, одержимо летающий слишком близко к Солнцу, нераскаявшийся блудный сын,
гордящийся опалой Люцифер, выродившийся потомок примерного отца.

Гай представлял собой историческую пародию на правителя, но Калигула из античных


источников — это легенда. Он будет жить, пока человек не перестанет злоупотреблять
властью, снова и снова возрождаясь, будучи, как Клеопатра, сподручным и живучим
архетипом, он будет существовать, пока похотливость преобладает в рассказах о
невоздержанности, которые, пусть даже с минимальной долей вероятности, содержат
крупицы правды. В своей «Естественной истории» Плиний Старший рассказывает, как Гай
любил купаться в благовонных маслах и, подобно Клеопатре из Августовой пропаганды, пил
драгоценные жемчужины, растворенные в уксусе. Страсть к золоту у него была такова, что,
предваряя европейских принцев эпохи Возрождения, он давал деньги на дорогостоящие,
бесполезные алхимические эксперименты.[104] В отличие от придирчивого Светония Плиний
размещает список пристрастий Гая в пределах современной культуры дорогостоящих
излишеств: его расточительность была очевидной, но не исключительной, она являлась всего
лишь недостатком того времени. Кроме того, ее следствия необязательно были такими
серьезными, как их представляют источники, поскольку отсутствуют свидетельства
сколько-нибудь серьезного финансового кризиса в начале следующего правления. Одной
рациональности недостаточно. Нередко в слухах об этом жестоком и надменном деспоте
историографии не позволено найти никаких оправданий. Он обвиняется фактами (такими,

Page 47/195
какие могут быть прослежены)… и точно так же осуждается вымыслами.

Правление Гая было коротким — три года десять месяцев и восемь дней. Светоний говорит
об этом, как бы поражаясь, почему оно было таким продолжительным. Мы тоже имеем право
удивиться: учитывая список приписываемых Гаю злодейств, вряд ли можно было ожидать,
что он будет стоять у власти в течение почти четырех лет. Это предполагает, что многое из
того, что мы считаем подлинным в его истории, могло быть более поздними добавлениями из
враждебных источников или преданий о событиях, случившихся в частной жизни и
неизвестных ни многим сенаторам, ни большинству римлян.

Смерть императора, как обычно в «Жизни цезарей», предвещают знамения. Статуя Юпитера
в Олимпии работы Фидия, которую по специальному приказанию Гая должны были разобрать
и перевезти в Рим, вдруг разразилась хохотом. В комнату дворцового привратника ударила
молния — атмосферный феномен, который связывают с недовольством богов и которого
боялся сам император, прячась под стол с началом грозы. Тем временем Гай неумело принес
жертвоприношение в одном из храмов. Убивая фламинго, он забрызгал кровью свою одежду
— священническая ошибка, традиционно извещающая о неприятности. Для Светония такое
потустороннее предзнаменование является окончательным доказательством непригодности
Гая к правлению. Кроме того, это знамение необычно в контексте его произведения,
представляя собой дополнение к историческому повествованию. Гай Калигула, не жалея
усилий, продолжал совершать преступления против Рима. В результате к январю 41 года
здесь царила атмосфера страха и отвращения, в которой отчаявшиеся люди готовы были
прибегнуть к крайним мерам. Как говорит Иосиф Флавий устами Гнея Сентия Сатурнина на
экстренном собрании сената сразу после цареубийства, «…однако сегодня погибший Гай
превзошел в своих преступлениях всех их [императоров], обращая свой необузданный гнев
не только против сограждан, но и против своих родственников и приближенных; он одинаково
насиловал и безвинно наказывал всех и одинаково свирепствовал против людей и против
богов».[105]

Из этих исторических источников (с их сенаторскими симпатиями) вырисовывается город,


измученный убийственными прихотями сумасшедшего правителя, от которого отвернулись
боги и против которого бунтует сама природа. Он напоминает закипающий котел, готовый
взорваться сам по себе, без вмешательства небесных сил.

Но двадцатисемилетний Гай тоже устал. Он спал всего три часа в сутки. И даже такой отдых
был прерывистым и тревожным. Спокойствие разрушали вызывающие дурные предчувствия
сны. Его донимали ночные кошмары. Неспособный (или не желающий?) долго лежать в
постели, он слонялся по дворцу, иногда совершенно неподвижно стоял или сидел с гудящей
головой, на грани обморока. Среди мраморных колоннад с видом на Форум и спящий город
он смотрел на небо и далекий горизонт, где должно взойти Солнце, совсем как фигуры Юлия
Цезаря и Кальпурнии на картине «Мартовские иды» 1883 года Эдварда Пойнтера. Иногда он
нетерпеливо вскрикивал, дожидаясь рассвета, как бы молясь, чтобы ночь поскорее
закончилась. Неудивительно, что в описаниях он предстает перед нами с отталкивающим
лицом, запавшими глазами и висками.

Это император, который никогда не отдыхал, который не мог спать. В то время, когда границы
империи протяженностью почти десять тысяч километров патрулировали легионы, а ее
провинции управлялись имперской бюрократией, эволюционировавшей со временем в
высокоэффективный придаток правительства, никто не делил с Гаем груз пурпура. Он и не
хотел этого. Тем не менее это был нереально тяжелый груз на плечах человека, слабого не
только умственно, но и физически, чей недостойный энтузиазм по отношению к трагикам и
цирковым исполнителям перевешивал интерес к повседневному управлению империей.

Page 48/195
«Империя была отдана не ему, а его отцу Германику», — язвительно заметил Сенека, говоря
о Гае.[106] В марте 37 года эта истина стала общепризнанной. Сам Гай даже не потрудился
скрыть или отрицать наследственную природу своего возвышения. Напротив, его осознание
собственной значимости, основанной на происхождении (чему невозможно возразить),
объясняет убеждение в отсутствии обязательств перед кем-либо, которое характеризует
большую часть его истолкования принципата. Он даже стремился «улучшить» свою
родословную, предпочтя стереть память об Агриппе, муже его бабки, Юлии Старшей, и
представить свою мать Агриппину как дочь Августа и Юлии, родившуюся в результате
кровосмесительной связи.

Гай Юлий Цезарь Германик, появившийся на свет 31 августа 12 г. н. э., был младшим и
единственным выжившим сыном Германика Цезаря и Агриппины Старшей. Таким образом, он
по отцовской линии Марка Антония приходился праправнуком Ливии и ее первому мужу
Тиберию Клавдию Нерону, а по материнской — самому Августу. Такое весомое наследие
окажется крайне взрывоопасной генетической смесью. Оно даровало Гаю родство с родом
Юлиев-Клавдиев и близость к богам. Включавшее как победителя, так и побежденного в
битве при Акции, оно способствовало бессистемной лояльности молодого человека,
решительно настроенного отбирать только те аспекты Римской революции Августа, которые
его устраивали.

Однако наследием Гая Калигулы была не только причудливая родословная, но и


генеалогическое древо, изображенное на стенах семейного атриума. Оно включало такие
наследственные черты, как героизм и злодейство, признание на просторах всей империи,
преданность римской армии и глубокие народные настроения, которыми манипулировала его
мать в пользу своих детей. По мнению римлян, такая комбинация аристократических родов
определяла у Гая предрасположенность к некоторым наследственным чертам: юлианское
щегольство и даже гений, жестокость и высокомерие Клавдиев, безответственная
расточительность Марка Антония, благожелательность Германика. Эта богатая генетическая
смесь должна была вызвать раздумья. Сенека, как мы видели, подчеркивал родство с
Германиком. На судьбе Гая сказалось также отсутствие альтернативных кандидатов из
императорской семьи.

Нам известна история Германика. Он стал консулом в двадцать шесть лет и был
выдающимся военачальником, чья популярность превзошла даже славу его дяди, Тиберия.
Он был вероятным кандидатом на роль принцепса, успешно воевал в Паннонии, Далмации и
на Рейне, заслужив сравнение Тацита с Александром Македонским. В Германии малолетний
Гай разделял известность отца. Одетый матерью в специально сшитую солдатскую форму,
он стал неофициальным талисманом легиона и однажды помог предотвратить мятеж.
«Прозвищем Калигула (Сапожок) он обязан лагерной шутке, потому что подрастал он среди
воинов, в одежде рядового солдата», — говорит Светоний. Солдатский мятеж 14 года, как и
прозвище (которое сам он ненавидел), стал частью императорской мифологии, хотя Гай вряд
ли его помнил. С ним осталась любовь армии. В 19 году ее оказалось недостаточно, чтобы
спасти Германика. Как мы помним, он, вероятно, был отравлен Пизоном в Сирии по приказу
Тиберия, который впоследствии не пришел на похороны. Опечаленная вдова определенно
обвиняла Тиберия. Агриппина была достаточно умной и практичной, чтобы использовать
семейную трагедию для последующего успеха. В результате ее интриг, принесших смерть ей
и двум старшим сыновьям, в выигрыше оказался младший ребенок, Гай.

В третьей четверти восемнадцатого столетия рожденный в Пенсильвании художник,


создающий произведения на исторические темы по просьбе архиепископа Йоркского, избрал
своей героиней Агриппину. Работа над картиной «Агриппина сходит на берег с прахом
Германика в Брундизии» заняла у Бенжамина Веста несколько лет. Она была навеяна
отрывком из «Анналов» Тацита, как и заказывал священник.

Page 49/195
«Агриппина, изнуренная горем и страдающая телесно и все же нетерпимая ко всему, что
могло бы задержать мщение, поднимается с прахом Германика и детьми… провожаемая
общим состраданием: женщина выдающейся знатности».[107]

В соответствии с идеями величественности исторической живописи того времени Вест


изобразил сцену благородного пафоса. Агриппина, одетая в белое, со склоненной покрытой
головой, прижимает к груди прах своего мужа. Ее окружают оставшиеся в живых дети (те
самые, которые ехали в колеснице Германика во время триумфа в честь победы над
германцами)[108] и сочувствующие толпы скорбящих римлян. В центре картины находятся
объекты народного поклонения — сыновья и дочери Германика, которые не могут не
испытывать удовлетворения от завышенного восприятия своих невзгод и общественной
значимости. (Пять лет спустя Вест вернется к теме Агриппины и ее детей, написав более
сентиментальное полотно «Агриппина с детьми скорбят у праха Германика». На нем
внимание привлекают оживленные, пышущие здоровьем ангельские образы младших детей,
которые опять занимают главное место в композиции картины и оттеняют страдание
поникшей матери с молочно-белой кожей.) Из Брундизия семья поехала в Рим. Семилетний
Гай сопровождал мать в этом триумфальном путешествии-паломничестве,
символизирующем возвращение и месть.

В действительности Агриппина была не так благородна и старалась вызвать сострадание,


чтобы добиться этой мести; тем самым она стала источником постоянного раздражения для
Тиберия, и в конце концов он выслал ее на остров Пандатерия, где отбывала ссылку ее мать,
Юлия. Агриппина умерла там в 33 году, за четыре года до смерти Тиберия, после неудачной
попытки умереть с голоду, которая закончилась насильственным кормлением и побоями —
такими жестокими, что она потеряла глаз. Это был мрачный, полный страданий,
бесчеловечный конец, который тем не менее обеспечил ей пиетет исторической традиции, во
всех других отношениях враждебно настроенной к женщинам рода Юлиев-Клавдиев.
Связывая это с убийством Германика и арестом старших братьев Гая, Нерона Цезаря и Друза
Цезаря, которых тоже умертвили голодом (Друза голод измучил до того, что он пытался
грызть солому из тюфяка), можно сказать, что подобное семейное наследие не такое
завидное, как заставляет нас считать Сенека. В атмосфере всеобщей подозрительности,
характеризующей двор Тиберия, присущее Гаю умение нравиться толпе было столь же
проклятием, сколь и благословением.

Из трагедии берет корни прагматизм. Гаю Калигуле было девятнадцать лет, когда его
вызвали на Капри. Этот шаг был подготовлен его бабкой Антонией, стремившейся
обезопасить его от злонамеренных действий Сеяна. Здесь он научился эмоциональной
сдержанности. По словам Светония, «казалось, он вовсе забыл о судьбе своих ближних,
словно с ними ничего и не случилось. А все, что приходилось терпеть ему самому, он сносил
с невероятным притворством». Боясь публично выражать свои чувства по поводу несчастий
своей семьи, Гай стал вести себя с поразительным самообладанием, таким же расчетливым,
как коварство стареющего императора. После смерти Тиберия он совершенно правильно
оценил пропагандистское значение памяти Германика, Агриппины и своей поредевшей
семьи. Копируя достойную похвалы эмоциональность действий Агриппины, увековеченных
Вестом, он предпринял путешествие на Пандатерию и Понтию, чтобы забрать останки матери
и брата Нерона (тела Друза так и не нашли). Он намеренно выбрал ненастный сезон,
приписав весенние капризы погоды тому, что скорбит сама природа. В Риме, утверждая, что
собственными руками перенес прах в новые урны, Гай с большой торжественностью
поместил их в мавзолей Августа. Это был процесс отвержения Тиберия. Гай решил
позиционировать себя не в новом континууме римских императоров, а в особом
династическом контексте: он наследник Августа по линии семьи, известной своим величием.
Поднимая значение и оправдывая этот династический элемент принципата (новый в Риме по
своей неприкрытости), он узаконивал собственное правление и придавал благопристойность
своему восхождению на трон (которое в конце концов было завещано Тиберием). Он также

Page 50/195
решил проблемы будущего, среди них — претензии на трон Луция Домиция Агенобарба,
впоследствии известного как Нерон, внука Германика, который, подобно Гаю, смог опереться
на трагическую историю величия семьи.

А в июле 37 года монетный двор Лугдунума (современный Лион) получил инструкции о


чеканке новых монет. На лицевой стороне монеты был изображен портрет Гая. Три типа
обратной стороны включали голову Германика (отношения отцовства объяснялись на
окружающей надписи), бюст Агриппины Старшей с такой же надписью и лучистую голову
Августа с легендой «Божественный Август, отец отечества». На монетном дворе в Кесарии
эта тенденция была более очевидной: на одной монете на аверсе и реверсе был
представлен Германик, на другой на лицевой стороне изображался Германик, на обратной —
Август. В обоих случаях портрет Гая отсутствовал.[109]

Скрытый смысл был ясен. На этих монетах, как на официальной иконографии и публичных
религиозных обрядах, Гай превозносил свое происхождение. Прославляя его как сын и
правнук, он обращался непосредственно к народной любви к Германику, Агриппине и Августу,
которая сохранилась по всей империи. Кроме того, он объединял себя с божественностью
Августа. Это была заявка на принадлежность к власти со стороны человека, который, за
исключением квесторства в 33 году, был чужаком на «пути чести», а также не имел военного
опыта и воинских достижений. Поддержку армии, сохранившую верность семье еще со
времен Цезаря, он получил благодаря памяти о Германике, которого высоко ценили как
солдата, убитого в расцвете лет пособником ненавистного Тиберия. Использование Гаем
памяти об отце в нумизматике является дальнейшим неприятием Тиберия и его бывшего
приспешника Сеяна, ловким трюком, призванным связать нового императора
непосредственно с Августом с помощью элизии. Оно имеет те же корни, что и освящение
храма Августа на Форуме через шесть месяцев после начала правления. Спустя двадцать
три года Тиберий вполне мог не завершить строительство храма, одобренное сенатом после
смерти обожествленного Августа. Двухдневная церемония Гая включала пение хора детей из
аристократических семей, убийство 800 львов и медведей, скачки и пир для сенаторов и их
жен. Стоящий в сердце Рима храм связывал нового императора с его самым знаменитым
предком. Римский эквивалент памятного значка — выпущенные монеты несли изображение
большеголового Гая Калигулы, который приносит в жертву быка перед храмом. На обратной
стороне было изображено закрытое вуалью олицетворение Благочестия.

Как всегда, неотвратимая рука прошлого взяла столько же, сколько дала. Гай унаследовал от
отца нескладное сочетание высокого тела и длинных, тонких ног. Регулярная верховая езда
помогла избавиться Германику от этой несообразности, а на долговязость стали меньше
обращать внимание при появлении ауры воинского героизма. Мы не знаем о подобных
упражнениях тщеславного Гая. Его наследие, такое многообещающее вначале, могло бы
перевесить физические качества. Жизнь, которую вел Гай, губила и без того слабое тело и
разрушала разум, осаждаемый демонами. Если в источниках есть доля правды, ингредиенты
его падения подорвали бы здоровье самого крепкого человека: чрезмерное потребление
алкоголя, недостаток сна, пристрастие к сексу и решимость подавить в себе любое
человеколюбивое качество. Вуайерист по отношению к своему садизму, Гай, испытывающий
непреодолимое влечение к пристальному наблюдению за моральными и физическими
пытками (как во дворце Тиберия на Капри, так и в Риме), был инициатором собственной
гибели. Сейчас невозможно оценить степень его психического расстройства, поскольку
прошло слишком много времени. Философ Филон Александрийский приводит информацию из
первых рук, в которой говорится о поведении Гая. Он указывает на своенравие и
непредсказуемость, но не на безумство[110], и приписывает эти слабости болезни в октябре
37 года, вызванной «роскошью жизни»: «Тут крепкое вино и лакомства, и аппетиты, коих не
утолить, хотя пустоты тела более не вмещают, и тут же горячее купанье, рвота, и снова вино
без меры, и новое алканье новых яств, и похоть, насытить которую могли и мальчики, и
Page 51/195
женщины».[111] Вряд ли имеет значение, выберем ли мы комментарий Филона
Александрийского или предпочтем в высшей степени распутное истолкование Светония (не
принимающее в расчет хронологию правления), в котором говорится о том, что неприятности
начались с воздействующего на психику афродизиака, который давала ему неразборчивая в
средствах четвертая жена, Цезония.

В течение двенадцати месяцев в начале правления Гай чеканил одну из самых знаменитых
монет в истории Римской империи. Это был бронзовый сестерций с изображением на
обратной стороне трех его сестер: Агриппины, Друзиллы и Юлии Ливиллы. Стоящие женские
фигуры олицетворяют три абстрактных качества, которые римский тип мышления (языческий,
суеверный, ревностный в своей религиозности, но здравый и практичный) наделял
значимостью: безопасность, гармония и фортуна — предопределенность позитивных
событий. Впервые на римских монетах появились узнаваемые (и узнанные) фигуры реальных
женщин, этого не удостаивалась даже Ливия, но эта монета не дожила до смерти Друзиллы в
38 году. Очевидно, она символизировала дар, который Гай, более уступчивый в первые
месяцы, намеревался вручить Риму: безопасность, гармонию и счастье. Однако это
намерение оказалось таким же недолговечным, как сама монета.

Ни одно из этих качеств не характерно для правления Гая Калигулы. От дисгармонии


зародились убийства. Абсолютное отсутствие безопасности в Риме создавало атмосферу
страха, в которой расцветали заговоры. (Гай также принял меры для того, чтобы сенаторы
активно его боялись.) Монета, которая однажды превозносила добродетели образцовой
императорской семьи и распространяла ее добрые намерения, приобрела оттенок мрачной
иронии. Во время правления Гая изменился ряд обстоятельств, в том числе отношения
внутри императорской семьи. К концу 39 года, когда Друзиллы уже не было, Гай отправил в
ссылку Агриппину и Юлию Ливиллу. Вслед за ними не стало безопасности, гармонии и
счастья.

Идеологический вакуум, созданный в результате ниспровержения традиционных


добродетелей, создал благодатную почву для возникновения демонической мифологии Гая.
Не исключено, что большая часть того, что мы читаем, могла происходить в
действительности. Но отчасти это может быть плодом вымысла с целью разжигания страха
со стороны авторов, решивших безнадежно очернить его память. Однако все их сочинения
нередко рассматривались как правдивые свидетельства. То, что жизнь Гая воспринимается
такой, какой ее рисуют античные историки (квазидостоверность, щедро приправленная
туманными фактами из частной жизни), связано с атмосферой глубокой тревоги и
недовольства, в которой разворачивается его собственное жуткое театральное действо.

Правда ли, что он похвалил пытаемого актера за благозвучность его криков? Действительно
ли он экономил на содержании диких животных в цирке, скармливая им заключенных
преступников вместо мяса домашнего скота? Что побудило Гая требовать, чтобы отец стал
свидетелем казни сына, или настаивать, чтобы Публий Афраний Потитий, сенатор, в октябре
37 года поклявшийся отдать жизнь за его выздоровление, выполнил обещание и совершил
самоубийство? Всерьез ли предлагал консульство для своего любимого коня Быстроногого
или просто шутил над сенаторами? Смеялся ли он, когда приказал палачу отрубить руки
рабу, пойманному на краже, повесить их спереди на шею и провести мимо всех пирующих?
На определенном уровне это вряд ли имеет значение. Это всего лишь мазки на более
широкой картине, отображающей правление Гая, образы, в которых он сам, намеренно или
ненамеренно, был соучастником.

В начале 39 года Гай произнес речь в сенате, в которой, имея веские причины, лишил

Page 52/195
спокойствия римский нобилитет. Авторство ее он приписал не себе, а Тиберию.

«Не показывай расположения ни к одному из них и не щади никого. Потому что они ненавидят
тебя и молятся о твоей смерти, и убьют вас, если смогут. Поэтому не раздумывай, как им
понравиться, и не возражай против их разговоров, но заботься только о собственном благе и
безопасности, поскольку это наибольшее, чего можно требовать».[112]

В последнее время император читал документы о предательствах, относящихся к


предыдущему правлению. Это были те самые бумаги, которые в 37 году, отменив, ко
всеобщему облегчению законы о государственной измене, Гай обещал уничтожить, не
просматривая. Возможно, это принесло бы императору и сенату больше пользы, поскольку в
документах говорилось об отношении Тиберия к матери Гая Агриппине и братьям Нерону и
Друзу. Прочитанное поразило и разгневало его. По приведенным в них свидетельствам он
понял, что Тиберий был вынужден осудить Агриппину и ее сыновей как заговорщиков.
Некоторую информацию предоставляли действующие сенаторы. Это были те же люди,
которые в течение последних двух лет присоединялись к хору хвалебных голосов, которыми
малодушный сенат обычно приветствовал меры и действия Гая. В какой-то момент мир
перевернулся. Слишком долго Гай Калигула привык считать Тиберия виновным в гибели
своей семьи. Слишком поздно он осознал, что это не так. Гай заявил потрясенным сенаторам
о своем открытии и намерениях. Затем процитировал пугающие слова о двуличности сената
и неприязни к нему, якобы сказанные ему Тиберием. Он закончил тем, что, по утверждению
Диона Кассия, является классической угрозой Тиберия: «Ни один живой человек не
подчиняется свободно воле правителя; он почтительно относится к нему, только испытывая
страх перед силой».[113] В тот же день, желая внушить сенаторам беспокойство, он
восстановил в действующем римском законодательстве суды по обвинению в
государственной измене.

Ответ сената, проголосовавшего за ежегодные пожертвования Гаю и официально


оформившего культ преклонения перед императором, не произвел впечатления. Сенаторы
обманут Гая точно так же, как обманули Тиберия. До Калигулы уже дошли слухи о заговоре.
До конца года он предпримет меры против заговорщиков, умножив число жертв среди
римской аристократии.

Это не было беспричинной паранойей. Свидетельства, содержавшиеся в этих «сожженных»


документах, вбили клин между Гаем и сенатом. Они убедили императора в правильности
политики, которая исключала консультации с сенаторами и укрепляла монархическое
правление с помощью тесного круга личных советников, в который входил влиятельный
вольноотпущенник по имени Каллист. Так проявилась ирония судьбы. Сожаление по поводу
политического влияния во времена Республики способствовало тому, что сенат старался
угодить принцепсу с целью сохранить остатки власти и, возможно, попытаться
перегруппироваться на этой платформе. Тем самым он преуспел лишь в дальнейшем
подрыве своего положения, разоблачив свою склочную трусость, доказав Гаю, что он был
прав в том, что не доверял этим опозорившим себя людям и передал функции советников
друзьям и бывшим рабам.

С другой стороны, при чтении источников Гай создает впечатление человека, готового
растоптать оппозицию, как только она поднимет голову. С этого времени целью его
принципата был абсолютизм: безудержное стремление сохранить трон, принудить к
подчинению, еще более укрепить свою позицию неослабевающим акцентом на своей
божественности. Это была рискованная стратегия — как в Риме, так и вне его. В Иудее,
например, его требование возвести свою культовую статую в Иерусалимском храме чуть не
вызвало восстание в иудейском мире. Хотя в советниках Гая ходил александрийский
вольноотпущенник-антисемит, политика принцепса в отношении иудеев была злонамеренной
лишь отчасти, так как он руководствовался представлением, что империя должна признать
его божественность. (В конце концов Гай смягчил свои взгляды на иудеев, придя к

Page 53/195
заключению, что они «скорее введены в заблуждение, нежели порочны, и глупы, отказываясь
верить, что природа моя божественна».[114])

Его действия приобрели символическое измерение. Он придумал то, что Светоний назвал
«зрелищем новым и дотоле неслыханным». Он перекинул временный «мост» длиной около
пяти километров через залив в Байи — дорогостоящее и впечатляющее инженерное
достижение. В действительности это был своего рода понтонный мост из лодок и грузовых
судов на якорях, выстроенных в два ряда, на который был насыпан «земляной вал,
выровненный по образцу Аппиевой дороги». Гай разъезжал по нему в нагруднике
легендарного абсолютиста, Александра Македонского. На следующий день для развлечения
зрителей, в том числе делегатов из Парфии, он проехал по мосту на колеснице. За ним
следовали свита и весь отряд преторианской гвардии.

В этом потрясающем спектакле римского общественного театра с добродушной


покладистостью, характерной для принципата Гая, гибли зрители, падая в море с
окружающих холмов и утесов, и неудивительно, что после него мания величия императора
ничуть не ослабла. Она лишь могла укрепить его намерение провести единственную военную
кампанию на берегах Рейна — «шутку», по оценке Тацита.

Осенью 39 года Гай отправился из Италии, чтобы предпринять переход через Альпы. Хотя он
путешествовал с огромным и роскошным конвоем (его несли на носилках восемь рабов в
окружении преторианской гвардии), продвижение было скорым. Это объяснялось тем, что
основной причиной было не пополнение отряда батавских телохранителей, как утверждает
Светоний, и не необходимость пополнить опустевшую казну за счет награбленного в Испании
и Галлии, как предполагает Дион Кассий, а желание подавить мятеж, который Гай Калигула
не мог игнорировать.

Вместе с императором путешествовали его сестры — Агриппина и Юлия Ливилла, а также


вдовый супруг Друзиллы — Лепид. Их первым местом назначения была Верхняя Германия,
где в конце октября Гай казнил имперского легата Лентула Гетулика по подозрению в измене.
Хотя факты по этому случаю сбивчивы, Гетулик, по всей видимости, подозревался в заговоре
с целью убить Гая и поставить вместо него Лепида — в тот момент наиболее вероятного
наследника. Лепид также заплатил жизнью за свое вероломство (но его обвинили в связи со
своими свояченицами, а не в прямой вовлеченности в план стать пятым римским цезарем).
Агриппине и Юлии Ливилле приказали сопровождать останки Лепида в Рим
(предположительно, чтобы намеренно пародировать триумфальное путешествие Агриппины
из Брундизия). После этого они отправились в изгнание, а их имущество было распродано
Гаем по небывалым ценам. Тем временем Гай, не предпринимавший никаких действий с
четвертью миллиона собранных войск, инсценировал серию воображаемых «рейдов» на
другой берег Рейна, расположив своих людей как «врагов», а затем устраивая за ними
погоню и захватывая их в плен. Он принял поздравления сената в связи с этим воинственным
шутовством и семь аккламаций победителя со стороны легионеров. Своевременное бегство
на сторону римлян сына британского царя Кинобеллина, по имени Админий, позволило Гаю
утверждать, что он покорил негостеприимный остров во время похода на север, и за это
достижение ему был присвоен титул «Британник». В качестве акта будущей значимости он
назначил на место Гетулика в Верхней Германии Сервия Сульпиция Гальбу, вельможу с
худым, продолговатым лицом.

Гай провел осень в Лугдунуме, развлекаясь и раздобывая деньги. Неизвестно, что послужило
причиной дальнейшего шага — то ли он восстановил силы, то ли заскучал, то ли просто не
хотел возвращаться в Рим, но он затеял предприятие, которое окончательно закрепило за
ним репутацию человека, склонного к сумасшествию и безрассудству. «Вторжение» в
Британию продвинулось не дальше южного побережья Ла-Манша. Расположив войска на
берегу, Гай приказал стрелять из катапульт в море и собирать ракушки в качестве добычи и
свидетельства победы. Об этом эпизоде, который выглядит подтверждением насмешки

Page 54/195
Светония над чрезвычайной самоуверенностью и малодушием принцепса, до сих пор идут
споры. Мы не знаем, действительно ли легионеры отказались отправляться в Британию, и
Гай в наказание за трусость приказал им наполнить шлемы ракушками. Достаточно сказать,
что его репутация больше не оставляет места для сомнений.

Сенат… Лепид… Агриппина… Юлия Ливилла… а теперь, вероятно, войска, которые всегда
оставались верными семье Германика. Изоляция Гая росла. Бронзовые сестерции, на
которых сестры императора олицетворяли Безопасность, Гармонию и Счастье, уже не
чеканились. Но не только Рим отверг благословение этих фигур. Сам Гай, несмотря на свое
хвастовство и браваду, приблизился к положению, в котором стало ясно, что он отрекся от
всего.

