Вы находитесь на странице: 1из 446

AM.

КОЛЛОНТАЙ
годы и люди

ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ И РАБОТЫ ★ а. м коллонтлй

Воспоминания
и дневники

ИЗДАТЕЛЬСТВО
«СОВЕТСКАЯ
РОССИЯ»

Москва —
1974
к
OUs\

из моей жизни
И РАБОТЫ
3K5
K60

Составители:
И. М. ДАЖИНА, М. М. МУХАМЕДЖАНОВ, Р. Я. ЦИВЛИНА
Предисловие
И. М. ДАЖПНОЙ

© Издательство «Советская Россия», 1974 г


АЛЕКСАНДРА
КОЛЛОНТАЙ
О СЕБЕ И СВОЕЙ
ЭПОХЕ

лександра Мпхайловпа Коллоптай, видный партий­

А ный и государственный деятель, была одна из тех,


кто даже в дни юности помнил о своих потомках, о тех,
кто придет на смену первому поколению российских ком­
мунистов. Подсознательное чувство подсказывало, что опыт
их, «стариков», будет пе только интересен, но и полезен
для будущего.
И теперь, когда мы обращаемся к литературному на­
следству А. М. Коллоптай — публицистическому, художе­
ственному или мемуарному, — перед нами не только рас­
крывается образ автора — человека разностороннего, чей
диапазон интересов чрезвычайно велик. Этот образ органи­
чески вписан в широкое полотно эпохи, охватывающей
бурную, насыщенную важнейшими историческими собы­
тиями первую половпну XX вела.
Как партийный писатель-публицист А. М. Коллонтай
большое впимапие уделяла социальным проблемам, состав­
ляющим основу иптересов и деятельности члена партии,
борца за социальный прогресс, за экономическое и поли­
тическое освобождение пролетариата. С первым публици­
стическим произведением А. М. Коллонтай выступила в
20 лет, когда в 1898 году была опубликована ее работа
«Основы воспитания по взглядам Добролюбова». Затем —
па протяжении всей жизни автора ее работы публикова­
лись во мпогпх печатных органах, как в России, так и за
рубежом1.
* Часть этих работ была переиздана к 100-летию со дня рож­
дения А. М. Коллонтай. См*: А. М. К о л л о н т а й . Избранные
статьи и речи. М., Политиздат, 1972.
5
И хотя в агитационно-пропагандистских статьях и вы­
ступлениях А. М. Коллонтай каждый раз ставит те пли
иные конкретные задачи, тем не менее п в них она подчас
выступает как мемуарист и летописец. Эти работы содер­
жат большой информационный материал о времени, в них
встречаются личные наблюдения и оценки автора, за­
метки о людях, которых она знала, рассказ о событиях,
в которых участвовала.
Чисто лптературпо-мемуарное наследство А. М. Коллоп-
тай также довольно объемно. Значительная его часть —
прижизненные издания, книги и статьи, посвященные от­
дельным периодам жизни и деятельности. Но, к сожале­
нию, постепенно они становятся библиографической ред­
костью. В архивах хранятся неопубликованные документы
мемуарного характера — рукопись о раннем периоде жиз­
ни, очерки о 1917 годе, зарисовки о людях и т. д. В числе
неопубликованных находится также такая сравнительно
небольшая, но немаловажная часть мемуарного наследст­
ва, как дневники, черновые наброски, беглые заметки в
записных книжках, блокнотах, тетрадках...
Большое литературное наследство, оставленное нам
А. М. Коллонтай, имеет свои «корни» — увлечение с ран­
них лет литературным творчеством. «Писать любила с дет­
ства. У меня насильно отнимали бумагу и перья»,— отме­
чает она в своей автобиографии1. Так было в детские годы.
Позднее, в юности, писательские способности стали раз­
вивать специальной подготовкой. «Занималась я много,
главным образом [дома] под непосредственным руководст­
вом известного историка литературы Виктора Петровича
Острогорского. Он считал, что у меня есть литературное
дарование, и всячески толкал меня на писательский
путь»2.
Острая наблюдательность, большая эрудиция, пре­
красная память — все это помогало А. М. Коллонтай в ее
творческой работе. Но лучшим помощником мемуариста
сталп ее дневниковые заппсп, те драгоценные тетрадки,
с которыми она не расставалась на протяжении всей жиз­
ни и тщательно сберегала даже в самые трудные времена.
Уже на склоне лет она отмечала: «Особенные свойства
[моего] характера — любить и знать и тут же отмечать пе-

1 См.: А. К о л л о н т а й . «Из моей жизни и работы». Фдесса.


1921, стр. 5.
2 Т а м ж е, стр. 5—6.
в
рсжитос, класть в запас своей паыятп (это во мпе от пи­
сателя)»1.
Дневники, как и каждому человеку, служпли
А. М. Коллонтай своего рода собеседником, задушевным
другом. «Моя тетрадка — мой дневник — стал моим пове­
ренным п утешителем. Здесь не с кем душу облегчить»,—
записывала она в эмиграции в 1915 году. Но тут же воз­
никала и другая мысль — о будущем: ведь в тетрадях речь
шла не только о пей, а и о ее товарищах, о той борьбе,
которую вела партия. «Мне всегда кажется: «Надо пи­
сать не только для себя. Но и для других. Для каких-то
далеких, неизвестных женщин, которые будут жить по­
том12 ...я часто думаю о том, что, если я умру, мне некому
передать мопх записок для напечатания, записок, писем,
всего, что представляет известный интерес психологиче­
ский, а быть может, и исторический»3.
Дневниковые заметки легли в основу первого большого
мемуарного произведения А. М. Коллонтай — ее книги
«По рабочей Европе (из записпой кппжки лектора)».
Подлинный дневник, к сожалению, не сохранился. Но са­
ма книга — первый опыт литературной обработки автором
своих записных книжек для создания мемуарного произ­
ведения но свежим следам событий. Этот опыт она будет
использовать и позднее — при написании многих других
работ.
Ранний период эмигрантской жпзни А. М. Коллонтай
(1909—1910 г.г.), который затронут в книге, характерен
агитационно-пропагандистской деятельностью. Вынужден­
ная бежать в декабре 1908 года из России, Александра
Михайловна поселилась в Германии и вошла в немецкую
социал-демократическую партию. Здесь она вела боль­
шую работу в качестве агитатора, лектора и партийного
писателя-публицнста. По поручению немецких товарищей
она совершала агитационные поездки по самой Германии
и Саксонии, выезжала с лекциями в Англию, Данию,
Швецию. Позднее Коллонтай писала: «Это были годы
своего рода ученичества в области работы среди широких
масс равных национальностей, применительно к ближай­

1 Центральный партийный архив Института марксизма-лени­


низма при ЦК КПСС (далее — ЦПА ИМЛ), ф. 134. Фонд А. М. Кол-
лоптап.
3 См.: «Из норвежского дневника 1915 года», стр. 176 настоя­
щей книги.
i Там же, стр, 179.
7
шим задачам стоящим перед социал-демократической
партией каждой страны, практическая школа работы, ко­
торая укрепила во мне убеждение в творческих свойствах
пролетариата, как класса»1.
Именно эту задачу — показ трудной п ответственной
роли партийного агитатора — А. М. Коллонтаи и поста­
вила перед собой, принимаясь за книгу. Подход к работе
Коллонтаи начала с публикации отдельных записок в
периодической прессе: в 1911 году мы встречаем в «Рус­
ском богатстве» статью «Из записок заграничного агита­
тора», в это же время выходит отдельная брошюрка «За­
писки агитатора» — о первом праздновании в Гермаппп
Международного дня работниц.
Весной 1911 года А. М. Коллонтаи поселяется в пред­
местье Парижа — Пасси, где «запоем» пишет книгу.
Творческому подъему помогало и тесное общение в эти
месяцы с супругами Полем и Лаурой Лафарг. Дни п ве­
чера, проведенные в беседах с Лафаргами, этими блещу­
щими умом, остроумием и знаниями ветеранами между­
народного рабочего движепия, остались падолго в памяти
Александры Михайловны.
И вот книга закончена. На ее страницах — образы
трудовых люден, на которых опирается немецкая партия,
социальный анализ их настроений, интересов, описание
их восприимчивости к пламенному слову агитатора и про­
явлений душевной заботы о нем, то есть то, что составляет
драгоценные крупицы опыта работы в массах. Тут же —
короткие, по яркие характеристики многих партийных
функционеров, показ их нелегкого труда. Вместе с тем
А. М. Коллонтаи уже тогда почувствовала в партийной
верхушке немецкой социал-демократии уклон к оппорту­
низму, самомнепие и бюрократизм, отказ от революци­
онных действий. Здоровое классовое чутье партийных нп-
зов автор противопоставляет косности тогдашних партий­
ных лидеров. Заключительные главы книги посвящены
описанию Копепгагенского копгресса 1910 года и того
подъема, которым были охвачены социалисты всех стран
во время проведения своего очередного международного
форума.
Кпига «По рабочей Европе. Силуэты и эскизы. (Из за­
писной к н и ж к и лектора)» вышла па русском языке в Рос­
сии в 1912 году. Немецкие товарищи с ней не смогли сра­

1 См.: «Из моей жпзпп в работы», стр. 115 настоящего тома.


8
зу ознакомиться, а судили только по откликам педобро'же-
лателей. Поэтому книга была поначалу воспринята в Гер­
мании как клеветнический памфлет. От А. М. Коллонтай
отвернулись, ее перестали привлекать к партпйпой работе.
Только К. Либкнехт, прочитав книгу, негодовал на пред­
взятость социал-демократических партийных деятелей п
их страх перед критикой. Когда же книга, переведенная на
немецкий язык и распространяемая в рукописи, стала из­
вестна более широкому кругу членов партии, домыслы о
необъективности автора рассеялись и отношения А. М. Кол­
лонтай с германской социал-демократией восстановились.
Книга «По рабочей Европе» в целом встретила теплый
прием среди прогрессивной общественности и в партийных
кругах. Автор получил многочисленные хвалебные отзы­
вы. Сердечное письмо с поздравлениями прислал
А. М. Горький. Дружеское письмо было получено от К. Цет­
кин. А проживающий в Париже Г. В. Чичерин писал:
«Мы находим Вашу книгу очепь интересной, живо и тепло
написанной, дающей очень яркое представление о реаль-
пой жизни масс. Она появилась очень кстати, будет очень
полезна...»1
Далее наступает почти десятилетний перерыв в мему­
арно-писательской работе Александры Михапловпы. Раз­
вивающиеся мировые события: угроза войны и империа­
листическая война, Февральская революция, подготовка
и проведение социалистической революции —. все эти со­
бытия поглощали полностью, не оставляли времени для
мемуарного творчества. Живая работа в массах, устная и
печатная пропаганда, борьба за проведение в жизнь линии
партии — все это пе давало ни минуты передышки. В те
бурные дни пе хватало подчас времени даже па статьи
для партийной прессы. Позднее А. М. Коллоптай вспоми­
нала: «Владимир Ильич Ленин упрекал меня в шопе
1917 года, что я мало пишу: «Надо по нашим основным
вопросам дать ряд брошюр, вроде вашей «Кому нужна
война?» — доходчивость формы и яспая простота основных
положений». Я ответила ему: «Когда же мне писать, когда
у меня в день четыре-пять митингов в казармах, на фабри­
ках, па кораблях».— «Пишите статьи, это важнее митин­
гов, шире круг тех, с кем говорите через нашу прессу». Но

1 Цпт. по кппге: Л. М. И т к п п а. Революционер, трибун, дип­


ломат. Страницы жизни и деятельности Александры Михайловны
Коллоптай. М., 1970, стр. 73—74.
9
на другой день он же послал меня на корабли в Гельсинг­
форс»1.
Не оставляли времени для работы над мемуарами и
первые годы после Октябрьской революции — напряжен­
ная работа в составе первого Советского правительства
п гражданская война. О мемуарной работе все эти годы не
могло быть и речи, хотя они неизгладимо врезались в па­
мять и через десятки лет А. М. Коллоптай будет вновь
и вновь возвращаться к событиям тех лет.
Только в 1921 году появляется «Автобиографический
очерк», опубликованный сначала в журнале «Пролетарская
революция», а потом переизданный отдельной брошюрой
в Одессе с подзаголовком «Из моей жизни и работы». Он
охватывает жизнь А. М. Коллоптай с детских лет до
X съезда партии. Это — не автобиография в полном смысле
слова. Яркое и подчас обстоятельное описание историче­
ских событий и партийной работы чередуется с характерис­
тиками деятелей разных направлений международной и
российской социал-демократии, а также женского рабочего
движения. На книге, правда, лежит еще отпечаток схема­
тизма (ведь это все-таки автобиография!). Но в ней намече­
ны все те основные линии, по которым в дальнейшем пой­
дет мемуарная работа автора. Книга отмечена прямотой и
честностью: автор не скрывает собственных ошибок в пар­
тийной жизни, пытается дать им объяснение (это относит­
ся как к дооктябрьскому, так и послеоктябрьскому перио­
дам).
Время написания автобиографии одно из самых труд­
ных периодов в жизни Коллонтай: ее участие в «рабочей
оппозиции», выступления на X съезде РКП (б) и III кон­
грессе Коминтерна. Коллонтай тяжело переживала времен­
ное отступление от линии партии. Под влиянием резкой
критики В. И. Ленина она быстро поняла свою ошибку и
пребывание ее в оппозиции было кратковременным.
Порвав с оппозицией, А. М. Коллонтай продолжала вес­
ти в партии большую государственную, партийную и аги­
тационно-пропагандистскую работу.
Двадцатые годы — один нз наиболее плодотворных пе­
риодов мемуарной работы А. М. Коллонтай. Толчком к это­
му послужили первые круглые даты пролетарской револю­
ции — пятилетие и десятилетие Советской власти. В•

• ЦПА ИМЛ, ф. 134.


10
1922 году она выступает с двумя статьями-воспоминания­
ми «Праздник весны рабочей революции» (о предоктябрь­
ских месяцах 1917 года) и «Октябрьская революция и мас­
сы». В 1923 году пишет воспоминания о созыве Первого
Всероссийского съезда работниц в 1918 году. В 1924 году
публикует статьи: «О Ленине» (в заграничной прессе)
и о II съезде Советов. Эти работы — первые штрихи того
большого полотна, которое к концу жизни приобретет поч­
ти закопченную форму.
В начале двадцатых годов А. М. Коллонтай обращает
память и к другим историческим событиям. Она занимает­
ся, в частности, обработкой дневниковых записей, отно­
сящихся к началу первой мировой войны. «Отрывки пз
дневника 1914 года», опубликованные сначала в журнале,
а затем самостоятельным изданием, своеобразны и чрез­
вычайно интересны. Политическая эмигрантка, оказавшая­
ся во время войны на территории враждебного воюющего
государства, рассказывает о том, что пришлось пере­
жить русским вообще, и социал-демократам в частнос­
ти, в период разгула воинствующего шовинизма в Гер­
мании.
Читатель шаг за шагом, день за днем входит в полити­
ческую атмосферу того времени, он становится как бы
свидетелем исторических событии, которые привели к
краху II Интернационала, очевидцем предательства его ли­
дерами дела международной пролетарской солидарности.
Предельно просто ведет свое повествование автор. Она
рассказывает о встречах и беседах с «форштандом» — вер­
хушкой немецкой социал-демократической партии, о тя­
желой атмосфере недоверия к русским, о преследовании их
правительственными и полицейскими чиновниками. Но
за этой внешней будничностью стоит пакалсппая атмосфе­
ра растущего в Гермапии национализма и человеконена­
вистничества. Книга содержит единственное в русской ме­
муарной литературе обстоятельное оппсапие исторического
заседания рейхстага 4 августа 1914 года, когда немецкие
социал-демократы отдали свои голоса за военные кредиты
кайзеровскому правительству, то есть, нарушив пролетар­
скую солидарность, поддержали военные притязания сво­
ей национальной буржуазии. Яркими мазками нарисованы
образы оппортунистов, сурово осуждается их поведение.
И в противовес им показан кристально светлый облик под­
линного революционера-марксиста Карла Либкнехта. Алек­
сандру Михайловну многое сближало с семьей Лпбкнех-
11
тов, а в те тяжелые дни опа еще и еще раз смогла убе­
диться не только в прочности идеалов К. Либкнехта, но
и в его большой человечности, чистоте и самоотвержен­
ности. События каких-нибудь двух месяцев описываются
в книге, но они дают ключ к пониманию вопросов большой
исторической и политической важности.
К десятилетию Октября А. М. Коллонтай создает еще
несколько мемуарных произведений о 1917 годе н первых
месяцах Советской власти. Большая работа тех лет —
«В тюрьме Керенского» — это снова опыт литератур­
но-документальной обработки дневников. Автор умеет най­
ти в своей памяти и применить в творчестве то характер­
ное, что когда-то определило пе только ее личпую жизнь,
по и жизнь народа, страны. Личпое в мемуарах А. М. Кол­
лонтай начинает носить характер социального, приобре­
тает общественно-историческое звучание. Тюрьмы, пре­
следования, доносы и допросы в «новой» России после
свержения царизма, России, объявившей о своей «демок­
ратичности»! Революционеры, совершавшие революцию,
снова в опале п тюрьмах, а «душка»-либерал Корейский
в роли тюремщика! И опять шаг за шагом, день за днем
автор вводит читателя в атмосферу того времени — россий­
ской жизни летних месяцев 1917 года, и снова читатель
становится свидетелем происходящего...
Другие мемуарные зарисовки А. М. Коллонтай, сделан­
ные в 1927 году, как бы расширяют и продолжают общую
картину тревожного и героического семнадцатого года.
«Рука истории» — так называет автор свой рассказ об ис­
торическом совещании Центрального Комитета партии
10 октября, когда был воят курс на вооруженное восста­
ние народа. А. М. Коллонтай была участницей совещания,
поэтому ее свидетельства чрезвычайно интересны (поздпее
мемуары перерабатывались и переиздавались под заголов­
ками: «Курс на В. В.», «В. В.», «На историческом заседа­
нии» и т. д.). Интересно сделана зарисовка «Декрет на
степе» — о маленьком эпизоде первого дня, вернее, первых
часов после установления власти Советов...
В 1927 году А. М. Коллонтай пачннает разработку ма­
териалов, относящихся к первым месяцам Советской вла­
сти. Как одному из наркомов возглавляемого В. И. Лепи­
ным правительства Александре Михайловпе есть что рас­
сказать. Ее очерки «Первое пособие из соцобеса», «По «бо­
жеским» делам у монахов» — непосредственные и яркие
рассказы о трудностях и успехах первого Советского нра-
12
вительства, о саботаже чиновников бывших царских уч­
реждений и самоотверженности пролетариата по утверж­
дению новых порядков в стране.
Следующий более чем десятилетний период Александ­
ра Михайловна почти пе занимается работой над мемуа­
рами — переход к дипломатической деятельностп погло­
щает все время и все силы. Лишь в 1937 году к двадцати­
летию Октября выходит в свет с небольшими изменениями
несколько ааыеток о заседании ЦК 10 октября 1917 года
(в «Красноармейце», «Известиях» и «Ny Dag»).
Некоторая физическая разрядка создается, очевидно, к
1939—1940 годам, когда А. М. Коллонтай удается начать
работу над большим автобиографическим трудом о раннем
периоде своей жизни. В рукописи на английском языке
(«And dreams came true» — «Мечты сбылись») А. М. Кол­
лонтай пытается осмыслить вопрос о том, как, в каких ус­
ловиях развивалась ее личность, какпм образом пз любо­
знательного подростка-правдолюба вырос революционер п
государственный деятель. Работа интересна также с точки
зрения освещения эпохи последних десятилетий XIX века,
нравов дворянско-либеральной семьи, настроений интел­
лигенции в период русско-турецкой войны и русско-бол­
гарских отношений, в годы народовольчества и нарожде­
ния социал-демократического движения. Это произведе­
ние А. М. Коллонтай увидело свет в 1945 году, после окон­
чания Великой Отечественной воины. На русском языке
опо частично опубликовано под заголовком «Из воспомина­
ний», на иностранных языках выходило под названием
«Первый этан».
Послевоенный период, когда А. М. Коллонтай по су­
ществу прекратила свою дипломатическую деятельность,
характерен новым подъемом ее мемуарно-писательской
работы. В публикациях тех лет все ярче выступает ле­
нинская тема. Более того, образ В. И. Ленипа становится
заглавным. Опубликованы работы этого периода: «Дом
па Мойке» (о работе Ленина в «Правде» в весенне-летние
месяцы 1917 года), «Лепин в Смольном» (об Октябрьском
вооруженном восстании), «Ленин п работницы в 1917 го­
ду», «Первое пособие пз соцобеса» (о внимательном от­
ношении Владимира Ильича к нуждам трудовых кресть­
ян), «Ленин думал о большом и пе забывал о малом» (эпи­
зод из будней наркома соцобеспечешш).
Конец сороковых — начало пятидесятых годов самый
плодотворный период литературно-мемуарной деятельно­
13
сти А. М. Коллонтай. Последние годы своей жизни в воз­
расте 75—80 лет, связанная тяжелым недугом, парализо­
ванная, Александра Михайловна занимается обработкой
и приведением в порядок своего литературного наследства.
В эти годы А. М. Коллонтай составляет п дорабатывает
несколько циклов своих мемуаров. Особое внимание она
уделяет созданию довольно объемпого цикла воспомина­
ний о Владимире Ильиче Лепине. Сюда включспы очерки,
пачипая с периода первой мировой войны, когда
А. М. Коллонтай начала работать в большевистской пар­
тии под непосредственным руководством Ленина, и кон­
чая первыми годами Советской власти — вплоть до болез­
ни Владимира Ильича. Много очерков о В. И. Ленине
вошло и в два других цикла воспоминаний: «1917 год»
и «Это было в Октябре». Но в них имеется также и другой
исторический материал: о том, как узнали о Февральской
революции за границей, какова стала эта «новая» Россия
после свержения царизма, в какой обстановке партия про­
должала свою работу после выхода из подполья, какие
изменения произошли в деятельности коммунистов после
возвращения из эмиграции В. И. Ленина, о том, как пар­
тия во главе с ЦК и Лениным боролась за победу проле­
тарской революции1.
В эти же годы А. М. Коллонтай па основании своих
старых дневников создает воспомннаппя-зарисовкп:
«1918 год», «1919 год», «Мои вклады в революционную и
государственную деятельность» и др.
Александра Михайловна записывает в 1948 году в сво­
их личных тетрадках: «Сплю плохо, но много дум: мои
дневники. Работаю много и с увлечением... Дневники —
это работа, стержень моей жизни. Тороплюсь все сделать,
т. к. мне па днях 76 лет... Вчера был сердечный припадок.
Сегодня легче и я за работу, сразу и с удовольствием...
Работы у меня еще много, года на три, четыре. Дожить
хочу, чтобы чувствовать: сделала!»1
Работает Александра Михайловна с трудом. Прибли­
зительно в это же время она записывает: «А теперь мепя
часто раздражает моя инвалидность, моя зависимость от
чужой помощи во всем. Самое досадное, когда пишешь и
трудно собрать листки бумаги одной рукой; или не мо-12

1 Большинство очерков ив всех трех циклов воспоминании


включены в настоящую кппгу в качестве первой публикации.
2 ЦПА ИМЛ, ф. 134.
14
жешь держать книги, которые все закрываются, а левая
рука не умеет помочь. Но, в общем, я очень приспособилась
п меньше страдаю, чем ото можно думать. Умею приспо­
собиться»'.
В последние годы жизни А. М. Коллонтай пытается
подвести общий итог своей литературной деятельности.
В тетрадках она записывает, отмечая черты своего харак­
тера: «Любила и люблю еще сейчас, в 78 лет, писать. Но
не считаю себя талантливым, а лишь очень посредствен­
ным писателем. Слог хороший, чистый — это у меня есть.
Образы бледны. Лучше, когда даю силуэты людей*2. И
еще: «Все делала скоро, кроме правки своих писаний.
Могла переписывать или исправлять статью или книгу
по многу раз. Успокаивалась лпшь, когда каждое слово
выражало точно именно то, что я хотела»3.
Александра Михайловна Коллонтай прожила большую
многогранную жизнь человека-гражданина, революционе­
ра, политика. В предлагаемую читателю книгу мемуаров
включена основная масса произведений автора — как опуб­
ликованных, так и рукописных. Впервые А. М. Коллонтай
в таком полном объеме рассказывает своим потомкам о се­
бе самой и своей эпохе.
«Почему я веду свои записки? Кому это пужно? —
спрашивала она в одной из последних своих тетрадок.—
Живет во мне такое чувство: этим я научу молодежь, тех,
кто будет жить после нас — как мы работали, как жили,
вечно преодолевая препятствия — не просто изо дня в
день, а в постоянном стремлении, борьбе и преодолениях.
И в творчестве! Оглядываюсь: всегда-то я шла через пре­
пятствия, смолоду была «мятежная». Никогда не останав­
ливалась перед тем, как на это посмотрят «другие», что
скажут. Не боялась ни горя, ни трудностей. Как-то не
считалась с этим. И опасности не путали. Рвалась всегда
куда-то в будущее. Не успокаивалась ни в работе, ни в
любви. Все-то мпе мало было. Хочется других этому на­
учить. Без этого беспокойства нет прогресса»4.
Сборник воспоминаний, дневников и очерков А. М. Кол-
лоптай — первое монографическое издание оставленного ею

• Си.: «Из заппспых кпижек последних лет», стр. 369 настоя­


щей книги.
2 Там же, стр. 371.
* ЦПА ИМЛ, ф. 134.
4 Там же.
15
мемуарного наследства. И пусть сбудется предсказание
Александры Михайловны, высказанное некогда в письме
к другу: «Поколения через два пас будут изучать, как объ­
екты важного исторического периода...»1
* * *

Занимаясь отбором произведений для настоящей кни­


ги, составители старались максимально полно и последова­
тельно представить автобиографический материал
А. М. Коллонтай, чтобы создать целостную картину ее
жизни и деятельности до перехода па дипломатическую
работу. С этой целью в сборник включены разноплановые
произведения автора.
При паписаппи каждой работы А. М. Коллонтай стави­
ла разпые цели, поэтому они разнятся как по полноте опи­
сания событий, так и по стилю, читаются с разным инте­
ресом, представляют не одинаковую историческую цен­
ность.
Материалы в книге расположены в хронологической
последовательности. Некоторые, наиболее объемные рабо­
ты А. М. Коллоптай публикуются не полностью. Напри­
мер, из книги «По рабочей Европе» в сборник включена
лишь одна глава — «Дания».
В целях соблюдения логической связи составители в
ряде случаев прибегли к изъятиям повторяющихся сюже­
тов (например, очерк «Из моей жизни и работы» в настоя­
щем издании охватывает только период от ухода из семьи
до первой мировой войны), к перестановкам отдельных
частей («Ленин в Смольном»), вставкам иг работ на смеж­
ные темы. Проведенпая в этом плане работа оговаривает­
ся в примечаниях. Названия разделов, объединяющих ра­
боты, посвященпые тому или иному хронологическому пе­
риоду, даны составителями.
И. Длжнна

ЦПА НМЛ. ф. 134.