В конце правления, после шквала казней сенаторов и усиления неопределенности во всех


классах общества, начались убийства дворцовых приближенных. Гай по глупости сделал
предметом насмешек Кассия Херею, трибуна преторианской гвардии, обвиняя его в
женственности. Неужели император в своей роли божества просмотрел саму богиню Рому?
Наверное, тогда, как указывают его действия, он недостаточно заботился о виртус, римской
общественной добродетели, означающей мужественность, то есть идеальное поведение,
соответствующее культовому образу самой Ромы. Некогда виртус была одним из
определяющих качеств римлянина. Цицерон определял эту добродетель как «знак отличия
рода и имени римского народа»[115]: запрещение покорности для мужчин, запрет римским
войскам сдаваться даже перед лицом явного поражения. Нужно признать, что крупный и
сильный Херея, имеющий выдающийся послужной список, говорил тонким шепелявым
голосом. Но ему не нравилось, когда император, обладавший явно меньшей
мужественностью, обращался к нему, как к женщине, или при людях Хереи делал
непристойные жесты, когда тот целовал ему руку в знак почтения. Его неприязнь переросла в
конце концов в ненависть. Когда 24 января 41 года Гая убивали в закрытом переходе из
театра во дворец, первый удар нанес Херея. В число заговорщиков входили трибуны
преторианской гвардии: Секст Папиний, Корнелий Сабин и префект претория Марк Аррецин
Клемент. Первой реакцией Гая, несмотря на долгие годы подозрений, было удивление. Его
дочь и жена умерли в то же время. Рассказывают, что покрытая кровью Цезония смело
подставила шею мечу убийцы.[116] С малолетней Юлией Друзиллой расправился простой
солдат. С крайней беспощадностью, достойной Гая, он размозжил ей голову о стену.

От таких жестоких смертей нельзя ждать ничего хорошего. Ранней весной по ночам в
Ламиевых садах высоко на Эсквилинском холме близ Садов Мецената бродил дух Гая
Калигулы.

Этот сад был имперской собственностью, переданной Тиберию Луцием Элием Ламием,
командиром легиона, имперским легатом и городским префектом. Род Ламиев происходил из
всаднического сословия. Ламии были среди тех, кто получил выгоды из принципата. Под
покровительством Августа выходцы из рода Ламиев занимали сенаторские посты, из семьи
вышли, по крайней мере, два консула: один в правление самого Августа, второй был
консулом-суффектом во времена Домициана. В январе 41 года их имя опять стало
синонимом преданности.

Тайно, украдкой им удалось вынести искалеченные останки Гая и перенести их в убежище на


этом холме. Они быстро развели погребальный костер и частично сожгли тело. После этого
оно было предано земле в неглубокой могиле. Как и в жизни, Гай не знал успокоения. По
словам Светония, садовников не переставало тревожить его привидение.

Page 55/195
Гай Калигула так и не смог бы обрести покой, если бы не его сестры, Агриппина и Юлия
Ливилла. Вернувшись из изгнания после смерти брата, они эксгумировали его тело,
кремировали и устроили соответствующие похороны. Это был замечательный поступок со
стороны сестер, когда-то изгнанных собственным братом. Но Агриппина Младшая была
действительно выдающейся женщиной. В 41 году не закончилось ее вмешательство в судьбу
римских императоров. Как мы увидим, ее собственная участь окажется немногим счастливее,
чем удел деспотичного, заблудшего брата.

КЛАВДИЙ (10 г. до н. э. — 54 г. н. э.)

«Поистине удивительный случай»

Клавдий, историк, превратившийся в исторического деятеля, имел проблемы с речью и писал


на греческом с громоздким многословием. Поскольку он обладал голосом морского создания
— гортанным и хриплым, — его слова были практически неразборчивы, утверждал Сенека.
Плиний Старший считал его одним из ста наиболее ученых авторов того времени. Пока Риму
не было до него дела, Клавдий, опозоренный неприятным свойством (по словам Светония,
«гнев [его] — отвратителен: на губах у него выступала пена, из носу текло, язык заплетался,
голова тряслась непрестанно, а при малейшем движении — особенно»), посвятил свою
юность написанию трудов по истории — деятельности, которая не принимает во внимание
физические недостатки и которую Дион Кассий хвалил как подходящую подготовку для
принципата. (Он также уделял время тавернам и уличным девкам.) Как у отпрыска
императорского дома, у него были соответствующие учителя: Тит Ливий и Сульпиций Флав.
Клавдий с рождения обладал исключительной памятью благодаря массе свободного времени
и возможности обучаться в одиночестве. Результатом стала двадцатитомная история
Этрурии, родины его первой жены Плавтии Ургуланиллы (внучки наперсницы Ливии),
восьмитомное повествование об извечном враге Карфагене и сорок три тома на латинском,
посвященных недавней истории Рима — с тактичными пробелами относительно гражданской
войны, проскрипций и корней системы Августа. (Этот труд был прочитан Тацитом.) Более
примечательно то, что этот мастер «натянутых и деланых шуток», по выражению Светония,
растянул свою автобиографию на восемь томов. Несмотря на объемность, в ней очень мало
событий и эпизодов. Его современники раскритиковали этот труд за плохой вкус.

Будучи педантом и мыслителем, император Клавдий в большой степени способствовал


введению трех новых букв в латинский алфавит (две из них соответствовали современным
«W» и «Y»), но это мероприятие оказалось слишком недолговечным. Как и многие в его семье
в период жизни на широкую ногу, он был склонен к распутству, обжорству и неумеренному
употреблению алкоголя, «не выносил безбрачного существования», по выражению Тацита, а
необходимость удовлетворить настоятельные желания, в равной степени сладострастные и
алчные, доводила его до телесных страданий. Приступы изжоги, вызванные
злоупотреблениями едой и вином, были такими мучительными, что, по собственному
признанию, он часто хотел покончить с собой. Сильнее, чем тяга к женщинам и алкоголю,
была его страсть к наставническим нравоучениям. Клавдий засыпал римлян эдиктами на
разнообразные темы — от сбора винограда до лечения змеиных укусов: его предложения
включали официальное разрешение выпускать ветры на званых обедах, после того как он
услышал о человеке, который поставил под угрозу свое здоровье, пытаясь сдержать себя.
Несмотря на публичные чтения его книг во время правления, единственной письменной
работой, получившей широкое распространение, был трактат об игре в кости. Он едва ли
имел большое значение. Невзирая на спектакли Гая с париками и кадуцеями, герой
популярной художественной книги «Я, Клавдий» Роберта Грейвза стал первым римским
цезарем, которого открыто боготворили еще при жизни. Этот «урод среди людей… которого

Page 56/195
природа начала и не закончила» (по оценке разочарованной сыном матери), — единственный
из всего потомства считался живым богом.

История жизни Клавдия, похожая на сказку о Золушке, включает эпизод, когда солдаты
обнаружили его спрятавшимся за дверными портьерами и провозгласили императором. При
завоевании Британии в 43 году — в продолжение того, что начал Юлий Цезарь, —
трясущаяся голова и подгибающиеся колени не помешали ему торжественно войти в
Камулодунум (ныне Колчестер) в образе победителя верхом на слоне. Этот физически очень
слабый ребенок, «форменное поле боя болезней», как сказал один врач в книге «Я, Клавдий»
Роберта Грейвза, разрешит войскам салютовать ему как победоносному военачальнику не
менее двадцати семи раз. В отличие от этого в роли принцепса он принял только титулы
«Август» и «Цезарь» и никогда не стал официальным императором Рима. «Наружность его не
лишена была внушительности и достоинства, но лишь тогда, когда он стоял, сидел и в
особенности лежал», — пишет Светоний. Среди сохранившихся изображений есть статуя
сидящего Клавдия, обнаруженная в этрусском городе Цере, и сегодня хранящаяся в музеях
Ватикана в Риме. Большая часть этого скульптурного изображения представляла собой
невероятно мускулистый торс, достойный Игнудиев на фреске Микеланджело.

По словам Светония, «Сестра его Ливилла, услыхав, что ему суждено быть императором,
громко и при всех проклинала эту несчастную и недостойную участь римского народа». Это
реакция единокровного родственника, типичная для наследников Августа и вызванная
борьбой за власть. (Ливилла могла домогаться трона для своего мужа, Марка Виниция, или
для своих сыновей.) Случилось так, что несчастья обошли стороной шестьдесят миллионов
жителей Римской империи. Жертвами Клавдия стали сенаторы и в большей степени
всадники. В течение тридцати лет его правления смертные приговоры были вынесены
тридцати пяти сенаторам и тремстам представителям всаднического сословия. «Ему, господа
сенаторы, кто, по-вашему, и мухи не способен обидеть, ему так же ничего не стоило убивать
людей, как собаке ногу поднять», — жалуется Август в сатире Сенеки

Apocolocyntosis , «Отыквление божественного Клавдия». Это была последняя глава сложного


постреспубликанского диалога между сенатом и Палатинским холмом, который с постоянным
успехом удавалось вести только Августу и который не смог поддержать Клавдий,
неотвратимо приближавшийся к абсолютизму, подкрепленному военной силой.

Несмотря на опасения, разделяемые сенатом и собственной семьей, Клавдий в основном


управлял Римом добросовестно, с некоторой степенью мудрости. Светоний, как обычно,
обвиняет его в неумеренной страсти к женщинам, но он проявлял то же рвение в решении
дел империи: «Суд он правил и в консульстве, и вне консульства с величайшим усердием,
даже в дни своих и семейных торжеств, а иногда и в древние праздники, и в заповедные
дни», как свидетельствует Светоний. Он завершил аннексию Британии, расширил и
пересмотрел членство в сенате, в 47 году восстановив для этого старую должность цензора и
заставив консервативный римский нобилитет принять коллег из провинций, а именно — из
Косматой Галлии. Он улучшил долю рядовых римлян, построив гавань в Остии, чтобы
обеспечить безопасное прибытие кораблей с импортным зерном и тем самым предотвратить
нехватку продовольствия, а кроме того, завершил строительство двух новых акведуков, Аква
Клавдия и Аква Анио Новус, затратив на это 350 миллионов сестерциев (по оценке Плиния
Старшего). Совместно по ним поставлялась почти половина потребляемой городом питьевой
воды. В чеканке монет он отметил бесспорную добродетель — Констанцию, олицетворяющую
твердость, постоянство и настойчивость императора. Это было соответствующим образом
оформленное неброское притязание человека, у которого до 41 года практически
отсутствовал политический опыт и который, несмотря на выдающуюся военную карьеру
своего отца Друза и брата Германика, вообще не имел отношения к армии. «Я сплоховал:
был слишком добр. Я загладил грехи своих предшественников. Я примирил Рим и мир с
монархией»[117], — говорит Клавдий в романе Роберта Грейвза, «Божественный Клавдий и
его жена Мессалина». Это было правдой лишь отчасти. (Разумеется, передав принятие
Page 57/195
решений императорским вольноотпущенникам, он избавил себя от позора некоторых
непопулярных постановлений.) Клавдий относился к римским политическим классам с
традиционным уважением, больше доверяя легионам, сделавшим его принцепсом, чем
сенаторам, которые не спешили подтверждать этот свершившийся факт. Как и его
непосредственные предшественники, он лишил сенат средства эффективного
противодействия.

В отсутствие соответствующего отрывка в «Анналах» Тацита, а также в свете


многочисленных вопросов к сохранившимся версиям повествования Диона Кассия и
отсутствия полных текстов Плиния Старшего, Фабия Рустика и Марка Клувия Руфа,
единственным дошедшим до нас античным источником о жизни Клавдия является Светоний.
[118] Однако при его изучении читатель не должен забывать о некоторой степени
осторожного скептицизма. Дело в том, что в одной из своих самых ярких биографий Светоний
допускает ряд явных противоречий, которые, взятые совместно, представляют в
историографии Клавдия как «проблемного» императора, а его наследие неоднозначным,
сенсационным, в том стиле «желтой» прессы, который добавляет пикантности романам
Грейвза и последующим телевизионным постановкам по его мотивам. Пятый цезарь
Светония сочетает физическую слабость с научной самоотверженностью, трусость с
варварской жестокостью, здравомыслие с безмерным терпением в отношении своекорыстия
неофициальных ближайших советников, а именно — своей жены и вольноотпущенников. Его
сильные и слабые стороны гиперболизированы. Он вызывает противоречивую реакцию:
более чем непоследовательный Клавдий кажется средоточием несовместимых качеств.
Раннее усердие в науках уступает место буффонаде, физические недостатки подгоняются к
высшей должности, автор явно отбрасывает в сторону некоторые аспекты здравомыслия.

История его восхождения к пурпурной тоге, которая сводилась всего лишь к шуршанию
комнатной портьеры, является одним из наиболее известных эпизодов, скорее театральным,
чем убедительным. В 1871 году она вдохновила родившегося в Голландии английского
художника Лоуренса Альма-Тадему на создание не менее известной картины «Римский
император, 41 г. н. э.». Альма-Тадема писал картины в стиле китча. Его масштабные полотна
со сценами из римской жизни и истории пользовались огромным успехом и при жизни
художника заслуживали одобрение за точность археологических деталей. В «Римском
императоре, 41 г. н. э.» преобладает повествовательная, а не изобразительная манера.
Старый, уродливый Клавдий сжимается от страха за портьерой, где его обнаруживает
легионер. Мы присоединяемся к этой сцене в тот момент, когда центурион отводит назад
тяжелую бахромчатую ткань и открывает взорам почтительной разношерстной толпы солдат
и придворных красавиц дядю Гая Калигулы, на лице которого застыло мрачное выражение.
Лицо Клавдия скрыто в полутени, его фигура смещена вправо. Центр картины занимают
мертвые тела с набросанными на них занавесями и мраморная герма, основание которой
испачкано многозначительными темно-красными отпечатками рук. На картине изображен
единственный образ, достойный римского героя: горделивый профиль мраморного бюста.
[119] Это полотно дает также убедительный ответ на домыслы о счастливых «невинных»
событиях, окружающих восшествие Клавдия на престол. Чтобы взять в руки свою судьбу, не
вызывающий симпатии Клавдий должен переступить через эти трупы. Кроме того, он должен
перебороть страх, исказивший его лицо и наверняка вызванный чувством собственной
бесполезности, которое разделяют зрители, глядящие на полотно Альма-Тадемы.

Но «Римский император, 41 г. н. э.» был не единственной картиной Альма-Тадемы,


изображающей превращение Клавдия в принцепса. Четырьмя годами ранее он написал
«Провозглашение Клавдия императором». По композиции это раннее, совершенно иное
полотно напоминает картины Фра Анджело, Филиппо Липпи и Боттичелли. Моложавый
Клавдий, преклонив колени перед кланяющимся солдатом, умоляет сохранить ему жизнь. За
этой сценой наблюдают другие солдаты с радостными улыбками на лице. Картина
Page 58/195
изображает предысторию благополучного конца, когда Клавдий выходит из-за своего
убежища за портьерами навстречу счастливой судьбе. Как с композиционной, так и с
символической точек зрения, Клавдий занимает место Пресвятой Богородицы. На раме
«Благовещения» Боттичелли написаны слова: «Дух Святый найдет на Тебя, и сила
Всевышнего осенит Тебя» (Евангелие от Луки, 1:35). В этом первом изображении Клавдия
Альма-Тадема использует визуальный язык добра и зла для описания благословения (в виде
благодеяний, которые обещает молодая фигура Клавдия) как противопоставления проклятию
короткого правления Гая. Разумеется, это историческая неточность с элементами мелодрамы
и солидной порцией слащавости. Более того, картина «Провозглашение Клавдия
императором» не согласуется с более поздним видением автором той же самой сцены.
Викторианский создатель китча, неспособный преодолеть противоречия отображенного
Светонием Клавдия, предложил художественной публике обе стороны данного эпизода,
предоставив ей самой вынести свой вердикт.

Клавдий был обязан стать знаменитым только благодаря факту своего рождения. В первую
очередь эта роль выпала его брату Германику, военачальнику и народному герою. Его отец
Друз, младший сын Ливии, был любимцем Августа и сената по той причине, что «всегда
открыто говорил о своем намерении при первой возможности восстановить прежний
государственный строй», как сказано у Светония. Август просил богов, чтобы они сделали Гая
и Луция Цезарей похожими на Друза. Однако тот умер в 9 г. до н. э., через год после
рождения своего младшего сына, Тиберия Клавдия Нерона, известного как Клавдий. Вместо
власти ему пришлось довольствоваться посмертной славой, в то время как счастливую
судьбу ближайших членов его семьи, в которой не было и следа юлианской крови, заслонил
на полтора десятилетия взлет Тиберия и сыновей Юлии и Агриппы. Матерью Клавдия была
Антония, дочь Марка Антония и сестра Августа; Октавия — женщина с безупречной
репутацией, которая, как мы видели, ходатайствовала перед Тиберием за племянника
Клавдия — Гая и тем самым сыграла свою роль в восхождении на трон этого психопата, не
говоря уже о падении Сеяна. Антония успешно сопротивлялась попыткам Августа повторно
выдать ее замуж после смерти Друза. Клавдий унаследовал от своей семьи долю
популярности Друза и Германика, что послужило причиной расположения к нему со стороны
римских легионов, несмотря на отсутствие военных заслуг. Однако в его правлении почти не
просматривается открытый республиканизм Друза, а в личной жизни нет ни намека на
образцовую нравственность Антонии.

Почти с рождения Клавдий «страдал долгими и затяжными болезнями, от которых так


ослабел умом и телом». Это описание Светония беспокоило многие поколения читателей,
диагностировавших жалобы Клавдия как врожденный церебральный паралич, предродовой
энцефалит, рассеянный склероз, менингит и полиомиелит[120]; его последние биографы
предполагают нервное расстройство, которое называется дистонией.[121] Но несмотря на
неуверенную походку Клавдия, ногу, которую он мог подволакивать, и трудности с речью,
сопровождающиеся бессвязностью и пеной на губах, источники не указывают на серьезные
физические недостатки. Было бы ошибкой представлять его как искусного администратора и
полного энергии прелюбодея в образе Квазимодо или шекспировского Ричарда III в
любительской постановке. В античном мире могли придавать значение обстоятельствам
рождения Клавдия: когда Друз освящал алтарь божественного Августа в Лугдунуме — первый
в своем роде в Галлии, — сицилийский раб, переодетый слугой, выхватил кинжал и
приставил его к горлу военачальника. Из-за переживаний у Антонии начались
преждевременные схватки. Похоже, что она так и не почувствовала расположения к ребенку,
появившемуся на свет в этот ужасный момент. Эти чувства могли также повлиять на Клавдия:
ужас перед убийствами и заговорами был достаточно сильным, чтобы заставить его думать
об отречении от престола.

Август написал Клавдиевой бабушке, Ливии, следующие строки:


Page 59/195
«Дело заключается в том (как бы это лучше сказать?), обладает ли он в полной мере своими
способностями. Если он будет физически или умственно неполноценным, он может легко
стать посмешищем (а значит, и мы тоже). Нас ждут постоянные проблемы, если нам все
время придется думать, сможет ли он исполнять такие-то обязанности или занимать такую-то
должность. Нам нужно решить, может ли он полноценно выступать государственным
деятелем».[122]

Этот император, осторожный в своих размышлениях, сам ответил на собственный вопрос. В


12 г. н. э., действуя совместно с Тиберием, Август твердо решил исключить Клавдия из
общественной жизни Рима. Учитывая скромное внимание, которое оба оказали Клавдию в
своих завещаниях, и отказ Тиберия в Клавдиевой просьбе предоставить ему магистратуру в
14 году, они явно не раскаивались в своем решении. Август распространил запрет и на
скульптурные портреты: на групповых изображениях, например, на барельефах Алтаря Мира,
Клавдий почти незаметен, он остается в тени остальных фигур только для того, чтобы
зрители не обратили внимания на его очевидное отсутствие. Клавдий дольше, чем обычно,
оставался в доме матери под присмотром грубого дядьки, бывшего конюшего, который
сурово с ним обращался. Если принять утверждение Светония, что его «нарочно
приставили… и он его [Клавдия] жестоко наказывал по любому поводу», то это
издевательство могло состояться только с согласия Антонии. Такая несвойственная матери
строгость была семейной политикой: «Бабка его [Ливия] всегда относилась к нему с
глубочайшим презрением, говорила с ним очень редко и даже замечания ему делала или в
записках, коротких и резких, или через рабов». Как дальнейшее унижение можно
рассматривать церемонию в день совершеннолетия Клавдия: публичное одеяние в мужскую
тогу провели почти тайно, под покровом темноты, с минимальной парадностью.
Неудивительно, что предмет такого безразличия полностью погрузился в написание
исторических трудов. Со стороны Клавдия такой шаг был признанием поражения и уходом от
политики, которая его отвергла, и это пошло ему на пользу. Иллюзия политической
недееспособности защитила его от заговоров. Вслед за смертью Германика в 19 году он, по
всей видимости, успешно избежал присоединения к одной из сторон во время
продолжительного и опасного антагонизма между Тиберием и Агриппиной, поскольку вряд ли
кто-то спрашивал его мнения о конфликте. Личный опыт, в котором Клавдию отказала семья,
сменил исторический анализ. Он также способствовал возникновению интереса к эзотерике
республиканского строя и образу жизни прежних поколений римлян. В этот период
исследований «…он оставил всякую надежду на возвышение и удалился от всяких дел,
укрываясь то в садах и загородном доме, то на кампанской вилле». Впоследствии эта работа
привела к возникновению тех аспектов его принципата, которые предполагают сознательный
архаизм, подобный возрождению забытых культов или восстановлению храмов Августом.
Например, Клавдий создал «Коллегию предсказателей». «Старинное италийское искусство не
должно умереть из-за небрежения», — судя по словам Тацита, сказал он. Менее
благожелательно он глядел на (неиталийских) друидов, чей «нечеловечески ужасный» культ
в Галлии, запрещенный еще Августом для римских граждан, «он уничтожил совершенно». В
тот же период в поисках развлечений он не обходил своим вниманием городские питейные
заведения.

При этом в 37 году Клавдий все же получил консульство сроком на два месяца, с 1 июля по
31 августа. Ему было сорок шесть лет. Новый император Гай Калигула пользовался
преданностью семьи, чтобы укрепить законность своего правления: Клавдий был практически
единственным родственником мужского пола. Двумя годами позже Гай пренебрег
лояльностью племянника, бросив Клавдия в Рейн в ответ на поздравительное послание
последнего в связи с разоблачением заговора Гетулика. Страдая от уязвленного самолюбия,
Клавдий, вероятно, глубоко поверил в примету, предвещающую лучшее будущее, которую
Светоний связывает с его консульством: когда он впервые вступил на Форум с консульскими
фасциями, то на плечо ему опустился пролетавший мимо орел. В жизни Клавдия
определенно было мало того, что укрепляло бы его честолюбивые надежды. Он не мог

Page 60/195
думать о консульстве (с обещанием второго срока через четыре года) как о трамплине к
верховной власти, у него не было авторитета и даже, как указывал Дион Кассий, какого-либо
опыта в заслуживающей внимания должности. Это была, как признался позже сам Клавдий,
его козырная карта: одна лишь репутация слабоумного защищала его от репрессий Тиберия,
Сеяна и Гая. Но были и те, кто не верил в эту напускную глупость: «Немного спустя
появилась книжка под заглавием „Вознесение дураков“, в которой говорилось, что
притворных глупцов не бывает», как пишет Светоний.

Полотна Альма-Тадемы только вскользь намекают на атмосферу, воцарившуюся сразу после


убийства Гая. Несмотря на тревожное выражение лица моложавого Клавдия на картине
«Провозглашение Клавдия императором», гримасу ужаса на более поздней — «Римский
император, 41 г. н. э.», а также лежащие неподвижные тела и кровавые отпечатки, — эти
изображения слишком благопристойные, чтобы передать хаос, страх и радостное
возбуждение, охватившие Рим. Впавшее в панику население направилось к Форуму. Для
собравшихся в храме Юпитера сенаторов наступил наконец звездный час, которого они так
долго были лишены. Консулы перенесли государственную казну в Капитолий для пущей
безопасности. В атмосфере головокружительных возможностей, по свидетельству Светония,
«сенат и городские когорты заняли Форум и Капитолий в твердом намерении провозгласить
всеобщую свободу», отменив принципат. Другие (например, двоюродный брат Гая, Марк
Виниций, муж Юлии Ливиллы, которую Клавдий вернет в Рим) предложили собственные
кандидатуры. Рассказ Диона Кассия о противоречиях в сенате предполагает, что немногие
его члены осмеливались предвидеть подобное неожиданное обстоятельство. «Выражались
многие и разные мнения: некоторые предпочитали демократию, другие монархию, третьи
предлагали выбрать одного человека, четвертые — другого».[123]

Клавдий неуверенно выбрался из императорской ложи. Это был последний день Палатинских
игр. Светоний говорит, что «он скрылся в комнату, называемую Гермесовой. Оттуда при
первом слухе об убийстве он в испуге бросился в соседнюю солнечную галерею и спрятался
за занавесью у дверей». То, что случилось дальше, можно назвать историческим анекдотом.
По версии Светония, после суток ожидания в лагере преторианцев Клавдий неожиданно
оказался императором вследствие нерешительности сената, «утомленного разноголосицей
противоречивых мнений», и требований городской толпы, не терпевшей возражений. Историк
утверждает, что солдаты убили Гая Калигулу из ярости: решение о поддержке Клавдия было
принято позже, вероятно, под нажимом народных настроений и определенно в связи с
обещанием Клавдия заплатить каждому по пятнадцать тысяч сестерциев (впоследствии
каждый год он платил меньшие суммы в годовщину восшествия на престол).[124] В
альтернативной версии Иосифа Флавия говорится, что преторианцы выбрали Клавдия
преемником Гая на срочно созванном собрании вслед за убийством на Палатинском холме. В
ней содержание нового принцепса в лагере является гарантией его безопасности, пока сенат
не подтвердит выбор солдат.[125]

Конечный результат для Клавдия был одинаковым, независимо от степени его вовлеченности
в этот процесс. Благодаря тому, что Светоний называет «поистине удивительным случаем»,
и вооруженной поддержке преторианской гвардии пятидесятиоднолетний Клавдий, известный
своей рассеянностью и отдаленностью от политики, стал пятым цезарем Рима. Отборные
войска императора неопровержимо доказали, что они могут создавать (и свергать) своих
лидеров. В обеих версиях этой истории сенаторы одобряют восшествие Клавдия достаточно
нерасторопно. Они колеблются и проявляют нерешительность перед лицом внешней силы.
Это многозначительное и не совсем тактичное промедление. Оно останется в памяти
правителя и подданных. Время выявит истинную причину неохотного согласия сенаторов и
эмоций, внушенных инициативой преторианцев, от которой невозможно было отказаться.
Принятие сенатом Клавдия в качестве принцепса в 41 году, несмотря на его несомненный
статус как второстепенного кандидата, свидетельствует об истине, которую Август скрывал,
Page 61/195
прилагая все усилия. Восстановление Республики давно превратилось в приевшуюся
выдумку. Среди сенаторов были те, кто мечтал о ее реставрации, и Светоний с Дионом
Кассием с этим соглашаются. Легионеры считали иначе. А Клавдий, единственной заслугой
которого была принадлежность к знаменитому роду, не сопротивлялся сладкоголосому зову
судьбы.

У нового принцепса были две главные заботы: благосостояние империи и собственная


безопасность. Меры, которые он предпринял для обеспечения последней, включали обычные
действия для укрепления законности своих претензий на власть, а также активные шаги,
чтобы защитить себя от убийц и заговорщиков. Светоний так описывает его печально
известные трусоватость и подозрения:

«…он решался выйти на пир только под охраной копьеносцев и с солдатами вместо
прислужников, а навещая больных, всякий раз приказывал заранее обыскать спальню,
обшарив и перетряхнув тюфяки и простыни».

Посетители дворца, независимо от цели прихода, подвергались строжайшему обыску. Лишь к


концу правления он согласился избавить от ощупывания женщин, мальчиков и девочек.

Сознавая, что обязан своему высокому положению просто тем, что остался в живых, всегда
помня об ошеломляющем разорении семейного древа Августа двумя предыдущими
правителями и зная из исторических документов об опасностях для жизни властей
предержащих, Клавдий крайне тревожился по поводу возможных нападений. Не исключено,
что его реакция усугублялась врожденным нервным расстройством. После того как в храме
Марса обнаружили человека всаднического сословия с охотничьим ножом, в то время как
Клавдий приносил жертвы, он со слезами на глазах просил сенат о защите, жалостно заявив,
что для него нет безопасных мест. Не нужно сомневаться ни в искренности Клавдия, ни в
серьезности намерений оппозиции, с самого начала угрожающей его правлению: об этом
говорят подозрения в заговоре Азиния Галла и Статилия Корвина, подтвержденные
Светонием и Дионом Кассием; неизвестный всадник, поджидавший Клавдия у театра с
кинжалом в палке; человек, ворвавшийся во дворец среди ночи и схваченный с ножом у
спальни.

Более важным как для взглядов Клавдия на будущее, так и для отношения к его принципату
со стороны сената была попытка восстания в 42 году, возглавляемая Луцием Аррунцием
Камиллом Скрибонианом[126], наместником Далмации. Светоний описывает данное
восстание как равносильное междоусобной войне. Этот пятидневный заговор сенаторов,
считавших себя, по утверждению источников, потенциальными наследниками Гая Калигулы,
во главе которого стояли сам Скрибониан и Анний Винициан, провалился, потому что, по
словам Диона Кассия, далматинские легионы, «когда Скрибониан посулил им надежду на
восстановление Республики и обещал вернуть былую свободу, заподозрили неладное,
перессорились и поэтому не стали его слушать».[127] Клавдий должным образом наградил
далматинский легион титулом «Клавдиев верный и преданный» и денежными выплатами[128]
, благоразумно не обратив внимания на элемент прагматизма в действиях солдат и
решающую роль зловещих погодных условий. Пока все шло хорошо. Но в решимости
затоптать тлеющие угли восстания Скрибониана он предпринял нечто подобное охоте на
ведьм, предлагая доносчикам богатое вознаграждение, что привело к массовым казням
мужчин и женщин, если судить по рассказу Диона Кассия. Репрессии Клавдия коснулись тех,
кто имел самую тесную связь с мятежниками (а именно римских сенаторов и членов их
семей), то есть той группы, которая в течение последнего года демонстрировала
отрицательное отношение к власти принцепса. Клавдий ответил жестоко: он даже лишил
казненных права на обычную погребальную церемонию и тем самым не мог больше
претендовать на умеренность в управлении. Например, женщину по имени Клоатилла судили

Page 62/195
за то, что она похоронила своего мужа, хотя впоследствии ее оправдали.[129] Это было
мстительное и обывательское поведение, более напоминающее властвование Гая Калигулы,
чем Августа. Оно породило разговоры о «свирепости и кровожадности как в большом, так и в
малом», говоря словами Светония, — качества, которые проявлялись в наслаждении
сценами пыток и казней.

Хотя восстание Скрибониана оказалось неудачным, оно выбило Клавдия из привычной колеи.
Заговор продемонстрировал степень неудовлетворенности его правлением и
несостоятельность политики (перед лицом сенаторской непримиримости) придать законность
своей власти, подчеркивая семейные связи. Клавдий, в котором текла кровь только рода
Клавдиев, назначил божественные почести своей бабке, Ливии, жене усыновленного Августа
(из дома Юлиев), и, в дополнение к играм в память своего отца Друза, точно так же почтил
свою мать Антонию, племянницу Августа. На всех отчеканенных монетах с изображениями
Друза, Антонии и божественного Августа повторялась тема выдающегося происхождения. Но
этого явно было недостаточно.

Нельзя сказать, что Клавдий был равнодушен к мнению сената. Будучи прилежным и даже
докучливым законоведом, он, когда это было выгодно, создавал видимость совместного
государственного управления. Клавдий просил сенат выносить самостоятельные решения
под видом свободомыслия и собственной версии системы «сотрудничества» принцепса и
магистратов, которую ввел Август. Педантизм в вопросах традиционной учтивости создал
видимость равноправия, своего рода этикет на службе у обмана, с помощью которого он
намеревался добиваться расположения сенаторов. Клавдий избегал тяжеловесного подхода
своего племянника Гая: его намерением никогда не было создание монархии восточного
типа. Спустя три недели после восшествия на престол он отклонил предложение сената о
почестях, вслед за рождением единственного сына, его жене; Валерия Мессалина не стала
«Августой», как и впоследствии его сын, названный Британником без добавления почетного
титула «Август». Такая политика, вопреки явному низкопоклонству сенаторов (каковы бы ни
были их истинные чувства), противостояла обвинениям в деспотизме. Она также убеждала
римлян, что роль жены императора была соответствующим образом ограничена. Это тоже
было обманом.

До женитьбы на Валерии Мессалине у Клавдия было две жены (он был также два раза
обручен, а его вторая невеста умерла в день свадьбы). С первой женой, Плавтией
Ургуланиллой, он развелся, обвинив ее в нарушении супружеской верности и сенсационных,
но неподтвержденных слухах об убийстве своей невестки. Обстоятельства этой смерти —
падение из окна — были достаточно сомнительные, чтобы потребовать вмешательства
императора Тиберия. Вторая жена Клавдия, Элия Петина, была связана с Сеяном. Их брак
продолжался относительно недолго, предположительная причина развода — падение Сеяна.
Самое позднее к началу 39 года Клавдий женится на молодой Мессалине, которая была
почти вдвое младше его. Будучи правнучкой сестры Августа, Октавии, по отцовской и
материнской линии, впоследствии она укрепит притязания на власть со стороны Клавдия на
основе принадлежности к семейному древу Августа. Этот брак совпал с возвышением
Клавдия при Гае Калигуле.

Известность может принимать множество форм. Мессалина, безусловно, могла предъявлять


притязания на высокорожденность. Но это никак не повлияло на ее главные качества.
Безнравственная, жадная, вечно интригующая, лживая, любопытная и прежде всего
чрезвычайно сладострастная, она изображается историческими источниками как
олицетворение грешницы. Мы допускаем, что она была красивой, хотя в результате акта

damnatio memoriae — проклятия памяти, которое последовало за ее смертью, —


прижизненных портретов не сохранилось. Она определенно излучала сексуальную энергию,

Page 63/195
граничащую с чарами, заворожившими восприимчивого Клавдия. (Возможно, она была
причиной той бессонницы, которая заставляла его засыпать во время рабочего дня, нередко
когда он заслушивал дела в суде.) В своей «Естественной истории» Плиний Старший записал
случай, когда Мессалина вызвала на соревнование «одну из самых опытных женщин,
имеющих печальную славу проститутки», чтобы посмотреть, кто удовлетворит наибольшее
число мужчин. Как и ожидалось (иначе эта история вряд ли дошла бы до нас), Мессалина
выиграла, выдержав двадцать пять совокуплений.[130] Ювенал в хорошо известном эпизоде
рассказывает о ночных визитах жены Клавдия в римский публичный дом. Там, пока принцепс
спит, она работает в белокуром парике, с позолоченными сосками под именем «Волчица».
Все источники соглашаются, что Мессалина страдала пагубной страстью к сексу. Ювенал
описывает ее после такого сеанса: «Она уходит последней, так и не утолив своей страсти.
Она уходит, утомленная мужчинами, но не удовлетворенная… омерзительное созданье».
[131] Подобный образ, несомненно, шокировал современников императрицы: такая явная
предрасположенность, будь она известна, вряд ли заслужила бы ей титул «Августа» от
сенаторов, как бы ни были они порочны.

В начале правления Клавдия Мессалина получила публичные почести, включая право на


статуи и место в театре среди весталок. Когда Клавдий в 44 году отмечал триумф в Британии,
она заняла заметное место в процессии, следуя за ним в крытой двуколке. Все могло бы
продолжаться и дальше, но пристрастия Мессалины привели ее к действиям, которые,
повлияв на высшее общество в столице, стерли различия между ее публичной и личной
жизнью, политизировав половой инстинкт так, что это не могло закончиться добром. В этот
период ее изобразил на акварели Гюстав Моро в виде обнаженной фигуры с
бледно-молочной кожей, с диадемой в волосах, настолько увлеченной собственными
эротическими мечтами, что она едва ли замечает пылкого юношу, которого обнимает за шею.
Ей безразличен Рим за окном, требования ее положения, материнство и счастье Клавдия.
Подобные примеры распространения шалостей его жен на публичную сферу станут одним из
главных аргументов критиков правления Клавдия. В случае Мессалины нарушался еще один
завет революции Августа: прославление женщин из императорской семьи — например,
Ливии, Октавии и Антонии — как образцов выдающейся нравственной добродетели.

Вначале Мессалина придерживалась Августовых принципов. Но затем занялась


бессмысленными заговорами. Ее мотивы навсегда останутся неизвестными. Она привлекла к
своему делу влиятельных вольноотпущенников Клавдия: Палланта (советника по денежным
делам), Нарцисса (советника по делам прошений) и Каллиста, оставшегося ему в наследство
от предыдущего режима. Марк Вициний, брат заговорщика Винициана, очевидно, был
отравлен за то, что отвергал заигрывания Мессалины, но в этой истории слишком много
бездоказательного, чтобы безоговорочно ей верить. Ранее ревность супруги Клавдия,
вероятно, послужила причиной второго изгнания жены Вициния, Юлии Ливиллы. На сей раз
сестру Гая уморили голодом. После смерти галльского консула Валерия Азиатика Мессалина
смогла с помощью навета удовлетворить свое страстное желание получить римские сады
«поразительного великолепия», по словам Тацита.[132] Закрытое слушание дела Азиатика,
явно сфальсифицированного, настроили сенат как против Мессалины, так и против самого
Клавдия. Самообладание осужденного перед лицом императорского самодурства дало
оппонентам режима право говорить о нем как о мученике.[133] В отличие от него для
уничтожения Аппия Силана, родственника Клавдия, возможно, существовали династические
причины. Светоний утверждает, что «уничтожить его сговорились Мессалина и Нарцисс».
Они сговорились рассказать Клавдию, будто видели во сне, как Аппий его убивает. Этого
было достаточно, чтобы Силана поспешно казнили. Клавдий проявил крайнее простодушие,
когда рассказал сенату об этом деле, назойливо домогаясь благодарности для своего
вольноотпущенника. Подобное проявление чрезмерной привязанности к жене не улучшило
мнение сенаторов об одаренности императора и его методах управления. Со временем они
также подорвали репутацию Мессалины до такой степени, что это не сулило ничего хорошего
для ее сына Британника. Причина заключалась в том, что в императорской семье были такие

Page 64/195
же близкие родственники Августа, как Клавдий и Мессалина (а поэтому настолько же
годящиеся в правители), однако в следующем поколении был молодой человек, чьи
претензии на принципат казались куда весомее, чем у Британника. Его звали Луций Домиций
Агенобарб, он был сыном Агриппины Младшей, которой, в отличие от своей несчастной
сестры Юлии Ливиллы, пока удавалось сопротивляться гневу Мессалины. На Терентийских
играх в 47 году, когда Агриппина овдовела во второй раз, Домицию аплодировали намного
громче, чем Британнику, который был на три года младше. Это было предвестием будущего.

Но пока о падении Мессалины. Высокорожденную жену императора погубила не просто


распущенность. В то время как Мессалина срывала клубничку с римского мужского населения
(как заставляют нас верить источники), развлекаясь как с аристократами, так и с актером
Мнестером, она отвлекала внимание Клавдия многочисленными хорошенькими служанками и
наложницами. Это продолжалось до осени 48 года, когда она уступила кратковременному
безумству. Воспользовавшись отсутствием Клавдия в Риме, Мессалина «женилась» на
назначенном, но еще не вступившем в должность консуле Гае Силии, который, по рассказам
Тацита, намеревался усыновить Британника и узурпировать трон Клавдия. Она сделала это
не закрыто, в тайной зале дворца, а на официальном обряде бракосочетания в присутствии
свидетелей и гостей. Далее она продолжила свое неблагоразумие торжеством,
напоминавшим вакхическое празднество. Результатом было то, что можно назвать примером
бесчестья среди воров. Те же самые вольноотпущенники, которые однажды воплощали в
жизнь мстительные и алчные планы Мессалины, выступили против нее: они убедили двух
наложниц императора доложить ему обо всем. Когда стали приходить новости, что Клавдий
возвращается в Рим, толпа гостей рассеялась, а сама Мессалина поспешила в Остию, чтобы
перехватить принцепса в дороге и лично объясниться. Ей пришлось ехать в телеге, в которой
вывозили садовый мусор. Встреча супругов не дала результатов благодаря вмешательству
неумолимого Нарцисса. Мессалина выиграла временную отсрочку от казни, но позже была
убита по приказу Нарцисса, прежде чем Клавдий мог передумать и помиловать жену. В
лучших римских традициях мать Мессалины, Домиция Лепида, взирала на все это с
очевидным бесстрастием, попытавшись до этого убедить дочь самой покончить с жизнью.

Светоний использует последствие этой потрясающей и необычной интерлюдии, чтобы


проиллюстрировать рассеянность Клавдия: император, который в ответ на известие о смерти
жены лишь «потребовал кубок с вином и ни в чем не нарушил обычного ритуала застолья», а
вскоре «…после убийства Мессалины, садясь за стол, спросил, почему же не приходит
императрица».

Через несколько месяцев Клавдию должно было исполниться пятьдесят семь лет. В отличие
от ранних периодов жизни в течение первых семи лет принципата его физическое состояние
значительно стабилизировалось (что может указывать на психосоматический характер его
заболевания), но сейчас снова началось ухудшение. До этого времени он добивался
значительных успехов. Кампания Авла Плавтия в южной Англии принесла империи новую
легендарную провинцию. На следующий год во время триумфа, за который проголосовал
сенат, Клавдий испытал момент славы, которая когда-то ассоциировалась с его отцом и
братом. Были выпущены монеты с изображением павшей Британии. Такими же удачными
были ранние кампании на германской границе (против хавков и хаттов) и операции Светония
Паулина в Африке (за которые сенат также наградил Клавдия триумфом, но на этот раз он
его отклонил). В основном без кровопролитий он расширил римское гражданство в
провинциях. Он перестроил Большой цирк и театр Помпея, отметив эти общественные
проекты роскошными церемониями открытия. Клавдий взялся за осушение Фуцинского озера
в попытке увеличить площадь возделываемой земли. Плиний пишет, что после открытия
новой гавани в Остии собравшаяся толпа стала свидетелем невероятного зрелища —
император возглавил нападение на дельфина-косатку. Животное попало в ловушку песчаных
отмелей. Клавдий приказал перегородить сетью вход в гавань, затем погрузился на корабль
Page 65/195
вместе с преторианцами и заставил их добить выбросившегося на отмель дельфина ударами
копий, к восторгу толпы.

С другой стороны, Клавдию не удалось преодолеть антипатию к сенаторам, которые ранее


приветствовали его восхождение на трон. Несмотря на его многократно восхваляемое
уважение к сенату, паранойя принцепса в отношении заговоров, реальных или
вымышленных, привела к многочисленным казням. Кроме того, Клавдий настойчиво проводил
процесс маргинализации сената, который был характерен для всех его предшественников.
Отказавшись от консультаций по некоторым государственным вопросам, он организовал
императорскую администрацию в виде неофициальных министерств под контролем своих
вольноотпущенников: секретаря Нарцисса по делам прошений, Палланта по финансовым
делам, Каллиста, помогавшего решать юридические проблемы, и Полибия, которому Сенека
сказал: «Ты всем обязан Цезарю». Полибий эффективно управлял имперскими
назначениями, хотя номинально был министром культуры и библиотекарем императора.
Лояльность вольноотпущенников, как указывал Сенека, распространялась только на самих
себя и на Клавдия. Такая система вряд ли могла получить одобрение сената и дошедших до
нас источников. Светоний рассматривает ее как результат дурного влияния, которое
характеризовало весь период принципата Клавдия: «Однако и это, и другое, и все его
правление по большей части направлялось не им, а волею его жен и вольноотпущенников, и
он почти всегда и во всем вел себя так, как было им угодно или выгодно». Античные
источники оценивают правление Клавдия именно с этой точки зрения, которая укрепляет его
репутацию как недальновидного и неблагоразумного правителя. Это несправедливый взгляд,
что подтверждается, по крайней мере отчасти, последующими событиями. Наибольшее
влияние на период принципата Клавдия оказала Агриппина Младшая: ее стремление к
власти было настолько неукротимо, что император не мог ему сопротивляться. Кроме того,
Агриппина была матерью императора Нерона. Впечатлительность является присущей
человеку слабостью. В работах тех авторов, которых мы считаем «основными» свидетелями
(среди них Светоний и Тацит), такая впечатлительность, благодаря которой Клавдий
игнорировал притязания на трон собственного сына Британника и отдал его пасынку Нерону,
приобретает преступный оттенок в свете будущих потрясений.

При дворе шло состязание. Соперниками в нем были вольноотпущенники императора. Приз
для победителя — невеста для Клавдия и беспрепятственное влияние на него. У каждого из
троих соревнующихся, Нарцисса, Каллиста и Палланта, есть своя кандидатура для
дряхлеющей руки принцепса. Нарцисс поддерживал бывшую жену Клавдия — Элию Петину,
Каллист благоволил к бывшей жене Гая — Лоллии Паулине. Но возобладало мнение
Палланта. Женщина, ставшая четвертой женой императора после изменения законов о
кровосмешении, была его племянница, Агриппина Младшая, возрастом тридцати с лишним
лет, — младшая дочь брата Клавдия, Германика (героя и мученика), и Агриппины Старшей
(героини и мученицы) и правнучка Августа. Приданое включало происхождение, на котором
глубокие следы оставила семейная междоусобица, и ее сына Домиция Агенобарба. Солдаты
преторианской гвардии тактично оставили без внимания предложение Клавдия убить его,
если он решит снова жениться, которое он сделал после смерти Мессалины. Возможно, их
покорило юлианское наследие Агриппины и безупречная репутация, несравнимая с позорным
бесчестьем бывшей императрицы. Свою роль в победе Агриппины сыграл флирт: Светоний
пишет, что она обольстила Клавдия своими хитростями (поцелуями и родственными
ласками), и это ставит под сомнение роль Палланта и, в более широком смысле, правдивость
литературных источников относительно состязания вольноотпущенников.

Но, по слухам, власть для Агриппины означала то же самое, что для Мессалины секс. От
борьбы ее не отвлекала склонность к телесным утехам: высокомерие и непоколебимая
решимость добиться своего вели ее к своей цели. Она добилась изгнания соперницы, Лоллии
Паулины, и ее последующего самоубийства, отправила в изгнание некую Кальпурнию, чья
Page 66/195
красота на время вскружила голову Клавдию. Она также наградила Палланта, став его
любовницей. Тот расплатился тем, что предложил Клавдию усыновить Домиция Агенобарба.
В 50 году император так и сделал, заслужив благодарность от сената за свой
неблагоразумный выбор. Усыновленный Домиций сменил имя на Нерон Клавдий Друз
Германик Цезарь.

Агриппина стала первой женой действующего императора, получившей титул «Августа», ее


общественное положение изменилось соответствующим образом. Нерон досрочно получил
мужскую тогу, титул «глава юношества» и в 53 году женился на дочери Клавдия, Октавии. Для
Британника, умного мальчика, который, в отличие от своего отца, понимал, куда дует ветер,
перспектива выглядела безрадостной. У него отняли даже рабов. Окончательным унижением
было то, что его насиловал «брат» Нерон. Неясно, каким видел Клавдий место своего
родного сына в замысле Агриппины: Нерона он усыновил прежде всего как опекуна
Британника, но это было фикцией. После долгих лет, проведенных за пределами власти,
Агриппина методично и неуклонно преследовала личные цели, «как если бы бразды
правления находились в мужской руке», говоря словами Тацита. Как и Мессалина до нее, она
использовала страх Клавдия перед заговорами как средство устранения соперников. Но, в
отличие от предшественницы, она никогда не теряла голову. В критический момент она
действовала с безжалостной решительностью.

«Неосторожные слова стоят жизней», — предостерегали одно время плакаты. Клавдий


слишком поздно понял, что это правда. Он быстро старел. Появились признаки ослабления
способностей, и этим тотчас воспользовалась новая жена, чтобы укрепить свои позиции и
расширить сферу влияния. По словам Светония, Клавдий заявил своим
вольноотпущенникам, что «…волею судьбы и его все жены были безнравственны, но не были
безнаказанны». Затем он публично снова дал понять, что предпочитает Британника Нерону.
Такое проявление неблагоразумия было опасным. Агриппина была готова противостоять как
собственному наказанию, так и лишению Нерона надежд на пурпурную тогу. Она действовала
быстро, со смертельно опасной решимостью. Она отравила Клавдия изысканным грибным
блюдом с помощью осужденной за отравления женщиной по имени Локуста, евнуха Галота и
бессовестного врача Ксенофонта. Локуста отравила грибы, которые Галот подал к столу
императора. Поначалу Клавдия спасла диарея — или его обычное пьяное состояние.
Поскольку отрава была выведена из организма, Ксенофонт ввел вторую дозу в горшок с
жидкой кашей или смазал им кончик пера, который вставил в рот спящего принцепса. Этот яд
был тщательно изготовлен — не слишком быстродействующий, но и не слишком медленный.
И во второй раз он сработал.

Но потомков не удалось обмануть. Убийство Клавдия накануне совершеннолетия Британника


превратило Агриппину в воплощение коварной мачехи. Со временем это злодейство
сравнивали только с преступлениями ее сына, в чьих интересах она действовала. Она дорого
заплатит за цареубийство.

«Никто и никогда не использовал во благо власть, добытую преступлением», —


комментировал Тацит в другом контексте.[134] В случае Нерона это оказалось правдой. К
этому времени Агриппина совершила хет-трик: сестра, жена и мать людей, которые правили
миром. Тем самым она раскрыла еще один секрет принципата — личность принцепса можно
использовать для реализации планов и амбиций сторонних лиц. Это было опасное развитие
событий, особенно в глазах римлян, если этим лицом была женщина. Обычные читатели не
сомневаются, что Клавдия убила Агриппина, поскольку исторические источники почти
единодушно сходятся на этой версии. Эта история приправлена женоненавистничеством,
замешенной на сексе, политике, страхами перед миром, который может перевернуться с ног
на голову, сенсационностью нарушения естественного хода вещей. Это история императора,
превратившегося в проводник чужих идей. Как мы увидим, она была соответствующей

Page 67/195
прелюдией к правлению преемника Клавдия.

НЕРОН (37–68 гг. н. э.)

«Рыбак на озере мрака»[135]

Нерон путешествовал вдалеке от Рима, его вьючные мулы были подкованы серебром. Путь
лежал в Грецию и обратно, хотя, выражаясь метафорически, дорога домой не задалась.
Эллинофилия не входила в число достоинств цезарского Рима. Этот странствующий
рифмоплет испытывал «желание бессмертия и вечной славы», — как сказал Светоний. Он
пел, участвовал в скачках, обманом и развратом добывая путь к бесчестью, — все это на
виду у публики. При закрытых дверях он буянил и убивал. Его дурная слава жива до сих пор.
Греки осыпали Нерона наградами. «Они одни, — говорил он, — стоят моих усилий». Только
греки имели вкус к музыке. Но греческие «вкусы» в толковании Нерона включали нечто
большее, чем пение или игру на кифаре. Одной из его «жен» был молодой мальчик по имени
Спор. Нерон велел его кастрировать, чтобы он всю жизнь провел в этой роли. (Спор
действительно был предан ему до конца, и это редкий пример верности в этой истории.) Он
также женился на вольноотпущеннике Дорифоре, но в этом случае роль «жены» играл сам
Нерон, «крича и вопя, как насилуемая девушка», когда Дорифор исполнял супружеские
обязанности. Нерон нарушил даже изначальные отношения сына и матери: когда их несли в
одних носилках, преступную пару выдавали следы на его одежде. (Может быть, поэтому этот
расточительный император, ловивший рыбу золотой сетью, никогда не надевал одну и ту же
одежду дважды.) Правление Нерона характеризуется театральными излишествами —
благодаря Монтеверди и Генделю его бесчестные условия и страшная обстановка
отображены сегодня на оперной сцене. После смерти императора его память была предана
забвению постановлением сената, а историография Нерона открывает широкий простор для
собирателей скандальных слухов. Невзирая на извращения, кровосмешение и убийства, для
дилетантов он отвратителен своей реакцией на крупнейший пожар Рима: в то время как в 64
году в горевшем городе гибли люди, император занимался тем, что сочинял музыку.

Нерон появился на свет ногами вперед — дурная примета в Риме, — а его рождение
отмечалось предзнаменованиями, сулившими убийство и трон (вероятно, это было удобным
дополнением со стороны летописцев). Кроме «наглости, похоти, распущенности», хаотичная
жизнь, перевернувшая его внутренний мир с ног на голову, по словам Светония, отличалась
«скупостью и жестокостью». Светоний описывает, как однажды его увлекали мечты о
потерянных сокровищах царицы Дидоны (в том случае, когда его отдых не нарушался
кошмарами и призраком матери, которую к тому времени он уже убил). Об этом мифическом
кладе рассказал ему римский всадник, который якобы мельком видел его в огромных
пещерах в Африке. Подобные несбыточные надежды были сутью жизни Нерона: ежедневные
события заменялись поэзией, действия — мечтами и иллюзиями величия. Когда он обедал в
своем новом дворце — Золотом доме, — потолок вращался, если громоздкий поворотный
механизм приводился в движение водой. Через отверстия узорчатых панелей из слоновой
кости на гостей императора сыпались цветы, и в воздухе рассеивались ароматы. Однако в
своей мечте, воплотившейся в реальность, сам Нерон смердел («его тело было покрыто
пятнами и имело дурной запах»). Его пиры продолжались с полудня до полуночи. По словам
Светония, «вставал он только затем, чтобы освежиться в купальнях, зимой теплых, летом
холодных, — и никогда в интересах дела». Как и его предшественник Гай, Нерон не брал на
себя все императорские обязанности. Престарелые сенаторы быстро заметили, что он был
первым принцепсом Рима, который стал использовать наемных составителей речей. Его
выбор (точнее, выбор его матери) пал не на кого иного, как на писателя и философа Луция
Аннея Сенеку. В то время этот шаг мог выглядеть разумным, позже он стал восприниматься

Page 68/195
как безучастность к делам и даже хуже того — как актерское представление.

Его ужасный отец, Гней Домиций Агенобарб, «человек, гнуснейший во всякую пору его
жизни», по определению Светония, совершил инцест со своей сестрой, убил мальчика просто
ради забавы и на Форуме, на виду у всех зрителей, выбил глаз одному всаднику за его
критику. Злобный и равнодушный к общественному презрению, он не может оставить
историков беспристрастными. Его сын Нерон в молодости бродил по улицам после
наступления темноты в накладных волосах, войлочной шапке или в обличье раба. В
компании друзей и с охраной он вламывался в бордели, громил и грабил лавки, нападал на
прохожих, избивая их и нанося раны. В 56 году в одной из таких стычек он чуть не потерял
глаз, когда сенатор Юлий Монтан воспользовался темнотой, чтобы отомстить Нерону за то,
что тот пристал к его жене. По словам Светония, Домиций с мрачным самодовольством
утверждал, что от него и Агриппины «ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для
человечества». Но Нерон получал удовольствие не только от жестокостей случайного
насилия. Крутой нрав императора охлаждали состязания колесниц, борцовские поединки,
конкурсы актерского мастерства и пения. В противоположность ночным похождениям
убийства в период его правления были направлены на политических оппонентов. В отличие
от трех своих непосредственных предшественников Нерон не особенно наслаждался их
смертями. Во всяком случае, у нас нет причин предполагать это.

Со временем он начал угрожать, что разрушит сенаторский порядок управления и «поручит


войска и провинции всадничеству и вольноотпущенникам». Действительно ли он хотел это
сделать или нет, но древние римляне не могли этого допустить. В результате из-под пера
ранних писателей мог появиться беллетризованный Нерон — архетип зла, угрожающий
национальным мифам о Республике, все еще милой Тациту и другим авторам.
Неудивительно, что этого ненавистника сената обвиняют в сексуальной невоздержанности и
тирании. Как мы знаем, подобной клеветой наши источники осыпают своих политических
оппонентов. История повторяется: это делалось в отношении Юлия, Тиберия, Гая и даже
Клавдия. В случае с Нероном многие его выходки могут оказаться правдой, так как в
агрессивности источников наблюдается единообразие, что само по себе может оказаться
убедительным.

Нерон — единственный из двенадцати цезарей, кто получил трон, не имея политического


опыта: магистратами были даже Гай Калигула и Клавдий (первый — квестором, второй —
консулом). Вначале он правил, опираясь на помощь философа с научными склонностями и
страстью к «мальчикам не первой молодости» — Сенеки[136] и преторианца с изуродованной
рукой[137], который начал свою карьеру в качестве надзирателя над поместьями Ливии, —
Бурра. Это было весьма плодотворное сотрудничество. В силу враждебного характера
исторических источников очень трудно с достаточной точностью оценить собственные
способности Нерона. Очевидно, что этому семнадцатилетнему юноше с несдержанным
характером было нелегко в одиночку справиться с вызовами принципата и стать арбитром
между непреклонными и непримиримыми фракциями, выдвигающими аргументы, которые он
вполне мог не понимать. Можно лишь с определенностью сказать, что в какой-то момент он
отказался от уроков Сенеки. «Жестокий и неумолимый гнев не приличествует царям», —
писал философ в начале правления Нерона в трактате «О милосердии»: справедливый
властитель — это тот, «чья забота охватывает всех без исключения, кто, опекая разные части
государства с большей или меньшей долей чуткости, тем не менее лелеет их все до единого,
отдавая частицу самого себя, кто склонен к проявлению мягкости, даже если ему выгоднее
будет наказание».[138] Падение Нерона связано с потерей чуткости, пренебрежением или
злоупотреблением обязанностью заботиться. Отчасти оно может объясняться отсутствием
интереса ко «всем до единого частям государства».

Тем не менее вначале он проявлял «мягкость». Поэт Кальпурний Сицилийский приветствовал


возвращение Золотого века, эры спокойствия и мира. На александрийских монетах Нерон
провозглашался новым Августом. Нерон попросил разрешения у сената воздвигнуть статую
Page 69/195
своему отцу Домицию (чтобы удовлетворить семейное благочестие), но отклонил
предложение о собственных золотых и серебряных статуях.[139] Подобно своим
предшественникам, Гаю и Клавдию, без претензий на достоинство или аукторитас он заявил,
«что править будет по начертаниям Августа». Это был намеренный шаг, чтобы избежать
неоднозначного наследия преемников Августа. Согласно Светонию, он не упускал
возможности для актов великодушия и милосердия и для проявления благожелательности.
Он подписывал смертные приговоры с тяжелым сердцем и сожалениями: «О, если бы я не
умел писать!» Короткое время он использовал свой статус сына Клавдия, веря в его
божественную природу не больше, чем те сенаторы, которые презрительно высмеивали его
возвышение, или аудитория, аплодировавшая сатире Сенеки «Отыквление божественного
Клавдия», исполнявшейся на сатурналиях в 54 году. Через сорок лет после смерти Августа
его модель принципата оставалась единственной достаточно успешной и достойной
подражания. Глубокие разногласия в ней были признаком того, что невозможно
неограниченно расширять влияние одного человека. Для молодого человека, не имевшего
опыта управления, начинавшего проявлять признаки безумия, это было равнозначно
приговору. Вероятно, Нерон был обречен на неудачу. Возможно, он был в такой же степени
жертвой, как и злодеем.

Как мы увидим, его первоначальное отвращение к кровопролитию скоро испарилось, как и


волнение перед выходом на сцену, которое сохранялось в первые годы правления благодаря
императорскому достоинству. (Дион Кассий сообщает, что ко времени своей смерти Нерон
находился в отчаянии, но тем не менее всерьез планировал уехать в Александрию и там
зарабатывать на жизнь игрой на кифаре.[140]) Главным в его верховенстве стало пение,
убийства, разврат, развенчание авторитетов и поиски чувственных развлечений. Эдгар в
«Короле Лире» описывает Нерона как «рыбака на озере мрака». В конце правления он просто
игнорировал неприятную для себя правду. Инертность стоила Нерону трона, и с тех пор его
считают отверженным, человеком, который занимался пустяками, когда горел Рим. Озеро
мрака не принесло ничего, кроме черных страшных глубин.