ГОДЫ ЮНОСТИ ПЕРВЫЙ
ЭТАП

БОЛГАРПЯ

СЕМЬЯ
домонтович
М аленькая девочка, две косички, голубые глаза. Ей
пять лет. Девочка как девочка, но если внимательно
вглядеться в ее лицо, то замечаешь настойчивость и волю.
Старшие сестры говорят про нее: «Что она захочет, того
всегда сумеет добиться». Девочку зовут Шура Домонтович.
Эта девочка — я.
Живу я благополучно в обеспеченной семье, где не
зпагот пи бедности, ни голода. Большой казенный дом. Зда­
ние принадлежит кавалерийскому училищу. Светлые боль­
шие комнаты, длинные коридоры. Есть и сад, и манеж,
п много лошадей. В манеже учатся молодые юнкера. В это
училище попадают только дворянские дети. Я люблю
смотреть, как юнкера скачут через препятствия, и иногда
мпе позволяют давать лошадям сахар...
Из окна светлой детской, за откосом, видны длинные
скучные здания, выкрашенные в желтую краску. Окна уз­
кие и темные, будто там всегда ночь. На окнах толстые
решетки. Я пе люблю эти дома п особенпо их жуткие
окна. Моя пяня — англпчапка мпсс Годжон со мной соглас­
на. «Да, эти здания очень мрачпы. Это — военные склады,
но опи похожи на тюрьму».
Что такое тюрьма?..
Мой отец — инспектор по учебной части в кавалерий­
ском училище. Училище расположено в северной части Пе­
тербурга. Чтобы попасть в центр города, обычно едут па
конке. Трамваев тогда и в поыппе пе было. Вагоны тащат
худые, заморенные лошадки, совсем не такие холепые и
живые, как в манеже училища. Мне жалко лошадок, кото­
17
рые везут конку. Я прошу разрешения дать им сахару,
но взрослые только смеются надо мной. Меня редко берут
в город. Мой мир ограничен садом и двором училища.
Я дружу с вестовыми и денщиками. Зимой они для меня
скатывают спежпую бабу. Весной прппосят мпе голубые
цветочки, которые растут па откосе. Странно, что в этих
огромных зданиях было так мало детей. Или мне не по­
зволяли с ними играть?
Семью Домонтовпч считали передовой семьей. В пей
чувствовалась атмосфера того, что в 70-х годах называли
европейским просвещением. В доме нашем не было изли­
шества, но мать моя соблюдала порядок и чистоту. Окна в
доме не замазывались, как во всех других квартирах, и,
следуя предписаниям новой гигиены, постоянно открывали
окна даже в сильные морозы. Свежий воздух в комнатах
был нечто новое для русских семейств. Отец боялся сквоз­
няков и не разделял маминой страсти к проветриваниям.
«В один прекрасный день,— говорил оп,— мы все умрем
от воспаления легких». Но мать только улыбалась.
Мама сама пела хозяйство и заставляла пас, девочек,
следить за своими платьями и бельем. «Не смейте засте­
гивать двойными булавками свои юбчонки. Пришивайте
пуговицы. Убирайте вещи на полках». Мама одевалась про­
сто, опа не любила «тряпок», как другие дамы, и удивля­
лась, когда ее приятельницы тратили столько времени на
туалеты. У мамы было одно парадное платье темно-крас­
ного бархата. Когда она надевала это платье, мы знали,
что это торжественный случай...
Семья Домонтовпч была, как я уже сказала, по поня­
тиям того времени, культурная семья. Но каково было по­
ложение прислуги в нашей семье? Прежде всего, сама
семья была большая. У меня были две сестры и брат, все
старше меня, от первого брака моей матери. В семье про­
живали, кроме того, тетушки да бабушки, старые няни и
прислуга «на покое». За стол редко садилось меньше две­
надцати-пятнадцати человек. Прислуг в доме было много.
Продовольствие в те времена было сравнптсльно недоро­
гое, а платили прислугам в месяц три или пять целковых.
Харчи полагались хозяйские, но в кухпе всегда готовили
два обеда: один для господ, другой для прислуги. Сахар
для чая или кофе мама сама отсчитывала по кусочкам на
каждую прислугу, сахар в стакан пли чашку не клали, а
ели вприкуску. Конечно, харчи для прислуги были много
хуже, чем для господ. Зимой служащие девушки ходили
18
без пальто, накинув на плечи шаль или дешевый платок.
Летом же прислуга ходила босиком, т. к. обувь была до­
рога, па пять целковых в месяц ее пе очень-то можно было
купить. Об отдельной комнатке п думать было нечего. Да­
же постели были не у всех, разве только у поварихи да
у главной горничной. Остальные спали где попало — на сво­
их тонких тюфячках в коридорах, на скамейках в кухне, па
сундучках в чулапчиках. Выходных дней у прислуги не
было, п рабочий день был неограничен. Прислуга никогда
пе имела права жаловаться, даже если какая-либо старая
тетушка замахивалась на нее своей палкой. Эти старые
тетушки и бабушки забыть не могли, что каких-нибудь
пятнадцать лет тому назад в России еще существовало
крепостное право, п опи осуждали маму за то, что она
«баловала» прислугу: не заставляла се без толку сидеть
до поздней ночи и ставить самовар по прихоти тетушек
и бабушек — в любое время дня п ночи — и не требовала,
чтобы прислуга вставала при входе барыпи в кухню.
Таково было положение прислуг в доме даже с так на­
зываемой европейской культурой, где на столе у моей ма­
тери лежал журпзл «Отечественные записки», где со сле­
зами на глазах читали «Записки охотника» Тургенева и
где мама следила за гигиеной в доме по кпиге знаменито­
го в то время врача — доктора Бока. Книга называлась
«Будьте здоровы», и я всегда думала, что это отпосится
ft тому, когда человек чихает: «Неужели стоит писать об
этом книгу?»...
Отец и мать происходили из очень далеких друг от
друга социальных слоев. Отец, Михаил Домонтович, был
украппец из помещичьей семьи. Это была старинная
семья, и отец очепь иптересовался гепеалогпческим дере­
вом. Род Домоптовпчей ведет свою родословную от знаме­
нитого князя Довмопта Псковского, княжившего в
X III столетии в Пскове, принявшего монашество и при­
знанного православной церковью святым Тимофеем Псков­
ским. У псковичей имеется много легенд, песен п
сказаний, составленных в честь доблестных походов князя
Довмопта на Тсвтонскпх рыцарей, и по сказаниям народ
его высоко чтпл. Мощь святого Довмопта и его победонос­
ный меч хранятся в псковском мопастыре. Отец расска­
зывал, что если кто-либо из рода Домонтович приезжал
в псковский монастырь, то мопахи звопилп в его честь во
все колокола, и я в детстве очень хотела попасть в Псков,
чтобы в мою честь звонили колокола.
19
Отец мой, как и многие сыновья украинских дворян,
кончил полтавский корпус н стал офицером в одпом из
гвардейских полков в Петербурге — кажется, в гренадер­
ском. Молодые офицеры того времепи вели жизнь, которая
описана в романах Толстого. В те годы было модпо среди
гвардейских офицеров бывать в государственной итальян­
ской опере. На одной из премьер отец впервые встретил
мою мать. Мама, ее сестра Надя и моя бабушка очень лю­
били музыку и имели свою абонированную ложу в итальян­
ской опере. Многие посетители оперы любовались «тремя
северными красавицами», как их звали. Но моя мать не
принадлежала к тому светскому кругу, в котором вращался
отец. Она была дочерью простого скупщика и продавца
леса из Финляндии. Дедушка был сыном бедного финского
крестьянина, близ Нейшлота. Восемпадцатнлетним юно­
шей он, как мне рассказывали, босиком пришел в Петер­
бург и начал заниматься скупкой и продажей леса жите­
лям Петербурга и государственным учреждениям. Это
были годы, когда Петербург сильно обстраивался. По-вп-
димому, дедушка, которого звали Александр Масалин, был
энергичным и предприимчивым человеком. Он быстро су­
мел сколотить себе состояние па поставках леса. Женив­
шись на русской девушке Крыловой, он вернулся в Фин­
ляндию, где на Карельском перешейке купил себе усадь­
бу и построил чудесный деревянный дом в стиле Алек­
сандра I, с белыми колоннами и вышкой,— дом,
напоминающий декорацию первого акта «Евгения Онеги­
на». В доме были художественные паркетные полы.
Архитекторы из Петербурга и Выборга приезжали смотреть
на них.
Дедушка Масалин был гордый человек п не позволял,
чтобы легкомысленные гвардейские офицеры ухаживали
за его красивыми дочерьми. Он боялся, что русские дво­
ряне свысока будут смотреть на дочек простого крестья­
нина, и поэтому дедушка пашел для моей матери другого
мужа как раз тогда, когда мой отец был послан па авст­
ро-венгерскую войну1. Только через несколько лет моп
родители снова встретились па общественном балу. Опи с
первого взгляда страстно влюбились друг в друга, п мама
настояла на разводе, что в то время было крайне трудным
делом. Развод мог тянуться много лет, если не было так
называемой «руки» в Священном синоде. То, что моя мать,
имея трех детей от первого мужа, решилась па развод, бы­
ло в то время актом большого мужества. Многие с интсре-
20
сом и симпатией следили за их «романом». Другие их
осуждали.
В ожидании развода мама и ее дети жили в Куузе в
дглушкппой усадьбе, но роман кончился удачно: мать и
отец поженились и любили друг друга до своих последних
дней. Отец пережил мать всего па год. Оба умерли в по­
жилых годах.

Я благодарна родителям за то, что, хотя они меня очень


любили, но мало хвалили и не баловали. Моя мать и вос­
питавшая меня англпчанка-няня были очень требователь­
ными. На все были свои порядки. Надо было убирать своп
игрушки, складывать свое белье на ночь на маленьком сту­
ле, самой очень рано научиться мыть не только лицо и руки,
по и уши — чего терпеть не могла, вовремя учить уроки, не
проливать молоко на стол, с уважением относиться к при­
слуге — этого требовала мама. Она говорила: «Твой дедуш­
ка был простой крестьянин... Ты этого никогда не забы­
вай».
Если я отказывалась доесть суп или кашу с молоком,
мама напоминала, что есть много детей, которые были бы
счастливы получить половику тех блюд, от которых я от­
казываюсь. «Помни, сколько сейчас сирот павших воинов».
Я не возражала, но думала про себя: «Так пусть же
дадут этим детям мою кашу. Зачем меня заставляют есть
то, что я не хочу?» Но взрослые очень глупы: они не уме­
ют разрешать простые вопросы.
Моя мать всем руководила в доме, и все в семье, даже
отец, слушались ее. Никто не смел нарушать ее приказа­
ний. Я подчинялась, но в душе буптовала против маминых
правил.

ВОЙНА 1877-1878 г.г.

Мне было приблизительно пять лет, когда началась ту­


рецко-болгарская война и война России с Турцией2. Это
большое событие в жизни нашего народа отражалось и на
нашей семье. Мой отец был на-войне, и в доме только и
говорили о Болгарии, о зверствах турок и о том, какой
благодетель царь Александр II, решившийся освободить
православных болгар от изуверов-турок3.
На стене детской висели картины, изображавшие ту­
рок, резавших маленьких детей огромными саблями. Этих
21
турок звали башп-бузуками. Я их глубоко ненавидела и
боялась. Но зато на другой стене висел портрет русского
генерала Скобелева на белой лошади, с надписью, что он
освобождает болгар-единоверцев...
Мой отец в чине полковника Генерального штаба был
отправлен на фронт. Я не помню его отъезда, но крепко
запомнилась та атмосфера напряженного ожидания, кото­
рая наполняла наш дом после отъезда отца. Моя мать хо­
дила часто грустная и тревожная. Она всегда ожидала
телеграмм. И если телеграмма приходила, она собирала
всех нас, чтобы прочесть ее громко. Но бывали и долгие
периоды без телеграмм, и тогда все в доме ходили, «повеся
носы», как говорили сестры. Тетушки и бабушки шепта­
лись, но замолкали, когда мать входила в комнату. Она
искала газету «Новое время»4, в которой, говорили, печа­
таются самые последние новости. Случалось, что тетушки
и бабушки*прятали газету от мамы, а мама плакала. Я счи­
тала, что бабушки и тетушки очень злые и нарочно мучают
маму.
В доме все ненавидели турок. Иногда я говорила о них
с доброй мисс Годжон...
— Почему вы, русские, так ненавидите турок? Турки
такие же люди, как и мы.
Но я знала: «Она так говорит потому, что она — анг­
личанка». Англия — это я не раз слышала — не желает,
чтобы Россия дружила с болгарами. Все же я спрашивала
у своей няни: «А почему турки убивают маленьких детей
и мучают болгар?»
Мисс Годжон отвечала:
— Русские бы лучше смотрели, что делается в их соб­
ственной стране. Русский народ угнетен не меньше болгар­
ского своими собственными тиранами.
«Какие тирапы, где?..» Это были новые мысли для ме­
ня. Я старалась выяснить, где было угнетение, где были
тираны.
Счастливая маленькая девочка, которая живет в благо­
получной семье... Но Россия в войне. Война за великую
задачу — освобождение братьев славян от турецкого ига.
Говорят «священная война», рассказывают о доброволь­
цах. Во всех семьях кто-нибудь на войне...
В стране много говорят о политике. Подъем патриотиз­
ма. Меня интересовало слово — «панславизм». Что такое
«пав» и что такое «славизм»?
22
«Пап»,— объясняют мне тетушки,— это по-польски
«господин», ну, а «славизм» — это так, «приставка».
Войне сочувствуют даже нигилисты. А кто такие ниги­
листы — это я уже знаю. Это студенты, которые ходят в
очках и вместо пальто, как кухарка Маша, носят шаль.
Или девушки, которые стригут волосы. Бабушки говорят:
«Лишают себя главной женской красоты — длинных кос».
Я как-то спросила: «А не могут ли они прицепить фальши­
вую косу?» — на что тетушки замахали руками.
Много говорят о героях войны. Все генералы на белых
конях: Гурко, Радецкий, Драгомиров. Имя Драгомирова
стало мне очень близким и дорогим в последующие годы.
С этой семьей связана моя первая любовь.
Все знакомые дамы, молодые и старые, вязали носки
или щипали корпию. Много было каррпкатур, показываю­
щих, как турки бегут с фронта, как только появляются
русские войска.
Однако осада турецкой крепости Плевна5 затягивалась.
Слово «Плевна» повторялось с утра до вечера. Как подви­
гается осада? Где сейчас турки? Где наш фронт?
Моя мать сердилась. Интенданты снова разворовали
амуницию и наживаются за счет народных бедствий. Ско­
ро ли колец войпе? Скоро ли Михаил Алексеевич вернется
домой?
Зпма 1877—1878 годов была холодная. Шли сражения
па Шипке6. Привозили огромные эшелоны раненых, кото­
рых помещали в учебных залах кавалерийского училища.
И мамины друзья, жены офицеров, в своих кокетливых
шляпках, завязанных бархатной ленточкой под подбород­
ком, ездили па вокзал встречать раненых.

Мама беспокоилась об отце, который терпеть не мог


холода и всегда скучал об украинском солнце. Отец был
в ставке Черкасского, а эта ставка, как известно, всегда
находилась на передовых позициях.
Раз вечером к нам приехал офицер с фронта. Офицер
был ранен в руку, и рука висела на черной повязке. Он
остался у пас до поздней ночи, рассказывая о жизни на
фронте. Мама, сестры н старушки сидели и слушали. Но
рассказы его не были веселыми. Он говорил о том, как сол­
даты замерзали па фронте п как плохо был организован
подвоз... Всякий, кто может, крадет казенное имущество.
На фронте больше умирают от болезней, чем от пуль. Ма-
териальпое снабжение постоянно опаздывает, а наши ге­
нералы дуются в карты и напиваются шампанским. Нет
врачей, пища гнилая. Воепное снабжение опаздывает.
Я спросила: «А много ли там белых лошадей?» Но
офицер только засмеялся: «Какие там белые лошади! Мы
и клячам бываем рады, чтобы пушки перевозить». Я слу­
шала, слушала и заснула. Рассказы офицера мне не по­
нравились.
В доме и во всех других зданиях кавалерийской школы
царило радостное ожидание и волнение. Прислуга бегала
и покупала свечи. Город должен был быть иллюминирован,
так как ходили слухи, что Осман-паша готов сдаться и
Плевна падет... Но вечером дано было распоряжение, что­
бы отменить иллюминацию. Слухи о падеппп Плевпы не
подтвердились.
Моя мать ходила из комнаты в комнату и убирала
с окон свечки, которые собирались зажечь для иллюмина­
ции. Она аккуратно складывала свечкп в буфет.
Однако Плевна все же пала. Осмап-паша сам вышел
из крепости вместе со своей армией и пошел на безогово­
рочную капитуляцию. Это было 28 ноября 1877 года, п па
всех окнах Петербурга в этот вечер горели свечки. Мне
позволили не ложиться в обычное время, а полюбоваться
иллюминацией, а также видеть восторг народа. Но из ок­
на нашей большой столовой я не видела никакого народа,
кроме кучки пьяных, которых полиция вела в участок.
Одни взрослые говорили: «Это был великий день». Дру­
гие прибавляли: «Но Плевна обошлась нам дорого: 40 ты­
сяч убитыми и четыре споловппой месяца осады».
Между Россией и Турцией было мпого вони7, и пора
было покончить с турками в Европе, но Англия и в осо­
бенности Дизраэли не сочувствовали экспансии России.
Более того, Англия решительно противилась надеждам
России получить в свои руки ключ от Черного моря —
Дарданеллы. Это значило бы облегчить России связи с
Азией, где до тех пор Англия господствовала одна.
Англия в те дпп имела в балканском вопросе союзника
в лице Австрийской империи. Австрия желала сохранить
за собой берега вдоль Средиземного моря. Дизраэли по­
этому заключил открытый союз с Австрией и секретпый —
с Турцией. Гладстон, заседавший в Лондоне,—лидер ли­
бералов— противился политике Дизраэли. Английские ли­
бералы сочувствовали Болгарии и считали: «Пусть Рос­
сия дерется за освобождение болгар, а там мы посмотрим».
24
Дизраэли же надеялся, что может одновременно (конечно,
секретно) протянуть руку дружбы туркам п русским. Бы­
ли периоды в Петербурге, когда говорили: «Англия гото­
ва помочь нам против турок», но, когда начались перего­
воры между Портой и Россией, Англия послала свою воен­
ную эскадру в Мальту для поддержки турок, и требовапия
турок в переговорах с Россией сразу возросли, хотя Рос­
сия в действительности и выиграла эту войну.
После перемирия, подписанного в Сан-Стефано в мар­
те 1878 года8, Дизраэли настоял на пересмотре перемирия.
Оно давало России слишком много прав в отношении Бол­
гарии. Но нигилисты шутили, считая неудачу русской по­
литики явным показателем бессилия царского режима:
«Война победоносная и мир почетный, но не для нас, а для
Англии».

МОИ ПЕРВЫЕ
ДРУЗЬЯ

Каждую неделю к нам приходили полотеры, чтобы на­


тирать полы в больших комнатах казенной квартиры. По­
лотеры были обычно мальчики 15—16 лет. Они-то и стали
моими первыми друзьями.
Я очень любила смотреть на их работу: мне казалось,
что это — вроде тайцев. Забравшись за книжный шкаф
отца или на буфет, я с удовольствием следила за их лов­
кими движениями. Но больше всего я наслаждалась бесе­
дой с полотерами.
Они говорили со мной, как со взрослой: спрашивали
у меня о войне и мое мнение, когда она кончится, падет
ли Плевна, удастся ли русским солдатам удержать Шипку?
Я не помню, каковы были мои разъяснения, но что я хо­
рошо помню, так это то, что полотеры никогда пе говорили
о царских генералах, как о героях, и пе проливали слезу,
как бабушки и тетушки, называя имя Скобелева. Полоте­
ры говорили о солдатах, о крестьянах, которым царь пове­
лел идти на войну и которым пришлось оставить свою зем­
лю, свою мать, которая плакала и которая скоро могла
умереть от голода, а корова могла погибнуть из-за отсутст­
вия корма. В деревне не осталось мужчин, чтобы убрать
урожай.
Все это было очень грустно, и мпе очепь хотелось по­
мочь полотерам — чтобы мать была сыта п корова не по­
гибла.
25
Больше всего мне нравилось, что полотеры со мной не
шутили. Оип звали меня «барышня», как звали моих сес­
тер, и это мне нравилось. Значит, я уже взрослая. После
беседы с полотерами у меня всегда было много новых мыс­
лей, и я не понимала, почему взрослые надо мной сме­
ялись и говорили: «Иди, Шура, к твоим друзьям-полоте-
рам». Конечно, они были мои друзья — не то что надоев­
шие старые бабушки и тетушки.
Однажды мой любимец полотер, веселый мальчик, ко­
торого звали Андрюша, не пришел. Я спросила: «Поче­
му?» — «Он умер».— «Умер? — Этого я не могла понять.—
Почему умер?»
— Потому, что у него износился кафтап, а когда вспо­
теешь от натирки полов, ветер прохватит, тогда легко и
на тот свет отправиться.
— Но почему у него не было кафтана?
— А потому,— ответили мне полотеры,— что одни хо­
дят в золоте, а у других одни рубища.
Вскоре после этого с фронта приехал мой отец. По-ви­
димому, это было тогда, когда он был произведен в гене­
рал-майоры и должен был куда-то ехать «представляться».
Вся семья собралась в кабинете, чтобы полюбоваться па
новоиспеченного генерала в золотых эполетах и орденах.
Но тут произошло что-то странное. Когда я увидела все
это золото на мунднре отца, я вспомнила слова моих дру-
зей-полотеров: «Одни в золоте ходят, а другие в рубищах».
Я не бросилась, как обычно, на шею отца, а остановилась
на пороге. Кругом старшие говорили: «Посмотри, какой
папа нарядный п сколько золота».
Я хотела убежать, но меня остановили.
— Это совсем не мой папа. Зачем у тебя столько зо­
лота, папа? Одень свой серый халат. Я ненавижу зо­
лото.
Никто из взрослых не понял, что я хочу сказать. Те­
тушки заворчали, что я капризный ребенок, а мама реши­
ла, что у меня жар и что меня надо поскорее уложить
в постель. Сестры хотели меня насмешить, но я расплака­
лась. Не могла же я им объяснить, почему ненавпжу зо­
лото.
Меня уложили в постель н заставили принять кастор­
ку...

26
МЫ ЕДЕМ
В БОЛГАРИЮ

После перемирия в Сан-Стефано родители решили, что


теперь еемья Домонтович может, наконец, поехать к от­
цу в Болгарию. Отец был назначен сначала губернатором
Тырнова, а затем управляющим делами русского намест­
ника Болгарии (1878—1879 г.г.).
Мама, сестры, няня мисс Годжон и я поехали на юг.
По дороге в Болгарию мы остановились в Крыму, в Ялте,
и жили в красиво расположенном доме болгарского намест­
ника Дондукова-Корсакова.
Я хорошо помню сад с розами, магнолиями п веран­
ду, вокруг которой росли виноградные лозы и спел вино­
град.
В Болгарию нас отправили на военном крейсере. Ка­
питаном этого крейсера был адмирал Макаров, прославив­
шийся позднее во время русско-японской войны.
На крейсере кофе подавали в маленьких красивых ту­
рецких чашечках. Эти чашечки мне очень нравились, и
я, по-видимому, выпросила себе одну. Моя мать сказала,
что я должна эту чашку сохранить, так как она имеет
историческое значение. Она принадлежала турецкому
паше...
Мы прибыли в Болгарию, но встретил ли нас отец — я
не помню. Переваливать через Балканские горы нам при­
шлось па лошадях под эскортом солдат. Война официаль­
но была закончена, но продолжались бои между болгар­
скими партизанами и турками. Иногда нам приходилось
останавливаться и ждать, пока прекратится пальба где-
нибудь за горой. Мисс Годжон в это время кормила нас
бутербродами и вкусными, сладкими карамельками фабри­
ки Ландрина.
Одно время мы ехали вместе с главнокомандующим
русской армии Тотлебеном и его штабом. Мост был взор­
ван. Мы ждали, пока мост будет восстановлен над кипу­
чей горней речкой. Тотлебен посадил меня к себе на плечи
и перенес через весьма неустойчивый мост. Когда мы
опять уселись в наши коляски, моя мать серьезно сказала
мне:
— Ты не должна забывать это важное событие в твоей
жизни. Сам главнокомандующий перенес тебя через реку.
— Почему я должна это помнить?
Много раз офицеры и солдаты носили меня на своих
27
плечах при различных трудностях нашего путешествия...
Ио мне поправилось его имя, смешное такое «Тот» и «Ле-
бсп» (смерть и жизнь), потому я его п запомнила.

СЫН ЛЕКАРЯ

...Мы жили в Софии, столице освобожденной Болгарии.


София больше была похожа на большую деревню с пыль­
ными улицами и одноэтажными домами, но вокруг домов
было много садов, и семья Домонтович жила в двухэтаж­
ном доме, окруженном садом,— правда, очень запущеп-
пым, по с чудесными старыми деревьями п кустами роз.
Из окон нашего дома и особенно из комнаты, где я жила
вместе с моей английской няней, видны были белые строй­
ные силуэты турецких минаретов на л иловатом фоне горы
Витош. В долинах ходили стада овец, пасомые живопис­
но одетыми болгарскими пастухами. Все это было ново, и
мне было о чем думать и что замечать.
...София мне сразу понравилась. Большой, почти пустой
дом. Никто пе ругал меня, что я натыкаюсь на мебель и
нарушаю порядок, мебели было мало. Но особенно мпе
правился сад и переулочек около дома, где можно было
встретить такую прелесть, как маленьких осликов.
Именно в Софии начал складываться мой характер.

Его имя было Саша. Бледный маленький мальчик,


очень некрасивый. Светлые волосы и бесцветные глаза.
Он носил высокие русские сапоги, слишком большие для
него. Дети других русских семей его не любили. Они
дразнили и щипали его, а если он кричал, они ему гово­
рили: «Трусишка, трус, ты сын лекаря, а не офицера, по­
тому ты и трус. А мы — дети офицеров».
Это выводило Сашу из терпения. Он налетал со своими
маленькими кулачками на хорошо одетых мальчиков из
офицерских семей, и все кончалось неизбежной дракой.
Мне было жаль Сашу, и я за него заступалась. Сашп-
па мать умерла, и никто о нем не заботился. Мисс Годжон
часто брала его к нам, чтобы хорошенько вымыть его са­
мого в лоханке и выстирать его одежду. Потом ему наде­
вали мои чулки, причесывали голову и давали стакан мо­
лока. Мы хорошо с ним играли. Я сочиняла игры, а он
мне подчинялся. Но если к нам присоединялись другие
мальчики с улицы, игры всегда кончались дракой, слезами
28
и синяками. Особенно, если это были мальчики из обеспе­
ченных семей: шалун Петя Ржевуский с его нарядным
голубым галстуком, драчун Саша Грессер — сын полицей­
мейстера Софии, хорошенький Ниншп Шевелев с его длин­
ными волосами в локонах, похожий на девочку — тихий и
добрый мальчик, но, сслп в игре участвовал Саша, он тоже
пытался мучить его и обижать «лекарппгкшюго сына».
Я спорила с мальчиками и защищала Сашу. Иногда я пус­
калась на хитрость.
— Послушайте, я что-то придумала. Совсем-совсем но­
вую игру. Чудесную игру. Пойдемте, мальчики, вон там, за
каштановым деревом, там я вам скажу, что я придумала.
Иногда хитрость помогала, но не всегда. Однажды
это тоже не помогло. Мальчики задразнили Сашу, и дело до­
шло до драки. Сашу опрокинули на землю и начали бить.
Даже тихий Нинпш пытался своей маленькой ногой в де­
вочкиных туфлях ударить его в бок.
Я не особенно любила драку, но этот раз я не могла
удержаться и пустила в ход свои кулаки. И я оказалась по­
бедителем.
Саша и я торжествовали. Мальчики разбежались в сле­
зах с расцарапапными мною лпцами и окровавленными
руками: зубки 7-летней девочки могут хорошо кусать.
Мисс Годжон пришла в ужас, когда увидела меня в
разорваппом платье, в царапинах и синяках.
— На кого ты, Шура, похожа? Ты же барышня, а
не уличный мальчишка. Чтобы этого больше не повторя­
лось.
Но больше всех досталось Саше. Ему пришлось забин­
товать руку и ногу, и он плакал. Пока его бинтовали, я гла­
дила его по голове:
— Не плачь, Саша. Онп дрянные и дикие мальчишки.
Вот посмотришь: настанет день, когда ты и я расплатимся
с пимп.
Прошло много лет. Я была активной участницей Вели­
кой Октябрьской революции 1917 года. Среди царских офи­
церов, арестованных нашим правительством, я увидела не­
сколько когда-то знакомых мне имен: граф Петр Ржеву­
ский, генерал Шевелев и другие...
Я невольно вспомнила наши драки в саду возле дома
в Софии и Сашу — сына лекаря...