Ретроспективный взгляд, сбитый с толку завлекательными нюансами античных собирателей


скандальных слухов, может легко принять принципат Нерона за интерлюдию сумасшествия,
когда господствовал экстремизм, а правительственные дела стояли на втором месте после
прихотей и фантазий одного человека. Сам император проводил, безусловно, новую линию в
римской политике. Но Нерон не был Гаем. Его интерпретация принципата была искаженной
не вследствие психической неустойчивости, а в результате своеволия, незаинтересованности
и неверного понимания политической опоры своего положения. Его увлекали сценические
постановки, состязания колесниц, конкурсы певцов и архитектурная экстравагантность
небывалого размаха и роскоши, выраженная в его Золотом доме в Риме. Подобные
мероприятия ошеломляли толпы людей в Италии и Греции. Но реальное влияние оставалось
в руках традиционного сенатского нобилитета, который считал поведение императора в
лучшем случае недостойным, а в худшем — губительным и противоречащим интересам
Рима. Мы позволяем источникам, написанным консервативными представителями высшего
общества, ввести себя в заблуждение, если принимаем их представление о том, что Нерона
повсеместно ненавидели. Его пышная щедрость в вопросах общественных игр и публичных
зрелищ завоевала поддержку широких, отчасти аполитичных, масс и способствовала
формированию того общественного мнения, которое пережило его смерть и впоследствии
использовалось в кратком правлении бывшего наперсника Нерона — Отона. Через несколько
десятков лет после самоубийства Нерона лже-Нерон появился в Восточной империи.[141] Его
второе пришествие заставило трепетать сердца граждан. Даже в Риме его могила в родовой
усыпальнице Домициев на холме Пиньо на виду Марсова поля весной и летом была убрана
цветочными венками. Для человека, который упивался своей безбожностью, тайно
насмехался над им же затеянным обожествлением Клавдия, презирал все культы, за
исключением Великой матери (и несмотря на это, мочился на ее статую), такое признание
означало своего рода бессмертие.

Page 70/195
Оно также предполагало что-то вроде любви, которой так не хватает во всех повествованиях
о жизни Нерона. Его отец умер, когда Нерону было три года.[142] Мать оставила его в Риме, в
то время как сама страдала в ссылке. Его в стесненных обстоятельствах воспитывала тетка,
Домиция Лепида, которую, по его словам, он почитал как мать, но позже отравил в ее
старческом возрасте, чтобы завладеть ее поместьем в Байи. В доме Лепиды обучение
Нерона доверили актеру и брадобрею, и это были неподобающие наставники для
представителя императорского дома. Шестой цезарь Рима был более великим, чем можно
было бы предположить исходя из его прошлого. Несмотря на акцент, который античные
историки делают на его наследственности (Светоний дает читателям яркие примеры
семейной испорченности: «тогда станет яснее, что насколько Нерон потерял добродетели
своих предков, настолько же он сохранил их пороки, словно родовое наследство»), мы
понимаем, что Нерон является как наследником семейных качеств, так и продуктом своего
времени. Нерон обожал цитировать греческую пословицу, которую приводит Светоний: «Чего
никто не слышит, того никто не ценит». И действительно, его жизнь со временем прибрела
вызывающе расточительный характер. Расточительство и мотовство он считал признаком
аристократа и восхищался Гаем Калигулой, который сумел промотать за малое время
бережно собранное огромное наследство Тиберия. Последний из рода Юлиев-Клавдиев
олицетворял слабости династии и своего поколения. С ним умерла большая часть культуры
мятежных крайностей, бывших антидотом против векового республиканского
самоограничения, когда законы, регулирующие расходы населения, учитывали даже
количество драгоценностей, которые могла носить женщина.

Когда эти законы были оспорены, Нерон сыграл роль «владыки буянов» — властелина,
ищущего острых ощущений, который возвысил удовольствие в ущерб принципам и
сознательно ввел себя в заблуждение относительно того, что искусство может ничем не
отличаться от жизни. «Удовольствие погасает в момент наибольшего восторга»[143], —
писал Сенека в трактате «О счастливой жизни».[144] Не имея интереса к философии (этот
аспект обучения был отвергнут Агриппиной), Нерон пытался как можно дольше не допустить
этого угасания. Периодически он превращал столицу империи в игровую площадку для
наслаждений. В 64 году с помощью префекта претория Тигеллина этот император, который,
по словам Светония, «твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного и хоть
в чем-нибудь чистого», закатил пир, который превратил Марсово поле — бывший военный и
тренировочный лагерь — в нечто среднее между гигантским борделем и пивной. В то время
как Нерон резвился на задрапированном пурпуром плоту в центре пруда, примыкавшего к
термам Агриппы, нагие проститутки разгуливали по берегу или тосковали в наспех
сооруженных шатрах рядом с девственницами и знатными женщинами, собранными здесь
для единственной цели — одной ночи свободного секса. В тавернах рекой лилось вино. За
пальму первенства состязались похоть и пьянство — итогом был разврат, изнасилования и
жестокие кровавые оргии. Сам Нерон на плоту, гребцами которого были распутные юноши,
прошел обряд бракосочетания с бывшим рабом Пифагором, при этом император был в
наряде невесты.[145] На берегу ссоры и драки закончились несколькими убийствами.

Это была разнузданная ночь развенчания авторитетов, в которой Нерон не учел возможности
ответных действий и результат которой напомнил пародию на свадьбу Мессалины
пятнадцатью годами ранее. Но если простой народ наслаждался этим бесстыдным
потаканием первобытным инстинктам, то закоренелый консерватизм, все еще сохранившийся
у меньшинства римских аристократов, отказался с ним мириться. Ошибка Нерона, как и Гая
до него, заключалась в представлении, что он может пренебречь неискренними
словоизлияниями о прошлом, которого не помнил. Не оправдывая свои действия перед
сенатом и народом, он тем самым разоблачал лицемерие Августа. Однако пострадал именно
он, а не память об Августе. Как покажет гражданская война, последовавшая за смертью
Нерона, римляне еще не были готовы распроститься с фальсификациями, на которые пошел
Август, чтобы лишить их свободы. Государству необходим император, этого требовала
армия. Но это должен быть человек, чье общение с Римом не ограничивалось бы

Page 71/195
непристойными глупостями, а представляло собой продуктивный политический диалог,
достаточно гибкий, чтобы сочетать интересы сторон для достижения общих целей.

Сохранилась мраморная статуя Нерона в отроческом возрасте. Как мы знаем, тогда он носил
другое имя — Луций Домиций Агенобарб — в честь отца. На шее у него золотая булла,
означавшая принадлежность к высшему обществу; лицо широкое, открытое, спокойное. Глаза
(впоследствии близорукие) кажутся большими и широко раскрытыми. В руке он держит
документ, скрученный в свиток. Это изображение юношеской зрелости, патрицианской ранней
возмужалости, иконография инсайдера. Судя по вероятной датировке скульптуры (после
выхода замуж Агриппины за Клавдия, но до того, как император усыновил Нерона), это
изображение отчасти является продуктом принятия желаемого за действительное. Нерон
обязан своей карьерой матери, а она, по свидетельству Диона Кассия, напомнила ему об
этом как минимум один раз. В нем, как и в Агриппине, текла кровь Августа. Мать Нерона была
номинальным обоснованием его исключительности, но, как показал пример многочисленных
наследников императорского трона от Агриппы Постума до Тиберия Гемелла, это не давало
ему никакой гарантии. Как хорошо понимали мать и сын и как видели мы, путь к пурпурной
мантии не может быть таким простым.

Тем не менее к 13 октября 54 года он был успешно пройден. Агриппина тщательно


подготовила заявление о смерти Клавдия, подождав, пока не улучшатся предзнаменования
— определенно дурные в начале этого дня. Нерон, сопровождаемый префектом претория,
назначенцем Агриппины Афранием Бурром, произнес перед войсками речь, написанную для
него Сенекой, и пообещал щедрые денежные подарки. Все прошло гладко. Убийство, ложь,
деньги и мать, непреклонно добивающаяся своего, сделали Нерона императором.

Юный принцепс признал, что всем обязан матери, назначив трибуну телохранителей пароль
«лучшая мать» в первую ночь своего правления. Светоний заявляет, что «матери он доверил
все свои общественные и частные дела». По словам Диона Кассия, можно предположить, что
дар власти отобрала у него грозная родительница: «Вначале Агриппина управляла за него
всеми делами империи».[146] Это был трудноуловимый и, несомненно, важный переход
между субъектом и объектом, от активности к пассивности. Такое необычное положение
вещей, невиданное до сих пор в римской истории и ставящее непреодолимые
конституционные проблемы, запечатлено на золотых и серебряных монетах, выпущенных с 4
по 31 декабря. На одной их стороне изображен Нерон, на другой — Агриппина. Положение их
поясных портретов показательно само по себе: Агриппина располагается на аверсе, а Нерон
на реверсе, кроме того, император помещен физически и символически ниже своей матери.
Тацит говорит, что в речи в сенате Нерон сказал о том, что его юности не довелось
соприкоснуться с междоусобными войнами и семейными раздорами и что поэтому он не
приносит с собою ни ненависти, ни обид, ни жажды отмщения.[147] Сенека, который тоже был
обязан Агриппине своим положением, мог писать эти слова без иронии. Но вскоре начались
семейные ссоры, междоусобицы и взаимное недовольство. Их причиной стали высокомерные
амбиции Агриппины, о которых свидетельствуют эти монеты, отчеканить которые, по нашему
мнению, распорядилась она, а не Нерон. К 55 году был отчеканен второй выпуск монет, на
которых портреты императора и его матери были изображены рядом на лицевой стороне. На
них Нерон выглядит значительнее, и хотя это была беспрецедентная почесть для Агриппины,
тем не менее ее статус определенно упал по сравнению с первым выпуском. Ее верховенство
быстро подходило к концу.

Вряд ли нужно этому удивляться. Судя по повествованию Диона Кассия, отсутствие интереса
у Нерона к управлению империей не росло постепенно, а с самого начала характеризовало
отношение к своему посту: «Он не любил дела любого рода, ему нравилось вести праздный
образ жизни».[148] Жажда власти исходила от Агриппины. Нерон благоволил к тем, кто
облегчал его праздность, не надоедая упреками. Самым крупным событием первого года

Page 72/195
правления была передача заботы о государстве от Агриппины Сенеке и Бурру, которых Тацит
описывает как руководителей и наставников юного императора, пребывавших в добром
согласии (редкость у делящих власть) и в равной мере, но различными путями приобретших
влияние на императора: «Бурр — заботами о войске и строгостью нравов, Сенека —
наставлениями в красноречии и свободной от подобострастия обходительностью. Они
совместно пеклись о том, чтобы предоставить принцепсу, если он пренебрежет
добродетелью, дозволенные наслаждения…» Несмотря на это, с Агриппины вряд ли можно
снять всю ответственность. Даже если отбросить антифеминистские настроения источников,
нужно признать, что она умышленно вышла за пределы дозволенного.[149]

В конце 54 года в Рим прибыли армянские послы. Тацит с возмущением описывает ее


поведение, когда их принимали при дворе. «Когда Нерон принимал армянских послов,
отстаивавших перед ним дело своего народа, она возымела намерение подняться на
возвышение, на котором он находился, и сесть рядом с ним, что и случилось бы, если бы
Сенека, когда все оцепенели, пораженные неожиданностью, не предложил принцепсу пойти
навстречу подходившей к возвышению матери. Так под видом сыновней почтительности
удалось избегнуть бесчестья».[150] И позволить Тациту облегченно вздохнуть. Это было
осторожным обвинением. Нам неизвестно, было ли такое поведение Агриппины обычным в
эпоху правления Клавдия.

По рекомендации Сенеки в 55 году Нерон получил консульство. Эта должность принесла


своего рода дигнитас, дополнительное достоинство, с которым Августа, как женщина, не
могла соперничать. Кроме того, консульство было наградой (как она поймет позже),
соответствующей политике, которой следовало большинство предшественников Нерона, и
которая позволяла монополизировать этот высший магистрат с целью более полного
утверждения своего господства над сенатом. Ошибка Агриппины в 55 году состояла не в том,
что она потребовала консульства для себя или возражала против назначения Нерона, — она
попыталась вмешаться в первую романтическую связь сына.

Акте была вольноотпущенницей из Малой Азии. Светоний описывает эту связь наряду с
сексуальными проступками Нерона и утверждает, что молодой император чуть было не
вступил в законный брак с бывшей рабыней, «подкупив нескольких сенаторов консульского
звания поклясться, будто она из царского рода». Но в 55 году Нерон оставался в
несчастливом браке с дочерью Клавдия, Октавией, на которой женился предположительно в
результате махинаций Агриппины за год до смерти тестя. Снедаемая ревностью и
высокомерием бывшая рабыня обладает большим влиянием в императорском доме, чем
внучка Августа и мать принцепса, — Агриппина потребовала от Нерона разорвать отношения.
В ее действиях отсутствовал женский подход и даже простая обходительность. Она
отвергала самую мысль о том, «что вчерашняя рабыня — ее невестка», и в крайнем
раздражении накинулась также на друзей Нерона, громко их обвиняя (в их числе был
будущий император Отон, который, как мы увидим, часто играл роль сводника в любовных
утехах принцепса).[151] Когда Нерон отказался, Агриппина перешла к угрозам. Даже
учитывая ограниченный политический опыт Нерона, он должен был распознать
несообразность намека на то, что если она однажды посадила его на трон, то теперь может
поставить его положение под угрозу. Несомненно, что Сенека осторожно уладил все
недопонимания. Поскольку он содействовал связи с Акте (а это служит указанием на то, что,
несмотря на демонизацию этих отношений Светонием, мудрые, воздержанные советники
считали их безобидными), цель заключалась в том, чтобы отдалить Нерона от матери и
приблизить к наставнику. Была создана модель, которая просуществует в течение
следующих пяти лет, к общему удовлетворению всех, кроме матери принцепса. Агриппина, по
складу характера неспособная спокойно отступить, на короткое время избрала курс обмана,
взяв на себя роль сводницы и не препятствуя встречам Нерона с Акте. Друзья императора
разоблачили ее, и Агриппина снова перешла к привычному для нее методу нападения,
восхваляя Британника в противовес сыну и позволив Нерону делать собственные выводы.

Page 73/195
Император, со своей стороны, обратил свое внимание на вольноотпущенника Палланта,
помощника и любовника матери, которого он лишил должности, возможно, по причине
финансовых злоупотреблений. Для Агриппины это был двойной удар. Но худшее было
впереди.

«Жизнь Нерона» Светония включает рассказ об отвратительной серии отравлений в личных


дворцовых покоях императора. Отравительницей опять стала Локуста, которая по приказу
Нерона на этот раз изготовила яд для «Британника, которому он завидовал, так как у того
был приятнее голос, и которого он боялся, так как народ мог отдать тому предпочтение в
память отца…». Это был удобный для Нерона шаг, который, однако, представил «царя
певцов» убийцей и глупцом. Когда Локуста изготовила яд, достаточно сильный, чтобы
вызвать мгновенную смерть, император разработал план отравления Британника. Как и
ожидалось, его сводный брат «с первого же глотка упал мертвым», и это шокировало
присутствующих, в том числе Агриппину и ее сестру, Октавию. Нерон беззаботно приписал
случившееся приступу эпилепсии. (Британник действительно страдал этой болезнью. В
случае же его отравления ядовитая насмешка Нерона была достаточно злорадной, учитывая
то, что эпилепсией болели недавние правители — божественный Юлий и Гай Калигула.) Дион
Кассий не допускает возможности смерти от эпилепсии. Он утверждает, что от яда тело
Британника приобрело синевато-багровый оттенок. Рабы покрыли предательские участки
гипсом, но тайные похороны проходили под проливным дождем, который смыл его тонкий
слой, раскрыв виновность Нерона. Император наградил Локусту большими сельскими
поместьями. Никто не искал отмщения за Британника. Наоборот, как можно предположить из
рассказа Тацита, популярность Нерона помешала серьезному расследованию его
преступления. Агриппине пришлось делать выводы относительно своего благополучия,
исходя из откровения сына, что в достижении собственных целей он, как и мать, не
остановится ни перед чем.

Такой упреждающий удар со стороны Нерона стал своего рода импульсом, который сразу же
приобрел свойство неумолимости и выглядел как средство лишить Агриппину поддержки и
помощи. Вначале у нее отняли охрану, затем удалили из дворца. Нерон ясно дал понять, что
ее ожидает. Вероятно, она осталась бы жива, если бы вела себя осмотрительно и приняла
новую роль, которую отвел ей император. Но для Агриппины, такой, какой ее показывают
источники, — сварливой женщины с ограниченными стремлениями и непомерными
амбициями, — это было невозможно.

Нерон уже обратил свои мысли к музыкальной карьере. Убив Британника, он устранил
важного конкурента. Этого было недостаточно. В юности он обучался музыке. Теперь, став
императором, он призвал лучшего в то время кифареда Терпна, чтобы тот пел и играл для
него. На протяжении многих вечеров Нерон просто слушал. Потом и сам начал
практиковаться и установил для себя строгий режим упражнений: «лежал на спине со
свинцовым листом на груди, очищал желудок промываниями и рвотой, воздерживался от
плодов и других вредных для голоса кушаний». С одной стороны, это свидетельствует о
некоторой самодисциплине, отсутствовавшей у Гая, с другой — говорит о первых признаках
одержимости.

Совместное влияние Сенеки и Бурра на этом этапе спасло Нерона от безоглядного


подчинения этому артистическому «призванию». «Пусть сенат отправляет свои издревле
установленные обязанности», — согласно Тациту, сказал Нерон в речи при вступлении в
должность. Это станет не больше чем формулировкой, но в начале правления это
подразумевало двустороннее соглашение, по которому принцепс и сенат имели собственные
отдельные роли. Нерон выносил обдуманные решения — не такие многочисленные, как
Клавдий, но менее своевольные — после прочтения письменных мнений. Он не принимал в
сенат сыновей вольноотпущенников (консервативная политика, которая должна была

Page 74/195
получить широкое одобрение политических классов), а после убийства Луция Педания
Секунда, бывшего префекта города, одним из собственных рабов Нерон поддержал
непопулярный закон, предусматривающий убийство всех рабов Педания. После борьбы за
власть между императором и сенатом, свойственной недавним правителям, отцы города
определенно были поражены отказом Нерона воспользоваться таким удобным шансом
получить популярность за их счет. Император, вероятно, не без помощи советников,
пересмотрел налоги и, в соответствии с другим обещанием, дистанцировался от политики
доносительства. Это была демонстрация доброй воли, которую он провел с
благожелательностью, унаследованной, по его утверждению, от Германика. В отношении
римской аристократии она служила той же цели, что и денежный подарок Нерона гражданам
Рима при восхождении на престол, который оценивался в сумму ежегодной поставки зерна
(главного продукта в рационе римлян).[152]

После Акте появилась менее кроткая искусительница. В свое время эгоистичный дуэт Нерона
и Агриппины проявил легкомысленность. Они вместе распустили слух, что Нерона защищают
змеи. (Когда Мессалина подослала убийц, чтобы покончить с ним во время сна, с подушки
навстречу бросился змей и отпугнул их. Позже у изголовья была найдена сброшенная
змеиная кожа. Агриппина распорядилась вправить ее в браслет, который Нерон носил как
амулет, гарантирующий безопасность.) Но змеи в Риме многолики. Змея, которая в конце
концов перехитрила мать Нерона, купалась в молоке ослиц, чтобы отогнать «все болезни и
порчу от своей красоты». Одаренная всеми качествами, кроме добродетели, Поппея Сабина
вначале вызывала у Нерона сексуальную одержимость, а потом стала его женой, которую он
любил с безудержным помешательством (и убил в припадке гнева). Этот аспект жизни
Поппеи — с упором на любовь — дошел до нас в опере Монтеверди «Коронация Поппеи».
Историки не любили Поппею (если не брать в расчет оперу в стиле барокко), как и Агриппину.
Современники ее также не испытывали к ней дружелюбия, публично демонстрируя
неприязненность. В 59 году она вышла замуж за товарища Нерона по гулянкам — Марка
Сальвия Отона. Не желая делить ее, император отослал Отона в провинцию на территории
современной Португалии на должность наместника. (Тем самым он подготовил для Отона
почву для более поздних претензий на принципат.) В источниках говорится, что Поппея тоже
не хотела делить Нерона с кем-либо. Ценой ее любви был развод императора с Октавией —
и устранение Агриппины. В повествовании Тацита это становится одним из самых
драматичных эпизодов в классической литературе. В истории принципата этот период
представляет собой критически важное развитие событий. «Всем хотелось, чтобы
могущество Агриппины было подорвано, но никто вместе с тем не предвидел, что ненависть
доведет сына до умерщвления матери», — говорит Тацит. Император не только убил свою
мать, но и остался безнаказанным, а «счастливый» результат отметили актами благодарения
в храмах и алтарях, а также решили провести ежегодные игры на праздновании в честь
Минервы. Даже сенаторы добавили свои голоса к хору лжи, и только единственный
архиконсерватор — Трасея Пет — вышел из здания сената в знак протеста этой политики
оправдания принцепса. Такое молчаливое согласие является признаком деградации,
основанием для того низкого барьера, который был установлен для императорской короны в
год беспорядков, последовавших за смертью Нерона.

План был основан на хитроумном, но неестественном замысле — разрушении корабля. Его


придумал Аникет — новый префект Мизенского флота и воспитатель Нерона в годы его
отрочества. Непредсказуемость моря могла оправдать любые неблаговидные поступки,
поэтому Нерон пригласил Агриппину присоединиться к нему в Байях на праздновании в честь
Минервы. Он поселил мать на прекрасной вилле, у берега стоял на якоре отличавшийся
нарядным убранством корабль. Тем вечером в собственном дворце он устроил
великолепный, надолго затянувшийся ужин. Затем он проводил Агриппину до пристани, где
она должна была сесть на корабль и вернуться домой. Ясная лунная ночь грозила разрушить

Page 75/195
план, но отступать было некуда. На безмятежно-спокойном море, отражающем миллионы
звезд, произошел «несчастный случай». Тяжелые свинцовые плиты, специально
установленные в потолке, обрушили каюту корабля. Были жертвы, но Агриппине удалось
избежать смерти. Августу и ее служанку защитили высокие стенки ложа. Обе упали в море.
Служанка по имени Ацеррония кричала, что она Агриппина, и просила о помощи. Матросы,
подкупленные Нероном, насмерть забили ее веслами. А мать императора, «сохранявшая
молчание и по этой причине неузнанная», поплыла к берегу. Ее спасла рыбацкая лодка,
которая доставила ее на виллу, где миролюбие ее покинуло. Она все поняла.

Агриппина уведомила сына об ужасном «несчастном случае» и о своем спасении. Нерон уже
знал, что мать выжила, и по этой причине был в панике. Он призвал для совета Сенеку и
Бурра, но Аникет опять взял инициативу в свои руки. Когда прибыл посыльный от Агриппины,
Нерон подбрасывает ему под ноги меч и тут же приказывает его арестовать по подозрению в
покушении. Аникет в сопровождении нескольких человек отправился в дом Агриппины.
Подойдя к нему, он разогнал собравшуюся толпу любопытных зевак, затем убил всех рабов,
которые стояли между ним и спальней, в которой в полутьме ждала Агриппина с
единственной служанкой. В мерцающем огне ламп горящий жаждой мести Аникет подошел к
своей жертве. Служанка убежала, но Агриппина держалась твердо. «Я знаю, что мой сын ни
при чем, — сказала она. — Он не отдавал приказа убить свою мать». Удар палкой по голове
заставил ее замолчать. Потрясенная, но, по рассказу Тацита, оставаясь хозяйкой положения,
осведомленная в том, как подобает умирать римлянам, она кладет руки на живот.
Последними словами Агриппины были: «Поражай чрево!» Вслед за этим градом посыпались
удары.

Нерон впервые в жизни увидел сон — дурной, зловещий сон: по словам Светония,
беспокойной участью тирана является возмездие за грехи. Императору было двадцать два
года. Его биографы ничего не говорят о раскаянии. Хотя совесть мучила Нерона так, что он
призывал магов, пытаясь вызвать дух умершей и вымолить прощение, он не вымолвил ни
единого слова сожаления. Когда, приблизительно в 64 году, Нерон впервые выступал на
римской сцене, в его репертуар вошла песня, которую Светоний называет
«Орест-матереубийца». В ней говорится об убийстве Клитемнестры ее сыном, Орестом. Факт
ее исполнения свидетельствует о нормах морали того времени, а также о провале политики
Сенеки и Бурра, которая заключалась в разделении нравственного публичного облика
Нерона и его порочной личной жизни. Через год после убийства Агриппины появление на
небе кометы было истолковано как предзнаменование смены правителя. (Была предложена
кандидатура Рубеллия Плавта, потомка Тиберия, но Нерон потребовал его изгнания, а позже
убил.) Возможно, античные авторы выдумали небесный феномен, чтобы подчеркнуть
непригодность Нерона как принцепса и продемонстрировать, что в большой семье
императора есть люди, способные его заменить. Если так, то время для этого еще не
подошло. Власть Нерона все еще оставалась крепкой. Со смертью Агриппины, ожидающей
своего увековечивания Генделем, он развелся с Октавией по надуманной причине
супружеской измены и бесплодия. (Хотя десятилетний брак с Октавией не принес детей,
очевидным объяснением была отнюдь не ее неспособность к зачатию. На помощь опять
пришел Аникет, который подтвердил вымышленное обвинение в прелюбодеянии.) Нерон
сослал ее на остров Пандатерию и здесь приказал убить. Затем он женился на Поппее.
Император даровал ей титул «Августа», у них родилась девочка, которая вскоре умерла.
Поппея тоже умерла в 65 году после выкидыша и нескольких внутренних кровотечений.
Источники поддерживают версию, что в ее смерти, а также в выкидыше, виноват сам муж.
Разгневавшись на Поппею, когда та стала упрекать его за позднее возвращение со скачек,
Нерон несколько раз ударил ее ногой в живот. Его репутация позволяла сделать такое
предположение.

Самой вероятной причиной смерти Бурра в 62 году был рак горла. Убив свою мать и брата,
Page 76/195
Нерон не мог надеяться избежать обвинения в отравлении. Префектами претория после
Бурра стали Фений Руф совместно с Гаем Софонием Тигеллином. Фений Руф имел
репутацию честного человека, эффективно справлявшегося с организаций поставок зерна в
Рим. Тигеллин оказался доминантной фигурой, несмотря на… а возможно, благодаря
значительной неприязни со стороны сената. После их назначения, утверждает Тацит,
«благопристойность и порядочность стали цениться меньше… теперь Нерон прислушивался
к бесчестным советникам», а Сенека попросил Нерона позволить удалиться от дел,
предложив ему свое состояние.[153] Нерон отклонил и просьбу, и предложение, хотя
заявление о нездоровье со стороны Сенеки было равнозначно отставке. Император стал
более зависеть от Тигеллина, чем от прежнего наставника, а это был человек, чьи интересы,
как и Нерона, сосредоточивались на невоздержанности в управлении государством.
Изменение политического курса завершилось женитьбой принцепса на Поппее. Новая
императрица имела склонность к великолепию и пышности: ее похороны вызывали
ассоциацию с восточным понятием о божественной природе монарха, несвойственной
ранним годам правления Нерона. В стиле управления империей Нероном можно распознать
поворотный момент, он произошел в 62 году. Принцепс окончательно распрощался с
прошлым. Это был год смертей Палланта и бывшего любовника Нерона — Дорифора. Обоих,
по утверждению Тацита, приказал отравить император. Предзнаменованием возрождения
судов по обвинению в оскорблении величия (предательстве) послужило изгнание человека по
имени Авл Дидий Галл Фабриций Вейентон, написавшего остроумно-оскорбительную книгу, в
которой он включил Нерона в число персонажей, подвергавшихся язвительным нападкам. В
этом случае Вейентону удалось сохранить жизнь. Но настроение на Палатинском холме
менялось не в лучшую для императора сторону. Сенат наблюдал за всем этим с
беспокойством.

Несмотря на опасения Нерона, его въезд в Рим после смерти Агриппины был принят с
восторгом. Для внимательного наблюдателя было очевидно, что это чувство не было ни
всеобщим, ни глубоким. Светоний описывает спокойную реакцию на распространившиеся в
городе пасквили. Преобладали настенные надписи, прямо обвиняющие императора в
убийстве матери. Самое знаменитое событие в период принципата Нерона произошло в 64
году, оно продемонстрировало глубину двойственного отношения к императору спустя десять
лет после его восшествия на престол.

Теплой лунной ночью в Риме разразился пожар. Он начался в кое-как сколоченных лавках и
закусочных рядом с ипподромом Большого цирка.[154] Нерона в городе не было, он
находился в приморском курорте Анции за тридцать пять миль, но поспешил обратно и успел
или прочитать стихи о падении Трои, или посмотреть, как борются с огнем (категорически
исключается лишь игра на кифаре). Его усилия, включавшие разрушение нескольких больших
зернохранилищ, стоявших на пути огня, чтобы препятствовать его распространению,
оказались безрезультатными. Вероятно, ветер разносил огонь, который в конце концов
уничтожил десять из четырнадцати городских районов. В дыму и кружащейся копоти
разлетались слухи. Находились люди, открыто кидавшие в дома горящие факелы, чтобы
распространить пожар. Не исключено, что это делалось для прикрытия мародерства. Однако
не исключено, что они действовали по приказу свыше. Виновным считали Нерона. Такое
отношение вряд ли было вызвано народной любовью. «И вот Нерон, чтобы побороть слухи,
приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на
себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами», — объясняет Тацит.[155] В
данных обстоятельствах это был разумный отвлекающий маневр со стороны императора.
Бедствия подобного масштаба традиционно считались зловещим и грозным доказательством
гнева небесных сил. Когда остыли последние тлеющие угольки, Нерон излил молитвы
Вулкану, Церере, Прозерпине и Юноне, а затем казнил христианских узников. Он скармливал
их, одетых в звериные шкуры, диким животным. Христиан распинали на крестах или сжигали

Page 77/195
живьем. Это было действо, целиком рассчитанное на публику. Тем не менее слухи
множились.

Расширяя пределы своего увлечения эффектными внешними формами, Нерон


воспользовался уничтожением большей части Рима, чтобы реализовать программу
перестройки города, которая предусматривала не только будущее недопущение подобных
пожаров, но и в большей степени — визуальное восприятие. В городском пейзаже
доминировал великолепный императорский дворец — Domus Aurea, или Золотой дом. Он
простирался на недавно освобожденной, а также конфискованной территории от
Эсквилинского холма на северо-западе через Оппиев, Целиев и Палатинский холмы до
Большого цирка в юго-западной части Рима.[156] По словам Тацита, «Нерон построил себе
дворец, вызывавший всеобщее изумление лугами, прудами, разбросанными, словно в
сельском уединении, тут лесами, там пустошами, с которых открывались далекие виды».[157]
Светоний описывает «пруд, подобный морю». Потрясающие размеры Золотого дома
подчеркивались статуей самого Нерона, воздвигнутой в вестибюле нового дворца, —
гигантское золотое подобие императора, поднимавшееся к римскому небу на тридцать шесть
с половиной метров. В самом дворце залы были декорированы золотом, стены
инкрустированы жемчугами и драгоценными камнями. Безразличный к гибели множества
римлян, Нерон объявил, что теперь наконец он будет жить по-человечески. Марциал писал о
дворце как о «надменном парке, лишившем бедных своих жилищ».[158] Издевательские
излишества Золотого дома (хотя в будущем он будет предметом гордости для римлян)
лишило Нерона хорошего мнения о нем, завоеванного разумной перестройкой Рима.

Все это могло сыграть свою роль, когда на следующий год все классы римского общества
поддержали неудачный заговор против Нерона. Хотя источники расходятся во мнениях
относительно личности мятежников, к заговору Пизона (главой которого, вероятно, мог быть
Гай Кальпурний Пизон, внук Пизона, обвинявшегося в отравлении Германика) примкнули
сенаторы, выдающиеся мыслители и солдаты преторианской гвардии (Дион Кассий
упоминает Фения Руфа и Сенеку). Заговор, не отличающийся строгостью конспирации, по
неосторожности выдал человек, который должен был нанести первый удар: Флавий Сцевин.

В своих ответных действиях Нерон игнорировал давние поучения Сенеки о том, что
«жестокий и неумолимый гнев не приличествует царям», исчезла та умеренность, с которой
он сносил настенные надписи и стихи. Он прибег к пыткам, чтобы выявить и уничтожить как
можно больше заговорщиков. Тем самым он узнал неприятную для себя правду. Военный
трибун Субрий Флав откровенно объяснил, почему он присоединился к мятежникам: «Я
возненавидел тебя. Не было воина, превосходившего меня в преданности тебе, пока ты был
достоин любви. Я любил тебя, надеясь, что ты станешь хорошим императором, я
возненавидел тебя, потому что ты сделал то-то и то-то. Я не могу быть рабом возничего или
кифареда».[159] Пизон же совершил самоубийство. Со смертью Фения Руфа в командовании
преторианской гвардией появилась вакансия, которую занял стремящийся завоевать
расположение императора Нимфидий Сабин. В конечном счете он оказал Нерону плохую
услугу. Тем временем от лица принцепса Тигеллин нацелился на устранение будущих
разногласий. Решено было принести в жертву сенаторов — иногда деспотически, но
неизменно жестко. По слухам, причиной тому была алчность: Нерону нужны были деньги.
Причиной опустошения императорской казны были отнюдь не общественные строительные
работы. Разорением Рима грозила мечта о собственном величии — строительство Золотого
дома.

Некоторым императорам деньги требовались, чтобы покрыть непомерные расходы на войну.


Однако Нерон, по словам Светония, был другим: «Расширять и увеличивать державу у него
не было ни охоты, ни надежды. Даже из Британии он подумывал вывести войска и не сделал
этого лишь из стыда показаться завистником отцовской [Клавдия] славы». Полагаясь на
преданность армии (наследие деда Германика), Нерон пренебрег визитом хотя бы в один
периферийный легион. Вместо этого его политика управления провинциями заключалась в
Page 78/195
реакции на изменение обстановки. Крупные восстания вспыхнули в Британии (под началом
Боудикки в 60 году), в 66 году — в Иудее, а в Парфии только талант Гнея Домиция Корбулона
восстановил честь римлян после сокрушительного поражения Цезения Пета в 62 г. Слава
этой победы стоила Корбулону жизни. Боясь популярности своего военачальника, Нерон в 67
году потребовал от него покончить с собой.

Победы, которых добивался Нерон, происходили не на полях сражений, награды, которые он


ценил, не относились к военным трофеям. В 66 году император отпраздновал победу над
Парфянским царством с небывалой щедростью. После этого он отправился из Рима в
Грецию. В свое отсутствие он оставляет двоих вольноотпущенников, Гелия и Поликлита,
вершить государственные дела. Это могло быть намеренным оскорблением сената. С собой
император-эллинофил взял навыки в пении и состязании колесниц, которые практиковал в
Риме как на публике, так и в частной жизни. Его усилия, которые дома, по утверждению Диона
Кассия, вызывали смех, в Греции завоевали 1808 призов, среди них — приз на Олимпийских
играх в скачках, где он вывалился из своей колесницы, но, несмотря на это, получил венок.
Какой бы неприличной ни казалась «реальная политика» Греции, но она принесла свои
плоды. Двадцать восьмого ноября 67 года Нерон освободил всю Грецию от римских налогов.
«Другие правители тоже даровали свободу городам, — заявил он. — Но только Нерон
подарил ее всей провинции».[160] Его возвращение в Рим приняло форму триумфа. В
триумфальной колеснице Августа он проехал по улицам города, обрызганным ароматами.
Ленты летали подобно конфетти. Соревнуясь с благовониями, в воздухе витали запахи
жертвоприношений: по маршруту процессии в знак благодарения были выставлены
жертвенные животные. Поверх пурпурной тоги Нерон надел накидку с рисунком из звезд, на
голове нес олимпийский венок. Это был грандиозный спектакль, который, по версии
Светония, объяснялся необходимостью народного одобрения: «…более всего его увлекала
жажда успеха, и он ревновал ко всем, кто чем бы то ни было возбуждал внимание толпы».
Такая мегаломания и театральность служили только для того, чтобы утвердить
невозможность слияния традиционных римских нравов с чуждыми, антипатичными
тенденциями.

Император лишился популярности. Он настроил против себя сенат и отдалил народ, слишком
долго находясь за пределами Рима. Его злодеяния были общеизвестны, список жертв
(начиная с членов собственной семьи) — длинным и мучительным. Он промотал богатства
империи, утратил лояльность как армии, так и Простого народа. Теперь ему не приносила
пользы божественность Клавдия, великолепие Германика или далекая тень Августа. Весной
68 года высокорожденный наместник провинции, сторонник старомодных взглядов, заявил,
что не подчиняется Нерону. Дион Кассий пишет, что после того, как Гальба предъявил свои
права на трон, Нерон обнаружил, что покинут всеми.[161]

Прежде всего нужно сказать, что историк приукрасил ситуацию. Реакция императора на
известия о восстании Гальбы была спокойной и безразличной — он не предпринял ничего.
Выражением его презрения была инертность. Был ли он одурманен безучастностью,
затерялся ли в субъективном мире своих греческих триумфов и поэтому не смог вернуться к
делам Рима? По правде говоря, он очень долго отсутствовал. Нерон объявил себя
единственным консулом, сроком на один год, не сознавая, что по иронии судьбы может найти
убежище в остатках республиканского законодательства о должностных лицах. Он призвал
легионы из Британии и Иллирика и хотел дополнить их численность моряками из Мизенского
флота. К тому времени, как он предпринял решительные меры, было слишком поздно.
Отчасти ему хотелось, чтобы так и случилось. Нерон намеревался бежать в Египет, но не
осталось никого, кто мог бы его сопровождать. Преторианская гвардия перешла на сторону
Гальбы, немалую роль в этом сыграл подкупленный Нимфидий Сабин. В Риме эпохи
принципата утрата доверия преторианцев, возможно, означала непоправимую потерю. В саду
виллы Ливии в Прима Порта, где лавровая веточка, полученная прежней Августой как
Page 79/195
предзнаменование и разросшаяся в рощу «так, что цезари для триумфов брали оттуда
лавры», увядало посаженное Нероном дерево. Больше не будет лавровых корон для
наследников Августа, не будет венков для потомков Юлиев или Клавдиев. Их дни ушли.

События торопили Нерона. Дворец, в который он наконец возвратился, стоял пустым. Так и
должно было быть. В истории Светония фигура одинокого императора среди безлюдных
покоев и отзывающихся эхом коридоров представляет собой образ разоблаченной тирании.
Нерон бежал в дом вольноотпущенника в предместьях Рима. Спор входил в
сопровождающий его немногочисленный отряд. Переодетый рабом Нерон мало напоминал
молодого человека, который четырнадцать лет назад бродил ночью по улицам Рима в
поисках дешевых развлечений. Беззаботная жизнь сделала его обрюзгшим и неуклюжим,
прежняя привлекательность исчезла. Когда настал критический момент, слишком сильная
самовлюбленность помешала ему покончить с собой.

Он плохо сыграл заключительную сцену, этот император, правление которого дошло до нас в
виде последовательности ярких

tableaux vivants — «живых картин». Раб направил его руку, вонзившую кинжал глубоко в шею:
не исключено, что этот помощник сам нанес смертельный удар. В последние секунды
вытаращенным глазам Нерона не дано было увидеть всю правду Он ушел в мир иной в
состоянии самообольщения. «Какой великий артист погибает!» — выдохнул он. Благодаря
публичному характеру должности правителя свидетели записали его последние минуты. Во
всяком случае, у него хватило ума не спрашивать Августа, насколько хорошо он сыграл свою
роль в комедии жизни.

ГАЛЬБА (3 г. до н. э. — 69 г. н. э.)

«Способен стать императором, пока он им не сделался»

Гальба был стариком, бездетным вдовцом, среднего роста, с крючковатым носом,


совершенно лысый, страдающий подагрой «до того, что он не мог ни носить подолгу башмак,
ни читать или просто держать книгу». Этому аристократичному сыну горбатого карлика шел
семьдесят третий год, но он был не способен противиться ни примитивным желаниям, ни
дурным советникам. Можно сказать, что Гальбу одолевали возрастные слабости, но не
слабость духа. Его семимесячное правление началось за день до смерти Нерона в июне 68
года. Он достаточно сурово отнесся к наследию своего предшественника.

В этот год беспорядков (Нерон мертв, популярность Веспасиана еще далека) была раскрыта
тайна империи. Это высокопарное заявление сделал Тацит: «Императором можно стать не
только в Риме» (при правильно используемой поддержке легионов и волне народного
недовольства взятки нужным людям, тактичное обхаживание сената — об этих условиях
Тацит забыл упомянуть). В водовороте падения Нерона были и другие откровения, а именно:
принципат не был игрушкой для стариков, как и не был он приспособлен к старомодным
имперским идеям, хотя это станет ясно позже. «Что вы делаете, соратники? Я ваш, и вы
мои!» — это лишь одна версия последних слов умирающего Гальбы. Но он был не прав.
Гальба не принадлежал солдатам, как и они ему. Возможно, он был энергичен умом, как
настаивает Дион Кассий, возможно, был отмечен для величия самим Августом, как
утверждает Светоний, но его политический инстинкт был ненадежен. В момент избрания и
шумных одобрений он отказался платить легионерам денежные подарки, и в результате они
остались лояльны памяти щедрых потомков Августа. Скаредный, суровый и прямодушный
Гальба остался стариком-узурпатором.

Page 80/195
Как он посеял, так со временем и пожал. Неважно, что его правление было предсказано за
двести лет до этого: предзнаменования не могут заменить доспехи, а голову Гальбе отсекут
те, кто никогда не интересовался мистикой. Вероятно, недостатком Гальбы было то, что в
период новых перемен и в свете раскрытой Тацитом «тайны» он остался в каждом важном
аспекте типичным творением Рима: его мысленный ландшафт простирался не дальше
родного города. Он верил в республиканские ценности. Его добродетели были такими же
строгими и бескомпромиссными, как и республиканские взгляды, что отражалось в его
скульптурных портретах: патрицианская отчужденность и героическая надменность, впалые
щеки, нахмуренные брови, неодобрительно поджатые губы — олицетворение повернутого
вспять времени и осуждения популистской лживости. Но Республика умерла (один из прямых
родственников Гальбы, выступавший против Юлия Цезаря, примкнул к заговору Брута и
Кассия и был за это наказан), а идеализированная привлекательность Августа и его
преемников больше соответствовала патернализму, лежавшему в основании принципата.
Тацит лаконично подвел итог: «Ему повредили излишняя суровость и несгибаемая, в духе
предков, твердость характера, ценить которые мы уже не умеем».[162]

Гальбе Светония на протяжении всей его долгой жизни сопутствуют предзнаменования, что
не должно нас удивлять. В самый дерзновенный момент, покидая спокойную должность
наместника провинции ради вооруженного заговора, он видит ожеребившегося мула. Тем
самым возвещалось о будущем правлении Гальбы (как раньше предсказывал его дед),
поэтому стало невозможно ни повернуть назад, ни сопротивляться. Это был своего рода
природный феномен, бросающий вызов здравому смыслу, явление, которое римляне любили
считать альтернативой ясновидению. В этой зарисовке Светония чудо превращения
бесплодного в плодородное кажется противоречащим ауре суровости, которая ощущается в
образе Гальбы. Историк подсказывает, что мы ошибаемся, когда считаем его таковым —
старым и увядшим до бесчувственности, хотя его собственное поведение как императора
вынуждает согласиться с этой оценкой. Аппетит Гальбы, замечает Светоний, был отменным.
«Ел он, говорят, очень много, и зимой начинал закусывать еще до света» (поскольку возраст
не мешал ему рано вставать и долгими днями трудиться на службе у Рима). Впечатляли и его
сексуальные аппетиты, удивительные для человека, который не мог долго носить сапоги на
распухших из-за подагры ногах. Его гомосексуальность нарушала римское табу: «Похоть он
испытывал больше к мужчинам, притом к взрослым и крепким», а не к юнцам, которые
традиционно были добычей престарелых римлян. Светоний приводит единственный,
поразительный пример. Новости о том, что сенат одобрил восхождение Гальбы, принес его
вольноотпущенник и любовник (а также бывший узник Нерона) Икел. Охваченный радостным
волнением старый солдафон «…тотчас попросил его приготовиться к объятиям, а потом
увел». За это унижение Икел был награжден всадническим достоинством.

Тем не менее аппетиты Гальбы, в отличие от запросов предшественников, не были


всепоглощающими или неумеренными. Его отношение к Икелу никак не напоминает реакцию
на домогательства Агриппины Младшей тридцатью годами ранее. Эта честолюбивая мегера
имела виды на Гальбу, когда тот был женат на Эмилии Лепиде (вероятно, после того, как
Клавдий пожаловал ему завещанные императрицей Ливией пятьдесят миллионов
сестерциев, которые не выплатили ни Тиберий, ни Гай Калигула).[163] Гальба не только
устоял перед заигрываниями будущей императрицы, но и не вмешался, когда «мать Лепиды в
собрании матрон однажды изругала ее и даже ударила» за беззастенчивость. Учитывая
злопамятность Агриппины, этот грубоватый эпизод может объяснять относительное затишье
в карьере Гальбы в течение второй половины правления Клавдия, а также отношение
военачальника к Нерону, сыну Агриппины.

Снисходительный только с близкими друзьями и вольноотпущенниками, грозный по манере


поведения, Гальба превозносил старомодную дисциплину. Если бы он только мог
мобилизовать для своего дела призрак духа солдатского товарищества! Но он всегда был
военачальником и никогда — солдатом. Гальбе не нравилось кровопролитие, однако он не

Page 81/195
скупился на смертельные приговоры, он не прибегал к пыткам, но тем не менее убивал.
Однажды солдат в походе воспользовался недостатком продовольствия, чтобы продать свой
паек за грабительскую цену. Гальба запретил кормить виновного, когда он останется без
хлеба. Когда провизия подошла к концу, этот солдат умер от голода. В другой раз он отрубил
руки бесчестному ростовщику[164] и прибил их к его прилавку. Зловещей была сама
бесчувственность его власти. Осечку дали даже уроки, полученные от Августа: предпочтение
простого образа жизни и ностальгические славословия по поводу Республики. В случае
Гальбы отсутствие действий, рассчитанных на внешний эффект, отказ от роскошной одежды,
подобающей императору, укрепляли его репутацию посредственности. Республиканские
порядки, которые он стремился установить с воинственной энергией, и в которых простой
римлянин был всего лишь винтиком в машине, привели к истощению хлеба и нехватке
зрелищ. Он не терпел роскоши и расточительности Нерона, экстравагантных театральных
представлений, ночей, когда улицы Рима наполнялись жаждой наслаждений, хотя, будучи
молодым человеком, отличился, исполняя обязанности претора, показав на Флоралиях
невиданное дотоле зрелище: слонов-канатоходцев. Вкус к причудам оказался
недолговечным. Поэтому неудивительны слова Светония: «Всем этим он вызвал почти
поголовное недовольство во всех сословиях». Такое быстрое падение заняло семь месяцев,
два из которых он провел в Риме.

Как и его литературный протагонист, Гальба из исторических источников сам сеет семена
собственного краха: развитие сюжета заключено в его характере. Историки традиционно
приписывают ему три ошибки: жестокая чистка армии, отказ выплачивать легионерам
денежные подарки и неверный выбор преемника. Каждая ошибка коренится в чертах его
характера: любовь к дисциплине, деньгам и благородное происхождение. В сочетании они не
завоевали Гальбе приверженцев и стоили ему репутации и жизни. По сравнению со своими
предшественниками этот император сидел на троне, не имеющем опоры, установленном на
хрупком консенсусе в момент кризиса. Он не был способен даже в самом начале объединить
все фракции (германские легионы, как мы увидим, весьма неохотно предложили ему
поддержку). Падение Нерона произошло — несмотря на принадлежность к семье
Юлиев-Клавдиев. Следовательно, Гальба, у которого отсутствовали официальные права на
престол, мог потерпеть крушение еще легче.

Понимал ли он раскрытую Тацитом тайну империи или обосновывал свое восхождение тем,
что имел аристократическое происхождение? Он, безусловно, не понимал, что силы,
возводящие на трон императора, принадлежали не самому императору (эту ошибку допустил
также Отон), но тем легионам, лояльность которых относилась не к Риму, не к империи и
даже не к понятию римского величия, а к лицу, занимающему трон, то есть к символу. Со
смертью Нерона нить, связывающая раскиданные по миру римские армии с Палатинским
холмом, мгновенно порвалась. Для Гальбы преданность легионов была не наградой, которую
нужно выиграть, а обязательным аспектом воинской дисциплины. Поэтому, признавая
важность прерванной связи, он отказывался восстановить ее путем подкупа своих солдат
денежными подарками или борьбы за их благосклонность. По словам Светония, «он даже
гордился не раз, что привык набирать, а не покупать солдат». Инертный сенат, привыкший
бояться и раболепствовать, больше не хотел ему помогать: есть свидетельства, что люди,
занимавшие высокое положение и, в отличие от Гальбы, понимавшие, в какую сторону дует
ветер, не решались поддержать его шатающийся режим. Вначале в Германии, потом на
Востоке от него начали отворачиваться главы кланов. Он определенно не был выразителем
духа эпохи.

Все могло пойти по-другому, если бы Гальба не совершил четвертую ошибку, а именно — не
слушал таких советчиков. Его консилиум сократился до трех человек. Светоний, с
определенной долей иронии, называет этих доверенных, всевластных помощников, никогда
не покидавших императора, «дядьками». Это было удивительное трио, которое жестоко
Page 82/195
критикуют за коррупцию, хотя ни один источник не приводит доказательств. Эти люди
успешно скрывали от Гальбы реальное положение дел. Первым был тот самый дородный
любовник Икел, который награждал себя за боль при исполнении своих обязанностей тем,
что обогащался с головокружительной быстротой, и который приписывал все успехи себе, а
бесчестье за свои ошибки списывал на Гальбу. Другими были «Тит Виний,
отвратительнейший из смертных, и Корнелий Лакон, ничтожнейший из них», по определению
Тацита.[165] Виний был малозаметным сенатором, человеком, по словам Светония,
«безудержно алчным». Император прислушивался к нему благодаря некоторому воинскому
опыту и проконсульству в провинции, гарантировавшим допуск к императору. Он возглавлял
армию Гальбы, имел хороший послужной список в качестве наместника провинции. Обаяние
Лакона, «нестерпимо тупого и спесивого», по свидетельству Светония, понять труднее:
главной его чертой было непреодолимое желание противиться любому плану, если он был
чужим. Несмотря на отсутствие опыта, Гальба назначил его префектом претория. Даже если
Лакон намеревался сохранить контроль над императорской гвардией в своих руках, он
оставался не больше чем пустым местом.

Упрямый и несговорчивый, «немощный и легковерный», по определению Тацита, Гальба


слишком часто позволял этим никчемным людям управлять собой, не замечая присущих
каждому из них низости и бесчестья и укрепляя быстро приобретенную репутацию жестокого
правителя. Вероятно, все трое были более умными людьми, чем их представляют
современные источники, так как их успех зависел от манипулирования Гальбой, несмотря на
непреклонность его характера — следствие возрастных изменений и взглядов на жизнь. В
этом случае их способности можно отнести к простому житейскому хитроумию. Будучи не в
ладах друг с другом, преследуя собственные интересы в мелких вопросах, Икел, Виний и
Лакон были плохими советчиками для императора.[166] Светоний пишет, что «он доверял и
позволял помыкать собою так, что сам на себя не был похож — то слишком мелочен и скуп,
то слишком распущен и расточителен для правителя, избранного народом и уже не
молодого». Когда пал Гальба, для советников тоже пришел час расплаты.

После смерти Гальбы сенат проголосовал за то, чтобы воздвигнуть его статую на колонне в
месте убийства на Форуме. На это постановление Веспасиан наложил вето. Значение Гальбы
заключается в природе его пути к принципату и символической роли промежуточного
принцепса. Гальба из исторических источников занимает среднее положение между старым
миром Августова двоевластия (приняв автократию, спрятавшись за добродетельной
ностальгией о Республике, за обманчивым понятием «добра» и «зла», по очереди то
признаваемым, то отвергаемым Юлиями-Клавдиями) и новым миром, в котором
поставленный легионами правитель работает на благо империи и заботится о своей армии.
Возможно, что в это смутное время именно Гальба сохранил принципат своими губительными
действиями — отдалением от армии и наместников провинций, которые сделали его
седьмым цезарем Рима, а также неспособностью добиться расположения сената и римского
народа. Свидетельством этому может быть справедливое наблюдение Отона, что только
правление Гальбы смягчило последствия властвования Нерона, что его суровые ошибочные
решения контекстуализировали деспотические прихоти последних преемников Августа, а
непоколебимая нравственность представила в привлекательном виде первую династию
Рима. Не случайно вторая римская династия, Веспасиан и его сыновья, как публично, так и
частным образом открыто объявляли о своей связи с эксцентричными, властолюбивыми
предшественниками (хотя старательно обходили стороной Нерона).

Что касается Гальбы, то он был предрасположен к тому, чтобы оглядываться назад. Сервий
Сульпиций Гальба родился 24 декабря 3 г. до н. э. на загородной вилле близ Террачины к
юго-западу от Рима. Он был младшим сыном в семье, чья знатность затмевала даже высокое

Page 83/195
происхождение Августа и его высокомерного клана (за некоторыми исключениями —
например, Ливия и Домиций Агенобарб). Родословная Гальбы, со временем наглядно
изображенная на стенах императорского атриума, прослеживала генеалогические линии от
Юпитера со стороны отца, а со стороны матери — от жены царя Миноса, Пасифаи,
неестественная страсть которой к белому быку Посейдона, вероятно, внушила
современникам императора оправдание его извращенной любви к зрелым мужчинам. В 68
году подобная демонстрация родовой известности намеренно напоминала о внутренних
двориках республиканского Рима с их галереями восковых масок, а также юлианские
заявления о происхождении от Венеры. Это объясняется тем, что Сульпиции Гальба
занимали высокое положение в эпоху Республики. Сервий Гальба, который в 145 году г. до н.
э. стал консулом Рима, по утверждению Светония, был «едва ли не самым красноречивым
оратором своего времени». (Время покажет, что его потомок унаследовал семейное имя, но
не дарования.) Седьмой цезарь Рима также дорожил памятью своего прадеда, Квинта Катула
Капитолина, консула в 78 г. до н. э., которого назвали Капитолином благодаря его роли в
перестройке храма на Капитолийском холме, который он освятил в 69 г. до н. э. Нам говорят,
что Гальба чтил его память, возможно, он распорядился бы выбить имя предка на пьедестале
своего бюста, но, став императором, он, похоже, потерял интерес к подобным великодушным
жестам. Все его склонности и усилия были направлены на сокращение расходов после
расточительного правления Нерона. Подобная бережливость, достойная восхищения по
своей природе, не должна была быть уделом императора. Она демонстрирует нежелание
учиться на уроках прошлого и неразумное отношение к вызовам должности. За своей заботой
о родословной Гальба не увидел простую вещь: в знатных семействах среди героев и
творцов истории скрывались пользующиеся дурной славой глупцы, ничтожества и злодеи — и
эта слепота дорого ему обойдется. В их числе был его собственный брат — вздорный
банкрот, который покончил с жизнью, когда Тиберий узнал о его слабости. Влюбленный в
прошлое Гальба оказался неспособен реагировать на изменившиеся обстоятельства
настоящего.

До какого-то времени в его карьере сохранялся глянец предшественников. Выживший в


период правления пяти императоров, чрезвычайно богатый, он был избран консулом в 33
году, затем поочередно становился наместником Верхней Германии (сюда его назначил Гай
Калигула после заговора Гетулика), Африки (при вмешательстве Клавдия) и в начале 60 года
— Ближней Испании. (Последнее назначение было ошибкой Нерона.) Подозрительно
относясь к людям, которые пользовались слишком большим уважением, Нерон тем не менее
не придал значения высокой репутации Гальбы в низах. Плутарх говорит, что он «казался
человеком спокойного нрава, а преклонные его годы заставляли верить, что он будет
осмотрителен и осторожен».[167] При Тиберии Гальба надлежащим образом продвигался по
«пути чести» (старый император, осмотрительный и коварный, только усмехнулся
предсказанию, что Гальба в старости взойдет на трон). Он благополучно служил Гаю,
Клавдию и Нерону. Хотя отличием его наместничества была безжалостная воинская
дисциплина, приверженный строгому соблюдению законов склад ума, прямо связанный с
жесткостью характера и несомненной неподкупностью, Плутарх, в своей роли апологета
Гальбы, пишет, что он «стяжал самые высокие похвалы» в Германии и Африке.
Непросвещенное, не харизматичное и строго деловое проконсульство, как показывает
ретроспективная оценка, принесло Гальбе триумфальные почести и избрание жрецом в три
коллегии. Происхождение увеличивало его авторитет, как, несомненно, считал он сам. После
тридцати лет, проведенных на государственной службе, демонстрацией своего родословного
древа он отстаивал собственное превосходство, полагаясь на римскую веру в
наследственность и ставя себя в один ряд с обожествленным Юлием (оба принадлежали к
древним патрицианским родам, оба претендовали на небесное родство). Это было опасное
соперничество. Цезарь пользовался величием семьи прежде всего для осуществления плана
узаконить притязания на свою исключительность на основе единственного достижения, а не в
угоду восторгам по поводу собственных добродетелей. Спустя столетие после Цезаря, в
мире, наученном не доверять любым претензиям на высокорожденность (кроме семьи

Page 84/195
Юлиев-Клавдиев), предполагалось, что генеалогическое древо Гальбы само по себе
гарантирует ему долгое правление. Естественно, это оказалось ошибкой, потому что Гальба
был стариком.

Все источники отмечают его пожилой возраст: искривленное артритом тело, странный,
необъяснимый нарост, отвисший с левой стороны[168] так, что его с трудом сдерживала
повязка, неуклюжие руки, неспособные развернуть документ, худое лицо, на котором резко
выделялся нос (благородный только на нумизматических профилях). Даже у
мальчика-служителя, помогавшего ему на публичных жертвоприношениях в Испании, волосы
вмиг превратились в снежно-белые, в чем многие увидели знамение. Тацит и Дион Кассий
утверждают, что внешность Гальбы вызывала насмешки и больше того — отвращение. Во
фразе Тацита: «Даже возраст Гальбы вызывал смех и отвращение у черни, привыкшей к
юному Нерону и по своему обыкновению сравнивавшей — какой император более красив и
статен», — слышится презрение историка[169], но на этом дело не заканчивается. Возраст
Гальбы заслуживает внимания, поскольку он означал, что этот человек смог выжить. В 68
году он был одним из немногих потомков знатных сенаторских семей Республики,
избежавшим императорских репрессий. Его действительным отличием была не картография
величия, раскрытая в родословном древе, но возраст, который, в свою очередь,
подразумевал обособленность. В юности он благоговел перед традициями прошлого,
которые Светоний описывает как старые и забытые, включая требование к
вольноотпущенникам и рабам появляться перед ним дважды в день: «утром [они]
здоровались, а вечером прощались с хозяином поодиночке». Отчужденный во взглядах,
утративший большую часть своих сверстников, этот сухопарый ветеран представлял
исчезнувшее поколение и время. Его проблема заключалась в том, чтобы не повернуть время
вспять, избежать соблазна анахронизмов, подхода к принципату, навеянному ненадежной
памятью о Республике. «…Крепка у меня еще сила!» — ответил он придворному,
похвалившему его цветущий и бодрый вид. Это была соответствующая героическая цитата из
Гомера, но и подхалим, и император понимали, что оба лицемерят. Внешний вид Гальбы
выдавал его возраст и физическое состояние. Склонный к самообольщению, слишком
высокомерный, чтобы беспокоиться об общественном мнении, он не сознавал, что именно
возраст был определяющим фактором в нестабильности его режима, способствуя широким и
тревожным предположениям о личности его преемника — Светоний утверждает, что это было
основной темой разговоров по всей Италии. Данный факт ложился дополнительным грузом
на плечи императора. Как мы видели, управление империей было тяжелой задачей для
людей, гораздо более молодых, чем Гальба.