29
ослик
В Софии мне пришлось впервые столкнуться с вопро­
сами интернационализма. И свои открытия я сделала в
связи с маленьким грязным осликом.
Ослик этот, по словам сестер, принадлежал мне. Кто
подарил мне ослпка? Во всяком случае, не отец. Оп никог­
да не делал подарков ни большим, ни малым людям. Мне
кажется, что ослпка мне подарил папин секретарь, болга­
рин Словейко, который был всегда очень любезен со мной.
Он здоровался со мной за руку, а не так, как другие
взрослые, которые не замечали меня, потому что я была
только маленькая девочка.
Словейко говорил со мной о том, почему и как возник­
ла война и как турки угнетали болгар, пока русские братья
не пришли к ним на помощь. Мне очень нравилось, когда
Словейко говорил о русских братьях. Он был сыном болга­
рина, которого турки повесили. «Почему?»
Словейко объяснял:
— Потому, что он занимался разведкой для болгарской
армии, и турки его считали предателем.
Все это было не очень ясно, и я ненавидела турок, осо­
бенно за то, что они повесили отца такого хорошего чело­
века, как Словейко...
За осликом смотрел болгарский мальчик, также уха­
живавший за лошадьми, он презирал ослика, и я видела,
как однажды ударил его сапогом. Я бросилась защищать
ослика.
Мы заключили с Словейко союз...
Мы отправим мальчика пазад в его деревню, а уход за
моим осликом возложим па старика турка, который убирал
наш сад.
Этот турок имел большую семью и был очень бедным.
Я спросила Словейко, сможет ли турок смотреть за осли­
ком... Словейко меня успокоил:
— Конечно, турок может хорошо ухаживать за осли­
ком: он — честный человек.
— Но ведь он турок.
— Бедный крестьянин-турок так же страдает под ту­
рецким игом, как и болгары. Бедных людей — болгар и
турок — богатые турки угнетают одинаково.
Первый мой вывод: «Значит, не все турки изверги».
Заключение второе: «Бедных людей, турок он или бол­
гарин, одинаково мучают богатые люди».
30
Турок, убиравший наш сад, оказался па высоте. Он луч­
ше кормил лошадей и моего ослика. Я подружилась с ним.
Я часто играла с его маленькими мальчиками и училась
у них смешным словам — турецким словам. Я скоро стала
их понимать.
Таким образом, национальный вопрос п классовые про­
тиворечия стали проясняться...
ЗАНЯТИЯ
МОИХ РОДИТЕЛЕЙ

У взрослых было мало времени в Софии смотреть за


мной, п это было чудесно. Я наслаждалась свободой. Мама
и мисс Годжоп заняты были хозяйством. У нас вечно были
гости: обеды и ужины. А продовольственный вопрос в стра­
не, разоренной войной, был не изжит. Мисс Годжон часто
ворчала на трудности, но мама была полна бодрости и же­
лания оставить в Болгарии память о русской культуре.
Она собрала комитет болгарских жепщин для организации
школ для девочек. И действительно, первая женская гимна­
зия была открыта в Софии по ее почину.
Болгарские женщины часто приходили к нам. Обычио
они были одеты в черное и посиди платочки, а не шляпы.
Все они были очень серьезпы и молчаливы. Садились они
па стулья по стенам столовой. Моя мать и одна из болгарок
усаживались за большой стол посередине комнаты. Болгар­
ские женщины говорили между собой по-болгарски, и одна
из пришедших переводила их речи на русский язык.
Почти всегда разговор шел о школах для девочек. Это
правилось: мне самой очень хотелось попасть в такую шко­
лу, п маме пришлось мне обещать: «Бели гимназия от­
кроется будущей осенью, то я пущу тебя в подготовитель­
ный класс. Ты тогда выучишься по-болгарски. Надо знать
как можно больше языков. Это полезно».
Мне еще не было семи лет, а я уже бегло говорила по-
английски, французски и немецки.
Итак, я интересовалась первой женской гимназией в
Болгарии. Я находила, что мама очень терпелива с болгар­
скими дамами, которые каждый раз говорили все об од­
ном и том же: какой будет школьный дом, какие учителя,
кто будет платить учителям, кто достанет книги и прочее.
Моя мать снова и снова объясняла, а болгарка, сидевшая
за столом, все записывала на бумажке. Иногда ветер вры­
вался в окно, и ее бумаги разлетались по полу по всей
3!
комнате. Это давало мне возможность соскочить со стула
и броситься собирать бумаги с пола. Я это делала с боль­
шим удовольствием: мне казалось, что я помогаю строить
школу для девочек, выполняя мамин совет, что «все долж­
ны помогать этому делу, даже в мелочах».
Но вечерами у нас были другие гости. Чаще всего это
были друзья мамы п сестер, которые учили роли и готови­
ли любительские спектакли с благотворительной целью:
помощь сиротам и вдовам. Обе мои сестры считались глав­
ными артистками, в особенности Женя с ее красивым вы­
соким сопрано. Мне очень нравилось, когда у нас шли
театральные репетиции. Одно обидно, что мисс Годжои
редко позволяла мне оставаться до конца репетиции, по­
сылая меня спать в установленный час.
Сестры мои вообще веселились в Софии. Позднее они
часто говорили, что самые счастливые годы их жизни были
в Софии. Театральные представления, пикники, танцы,
поездки верхом в горы и много молодых офицеров, уха­
живающих за ними. Я любовалась сестрами, одетыми в
длинные синие амазонки, ожидавшими на ступеньках до­
ма, чтобы пм подвели лошадей, оседланных в дамские
седла. Офицеры помогали сестрам легко прыгнуть на ло­
шадей. Окруженные кавалерами, сестры галопом неслись в
горы, а я оставалась на ступеньках дома и чувствовала
себя очень несчастной. Я им завидовала. Такие красивые
лошади и такие нарядные амазонки. Почему только взрос­
лые имеют право ездить в горы и веселиться?
Опустив голову, я шла в опустевшую конюшню, где
стоял только серенький ослик. Прижавшись щекой к его
мягкой пушистой щеке, я обнимала его за шею и шеп­
тала в ухо: «Ты ведь знаешь, что я твой друг и что я тебя
очень люблю, но почему ты не лошадь?»

Отец был еще больше занят, чем мама. Мы редко его


видели. День он проводил в канцелярии наместника. Если
отец оставался дома, это значило, что к нему придут важ­
ные болгары, чтобы советоваться с ним о «важных делах».
Профессор Дринов был маленького роста и с острой бород­
кой. У него были живые маленькие черные глаза, которые
все время бегали по комнате, когда он говорил. Он поти­
рал свои маленькие белые руки и низко кланялся всем,
кто входил в комнату, даже мне.
Приходили два известных в Болгарии передовых чело­
32
века, как говорил папа,— Цанков и Каравелов. Мой отец
больше всего радовался, когда они приходили, и шел им
павстречу. Он дружелюбно брал их за плечи и вводил в
свой кабинет. Но если Цапков или Каравелов былп у него,
оп непременно закрывал дверь своего кабинета и даже мне
говорил: «Уходи, уходи, Шурииька». Я знала, что опи
сейчас начнут говорить слова: «народное собрание», «кон­
ституционные гараптип» п «повый режим». Иногда отец,
перед тем как идти в канцелярию, гладпл мепя по голове
п спрашивал с рассеянным видом: «Тебе правится жить в
Софии?» Я отвечала утвердительно. На это папа улыбался
и говорил: «Я рад, что тебе правится в Софии», но я всег­
да видела, что он не слушает ответа. Папа всегда думал
о другом, когда говорил со мной или с моими сестрами.
Мы точно не существовали для него.

МОЯ ПЕРВАЯ
«ПУБЛИЧНАЯ»
РЕЧЬ

Мепя редко брали на спектакли, где играли мои сестры,


по раз мама решила взять меня па представление новой
пьесы, где Адель играла главную роль. Бедная Адель по
пьесе хотела выйти замуж за молодого человека, но злая
тетушка, у которой Адель жила, всячески ей мешала.
Меня посадили в первых рядах среди публики. Мисс
Годжон была занята за кулисами, помогая сестрам костю­
мироваться.
В пьесе злая тетушка заперла Адель па ключ, чтобы
она пе пошла на свидание со своим женихом. Адель горь­
ко и громко плакала и бранила тетушку. Мне стало очень
жаль Адель: она так же плакала, когда собака разорвала
ее котенка. Я не выдержала, вскочпла на скамейку п гром­
ко обратилась к Адель:
— Адель, Адель, ты не плачь. Не слушайся ты старой
ведьмы-тетушкп. Она все врет. Ты думаешь, опа тебя за­
перла? Неправда. Я за пей следила. У нее даже не было
ключа. Вместо того чтобы епдеть п плакать, ты пойди к
двери,^толкни ее хорошенько, она откроется, ты выйдешь
па свободу и будешь счастлива.
Публика сначала с удивлением смотрела, что это за
фигурка в синем платье и белом воротничке влезла па
скамейку и дает советы артистке, по, когда я предложила
Адель самой освободить себя и выйти па свободу, публика
2 А. КоллоптаЙ 33
рассмеялась п громко зааплодировала. Слова «выйти на
свободу п быть счастливыми» были лозунгом болгарского
народа в тот период.
Я не обратила внимания на аплодисменты, серьезно се­
ла па свое место, одернула платье п приготовилась смот­
реть пьесу.
После спектакля многие спрашивали маму, буду ли я
учиться петь, так как у меня очень чпстый, громкий голос,
во мама сказала, что я не музыкальна. Больше, однако,
мспя на спектакли не брали.

ПРИЯТЕЛЬНИЦА
ЗОЯ

Мою первую подругу-девочку звали Зоя, п подружи­


лись мы с ней в Софии. Дружба эта длилась всю жпзиь
и порвалась только со смертью Зон, незадолго до начала
второй мировой войны. Рука об руку с Зоей мы шли в ре­
волюцию, вместе пережили годы политической эмиграции,
вместе помогали пашен велпкой партии класть первые
кирпичики великого Советского Союза.
Зоя была для меня самым дорогим человеком в миро
после моего сына.
Где мы первый раз встретились? Как будто бы на елке
в Софии. У Зон было еще две сестры моложе ее. Из них
младшая — Вера — стала потом заслуженной артисткой
(Вера Юренева). Жили три девочки в Софии в очень скром­
ном домике, сад их граничил с нашим садом.
Зоин отец, по фамилии Шадурский, был членом Воен­
ного суда. Мать ее была молоденькой. Она вышла замуж
15 лет и в Софпп дружила не с моей матерью, а с Адель
и Женей. Мама обращалась с ней будто это одна пз се
девочек: иногда бранила ее, чаще давала советы.
Зоива мама мало занималась своими девочками. Опа
участвовала в любительских спектаклях, ездила с моими
сестрами верхом па ппкпикп и вместе с ними танцевала в
офицерском клубе.
Я очень быстро подружилась с Зоей. Раньше мне всег­
да приходилось играть с мальчиками, а мальчики любплп
драться, и это пе всегда было приятно. С Зоей же можно
было разговаривать. Она уже умела читать и сама чи­
тала в газетах то, что было нашзсано большими буквами,
она рассказывала мне о политике. Многпе слова, которые
34
п заучила на слух, по не понимала смысл, Зоя мпе разъяс­
няла...
У Зоп было славное детское личико с розовыми
щечками, большие карие глаза п эолотпсто-каштаповые
волосы. Она всегда умела выдумывать новые, интересные
игры, в которых надо было быть необычайно смелыми п
убивать всех злых люден и врагов. Мы всегда в пграх за­
щищали бедных п стоялп за справедливость.
Зоя вообще была смелая девочка, и даже уличные маль­
чишки ее за это уважали. Она влезала на самые высокие
и опасные деревья п никогда не убегала, еслп встречалось
стадо коров.
В этот день, который мне запомнился, мы не пгралп.
Мы разговаривали и, как мы это называли, думали. Я не
любила допекать взрослых вопросами: пх ответы меня ред­
ко удовлетворяли. Но у Зои я охотно спрашивала все,
что ие понимала. Мне казалось, что Зоя все знает. Она
мне рассказывала про Лупу, что это такая же планета,
как земля, только уже замерзла, о том, что в Америке
пегров держали как рабов, по президент Авраам Лин­
кольн пошел войной против тех, кто стоял за рабст­
во...
Зоя рассказывала мпе также об очень храбром италь-
япце в красной рубашке, который собрал партизан в осво­
бодил Италию от угнетателей-австрнпцев. Звали его Га­
рибальди.
Мне очень правилось, что Зоя разговаривала со своим
отцом, будто бы она тоже взрослая. Зоин папа слушал,
когда Зоя с ним говорила, и честно отвечал на ее вопросы.
Зоя провожала своего отца каждый день на работу, и по
дороге она его обо всем расспрашивала.
Я уважала Зою за ее большие знания. Качаясь на са­
модельных качелях, я решила спросить Зою, что такоо
«конституция)). Зоя ответила без запинки:
— Конституция — это такая синяя тетрадь, она лежит
ыа столе у моего паны, и в пей записаны все правила, как
болгары должны жпть, чтобы стать свободными и быть
счастливыми. Папа мне все это объяснял. Турки уннчто-
жплн все болгарские законы, по русские вернули эти за­
коны болгарам, п теперь ла Народпом собрании синюю
тетрадь русские подарят болгарам, и Народное собрание
будет жпть так, как наппсапо в конституции, и все будут
слушаться правил, -какие там записаны.
Я ие очень верила, что все будут слушаться правил,
2* 35
записанных в синей тетрадке. Я помнила критику Сло­
вейко, но Зоя уверяла, что правила и законы — это одно
н то же. Зоя говорила: «В синей тетрадке они очень хо­
рошие»,— так сказал ей папа...

БОЛГАРСКАЯ
КОНСТИТУЦИЯ

В пашем доме очепь много говорили и спорили о кон­


ституции. Моя мать говорила, что всю подготовительную
работу по копстптуцпп провел отец, и опа радовалась, что
отец использовал как образец Финскую конституцию.
Я плохо помнила Финляндию, но знала, что дедушкина
усадьба Кууза находилась в Финляндии и там росла очень
вкусная, сладкая малпна, а также был хороший большой
сад, где можно было играть в прятки,— так что я была на
стороне мамы, думая, что, очевидно, Болгарская конститу­
ция будет хорошей, если она будет похожа на дедушкину
усадьбу.
Однажды Словейко мне сказал:
— Скоро проект конституции будет обсуждаться в На­
родном собрании. Если этот проект будет принят, то наш
генерал останется здесь, в Болгарии, как военный ми­
нистр.
Эта новость мне поправилась, но Словейко доба­
вил:
— Это еще не совсем решено. Весьма возможно, что
конституцию не примут. Стоилов со своей партией против
этого проекта.
— Разве Стоплов стоит за турок?
— Нет,— ответил Словейко,— но Стоплов не желает,
чтобы Болгария была демократической страной. Он идет
рука об руку с царскими чиновниками.
Все это было трудно попять.
— А мои папа? Хочет ли он, чтобы Болгария была сво­
бодной п демократической страной?
— Конечно, он этого хочет,— ответил Словейко.—
Наш генерал — истинный отец демократической конститу­
ции. Но другие могут ее провалить.
Для меня было важнее всего, что папа за эту хорошую
конституцию. Какое мне дело, что опа не поправится ца­
рю плп Стонлову!
Но в Болгарии были силы, которые по-пному относн-
36
лись к конституции, н дискуссии по поводу конституция
в доме не прекращались. В конце концов они мне надоели.
Я зажимала уши и убегала в сад.
Была ранняя Decna, п весь дом пах фпалкаып. На всех
столах стояли вазы п горшочки с букетами. Букеты фиалок
клали даже в простые ведра: так много было цветов. Весь
воздух был насыщен фиалками. Это был солнечный свет­
лый и радостный весенний день. У рояля Женя п Зоин
отец разучивали дуэт из оперы «Русалка». Женпн чистый
голос звучал на весь дом.
Зоин отец был главным режиссером любительского те­
атра. Он дирижировал правой рукой и пел вполголоса,
чтобы лучше слышать Жешо. Я прибежала в дом и оста­
новилась в дверях гостиной. Почему-то у меня было чув­
ство необычайной радости. Кажется, я никогда не была
так счастлива. Почему это было? Была ли эта весна п
запах фиалок или Женин красивый голос? Я чуть не за­
плакала от радости. Как жизнь хороша!
А между тем как раз в этот момент трагедия пере­
ступала порог нашего дома. Рассыльный в военной форме
постучал в кабинет моего отца. Он принес телеграмму.
Словейко принял телеграмму и плотно закрыл дверь па­
пиного кабинета.
Все оставалось тем же, но мне казалось, что с при­
ходом рассыльного в форме что-то вокруг меня переменя­
лось.
Через несколько минут мать и отец вышли из каби­
нета, разговаривая вполголоса. У отца было очень серьез­
ное выражение лпца. Красные пятна горели на щеках ма­
тери. Это был признак, что мама волнуется.
— Но если Народное собрание одобрит конституцию,—
сказала она,— не может же царь взять назад уже внесен­
ный в собрание проект?..
— Царское правительство поддерживает Стоилова,—
ответил отец, п родители ушли в сад.
В тот же день отец уехал в Тырново, а мама очень
первппчала. Мисс Годжон советовала мне поменьше бол­
таться в доме и не слушать разговоры, которые я все равно
понять не могу.
Даже если я не все понимала, одно мне было ясно:
царь был против паиштоп копстптуцип, п это меня очепь
сердило. Мпе было жаль маму, которую я еще никогда не
впдела такой нервной п нетерпеливой.
37
КОНЕЦ
СЧАСТЛИВЫМ
ДНЯМ

Большой день 22 апреля 1879 года настал. Народное


собранно приняло проект конституции, хотя п спльпо из­
мененный по указаниям из Петербурга. На другой день
немецкий принц Баттенберг был избран князем автоном­
ной Болгарии. Был образован Болгарской кабинет.
К нам пришли многие болгары, целые делегации, чтобы
поздравить моего папу, а болгарские женщины приносили
вкусные турецкие сладости в подарок маме и нам, девоч­
кам. Зоин папа обнял моего отца, поцеловал маму в обе
щеки, расцеловался с моими сестрами и пытался обнять
мисс Годжон, но она нашла это очень неприличным п убе­
жала в кухню.
Приподнятое настроение этого дня длилось недолго.
Я вбежала в столовую с сознанием своей вины: пз-за ве­
селой игры в саду я опоздала к завтраку. Но на меия ни­
кто не обратил внимания, и я поняла, что что-то случилось.
Мама плакала. Сестры погнали меня из комнаты. Словей-
ко тоже не хотел со мной разговаривать. Он только корот­
ко сказал:
Они своего добились. Теперь я с вами расстанусь,
и мы больше никогда не встретимся.
Я действительно никогда больше не встречала Словей-
ко. Он участвовал в Каравеловском заговоре9 и был рас­
стрелян... Но тогда в Софии я не могла задумываться о бу­
дущем. Я искала мисс Годжон, чтобы она мне объяснила, в
чем дело, а она была в кухне и очень сердилась: все опозда­
ли к завтраку, и завтрак был испорчен.
— Ничего еще не случилось,— говорила она,— все по­
просту нервничают.
Но что-то все-таки произошло в этот день. Отца моего
не назначили воеппым министром в Болгарии, и царское
правительство отозвало его немедленно в Петербург. Позд­
нее я узнала, что царские чиновники обвиняли отца в том,
что он был вдохновителем либеральной копстптуции в Бол­
гарии и поддерживал прогрессивные круги болгар про­
тив консерваторов и друзей царского режима. Нечего было
поддерживать Каравелова: за это оп и поплатился.
Настали серые дни. Жизнь в нашем доме изменилась.
Гости не приходили, сестры не ездили больше верхом в
горы. Никаких любительских спектаклей. Все были заняты
38
только упаковкой вещей. Всюду стояли я щ и к и , валялось
сено п оберточная бумага. Словейко ходил по дому с ве­
ревками и Г В О З Д Я М И .
Детп вообще любят, когда в доме занимаются уборкой
пли упаковкой. Можно очень весело проводить время, по
в эти дни я старалась никому не попадаться на глаза.
Все на мепя ворчали п сердплпсь, точно я была вино­
вата в том, что папа поддержал Каравелова, а не Стоп-
лова.
В те дпп я очень невзлюбила царя, особенпо когда заме­
тила, что папа выглядит грустным п бледным. Он целовал
мамнпу руку и говорил:
— Ты не беспокойся, все уладится.
За эти дни я услышала много новых слов: «лишение
всех прав», «ссылка», «разжалование». Я записала эти
слова, чтобы кого-нибудь спросить, что они значат, и спря­
тала их в карман моего передника.
В мае мы покинули Софию. Когда наша коляска вы­
езжала за ворота знакомого дома, слезы потеклп из моих
глаз. Адель тоже плакала, но Женя говорила:
— У Адели глаза на мокром месте. Я ее слезам не
придаю значения.
...Мы прожили несколько дней в черноморском порту
Варне в ожидании парохода, который повезет нас через
Черное море в Россию. В Варне было очень жарко. Мы там
покупали вкусные черешни — желтые п розовые. Мне ка­
жется, что таких вкусных черешен я никогда в жизни по
ела, по дни в Варне были грустные. Все казались озабо­
ченными. К нам приходили болгарские женщины, боль­
шинство из них тоже грустные. Они рассказывали маме,
что их мужья были арестованы по распоряжению нового
кпязя Баттенберга. Не может ли папа лм помочь? Но папа
ничего не мог сделать.
Сестры все время шептались.
Конечно, варнские черешни были очень вкусны, но
все же я Варну не любила. Поздно вечером нас водво­
рили на обыкновенный пассажирский пароход, а не па
военный, па котором мы приехали в Болгарию год тому
назад.
ВОЗВРА Щ Е Н И Е
В РОССИЮ
НА РОДИНУ

Было жаркое лето, когда семья Домонтович вернулась


пз Болгарии в Россию. По дороге в Петербург мы остано­
вились у родственников отца на Украине. Но наше пребы­
вание там не оставило у меня нпкакого впечатления.
Я помню только наш приезд в Петербург.
Два слова о политической атмосфере того времспи.
Это были годы, когда царская монархия казалась
незыблемой и вечной. Ее поддерживали помещикп-дворяис
и высшие чины церкви. Все богатства сосредоточились в
руках у небольшой узкой социальной группы. В крестьян­
стве начался процесс окулачнванпя, с одной стороны,
и обедпеппя — с другой. Политикой в стране управляла
жандармерия п царская охранка. Однако по нпзам, осо­
бенно после войны с Турцией, в глубине русского парода
шло глухое беспокойство, п то там, то тут вспыхивали
бунты крестьян, и социалистические идеи, несмотря па
запреты царской цензуры, проникали в Россию.
Консервативные круги в России через газету «Новое
время» громко провозглашали, что Россия является един­
ственной страной в Европе, в которой революция невоз­
можна. Русские крестьяне безграмотны и ленивы. Пх мож­
но держать в послушании кнутом п голодом.
Оглядываясь назад, в и д и ш ь , ч т о реакционные силы
в России были так же слепы, как и реакционные силы
во всем мире, и что их политика угнетения и преследова­
ния вела как раз к обратпым результатам. За границей,
в различных частях Европы, особеипо в Швейцарии,
А н г л и и и Франции, уже шло собирание сил русских лю­
дей, думающих прогрессивно и мыслящих демократически.
Пока это еще были только последователи Александра
Герцена с его [газетой] «Колокол»10, по п либеральный...
«Колокол» в свое время будил мысль.
Внешне Россия была такая же, как п в те годы, когда
мы уехали в Болгарию, но, если кто внимательно пригля­
дывался к тому, что у пас творилось, пельзя было пс ви­
деть все расширяющиеся и растущие социальные трощи-
пы в конце 70-х и начале 80-х годов.

40
Как я уже сказала, в Петербурге было душно и жарко.
Верпувшись из Болгарии, мы поселились в чужой квар­
тире... Сестры мои временно не жили с нами. Их послали
жить к их настоящему отцу Мравппскому. Я впервые
попяла, что сестры не были мне родными, так как мать
вторнчпо была замужем и мой папа, Михаил Алексеевич,
пе папа для сестер. Все это мне не правилось. Без сестер
в доме было пусто и скучно. Нехорошо было п то, что
мама все время чего-то ждала и, когда отец приходил до­
мой, они без конца ходили взад и вперед по комнате
в обнимку. Никто не обращал на мепя внимания. Говорили
они приглушенными голосами, точно боялись, что я услы­
шу, о чем они говорят.
По вечерам зажигали свечки, которые вставлялись
в горлышко бутылок, так как подсвечников нс было. Свечи
горели тускло. Из кухни по полу наползали черные и бу­
рые тараканы, которых я терпеть не могла.
Мне особенно запомнился один вечер. Родителей не
было дома, и я оставалась с няней. Свечка в зеленой
бутылке почти догорела, но мисс Годжон не хотела заме­
нить ее другой. Она сказала:
— Новые свечи стоят денег, а мы не знаем, на сколько
хватит наших сбережений из Болгарии. Сейчас каждая
копейка дорога.
Я не любила, когда мисс Годжон говорила таким же
тоном, как мама. Что-то очень плохое может случиться,
но никто не объяснял мне, что нменпо. На мои вопросы
ответ был один и тот же: «Ты еще слишком мала, чтобы
это понять». Но я знала, что это все потому, что царь
недоволен папой за то, что Народное собрание приняло
папину конституцию, а пе ту, которую хотели царь
и Стоп лов. Я доказывала мисс Годжон:
— Папа прав, а царь совершенно неправ. Он такой же,
как турки, нисколько пе лучше. Я его ненавижу.
Мисс Годжон махала руками:
— Не говори таких глупостей. Еще скажут, что это я
тебя научила. За такие слова твоего папу могут посадить
в тюрьму.
— Но ведь это не папа сказал, а я. Такпх маленьких
девочек в тюрьму не сажают.
Но я решила: что бы с папой пн сделали, я пойду с тшм
и буду всегда с ним, п чтобы облегчить себя, я ругала
царя всеми ругательствами, которые могла вспомнить.
Но когда я легла, я долго плакала, и моя промокшая
41
подушка сползла па пол прямо па тараканов. Я боялась
се поднять, чтобы тараканы нс залезли ко мпе па постель.
Однажды все персмепплось. Но как п почему, этого
я не помпю. Позднее мпе рассказывали, что рапортом
моего отца воепшлй министр остался доволен. Отца назна­
чили работать в Геперальпый штаб, но «он остался под
подозрением,— как говорила мама,— и нам надо быть
очень осторожными п не болтать лпшпего».
Мы переехали в свою квартпру па Екатерининском
канале. Моя мать говорила, что надо беречь копейку,
п прлслуг у пас было немного...

ЖЕНЯ И ЕЕ
УЧИТЕЛЬНИЦА

По возвращеппп пз Болгарии сестра Женя решила, что


она серьезно возьмется за уроки и подготовится к сдаче
экзаменов на аттестат зрелости, перескочив два класса
гимназии, пропущенных ею, пока она была в Болгарии.
Она твердо решила учиться пеншо п стать оперной пе­
вицей.
Мама требовала, чтобы мы все закончили среднее обра­
зование и были спабжепы аттестатами на случай всяких
неожпданпостей в жпзпи... Она сомневалась, хватит лп
у Жепи характера засесть за учебу после веселого време­
ни, проведенного ею в Болгарин. Но она напрасно беспо­
коилась: у Жени был настойчивый характер, и она засела
за книги.
Сестра Адель вела жизнь барышень того времени, т. е.
ездила на балы в красивых легких платьях со шлейфом,
кокетничала с молодыми людьми (слово «флпрт» тогда
было неизвестно) п вообще делала все то, что тогда назы­
валось «выезжать в свет». Женя до позднего вечера епдола
за свопм школьным столиком п готовилась к экзаменам.
Иногда случалось, когда мать вместе с Адель уезжала
па вечер или бал, то Жспя закрывала свои книжки и шла
в гостппую к роялю. Поиграв недолго, она подходила
к одному из больших зеркал в гостиной и начинала петь
арии из «Фауста» илн «Риголетто». Она не просто пела,
опа также играла, и мне было интересно на пес смотреть.
У Жепп был чудпый голос, который не мог забыть никто,
кто когда-либо ее слышал: чистый, мелодичный, напоми­
нающий звук виолончели. Иногда Женя обращалась ко мне
п просила меня помочь: я должна была изображать Фауста
42
в сцене в саду, для чего влезала на стул, чтобы Женя
могла поднять руки п обнять меня за шею. Иногда я
изображала шута Риголетто, а Женя садилась у моих ног
и глядела на меня грустными глазами. Она даже целовала
мне руку. Все это было очень весело, но мы никому не
рассказывали о нашпх оперных достижениях.
Мама договорилась с учительницей, которая должна
была помочь Жене подготовиться к экзаменам. Звалп учи­
тельницу Мария Страхова... Она одевалась в очень простые
платья, носила толстые сапоги и гладко зачесывала волосы.
Всем своим обликом Страхова отличалась от всех тех, кого
я раньше видела. Ко мне она всегда была внимательна.
Вместе с тем в ее манерах было что-то такое, что заставля­
ло уважать ео п немножко бояться...
Моя мать говорила про Страхову, что она хорошая,
трудовая девушка. «У нее была нелегкая жпзнь, и не
следует придавать значение ее манерам и некрасивой при­
ческе».
Отец же мой, который редко говорил с дамами, любпл
беседовать со Страховой, и каждый раз, когда она остава­
лась обедать, оп говорил с ней о Болгарии, о македонском
вопросе, критиковал вместе с ней Бисмарка и его стрем­
ление через немецких баронов втянуть Россию в политику
Пруссии. Отец и Страхова обсуждали реформу земства.
Иногда опи спорили. В таких случаях мой отец говорил:
— Берегитесь, Мария Ивановна, у вас опасные мысли.
Вас когда-нибудь заберут и сошлют.
Я думала: «Кто заберет? Кто сошлет?» И мне было
жалко Марию Ивановну, которую Жепя так полюбила.
Я многого не понимала из разговоров отца с Марией Ива­
новной, но позднее мпогое стало для мспя ясно. Я уважала
Страхову за то, что она умела спорить с папой.
Однажды, когда мама и Адель уехали на вечер, Стра­
хова решила посидеть со мной и Женей. Это было ранней
весной. Меня часто удивляло, почему вечера в Болгарии
сразу делаются темными н небо похоже на бархат, тогда
как у нас в Петербурге — небо серое и вечера долгие
и бесцветные. Я решила спросить объяснения у Жени
в тот вечер, когда Страхова осталась с нами. Я была уве­
рена, что она даст мне объяснения, по Мария Ивановна
только поверпула ко мне голову и внимательно вгляделась
в мое лпцо.
— Вас, Шура, начинают занимать законы мироздания?
Когда-нибудь я вам их объясню.
43
«Мироздание» было новое слово для меня. Оно мне
понравилось: такое длинное и хорошо звучит. Я ждала
терпеливо, когда же Страхова мне объясппт, что такое
мироздание.
Как-то раз, когда мы сидели с Женей в комнате, где
она училась и где на столе стоял глобус с малепькой сереб­
ряной луной, которая вертелась вокруг па тоненькой
спирали, Страхова подозвала меня и сказала:
— Сейчас я объясню вам, Шура, самые первые законы
мпроздаппя.
Ее объяснения были более захватывающие даже, чем
обычная сказка, и многое мпе стало ясно. Я сказала это
п Марии Ивановне.

ХОЧУ БЫТЬ
СВОБОДНОЙ

Женя блестяще сдала экзамепы, и учительница очень


гордилась ею. Страхова пришла попрощаться со всеми
памп.
— Осепыо,— сказала она,— я надеюсь, что вы будете
моей ученицей.
— Но,— отвечала я несколько разочарованно,— разве
я не пойду в школу? — Это меня огорчило.— Мама обеща­
ла мпе, что я буду ходить в школу...
— А вы правда хотите в школу? — спросила Страхо­
ва.— Это было бы очень хорошо для вас. Такая замкнутая
семейная атмосфера нехороша для одиноких детей. Вам
будет полезно, Шура, познакомиться с другими детьми.
Я поговорю с вашей мамой.
— Помогите мпе,— попросила я Страхову, и она обе­
щала.
Но мама не хотела даже говорить па эту тему: «Шура
легко простужается. Осенью посмотрим».
Шел год за годом, но в школу мепя мама не пустила,
п я училась дома под наблюдением Марии Страховой.
Почему меня не послали в шкоду? Мне кажется, моя
мать боялась, как бы я не заразилась опасными полити­
ческими идеями. Я слышала, как она об этом говорила
со старыми тетушками.
— Эти опаспые идеи,— говорили тетушки,— насы­
щают весь воздух. Многие девушки из хороших семей
бросили свою семью и ушли «в народ». Опп хотели поднять
44
революцию и убить царя. Надо все сделать, чтобы уберечь
Шурииьку от таких ужасов.
Моя мать хотела как можпо дольше сохранять меня
под своим крылом, п в то же время родители хо­
тели, чтобы я получила осповатсльпое образовапие.
Одно время меня посылали в школу рисования, по мепя
нисколько пе интересовало српсовывание геометрических
фигур и классического профиля Аполлона. Я больше ип-
терссовалась молодыми студентами и студентками, при­
ходившими в школу. Таланта к рисованию у меня ие было,
по в Эрмитаж я любила ходить с Марией Ивановной,
которая объясняла мне различные школы рисования, свя­
занные с эпохой развития дапной страны. Особенно инте­
ресовал меня Рембрандт н голландский народ, который так
смело и дружыо боролся против негодяев-католиков и Фи­
липпа Второго Испанского.
Меня заставляли также учиться играть на рояле, но
и эти уроки мне надоедали. Я любила музыку, только когда
мама играла свои красивые вальсы или Женя пела пз опер.
Когда же я играла сама, то нарочно, чтобы злить моего
учителя, брала фальшивые йоты.
Одно время я брала уроки танцев. Мне нравилось
ходить на цыпочках перед зеркалом, и я иногда думала:
«Если Женя будет оперной певицей, почему бы мне не
стать балетной танцовщицей?» Мисс Годжон сшила мне
балетную юбочку из старых занавесок, п мне этот костюм
очень нравился, но учиться танцам было скучно. На­
до было считать: раз-два-трп и помнить, как ставить
ногу.
Мама с грустью говорила: «Шуру ничего пе интересует,
кроме книг». Одно время моя мать насильно отнимала
у меня кпигп и прятала их.
— Ты испортишь глаза, если целыми днями будешь
читать. Сиди прямо и не горбись.
Но если у меня отнимали книги, то никто не мог отнять
у меня моего воображения. Я могла ходить часами из
комнаты в комнату и сама себе рассказывать сказки н ин­
тересные истории. Только бы старые тетушки пэ. при­
ставали со своим; «Ходи осторожнее, чтобы не запутать
мою шерсть», «Не толкай стол, ты опять пролпла мою
чашку с кофе». Хотя бы все эти взрослые оставили мепя
в покое. Поскорее бы паступпло лето и мы бы поехали
в Куузу. В усадьбе дедушки в Куузе я всегда пользовалась
свободой.
45
ЦАРЯ УБНЛП

— Царя убили! Наш царь-батюшка умер. Подлецы


1ШШЛИСТЫ бросили бомбу в его карету! Какой ужас! Какое
песчастье! Наш любимый царь-батюшка убит!"
Во всем доме слышались только эти слова и царил
испуг и уныние. Старые тетушки усиленно крестились.
Смотрели на иконы и повторяли:
— Кто это осмелился поднять руку па царя? Большего
греха быть не может. Только эти мерзавцы, разбойники-
студенты перестали верить в бога и слушаться властей.
Их надо всех сослать и перевешать.
Папина двоюродная сестра принесла эту новость нам
в дом. Она вошла в переднюю и в слезах рассказала о том,
как она слышала взрыв бомбы. Она была в лавке и выби­
рала жаркое к обеду, как вдруг раздался страшный
выстрел — сильнее грома. Все выбежали на улицу. Народ
бросился на колени в рыданиях п горе. «У меня,— сказала
папина двоюродная сестра,— два племянника-студента.
Спаси их боже. Может, и они замешаны в этом ужасном
деле?»
Старушка прислуга, закутаппая в платок, пришла
с другими новостями.
— Нет, царь не убит,— говорила она,— бог его спас,
но он тяжело ранен. А все подлец:!, которыз участ­
вовали в покушении, уже арестовапы и отправлены в
тюрьму.
— Слава богу, слава богу,— пронеслось по дому.—
Царь не убит, только ранен.
Старушки и тетушкп обсуждали случившееся. По их
мнению, вся беда была в том, что царь изменил ца­
рице и женился на простои смертной Кате Долгоруко­
вой. Царица с горя умерла. Этого парод не может прос­
тить царю. Царь совершил великий грех. Бог всегда на­
казывает за грехи, особенно за такой т е х , как прелюбодей­
ное.
Родственник отца, молодой офицер, явился к нам
и с большим волнением спросил, где отец. Он думал, что
он первый расскажет новость, и был несколько разочаро­
ван, что первый момент волнения в доме уже улегся.
Конечно, вся вина на стороне студентов. У них такие
вредные идеи. Они против монархизма, но чем станет
Россия без царя-батюшкп, без самодержца?
Мне было интересно послушать, что говорилось на кух-
46
не. Все столпились вокруг поварихи, которая доказывала,
что царя убпли не студенты, а помещики за то, что царь
велел освободить крепостных.
— Я сама была крепостной,— говорила поварпха,—
л помню, как помещики злились.
Но горничная сказала:
— Какую же нам дали свободу? В моей семье крестьяп-
гкоп живется хуже, чем раньше. Плати налоги да налоги,
и весь доход уходит тем же помещикам. Какая же это
свобода?
Папин лакей Митрофан поддержал горничную. Я спро­
сила его: «Значит, не студенты убили царя?» Меня беспо­
коила судьба студентов.
Митрофан объяснил:
— Студенты или другие — это неважно. Среди студен­
тов много помещичьих сыпков, по правда та, что крестья­
нам живется теперь пе лучше, чем когда опп были крепо­
стными.
Было уже темно, а папы все еще ее было дома.
Мама волновалась. В те годы пе было телефона и авто­
мобилей и иельзя было быстро добиться новостей. На
улицах было много народу и из толпы кричали: «Повесить
убийц!», «Да здравствует наш царь-батюшка!» По улицам
разъезжали патрули полицейских и жандармов.
Поздно вечером вернулся отец. Он рассказал, что царь
умер от pan. Все в доме снова начали плакать и крестить­
ся. Меня уложили, во я пе могла уснуть. Столько было но­
вых мыслей, впечатлении п во всем хотелось разобраться...

МАРИЯ СТРАХОВА
ПАДАЕТ
В ОБМОРОК

Царь Александр II умер. На другой день сын его


Александр III был провозглашен царем всей России. Про­
цесс против террористов, которые посмели поднять руку
па царя, подходил к копцу... Россия не знала еще таких
актов. Если рапьше п убивали русских царей, то обычно
делали это в самом дворце и в убийствах участвовала кли­
ка заговорщиков из дворцовых людей, близких самому
царю. Простые люди «не смели» поднять руку на само­
держца, п такой акт «следовало пресечь» особыми мерами.
Приговор был вынесеп: всех участников покушения пове­
сить. Этот приговор поддерживали дворцовые круги, по-
47
мещпкп и попы. Сколько-нибудь прогресспвные элементы
молчали, хотя некоторые из них были глубоко возмущены
и несчастны. Но что они могли сделать? Всякий протест
мог вызвать только повый процесс против них, заключенно
в тюрьмы плн ссылку в Сибирь.
Но недостаточно было молчать. Надо было всем выра­
жать своп чувства глубокого отчаяния и возмущения про­
тив тех, кто покушался па царя. Жестокий террор прово­
дился самодержавпым правительством по всей стране, бе­
лый террор против всех, кто мог быть только заподозреп
в революционных идеях. Журналы запрещали, книги
конфисковывали.
Среди приговоренных к повешению паходилась Софья
Перовская, дочь высокопоставленного лица, порвавшая
с семьей ц примкнувшая к революции. Это было впервые
в России, когда женщину приговорили к повешению, и да­
же люди со старыми взглядами находили это решение
слишком жестоким.
Моя мать в эти дни часто молилась за мать Софьи Пе­
ровской.
— Что бы Софья Перовская нп делала, она не должна
была забывать о своей матери, — говорила мама. — Это то­
же преступление — доставлять такое горе своей матери.
Раньше чем участвовать в злоумышлении против царя,
она должна была поговорить и посоветоваться с ма­
терью.
Адель была целиком на стороне матери и осуждала
Софью Перовскую, но Женя молчала. По ее лицу я виде­
ла, что ей жаль Софыо. Женя часто говорила: «Нельзя
всегда поступать так, как этого хотят родные. Каждый
должен сам найти свой путь в жизни». За это я поцеловала
Женю...
Это был большой и тревожный день, когда участников
покушения повели к месту казни. Их сопровождали жан­
дармы и конная полиция, народ устремился к Семеновской
площади.
Жспя сидела у рояля, но не пела и не играла. Я ее
спросила: «Ты не собираешься петь?»
Жспя ответила:
— Я ис могу петь сегодня.
Мы с пей слышали, как мимо наших окоп галопом про­
неслась конная полиция, и Женя сказала: «Опи спешат па
место казни».
Она опустила лицо на клавиши рояля, п я видела,
48
что она беззвучно плачет. Я погладила ее по голове так
же, как я это делала, когда изображала ее отца в «Риго­
летто».
Кто-то позвонил в передней. Я поспешила туда. Это
была Мария Страхова — бледная, без очков... Она только
успела сказать: «Это совершилось!» — и тут жо без чувств
упала па пол.

ВОСЬМИДЕСЯ­
Т Ы Е ГОДЫ

ПЕРЕМЕНЫ
В НАШЕЙ СЕМЬЕ

Я уже больше пе ребенок. Я стала высоким подрост­


ком, худая, с д л и н н ы м и руками п ногами. Судя по карточ­
кам того времени, меня нельзя было назвать красивой.
Просто нормальная девочка лет 12—13, но глаза смотрели
ясно и прямо. В них не было страха перед жизнью и ее
трудностями. В нашей семье было много перемен. Моя ня-
ия-англичанка умерла. Вслед за ней умерла Елизавета
Ивановна и за ней умерли п другие старые тетушки. По­
немногу исчез весь мамин «синклит», как говорили сест­
ры. Мы переехали в другой дом. Этот дом принадлежал
двоюродному брату отца. В первые годы брака родителей
они тоже жили в этом доме. Я родилась в нем, там я про­
вела свою юность, вышла замуж, родила сына п из этого
дома навсегда ушла из семьп в революцию. Дом этот со­
стоял из нескольких частей. Та часть, что выходила па
улицу, представляла собой ларядпьш господскпй особняк.
Большие комнаты, высокие потолки, красивые изразцовые
иечп в углах. Лестница покрыта мягким ковром. Но во
дворе стояли два флигеля с дешевыми квартирами-
трущобами. Там жили очеиь бедные люди, а платили
они несоизмеримо высокую плату за свою жилую пло­
щадь. В этих флигелях потолки были низкие, печи
дымили и битых стекол не вставляли заново, а заклеивали
бумагой.
Во дворе часто игралп бледные рахптичпые дети семей,
живущих во флпгелях. Но мне строго запрещено было об­
щаться с ними. Уверяли, что во флигелях всегда дет­
49
ские эпидемии — корь пли дифтерит. Однако я все же су­
мела установить общение с девочками, которые мне пра­
вились. Из детской комнаты я па веревочке спускала де­
тям сладости п игрушки, а иногда п часть своей одежды,
за что, конечно, мне попадало. Мпе очень хотелось знать,
как живут эти бедные люди. О них я читала только
в книжках. Самое страшное было, когда целые семьи
выгоняли за неплатеж за квартиру. Семья н дети, одетые
в лохмотья, нагружали па маленькие санки все свое иму­
щество: рваные подушки, пыльные одеяла, самовар без
ручки п прочее. У детей всегда были синие руки н крас­
ные носы от холода, но опп стояли молча п терпеливо око­
ло нагруженных вещами саней, пока их отец, обычно без­
работный рабочий, не давал приказ: «Ну, ребята, трогаем­
ся». Санки с вещами обычпо тащила мать п л и бабушка.
Семья дрожала от холода в своих лохмотьях. «Куда они
идут? — хотела я зпать.— Зачем их выгоняют?» Иногда
я не выдерживала такой грустной каргпны и бежала
иа кухню. Я просила кухарку дать детям чаю и булки.
«Разве ты не видишь, Марфушка, что дети замерзли, а у те­
бя на идите кипяток с чаем». Но кухарка нетерпеливо гнала
меня из кухни. «Разве стакан чаю поможет в такой беде?
Безработный все равно рано или поздно помрет с голоду.
Времена теперь тяжелые, работу найти не легко». Так и
не удавалось напоить чаем замерзающих детей. Но стра­
дания, трагическая картина того, как домохозяева без­
жалостно гнали с квартиры за неплатеж целую семью без­
работного, павсегда осталась в памяти и по ночам застав­
ляла сжиматься мое сердце.
Я много думала о том, как сделать, чтобы не было
больше бедных людей и несправедливости. Но когда я про­
бовала говорить об этом с сестрами, они надо мной смея­
лись и говорили: «Ты еще слишком мала, чтобы рассуж­
дать о таких больших и серьезных вещах. Бог так устро­
ил. Всякий должен нести свой крест».
Это мне совсем не понравилось. Я не видела, чтобы
я пли мама несли какой-нибудь крест, поэтому я решила
поговорить с моей учительницей Страховой. Я была беско­
нечно счастлива, когда она согласилась со мной, что в Рос­
сии много несправедливостей и страданий парода, п ска­
зала, что есть страны, где бедным людям живется легче.
Я с иетерпением спросила ее: «А где же эти страны?» —
«Когда мы будем изучать с тобой не только физическую,
но и политическую географию, ты об этом узнаешь».
50
Все же Страхова дала мпо книжечку о Новой Зе­
ландии. Книжечка мне не понравилась. Там не видно бы­
ло, как люди устраивали себе лучшую жизнь. А мне имен­
но хотелось научиться, как же все это сделать, чтобы ли-
кто не смел выгонять безработного па улицу и чтобы не
было больше детей с синими ручками и красными носами,
которые мерзли на улице и никогда но имели пи игрушек,
ни сладостей.
Я терпеливо ждала уроков политической геогра­
фии.
Мои сестры больше не жили с нами. Старшая сестра
Адель... вышла замуж за двоюродного брата моего отца, ко­
торый был на сорок лет старше ее. Это был умный куль­
турный человек с либеральными взглядами, активный
участник освобождения крестьян, по, конечно, это был
брак по рассудку, а по по любви. Ои увлекался француз­
ской философией XVIII века, по никогда но говорил о со­
циальных вопросах наших дней. Как петый либерал, он
проповедовал свободу торговли и считал, что этим
разрешаются все социальпые проблемы в России. Некра­
сивый и плешивый. А Адели было всего двадцать лет, в пол­
ном расцвете молодости и здоровья. Но ей так хотелось
быть уверенпой, что ее положение прочпо. Она не могла
забыть бойкота, каким окружена была наша семья после
суда над ее отцом12. Моя мать покровительствовала этому
браку. Обе ее дочери были беспридаппицы. Свадьба была
пышная, и Адель казалась счастливой. Была'ли она в са­
мом деле счастлива?
Женя избрала другой путь. Раз она регапла стать пе­
вицей и быть прппятой в Марпппскпй театр, она серьезпо
работала над своим голосом, занималась теорией музыки,
изучала пластические движения, читала кпиги, дающие
представление об исторических или легендарных лично­
стях, действующих в разлпчпых операх. Закончив уроки
у русского учителя пения Прянишникова, она решила
уехать в Италию, чтобы там усовершенствовать свое му­
зыкальное образование.
Мать п я сопровождали Жешо в Италию. Я хорошо
помню паше пребывание в Милане. Маленькая, скромная
квартира около галереи Виктора Эммануила. На меня гале­
рея производила огромное впечатление стеклянной кры­
шей, ресторанами вдоль галереи и магазппамп с итальян­
скими редкостями...
Жепя и я с удовольствием жили в новой для нас обста-
51
повке. Мне очепь правилось сопровождать Женю, когда
она отправлялась знакомиться с памятниками старины
или произведениями художников Италии. Побледневшие от
времени фрески Леонардо да Винчи, темные итальяискпе
храмы, где даже в жару было прохладно. Остатки римско­
го амфитеатра и, наконец, знаменитый миланский со­
бор, высеченный нз мрамора, будто наряженный в круже­
ва. Мы поднялись па самый верх, и голова кружилась
от высоты, по Женя обещала мне дополнительную пор-
цпю мороженого в галерее Виктора Эммануила, если
я вместе с пей доберусь до верха. Женя изучала с увлече­
нием все сокровища итальянской культуры. Она говорила:
«Это поможет мне создавать живые образы в ролях исто­
рических лиц, когда я буду выступать в опере».
Женя умела объяснить понятным языком, почему
представляет интерес какой-нибудь старый заброшенный
дворец, какую роль играла семья Сфорца в борьбе между
северной и южной Италией и многое другое. От нее я мно­
гому научилась.
Вся жизнь в Милане была для меня печто новое. У пас
не было прислуги. По утрам мама сама варила ароматный
кофе в забавном кофейнике, который пачпнал свистеть,
когда кофе закипал. Тогда мне давали деньги, и я шла
покупать хлеб в ближайшей пекарне. На моей обязан­
ности лежала уборка со стола, мытье чашек и стирание
пыли. Потом Женя уходила к учителю пения, а меня ма­
ма засаживала за чтение по-французски, по-немецки или
по-английски. Обедали мы в каком-либо скромном ресто­
ране в галерее Виктора Эммануила. Иногда по вечерам
меня бралп с собою в оперу Ла Скала. Дни проходили
очепь быстро. Я, как все дети, быстро научилась разговор­
ной речи по-птальянски и подружилась с детьми соседей.
Время проходило слишком быстро. Все было бы хорошо,
если бы пе обязательное чтенпе вслух книг на иностран­
ных языках, «чтобы закрепить правильный выговор», го­
ворила мать.
Так прошло лето. Осенью мама решила, что Женя ра­
зумная л серьезная девушка и может вполне остаться од-
па, чтобы закончить свой курс у итальянского учителя
пеипя. Мы уехали домой прямо в дедушкину усадьбу Ку-
уза, а Женя в сентябре подписала свой первый контракт
в опере.
Это был маленький провпнцпальпыц город Виттория
близ Венеции. Жене только что минуло 19 лет, она была
52
хороша, как мадолна Рафаэля, скромная, серьезпая, инте­
ресующаяся только своим пением н добросовестно прово­
дившая свою учебу. Она дебютировала в роли Джпльды
в опере «Риголетто» и сразу же завоевала сердца музы­
кальных итальянцев. Голосу нее был удивительно чистый.
Она пела без всяких усилий, как поют птицы. Казалось,
что голос ее всегда к ее услугам, — стоит си открыть рот,
и польются чистые прекрасные звуки.
В маленьком итальянском городе Впттория Жепя
впервые узнала, что у артистки па пути много теневых
сторон. Красавицу Женю начали забрасывать письмами
п недвусмысленными предложениями... По существу на­
мерение Жени стать артисткой было решительным поступ­
ком. В те годы молодые девушки из «хороших семей» ни­
когда не шли на сцепу. Моя мать долго сопротивлялась
и волновалась за свою красивую дочку. Мама сама была
очень музыкальна н хорошо играла на рояле. Но одпо де­
ло играть па рояле для семьи и собственного удовольствия,
другое — пуститься в «авантюру» и выступать перед пуб­
ликой. Жепя спокойно отвечала матери:
— Я сумею сохранить свое достоинство.
А в середине восьмидесятых годов Женя была принята
в Мариинский театр в Петербурге. На одно из ее первых
представлений приехал весь двор с царем во главе. Им
любопытно было посмотреть, что это за девушка пз хоро­
шей семьи, которая решилась быть простой артисткой.
После конца оперы Женю вызвали в царскую ложу нцарь
похвалил ее пение. На другой же день оперпая админист­
рация заключила с пей контракт па три года, и сестра моя
Жепя превратилась в Евгению Мравину.
Она очепь быстро стала любимицей публики. В особен­
ности полюбили ее студенты и передовая интеллигенция.
Ее полюбили не только за талант, но и за то, что она сама
выбрала свой жизненный путь.
Мравнна была блестящей колоратурной (Нежданова ее
напоминает) певицей, по что было ново на оперной сце­
на •—это то, что она умела создавать роль. Известный му­
зыкальный критик и златок музыки Владимир Стасов го­
ворил, что Мравпла заставила русскую публику понять
красоту музыки русских композиторов: Глинки, Римско­
го-Корсакова, Даргомыжского. Она превратила в живые
образы Аптопиду из оперы «Сусанин», Людмилу и осо­
бенно Снегурочку. Все эти образы дышали чем-то сказоч­
ным, наивной красотой былии. Некоторые критики нахо-
53
дпли, что у Мравиной мало темперамента, по другие
считали ее достоинство именно п умепии передавать п сти­
ле былин полусказочные образы. Она по-своему толковала
роли. По ее выражению, Эльза в «Лоэнгрине» чистая
папвная девушка, но в то же время п «дурочка», и кто
видел Мравпну в роли Эльзы, никогда не был удовлетво­
рен игрой даже самых крупных артисток мира. В Татьяне
она подчеркивала стремление Татьяны вырваться из душ­
ной провинциальной глуши. «Рассудок мой изнемогает,
и молча гибнуть я должна», — в эти слова Мравпиа вкла­
дывала особый смысл, подчеркивая, что в Онегине опа
искала пе просто мужа, а и выход из душной провинци­
альной среды.
Молодежь ей поклонялась горячо и с энтузиазмом.
Нередко после конца представления в Мариинском театре
студепты выпрягали лошадей из кареты Мравиной и сами
везли ее к дому на Никольскую улицу. На лестнице моло­
дежь выстраивалась шеренгами и встречала ее аплодис­
ментами. Она никогда не отказывалась петь в пользу сту­
денческих организаций пли благотворительных обществ,
преследующих передовые цели.
Мне нравилось, что мою сестру Женю так любили,
ценили, и я сердилась, если публика аплодировала больше
другим артистам, чем Жене, что, впрочем, редко случа­
лось. Мне также нравилось, что, когда я проходила по
фойе и коридорам Мариинской оперы, публика говорила:
«А вот эта девочка — сестра Мравиной. Тоже педурпень-
кая».
Но по мере того как я вырастала, я начинала думать:
«Я не хочу быть только сестрой Мравиной, я тоже сделаю
что-нибудь большое в моей жизни»...
Через год Женя вышла замуж. Но опа вышла замуж
пе столько по лгобвп, сколько чтобы оградить собя от на­
зойливых поклонников. Лучшее средство было — иметь
законного мужа. А он обожал Жешо. Муж ее был гвардей­
ский офицер, но, так как Женя была актриса, начальство
предложило ему покинуть полк. Гвардейский офицер не
мог быть женат на актрисе...

О ЧЕМ ГОВОРИЛИ

Известно, что характер формируется окружающей об­


становкой и впечатлениями, полученными в детстве. Мое
раппее детство прошло d атмосфере русско-турецкой вой-
54
пы, войны, освобождавшей болгарский народ от турецкого
насилия.
С раннего детства я привыкла слышать горячие
политические споры в кабинете отца. Я привыкла к сло­
нам, относящимся к международной политике: междуна­
родные договоры, конгрессы мира, война за освобождение,
дипломатическая победа пли дипломатическое отступле­
ние. Я пе понимала, что это значит, по слова крепко запе­
чатлелись в детской памяти.
В 80-х годах стали обсуждать пе только балканский
вопрос, но и вопросы политики внутренней — полезен ли
парламентаризм и что лучше, ограниченная ли монархия
пли республика? Ограничение самодержавия было мечтой
всех передовых людей тогдашней Р о с с и и .
Когда я говорю о 80-х годах, я невольно вспоминаю
большую гостиную в квартире родителей. Три высоких
окна, между пимп зеркала, а на их подставках тяжелые
бропзовые канделябры. Мебель голубого плюша, тяжелая,
добротная. В углу изразцовая печь. Налево от гостиной
кабинет отца, направо — столовая.
О каких вопросах говорили в этих больших комнатах?
В большой голубой гостиной по вечерам вокруг мра­
морного стола с керосиновой лампой на высокой подстав­
ке обычно заседали моя мама и ее друзья. Женщины все
занимались рукоделием и говорили о том, кто женится,
кто разводится и у кого родился ребенок. Иногда сюда за­
бегала моя старшая сестра Адель. Она вышивала пестры­
ми шелками по черному атласу. Хорошенькая, живая, мо­
лодая, она любила рассказывать о театрах и премьерах, па
которых бывала, о балах, куда выезжала вместе со своим
мужем-сепатором. При пей говорили о гастролях фран­
цузской артистки Сары Берпар. Обычно осуждали ее
странные привычки: зачем она носила длинные черные пер­
чатки и завитые растрепанные волосы? Зачем она спала
не в постели, а в гробу? Шепотом сообщали о том, что
у пей связь с одним из русских великих князей. Но все
эти сплетни меня не интересовали.
Я шла в другую гостиную, зеленую. Там я заставала
своего сводного брата — сына Мравинского. К нему часто
приходили его сослуживцы п друзья. Сводный брат мой
теперь жил с нами. Он работал юристом в одном из ми­
нистерств. Его приятели тоже были юристами и служили
либо на государственной службе, либо в новых промыш­
ленных предприятиях концессионного типа. Они считали
55
себя передовой молодежью п любили говорить либераль­
ным языком. Но опи не критиковали царскую политику,
как это делали в кабинете моего отца. Они верили в воз­
можность реформ и восхищались Западной Европой и ео
успехами. Человечество идет вперед. Техника развивает­
ся. Просвещение и науки процветают. Спасение России
придет с запада, из высоко культурных и цивилизованных
стран, н нам иадо учиться и учиться за границей... Я лю­
била слушать, как недавно съездившие за границу това­
рищи моего брата рассказывали о чудесах электричества
и о других новшествах техпикп. Уходя в спою спальню,
я отыскивала книжки, в которых описывались научные
достижения за граиицеи.
В кабинете отца по-прежнему шли споры о царской
политике и вполголоса критиковали действия самодер­
жавного правительства. Язвплн по ноподу новых любим­
цев царя п вспоминали 70-е годы п надежды на реформы.
Царь Александр III занят был, как говорили, установле­
нием крепкого п прочного мира в Европе, что означало
оказаиие полной поддержки самым реакционным государ­
ствам Европы — Австрии и Пруссии...
Генералы в кабинете моего отца решительно осуждали
новый курс внешней политики царизма. Осуждало тупого
царя, который идет па поводу у «злого духа России» —
Победоносцева... Послушный «слуга царя», как себя на­
зывал сам Победоносцев, до деталей разработал план же­
стокого беспощадного управления Россией самыми реак­
ционными и жестокими мерами. Но он упустил из виду
один важный фактор — государственные финансы. Фак­
тор, который в скором времени должен был разбить его
тщательно разработанную схему блока реакционных мо­
нархов Европы.
Во второй половине 80-х годов государственные фи­
нансы были в самом плачевном состоянии. Из года в год
государственный бюджет пе мог быть сбалансирован. Рос­
сия нуждалась в капитале. Спасти положение можно было
только с помощью накачкп капитала в хозяйство России.
По откуда взять этот капитал?..
В самой Европе имелась только одна страпа, которая
искала новых рынков вложения капитала и могла снаб­
дить Россию необходпмымп валютными фондами. Это бы­
ла Франция. Ей пужио было повысить доходы маленьких
рантье п этим закрепить устойчивость республики. Во
Франции фппапсы была в блестящем состоянии. Банки
56
были переполнены золотом. Французские шелка, француз­
ские вина, всякие французские предметы роскоши навод­
няли мировой рынок. Франция стала одной из богатейших
стран Европы и могла в финансовом отношении выдер­
жать конкуренцию даже с Лондоном.
В Петербурге рассуждали так: конечно, две крепкие
н дружественные монархии, Гермапия и Австрия, могли
Сыть верными сообщниками реакционной политики Рос­
сии, по они пе собирались снабдить Россию капиталом.
В Париже же говорили: если в России пет республи­
канских традиций, то, во всяком случае, французское зо­
лото не пострадает от того, что вытянет из России бары­
ши и доходы для французского народа. Деньги пе пах-
пут....
Настал деиь в середине 80-х годов, когда русскому
самодержцу, всевластному царю, пришлось стоять с обпа-
женпой головой, слушая республиканский гимн «Мар­
сельезу». Мпогпе улыбались. Никто не был введеп в за­
блуждение, чем вызван поворот во внешней политике
России. Мепыпс всего он является результатом «полеве­
ния» русской п о л и т и к и . Французские капиталисты в 80-х
годах вовсе не собирались поддерживать в России либе­
ральные реформы. Опи и у себя боялись революции. Это
означало лишь, что французский капитал пробирался
в русскую промышленность.
Однако русский и французский народы по-своему вос­
приняли сближение между Францией и Россией.
Я помшо первый прпход в петербургскую гавань фран­
цузских торговых судов. Мой брат Мравинский предло­
жил мпе поехать в Галерную гавань посмотреть на фран­
цузские пароходы. Опи стояли па рейде, разукрашенные
французскими флагамп, и с рейда доносились звуки «Мар­
сельезы». На берегу вдоль порта стояла густая толпа.
Матросы, студенты, рабочие п просто обыватели. Публика
на берегу перекликалась с фрапцузскимн матросами на
кораблях: «Французам — ура!» С корабля отвечали: «Вив
ля Рюсси!»
Пароходы под звуки «Марсельезы» подходили к при­
станям. На берегу подхватывали этот чудесный гимн. По­
лиция зашевелилась, но, видимо, дап был приказ — не ме­
шать сдинеппю с гостями. Французские матросы стали
сходить на берег. Русские моряки бросились их обнимать
и кричали: «Ура нашим друзьям французам!» Публика па
берегу, подхватила: «Да здравствует дружба с француза­
57
ми!» Матросы в обнимку образовывали широкие колонны
и направлялись в центр города. Воодушевленные привет­
ствия не прекращались. Пели «Марсельезу». С ближай­
шей конфетной фабрики высыпала группа молодых ра­
ботниц. Они несли пучки бледных северных фиалок, цве­
точков весны, и неуклюже, сконфуженно совали их
фрацузскпм матросам.
Французы пытались обнимать работниц, но они с кри­
ком убегали. Где-то заиграла гармошка... Полиция снова за­
волновалась. Брат, взяв меня за руку, заставил свернуть
в ближайшую улицу и па извозчике поехать домой. Но
я еще долго слышала звуки «Марсельезы» и радостные
крики «Ура, Франция!», «Да здравствует республикан­
ская Франция!»