В 68 году, когда трон еще занимал Нерон, Гальбу можно было представить как его
очевидного преемника (хотя эту точку зрения разделяли не все). Известный своим
послужным списком, близостью к императорскому дому в течение пяти правлений и
безупречным происхождением, он обязан был предложить свое имя самой бескровной
революции. Возможно, дальновидности помешала взволнованность при мысли о смещении
Нерона, «…все принимали его слабость и нерешительность за мудрость — отчасти
благодаря знатности его происхождения, отчасти же из страха, который в те времена владел
каждым, — утверждал Тацит. — Когда он был частным лицом, все считали его достойным
большего и полагали, что он способен стать императором, пока он им не сделался».[170] Это
одна из самых известных эпитафий историка, свидетельствующая, что, несмотря на свои
ошибки, Гальба, как и императоры до него и после него, был жертвой в такой же степени, как
и злодеем.

Император взошел на трон за пределами Рима. Все началось с письма из Галлии. Его автор
сам был романизированным галлом царских кровей. Гай Юлий Виндекс был наместником
провинции Лугдунская Галлия. Через год его убьют за то, что он привел в действие механизм
революции.[171] Первым прозвучал призыв к объединению братьев-галлов против
Page 85/195
существующих в провинции условий — и с дальней перспективой: вопрос о несоответствии
Нерона императорскому титулу. Коллегам-наместникам, в том числе Гальбе, Виндекс
отправил предложение поддержать его.

Воодушевленный Винием, Гальба ответил на предложение 2 апреля 68 года. (Вероятно,


отсрочка вызвана тем, что он проводил осторожные консультации с остальными
наместниками.) В городе Картаго Нова он был провозглашен «Предводителем сената и
римского народа» — осторожный эвфемизм, избегающий явных императорских титулов
«Цезарь» и «Август». Тем не менее значение этой провокационной и нарочито
республиканской фразы было ясно, и говорят, что, услышав ее, Нерон, привыкший к
театральным эффектам, якобы упал в обморок. Светоний оправдывает семидесятилетнего
предателя тем, что Гальба перехватил приказ Нерона о своей казни, и это объяснение
попахивает ревизионизмом со стороны будущих сторонников Гальбы. Более правдоподобной
причиной является смерть Корбулона от рук Нерона в предыдущем году после победы в
Армении. Это иррациональное, мстительное убийство, возможно, помогло Гальбе понять
степень неуправляемой мизантропии Нерона, сомнительность вознаграждений за службу и
ненадежность собственного положения.

Как и Виндекс до него, Гальба запросил помощи у наместников. Первым ее предоставил


правитель Лузитании Марк Сальвий Отон, прежний наперсник императора,
разочаровавшийся в нем, и бывший муж жены Нерона — Поппеи. Следующим стал Тиберий
Юлий Александр, префект Египта. Последним присоединился командующий легионами в
Верхней Германии Луций Вергиний Руф, который мог медлить с решением, поскольку его
легионеры крайне не любили Гальбу.[172] Подчиненные Руфу легионы хотели поставить его
на место Нерона, но он дважды отказался от верховного владычества. Вместо этого,
подчиняясь своим обязанностям, он подавил восстание Виндекса, в результате чего тот был
вынужден совершить самоубийство. (Гальба не забыл отступничества Вергиния. Он оказался
в числе наместников, потерявших свои должности со сменой, а на его место встал Гордеоний
Флакк. Слабости Флакка стали причиной того, что пожар восстания переместился в Нижнюю
Германию, которую Гальба отдал под управление будущего императора Вителлия. Повторяя
ошибки Нерона в отношении себя самого и другого будущего императора, Веспасиана,
Гальба выбрал Вителлия за кажущуюся безобидность, усиленную склонностью к обжорству и
быстро приближающимся разорением.)

Поражение Виндекса ненадолго пошатнуло уверенность Гальбы. Он удалился в Клунию,


городок на севере провинции. Здесь ход римской истории был предрешен своевременными
находками в храме Юпитера. В прорицании, о существовании которого было объявлено во
сне одному из жрецов, говорилось: «Будет время, когда из Испании явится правитель и
владыка мира». Реакция Гальбы была быстрой и энергичной. Из знатных людей провинции
он создал собственный «сенат» с целью обеспечить себе поддержку. Присвоив доходы от
имперской собственности в провинции, он начал увеличивать численность войск,
находящихся в его распоряжении. Такая политика (практичная — с одной стороны — и
намекающая на республиканские конституционные ценности — с другой) помогла укрепить
решимость Гальбы, когда он узнал, что Нерон отправил войска под командованием Петрония
Турпилиана и Рубрия Галла, чтобы подавить восстание (Галл перешел на сторону Гальбы, а
солдаты Турпилиана разбежались).[173]

Однако главное предательство, сделавшее Гальбу императором, произошло в самом городе.

Некий авантюрист низкого происхождения взял на себя роль человека, возводящего на трон
императоров. В первую очередь его мотивом было, вероятно, самосохранение.

Нимфидий Сабин был сыном императорского вольноотпущенника. Благодаря небрежному


подходу Сабина к правдивости его отец неизвестен, но основными претендентами считаются
гладиатор по имени Марциан и император Гай Калигула. Будучи в 65 году префектом

Page 86/195
претория вместе с Тигеллином, спустя три года он интригами добился практически полного
контроля. Это был опьяняющий успех для человека с неуемным честолюбием, лишенного
угрызений совести. Явно более осведомленный, чем Нерон, о масштабе волнений,
вспыхнувших по всей империи, Нимфидий вступил в расчетливую игру. Он решил заявить о
своей лояльности к Гальбе. Он заручился поддержкой преторианской гвардии, чья
преданность потомкам Августа прежде была их козырной картой.

Это было нелегким делом, но, как покажет время, Нимфидий не отступал перед трудностями.
Вечером 8 июня он объявил преторианцам, что Нерон бежал из города и что они, личные
телохранители, остались без императора. Затем от имени Гальбы, позволив себе вольно
обойтись с богатством, которое, по его предположению, в скором времени окажется в его
руках, Сабин пообещал легионерам невиданное доселе денежное пожертвование: тридцать
тысяч сестерциев на человека. В тот же день сенат объявил Гальбу новым принцепсом Рима,
а Нерон покончил жизнь самоубийством.

Но если Нимфидий правильно просчитал ситуацию и настроение своих людей, то он


недооценил нового хозяина. Обещанные деньги так и не выплатят, и очень скоро
нарушенные обязательства станут одной из причин смерти Гальбы.

Новый император, по словам Светония, «выступил в путь, одетый в военный плащ, с


кинжалом, висящим на груди» — образец воинской решительности, если не принимать во
внимание физическую дряхлость. В августе в городе Нарбо-Марциус со всеми знаками
внимания и почтения он встретил представителей сената, приняв их со скромным
достоинством, несомненно слепо подражая раннему Августу. Он нарочито откровенно
отказался пользоваться дворцовой мебелью, присланной Нимфидием из Рима (фактически
он игнорировал этот подарок): возложенная на него власть предусматривала служение
государству на протяжении всей жизни, а не показные торжественные приемы, требующие
подобных декораций и изысканных костюмов. В таком духе были выпущены первые монеты,
провозглашавшие мессианские качества императора без намека наличное великолепие.
Тщательно продуманные и пропагандистские, как и вся имперская монетная система, они
удачно сочетали атрибуты Гальбы с признанием роли сената (у которого практически не было
никакой роли, кроме поддержания видимости совместной деятельности в чрезвычайных
обстоятельствах). Сенаторы засвидетельствовали, что император избран «сенатским
постановлением за заслуги по спасению римских граждан» (ни больше ни меньше)[174], и
предсказуемо воспели мир, безопасность, свободу, гармонию (это качество Гальба поставит
под угрозу в первую очередь) и, что более спорно, справедливость нового императора (время
покажет, что мстительный Гальба истолковывал этот термин в соответствии со своими
суровыми требованиями). Вопреки последующим событиям начало правления Гальбы было
отмечено бескорыстием и развитым чувством гражданского долга: старомодное отношение к
обязанностям перевешивало личную выгоду. Исчезли сомнения в кандидатуре Гальбы,
которые могли существовать у многих тем летом, когда легионы и авантюристы диктовали
условия вслед за смертью Нерона.

В конце октября или начале ноября Гальба прибыл в Рим, завершив «долгий и кровавый
путь», как говорит о нем Тацит. Тем вечером в театре шли ателланы — популярные в
Республике комедии грубого юмора и скабрезной буффонады (говорили, что даже Сулла
занимался написанием ателлан). Здесь много смеялись — в основном, по свидетельству
Светония, над Гальбой. Причиной было то, что в ателланах, предвестнике пантомимы и
комедии дель арте, использовалось небольшое число неизменных персонажей, среди
которых были толстощекий обжора, клоун и глупый старик на пороге старческой немощи. В
этом представлении стариком был деревенский скупердяй по имени Онисим. «Шел Онисим
из деревни», — начали актеры. Послышался смех, который стал распространяться, как рябь
по воде. Песню подхватили зрители. Когда она закончилась, начали снова. Потом еще раз,

Page 87/195
сопровождая слова жестами и ужимками. Снова и снова они смеялись над
Онисимом-Гальбой. Этот смех был рожден не только весельем, его подпитывал страх, так как
толпе были известны слухи о случившемся за пределами театра, и то, что она слышала,
вселяло дурные предчувствия.

Это было своего рода публичное зрелище, такое же, как любое другое представление. Но, в
отличие от балаганного фарса, оно не вызывало смех. Согласно Диону Кассию, более семи
тысяч человек было убито в столкновении с конвоем Гальбы на Мульвиевом мосту в
предместьях Рима (реальная цифра может быть намного меньше, поскольку слухи всегда
преувеличивают). Этими людьми были матросы, завербованные Нероном для формирования
импровизированного легиона. Шумно приветствовав Гальбу, они ходатайствовали о
признании их нового статуса. Гальба, сторонник строгой дисциплины, не терпел давления со
стороны народа и поэтому ответил уклончиво. Это был напряженный момент. Будущие
солдаты громогласно повторили свое требование, некоторые даже выхватили мечи. Гальба в
гневе отдал приказ своим воинам, и те атаковали протестующих. Результатом были
многочисленные жертвы. Восстановив подобие порядка, новый император решил довести
дело до конца. Он приказал провести децимацию, эту старую республиканскую казнь, когда
провинившиеся солдаты сами убивают каждого десятого из своих рядов, в то время как
остальные вынуждены наблюдать за этим. Приказ был выполнен. «Это показывает, что даже
если Гальба был надломлен возрастом и недугами, ум его оставался свеж, и он не считал,
что император должен склоняться пред принуждением», — комментировал этот случай Дион
Кассий, демонстрируя ход мыслей, несомненно сходный с представлениями Гальбы.[175]

В тот день за казнью товарищей по оружию наблюдали не только воины, но и толпы народа,
собравшиеся, чтобы приветствовать императора. Их реакция была предсказуемой даже для
города, привыкшего к кровопролитию, наводненного солдатами и находящегося в состоянии
ненадежного мира, потому что они были свидетелями знамения, намного более мощного, чем
ожеребившийся мул, поседевший прислужник или двухсотлетнее пророчество, погребенное в
храмовом святилище. Позже в том же месяце Гальба сформировал из остатков матросов
регулярную часть, I Вспомогательный легион.

Матросы Нерона были не единственными жертвами в походе Гальбы на Рим. Пока император
добирался до столицы, его топор возмездия не знал покоя. Петроний Турпилиан,
военачальник, посланный Нероном подавить восстание Гальбы, был вынужден совершить
самоубийство, несмотря на то что его солдаты дезертировали и он не смог причинить
противнику ничего, кроме беспокойства. Бетуй Цилон попросил помощи для разгрома мятежа
Виндекса и был за это убит, как и Фонтей Капитон, наместник Нижней Германии, казненный
Фабием Валентом и Корнелием Аквином с молчаливого согласия Гальбы, — при этом мы
вряд ли когда-нибудь узнаем и истинные мотивы, и обстоятельства его убийства. В Африке
гальбанцы уничтожили легата Клодия Макра, который подозревался в ограничении поставок
зерна, с тем чтобы укрепить свои позиции при попытке захвата трона. В конце осени
распрощался с жизнью Нимфидий Сабин. Его величие оказалось коротким. Разочарование от
отказа Гальбы назначить его главным советником оказалось решающим фактором,
побудившим Нимфидия самому бороться за трон, и с этого момента его дни были сочтены.
Его убили преторианцы, дав Гальбе возможность назначить префектом претория нужного
человека, Лакона. Цингоний Варрон, кандидат в консулы на 69 год, «продажный и корыстный
оратор», по словам Тацита, был убит за то, что написал текст речи, с которой Нимфидий
собирался обратиться к преторианским гвардейцам.

Вергинию Руфу повезло больше — ему удалось сохранить жизнь. Проявив верность Нерону
тем, что разгромил Виндекса, он спасся благодаря словесному педантизму: Вергиний сам
отказался от верховного владычества и противодействовал открытой оппозиции Гальбы,
неоднократно повторяя, что не позволит получить трон никому помимо воли и выбора сената.

Page 88/195
В краткосрочной перспективе наградой ему стала неопределенность существования. Это
было своего рода помилование. Но его было недостаточно, чтобы убедить всех, кто стал
свидетелем жестокости у Мульвиева моста. Народный гнев питался главным образом
известием о смерти Цингония Варрона и Петрония Турпилиана, сенаторов зрелых лет.

Дион Кассий пишет, что «Гальба полагал, что не захватывал власть, но она была ему
передана (по крайней мере, он часто повторял это заявление)».[176] Этот домысел, вариант
заблуждения Августа, нередко звучал в его публичных высказываниях: он был призван к
служению отечеству, и это бремя было принято вопреки желанию. Возможно, такая позиция
императора выражала больше, чем просто лицемерные словоизлияния. Свидетельства его
отношений с сенатом скудные, но даже имеющиеся не поддерживают предположение Диона
Кассия о том, что Гальба пытался отказаться от автократии в пользу управления, более
соответствующего республиканским заповедям. Как и все его предшественники, он ставил
собственную власть выше сенаторской. Необходимо признать, что Гальба сам происходил из
сенаторского сословия. Эти скорые расправы на пути в Рим лишили спокойствия как его
сторонников, так и приверженцев Нерона. Кроме того, Светоний сообщает о
неподтвержденных слухах, что Гальба разработал план, который почти наверняка встретил
бы осуждение сената. Он задумал ограничить двумя годами продолжительность пребывания
в должности военных командиров, наместников и прокураторов, что традиционно составляло
карьеру сенаторов и всадников. Целью императора было искоренение амбиций и коррупции.
Это отчасти представляло собой продолжение политики Нерона по вознаграждению
посредственности. Поскольку результатом ее должно было стать лишение потенциальных
заговорщиков притязаний на пурпурную мантию, единственным, кто оказывался в выигрыше,
был сам Гальба. Более того, эта политика вводила в политическую сферу дисциплину
наподобие воинской и как таковая напоминала о деспотическом своеволии худших
предшественников Гальбы. Светоний ясно дает понять, что будущие назначения будут
предлагаться «тем, кто уклоняется и избегает их», что соответствовало извращенной
практике Тиберия или Гая Калигулы. Подобный курс также таил в себе опасность, так как
сознательно зарождал культуру, в которой притворство и лицемерие становились
неотъемлемой частью существования.

Семимесячная власть Гальбы была слишком короткой для такой серьезной реформы. Она,
однако, позволила провести в жизнь политику, с готовностью лишавшую свои жертвы
официально принадлежащих им прав. На правлении Гальбы лежала густая тень Нерона —
расточительность и отсутствие порядка, не свойственное Риму предоставление прав
общественным элементам, которым было не место на Палатинском холме: мимам и
художникам, грекам, вольноотпущенникам, сексуальным эксгибиционистам, самовлюбленным
эгоистам, обжорам и фатам. Более всего Гальбу раздражало мотовство Нерона. Он
подсчитал, что Нерон раздарил два миллиарда двести миллионов — непомерная сумма,
которая в сочетании с недавними беспорядками опустошила императорскую казну. Реакция
императора была простой: подарки следует вернуть. Он разработал план, согласно которому
получателю позволяли оставить одну десятую нечестно добытых денег. Изъять остатки
поручалось отряду римских всадников: тридцати по Тациту и пятидесяти согласно Светонию.
Если получатель не мог заплатить (потому что деньги были истрачены или вещи перешли в
другие руки), то проданные подарки отбирались у покупщиков. Тацит хвалит этот план за
справедливость. Краткосрочным итогом был хаос и широко распространенное банкротство.
По всему Риму шли многочисленные аукционы, цены на переполненном рынке упали до
минимальных. В результате казна не пополнилась. Если верить Плутарху и его версии
событий, трудно понять, кто оказался в выигрыше, кроме политических махинаторов, главным
из которых был Виний. «Это занятие не знало границ, но было широко распространено и
затронуло многих. Оно испортило репутацию императора и навлекло зависть и ненависть на
Виния, который, по общему мнению, сделал императора скаредным и корыстным ко всем

Page 89/195
остальным», — комментирует ситуацию Дион Кассий.[177] Такая непопулярная, но публичная
политика ни в коей мере не укрепила тающую поддержку Гальбы. Более того, к недовольным
солдатам добавились оставшиеся сторонники Нерона. В сенате ширились сомнения
относительно здравомыслия императора и его политической дальновидности.

Никакая политкорректность не могла выхолостить римский юмор. В ателланах вовсю


использовались старые персонажи старика, толстяка и глупца, отпускавших непристойные
шутки. Как мы убедились, античные источники тревожил возраст Гальбы. Их беспокоили не
комедийные оценки преклонных лет императора или тревога за его благополучие. То, что
Гальба стал императором в семьдесят два года, имело последствия для Рима и Империи в
том, что не было уверенности в физическом и психическом здоровье верховного правителя.
Август, не обладая выдающимися физическими качествами и поглощенный заботами о
передаче власти, провел большую часть своего правления, решая вопрос о выборе
преемника. Для Гальбы же (взошедшего на трон в возрасте, близком к тому, в котором умер
Август) этот вопрос был вдвойне настоятельным. Хотя у Августа была единственная дочь,
Юлия, число потенциальных кандидатов было крайне широким: оно включало детей Юлии,
детей и внуков второй жены, Ливии, и внуков его сестры, Октавии. Два сына Гальбы,
рожденные в браке с Эмилией Лепидой, умерли много лет назад, и это усложняло решение.
Тем не менее оно было исключительно важным для Рима и для самого Гальбы, хотя
последующие события покажут, что император не смог в полной мере предвидеть значение
этого выбора для себя.

Неоконченные дела послужили причиной окончательного падения. В 68 году рейнские


легионы заявили о своей поддержке Вергиния Руфа. Провозглашение Гальбы императором
не привело к смене этой позиции. По очевидным причинам новый император не наградил
германские войска за участие в подавлении восстания Виндекса. Тем не менее независимо
от личного отношения вознаграждение за выполнение долга полагалось по традиции и
обычаям. Это было еще одно оскорбление, в очередной раз запятнавшее имя Гальбы.

В ноябре, когда Вителлий прибыл в Нижнюю Германию, он обнаружил некоторое


недовольство легионов. Спустя два месяца это недовольство приведет к агрессивным
действиям. Тацит сообщает, что прокуратор Белгики Помпей Пропинкв информировал
правительство Гальбы, что «легионы [Верхней Германии], нарушив верность присяге,
требуют нового императора».[178] В начале января в ответ на призыв Флакка принести новую
присягу Гальбе, которая повторялась каждый год, легионеры дали клятву верности сенату.
Четвертый легион пошел дальше и скинул с пьедесталов статуи императора. Светоний
рассказывает, что они, лучше Гальбы понимая источник верховной власти, «тут же решили
отправить к преторианцам послов с вестью, что им не по нраву император, поставленный в
Испании, — пусть лучше преторианцы сами выберут правителя, который был бы угоден всем
войскам». Это был не первый случай, когда преторианская гвардия возводила на трон
императора. Обстоятельства убийства Гая Калигулы и получения Клавдием императорского
титула почти тридцатью годами ранее имели тайную подоплеку, а при смещении Гальбы
солдаты дали понять, что время осторожности и осмотрительности прошло. Больше никто не
сомневался в способности армии быть творцами императоров.

За исключением самого Гальбы, который осознал, что происходит, только в последнюю


минуту. Плохие вести из Германии убедили его в том, что вопрос с преемником нужно решать
немедленно. Неясно лишь, понимал ли Гальба степень чувств, которые испытывали в
отношении него рейнские легионы. В повествовании Светония этого не происходит, поскольку
император считает, что недовольство солдат вызывает не столько его старость, сколько
бездетность. Он созвал совет, чтобы обсудить вопрос преемника. «Дядьки» предсказуемо

Page 90/195
навязывали каждый своего кандидата, имея при этом собственные скрытые мотивы. Гальба
просмотрел очевидного преемника — Марка Сальвия Отона, губернатора Лузитании, который
первым поддержал его попытку прийти к власти. Учитывая честолюбие Отона и усилия,
которые он затратил для формирования своего положительного образа, Гальба дорого
заплатит за свою оплошность. Его выбор — серьезный аристократ-изгнанник тридцати с
лишним лет, не имеющий ни

аукторитас , ни известности, ни воинского опыта, — станет фатальной ошибкой. Луций


Кальпурний Пизон Лициниан отличался суровой угрюмостью и благородной родословной,
связанной с родом Гальбы. По характеру он, наверное, напоминал Тиберия в среднем
возрасте, когда его усыновил Август. Но в усыновлении Пизона Гальбой не было
нерешительности и сомнений, характерных для поступка Августа. К несчастью для Гальбы,
Пизон тоже не обладал подготовленностью для управления империей (несомненной для
Тиберия). Император объявил о своем решении преторианцам. В этот день над солдатским
лагерем прогремел гром, облачное небо разорвала молния. Дурные предзнаменования
дополнил хлынувший дождь. Преторианцы встретили эту новость со сдержанным
одобрением. Немногие из присутствовавших могли знать, что даже в этот день своей славы
Пизон числился не первым из кандидатов на высший пост, а всего лишь третьим. На севере
легионы Нижней Германии не стали дожидаться решения Гальбы и выдвинули своего
принцепса, командующего Авла Вителлия. В Риме бывший союзник, охваченный ревностью,
был одержим жаждой мести. У Отона не было намерения подчиняться решению Гальбы и его
«дядек».

Он воспользовался своим шансом 15 января. Тем утром он был единственным сенатором,


пришедшим на жертвоприношения Гальбы, поскольку император ничего не подозревал. Даже
когда предсказатель предупредил, что опасность совсем рядом, он не обратился мыслями к
Отону. Так второсортный переворот, плохо организованный и ограниченный по своим
масштабам, сверг императора, став ответом наместников провинций на безрассудства
последнего представителя рода Юлиев-Клавдиев. Гальба закончил жизнь на Форуме посреди
сцен замешательства и паники: он случайно вывалился из носилок и был убит там, где упал.
На бездыханное, искалеченное тело еще долго продолжали сыпаться удары клинков. Пизон
тоже погиб, его вытащили из храма Весты и отрубили голову. Император и его преемник
запоздало — когда Отон уже получил перевес в силах — пообещали заплатить денежное
вознаграждение. Но было слишком поздно. Оставив свою «дойную корову», Виний, Лакон и
Икел бежали — настолько же бесполезные для Гальбы сейчас, как и во время его
скоротечного правления. Виния убили в спину во время побега, Лакон и Икел погибли позже,
последнего распяли на кресте.

Эту жуткую гибель предсказали знамения (было бы странно, если бы они не сбылись). Когда
Гальба осенью путешествовал в Рим, жертвенный бык, зарезанный и истекающий кровью, в
ярости порвал привязь и атаковал коляску старика. В агонии, топчась и вскидывая ноги, он
обрызгал Гальбу кровью. Император выбрался из коляски, и телохранитель, под напором
толпы, чуть не ранил его копьем. Через три месяца предзнаменование полностью
осуществилось как в отношении крови, так и опасности со стороны приближенных лиц. В
смерти Гальбы присутствовало некое благородство, которое отсутствовало в его политике.
Лежа на земле, он сам, без сопротивления и страха, подставил горло окружившим его
солдатам. Его последняя команда была короткой и ясной: он «велел делать свое дело и
разить, если угодно».

ОТОН (32–69 гг. н. э.)

«Если я в самом деле был достоин верховной власти над римлянами…»

Page 91/195
Отон был проклятым цезарем у Светония, Плутарха и Тацита. Их повествования сходятся в
одном: знамения были против него. (Плутарх называет слухи о них «безымянными и весьма
сомнительными».[179]) Окруженный прорицателями, в компании астролога, которого
Светоний называет Селевком, а Тацит и Плутарх Птолемеем, восьмой цезарь Рима не
обращал внимания ни на одно предсказание, за исключением единственного: он избежит
недовольства Нерона, поскольку тот умрет раньше, и переживет последнего из рода
Юлиев-Клавдиев, чтобы стать императором.

Его трехмесячное правление длилось только до весны и закончилось самоубийством. Его


смерть была благородной, героической, в лучших традициях воинственной Республики. В
исторических источниках эта сцена представлена в мужественной стилистике эпической
поэзии или исторической живописи. Смерть Отона (очевидный контрапункт праздной жизни)
доходит до нас как случай, некогда привлекший внимание британских учителей к римской
истории: урок одной великой империи, поставленный на службу другой. «Если я в самом деле
был достоин верховной власти над римлянами, мой долг не пощадить жизни ради
отечества», — говорит своим войскам Отон у Плутарха.[180] В этих словах чувствуется дух
Китченера и Киплинга без какой-либо предполагаемой пародии на возвышенность. Одинокий
в свете наступающего нового дня, не жалуясь и явно не думая о личных страданиях, он
заколол себя в сердце и был подобен жертвенному животному, чья пролитая кровь должна
предотвратить дальнейшую гибель множества людей. Ему помог только стакан воды.
Вначале он попрощался со своими людьми, а затем уничтожил корреспонденцию, опасную
для тех, кто останется жить.

Тициан изобразил Отона как принца эпохи Возрождения. На сохранившейся копии его
картины на боку императора висит меч, накидка скрывает сияющие доспехи. Волосы густые и
вьющиеся (на самом деле он носил парик), руки сильные и жилистые (кожа гладкая
вследствие частой депиляции). У Отона тяжелый подбородок, на щеках отросшая за день
щетина (на протяжении всей жизни он использовал хлебные припарки, чтобы смягчить кожу и
удалить поросль на лице). Выражение лица раздражительное, женоподобное, как и
расслабленность позы, несмотря на волнующий фон гор и полутемного неба. Его внешность
подтверждает слух, рассказанный Светонию его отцом: «Отон даже частным человеком
всегда ненавидел междоусобные распри, и когда однажды на пиру кто-то упомянул о гибели
Кассия и Брута, он содрогнулся». Его воинственный вид неубедителен. Большинство
современников согласились бы с этим, если бы не знали того, как умер Отон. «Поверьте мне,
когда я снова и снова повторяю, что с большею славою могу умереть, нежели править», —
говорит он своим сторонникам.[181] По иронии судьбы, сама его смерть дает им повод
сомневаться в этих словах, потому что это был момент апофеоза Отона. Это было отрицание
прежнего вызывающего поведения, давней заурядности. Это, определенно, был не тот
кривоногий, косолапый поклонник Исиды, который, мучимый недовольством, раздраженно
спросил: «Что мне до непосильных задач?» Или, возможно, именно он — сдавшийся, когда
возникли серьезные проблемы.

Плутарх описывает Отона как женственного и непривычного к командованию, а эти качества,


в свою очередь, подготавливают почву для трусости, нерешительности и неверных суждений.
Со временем совершенно авантюристическая борьба Отона за власть, роскошь и распутство
будут сравниваться со скаредностью и строгой дисциплиной Гальбы и с обжорством и
пьянством Вителлия. Это был показатель глубины, на которую пал римский трон к началу 69
года. «Судьба как бы нарочно выбрала из всех смертных двух самых бесстыдных, самых
слабых и беспутных людей, дабы они верней погубили отечество», — сетует Тацит по поводу
конфликта Отона с Вителлием.[182] Менее скептически настроенные источники тоже
соглашаются с этой точкой зрения. «Да, нелегко было решить, кто из них двоих больший мот,
больше изнежен, меньше смыслит в делах войны и сильнее запутался в долгах в былую пору
бедности, — свидетельствует Плутарх.[183] — Задетое самолюбие спровоцировало
Page 92/195
переворот Отона, опрометчивость его погубила». Напротив, у императора отсутствовали эти
черты характера. Прежде всего, Отона не выбирали ни легионы, ни сенат. Решение стать
императором принял он сам, ни с кем не посоветовавшись, в отсутствие давления со стороны
народа (за исключением неизбежной церемонии «отказа» от власти в сенате), проявив
мелкое, эгоистичное честолюбие. То же происхождение имеет мужественное решение
отречься от власти через самоубийство. Но он достойно расстался с жизнью, и существовали
все признаки того, что при благоприятных обстоятельствах принципат Отона мог стать
вариантом умеренной позиции Веспасиана. Знамения и окровавленные внутренности
жертвенных животных распорядились иначе.

По правде говоря, в Марке Сальвии Отоне, транжире, бонвиване, щедром любовнике, не


было ничего бездеятельного. Силой своей воли он продолжил восходящую траекторию
недавней истории своей семьи. Карьера его проходила не через магистраты, по «пути чести»,
как того требовала традиция. Он пользовался близкой (некоторые утверждают, что слишком
близкой) дружбой с Нероном, своим современником, с которым познакомился на одном из
пиров у Клавдия. (Клавдий выделил его отца, Луция Отона, после того как тот разрушил
заговор против императора. По этой же причине дворец украшала статуя Луция, и это была
редкая честь. Учитывая веру римлян в наследственные черты характера, Отон не мог не
получить выгоду от высокой репутации отца.)