ВПЕРВЫЕ
В СТОКГОЛЬМЕ

...Мне было пятнадцать лет, и я усердно занималась


учебой. Весной 1888 года, когда мне будет шестнадцать,
я сдам экзамен при мужской гимназии п получу аттестат
зрелости. Этот аттестат даст мне возможность стать учи­
тельницей, и, может быть, я когда-нибудь поеду в глухую
деревню, далеко от Петербурга, далеко от родных и дру­
зей. И, как героиня романов тех годов, буду просвещать
русское крестьянство. Но до дней героизма был еще дале­
кий путь. Пока я все еще сидела в залитой солнцем школь­
ной комнате, окруженная учебниками. Учительница Ма­
рия Страхова приходила часто проверять занятия. Эта зи­
ма была необычайно приятная и радостная для меня.
Я любила учебу и очень хотела с успехом сдать экзамены.
У меня было радостное чувство. Вот я, Шура Домонтович,
стою па пороге настоящей жизнп. Еще несколько шагов,
п я буду взрослая молодая девушка...
Среди лета мать, я и моя приятельница Леля Вптов-
ская из Петербурга отправились в Швецию па финско-
шведском пароходе под названием «Дебельн». Моя подру­
га и я очень радовались. Нам правилось это путешествие
п вкусные шведские закуски. Среди пассажиров было мно­
го молодежи, по вечерам мы затевали игры, и я от души
веселилась...
...Пароход прибыл в Стокгольмскую гавапь. Мы посели­
лись в гостинице на площади Густава Адольфа. Из наших
окоп был виден старый дворец, который сейчас превращен
58
в Министерство иностранных дел. Указывая на пего, моя.
мать сказала:
— Этот старый дворец принадлежал не теперешней
династии короля, а настоящим старым властителям Шве­
ции, династии Ваза13. Но их сбросила революция. Это дом
исторический, и, я думаю, мы сможем его осмотреть.
Меня нисколько не интересовала династия Ваза и ее
дом, особенно раз эту династию сбросила революция. В те
далекие годы я не знала, что настанет время, когда я ча­
сто буду бывать в здапии старого двоица, чтобы вместе
с министром иностранпых дел [Швеции] и его помощника­
ми обсуждать [различные] политические н экономические
проблемы...
Мы остались в Стокгольме на неделю, и мама непре­
менно хотела, чтобы мы успели осмотреть все достоприме­
чательности. В те времена не было автомобилей. Мы
в большинстве случаев разгуливали по Стокгольму пеш­
ком, обливаясь потом от жары. Инотда мы ездплп па кон­
ке, запряженной хорошо откормленными и холеными
лошадками...
Мы, конечно, пошли осматривать и большой дворец ко­
роля. Мама заставляла пас любоваться размером комнат
и окраской стен.
— Этот дворец построил талантливый шведский архи­
тектор Тессин. Девочки, запомните его имя.
Но я не старалась его запомнить. Экзамен по истории
был позади. Но и Леля п я полюбили дворец короля пото­
му, что комнаты были большие и в них было прохладно.
Когда надо было уходить из дворца, мы обе соли на
холодные ступепьки каменной парадной лестницы и за­
явили маме, что дальше но пойдем.
Через много лот [а именно в 1930 г.] мне пришлось сно­
ва подыматься по этой лестнице. Я шла к шведскому ко­
ролю Густаву V, чтобы передать ему мои верительные
грамоты в качестве чрезвычайного посланника и полно­
мочного представителя Советского правительства...
...Моя мама уговаривала нас осмотреть еще старейший
рыцарский собор, по мы запротестовали.
— Довольно всякой старины, — заявили мы, — пой­
дем лучше в маленький ресторан под мостом. Там такие
вкусные шоколад н вафли с вареньем.
Гуляя в те дни по опрятным улицам Стокгольма, ни­
как я но могла себе представить, что буду ехать по этим
же улицам в золотой карете или что в 1914 году полнцей-
59
ская карета повезет меня, политическую эмигрантку, боль­
шевичку, по тем же улицам в центральную тюрьму Сток­
гольма. Хорошо, что пе видишь будущего. Иначе шоколад
п вафли в ресторанчике под мостом не показались бы мне
такими вкусными. А если бы маме сказали, что ждет меня
в будущем, она сказала бы, что эго дикая фантазия: та­
кие события бывают только в романах...

Я готовлюсь
СТАТЬ
ПИСАТЕЛЬНИЦЕЙ

Школьные занятия были позади, и наступал период


в моей жизни, когда по обычаям того времени и той сре­
ды, к которой принадлежала наша семья, меня должны
были начать «вывозить» в свет, то есть я должна была ез­
дить по балам и гостям, обзавестись подходящим гардеро­
бом и поджидать подходящего жениха.
Но у меня были другие планы. Я твердо решила по­
полнить свое образование п с осени поступить на Бесту­
жевские курсы14. Однако Соня Драгомирова уговорила ме­
ня вместе с ней посещать частные курсы, открытые фрап-
цужепкой Труба для девушек состоятельного круга. Сопя
Драгомирова была дочерью одного из героев Балканской
воины знаменитого генерала Драгомирова, раненного па
войне, высокого п величественного, грузно опиравшегося
па палку. (Его черты запечатлены в картине Репина «За­
порожцы».)
Соня Драгомирова считалась красавицей. Большие
черные глаза и чудесные каштановые волосы. Ее... ри­
совали великие русские художники Репин и Серов
в украинском костюме; портрет ее висит в Третьяковской
галерее. Она прекрасно зпала, что красива, была очепь
самоуверенна п па пас, других девушек, смотрела немного
свысока. У меня совсем пе было ее самоуверенности,
и я часто сомневалась, правильно лп я поступаю в обще­
нии со взрослыми...
Я поступила на курсы Труба. Подбор лекторов на кур­
сах был хороший. Соня и я совершенствовались во фран­
цузском языке у популярной в те годы мадемуазель Робер.
Она требовала, чтобы мы научились безукоризненно гово­
рить по-французскп. Ее уроки в последующей жизни очень
пригодились: и тогда, когда я в качестве социалистичес­
кого агитатора объезжала Францию п выступала с речами
60
перед французскими рабочими п работницами, и на посту,
советского посланника, когда я писала поты по-фрапцуз-
скн порвежскому, мексиканскому и шведскому правитель­
ствам илн в качестве старшины дипкорпуса в Стокгольме
спосплась с моими коллегамн-дппломатамп.
Так как я мечтала стать писательницей, то усиленно
принялась изучать русскую литературу. Увлеклась и за­
питывалась Писаревым и Добролюбовым. Я хотела стать
пе просто писательницей занимательных повестей, но пи­
сательницей виденной», чтобы мои читатели научились
ненавидеть угнетение, суеверие, несправедливость. Я хо­
тела их научить полюбить идеалы свободы и равенства.
Мария Ивановна Страхова посоветовала моей матери при­
гласить для дополнительных уроков известного препода­
вателя словесности и русской литературы Виктора Пет­
ровича Острогорского. «Раз Шура серьезно интересуется
литературой, надо помочь ей приобрести серьезные зна­
ния», — говорила Мария Ивановна Страхова. Мама со­
гласилась, и Виктор Петрович стал приезжать к нам па
дом два раза в неделю, чтобы преподавать мпо русскую
словесность. Он научил меня любить и зпать русских пи­
сателей.
Сначала Острогорскпй несколько недоверчиво относил­
ся ко мне. На что светской девушке изучать русскую сло­
весность? Все равно опа скоро найдет жениха. Но убедив­
шись, что я серьезно работаю, оп поставил паши занятия
ио-серьезному и оказался очень требовательным. Особен­
но относительно слога.
— Русский язык, — говорил Виктор Петрович, — са­
мый богатый и прекрасный язык во всем мире. Грех его
искажать. Возвышенпые мысли должпы быть выражены
просто и точно. Не надо много эпитетов и вводпых фраз.
Пе лепитесь поискать самого лучшего и точного выраже­
ния вашей мысли. Простота и ясность— вот главное. Мно­
гословие затуманивает мысль.
Много раз потом, читая статьи и доклады Лепина, об­
разцовые по языку и ясности мысли, я вспомппала своего
старого учителя.
На курсах Труба меня увлекали лекции профессора
Мспжппского по всеобщей истории. Сильное впечатление
произвел па мепя период борьбы Нидерландов с тиранией
католической Испании, героическая борьба народа против
жестокостей короля Филиппа, изуверства п инквизиции,
самоотверженность, с которой нидерландский парод от-
61
стапвал свою свободу и самостоятельность. Меня порази­
ло: как это так, хотя между Францией и Испанией распрп
пе прекращаются, а в отношении притеснения Нидерлан­
дов и вообще преследования протестантов между католи­
ками Испании п католиками Франции существовало пол­
ное единодушие. Испания находила крепкую опору во
Франции и особенно у столь ненавистной мне партии
гизов.
Во время проверки наших знаний я высказала пора­
зившую меня мысль Менжинскому. Он внимательно
посмотрел па меня и заставил меня повторить сказанное.
С этого дня Менжинский стал иногда беседовать со мной
после занятий и давать указания, какие именно труды
по истории мне следует читать.
Все эти занятия давали пищу уму, и учеба увлекала
мепя...

Хотя прошло уже десять лет со времени нашего отъез­


да пз Болгарин, но отец не порывал связп с народом и
страной, которую он так любил. У нас в домо постоянно
проживали молодые болгары, приехавшие в Петербург
«в одних штанах», как говорил отец, чтобы учиться
в России, а не быть отправленным на учебу в Германию
по указанию Баттенберга. Обычно эти молодые болгары
приходили прямо к моему отцу с просьбой устроить пх
в учебное заведение и нередко останавливались у пас
п жили месяцами. Отец выхлопатывал для них стипендии
в Славянском общество. Добивался приема их в учебные
заведения и вообще проявлял о них всяческие заботы,
которые ему и в голову не пришло оказать членам собст­
венной семьи пли родственникам.
Прочитав повесть Тургенева «Накануне», я внима­
тельно присматривалась к болгарским студентам, ища
в них сходство с Инсаровым. Однако все опп пе были
похожи па тургеневского героя. Опп мало интересовались
политикой своей страны, избегали говорить о заговорах
против князя Баттепберга п, приехав в Россию, желали
только одного — приобрести профессию, которая обеспечит
им существование в Болгарии. Они поступали не в универ­
ситеты, а в школы штурманов, топографов, агрономов,
на курсы фельдшеров пли механиков.
После прочтения мною статьи Добролюбова «Когда же
придет настоящий день?» я успокоилась: мне вовсе не надо
влюбляться в болгарина п уезжать с ним в Болгарию, что­
62
бы бороться за свободу парода. Я и в России без всякого-
Инсарова найду свой путь.
Учились «папины болгары», как мы их называли,
добросовестпо и преуспевали. Отец мой говорил:
— Пока так лучше. Болгария разорена. Одними за­
говорами многого пе сделаешь. Народ задушен режимом,
диктуемым из Берлппа. Вернее — сам Бисмарк управляет
Болгарией. Болгария против Германии одна бессильна.
Но будет день,— оптимистически предсказывал мой
отец,— когда русский парод снова протянет братскую руку
болгарскому народу и поможет ему осуществить идеалы
независимости, о которых мы, русские, мечтали, когда
в 1877 году сражались на Балканах за освобождение
Болгарин,

«ФИЗИЧЕСКИЙ
ТРУД ПОЛЕЗЕН
КАЖДОМУ»

Так говорила моя мать. В те годы молодые девушки


не занимались гимнастикой. Но мама нашла другой выход,
чтобы заставить меня упражняться физически. Она сгово­
рилась с мастером из переплетной мастерской, и каждое
воскресенье утром Павел Иванович приходил к нам давать
мпе уроки переплетного мастерства. Идея изучения ремес­
ла для девушки из состоятельной семьи навеяна, быть
может, была романом Чернышевского «Что делать?».
Павел Иванович был худой и высокий, с редкой бо­
родкой и добрыми глазами. Он носил потертый пиджачок,
от которого сильно пахло клеем. В моей классной комнате
рядом с письменным столом появились станки и всякое
другое оборудование переплетной мастерской. Я не люби­
ла этих уроков: трудно было резать ножом толстый картон,
прессовать и делать обрезку книг. А он не понимал, зачем
я учусь переплетному мастерству. Но у бар бывают всякие
причуды. Я же объясняла ему:
— Видите ли, я буду писательницей и напишу очень
много книг, полезных для человечества и русского народа.
Я хочу уметь сама переплести свои книги.
— А пет ли у вас и сейчас какой-нибудь кпиги, кото­
рую мы с вами можем приодеть в красивый переилет?
По-видимому, Павел Иванович этим предложением
хотел запптересовать меня своими уроками. Я задумалась
и вдруг вспомнила. У меня же есть журнал «Семейные
63
вечера» в ужасно потрепанном виде, а в этом журнале
мой любимый роман «Ожерелье».
Мы долго обсуждали с Павлом Ивановичем, какой
сделать переплет для журнала.
— Вы бы зашлп ко мпе в мастерскую, чтобы выбрать
обложку. В мастерской у нас много образцов. А обрез
мы можем сделать золотой.
Это меня заинтересовало. На другой день я пошла
в мастерскую Павла Ивановича, чтобы выбрать красивую
обложку, по, войдя в мастерскую, я моментально забыла
о всех обложках. Мастерская помещалась в подвале. Там
было темно п сыро. Павел Иванович п два других парня
работали здесь на хозяина. Павел Иванович жил при
мастерской в кухне. Он был вдовцом с двумя детьми.
Я застала их за обедом. Из общего горшка его дети вместо
с рабочими хлебали пустые щи, заедая краюхой черного
хлеба. Это п был весь обед. Дети были худые, оборванные.
Кругом царила такая вопиющая нищета, что я вдруг поня­
ла, что Павел Иванович дорожит уроками со мной, от ко­
торых я так хотела отказаться. Три рубля в педелю было
для пего не малым подспорьем в его скромном бюджете.
Надо было не отказываться от уроков, а, наоборот, растя­
нуть их па возможно больший промежуток времени.
Я вернулась домой и вдруг начала проявлять необычайный
пптерес к переплетному мастерству. Я уверяла сестер,
что это лучший отдых от учебы, а моя мать радовалась.
— Наконец-то Шура нашла себе полезное занятие.
Всю эту зиму Павел Иванович приходил к пам по
воскресеньям, отнимая у меня цепные часы, которые я
могла бы употребить на ппсаппе задуманных мною исто­
рических романов, подражая «Басурману» Лажечникова.
Но я твердо держалась за уроки с Павлом Ивановичем.
Весной он заболел, и его увезли в больппцу. Больше
я Павла Ивановича пе видела.

ГОДЫ З А М У Ж Е ­
СТВА

ДЕНЬ
МОЕЙ СВАДЬБЫ
...День моей свадьбы вышел бестолковый п пе празднич­
ный. В течение целых двух лет я боролась с родителями,
чтобы получить пх согласпе па брак с моим троюродным
G4
братом, веселым и красивым Владимиром Коллонтаи.
Мы все, молодые девушки, очень любили его: он необык­
новенно хорошо таидевал мазурку п умел веселить п сме­
шить нас в телепне целого вечера. Хотя Коллонтаи был мо­
им троюродным братом, но его жизнь протекала в совер­
шенно других условиях. Отец его был сослан па Кавказ
царскими властями, и он с детства познал бедность и ли­
шения. Воспитала его мать, учительница; она содержала
всю семью.
Мое сердце переполнялось нежностью п сочувствием,
когда Коллоптай рассказывал о своем тяжелом детстве
и всех лишениях. Мне хотелось, чтобы он забыл все
тяжелое, перенесенное им, и стал бы счастливым. Ти­
ранию царского самодержавия я ощущала особенно
остро, когда это отражалось па таком славном юноше,
как Владимир Коллонтаи. Коллонтаи иногда надо мной
смеялся:
— Это было так давно, я уже это все забыл.
Он был весел п счастлив п верил в своп силы. Он ста­
вил себе задачей стать хорошим инженером, строить мосты
п помогать своей старой матери.
Но я продолжала думать — это счастье, что Коллонтай
больше не подвергается преследованию царя п больше
не голодает, по ведь в России остаются все те ужасы,
от которых страдал Володя, несправедливость, преследо­
вания и муки. Другие голодают, других ссылают, другие
страдают.
Как мог он с его добрым сердцем забывать, что
в России царит самодержавие и угнетение народа? Но
Коллонтай не любил разговаривать на «философские
темы». Сколько пи говори, практических результатов не
получится. Он дразпил меня, что я просто люблю повторять
слова моей учительницы.
— Ну, не сердись на меня,— закапчивал он,— давай
сделаем еще круг на катке.
Я, конечпо, охотно делала с ним не один, а два круга.
Я была очень влюблена. Я давио решила выйти замуж
за Коллонтай. Мне нравилось, что у него пет «ни гроша»,
что ему самому придется зарабатывать на жизнь и что
мне тоже, может быть, предстоят лишения и трудности.
Если бы я жила в роскоши, я была бы очень несчастна
и чувствовала бы еще большую несправедливость всего
окружающего.
Но мама и слушать пе хотела об этом браке. Она счи-
3 л. Коллонтай 65
тала это величайшей глупостью: Коллонтай ведь еще даже
пе закончил учебу.
— Все это хорошо, пока папа жив,— говорила лгать.—
Но если твой отец умрет, а у вас будет семь-восемь детей,
как вы будете жить?
Я только пожимала плечами. Коллонтай будет хорошим
инженером, п потом я буду сама работать.
— Воображаю, как ты будешь работать,— говорила
моя мать.— Ты, которая пе помогаешь мне и прислуге
даже по хозяйству, ты даже свою собственную постель
убираешь небрежно. Ты, которая, по примеру твоего отца,
ходишь по дому и думаешь о чем-то другом.
Родители ц слушать не хотели о моей «повой фанта­
зии». И было время, когда Коллонтай попросили не бывать
в нашем доме. Это было большое оскорбление для само­
любивого Коллонтай, и я еще тверже решила стать его
женой.
Отец пытался убедить меня, что Коллонтай для меня
неподходящий муж:
— Он хороший мальчик, я пе спорю, по что он ждет
от жизни? Его цель стать инженером. Но ты посмотри,
он, наверное, не читал даже твоего любимого Добролю­
бова. А ведь ты любишь разглагольствовать па высокие
темы. О чем же вы будете говорить? У вас пе будет духов­
ной близости, и ты скоро к нему охладеешь.
При следующей же встрече с Коллонтай я дала ему
много добрых советов. Я сунула ему п руку первый том
Добролюбова. (Открыл ли он его когда-нибудь?..)
Родители упорствовали, но я решила не уступать.
— Если я не получу вашего согласия на этот брак, ну
что же, я поступлю, как Елена из «Накануне» Тургенева.
Моя мать на это заметила:
— От тебя все можпо ожидать.
Но понемногу мама начала приготовлять солидное
и добротное приданое. Никакой роскоши, вещи простые
и ноские. Меня вопрос о приданом нисколько не интересо­
вал. Но факт приданого был уже уступкой со стороны
моих родителей. Теперь Коллонтай позволили приходить
почти ежедневно. Мы весело проводили вечера. Мы игра­
ли в разные игры, смеялись и веселились втроем — я, Вла­
димир и моя подруга Лидия.
Но вдруг неожиданное препятствие. Для бракосочета­
ния потребовалось получить метрическое свидетельство.
Но каково же было удивление родителей, когда в моем
66
метрическом свидетельстве было указано, что крестился
мальчик Александр. День и час, восприемники — все было
верно, по только это была не я, не девочка, а мальчик.
Удивление и полная растерянность. Я чуть не плакала
п подозревала, не подстроила ли все это мама, чтобы поме­
шать нашему браку. Но и родители были встревожены
путаницей. Начались хлопоты, поездки в консисторию
п вообще большая возня. Отец смеялся, особенно, когда
оп установил, что ошибка произошла потому, что крестив­
ший меня священник раньше, чем заполнить метрическое
свидетельство, хорошо позавтракал п выпил у пас в доме.
Восприемников опрашивали, они дали свои показания,
и в конце концов свидетельство было исправлено. Нако­
нец, все бумаги были в порядке. Теперь я могла выйти
замуж... Решили день свадьбы назначить в конце апреля.
Моя мать сказала:
— Свадьбу сделаем простую. Нечего тратить деньги на
всякие торжества. Скоро тебе потребуется каждый рубль.
Я чувствовала, что мама до самого последнего дня
надеялась, что я в последний момент одумаюсь и свадьба
расстроится. Моя мать на французском языке упрекала
меня, что у меня неустойчивые чувства. Я ие любила этих
упреков, но по-французски они звучали мягче. Мама
со всеми нами говорила по-французски для практики. Сама
она владела языком в совершенстве. Я думала, что ппкого
я так не любила, как Володю, все юноши, мои бальные
кавалеры, были просто детские глупости.
И вот после всех перипетий настал день пашей свадьбы.
Но, как я уже сказала, день прошел бестолково. Началось
это с утра.
У меня была канарейка, которую я очень любила.
Канарейку звали Макс. Но у меня также была маленькая
-желтая собачка, без особой породы. Собачка почему-то
терпеть не могла канарейки, а канарейка была ручная,
и я ее выпустила летать по комиатам. Моя комната была
небольшая, но светлая. Здесь я учила своп уроки, писала
ромапы и повестп и мечтала «о великих подвигах», кото­
рые я совершу в жизни. Канарейка Макс любила сидеть
на чернильнице, а желтая собачка садилась на стул и впи­
валась в нее глазами. В этот момент собачка была похожа
на кошку, которая выслеживает свою жертву. Поэтому,
выпуская канарейку полетать по компатам, я всегда выго­
няла собацу. Но в депь свадьбы я, по-видимому, забыла
о вражде, существовавшей между ними. И тогда это
8* 07
случилось. Макс летал по комнате, оглашая ее своим го­
лоском. Но почему-то ему вздумалось сесть на подушку
и щипать вышпвку. Его лапкп запутались в этой вышивке.
Враг использовал это положение. Когда я неожиданно
вошла в комнату, то увидела только, как злой враг моей
канарейки со сконфуженным видом соскочил с кровати,
а на подушке лежало маленькое желтое неподвижное
тельце капарейки. Я пришла в такой ужас, что стала кри­
чать так, как кричат во время большой катастрофы. Мама
прибежала в комнату взволнованная и испугапная.
— Боже мой, что случилось? Пожар, что ли?
Я стала плакать, протягивая маме малспькпй желтый
комочек.
— Бессовестная, подлая собака! Я ей этого ппкогда не
прощу. Пожалуйста, бери себе эту собаку... Она мне боль­
ше пе пужп&.
Но мама стала браппть меня:
— Как тебе пе стыдно! Ты крпчала, точпо ребенок,
который ушпбся. Из-за чего? Из-за какой-то канарейки
в день своей свадьбы. Это твоя собственная вина. Я тебе
всегда говорила: если ты пе умеешь смотреть за живот­
ными, как же ты будешь ходить за своими собственными
детьми?
— Какое мпе дело до каких-то детей!
Но все же мама попробовала, хотя и тщетно, оживить
канарейку. Еще раз выбранив меня, мама поспешила вер­
нуться к хозяйственным обязанностям: вечером, после
венца, все же будет накрыт стол в зале...
[Но вот настало время надевать] белое атласное платье
с длинным шлейфом, как у королевы Маргариты На­
варрской из оперы «Гугеноты». Я стала переодеваться.
И вдруг начала чихать. У меня начался самый настоящий
насморк. Что это будет за невеста с красным носом и при­
том чихающая? Пришлось обратиться к маме за помощью.
Мама рассердилась л меня же выбранила.
— Ты, вероятно, наелась мороженого или простуди­
лась, когда выдумала кататься верхом в такую холодную
погоду. Зачем тебе и Коллонтай потребовалось вдвоем
скакать па острова?
Мама пе знала, что в этом было особенное удовольст­
вие чувствовать, что мы паканупе дпя, когда будем навеки
вместе уже как муж и жена. Мама предложила отложить
свадьбу, по тут я запротестовала:
— Что решено, то решено.
G8
На помощь мне пришла Женя. Она дала мпе какое-то
лекарство, намазала лицо кремом и попудрила нос. Женя
соорудила мне сложную прическу п посадила па голову
всиочек из искусственных цветов вместе с длинной вуалыо.
Мама в церковь не поехала. К счастью, во время вен­
чания я пе чихала, по зато, когда вернулись в теплую
комнату после холодной церкви, насморк разыгрался
всерьез. Моя мать заставила померить температуру и, убе­
дившись, что у меня жар, категорически запретила мне
тапцевать п велела тотчас же лечь в постель. Коллоптай
попробовал запротестовать:
— Ведь мы решили с первым утренним поездом уехать.
Но об этом мама и слышать не хотела.
— Неужели вы не понимаете, что теперь вы отвечаете
за жизнь Шуры? Если застудить насморк, у Шуры может
сделаться воспаление легких.
Коллоптай огорченно склонил голову п сам же пришел
уговаривать меня, чтобы мы отложили намеченную поезд­
ку па Иматру. Это было ужасно досадно. Сколько хлопот
и волнений доставило нам устройство этой поездки! Ни
у Володи, ни у меня не было денег. У папы я просить
не хотела. Но Лидочка посоветовала пам заложить мои
золотые браслетики и кольцо с брильянтиком — подарок
Адели. Мы получили за все это добро 63 рубля. Поезд­
ка была обеспечена, и папа считал, что ее оплатил
Володя.
Когда гости разошлись, Коллонтай поцеловал руку
у мамы н ушел вслед за гостями, а я и Лидочка, как обыч­
но, пошли ночевать в мою спальню. Лидочка улеглась
па диван, а я па свою постель и на ту подушку, на которой
утром погибла канарейка. Мы с Лидой начали обсуждать
события дня и скоро начали хохотать и болтать, как обыч­
но, будто никакой свадьбы и пе было.

ЗАМУЖЕСТВО

Мое недовольство браком началось очень рано. Я бун­


товала против «тирана», как называла я моего красивого
п любимого мужа.
Всего три года прошло с тех пор, как мы повенчались
и поселились в отдельной маленькой квартирке недалеко
от моих родителей. У пас был маленький сын Миша. Оп
только что начал ходить по компатам и разговаривать
на своем смешном детском жаргоне. Когда я была подрост­
G9
ком, я часто мечтала: когда я выйду замуж, у меня будет
две хорошеньких девочки. Я им но буду заплетать косич­
ки, а буду делать локоны, как па английских картинках.
И я буду очень, очень счастлива. Но тут же я думала:
«Счастлива... Но что же я буду делать весь день? Не мо­
гу же я все время причесывать моих девочек? Что-то
другое надо придумать».
Теперь я действительно была замужем. Любила своего
красивого мужа и говорила всем, что я страшно счастлива.
Но мне все казалось, что это «счастье» меня как-то свя­
зало. Я хотела быть свободной. Что я под этим подразуме­
вала? Мне не хотелось жить, как жплп все другие мои
друзья и знакомые молодожены. Муж уходит на работу,
а жена оставалась дома, занималась либо на кухпе, либо
подсчитывала счета из лавок пли одевалась, чтобы ехать
в гости. Эти все маленькие хозяйственные и домашние
заботы заполняли весь депь. Я не могла даже больше
писать повести и романы, как делала, когда жила у роди­
телей. Я себе представляла замужнюю жпзпь совершенно
иначе. Я думала, что как только я избавлюсь от нежных
забот, но и от тирании матери, я по-своему устрою свою
жизнь. Хозяйство меня совсем не интересовало, а за сыном
могла очень хорошо ухаживать няня Анна Петровна, кото­
рую моя мать приставила к нам пе столько смотреть за
маленьким Мишей, сколько вести все хозяйство. Аннушка
требовала, чтобы я училась хозяйству. Только засядешь
за кнпгу п начнешь делать заметки по поводу «Монизма»'5
Плеханова, тут Апнушка: «А белье вы отдали в стирку?
Небось пе переписали?» Илп: «Почему бы пе пойдете
с мальчиком погулять? Второй день он не был на воздухе!»
Вечером Коллонтай мог вернуться домой пе один,
а с товарищами. Надо было заботиться о том, чтобы к чаю
была какая-либо закуска. Это все очень приятно. Но как же
насчет занятий? Моя лучшая подруга Зоя жила теперь
у нас. Ее отец умер, и она приехала в Петербург, чтобы
учиться петь. Я завидовала ей: никакого хозяйства, ни­
каких хлопот со счетами. Зоя постоянно уходила то па
концерт, то слушать лекцию, то на совсщаппе с учителем
пения. А я все сидела дома п должна была учиться стать
хорошей женой и матерью, как говорила моя мать. Но пз
этого получалось мало толку. Иногда я жаловалась Зое:
— Мне замужняя жпзпь совсем пе правится. Я хочу
стать писательницей. Мне иногда хочется взять да убе­
жать отсюда.
70
— Если тебо твоя жпзнь но нравятся,— говорила
Зоя,— возьми п разводись с Коллонтаи. Устрой жизнь
по-своему.
На это я горячо возражала:
— Ты не понимаешь меня. В том-то и горе, что я
люблю Коллонтаи, я его страшно люблю. Я никогда не
буду счастлива без него.
— Ну, тогда бразды правления домом передай Аннуш­
ке, а сама запрись в своей комнате п пиши, сколько
угодно. Запрети кому-либо входить в твою комнату, когда
ты пишешь.
Но такие правила никогда не соблюдаются в семейном
быту. Только что запрешься, а тут слышишь: Миша бежал,
да свалился и громко плачет. Конечно, я бросаю свою
работу п бегу помочь малепькому сыну. Зоя попробовала
убедить Коллонтаи, что мне надо предоставить больше
свободы.
— Шура хочет быть писательницей, и ей нужно пре­
доставить полный досуг.
Коллонтай очень обижался:
— Чем я ой мешаю?
Иногда он меня спрашивал:
— Ты что же, меня разлюбила?
Я, конечно, протестовала, но объяснить, чем я недо­
вольна, не могла н не умела.