Когда пришло время, он упорно добивался расположения всех, кто мог быть ему полезен,
безжалостно добиваясь своей цели. Тацит отмечает, что «стремясь стать владыкой, вел себя
как раб», а этот историк не допускает лести в своих документах.[184] Наименее достойно
выглядела связь с влиятельной вольноотпущенницей, намного старше его по возрасту. Без
стыда, чести и совести он использовал эту престарелую придворную шлюху, чтобы вкрасться
в доверие к Нерону. Убежденный, что значение имеет только внешний вид,
заинтересованный лишь в развлечениях, Отон завоевал ее благосклонность. Его можно было
сравнить с лебедем, отчаянно гребущим под водой, чтобы выплыть на поверхность. Усилия
Отона оправдались — иначе он не появился бы на страницах данного исследования. Но
победа была чрезвычайно скоротечной.

Он умер 16 апреля 69 года, всего за несколько дней до своего тридцатисемилетия,


продержавшись на императорском троне меньше ста дней. Светоний говорит о том, что
следом за этой благородной римской смертью его сторонники «умирали от своей руки;
многие… в отчаянии бились друг с другом насмерть». Его рассказ можно признать наиболее
точным, не подверженным слепому пристрастию. Для полноты впечатления он сообщает о
версии, никак не подтвержденной жизнью Отона: «Говорили даже, что Гальбу он убил не
затем, чтобы захватить власть, а затем, чтобы восстановить свободу и Республику».

В источниках Отон выигрывает тем, что противостоит Вителлию. Флавии переписали историю
этого года беззакония и произвола, осудив Вителлия и заклеймив Нерона. Тогда, как и
сейчас, Отон оценивался умеренно строго. Но при ретроспективном признании в качестве
морально слабого, ненадежного человека он был второстепенной целью в мифотворчестве
Флавиев, олицетворением духа смутного времени и не больше того. Его считали
воплощением аберрации, когда личные желания вытесняют требования знатности
происхождения, авторитета, воспитания и жажды служения государству… и ни один автор не
рассматривал возможность восстановления Республики и свободы. Как мы увидим,
Веспасиан и его сыновья не осмелились поддержать эту точку зрения.

Вместе с гражданской войной пришли перемены. Если Гальба взошел на трон за пределами
Рима, то Отон стал императором, созданным вовне правящих классов. Мы можем прийти к
собственному заключению, чей результат оказался более радикальным для любящих
прецеденты римлян. Вдохновителями и исполнителями грошового переворота Отона были

Page 93/195
вольноотпущенник по имени Ономаст и императорские телохранители Барбий Прокул и
Ветурий. В первую очередь им содействовала горстка недовольных наемников. Это был
дерзкий акт, который не должен был завершиться успешно, не говоря уже о его
сомнительных мотивах. Тот факт, что он оказался удачным, говорит о врожденной слабости
системы. Отон в течение своей короткой карьеры не сделал ничего, чтобы устранить эту
слабость. Как и он сам, его преемник, стремящийся к личной выгоде, побуждаемый частью
армии к действиям, к которым не имел врожденных способностей, использовал продажность
власти. Единственное, чем Вителлий мог оправдать свое верховное положение, — это
достойное происхождение.

Следует признать, что дед Отона, тоже Марк Сальвий Отон, был сенатором. Он был первым
из семьи, получившим это достоинство (его мать, женщина «низкого рода», возможно, была
рабыней, а он сам, согласно Светонию, был обязан своим продвижением влиянию Ливии,
связавшей его со старым режимом). Светоний говорит, что «предки Отона происходят из
города Ферентина, из семейства древнего и знатного, берущего начало от этрусских князей».
Здесь можно вспомнить давно умершего Мецената, чрезмерную невоздержанность которого
перенял в юности Отон (кстати, Луций Отон регулярно сек розгами своего второго сына за
выходки, несвойственные римлянам). Такое «отличие» вряд ли могло внушить уважение
сенаторскому Риму.

Однако принципат, как мы убедились, благоволил к наместникам и провинциальным


аристократам. Отон Старший явно был достаточно богат, чтобы пройти сенаторский
имущественный ценз. Его связь с Ливией отмечает начало отношений с императорским
двором. В следующем поколении Луций Отон внушил Тиберию (на которого весьма походил
физически) такую любовь, что народ считал его сыном императора. Даже если не принимать
в расчет кокетливых вольноотпущенниц, Марку Сальвию Отону Младшему нетрудно было бы
получить доступ во дворец. Но он не остановился на том, что добился дружбы Нерона.

Будучи на пять лет старше сына Агриппины, он превратил дружбу во влияние, духовное
родство, основанное на общих интересах и сходных чертах (а также на сексуальной связи,
какой бы она ни была). Светоний утверждает, что Отон был «соучастником всех тайных
замыслов императора», включая планы Нерона убить свою мать. На этом этапе было бы
неправильно предполагать предательские интриги с его стороны. Источники ясно указывают
на то, что желание заполучить трон возникло только после того, как были разрушены узы
дружбы, а это случилось в конце пятидесятых годов. Тем временем, поскольку Отон не
оставил надежд на власть в краткосрочной перспективе, он добивался места среди
советников Нерона.

Как и связь Веспасиана с Нарциссом (сформировавшаяся в то же время), отношения Отона с


Нероном станут опасными в неустойчивом политическом климате того периода. Так
случилось, что ревность уничтожила их дружбу задолго до того, как Нерон потерял
господство над Римом. Вслед за смертью императора, в новом нестабильном и неустойчивом
мире, когда за все нужно было платить, «новый человек» из Ферентина правильно оценил
возможности своей связи с Нероном.

«Среди прочих угодливых поздравлений и лести чернь Дала ему имя Нерона, и он нимало не
высказал неудовольствия», — пишет Светоний. Похоже, что это нововведение было
спонтанным и принадлежало народу.

Предугадав наступление мира после своего восхождения на трон, Отон отчеканил монеты с
недвусмысленной надписью

«pax orbis terrarum» («мир над всем миром»)[185], а предвидя, что в результате суровой
политики Гальбы произойдет переоценка правления Нерона, он сыграл на изменении
настроений в Риме. Как пишет Светоний, «изображения и статуи Нерона он разрешил

Page 94/195
восстановить, его прокураторам и вольноотпущенникам вернул их прежние должности и
первым же своим императорским указом отпустил пятьдесят миллионов сестерциев на
достройку Золотого дворца». (Средства на этот экстравагантный знак уважения, возможно,
поступили от конфискации имущества, так быстро нажитого Винием. В день переворота Отон
высказался о нем как о свидетельстве еще большей ненасытности и беззакония, на которые
осмелился бы Виний, не стань он, Отон, императором.[186]) Поскольку Отон помогал
создавать этот памятник величия Юлиев-Клавдиев, он, вероятно, надеялся приобрести ауру
законности престолонаследия.

Когда пред Отоном открылся путь к власти, он был каким угодно, но только не окольным. Все
произошло из-за ревности к двум людям: во-первых, к Нерону, во-вторых, к благородному, но
ничем не примечательному ссыльному аристократу Пизону Лициниану. В каждом случае
ответ Отона являлся актом возмездия, совершенным дважды. В результате он оказался
императором Рима.

Все началось в 58-м или 59 году, когда Нерон отправил его в Португалию наместником
Лузитании. Это было важным назначением для человека двадцати шести или двадцати семи
лет, впервые исполнявшим обязанности претора (обычная ступенька на пути к наместнику
провинции). Но это отнюдь не было любезностью. Напротив, этим назначением Нерон удалял
его в изгнание. Альтернативой была казнь Отона. Так бы и случилось, если бы не тактичное
вмешательство Сенеки в скандал, абсолютно не подобающий государственному деятелю.

Обстоятельства ссоры между императором и его служителем характерны для последнего


периода эпохи Юлиев-Клавдиев. Спор разгорелся из-за одной из тех честолюбивых и
властных женщин, которые, начиная с правления Клавдия, использовали высокое
происхождение и красивую внешность для доступа к власти, на которую не имели
официальных прав и для которой не подходили в эмоциональном отношении. В этом случае
виновницей была Поппея Сабина, к имени которой иногда прибавляют «Младшая» (ее
матерью была Поппея Сабина Старшая, чью красоту расхваливал даже Тацит. В 47 году она
была вынуждена покончить с жизнью под давлением третьей жены Клавдия Мессалины).
Хотя версии источников не всегда совпадают, похоже, что Поппея, такая же красивая и
амбициозная, как и ее мать, была замужем за Отоном. Нередко в присутствии императора
благодаря его близкой дружбе с Отоном она привлекала внимание Нерона, который пытался
добиться ее расположения. (В другой версии говорится, что Отон специально женился на
Поппее, с тем чтобы сделать ее доступной для императора, а затем пожалел, что свел их
вместе.) Как многие императоры (мы видели это на примере Октавиана и Гая Калигулы и
увидим у Домициана), Нерон воспользовался своего рода правом первой ночи и отнял
Поппею у Отона. Однако события были не так очевидны, как предполагается. Тот неохотно
отдал сексуального партнера императору и, возможно, противился их свадьбе. Со своей
стороны, Нерона возмутила продолжающаяся привязанность Отона к женщине, которую оба
теперь считали женой. Жизнь Отону спасло только решение Сенеки сделать бывшего друга
наместником Лузитании. О силе чувств с обеих сторон свидетельствует долгое пребывание
Отона в своем пристанище в западной провинции и нежелание Нерона призвать его в Рим
после смерти Поппеи в 65 году. Светоний предполагает, что император согласился на
изгнание бывшего друга, так как не хотел более строгим наказанием, явно говорящим о
возмездии, разоблачать распущенность дворцовых нравов и возбуждать соответствующие
слухи. Поскольку Отон воспользовался возможностью «повышения по службе», по словам
историка, «с редким благоразумием и умеренностью», то именно он смеялся последним.
Лузитанское изгнание Отона, как и более позднее наместничество Веспасиана в Иудее,
совершенно неожиданно обеспечило ему трамплин к императорской власти.

Если Нерон надеялся заглушить оскорбительные слухи об удалении Отона из двора, то это
удалось ему лишь отчасти. По Риму гуляли остроумные стишки на эту тему. Они забылись не

Page 95/195
сразу. Накануне захвата власти в 69 году Отон стал жертвой дискредитации, которая с
ликованием бульварной прессы возродила память о прежней безнравственности и
сексуальной развращенности. Она стала темой обращения Пизона Лициниана к войскам
Гальбы в день его с Гальбой смерти. «Постыдные развлечения, пиры да женщины — вот что
у него на уме, в них видит он преимущества верховной власти», — утверждал он в отношении
Отона. «…Но утехи и наслаждения достанутся ему, а стыд и позор — всем».[187] Как это
часто бывает, античный склад ума служил помехой для возможных перемен. Несмотря на
похвальную службу в Лузитании, Отону не позволят забыть легкомысленную молодость при
дворе Нерона. Для Пизона и Гальбы такая политическая линия диктовалась
целесообразностью. Но она также повлияла на «благородную» смерть Отона — эгоистичная
юность искусственно противопоставлялась самоотверженной кончине в стиле античных
авторов не в стремлении к достоверности, но в интересах сильного стилистического
контраста.

В данном случае ораторское искусство Пизона оказалось бессильным: оно не смогло


предотвратить последствия недальновидного выбора Гальбы. Отон стал императором Рима с
армией, ядро которой составляли пятнадцать солдат, принципат он получил по цене,
заплаченной за место управляющего при дворе. (Несостоятельный в финансовом отношении,
Отон купил лояльность своего маленького отряда бойцов за миллион сестерциев, которые, по
словам Светония, «вытянул у императорского раба за доставленное ему место
управляющего».) Презрение Тацита предсказуемо безгранично. Но он, как и Пизон, увидит
только половину этой истории.

Светоний откровенно говорит, что поддержка Отоном Гальбы никак не была связана с самим
претендентом на трон — бывший наперсник императора заботился только о себе. Переход на
сторону Гальбы обеспечивал ему запоздалую возможность отомстить Нерону. Прошло
десять лет с момента изгнания Отона вслед за неверностью Поппеи. Она умерла, убитая
Нероном, который сейчас сам находился на грани того, чтобы потерять все. Когда 2 апреля
68 года Сервий Сульпиций Гальба, наместник Ближней Испании, объявил себя
представителем сената и римского народа, Отон — первый из остальных наместников —
присоединился к нему. Он отдал Гальбе золотую и серебряную утварь и даже таблички,
чтобы тот отчеканил из них монеты. Деля с Гальбой одну коляску, он отправился в Рим.
Старик, неодолимо чванливый, тем не менее считал, что его товарищ по оружию, по словам
Плутарха, «хранил ему верность и на деле доказал, что никому не уступит в опытности и
умении управлять».[188] События уже начали менять свое направление. Прежний пьяница,
расточительный и щеголеватый, по разным источникам задолжавший от 5 до 200 миллионов
сестерциев, эффективно управлял Лузитанией. Теперь мы видим появление совсем другого
Отона, человека, изменившего свое поведение, оказывавшего осторожную поддержку
соратникам Гальбы и вдохновленного предсказанием Селевка, которое Светоний относит к
этому времени. Со временем он умрет с честью, оплакиваемый своими воинами.
Размышления и сомнения вызывает только его злопамятность, которая проявляется в
медленно зреющей жажде мщения.

Отон истолковал слова Селевка как предсказание того, что Гальба усыновит его и таким
образом сделает своим преемником. Мы знаем, что этого не случится. Похоже, что реакция
будущего императора на разочарование, граничащее с потрясением, была инстинктивной.
Принципат находился в пределах его досягаемости, и ни Гальба, ни Пизон не могли владеть
тем, что по праву принадлежало ему. Кроме того, Светоний и Тацит утверждают, что долги
Отона не оставили ему выбора: его мог спасти только трон. Курс Отона определяло
безрассудство, рожденное отчаянием, он говорил, что ему все равно, от чего погибать — от
оружия гальбанцев или от рук кредиторов. Пятнадцатого января, на девятом месяце
правления Гальбы, Отон присутствовал на императорском жертвоприношении в храме, но
остался, только чтобы услышать зловещее предсказание гадателя. Довольный предвестием,
он ушел из храма посреди службы, чтобы встретиться, по его словам, с архитектором и

Page 96/195
подрядчиками. Как было известно всему Риму, из-за долгов он мог позволить себе лишь
самые старые дома. У храма Сатурна на Форуме он присоединился к небольшому отряду
помощников, склонившихся на его сторону. Все вместе они совершили переворот —
небольшой по масштабу, короткий по продолжительности, плохо организованный и
недисциплинированный, но который в конце концов завершился победой. Ближе к вечеру
Отон был принят в сенате, который созвал он сам. Реакция сенаторов на переворот, в
котором они не принимали участия, описывается в письменных источниках как слащавая
смесь поздравлений, лести и пресмыкательства, «…тем громче выражали свою преданность,
чем лицемернее она была», — сообщает Тацит.[189] Эти двуличные знаки преданности
включали полномочия трибуна, титул «Август» и все знаки почета, подобающие принцепсу.
Сенаторы, таким образом, косвенно одобрили развитие событий с далекоидущими
последствиями, а именно: принцепсом может стать посторонний человек, авантюрист,
получивший власть преступным путем.

Принципат перестал быть катализатором объединения, он превратился в фактор мотивации


конфликтов, движущей силой которых не являются ни идеалы, ни принципы. Сенат спасовал
перед свершившимся фактом и зловещей угрозой, нависшей с утра над Римом, он был не в
состоянии обсуждать, кто станет владельцем пурпурной мантии. Застенчивый и стыдливый,
он занял место среди проигравших при перевороте Отона, его возможность управлять
политическими течениями Рима снова предстала как ностальгическая иллюзия.

После десятилетнего отсутствия в Риме Отон не желал большего, чем имел. Нерон, Гальба,
Пизон и даже Поппея — все, кто ему противостоял, были мертвы. Победа принадлежала ему
и только ему, поскольку на карту не было поставлено ничего: спор Отона с Гальбой не был
династическим, идеологическим, философским или даже политическим. Это была просто
борьба человека, который хотел стать принцепсом и верил, что знамения сопутствуют его
стремлениям, и другого человека, мешавшего этому желанию. Другими словами, причиной
была «злоба против Гальбы, зависть к Пизону» — как писал Тацит.[190] От победы Отона не
выиграют ни Рим, ни римляне (за исключением легионеров, которым Гальба не выдал
денежные подарки, а его расточительный преемник их компенсировал). Эта эгоистичная
позиция повторится в быстро приближающемся конфликте между Отоном и Вителлием. Но
до этого, убив Гальбу и его назначенного преемника, солдаты насадили на копья их
отрезанные головы и носили их, словно это были штандарты когорт. Сам Отон наблюдал за
этим жутким карнавалом в конце кровавого, безумного дня. Тацит сообщает, что он особо
радовался при виде кровоточащей головы врага и соперника Пизона, и это «казалось ему
справедливым и естественным».[191] Пропало то отвращение к насилию, которое когда-то
заставляло его содрогаться при упоминании судьбы Брута и Кассия. Зрелище,
развернувшееся на римских улицах, было не менее позорным, чем временное отсутствие
лучших чувств Отона.

Ведомый честолюбием и мелочными эмоциями мщения, новый император Рима тем не


менее не потерял здравого смысла. На монетах, отчеканенных в ранний период своего
правления, он прибегает к языку примирения и успокоения: «SECURITAS Р R» —
безопасность и избавление римского народа от забот.[192] У нас нет причин подозревать
иронию. Дион Кассий упоминает о «многих воздержанных актах, имеющих целью
умиротворить народ».[193]

За успехом — спокойствие и невозмутимость. «На собственных врагов зла не держал совсем,


а угождал толпе», — сообщает Плутарх.[194] Подобное отношение представляет
разительный контраст с безжалостной мстительностью Гальбы. Осведомленный при
восхождении на трон о претензии Вителлия на власть (которую, как мы видели, можно
проследить, по крайней мере к началу года, когда германские солдаты отказались приносить
ежегодную присягу на верность), Отон со всей очевидностью стремился добиться всеобщего

Page 97/195
согласия в Риме и, глядя в будущее, поддержки легионов по всей империи. Он призвал на
помощь покровительство Августа, Ливии и Клавдия, чтобы обеспечить свой режим
божественной защитой и легитимностью, которая даже сейчас принадлежала исключительно
роду Юлиев-Клавдиев.[195] Желая распространить свое влияние на армии Востока, он вновь
назначил брата Веспасиана, Флавия Сабина, на должность префекта города, с которой его
снял Гальба. Присматриваясь к северным провинциям, он утвердил мартовское консульство
для Вергиния Руфа, бывшего командующего рейнскими легионами. Это осторожное
подхалимство, похоже, не завоевало сердца и умы в Германии.

В самом Риме Отон добился большего успеха, укрепив свою политическую базу тем, что
перетянул на свою сторону сторонников убитого предшественника. Среди
высокопоставленных перебежчиков был прославленный военачальник и ярый гальбанец
Марий Цельс. Пощадив его, Отон не только получил первоклассного командира, но и
прослыл на всю империю как милосердный правитель — качество, которое высоко ценили
последующие императоры. Великодушным жестом, резко контрастировавшим со скупостью
Гальбы, Отон вернул конфискованную собственность жертвам Нерона в случаях, когда
возмещение ущерба было возможным.

Эта программа, политически дальновидная, носила соответствующий политический аспект. В


отличие от Гая Калигулы Отону не требовалось обучение императорскому достоинству.
«Между тем Отон, против всеобщего ожидания, не предавался ни утехам, ни праздности», —
свидетельствует Тацит. «Отказавшись от любовных похождений и скрыв на время свое
распутство, он всеми силами старался укрепить императорскую власть».[196] Для Тацита
всегда найдется ложка дегтя. Подобная политика далеко не обнадежила римский нобилитет:
«Правда, такое поведение внушало еще больший ужас, ибо все понимали, что доблести эти
притворны и что его дурные страсти, едва им снова дадут волю, окажутся страшнее, чем
раньше». Возможно, это так. Но, учитывая скорость, с которой правление Отона вступило в
полосу бедствий, у императора не было возможности вернуться к своим прежним порокам.

На первый взгляд поведение Отона в начале его принципата служит прямым опровержением
заверению Тацита: «Отон понимал также, что власть, захваченную преступлением, нельзя
удержать, внезапно вернувшись к умеренности».[197] По указу сената император успокоил по
крайней мере одну тень прошлого: он отдал распоряжение восстановить сохранившиеся
статуи Поппеи. (Это подтверждает мнение о любви Отона к Поппее и ту версию событий, в
которой Нерон отнял жену у Отона, который отнюдь не был сводником.)

Такое объяснение имеет дополнительное преимущество в том, что оправдывает гнев Отона
против своего бывшего друга и снимает с него часть вины за месть. Отон не раскаялся в
своей связи с режимом Нерона, поскольку его лояльность прежде всего носила прагматичный
характер. Письмо, которое он написал Тигеллину с приказом лишить себя жизни, приносило
бывшего префекта претория Нерона, ненавидимого всеми, в жертву практической
целесообразности и было результатом широкой волны народных требований.

Придя к власти неконституционным путем, Отон тем не менее очень щепетильно относился к
римской процессуальной практике. Хотя вместе со своим братом, Сальвием Тицианом, он на
два первых месяца сменил Гальбу и Виния на посту консулов, впоследствии он в основном
сохранил назначения на эту должность, сделанные до него Нероном и Гальбой. В результате,
согласно Плутарху, «…словно бы улыбающийся лик нового правителя ободрил первых и
самых видных граждан, сперва дрожавших от ужаса, точно не человек, но какая-то Пэна или
демон возмездия обрушился внезапно на государство». Отон будет председательствовать в
правительстве, где царили улыбки.[198] Но угроза Вителлия была такова, что этих мер было
недостаточно. Точно так же их было недостаточно, чтобы гарантировать императору
спокойный сон. Дни заполняла тревога о Вителлии и германских легионах, а по ночам он
видел во сне Гальбу, который возвращался к жизни, чтобы свергнуть молодого узурпатора.
Отон боролся с этими снами искупительными жертвами, актами умиротворения, результат

Page 98/195
которых он не мог предсказать. Призрак Гальбы не давал ему спать. По утрам, еле живой от
усталости и недосыпания, он плелся во дворец или храм. Затем, согласно предсказаниям,
разразилась гроза. Светоний с удовольствием пересказывает эту цепочку знамений. Для
автора, как и для читателя, это «слова, написанные на стене», предвестники несчастья.

Военные заслуги Отона не впечатляют. Но зрелом размышлении театр военных действий


никак не подходил императору, более всего обеспокоенному мягкостью своей кожи и
пригнанностью парика, который Светоний хвалит за правдоподобие и который на
сохранившихся портретах напоминает не более чем вязаный чехол на чайник. Став
императором только с целью самореализации, Отон не обладал ни опытом военных
кампаний, ни связью с армией, если не считать выплаты денежного содержания солдатам. В
этом он также отходит от традиционного принципата предшественников. К несчастью для
Отона, его неопытность и воинская непригодность помешали остановить надвигающуюся
войну. За усилия императора в этой кампании Ювенал в своих «Сатирах» впоследствии
наградит его нелестным сравнением с Клеопатрой.[199]

Вначале, по всей видимости, Отон сомневался в неизбежности войны. Когда он узнал о


восстании Вителлия, то ответил, по словам Светония, «предложением сенату отправить к
ним посольство с известием, что правитель уже избран и чтобы они хранили покой и
согласие». Как и следовало ожидать, этот шаг не имел успеха. Тогда Отон вступил в
переписку с Вителлием, в которой выразил желание откупиться от претендента на престол и
договориться о разделе власти: «…через гонцов предложил Вителлию стать его
соправителем и зятем». «Вителлий делал подобные же предложения Отону, — пишет Тацит.
— Сначала они обменивались любезностями, причем каждый прибегал к глупым и
недостойным уловкам, стараясь обмануть соперника, но вскоре начали перебраниваться и
упрекать друг друга — в обоих случаях с полным основанием — в подлостях и
преступлениях». При этом главным обвинением с обеих сторон была неспособность править
Римом. В марте, не имея видимой альтернативы и помня, что задержка ускорила падение
Нерона, Отон выступил из Рима с намерением сразиться с Вителлием в северной Италии.
[200]

Светоний уделяет меньше места недолгим боевым действиям, в ходе которых Отон был
побежден (хотя это главное событие его принципата), чем последствиям этого поражения. В
его повествовании они носят обыденный характер, как если бы знамения, предвещающие
гибель Отона, делали дальнейшие объяснения излишними. Отбытие императора было
проклято вдвойне: он отправился в путь, когда священные щиты были вынесены из храма
Марса, в дни скорби, начинавшие праздник Великой Матери богов. И то и другое предвещало
дурное. К неблагоприятному религиозному прогнозу добавилось метеорологическое
затруднение — разлив Тибра. Путь из Рима, который вел через Марсово поле и дальше по
Фламиниевой дороге, оказался прегражденным обвалом зданий: поднявшаяся на небывалую
высоту река вышла из берегов, затопив не только лежащие в долине беднейшие районы, но и
места, считавшиеся недоступными для наводнений. Тацит и Плутарх добавляют к этому
слухи, будто бы «стоявшая на острове посреди реки, обращенная на запад статуя Юлия
Цезаря повернулась лицом к востоку», а также неожиданный пугающий феномен: «На
Капитолии статуя Победы, стоящая на колеснице, запряженной парой коней, выронила из рук
вожжи, словно не в силах удерживать их дольше».[201] В Этрурии, древней родине рода
Отонов, вдруг заговорил бык, и это было принято за несомненное предвестие опасности.

При содействии нескольких военачальников (некоторые утверждают, что слишком многих)


Отон начал достаточно активно готовиться к войне. Ему была обещана помощь семи
легионов из Далмации, Паннонии и Мёзии: эти войска уже вышли в длинный путь на запад. В
Риме в ходе ускоренного обучения велась запоздалая подготовка оравы солдат, доставшихся
Отону в наследство от избегавшего войн Нерона. По свидетельству Плутарха, эти люди

Page 99/195
«были развращены безделием и изнежены мирной жизнью, проходившею главным образом в
театрах и на празднествах», а не на военных учениях.[202] Кроме того, на службу императора
были призваны две тысячи гладиаторов. Вителлий оставался в Германии, ожидая
дальнейших подкреплений. Активное лидерство в его кампании принадлежало Валенту и
Цецине. Слишком поздно для армии Отона перекрывать альпийские перевалы: время для
данного маневра уже прошло. Вместо этого отонианцы решили создать линию обороны по
реке По. Именно здесь, невзирая на предзнаменования, упоенный победами в мелких
стычках и не дожидаясь прибытия восточных легионов, Отон отдал приказ начать решающее
сражение. Четырнадцатого апреля, сбитый с толку противоречивыми советами
военачальников, он двинул войска вперед. Нам известно, чем все это закончилось.

Плутарх оправдывает этот ошибочный тактический шаг нервным кризисом Отона и цитирует
императорского секретаря, риторика Секунда: «По-видимому, и сам Отон не мог дольше
терпеть неопределенности положения, не мог, по изнеженности своей, переносить
непривычные для него мысли об опасности и, истомленный заботами, зажмурившись, словно
перед прыжком с обрыва, поторопился отдать исход всего дела на волю случая».[203]

Это было то же самое подсознательное чувство, которое заставляет людей ставить все на
карту, полагаясь на слепую судьбу, та самая бездумность и дерзость, благодаря которым
Отон совсем недавно получил трон империи.

В этом первом поражении ничто не давало повода для ощущения беспомощности, но Отон
уже сделал свой выбор. Судя по рассказу Светония, его решение покончить с жизнью, чтобы
в дальнейшем не подвергать опасности жизнь римлян, было спонтанным. Он не отчаялся в
долгосрочном успехе, не потерял веру в то, что его армия будет усилена восточными
легионами. Просто ему не нравились кровопролития и чужая смерть, что было необычно для
римских императоров. «Распутный Отон все еще мог одержать победу, — писал
впоследствии Марциал. — Но, проклиная войну, цена которой кровь, он сердце свое пронзил
и умер героем».[204] В Бедриаке он не повел за собой наступающих. Ранее он заслужил
похвалу за присутствие в рядах легионеров во время марша на север: язвительные
комментаторы заметили необычно долгое — одиннадцатичасовое — пренебрежение к уходу
за собой. Но во время главного сражения Отон оставался в безопасности в лагере в
Брикселле (ныне Брешелло). Хотя на первый взгляд это был правильный в тактическом
отношении шаг, он оказался неверным с точки зрения моральной поддержки войск и
лидерства. Принимая смерть, он не сделает такой ошибки.

Возможно, проблема крылась в солдатах. Принципат без военной поддержки был


несостоятелен. Но то же самое можно сказать о власти с рабской зависимостью от армии,
поскольку события в Риме уже показали это еще до начала военной кампании. Они приняли
форму происшествия, которое Светоний интерпретировал как доказательство любви и
верности преторианцев императору. Историк превратно истолковывает степень такой
преданности, которая в этом случае перерастает в беззаконие и делает Отона марионеткой и
жертвой преторианцев.

План переброски войск из лагеря в Остии в Рим также предполагал транспортировку


военного снаряжения. Неожиданное решение командующего начать переброску ночью, под
покровом темноты, вызвало подозрение солдат в том, что это была не просто перевозка
оружия и доспехов, а полномасштабный переворот, организованный сенатом с целью
свержения Отона. Разгневанные преторианцы бросились в императорский дворец, где Отон
принимал на пиру восемьдесят знатных сенаторов и их жен. В результате поднялся
отчаянный переполох.

Для преторианцев пир был идеальной возможностью немедленно расправиться со всеми

Page 100/195
врагами. Для сената намерение Отона, собравшего вместе самых знатных людей, только
чтобы убить их, представляло бы самое позорное вероломство в недавней истории Рима.
Для оказавшегося в тяжелейшем затруднении Отона, разрывающегося между двумя
полюсами лояльности, это событие стало яркой иллюстрацией истинного баланса сил в
отношениях с личной гвардией. Он поспешил вывести сенаторов из дворца через редко
используемые двери. Затем, когда солдаты ворвались во дворец, Отону удалось заставить их
уйти лишь ценой долгих уговоров, просьб и даже слез, когда не помогло ничто другое.

Как и многое другое в тот год беспорядков и лжеимператоров, это была ночь невиданных
унижений. Из-за отсутствия дисциплины едва не был уничтожен сенат, а вместе с ним —
авторитет принцепса. Ситуацию спасли слезы Отона — прибежище женщин. Напряжение
наверняка заставило императора потерять самообладание и, возможно, вызвало
отвращение. Это было зловещее предзнаменование гражданской войны.

Накануне смерти Отон попрощался с близкими. По словам Светония, «брату, племяннику и


нескольким друзьям он посоветовал спасаться, кто как может, обнял их всех, поцеловал и
отпустил». Плутарх выделяет племянника принцепса — Кокцея, «еще совсем юного»,
которого Отон намеревался усыновить после победы над Вителлием. Обращаясь к нему,
Отон говорит, что «хотел, чтобы в случае победы ты правил вместе с императором, а в
случае неудачи не погиб бы с ним вместе». Отон дает последнее наставление: «Одно, мой
мальчик, завещаю я тебе напоследок — не забывать до конца, что дядя твой был цезарем, но
и не слишком часто об этом вспоминать».[205] С одной стороны, это высказывание об
умеренности, характеризующее краткое правление императора, с другой — своего рода
просьба о прощении. Это было также признание в том, что принципат Отона был лишен
легитимности, не был оправдан ни правом благородного происхождения, ни заслугами. Он
стал примером приспособленчества, умения извлекать выгоду в любых обстоятельствах.
Верховное правление Отона, будучи бесславной, но большой игрой, в свете его поражения
кажется слишком непрочным и безосновательным, чтобы послужить причиной
кровопролития, которое сам император пытался предотвратить своей смертью.

Отослав Кокцея, Отон удалился в спокойное место, чтобы написать письма. Их было только
два. Первое он адресовал своей сестре, стремясь утешить ее горе. Второе направил
Стацилии Мессалине — аристократке, третьей жене Нерона, на которой тот женился после
смерти Поппеи, и давней любовнице. Кудрявой, белокожей Мессалине, с безгранично
смиренным выражением лица (как на бюсте в Капитолийском музее, так и на картине
шестнадцатого века мантуанского художника Теодоро Гизи), Отон завещал позаботиться о
его останках. Больше того, просил не забывать его, поскольку именно на вдове Нерона,
Мессалине, по словам Светония, этот честолюбивый бывший гуляка и муж Поппеи хотел
жениться, останься он в живых.

ВИТЕЛЛИЙ (15–69 гг. н. э.)

«Череда попоек и кутежей»

Вместо гордыни, зависти, алчности, гнева и даже похоти (эту слабость он оставил в зрелом
возрасте) император Вителлий предавался обжорству и праздности. Этот профессиональный
льстец, в чьих венах текла кровь ремесленников, лавочников и неудачников (сапожника,
пекаря, доносчика и авантюриста), был «любезным и щедрым, покладистым по характеру».
«Были в нем, правда, и простодушие, и широта», — пишет Тацит, и по этому поводу
разноречивые источники сходятся во мнении.
Page 101/195
По словам Светония, «…больше всего отличался он обжорством и жестокостью», а
«наказывать и казнить кого угодно и за что угодно было для него наслаждением». Автор
приводит примеры, но не называет имен и почти не сообщает подробностей, поэтому такие
свидетельства невозможно проверить. Несмотря на безнравственное предположение, что
Вителлий уморил свою мать голодом, чтобы исполнилось мелкое предсказание (даже не
прорицание оракула): «власть его лишь тогда будет твердой и долгой, если он переживет
своих родителей», — его можно упрекнуть скорее в обжорстве, чем в жестокости, так как
существует больше свидетельств в пользу первой слабости. Несомненно, он обладал
склонностью к бестактности и грубости высказываний, а также, до известной степени, к
жестокости. Его презрительное отношение к скромной гробнице Отона — маленький
мавзолей для маленького человека — не вызвало расположения современников и
продолжает вызывать неприязнь нынешних читателей. То же самое касается бестактного
замечания на поле битвы с Отоном, над которым стоял тошнотворный запах гниющих,
непогребенных трупов: «Хорошо пахнет труп врага, а еще лучше — гражданина!» Подобные
оплошности, вероятно, занимали его меньше, чем пристрастие, о котором говорит Дион
Кассий: роскошь и распущенность. Его бездумность приняла форму расточительности,
неосмотрительной в условиях опустошения римской казны после года гражданской войны.

По причинам, которые не дошли до нас, Вителлий был первым римским императором,


отклонившим награждение сенатом титулом цезаря и «Августа». (Его отказ распространялся
только на титулы и не затрагивал полноты власти. В действительности почти одновременно
этот обрюзгший чревоугодник присвоил себе бессрочное консульство. Отказ от титулов был
не больше чем данью созданной Августом системе.) Называя себя «императором», он по
общей просьбе с готовностью принял титул «Германик», ранее присуждаемый сенатом. Им
его наградила армия, сделавшая Вителлия верховным правителем, — легионы Верхней и
Нижней Германии.

Несмотря на то что Вителлия последовательно порочила пропаганда Флавиев, он не


пользовался особым расположением среди злодеев императорского Рима. Виной тому была
его праздность. Тацит утверждает, что «принцепс радовался тому, что может наслаждаться,
пока есть время, о будущем старался не думать».[206] Это была безобидная черта, если не
считать того, что она принадлежала правителю самой могущественной империи мира в
период опасности и неуверенности, для которой необходим был второй Август или, по
крайней мере, хладнокровный бюрократ типа Тиберия. По словам Тацита, «дело заключалось
не только в его природной глупости и слабости»[207], политической умеренности и
абсолютном невежестве в военных делах — особенностях, удивительно напоминавших об
Отоне. Более всего Вителлию мешал недостаток, который Светоний называет «бездонной
глоткой»: он усердно набивал живот, вместо того чтобы восстанавливать римскую казну,
армейскую дисциплину и моральное состояние сената, а вдобавок не слишком старался
создать широкую политическую основу для своего правления. Дион Кассий утверждает, что
он осушил казну на 900 миллионов сестерциев — непомерно большая сумма в период
народных волнений, целиком потраченная на пиры. (Серебряное блюдо, настолько огромное,
что для его изготовления понадобилось возводить особую печь на открытом воздухе, по
некоторым сообщениям, стоило миллион сестерциев.)

По римским стандартам, Вителлий был высоким человеком. Это было его единственным
выдающимся качеством. Он имел красное от постоянного пьянства лицо, на теле выпирал,
словно нарост, выпуклый живот. Вителлий страдал хромотой, но не из-за чрезмерной
полноты, а вследствие травмы бедра, полученной в состязании колесниц с императором
Гаем. Трудно распознать в круглом безразличном лице его портрета восхитительного
мальчика, который так прельщал и восхищал стареющего Тиберия, что всю жизнь сохранил
позорное прозвище Спинтрия[208], которое говорит само за себя. У Вителлия не могло быть
счастливой юности, поскольку она была «запятнана всеми пороками», говоря словами
Светония. Вероятно, ответственность за это лежит на его честолюбивом отце: несомненно,

Page 102/195
Вителлий Старший, по имени Луций, получил наибольшую выгоду от пребывания сына на
Капри. (Луций Вителлий три раза был консулом при Клавдии, с которым, как и отец Отона,
был тесно связан. Близость императора и сенатора была такова, что именно он вместе с
Нарциссом сопровождал Клавдия при возвращении в Рим после получения новостей о
«браке» Мессалины и Силия.) Дион Кассий отбрасывает семимесячный принципат Вителлия,
говоря, что «все его правление было не чем иным, как чередой попоек и кутежей».[209] Это
является отголоском упрека Тацита относительно бездумности жизни императора,
подразумевающим также некий эскапизм, который римляне, свергнув Нерона, сочли
недостойным принцепса. Не следует удивляться, что, проведя юность подобным образом,
Вителлий предпочел предаться другим удовольствиям, а то, что он делал это в ущерб
эффективности и дальновидности правления, явилось предзнаменованием провала.

Насильственная смерть Вителлия отмечена пафосом, отсутствующим во многих источниках.


Подобно своим предшественникам, Гальбе и Отону, он добился в своей смерти мимолетного
величия, которого был лишен при жизни. В последнюю минуту необязательные и
малонадежные люди покинули и осмеяли своего императора, который в лучшие времена
обладал всеми чертами добродушного бонвивана, за исключением способности отделять
потворство своим слабостям от отвратительной неумеренности. Людское отступничество
оказалось закономерностью в тот год конфликтов и вооруженной неопределенности, в то
время как Рим пытался идти вперед в политическом вакууме, последовавшем за смертью
Нерона. Когда солдаты силком поволокли Вителлия по улицам в убогом обличье, толпа
насмехалась и глумилась над ним. Ее претензии не были политическими или даже
экономическими. Объектом презрения стали его телесные недостатки. В этой интерлюдии,
когда ставки были максимальными, простые римляне не вспоминали протесты предков,
рассерженных, например, предложением царской короны Цезарю на празднестве
луперкалий: убеждения сменились мальчишеским осмеянием. Толпа швыряла в Вителлия
грязью и навозом. Она обзывала его «обжорой и поджигателем», смеялась над истерзанным
телом. Напрасно этот человек, который почти ни на что не претендовал, с неуместной
прямотой приписывая завоевание империи своей армии, умолял о пощаде: «Ведь я же был
вашим императором!» Они отрубили ему голову, чем навсегда лишили возможности получать
удовольствие от яств. Потом воины крюками поволокли его тело к Тибру, точно так же, как
мясники или торговцы рыбой управляются со своим товаром, и это действо, несомненно,
тоже сопровождалось непристойным смехом. Богиня Минерва, которую Вителлий избрал
своей защитницей, отказалась вмешиваться путем знамений или препятствий для толпы,
несмотря на то что в ее честь император создал Астрономический шедевр из тошнотворных
«деликатесов»: в «Щит Минервы» входили такие ингредиенты, как фазаньи и павлиньи мозги,
печень щуки, языки фламинго и молоки миног, причем каждый компонент этого блюда
завозился из самых далеких уголков империи.[210]

В 1882 году отвратительное зрелище последних часов Вителлия вдохновило французского


художника Жоржа Рошегросса, который позднее специализировался на широкомасштабных
полотнах, изображающих сцены античной жестокости. Его вселяющая ужас картина «Народ
волочит Вителлия по улицам Рима» имела такой успех, что он спустя два года перестроил
композицию и завоевал престижную премию «При дю салон» картиной «Андромаха», где
изобразил отрезанные головы, оголенные груди и потоки крови. Действие обеих картин,
написанных в мрачных красках, разворачивается на лестнице, по которой беспорядочной
грудой спускаются персонажи с напряженными лицами. Схваченная и связанная Андромаха
отчаянно борется. Она показывает на ребенка, вероятно, Астианакса, своего сына от Гектора:
она больше никогда его не увидит. В случае Вителлия борьба уже окончена. У него отнимают
не ребенка, но саму жизнь, однако он не сопротивляется. Император крест-накрест связан
веревками, словно неуклюжее жертвенное животное. Тога упала с плеч, шея и лицо покрыты
пятнами крови. Покорный и несопротивляющийся, со страхом в глазах он ожидает
неминуемой смерти. Ему под подбородок грубо уткнулось острие копья. Написанная в темных
тонах, малопривлекательная картина Рошегросса отражает исчезнувшую надежду жертвы и

Page 103/195
анархию толпы, воспроизводя отображенные в источниках трагические события. «Вы камни,
вы бесчувственней, чем камни! О римляне, жестокие сердца»[211], — упрекает Марулл толпу
за предательство Помпея в шекспировском «Юлии Цезаре». То же самое происходит с
Вителлием. Возможно, в пустых глазах императора тускло светит сожаление о том, что
преданные ему войска когда-то отказались принять отречение от власти, которое было одним
из здравых шагов в его коротком, бессмысленном принципате.

Наверное, это был неизбежный конец для примерного римлянина, который был любовником
Тиберия, участвовал в гонках колесниц с Гаем Калигулой и в азартных играх с Клавдием,
толкал Нерона на унижения в театре, и чья популярность как принцепса покоилась на
репутации театрального завсегдатая. Неважно, что он в начале правления отклонил титул
цезаря: его вознесло наследие Юлиев-Клавдиев и оно же его уничтожило. Его
самозабвенные крайности увековечили излишества и расточительность наследников Августа
в следующей главе истории императорского Рима. По словам Диона Кассия, «отличаясь
ненасытной страстью к еде, он постоянно изрыгал все, что съедал, наслаждаясь одним
только поглощением пищи»[212], и этот процесс повторялся по необходимости три или
четыре раза в день со рвотными и слабительными средствами, причем каждый пир
обходился более чем в 400 тысяч сестерциев. В 69 году, как покажет Веспасиан, Вителлий
понял, что мотовство больше не является гордой привилегией принцепса. Времена
изменились. Но не Вителлий.

Он не был, как мы видели, первым императором Рима, не сознающим своей ответственности


перед государством. Тем не менее девятый цезарь был первым, кто последовательно
проявлял безответственность с позиции слабости. «Вителлий никогда не был в состоянии
настолько предаться делам, чтобы забыть об удовольствиях», — пишет Тацит.[213] История
его правления показывает, что он очень редко бывал занят серьезными делами, будучи
поглощенным неким подобием сладкой жизни, попеременно объедаясь и опустошая желудок,
в то время как его армия на берегах Тибра становилась жертвой дизентерии либо излишеств,
подобных его собственным, а далекие легионы собирались под знаменем Веспасиана.
Поскольку Вителлий был игрушкой в руках своих войск, он, возможно, никогда не стремился к
верховной власти. Трон был завоеван для него в единственной битве, в которой сам
Вителлий не участвовал. Но капитуляция Отона не означала окончательного военного
поражения, так как у императора, властвовавшего всего три месяца, оставалась поддержка
как среди населения, так и среди военных. «Особенно буйствовали солдаты Четырнадцатого
легиона, которые вообще не считали себя побежденными», — свидетельствует Тацит.[214]
Вителлий ответил на это, отправив XIV «Парный легион Флавиев победоносного Марса» в
Британию — расположение достаточно отдаленное от Рима, чтобы гарантировать
спокойствие. Он также приказал перебросить в Испанию другой беспокойный легион, Первый
Вспомогательный. В других случаях, он, казалось, не ощущал того чувства неуверенности,
которое характеризовало третью за год смену власти. Угроза восточных легионов, очевидно,
оставила императора равнодушным: — Дион Кассий пишет, что он «продолжал устраивать
гладиаторские игры и предаваться прочим развлечениям».[215] То же самое относится к
волнениям на Рейне, которые со временем только усиливались. Интересы Вителлия были
сосредоточены ближе к дому: бесконечная череда пиров и новая императорская гвардия,
сформированная после роспуска преторианцев. Их заменили двадцать тысяч доблестных
германских легионеров, недисциплинированных и мародерствующих, и это было слишком
много для города. Когда Вителлию стала угрожать опасность, он призвал на помощь своих
поваров, чтобы те тайно вынесли его из дворца на носилках.

Действия императора, описанные в источниках, приводят в замешательство: несмотря на


кажущуюся беззаботность, Вителлий явно намеревался основать династию. Хотя он
отказался принять титул «Август», по прибытии в Рим в июле 69 года он сделал свою мать,
Секстилию, «Августой». Ранее, празднуя в Лугдунуме победу, он провел перед строем воинов
сына от второй жены, Галерии Фунданы, одетым в платье императора. Это был знак

Page 104/195
династических намерений, которым помешала лишь практическая немота шестилетнего
мальчика: он страдал сильным хроническим заиканием. Кроме того, Вителлий отчеканил
золотые и серебряные монеты с изображением не только своего сына, но и дочери. На других
монетах красовался портрет его отца, который к нескольким консульским срокам прибавил
должность цензора. Вителлий был представителем только второго поколения семьи,
приобретшим видное положение. Через систему чеканки монет он утверждал свои претензии
на прошлое и будущее Рима. Это была в известной степени хитроумная политика, поскольку
среди немногих отличий Вителлия имелось право наследования в знатной семье, чем не
могли похвастаться ни Гальба, ни Отон, а также ни один из предшественников (поскольку
родные сыновья Тиберия и Клавдия не выжили). При такой известности отца вера римлян в
данное право давала Вителлию больше возможностей занять императорский трон. Ход
событий покажет несостоятельность нумизматических опытов. Его собственное правление
быстро закончится, сын, несмотря на юность, будет убит сторонником Веспасиана. Ко
времени Диона Кассия память об этом императоре сохранится только в названиях дорогих
блюд: «Еще и поныне некоторые пироги и прочие кушанья зовутся по его имени
„вителлиевы“».[216]

Как и божественные Юлий и Отон, Вителлий был мотом, платежеспособность которого была
восстановлена доступом к верховной власти. Финансовые затруднения были таковы, что,
уезжая из Рима осенью 68 года наместником в Нижнюю Германию, на путевые расходы он
вынужден был заложить жемчужину из серьги матери, а еще пятьдесят тысяч сестерциев
вымогал у неблагоразумного вольноотпущенника-заимодавца, ложно обвинив его в
оскорблении действием. (Жену и детей ему пришлось поселить во взятой внаем мансарде.)
После этого, получив от сената власть, он был не в состоянии выплатить войскам денежные
подарки при восхождении на трон.

Вителлий был императором, которого победил Рим. Будучи наместником Нижней Германии,
он меньше чем за два месяца склонил на свою сторону недовольные легионы двух
провинций. Светоний говорит о них так: «Войско, и без того враждебное императору и
склонное к мятежу, встретило его с ликованием, простирая руки к небу». Получив верховную
власть в столице, он не смог сохранить наступательный порыв или решимость. Ранее, в 60
году, Вителлий служил проконсулом Африки «с редкой добросовестностью целых два года»,
говоря словами Светония. При исполнении жреческих обязанностей, дарованных ему
Нероном в тот же период, он опустился до воровства и мошенничества. Мы никогда не
узнаем, жалели ли о своем выборе военачальники, посадившие Вителлия на трон. Изучение
прежнего послужного списка императора могло бы снять для них все основания для
удивления. Но получилось так, что это уже не имело значения. В ожидании победы
Веспасиана ни один претендент на пурпурную мантию не предложил своей кандидатуры. В
течение двух месяцев, которые прошли между утверждением Вителлия сенатом в Тицине
(ныне Павия) и его прибытием в Рим, в городе не было ни правителя, ни реального
правительства. О кризисе империи говорит тот факт, что ни один честолюбивый авантюрист
не воспользовался возможностью вмешаться и узурпировать невостребованный трон
Вителлия.

Знакомым уже приемом Светоний предлагает другую версию истории семьи Вителлия: с
одной стороны, древний и знатный род, украшенный связью с сельской богиней, с другой —
ремесленнический, низкий, своекорыстный. Как бы то ни было, в карьере Вителлия
сочетались свойства и того, и другого. Его история, особенно при дворе Нерона, была
отмечена непомерным подхалимажем, но как император он смог проявить скромность и
милосердие к противникам, а ранее показал себя как умелый руководитель провинции,
способный оценить и ответить на потребности ситуаций, которые выходят за рамки его
кругозора. До Веспасиана одним из уроков этого беспокойного года было несоответствие
имперского проконсульства в части подготовки кандидата на трон: как и Вителлий, Гальба и
Page 105/195
Отон также добросовестно служили за границей.

Если верить Светонию, Авл Вителлий, родившийся в 15 г. н. э., унаследовал столько же от


дяди, чье имя он носил, сколько от отца. Тот Авл Вителлий, один из четырех сыновей Публия
Вителлия из Нуцерии («будь он из древнего рода, каким он мог гордиться, или от низких
родителей и предков, заведомо был римским всадником и управителем имений Августа»),
был склонен к роскоши и умер во время своего консульства в 32 году, когда его
впечатлительному племяннику было семнадцать лет. По словам Светония, он «славился
роскошью и особенно блистал великолепием пиров». Из четырех братьев только Луций
Вителлий, отец будущего императора, стремился создать себе доброе имя, хотя Светоний
очерняет его память, обвиняя в чрезмерном подобострастии перед Гаем Калигулой, которому
он (первым из римлян) открыто поклонялся, как живому богу, и перед Клавдием, женам и
вольноотпущенникам которого он угождал с бесстыдным раболепием. (Он стал носить с
собой как талисман сандалию императрицы Мессалины, которую прятал под тогой, а иногда,
когда на него обращали внимание, доставал и целовал.) Такое приторное подобострастие
принесло плоды. Весьма успешный наместник Сирии, Луций Вителлий, добавил к трем
консульским срокам и цензорству правление империей, пока Клавдий отсутствовал в Риме во
время британской кампании в 43 году. В тот период подобный доступ к власти был
необычным для сенатора, не принадлежащего к императорской семье. В результате его два
сына, будущие консулы, близко познакомились с работой государственного механизма. Нам
неизвестно, до какой степени это повлияло на их честолюбие (если вообще повлияло), как и
неизвестна реакция матери Вителлия, Секстилии, на близость мужа к Клавдию. Тацит
отмечает: «…древней чистотой нравов отличалась и мать братьев Вителлиев Секстилия».
(Принципат сына «не принес ни радости, ни милости судьбы… — до того чувствовала она
себя чужой своей семье».) Вероятно, именно эти качества привели ее мужа в объятья
вольноотпущенницы, чью слюну, по утверждению Светония, «он смешивал с медом, чтобы
лечить ею горло, как снадобьем, и не изредка или незаметно, а повседневно и при всех».

Такая близкая связь с прежним режимом может объяснить, почему Вителлий считал
возможным править, не принимая титулы «Август» и цезарь в качестве элементов своего
официального положения: в данных обстоятельствах такие вербальные узы были
излишними. Она также может быть причиной явно недостаточных усилий, которые он
предпринял, чтобы оправдать свое положение как принцепса. Устроив поминальные
жертвоприношения в честь Нерона на алтаре Марсова поля, он подчеркнул свое право
наследовать Юлиям-Клавдиям и вместе с тем укрепить позиции оставшихся неронианцев (к
которым он причислял себя и те германские легионы, благодаря которым взошел на трон).
Вителлий восхвалял Гальбу только под большим нажимом и никогда не одобрял Отона.
Кроме того, он сохранил в обращении монеты Нерона (а также Гальбы и Отона) и
отказывался конфисковать подарки, жалованные своими предшественниками. Сознательно
или бессознательно, Вителлий вел двойную игру, заявляя о своих приверженностях и
одновременно помещая себя в континуум имперских правителей Рима, не делавших
различия между Юлиями-Клавдиями и недавними принцепсами. На протяжении следующего
десятилетия усилия Веспасиана и Тита по капитализации своих связей с Клавдием и
Британником показывают, что политический климат в Риме изменился не настолько, чтобы
семью Августа можно было легко забыть.

Для читателя, который принял точку зрения, что характер человека остается неизменным с
раннего детства, Светоний в портрете Вителлия приводит красноречивые подробности.
«Гороскоп его, составленный астрологами, привел его родителей в такой ужас, что отец его с
тех пор неотступно заботился, чтобы сын, хотя бы при его жизни, не получал назначения в
провинцию, а мать при вести о том, что он послан к легионам и провозглашен императором,
стала оплакивать его как погибшего». Эти предсказания предположительно касались той
«жестокости», позже подтвержденной источниками, пример которой приводит Светоний и
которая относилась к периоду, предшествовавшему возвышению Вителлия. У будущего

Page 106/195
императора был сын от первой жены, Петронии. Говорили, что сын Петрониан, незрячий на
один глаз, был отравлен отцом — возможно, чтобы не дать ему получить богатое наследство
матери (которым, как предполагается, Вителлий хотел завладеть сам). Светоний сообщает
об этом преступлении, как известном по слухам. Сам будущий принцепс объяснил смерть
сына тем, что тот «покушался на отцеубийство, но от угрызений совести сам выпил яд,
предназначенный отцу». Мы сами должны решить, кто виноват. Это правда, что Вителлий
позже выразит озабоченность по поводу судьбы жены и детей в случае своего отречения от
власти. Но, как мы убедились, также истинно то, что источники настаивают на обвинениях в
матереубийстве и свидетельствуют о постоянной нужде в деньгах и недобросовестности при
попытках получить их: сообщают, что он растратил казну городов Синуесса и Формия и
затеял абсолютно лживое судебное разбирательство, когда кредитор слишком рьяно начал
настаивать на возвращении долга.

Первого января 69 года легионы Нижней Германии отказались принести присягу Гальбе. На
следующий день командующий германскими легионами, неронианец Фабий Валент,
провозгласил Вителлия принцепсом. Третьего января восстали также легионы Верхней
Германии, присоединившись к своим соседям. Это была первая из двух революций
легионеров, случившихся в тот месяц. Вторая произошла в Риме 15 января, в результате ее
сенат признал Отона императором. Под его знамена встали дунайские войска, легионы
Иллирика и Востока. Вителлия единодушно выбрали западные армии, включая британскую. В
повествовании Тацита стремление получить императорский трон принадлежало не
Вителлию, а Валенту, который «побудил слабого духом [Вителлия] стремиться к таким целям,
достичь которых он ранее и не надеялся».[217] Возможно, именно Валент вместе со своим
верхнегерманским коллегой, Авлом Цециной Алиеном, «молодым, красивым, статным,
непомерно честолюбивым» (к которому он в других отношениях не испытывал симпатии),
укрепил решимость Вителлия отвергнуть многочисленные предложения Отона, в которых тот
обещал деньги и теплый прием в обмен на отказ от претензий на трон. Независимо от
намерений Вителлия ни Валент, ни Цецина не были согласны на компромисс. Оба были
обижены мнимыми несправедливостями Гальбы: первого задело то, что Гальба отказался в
какой-либо конкретной форме признать его роль в убийстве Фонтея Капитона, второй был
оскорблен обвинениями в растрате казны в период его квесторства в Бетике. Как и другие
противники власти до него и после него, «Цецина, сочтя себя обиженным, решил вызвать
смуту в государстве, с тем чтобы общественные бедствия отвлекли внимание от его личных
обид», и вышел из Верхней Германии в Рим во главе своего легиона.[218] Одновременно
поднял свои войска и Валент: его путь, пролегавший через Галлию, был более долгим и
медленным. Такая диспозиция поставила перед Вителлием задачу набрать дополнительные
силы для своей армии, во главе которой он вовремя вышел из лагерей с намерением дать
бой отонианцам. Легионы Валента и Цецины перегруппировались у Бедриака, где Отон
принял роковое несвоевременное решение вступить в сражение. Результат нам известен.
Все было кончено задолго до того, как прибыл Вителлий.

Однако некоторые расценили победу как не более чем пораженчество со стороны Отона.
Светоний представляет появление Вителлия как римского правителя с двойственным
отношением, сообщая о знамениях, с самого начала предвещавших короткий срок для его
принципата: «Конные статуи все внезапно рухнули с перебитыми ногами, а лавровый венок,
торжественно им надетый, свалился в поток». Как и в случае с Отоном, предзнаменования не
благоприятствовали девятому цезарю Рима. Он не остановился перед тем, чтобы казнить
нескольких солдат, участвовавших в убийстве Гальбы, но не стал развязывать
широкомасштабные репрессии. Среди тех, кого Вителлий пощадил, был брат Отона, Сальвий
Тициан (выдающийся пример милосердия). Продвижение Вителлия через Галлию приобрело
беззаботный характер триумфа: общественные пиршества, изысканные прогулки на судах,
публичные зрелища и мародерствующие, пьяные солдаты. Тацит пишет, что магистраты
разорялись, устраивая пиры в попытках насытить его неумеренную страсть к еде, дороги от
Адриатического и Тирренского морей были забиты повозками, спешившими удовлетворить

Page 107/195
каждую его прихоть.[219] Наместник Лугдунской Галлии, состоятельный человек из хорошей
семьи по имени Юний Блез, даже одолжил поистратившемуся Вителлию одежду,
соответствующую его новому положению. Возможно, это была наиболее успешная точка
этого отвратительного правления. В Риме известия о поражении Отона и победе Вителлия,
провозглашенные в театре, были встречены аплодисментами, но беспорядков не
последовало. Боясь проявлять политические симпатии к кому-либо (этот страх разделял и
сенат), люди реагировали на смену власти так, как от них ожидалось. Со временем они
испытают к императору то презрение, которое, по утверждению Тацита, было свойственно
собственным войскам Вителлия, познавшим его слабость тела и духа, апатичность и
бездеятельность, а также нерадивость в том, что касалось воинской и личной дисциплины.

Когда Вителлий в жаркий июльский день въезжал в столицу, все это лежало в будущем.
Пусть знамения предвещали несчастье, а более умные советники скрывали опасения, сам
император купался в лучах собственной славы. Ведя за собой шестидесятитысячную армию,
сопровождаемую, по версии Тацита, сборищем «бродячих актеров, целых шаек миньонов и
множеством других подобных же лиц, обычно составлявших свиту Нерона», Вителлий
планировал въехать в Рим в одежде победоносного военачальника верхом на коне, с
обнаженным мечом, гоня перед собой сенаторов и чернь. Однако возобладали здравые
голоса: императору дали понять, что неразумно было бы представлять себя победителем
соотечественников-римлян. Вителлий был одет в цивильное платье и шел пешком. Следом
двигались те члены сената, которые присутствовали на церемонии вступления на престол в
Тицине и путешествовали вместе с ним. Никто не испытывал никаких иллюзий. Тацит
утверждает, что «сенат разом присвоил Вителлию все почести, которые были придуманы за
долгие годы правления других принцепсов. Постановили воздать хвалу и благодарность
германской армии…»[220] за ее роль в победе Вителлия. Это было важное заявление с точки
зрения девальвации ценностей самого сената, в то время как Вителлий принял имя
«Германик», которое, в свою очередь, передал сыну, не потому что т