«ЖИТЕЛЬ МАРСА»

Комната в нашей скромной квартире на одпой пз уз­


ких улиц Петербурга. Горит керосиновая лампа с зеленым
абажуром. На столе разложены чертежи и вычисления.
Рядом па маленьком столе новое пзобретепис для подсче­
тов, которое называется арифмометром. Коллонтаи п его
товарищ инженер работают над планами отопления и вен­
тиляции и делают подсчеты на арифмометре. Коллоптай
насвистывает веселый мотив нового танца. Его товарищ
низко нагнулся над вычислениями, никого из пас не за­
мечает.
Таков наш дом. Скромный дом. Денег у нас немного.
Заработок инженеров певелик. Но отец дает мне ежемесяч­
но деньги «на булавки», как он говорит, что мне очень
помогает. Конечно, случается, что па обед у нас только
суп. Но это пас не смущает. Мы все молоды и веселы. Зоя
н я пытаемся читать громко новый толстый журнал
71
прогрессивного направления. Но паши инженеры предпо­
читают работать в тишине, и мы с Зоей удаляемся в мою
спальню, заппраем дверь и беседуем па злободневные
темы. Как сделать, чтобы Коллонтай интересовался новы­
ми идеями п следил за ними? Оп не любит говорить «на
высокопарные темы» и считает это вроде как пасплио
с моей стороны, если я рассказываю ему о том, чем живет
та часть русского общества, которая мечтает о лучшем
будущем.
Среди молодежи много говорят о социальных и эконо­
мических проблемах. Ведь это было в середине 90-х годов.
Идут дискуссии и споры между идеалистами и материа­
листами. Марксизм проникает в Россию. Меня интересует
марксизм, и я достаю все новые книги по рабочему вопро­
су. Но книг этих немного. Цензура жестока. Все же
в толстых журналах ряд иптереспых статей, рисующих
положение русского крестьянства и русских рабочих. Друг
Коллонтай, который больше всего интересуется своими
вычислениями п техппкой, верит, что технические успе­
хи — это самый сильный фактор в нсторнн и самый боль­
шой двигатель человечества. Коллонтай считает, что самое
вансное — это просвещение.
— Этого мало,— говорю я,— как ты хочешь пасадить
науку и просвещение в самодержавной Р оссии, где всякая
живая мысль задушена? Надо изменить в корне сущест­
вующий порядок. Надо создать базу для новой экономики.
Историю человечества двигает классовая борьба.
Товарищ Коллонтай упорный спорщик и умеет разбить
доводы противника. Мы спорим до хрипоты. Зоя пытается
помочь мне. У псе всегда неожиданные п острые выпады
против протпвпика, но Коллонтай вдруг обливает нас хо­
лодной водой:
— Тише, тише! Вы кричите так, что разбудите ребен­
ка. Ведь Мпша только что заспул.
Коллонтай часто смеется над памп во время споров
и меньше всего участвует в пих сам. Иногда оп просто
прерывает нас и говорит:
— Довольно философии! Давайте потанцуем.
И так как в то время не было граммофопов, то ми сами
пасвпстываем пли хором ноем вальс нз Онегина и тан­
цуем.
Мы с Зоей давно сппм, а в соседней комнате продол­
жает стучать арифмометр, и наши «мальчики», как мы
их звали, продолжают работать до утра.
72
Коллонтай и его друг очспь непохожи. У Коллонтай
темпые волосы и карие глаза. Его живой темперамент
сказывается в каждом движепии. Его приятель небольшого
роста, бледный п некрасивый, по с умным лицом. Он само­
уверен, сдержан, холоден. Зоя его прозвала: «Человек
с Марса». Друг мужа относился ко мне с уважением п ин­
тересовался моими пнеапиями п темп задачами, которые
я ставила перед собой.
— Разумеется, хозяйство и воспитал пе одного ребепка
не может заполнять вашу жизнь,— говорил он.
Он приносил мне книги и охотно слушал выдержки из
моих повестей. Коллонтай смеялся над моими писатель­
скими работами, а его товарищ, наоборот, критиковал мои
писания пли отдавал им должное... Я прислушивалась
к суждспшо товарища мужа и уважала его за ясность
и четкость мысли. Но вся любовь моя принадлежала
Коллонтаю...
Много лет спустя после Февральской революции
4917 года я встретила «жителя Марса» в Петрограде.
Он в то время был нзвестпым профессором математики.
На мои вопрос, что он делал в дни Февральской револю­
ции, когда шла стрельба по улицам Петрограда, он ответил
мне со своим обычным спокойствием:
— Я очень хорошо использовал эти дни. Я закончил
одно большое исследование о законе охлаждения. И мне
очень кстати, что нельзя было выходить на улицу и читать
лекции.

ОТВЕРГНУТА

Я закончила повесть, над которой долго работала.


Машинкамп тогда не пользовались, переписывала от руки.
Писала я легко и быстро, но по мпогу раз подчищала
и переписывала. Мы считали, что это смело задуманная
повесть, нечто, что наносит смертельный удар старым
предрассудкам и положит конец двойной морали — одной
для мужчип, другой для жешцин. Эта повесть требовала
полного равноправия. В повести говорилось об уже не­
молодой девушке (в те времена ее называли старой девой),
которой пе было п 40 лет, она сама зарабатывала на свою
жизнь, по жила замкнуто, без любви п без увлечений.
Полюбив, наконец, человека моложе себя, она предложила
ему вместе уехать за границу (он получил командировку),
и пока онп будут за границей, они будут жить, как муж
73
и жена, ничем себя не связывая. Она боялась связать его
и не была уверена в прочности его чувства к пей. «Будем
жить как товарищи ц любовники,— говорила моя герои­
ня.— А когда мы вернемся, мы оба будем свободны и не­
зависимы друг от друга». Тогда это звучало ново, смело
и П О Ч Т И цинично.
Мне очень нравилась моя повесть, п я думала, что это
будет большое литературное событие. Я гордо ходила по
своей квартире и весело играла с маленьким сыном. Это
был большой день, когда я собрала своих друзей и прочла
им свою повесть. Мария Ивановна Страхова очень внима­
тельно слушала меня н похвалила слог, по несколько
усомнилась в правильности поставленной проблемы.
Все же она сказала:
— Пошлите вашу повесть в один пз толстых журналов.
Друзья отнеслись с большим оптимизмом к моему пер­
вому литературному детищу. Возникли дискуссии. Одни
защищали мою постановку вопроса, другие оо опроверга­
ли. Во всяком случае, все сошлись, что это будет интересно
и ко времени, и Зоя уверила, что моя повесть будет иметь
большой успех среди молодежи, особенно среди молодых
студентов. Придумывали мне разные псевдонимы, чтобы
скрыть автора, а потом решили — пет. Я должна высту­
пить под своим собственным именем А. Коллонтай.
Я послала рукопись известному писателю Короленко.
Мы считали его самым лучшим знатоком беллетристики
того врсмепи. Его суждение о моей повести было бы ре­
шающим. Написав ему короткое письмо, я попросила Зою
отнести рукопись лично Короленко. Следовательно, оп ее
получпл. Но проходила неделя за педелей, а от Короленко
ни слуху ни духу. Наконец, прпшел пакет. Моя повесть
была отвергнута. Короленко написал мне письмо, отправ­
ляя пазад рукопись. Он говорил о том, что хотя тема
повсстл как будто орпгнпальна, по она взята слишком
упрощеппо и грубо. С точки зрения беллетристической
вещь пеудачная. Это не повесть, а пропаганда той идеи,
которую я хочу защищать. «Еслп бы вы писали пропаган­
дистские листовки, вы бы могли достигнуть большего.
К беллетристике у вас меньше данных».
Это был тяжелый удар. Я впала в отчаяние. Но Коллоя-
тай принял мое поражение почти со смехом. Он говорил:
— Это все потому, что ты избрала героиней какую-то
старую деву. Если бы ты взяла красивую молодую девуш­
ку, вся повесть была бы интересная... А ты навязы­
74
ваешь молодому человеку, едущему за границу, старую
некрасивую деву. Я думаю, что и Короленко не понрави­
лась именно твоя героиня. Старички любят хорошеньких
молодых девушек.
Шуткл Коллонтаи мепя глубоко обижали и сердили.
Зоя еще раз внимательно прочитала рукопись, которую
друг Коллонтая переписал своим красивым круглым по­
черком, и пришла к заключению, что Короленко действи­
тельно прав.
— Характеры обрисованы бледно. Это статья, а пе
роман,— говорила она.— Переделай всю свою повесть.
Но я была так обпжепа, что упрямо заявляла:
— Я больше не буду писать.
Я понимала, что в Зонной критике и в суждении Коро-
лепко была доля правды. «Житель Марса» подошел к это­
му вопросу несколько с другой стороны. Он перечитал
письмо Короленко и, помолчав, сказал:
— Короленко вовсе не пишет, что у вас пет литера­
турного таланта. Ему пе правится сама тема. Эта тема
паправлена против основных принципов буржуазной мо­
рали. Он, как один из редакторов большого журнала, боит­
ся, что, если такую повесть напечатать, журнал могут кон­
фисковать.
Я чуть не подпрыгнула от радости:
— Вы правда так думаете? — спросила я «марсиа­
нина».
— Разумеется, так. Если бы Короленко считал, что
ваша повесть никуда нс годится, он бы не потрудился
написать вам длинное письмо. Смотрите, в его письме
сказано: «У молодого автора (т. о. у вас) прекрасные
места, показывающие литературный талант». Ну, зачем
ему нужно било это писать? Потому, что он по совершенно
другим соображениям отверт вашу повесть.
Я вздохнула облегченно и ласково улыбнулась «мар­
сианину». Какой у него логический ум1 Вот он-то настоя­
щий друг, думалось мне. Я часто возвращалась к вопросу
о письме Короленко, п мне нравилось, что «житель Марса»
мог снова н снова доказывать, почему Короленко отверг
мою повесть. Зое я жаловалась па своего мужа:
— Между нами лет настоящей дружбы п понимания.
Такое большое несчастье случилось со мной — мою хоро­
шую повесть, то есть ту, которую я больше всего любила,
отвергли, а он пад этим смеется. Разве это товарищ, разве
это друг?
75
Зоя рассердилась на меня:
— Ты просто слишком избалована. Если тебе говорят
правду в глаза, ты обижаешься, а «марсианин» просто
тебе льстит.
Все же я задумывалась над тем, что же теперь я буду
писать. Мы с «жителем Марса» долго и часто обсуждали
этот вопрос, и он стал приходить в наш дом чаще преж­
него.
— Напишите брошюру,— говорил он,— иа ту же тему
или о том, что вы часто нам доказываете,— о влиянии
обстаповкн па характер ребенка. Теперь очепь интересуют­
ся вопросами воепптаппя.
Мпе эта идея поправилась. Почему бы не попробовать?
Я стала читать Пирогова, Песталоцци, Ушинского, ходить
иа лекции профессора Лесгафта, куда меня часто сопро­
вождал «житель Марса». Но я стала замечать недовольство
во взгляде Коллоптай, когда я и «марсианин» слишком
близко наклоняли головы над моими рукописями. Неуже­
ли Коллонтай меня ревнует? Какие глупости! Володя,
ве.ть ты знаешь, что я люблю только тебя и никого другого
па свете?
ПЕРЕЛОМ

Это было в марте, кажется, 1896 года. Мой муж и его


товарищ получили интересный заказ, иптересный с техни­
ческой стороны: им предложили переоборудовать венти­
ляцию и отопление на одной из крупнейших текстильных
фабрик России, на Креигольмской мануфактуре близ
Нарвы. Предполагалось, что инженеры должны пробыть
в Нарве около недели: поэтому Коллонтай предложил,
чтобы Зоя и я поехали вместе с ними, сочетая эту деловую
поездку с удовольствием. Я была в восторге. Я очень
любила путешествовать, и особенно мпе хотелось уехать
из города после долгой и серой зимы, когда жизнь текла
так однообразно в нашей маленькой квартире. Повидать же
исторический город, хотя и такой небольшой, как Нарва,
представляло особенпый интерес. Там еще жили тени
таких исторических фигур, как Петр I и шведский король
Карл XII. Это было увлекательно, и я немедленно засела
за кппги, чтобы восстановить в памяти эпоху шведско-рус­
ской войны и образы Петра и Карла.
Наша веселая компания выехала из Петербурга в суб­
боту, чтобы все воскресепье посвятить осмотру Нарвы п ее
окрестностей. Мы захватили с собой копькп. В Нарве вели
76
себя как туристы: мы катались па сапках по белоснежным'
полям и любовались в лесу на фантастические снежные
сугробы, облеплявшие сосны и ели. Мы осматривали ста­
рую крепость и обедали в нарядной зале г о с т и н и ц ы , где
играл оркестр. Это было ново п весело. Во время обеда,
под аккомпанемент мелодии Чайковского пли вальсов
Штрауса, мы спорили и обсуждали проблему, может ли
развитие техники спастп человечество от всех зол и не­
счастий, как утверждали молодые инженеры... Зоя сожале­
ла, что развитие индустрии нарушает красоту природы,
например, заковывает водопады для того, чтобы вода рабо­
тала для фабрик, как в Нарве. Но я утверждала, что вопрос
надо перенести в другую плоскость: чтобы человечество
стало счастливее, надо прежде всего изменить социальные
п экономические отношения и дать всему русскому народу
свободу и права.
— Что ты подразумеваешь под свободой, о которой т ы .
вечно беспокоишься? — перебил меня Коллоптай.— Пол­
ная свобода может создать только хаос. Люди должны
иметь законы, законы, конечно, справедливые, по п твер­
дые.
В этот день мне не хотелось спорпть с мужем. Я была
настроена слишком радостно п весело. Мне казалось, что
в Нарве, среди новой обстановки, я вновь обрела свободу
и «развязала свои крылья», как говорила Зоя. В нашей
маленькой квартирке мне всегда было душно и казалось,
что я сижу в клетке.
На другое утро инженеры пошли на работу, а мы
с Зоей получили разрешение от администрации Креп-
гольмской мануфактуры осмотреть фабрику. В те годы эта
мануфактура считалась передовой в смысле техники
и условий работы, гигиены п пр.; поэтому мпе было
особенно интересно посмотреть/ что такое образцовая
фабрика.
Конторский служащий повел нас в маленькую лабора­
торию «оказания первой помощи», но в этой лаборатории
пе было ни постоянного врача, ни даже медицинской
сестры. Старый мастер, уже больше не работавший на
фабрике, выполнял роль и хирурга и медицинской сес­
тры.
— Я столько насмотрелся па своем веку па всякого
рода песчастпые случаи,— объяспял он нам,— что могу
произвести любую операцию лучше всех хирургов.
Потом нас повелп в маленькую библиотеку с книжным
77
шкафом, где пмелнсь сочинения Тургенева, Пушкина и Го­
голя, но в этой библиотеке не было ни технической лите­
ратуры, ни новых книг. Судя по записям, библиотеку
посещало очень мало читателей. Библиотекарша объясни­
ла nail, что это потому, что 90 процентов рабочих негра­
мотны. Тут же имелась комната для вечерних курсов
грамоты, по учеников насчитывалось всего несколько
десятков, тогда как фабрика имела десять тысяч рабочих.
Среди слушателей вечерней школы не было пп одной
женщины. Учительница рассказала, что каждую осень
записывалось несколько сот учеников, но постепенно [чис­
ло] посещающих школу уменьшалось. Рабочие слишком ус­
тавали от длинного рабочего дня, который превышал ^ ч а ­
сов. Ни о каких повых методах обучения грамоте учи­
тельница не слыхала. Учебники были старые, грязные
и рваные. Школа и лаборатория чпслились на бумаге,
а не иа практике.
Мастер повел нас по мастерским, объясняя значение
машин и станков, но, увидев, что мы мало этим инте­
ресуемся, бросил нас с Зоей на произвол судьбы. У Зои
разболелась голова от горячего, сырого воздуха, насыщен­
ного пылью от волокон, и она решила поехать в гостиницу
отдохнуть. Я же продолжала свое знакомство с мануфак­
турой самостоятельно. Я хотела поближе приглядеться
к тому, как живут и в каких условиях работают эти
тысячи рабочих, н в особенности женщины. Но работницы
неохотно отвечали на мои вопросы. Пожилые рабочие
тоже отмалчивались. Только молодежь охотно рассказы­
вала мпе о тяжести своего поистине каторжного труда
п каторжного существования.
Рабочие жили, как в тюрьме, за степамп фабрики, пх
пускали в город только одпп раз в неделю, по воскре­
сеньям. Жепщипы находили, что так лучше, иначе мужья
пропьют весь заработок, по молодые рабочпе горько сето­
вали, что они лишены всякой свободы, а длпппый рабочий
день высасывает из них все соки. Они никогда ничему
пе научатся. Молодые рабочпе выражали желание стать
инженерами или вообще научпться чсму-лпбо полезному.
Но это было невозможно при тех условиях, прп которых
они работали. Школа ничего пе давала, кроме грамоты.
Л главное — ужасные санитарные условия труда. Обычно
рабочие еще в юные годы получали туберкулез п умиралп,
пе достигнув и тридцати лет. «Побудешь тут три-четыре
года, и жизнь больше пе мила. Ко всему становпшься
78
равнодушным п только ждешь, когда свезут в больницу,
чтобы там умереть».
Большинство рабочих не имело собственного жилья,
а жило в больших казармах, где помещались вместе семей­
ные и одинокие. Я загляпула в такую казарму. Комнаты
были заполнены деревянными нарами, на них навалеио
было тряпье. Редко па какой-либо наре лежал тонкий
тюфячок. Спали вповалку — женатые и холостые. Воздух
в бараке был тяжелый, насыщенный махоркой и челове­
ческими испарениями. Окна были крепко замазаны, так
что ни малейшего дуновеппя свежего воздуха сюда нс
проникало.
На полу среди нар играли, лежали и спали или дрались
и плакали маленькие дети под присмотром шестилетием
няни. Я обратила внимание на маленького мальчика одно­
го возраста с моим сыном, который лежал очень неподвиж­
но. Когда я нагнулась, чтобы рассмотреть, что с ним,
я с ужасом убедилась, что ребенок мертв. Маленький
покойник среди живых, играющих детей... На мой вопрос,
что это значит, шестилетпяя пяпя спокойно ответила:
— С ними это бывает, что они помирают среди дня.
В шесть часов тетя придет и его уберет.
Для меня было достаточно тяжелых впечатлений, и я
поспешила в гостиницу, чтобы поделиться впечатлениями
с Зоей, Так жизнь не могла продолжаться! Надо что-то
сделать. Надо изменить все эти несправедливости п пре­
кратить страданпя рабочих. Долой капитализм! Добиться
политических прав для рабочих, чтобы они сами могли
защищать свои интересы. Долой царизм! Свободу русско­
му народу!
С такими мыслями' я вбежала в комнату, где Зоя
отдыхала. Мы долго и горячо с ней обсуждали все мною
виденное.
Вечером в нашу комнату постучали Коллонтай и его
товарищ. Они ворвались к нам со смехом и весельем,
Коллонтай, помахивая розовыми билетиками, сообщил:
— Нам удалось достать билеты на новую и веселую
оперетку. Мы сейчас же туда поедем...
Но оп не договорил. Он замолчал, увидев на моем лице
знакомое ему и, как он говорил, упрямое выражение.
— Что с тобой, Шура? — спросил он.— Кто-нибудь
был груб с тобой на фабрике или где-либо ушиблась? У те­
бя такое странное выражение лица.
— Со мной ничего не случилось,— ответила я нетер­
79
пеливо.— Почему ты всегда думаешь только обо мне? Есть
нечто гораздо более важное на свете, это я поняла глубоко
до дна сердца только сегодня. Мы не можем продолжать
жить, как мы жплп до сих пор, когда вокруг нас сущест­
вуют такие ужасные условия жизни и нечеловеческие
порядки.
— Какие там порядки? — спросил Коллоптай.
Я произнесла обличительную и зажигательную речь
против угнетения рабочих и против капитализма, искрен­
ие волнуясь и возмущаясь всем, что я видела.
— Это ужаснее каторги. Все эти десять тысяч человек
обречепы на раннюю смерть, их жизнь хуже, чем у зверей.
Они не могут вырваться из этого ада. Мертвые дети лежат
на полу среди живых детей. Это стыд! Это — преступле­
ние! Так это продолжаться не может и не должно. Все это
надо немедленно изменить, разрушить старые порядки
и строить новую, лучшую жизнь.
Молодые инженеры пытались объяснить мне, что для
того они п приехали сюда, чтобы улучшить условия рабо­
ты для рабочих.
— Когда мы проведем новую вентиляцию, она будет
высасывать все вредные волокна, а при хорошем отопле­
нии можно будет регулировать температуру так, чтобы
не было этой духоты и сырости.
Но я упрямо ответила:
— Вопрос вовсе не только в санитарных условиях.
Надо изменить всю систему экономических отношении,
и рабочие должны иметь все права на свободу.
— Ну, хорошо,— примирительно сказал Коллоптай,—
пусть себе рабочие получат права п свободу. Об этом ты
можешь нам произнести несколько речей во время ужина
в ресторапе после театра.
Но тут я рассердилась:
— Я не пойду с вамп в театр п не стапу сидеть в рос­
кошном ресторапе и слушать глупую музыку. Все это я
ненавижу. Я не хочу больше жить так, как вы живете.
Пойдите вы все, мне с вамп пе но дороге! — И с этими
словами я бросилась на кровать п уткнула лицо в подушку.
Коллонтай хотел меня уговаривать, по Зоя ему твердо
сказала:
— Оставьте ее в покое. Мы пойдем без нее. Пусть она
переварит свои впечатления и решит, что ей делать...
Мы вернулись в Петербург, и я с удвоенным рвением
начала изучать рабочий вопрос и все, что могла достать
80
о марксизме. Где могла, доставала нелегальные брошюры.
Особенно сильно повлияло па меня ленинское: «Кто такие
друзья народа?» 10 Для меня было яспо, что первым шагом
должпа быть революция в России и революционная так­
тика. Но как могла я в этом помочь? Мне казалось, что я
так мало подготовлена теоретически. Поэтому Зоя и я хо­
дили на все лекции, какие в те годы читали в Петербурге
профессора и специалисты по социально-экопомпческнм
вопросам, особенно интересовали меня лекции фабричного
инспектора Япжула. Я больше не писала рассказов, но
усердно изучала теорию прибавочной стоимости по Марксу.
Два тома Маркса мпе подарил мой друг «марсианин».
В толстых журпалах попадались статьи Лепина и другие
материалы. Они помогали связать теорию с практикой
ж и з н и . Освободить рабочих от того ада, в котором они
жилп, могла только революция. Но где найти путь к ре-
волюционорам, партийцам, скрывавшимся в подполье?

подвиж ной
МУЗЕИ
УЧЕБНЫХ
ПОСОБИЙ

Однажды я зашла к своей бывшей учительнице и стала


ей рассказывать, что хотя я очень люблю своего мужа, но
замужество совсем не то, что я ожидала. Я хочу чего-то
другого. Мария Ивановна посмотрела на меня очень вни­
мательно и сказала:
— У вас, Шура, активный характер. Вам надо взяться
за какую-нибудь полезную работу. Почему бы вам ни
прийти работать в Подвижной музей учебных пособий?
У нас ведь все работают добровольно. Захватите с собой
Зою, вы заодно познакомитесь с интересными людьми,
которые работают в области просвещения народа.
Я согласилась. Учебные пособия, конечно, мало инте­
ресовали. Но я надеялась с помощью музея найти ходы
в революционную работу.
Идея таких музеев была занесена в Россию из-за гра­
ницы. В педагогических кругах много говорилось о том,
что учиться по книге недостаточно. Надо развивать детский
ум наглядными пособиями, пользуясь стенными табли­
цами, гербариями п прочим.
Мария Ивановна была как раз занята организацией
этого нового для России дела и энергично работала по ско-
81
лачивапшо фонда для музея. Заинтересованные сю учи­
тельницы охотно несли в Подвижной музей свои коллекции
жуков, минералов, гербарии, картинки для волшебного
фонаря, вырезанные из журналов, альбомы и прочее.
Мария Ивановна обращалась также к научным учрежде­
ниям, чтобы пополнять коллекции п создать фонд, из ко­
торого можно было бы выдавать городским школам
нужные пособия по образцу пользования библиотеками.
Но чтобы создать такой музей, нужны были и деньги.
Для добывания денежных средств устраивались музыкаль­
но-литературные вечера, а также лекции па научные темы
в залах Соляного Городка. Вечера эти давали хорошие
сборы.
Первое время музей помещался в комнатке, которую
ему уступила известная библиотека Николая Рубакина.
Рубакин был писатель и издатель популярных брошюр для
просвещеппя крестьянства и рабочих. Оп был известной
и популярной лнчноотыо в Петербурге, и его частная
библиотека считалась одной из лучших. Музей вскоре стал
культурным центром, куда охотно шлп прогрессивные
учителя и интеллигенция, желавшая служить делу просве­
щения русского народа. Кто только ие работал в музее
по общественной линии! Я вспоминаю, например, извест­
ного впоследствии профессора зоологии Кпипповпча и его
сестру. Студент Графтио готовил физические приборы, тот
самый Графтио, Йоторому по выбору Владимира Ильича
было поручено строительство Волховстроя. Были очень
молодые сотрудники, вроде студентов Меркулова и Ильина.
В конце 90-х годов известная «просвещенка» А. М. Калмы­
кова, принимавшая участие в издании двух легальных
марксистских журналов «Начало* п «Новое слово»17, со­
ставляла программы учебных пособий для сельских школ
и просиживала над ними до ночи с Марией Ивановной.
Надежда Константиновна Крупская одно время участво­
вала в работе музея в качестве педагога, заинтересован­
ного в новых методах преподавания в школах, а также
использовала музей для встреч по делам партии.
Из работников музея мне особенно нравилась Елена
Стасова. Позднее мы, члены большевистской партии, на­
учились уважать ее заслуги в партии и в революционной
работе. Но в то время она была для нас еще только инте­
ресная молодая высокая и стройная девушка с вырази­
тельным и умпым лицом, красивыми волосами, очень ре­
шительная и уверенная в себе. К работе она относилась
82
серьезно. Она умела требовать и заставляла других рабо­
тать. Многие ее боялись. Но если какой-нибудь товарищ
был в беде, никто так не умел отозваться, как Елена Ста­
сова. Позднее она стала ответственным партийным работ­
ником, который помог партии преодолеть многие трудно­
сти, в особенности во времена подполья. Она иного раз
была в тюрьме, бежала нз ссылки, и вообще ее жизнь бы­
ла бурной жизнью революционерки. В первые годы после
революции семнадцатого года она была секретарем партии.
Владимир Ильич Ленин ее уважал и любил.
Одевалась Стасова всегда очень скромно, стараясь не
отличаться от учительского персонала. Семья Елены Ста­
совой была пзвестпой п уважаемой среди передовой петер­
бургской интеллигенции. Отец ее был крупный адвокат,
защищавший многих политических, а дядя — знаток му­
зыки п меценат. Это он в своих критических статьях о рус­
ской музыке научил русскую публпцу любить п понимать
русских композиторов Глппку, Мусоргского, Даргомыж­
ского, Римского-Корсакова и т. д.
Мария Ивановна усиленно старалась уберечь свое лю­
бимое детище — Подвижной музей учебных пособий — от
общения с нелегальной революционной работой. Много
было хлопот с получением разрешения на образование Об­
щества содействия наглядному обучению. Полиция боя­
лась, что под невинным названием школьного обучения
педагоги будут проводить в школах своп опасные револю­
ционные пдеп. После долгих хлопот и после того, как
в правлении этого общества включено было несколько из­
вестных имен членов городской думы, профессоров п да­
же какого-то графа, сочувствовавшего просвещению,
Мария Ивановна получила желанное разрешение. Но
когда полиция опасалась, что Подвижной музей учебных
пособий станет маскировкой для революционной работы,
она пе совсем ошибалась. Все эти географические атласы,
волшебные фонари н прочее служили в самом деле своего
рода ширмой для тех сотрудников музея, которые участ­
вовали в подпольном движении п пользовались музеем
для явок и других форм нелегальной работы. Доктор
Шлиссельбургскои крепости Серебряный завязал непо­
средственную связь с музеем. Среди узников ведь было
много ученых, н сейчас известных в естествоведении. За­
ключенным отправлялись коллекции для определения ма­
териалов или приведения коллекций в порядок. Музей
посылал им книги п журналы для переплетения, между
83
прочим «Капитал» Маркса. Доктор Серебряный обосновы­
вал свою затею медицинскими соображениями, как необ­
ходимую меру предотвращения окончательного нервного
расстройства заключенных. Вера Фигнер, Морозов и дру­
гие рассказывали нам потом, какую огромную помощь
оказывали им коллекции музея, книги и журналы, от­
правляемые нами в Шлнссельбургскую крепость.
Мария Ивановна очень строго следила за тем, чтобы
все было выполнено на основе формальных предписаний
властен. Она сама запаковывала п распаковывала пакеты,
которые отсылались в Шлиссельбургскую крепость, чтобы
мы контрабандой не отправнлп записочки. Мы, работники
музея, не разговаривали даже с доктором, но самый факт,
что между нами и шлиссельбургокпми узниками сущест­
вовала живая связь, давал мне большое удовлетворение.
Музей обслуживал также курсы для рабочих, которые
в то время носили название воскресных школ. Занятия
с рабочими па заводах и фабриках велись по вечерам при
благословении технического общества, которое отстаивало
необходимость поднять с помощью просвещения квали­
фикацию русского рабочего. В 90-х годах русская про­
мышленность быстро развивалась. Эти курсы использова­
лись также для политической пропагандистской работы
п для завязывания связей партии с массами. Прикрыти­
ем служили уроки математики, географии или черчения.
Здесь я познакомилась с Верой и Людмилой Менжин­
скими.
Чтобы объединить сотрудников музея вокруг культур­
ных начинаний п расширить их кругозор, Стасова
и я организовали кружок чтения ежемесячных журналов
с дискуссиями и обсуждением злободневных статей.
Кружок собирался в квартире Марпи Иваповпы, у Стасо­
вой или у меня. Мы горячо дискутировали вопросы вита­
лизма п аптпвитализма, основы материализма и идеализ­
ма, рабочее движение в разных странах, идеи народпиче-
ства и марксизма. Горячие споры в о з н и к л и п о поводу
направления двух крупных журналов «Русское богатст­
во»'5 (народнического) и «Северный вестник»18, прибли­
жавшегося к марксизму. Все это было не более как обога­
щение пашпх знаний и еще весьма далеко от политичес­
кой работы. Мария Ивановна была типичная «культурпи-
ца» 90-х годов, для которой музей был самоцелью. От нее
резко отличалась Елена Стасова, которая па музей смотре­
ла только как па легальную вывеску для нелегальпой рабо­
84
ты по строительству и укреплению ленинской лартпи. Од­
нако Мария Ивановна помогла нам, молодым, заложить
фундамент широкого культурного миропонимания и при­
вычки к общественной работе на пользу народа.

ПАРТИЮ
НАДО ЛЮБИТЬ

Два раза в неделю я дежурила в Подвижном музее


учебных пособий в маленьких, всегда наполненных людь­
ми комнатах. Мария Ивановна поручала мне наклеивать
надписи па коробках со стеклом, в которых лежали насе­
комые и которые должны были иллюстрировать лекции по
мимпкрпи. Я составляла каталоги картин для волшебного
фонаря, заинтересовываясь подчас сама этими яркими
картинками, и чувствовала себя пойманной ученицей, если
Мария Ивановна спрашивала:
— У вас все еще не готов каталог, Шура?
Я выдавала школам коллекции по мппералогпи, но
напрасно старалась затевать политические беседы с учите­
лями, приходившими в музей. Опи избегали всяких раз­
говоров.
Мария Ивановна посылала меня помогать лектору
в воскресных школах, когда надо было показать волшеб­
ный фонарь. Иногда и я давала уроки по географии. Добро­
совестно вертела планетарий и объясняла рабочим законы
движения свстпл. Мои ученпки, в особенности молодые
рабочие, любили, когда я показывала волшебпый фонарь,
н не меньше меня увлекались жирафами п охотой на сло­
нов. Но как далеко это было от революционной деятельно­
сти. Совсем не то, что я ожидала.
Леля Стасова и я были хорошими друзьями, но у меня
всегда было чувство, что Леля, хотя и была на два года
моложе меня, смотрела на меня строго. Еще бы, уже
в первой половине 90-х годов она активно работала в под­
полье. Она была одним из организаторов того партийного
ядра в Питоре, из которого позднее образовалась больше­
вистская партия. Стасова знала, чего она хочет в жизни.
Она уже нашла твердую дорогу. Я же эту дорогу еще
искала.
Стасовой пришлось пережить много гонений п пресле­
дований со стороны царского правительства, по я никогда
не чувствовала, что опа приносит жертву, порвав со своей
обеспеченной семьей, живя в подполье под чужим именем.
85
Мне очень хотелось знать, что делала Стасооа вне му­
зея, как она сочетала свою скучную работу в музее с под­
польной деятельностью. Но на эти темы Стасова не люби­
ла говорить, и ее не интересовали проблемы, которые об­
суждались в том кругу молодежи, где я и Зоя вращались.
Могла ли бы я быть такой спокойной, уверенной
и мужественной служительницей партии, какой была
Стасова? Мы часто об этом говорили с моей подругой Зоей.
— Почему Стасова может принадлежать к нелегаль­
ной организации, а я не могу?
Мне так хотелось войти в сношение с теми, кто рабо­
тал и подготовлял революцию. Иногда Стасова посылала
меня по адресу, который я должна была запомнить на­
изусть, и передать пакет пли письмо незнакомому челове­
ку. При этом надо было твердо запомнить пароль. Когда
входишь в квартиру, не надо здороваться, а просто ска­
зать пароль и получить соответствующий ответ, и только
после этого можно передать письмо или пакет. Иногда
и моя учительница посылала меня к богатым знакомым
моей матери, чтобы продать билеты па лотерею в пользу
музея. Часто получала от Стасовой пакеты нелегальных
изданий, брошюр и воззваний, которые я прятала в нашей
квартире. Но, думалось, разве это революционная работа?
Я не попвмала, что эти маленькие поручения нашей
будущей большевистской партии являлись одним из
звеньев революционной работы и что если бы полиция ме­
ня накрыла, то я, мой муж и Зоя, все бы поплатились
тюрьмой пли ссылкой.
Однажды Леля Стасова отозвала меня в музее в сторо­
ну и тихо сказала:
— Шура, приходите ко мпе па партийное собрание во
вторник в 8 часов вечера на квартиру моих родителей.
Войдите через парадный ход и позвоните два раза. У нас
есть срочные вопросы, и я думаю, что вы можете быть по­
лезны партии.
От предложения Лели кровь бросилась мне в лицо
и сердце забилось. Я протянула Леле похолодевшую от
волнения руку. Леля, видимо, не заметила мое волнение.
Отходя от меня, она добавила: «Конечно, никому не гово­
рите». — «Еще бы!» — с жаром ответила я.
Быть па нелегальном партийном собрании! Может ли
быть более важпос событие в жизни! Я была обрадована
и немного даже растеряна. Что, еслп я не сумею быть по*
лезной партии?
86
Когда-то, в ранней юности, гуляя по аллеям куузовско-
го парка, я мечтала участвовать в конспиративных собра­
ниях революционеров. Я представляла себе такое тайное
собрание где-пнбудь в подвале, со свечками, и все бы го­
ворили шепотом; участники все были бы молодыми, уве­
ренными в себе, твердыми и холодными. Теперь я, конеч­
но, уже знала, что партийные собрания не происходят
в такой театральной обстановке... Но все же мысль, что
я буду па нелегальном собрании партии, меня глубоко
волновала. Что там будут обсуждать? Какие вопросы бу­
дут решаться? Еслл спросят мое мпение, смогу лп я его
четко и ясно обосновать п защищать? Я жила как в тума­
не эти два дня до собрания. Я гордилась доверием Лели
и все же боялась, окажусь ли на высоте.
Во вторник, ровно в 8 часов, я пришла на Фурштадт-
скую улицу, к знакомому дому, где жплп родители Лели
Стасовой. Сердце мое сильно билось, пока я поднималась
по лестнице. И дом и лестница казались мпе чужими и не­
знакомыми.
На мой звонок дверь открыла сама Леля.
— Прислуга отпущена, — проговорила она, — а роди­
тели в опере. В доме никого, кроме пас, нет.
На вешалке уже висело несколько мужских пальто.
Леля провела меня в столовую. На столе, накрытом, как
обычно, белой скатертью, стоял кипящий самовар. У стола
епдели пять или шесть человек и пили чай с вареньем. Ле­
ля представила меня как товарища по работе в музее и до­
бавила: «А это все мои личные друзья. Хотите паю?»
Все было как обычно, когда у Лели собпрался наш
кружок по литературе.
Вопрос шел об очень прозаической задаче — срочпо
собрать деньги па выпуск воззвания. Полиция накрыла
партийную типографию, а новая еще не была по-настоя­
щему пущена в ход. Воззвание написано было, кажется,
Лениным. Меня же вызвали потому, что у меня были бо­
гатые знакомые и я могла бы придумать какой-нибудь
способ срочно выманить у них деньги.
Я ушла с этого первого нелегального собрания огор-
чеиная и разочарованная. Неужели я годна только на то,
чтобы разносить пакеты или собирать деньги?
Я шла домой по знакомым улицам Петербурга. Был
дождливый вечер, как часто весной в Петербурге. Мелкий
сетчатый дождик. Вдруг я вспомнила разговор, который
незадолго перед тем имела со Стасовой. На мои сомнения,
87
могу ли я работать в партии, будучи теоретически так ма­
ло подготовленной, она ответила:
— Быть полезным великим революционным задачам
партии может каждый прп двух условиях: первое, надо
любить партию, во-вторых, надо научиться днециплппе.
Конечно, полезно, что вы изучаете теорию прибавочной
стоимости Маркса и работаете над произведениями Лепи­
на, но этого мало. Надо слиться душой с партией. Надо
преодолеть в себе все буржуазные навыки, желание иг­
рать роль или лично выдвинуться. Не оскорбляться, если
вам будут давать только мелкие задания. В партии вооб­
ще нет малых дел. Напортив в мелком, вы можете повре­
дить п в большом. Партия должна убедиться в том, что
вы прежде всего крепко дисциплинированный член пар­
тии и что вы полностью усвоили наши политические за­
дачи. Мы еще только строим пашу партию, кладем первые
кирпичики. Наши ведущие товарищи, если увидят, что
у вас есть какие-либо способности, сумеют вас использо­
вать. Но не идите в партию, Шура, если вы рассчитываете
играть в ней «роль», пока вы этого еще не заслужили.
Весь этот разговор ярко всплыл в моей памяти, пока
я шла под мелкой сеткой петербургского весеннего дождя.
Мне стало стыдно, что я ушла с собрания разочарованной.
Подходя к подъезду дома, где жила, я уже стала намечать
планы, как лучше выполнить возложенное на меня пору­
чение. Это все же было первое поручение, данное мпе пе
просто Лелей пли моей учительницей, а самой партией.
И мое сердце залилось теплом и радостью.
РЕШЕНИЕ
СОЗРЕВАЕТ

Я продолжала выполнять мелкие поручения партип, но


одновременно крепко засела за пополнение своих теорети­
ческих знаний по марксизму и социальным вопросам.
Я решила, что буду писать па социальные темы и этим за­
служу доверие партии и стану ей полезна.

В детской моего сына горит ночничок. Я сижу у кро­


ватки моего мальчика, который серьезно заболел. Его мяг­
кое тельце горит и пышпт жаром. Щечки воспалены, пе­
ресохший ротик жадно ловит воздух, головка беспокойно
мечется по подушке. Я вижу, как он страдает, и готова
88
все отдать, все сделать, лишь бы сократить эти страдания.
Прижавшись лицом к его горячему тельцу, я страстно
с напряженно желаю, чтобы его болезнь и страдания пе­
решли ко мне. Я упрекаю себя, что не усмотрела за ним.
Его няня, Апиа Петровна, уехала навестить свою мать,
я нс досмотрела начало простуды, которая грозит перейти
в воспаление легких. А все из-за того, что я так занялась
своей учебой, что забыла одеть па сыпа теплую кофточ­
ку. Коллонтай упрекал меня поделом, что я легкомыслен­
ная, невнимательная мать.
В почпой тишине, при слабом ночнпке, я упрекаю себя
в десять раз больше. Но как, как совместить мою работу
с семейными обязанностями?
После лекарства мальчику стало лучше. Дышит оп
легче, свободнее. Я целую его маленькие ручки и облег­
ченно вздыхаю. Мои мальчик заснул спокойным сном. Те­
перь я могу думать о своем.
В руках у меня только что прочитанная книга Ле­
нина, п я поняла, что передо мной открылась еще
одпа глубокая грань политики пролетарской партии. До
мепя голос Лепппа доходит через печать. Но есть ведь та­
кие счастливые товарищи, которые знают его лично.
Они могут рассказывать мпе об этом пеобыкповепном
человеке, которого царизм беспощадно преследует, но ко­
торый лучше всех видит и знает путь, ведущий к рево­
люции и освобождению рабочего класса. Удастся ли мне
когда-нибудь увидеть Ленина?
В те дни, забегая мечтами в будущее, я, конечно, не
могла себе представить, какая мпе предстояла яркая, на­
сыщенная событиями жизнь, полная борьбы, контрастов
и активности. Но одно я знала твердо: прозябать в благо-
получио-ссмейпом быту я пе хочу п пе могу. Та среда, то
условия жизни, что окружают меня, связывают крылья
и подрывают веру в собственные силы.
Почему бы мне не уехать за грапицу, например
в Цюрих, к профессору Геркнеру на год-два? Я недавно
прочла его книгу «Рабочий вопрос». Вне семьи, без хлопот
о хозяйстве, без конфликтов с мужем, без контроля роди­
телей, одна, совсем одна жила бы как студент и пополня­
ла бы свои знапня. За границей я могла бы читать всю за­
прещенную в России литературу и встретила бы живых
людей, участвующих в рабочем движении. Своего малень­
кого Мишу я могла бы оставить у моих родителей, а Кол-
лоитай должен попить, чего я хочу в жизни и почему
80
я должна уехать от него. Еслп он этого не поймет — зпа-
чпт, все равно вместе нам жизни не прожить. От своей
задачи я не откажусь. Я уйду к тем, кто хочет освобож­
дения рабочих от капитализма, от царизма.
Мой маленький сын спал сладким сном. Я поцеловала
его мокрый от пота лобик, плотнее закутала его в одеяль­
це и прошла в соседнюю комнату, чтобы снова взяться за
книгу Ленина.

ДВА ППСЫ1Л

В августе 1898 года появилась в печати моя первая


статья в ежемесячном легальном марксистском журнале
«Образование»20. Статья касалась педагогических вопро­
сов. Ее основная мысль была — влияние обстановки п сре­
ды на создание характера ребенка. Я пользовалась мысля­
ми Добролюбова и усиленно доказывала ошибочность
школы идеалистов, признающих врожденные свойства че­
ловека. Я полемизировала с ними, исходя из марксистско­
го миропонимания. Этой статьей я уже определила свою
принадлежность к марксизму.
Напечатание первой статьи было большой радостью
для меня и для Зои. Мы обе были не только счастливы,
мы были горды. И Зоя даже торжественно меня поздра­
вила.
— Первый шаг сделан, — сказала она, — ты вступила
на тот путь, о котором всегда мечтала: стать писательни­
цей. Теперь ты можешь работать самостоятельно и устро­
ить жизнь по-своему...
Но отец облил мепя холодной водой.
— В твоей статье, — сказал он, — нет пи одной само­
стоятельной, новой мысли п слишком много цитат. Но пе­
ро у тебя неплохое.
Теперь, когда мою статью папечаталп и я слышала
о ней похвальные отзывы друзей, я окончательно решила
поехать в Швейцарию и поступить в Цюрихский универ­
ситет в семинар профессора Геркнера, который тогда
считался марксистом. С годами он стал берпштейниап-
цем21. Но в 1898 году я надеялась под его руководством
изучать законы экономики в марксистском освещении
и углубить своп знания по рабочему движению в других
странах. Я поняла, что, только будучи основательно под-
кованпой в марксизме, я смогу быть действительно полез-
90
па партии. Тогда я и сумою дать обоснованный отпор на^
родникам и не буду теряться при ловких наворотах «ра-
бочедельцсв»22.
В момент появлеппя статьи в «Образовании» Коллоп-
тай находился в комаидпровке в Люблине, а сын гостил
у родителей в Куузе. Это облегчало приведение моего пла­
на в исполнение. Я решила все рассказать отцу, когда из
Куузы он приехал в город.
Разумеется, отец не пришел в восторг от такого плана.
По, выслушав доводы, он обещал ежемесячно высылать
мпе денежное пособие, поставив условием, чтобы мы ма­
тери не говорили, почему, куда и зачем я еду. Мно­
гие дамы в те годы уезжали на зиму за границу,
в Италию, во Францию, якобы для поправки здоровья. Мы
скажем маме, что врачи требуют моего пребывания
в швейцарских горах. Это успокоит ее...
Я предполагала, что, когда скорый поезд будет увозить
меня из Петербурга за граппцу, где меня ожидает новая
жизнь и где я буду освобождена от всех пут, я буду чувст­
вовать себя необычайпо счастливой и свободной. Но на
деле оказалось иначе. В вагоне я сразу почувствовала себя
одинокой и с тоской начала думать о моем добром, нежном
и любящем муже. Я тосковала о мягких маленьких ручках
сына.
Зачем я вздумала уехать? На что мне эта свобода,
о которой я столько тосковала? Даст ли мпе эта новая
жизнь то, что я от нес жду?
Ночью я горько плакала, обливая слезами твердую ва­
гонную подушку, и мысленно звала мужа. За что я нано­
шу ему такую обиду н такой удар! Ведь он не может нс
упрекать меня за то, что я бросила и сына и его для како­
го-то профессора Геркнера. Я знала, что я еду не на время
п что мой отъезд означает действительно конец нашего
брака. Коллоптай не поймет, что я уходила не только от
пего, но и навсегда порывала с той средой, которая меша­
ла мне стать полезным человеком. Я понимала не без стра­
ха, что не будет же Коллонтац годами ждать моего
возвращения. Я вспомнила про сестру Зои, красавицу
артистку Веру Юрсневу. Что, если он в нее влюбится?
Мне становилось жутко п горько. На одной пз узловых
стапцпп, недалеко от границы, я чуть не выскочила из ва­
гона с намереппем пересесть па встречный поезд, который
мог привезти мспя к мужу. Но это значило бы полный от­
каз от всех моих желаний п намерений. Такого случая
91
порвать со своей средой п уехать от мужа может больше
не представиться.
Я решила наппсать Коллоитаю длипиое н теплое пись­
мо тут же в вагоне. Я уверяла в этом письме, как горячо
и глубоко я его люблю...
Запечатав письмо мужу, я написала второе письмо,
Зое. Ей я писала, что решение порвать с прежней жнзныо
пензмеппо. Больше я к этой жизни ке вернусь. Пусть
мое сердце не выдержит от горя, что я потеряю любовь
Коллонтая, но ведь у меня есть другие задачи в жизни,
важнее семейного счастья. Я хочу бороться за освобожде­
ние рабочего класса, за права женщин, за русский народ.
Пусть Зоя верит, что я высоко держу паше знамя и никог­
да его не опущу. Но при этом я горько плакала и думала
с тоскою о Коллонтае.
На пограничной станции Вержболово я поискала поч­
товый ящик, чтобы оиустить в него оба письма. Когда
я услышала, как письма ударились о дно ящика, я знала,
что пути к прежней жизни отрезаны. Сердце сжалось на
минуту — значит, конец? Но утром, при солнце, будущее
представилось мне в другом свете, чем ночью. Я уже не
оглядывалась назад, меня уже не страшило, а, напротив,
манило будущее.
Что готовит для меня жизнь? Какие бы ни были труд­
ности или страдания в ней, я знаю, что сумею их преодо­
леть, сумею бороться за счастье трудящихся и за освобож­
дение Росспп от царизма.
НАЧАЛО ИЗ МОЕЙ
РЕВОЛЮЦИОННОГО ПУТИ ЖИЗНИ
^ И РАБОТЫ

УРОКП
МАРКСИЗМА

D
| Д Цюрихе я поступила в уппверсптет к профессо-
и и н " ^ ру Геркнеру, чья книга по рабочему вопросу
(в ее втором издании) меня заинтересовала. Было характер­
но, что по мере того как я, углубляясь в область изучения
законов э к о н о м и к и , становилась все более и более «ортодок­
сальной» (правоверной) марксисткой, мой профессор
п руководитель становился все более и более правым п от­
ходил от революционной теории Маркса и в пятом изда­
нии своей книги стал настоящим ренегатом.
Это был любопытный период, когда в германской пар­
тии с легкой руки Бернштейна появилась тенденция к от­
крытому практическому соглашательству; оппортунизму,
ревизионизму, то есть пересмотру теории Маркса. Почтен­
ный мой профессор вторил Бернштейну, пел ему дифи­
рамбы. Но я решительно стала на сторопу «левых», увле­
калась Каутским, зачитывалась издаваемым пм журналом
«Новое время»1 п статьями Розы Люксембург, особенно ее
брошюрой «Социальная реформа и л и революция», где она
разбивала приспособленческую теорию Бернштейна.
По совету моего профессора п снабженная его рекомен­
дациями, я отправилась в 1899 году в Англию — «изу­
чать» английское рабочее движепие, которое будто бы
должно было меня убедить, что истина за оппортуниста­
ми, а не за «левыми».
У меня были рекомендации к «самим» Сиднею п Биат-
риссе Вебб, но после первых же разговоров с ними я поня­
ла, что мы говорим па разных языках, и без их руководст­
ва я начала знакомиться с английским рабочим движением.
93
Это знакомство, однако, убедило меня как раз в обратном.
Оно показало мне всю остроту социальных противоречий,
существующих в Англии, и все бессилие реформистов из­
лечить их тактикой тред-юпионпзма и л и с п о м о щ ь ю знаме­
нитых «сэтлемептов» (культурных ячеек в рабочих квар­
талах) вроде Тойпбп-холл, «дворцов народа», коопера­
ций, клубов п т. д. Из Англии я вернулась еще более
утвердившейся в правильности мировоззрения «левых»,
«правоверных» марксистов, по уже поехала не в Цюрих,
а в Р о с с и ю . У мепя завязались связи с подпольными ра­
ботниками, и хотелось скорее применить своп силы на
жпвом деле, приложить пх к борьбе.
Когда я уезжала из России в 1898 году, вся передовая
часть интеллигенции, студенчество были настроены ле­
гально марксистски. Кумирами были, помимо Бельтова*,—
Струве и Тутан-Бараповский. Шла ожесточенная борьба
между народниками и марксистами. Молодые силы —
Ильин (Лепин), Маслов, Богданов и другие — теоретичес­
ки обосновывали революционную тактику, складывающей­
ся в подполье социал-демократической партии.
Я ехала в радужной надежде очутиться среди едино­
мышленников. Но осенью 1899 года Россия была уже не
та, что год назад. Произошел сдвиг: медовый месяц объ­
единения легального и подпольного марксизма пришел
к концу. Легальный марксизм встал открыто на сторону
защиты крупного промышленного капитала. Левое крыло
уходило в подполье, все решительнее защищая революци­
онную тактику пролетариата, то есть Лепина.
Место увлечения Марксом заняло среди студенчества
п интеллигенции не мепее страстное увлечение бернштеп-
ниапством, ревизионизмом. В моду стал входить Ницше
с его «аристократизмом» духа. Помпго, как сейчас, вечер,
устроенный в квартире отца Елены Дмитриевны Стасовой
на Фурштадтской в пользу политического «красного крес­
та». Струве делал доклад о Берпштейпе. Публика была
«избранная», были и подпольные работники, и все-таки
доклад Струве был встречен сочувственно, с полным одоб­
рением. Против Струве выступал тогда только Авилов;
поддерживали же Струве все светила и «пмепа» того пе­
риода. Я взяла слово. Далп мпе его пеохотно, как лпцу,
мало кому известному. Моя слишком горячая защита «ор­

* Псевдоним Г. В. Плеханова. — Ред.


94
тодоксов» (левых) встречена была общим неодобрением
н даже негодующим пожиманием плеч. Кто-то нашел, что
неслыхаппая дерзость выступать против таких общеприз­
нанных авторитетов, как Струве п 'Гугап; другой находил,
что подобное выступление на руку «реакция»; третий —
что мы уже переросли «фразы» и должны стать трезвыми
политиками...
В этот период я писала статьи против Бернштейна,
о роли классовой борьбы в защиту «правоверных» для
журнала «Научное обозрение»2, но цензура красными
и сипими карандашами отмечала мои статьи, как непри­
годные к печати.
Тогда я решила отдаться научной работе в области эко­
номики. Связь с Финляндией у меня была живая. Между
тем финляндский народ переживал черный период бобри-
ковщиды3, насилия и гнета со стороны русского самодер­
жавия. Основы самостоятельности маленького народа бы­
ли поколеблены; конституция, законы страны нагло нару­
шены. Шла борьба между финляндским народом и русским
самодержавием. Вся моя симпатия была на стороне Финлян­
дии. Я видела в Финляндии растущую, по еще мало кем
осознанную силу промышленного пролетариата, отмечая
признаки обостряющихся классовых противоречий п об­
разование новой рабочей [партни] Финляндии, в противовес
националистским буржуазным партиям шведомапов, фпп-
поманов, младофиннов. Войдя в живое соприкосновение
с финскими товарищами, я помогала им организовывать
первый стачечный фонд в Або. Мон статьи о Финляндии
появились в 1900 году в немецком экономическом журна­
ле «Soziale Praxis»4, в «Научном обозрении» и в «Образо­
вании»6. Одну статью, конкретно статистическую, помести­
ло «Русское богатство». Одновременно, в годы 1900—1903,
я собирала материал для своей большой экономико-стати­
стической работы о Финляндии под невпппым для цензу­
ры названием «Жизнь фнпляндекпх рабочих». Разумеет­
ся, эти годы не исчерпывались одной литературно-научной
работой: приходилось вести и подпольную работу, но боль­
ше на периферии: вести кружки за Невской заставой,
составлять воззвания, хранить и распространять подполь­
ную литературу и т. д.
В 1901 году я отправилась за границу. Здесь у меня за­
вязались личные связи с Розой Люксембург [в Цюрихе],
Лафаргами в Париже, Каутским и Плехановым в Женеве.
В «Заре»6 появилась моя статья о Ф и н л я н д и и без п о д п и с и ,
95
в «Новом времени» — также статья под псевдонимом Элин
Молин.
С тех пор я оставалась с пностраппымп товарищами
в регулярных сношениях.
В начале 1903 года появилось в печати мое исследова­
ние о положении финляндских рабочих и о развитии на­
родного хозяйства Финляндии под названием «Жизнь
финляндских рабочих». Три года работала над ней.
Написанная в марксистском духе, книга встречена была
сочувственно подпольными работниками и неодобритель­
но со стороны мпогпх легальных марксистов. В 1903 году
я впервые выступила па открытом собрапии, организован­
ном студентами в Татьяппп день, противопоставляя в своей
речи социалистическое мировоззрение идеалистическо­
му7. Летом 1903 года снова ездила за границу. Это было
время крестьянских восстаний в России; рабочие Юга по­
дымались. Мысль кипела и бродила; все острее сталкива­
лись две враждебные силы: подпольная Россия, идущая
к революции, и самодержавие, упрямо цеплявшееся за
власть. Промежуточное положение занимала группа «ос-
вобожденцев»8 со Струве во главе. Многие пз моих близ­
ких друзей шли к «освобожденцам», видя в них «реаль­
ную силу», считая «чистый социализм» для тогдашней
России утопией. Приходилось резко расходиться с недав­
ними соратниками и единомышленниками...
В эмиграции социалистической шли споры уже пе
между народниками и марксистами, как в былые годы,
а между меньшевиками и большевиками. У меня были
друзья в обоих лагерях. По душе ближе мне был больше­
визм, с его бескомпромиссностью п революционностью на­
строения, но обаяние личности Плеханова удерживало от
разрыва с меньшевиками. По возвращспип из-за гранпцы
в 1903 году я не примкнула ии к одной пз партийных
группировок, предоставив обеим партийным фракциям
[возможность] использовать мепя в качестве агитатора, но
части прокламаций и других текущих заданий.

РЕВОЛЮЦИЯ
1905 ГОДА
Конец 1903 года и весь 1904 год — эпоха пробуждаю­
щейся либеральной общественности. Веспа либерализма,
эпоха знаменитых «бапкетов», речей, литературно-полити­
ческих собраний и политических салонов-кружков. «Ос-
90
вобожденцы» — будущие кадеты — праздновали свой
медовый месяц. Но против них-то и направляли социал-де­
мократы свою борьбу.
Рядом с расцветшим под «благосклонной терпимостью»
Святополка-Мпрского либерализмом и кадетпзмом шла
спешная работа по организации сил пролетариата, работа
ао углублению и расширению влияния социал-демократии
в массах. Под руководством Ленппа крепла большевист­
ская фракция. Под благовидным предлогом «уроков гео­
графии» в воскресной школе за Невской заставой я вела
тогда кружок из 25—30 рабочих; нескольких из mix
я позднее, в октябрьские дни, встретила как активных
участппков революции. В легальной литературе (москов­
ском журпале «Правда»9, «Образование» и др.) боролась
с ревизионизмом и «министериализмом». Написанная
тогда же брошюра моя «Классовая борьба» была приоста­
новлена цензурой и появилась лишь в 1905 году, чтобы
вскоре быть конфискованной10.
По мере парастания революционного шквала 4905 года
активная связь моя с большевиками крепла. Правда, я не
порывала личных спошеппн с Плехановым, по уже зиму
4904/05 года определенно работала с большевиками:
Б. В. Авиловым, Е. Д. Стасовой и другими.
В ноябрьской демонстрации студенчества 4904 года мы
принимали активное участие. По моему почину организо­
вана была немедлепво после ареста доставка продовольст­
вия арестованным, что поразило полпцшо, показав ей, что
мы действуем «по плану». В день демонстрации, вечером,
в залах Технологического ппстнтута в Петербурге состо­
ялся грандиозный митинг при участии представителей
(почти) всех политических группировок...
В противовес митингу, где выступали представители
всех течений, в отдельной аудитории (кажется, физичес­
кой) мы устроили мптппг большевиков. В числе их была
и я 11. Выступали под вымышленными именами, загримиро­
ванными...
Кровавое воскресенье 4905 года застало меня на улице.
Я шла с демонстрантами к Зимнему дворцу, п картина
жестокой расправы с безоружным рабочим людом навсег­
да запечатлелась в моей памяти. Необычайно яркое ян­
варское солнце, доверчивые, выжидательные лица... Роко­
вой спгпал выстроенного вокруг дворца войска... Лужи
крови на белом снегу... Улюлюканье жандармерии, уби­
тые, раненые, расстрелянные дети...
4 Л. К олловтой 97
...Что такое было 9 япваря? Впервые в Росспп органи­
зованно, бесстрашно, железной лавиной подступили рабо­
чие массы к Зимнему дворцу с требованиями к царю-ба-
тюшке, с требованиями, в которых наивно, быть может,
легковерно высказывали рабочие Петербурга все свои
цужды: о заработной плате, о жилищных условиях, о ра­
бочем дне и прежде всего о свободе слова, стачек и орга­
низации рабочих. Царское правительство думало восполь­
зоваться попом Гапопом, как оружием против растущей
сознательности рабочего класса России. Хитроумные
правители надеялись отвлечь рабочих от социализма, за­
туманить им головы безобидными затеямп Гапона и цар­
ских провокаторов, организовав пародию на рабочие клу­
бы, в которых членами и соглядатаями входили также
провокаторы и царская тайная полиция. Но так назрело
уже в рабочих стремление отстоять свои интересы, бороть­
ся с классовой эксплуатацией и искать точек объединения
между собой, что петербургские рабочие потянулись в га-
поновскпе клубы, наводнили их и силой своего напора за­
ставили слабого, шатающегося попа временно перекинуть­
ся па сторону рабочих п согласиться выражать их
требования. Незадолго до 9 япваря вспыхнула стачка на
Нутиловском заводе. Стачка экономическая. Тяжело, бес­
просветно жилось тогда рабочим. Россия была разорепа
неудачной, позорной для царской армии войной с Япони­
ей. Деревня гудела. То там, то тут вспыхивали крестьян­
ские бунты. Бабы, крестьянки, оказывали сопротивление
царским властям, когда шел новый рекрутский набор.
Финансы были расстроены. Промышленники роптали па
неумелость чиновничьей взяточнической политики цариз­
ма. И в это тлеющее гнездо всеобщего недовольства иск­
рой упала путиловская забастовка. Это было в рождест­
венские дни 1904 года. И в эти дни царское правительство
со страхом почуяло: опасную игру затеяло оно с попом
Гапопом, взяв его свопм орудием. Рабочая масса защемила
Гапона п пошла свопм путем по классовой дороге, куда
звали пролетариат большевики. Депь яа днем в гапопоп-
еких клубах-отделах шли митинги за митингами, принима­
лись первые массовые резолюции рабочих в России,
и растерянная полиция не знала: разгонять ли ей рабочпх-
гапоповцев или продолжать играть опасную игру провока­
ции рабочих масс?
Волна революционного построения нарастала и напи­
рала. В рабочих предместьях молодежь распевала уже
98
«Варшавянку». Но все же мастеровой посолиднев п по­
старше говорил о том, что надо-де пойти с отдам Гапопом
к самому царю-батюшке, рассказать ему о нуждах трудо­
вого народа, пробиться к царю сквозь степу чиновников
и алчных помещиков.
Что делали и думали большевики в эти дни? Лепин
был далеко, за границей. Среди тех большевиков, что вели
подпольную работу в массах, в те дни не было полного
единства. Одпи считали, что нужно удержать рабочих от
провокационной ловушки, не дать безоружным рабочим
массам пойти на убой, удержать рабочих от того, чтобы
ндтп за Гапопом к царю па поклоп. Другие говорили: ра­
бочая лавина сдвинулась и ее не удержишь, жертвы неиз­
бежны, но раз масса вышла па улицу, наше место в ее рядах.
Пусть первое выступление рабочих будет скорбным, по
неизбежным уроком на иути революции.
6 января рабочие порешили: «Идем ко дворцу». Седь-
мого-восьмого готовились. Царское правительство мета­
лось в смятении. Сам царь с семьей уехал со страха в Цар­
ское село. Не ему же, царю-батюшке, принимать прошение
безоружпых рабочих. Вместо себя он выставил надежные
эскадроны жандармов и преданных парю гвардейских
войск, чтобы на паивпые просьбы замученной нуждой бед­
ноты ответить залпом заряженных ружей.
Солнечным было 9 января. Солнечным и морозным. Со
всех концов Петербурга нескончаемыми вереницами тяну­
лась городская беднота к царскому дворцу. Как сетью пау­
тины, переплетали ппти демонстрантов старый Петербург.
Народ столпился у дворца п ждал. Ждал терпеливо час,
второй: ле выйдет ли царь? Кто примет петицию — пети­
цию рабочих к царю?
Но царь не вышел. В ответ па мольбы безоружного на­
рода заиграл сигнальный рожок. Непривычно и весело
звонко зазвучал он в морозном воздухе. Невольно мы пс-
регляпулись.
— Что это? — спросил кто-то рядом.
— Это сигнал для войска, чтобы лучше равнялись, —
успокоил кто-то в толпе.
И снова ждали напряженно, со смутной тревогой.
Новый сигнал. Чуть шевельнулись войска. А толпа
улыбалась. Безоружная толпа переминалась с ноги на но­
гу от холода, от мороза и ждала и верила. Третий сигнал,
и за ним... Непривычный раскат. Что это? Стреляют? «Пу­
стяки, — чей-то голос, — холостыми зарядами». А рядом
4* 90
падают люди... Женщины. Дети. Дети, как подстреленные
воробьи, беззвучно скатываются па снег с решетки Алек­
сандровского сада. «Да нет же, не бойтесь, это случай­
ность», — не верит народ. Но царские жандармы уже пус­
кают лошадей галопом в атаку. В атаку на народ.
Кровавое воскресенье дало тысячи жертв убитыми,
и не было счета раненым. Но вместе с выстрелами царские
слугп убили не только «подданных» своего же царя-ба-
тюшкп. Они не рассчитали, они убили нечто большее —
легковерие и веру широкой массы рабочих в то, что от
царской власти можно добиться справедливости. И с этого
дпя Россия стала другая и новая. Так положило 9 января
начало великому массовому двнжеппю трудящихся масс
против старой помещичье-буржуазвой России...

...После январских дней подпольная работа закипела


с новой энергией и силой. Большевики в Петрограде нача­
ли издавать свою подпольную газету (названия не пом­
ню)12, в которой я участвовала не только как журналист­
ка, но и неся техническую заботу по ее изданию. Из на­
писанных мною в тот период прокламаций особенный
успех имела прокламация против «земского собора»
с призывом к созыву Учредительного собрания13.
Сохраняя все эти годы живую связь с Финляндией,
я теперь актпвпо содействовала объединению действий
обеих партий (русской н финской социал-демократии),
направленных иа нанесение удара царизму.
В области литературы я писала в ряде легальных мар­
ксистских журналов и в московской «Правде», «Образова­
нии», специальном журнале «Фабричный вестник»14 и др.
В те же годы вышли мол статьи по аграрному вопросу, по
вопросам охраны труда, по движению в Финляндии. В от­
вет па философский сборник идеалистов Бердяева и Бул­
гакова написана моя статья «Проблемы нравственности с
позитивной точки зрения»15.
Вместе с пробуждением общественности во всех слоях
зашевелились и русские буржуазные феминистки16. Жен­
щины стали созывать свои митинги. Безвредный «дамский
клуб» женского взаимоблаготгорительного общества17
принял политическую окраску, выдвинув вопрос о граж­
данских п политических правах женщины. Многие соци­
ал-демократии п социалистки-революционерки готовы
были подхватить лозунги буржуазных феминисток и уста-
100
лавливали с ппмп сотрудничество на платформе «демокра­
тического избирательного права» — пятичленки18. Зарабо­
тал кадетский по характеру Союз равноправия женщин19с
Тырковой, Кальмановпч п Мнрович во главе. Большевички
Базарова, Анна Гуревич, меньшевичка Моргулнс, эсеров-
ка Волькешптеип и другие посещали собрания Союза
равноправия, втягивали вслед за собой на эти собрания
работниц. В клубах они образовали «группы социалисток».
Работницы, всколыхнувшиеся великими событиями, имев­
шие свою официальную представптельнпцу-делегатку
в согласительной комиссии Шпдловского30, наводняли
все политические митинги и собрания и искали, куда прим­
кнуть. В апреле 1905 года в зале Тенишевского училища
по инициативе женских групп всех политических оттен­
ков созван был первый общеженский митинг в Петербурге.
Выступали представительницы женского буржуазного
движения, в защиту «единой женской платформы» высту­
пали также и меньшевики.
Мне пришлось взять слово и самым резким образом от­
межеваться от идиллии сотрудничества революционных
социалисток с буржуазными равноправками. Мое выступ­
ление встречено было бурей пегодования. Мне кричали,
что я «играю на руку черносотенцам», что я разнуздываю
страсти, что я потворствую «хулиганству» и Союзу русско­
го народа21. Писательница Крандиевская бросилась ко мне
с криком: «Вас мало задушить!» Поддержала меня только
одна работница (фамилию ее не помню). Помню, что, тре­
буя самого резкого отмежевания от феминисток и единств
ва о революционном двпжеппп пролетариата обоего пола,
я призывала обратить больше внимания па печальную
судьбу и двойное бесправно работниц. Мое выступление
дало свои результаты: в партию потянулись работницы.
Они искали приложения своим силам, хотя еще не доросли
до активного участия в партии. Да мы еще и не умели их
тогда использовать, разбудить пх самодеятельность и клас­
совое сознание.
Октябрь 1905 года застал меня в живой работе среди
масс. Я агитировала по крупным фабрикам и заводам —
особенно у Невской заставы, па Охте и Васильевском ост­
рове. Моя постоянная забота была [о том], чтобы на наши
собрания и кружковые занятия приходили работницы. На
собраниях они бывали, но в кружке встречались единицы,
и те обычно придут раз, другой п исчезнут.
О том, что назревает октябрьская стачка, я знала от
101
своих «учеппков» по заводам. Эта же живая связь с мас­
сами дала мне возможность присутствовать на первом же
собрании Совета рабочих депутатов22 в Технологическом
институте в октябрьские дни 1905 года, когда Совет еще
имел скромную задачу — оказать поддержку стачечникам
и руководить забастовкой...
На поддержку всеобщей забастовки шлп сборы, кото­
рые стекались частью в Петербургский комитет, частью
шлп непосредственно в кассу Совета...
Совет мне приходилось обслуживать чисто тохппче-
ски, приискивая помещение, обеспечивая его притоком
средств. Я с увлечением отдавалась и этой работе, пе пе­
реставая выступать па бесчисленных открытых митингах
при стечении десятка тысяч слушателей. Это был особен­
ный период опьянения политикой. Совет заседал дои
и ночи, становясь все более и более [активной] политиче­
ской силой, соперничающей с официальною властью. Сою­
зы возникали как грибы, и во всех союзах и объединени­
ях шла работа мысли, выработки платформ, борьба мнении.
Вслед за увлечением лозунгом «единства оппозицион­
ных кругов» в момент ярких октябрьских дней всеобщей
забастовки наступил период постепенного отрезвлепия
струсившей буржуазии. Лозунги «восьмичасового рабочего
дня» и «Учредительного собрания», выдвинутые социал-де­
мократией, заставили буржуазию пугливо искать привыч­
ной опоры возле царского трона. На митингах п собраниях
приходилось прежде всего разоблачать кадетов п вести
с ними жестокую полемику. Советы получали все боль­
шую популярность среди широких масс, но Петербургский
комитет не умел еще овладеть Советами, и между комитет­
чиками и Советами не было тождества. Наши товарищи
жили еще целиком навыком подполья, а Советы стремились
выйти из душной нелегальщины на открытую политичес­
кую арену; они опирались на широкие массы и заставляли
эти массы жить п действовать, несмотря на то что массы
этп стояли еще впе партии. По вопросу об отношении
к Советам у меня были разногласия с Петербургским ко­
митетом. Работала я тогда при Петербургском комитете
(Петербургский комитет объединял формально оба тече­
ния, по фактически им руководили большевики) в качест­
во агитатора. Разногласия с Петербургским комитетом
шлп по вопросу об использовании Советов и о подчппстга
их директивам партпп. Я стояла за «самодеятельность»
[этпм повторяя ошпбочпуго установку меньшевизма]...
102
...Впервые увидала я Ленина па подпольном собраппп.
Это было в том же знаменательном году. Владимир Ильич
вернулся из-за границы, чтобы руководить революцион­
ным движением23. Подпольное собрание происходило где-
то иа Загородном. Может быть, в помещении Технологиче­
ского института. Человек двадцать — не больше. Стол, ос­
вещенный висячей керосиновой лампой. За столом Мар­
тов — вождь меньшевиков.
Ленин не сидит. Он медленно ходпт по комнате, оста-
павлпвается возле Мартова и с удивительной простотой
п логикой оспаривает положения меньшевизма.
Спор, дискуссия идет острая. И серьезная. Главный во­
прос: диктатура пролетариата. Оппортунисты-меньшевики
не признают, что руководство революцией должно быть
в руках партии, что рабочие — авангард революции и что
бороться они должны и будут в союзе с крестьянством.
Мартов пе признает крестьянство союзником рабочих.
Меньшевики надеются на содействие русской буржуазии.
Меньшевики боятся диктатуры пролетариата.
Мепя поразило, с какой внимательностью Владимир
Ильич слушал возражения Мартова. Иногда про себя чуть
усмехался. Иногда шевелились брови, на лице появлялась
тень гпева и досады. Лицо Владимира Ильича тогда стано­
вилось жестким и беспощадным. И ответы его звучали, как
четкие удары молота...
В тот вечер на Загородном, как это почтп всегда было,
где Лепин выступал, победа осталась за Владимиром Иль­
ичей. Победа осталась и па практике за большевиками.
В начале 1906 года помню еще одну встречу с Владими­
ром Ильичей в редакции газеты большевиков «Вперед», ко­
торую быстро запретили24. Владимир Ильпч с кем-то сове­
щался или кого-то инструктировал. Но когда узнал, что
я пришла «с поручением», быстро подошел ко мне. Дело
шло о партии оружия. Надо было скрыть оружие в надеж­
ной квартире. Владимир Ильпч подробно расспрашивал
мепя о том: кто хозяйка квартиры? Верные ли люди? Кто
соседи? Помню его указание: ни в коем случае не исполь­
зовать эту квартиру также и для явок.
На прощанье оп мепя спросил: о чем я сейчас пишу?
Моя брошюра «К вопросу о классовой борьбе» была только
что конфискована царской цензурой.
Вопрос Владимира Ильича был косвенным поощрени­
ем моего писательства. Я это запомнила...

103
...По поручению Петербургского комитета мпо приш­
лось ездить с агитацией и в провинцию. На одном из мно­
голюдных митингов в Пильне в 1907 году я открыто стала
звать «к оружию». Немедленно появилась п о л и ц и я ; зал
был оцеплен, но, благодаря л о в к о с т и и смышлености това­
рищей, мне удалось скрыться. В Петербурге меня уже не
тронули, что характерно для того периода растерянности
власти. Одно время на мне лежала обязанность кассира
Петербургского комитета. Для пополнения средств Петер­
бургского комитета мною задумано было и выполнено
в 1906 году издапне первого легального «Рабочего ежегод­
ника», нечто вроде справочника для рабочих,— с рядом
статей по различным вопросам: политическим, социаль­
ным и т. д... Несмотря на то что сборник вышел «вне
фракционный» по видимости, в нем преобладали меньше­
вистские авторы. Вызвано это было тем, что в 1906 году
я отошла от большевиков по вопросу об отношении к Го­
сударственной думе, решительно стала на точку зрения
«использования Думы», что сблизило меня с меньшевика­
ми. Мне представлялось, что вхождение в Думу поощряет
актпвпость, самодеятельность масс, способствует их поли­
тическому воспитанию, бойкот же ведет к пассивности,
мешает развитию самодеятельности... Поэтому я не вошла
в список сотрудников первой легальной большевистской
газеты в России в 1905—1906 годах25. Тогда меньшевист­
ский орган поспешил закрепить меня за собой.
Между тем борьба с буржуазным феминизмом разго­
ралась. Рядом с дамским полнтически-ручным женским
взаимоблаютворительным обществом работали Женская
прогрессивная партия26 с доктором Покровской во главе
и активный Союз равноправия, популярность которого
быстро возрастала. Борьба шла теперь в открытую. Носи­
ла еще была па стороне равноправок — общественное мне­
ние было с ними, общественное же мнение делали по
рабочие, а интеллигенция. На собраниях еще мало
политически грамотных работниц, домашней прислуги, ре­
месленниц — равноправии имели успех, и немало труда
стоило проводить свою линию, не вызывая протеста. Пла­
номерной работы партия тогда еще среди работниц не ве­
ла, изданий для работниц, за исключением брошюры Саб­
линой (т. Крупской)27, и то полегальпой, пе было. Помню,
как вскоре по приезде в Россию Веры Засулич я
поехала к пен, чтобы специально посоветоваться: как ста­
вить работу среди работниц, с какого конца начать?
104
Зимой 1903/06 года мне приходилось не только ве­
сти агитационную работу в массах, сражаться с феминист­
ками, где только возможно, отстаивая мысль, что для со­
циал-демократии пет отдельного женского вопроса, но
и читать ряд открытых лекцпй на тему о роли женщины
в хозяйстве, об истории брачных отношений и т. п., попу­
ляризируя принципы социализма в связи с задачей все­
стороннего раскрепощения женщины. Приходилось все
еще вести борьбу с теми товарищами, которые, отмежевав­
шись от Союза равноправия весной 1906 года, образова­
ли два Социалистических женских клуба, куда в х о д и л и п
большевички, и меньшевички, и эсерки. Несмотря на то
что членами этих клубов являлись и работницы, что они
притягивали массы, я решительно отказывалась их посе­
щать, считая, что прежде всего в вопросе борьбы за осво­
бождение женщины должна быть начерчена четкая и яс­
ная классовая ливня.
Но зато я принимала участие в клубах «обществ
самообразования» рабочих, которые явочным порядком
возникали в Петербурге и где широкие беспартийные ра­
бочие массы получали основы социалистического воепп-
тапня...
Осенью 1906 года я встретилась с Розой Люксембург
в Финляндии. По ее совету я решила поехать на Мангейм-
ский съезд германской партии, в связи с которым созы­
валась п конференция соцпал-демократок28. Конференция
мне дала точку опоры в вопросе о работе партии среди
женщин. Встречи п беседы с Кларой Цеткин, работницей
Баадер, Венгельс и др. утвердили меня в правильности
моего стремления создать при партии аппарат по работо
среди женщин.
Вернувшись в Россию, я в ряде лекцпй п бесед отстаи­
вала и проводила мысль о необходимости для партии на­
чать работу среди женщин. Сочувствие я встречала только
среди самих работниц, партийные товарищи относились
к моим словам либо скептически, либо равнодушно. Были
и такие, особенно среди старых партийных революционе­
рок, которые в моем предложении видели «вредный уклон
к феминизму».
Помаю, как сейчас, первую неудачную попытку со­
брать с согласия Петербургского комитета собрание работ­
ниц, па котором предполагалось обсудить вопрос об обра­
зовании Бюро работниц в партпп. Петербургский комитет
обещал отвести пам помещение на определенный вечер.
105
Но когда нас несколько человек явилось на собрание ра­
ботниц— дверь в назначенное помещение не только ока­
залась закрытой, но кто-то оставил нам нарочно грубую
надпись: «Собрание только для женщин отменяется, зав­
тра собрание только для мужчин». Один лз сопровождав­
ших пас рабочих (если не ошибаюсь, это был товарищ
Сильпов с Невского завода), возмущенный такой
выходкой, пригласил нас всех к себе в комнату, где мы
н провели организационное собрание работниц. Но бюро
так и пе избрали — пас было слишком мало.
Я поехала объясняться по этому поводу в Петербург­
ский комитет. Формально товарищи пе запрещали нашего
почина, по содействия не оказывали. Вернее всего, вопро­
сом этим никто пе интересовался, а между тем опасность
со стороны буржуазных феминисток росла. Эсерки шли
с равноправками, поддерживали их. Все женские буржуаз­
ные объединения имели своп органы — журналы, выпуска­
ли брошюры, воззвания, собирали совещания, группиро­
вали вокруг себя работниц и крестьянок пз провинции,
посылали петиции в Государственную думу. Противовес
был необходим. Мы теряли курсисток, женскую трудя­
щуюся интеллигенцию и не приобретали прочной базы сре­
ди работниц.
Весной 4907 года мною наппсапа была статья об орга­
низации работниц. Этой статьей вопрос о созданпп специ­
ального аппарата партии для работы среди женщпп был
наконец поставлен. Тогда же, весною 1907 года, я начала
работать в Союзе текстильщиков. Вместе с этим союзом
мы организовали весной 1907 года ряд митингов в Петер­
бурге специально для работниц. Чтобы иметь возможность
привлечь больше пароду, митинги эти устраивали, как и во­
обще водилось в те времена, подвидом лекций-дискуссий.
Кто-либо из своих, чье имя было не «запачкано» в глазах
полиции, брал безобидную тему: «Гигиена материнства»,
«О клубах работпиц в Англии». Лектор читал минут два­
дцать, а затем брали слово мы и проводили свою агита­
цию. Случалось, что пристав улавливал наш маневр и за­
крывал собрание. Но бывали случаи, когда лектору уда­
валось настоять на последнем слове и в этом слове
резюмировать цель митинга. Наши митинги в доме Нобе­
ля на Выборгской стороне пользовались популярностью
среди работпиц и рабочих. Любимицей работниц была
большевичка Наташа. Митинги велись межфракцпонпо.
Тогда же, весной 1907 года, выделились несколько со-
106
зпателышх работниц: ткачиха Антонова, текстильщица
большевичка Анна Семеновна (Осипова), портнихи Со­
ловьева и Маруся Бурно, позднее Клавдия Николаева —
печатница, сиделка Ефремова — яркая и своеобразная
женщина. Образовалась группа, которая держала связь
с работницами фабрик п заводов. На митинги равпоправок
мы посылали своих ораторов для участия в дискуссии, но
к себе буржуазных ораторов не допускали.
Осенью 1907 года я участвовала на Международной
конференции социалисток в Штутгарте29 и там же па кон­
грессе Иптерпацпопала30. Я была единственной предста­
вительницей от России на Международной конференции
социалисток. На конференции шла борьба между правым
и левым крылом женского Интернационала, отражавшая
борьбу двух течений в Интернационале. Я шла за Кларой.
Первый пункт разногласия касался борьбы за всеобщее
избирательное право. Австрийские социалистки вместе
с Лили Браун шли на ряд компромиссов, Цеткин требова­
ла стойкости. От пмепп России пришлось поддерживать
левых против оппортунистов. Вопрос о формах работы сре­
ди женщин также вызвал разногласия: Цеткин стояла за
образование международного секретариата, Лили Браун и
«правые» вдруг усмотрели в этом феминизм. И опять при­
шлось поддержать «левых»31. После Штутгартской конфе­
ренция я вернулась в Россию с вполне созревшим планом
работы среди работниц, к осуществлению которого и при­
ступила с осепп 1907 года.

...В 1907 году на Международном социалистическом


конгрессе в Штутгарте я встретила Лспппа.
Большой зал. Театр пли зал для собраний. Сотни деле­
гатов со всех концов Европы. Еще не всего мира, как буд­
то не было тогда американцев32. На трибуне, в президиуме,
пустое кресло. Это место английского делегата «левого»,
то есть революционного марксиста, Квелча. Немецкие влас­
ти выслали его после первого же выступления на съезде.
Ведущая фигура съезда — старик Август Бебель.
Владимир Ильич в делегации большевиков. Работает
нс для зрителей, па виду, а в комиссиях — там, где дейст­
вительно вырабатывается лпппя международного рабочего
двнжеппя33.
Обсуждался серьезный вопрос: что делать международ­
ному организованному пролетариату в случае войны? (Это
107
было еще в 1907 году!) Соцпал-домократы, уже впавшио
в оппортунизм, боятся смотреть правде в глаза. Опп пред­
лагают резолюцию, в которой пе дело, а слова. Звучные,
громкие, ничего пе дающие слова: «Если угрожает воина,
в парламентах рабочие представители должны сделать все,
чтобы по мере сил и возможности помешать войне»... При­
близительно таков пх текст34.
В комиссии выступил Ленин. «Если начнется война,
задача организованного пролетариата — превратить войну
империалистическую в войпу гражданскую»35. Оппорту­
нисты II Интернационала, конечно, [пытались] провалить
редакцию Владимира Ильича. Владимир Ильич пожпмал
плечами: «К этому мы все равно рано плп поздно вынуж­
дены будем вернуться. Или социал-демократия погибнет».
II опять прав был Ленин!
Год спустя Ленин писал: «То, что теперь мы пережи­
ваем зачастую только идейно: споры с теоретическими по­
правками к Марксу, — то, что теперь прорывается на
практике лпшь по отдельным частпым вопросам рабочего
движения, как тактические разногласия с ревизиониста­
ми и расколы на этой почве, — это придется еще непре­
менно пережить рабочему классу в несравненно более
крупных размерах, когда пролетарская революция
обострит все спорные вопросы... заставит в пылу борьбы
отделять врагов от друзей, выбрасывать плохих союзников
для нанесенпя решительных ударов врагу»36.
Ленив с неукротимой ненавистью клеймил социал-де­
мократических оппортунистов, боявшихся революционно­
го движения масс и оберегавшихся от расколов...

...Штутгарт па мепя имел большое влияние. Полемика


и борьба течений на конгрессе, где против «самого» Бебе­
ля шла Роза Люксембург п где группка «левых» боролась
с популярнейшими вождями, еще более укрепили мою
уверенность в правильности того течения в социал-демо­
кратии, которое бескомпромиссно держит курс на соци­
альную революцию. Именно поэтому тактика моих союз­
ников по партии — меньшевиков — мепя во многом не
удовлетворяла. Я расходилась с пнми в оценке роли бур­
жуазного либерализма в России и считала всякого рода
«соглашения» плп сотрудничество ошибочными. Со своей
стороны, мои соратники усматривали во мне и в моих
статьях дух «большевистской фразеологии», а статья моя
108
об итогах Мапгеймского съезда (1906 г.) вызвала нарека­
ния, по именно эта статья была написана под влиянием
Розы Люксембург, после живого и близкого с пей об­
щения...

Начиная с осени 1907 года я берусь вплотную за дело


организации работниц в Петербурге. Группа работниц,
сплотившаяся весной 1907 года, явилась тем основным яд ­
ром, с которым я начала работу. Задача была: задеть,
всколыхнуть шпрокпе женские трудовые массы. Органи­
зация митингов становилась все более затруднительной по
мере того, как после разгона II Думы п ареста социал-де­
мократической фракции37 реакция начинала наглеть и ук­
репляться. В подполье доступ к широким женским мас­
сам был крайне затруднителен. Оставалась работа
в союзах, по и она охватывала лишь ограниченный круг
уже более сознательных работниц. Тогда мы решили
открыть легальный клуб работниц с невинным уставом
Общества взаимопомощи работниц, па Предтеченскоц ули­
це, близ Лиговка. На Лиговке помещалась паша главная
опора — Союз текстильщиков, и там частенько заседало
Бюро профсоюзов38...
Клуб свой мы решила сделать «внефракционным», по­
этому привлекли к нему большевичек и меньшевичек, на­
стояли на признании его со стороны Петербургского коми­
тета. Средства на содержание клуба мы доставали собст­
венными усилиями.
История клуба так тесно сплетается с тем периодом
моей жизни, что, стараясь вспомнпгь итоги моей работы за
зиму 1907/08 года, невольно вспоминаю все эти трудности,
препятствия, трения с партийными товарищами, которые
возникала вокруг пашего первого клуба работниц.
В качестве лекторов работали у пас многие товарищи...
В клуб входило 200—300 работниц самых разнообразных
профессий. Клуб открыт был каждый вечер. Помпю, как
на открытии его присутствовала Вера Засулич. У меня бы­
ло необычайно подъемное настроение. Было радостно со­
знавать, что мы сумели превзойти неисчислимые полицей­
ские препятствия и в каких-нибудь полтора месяца но
только добиться разрешения устава, но и успеть заинте­
ресовать работницу в пашем новом начинании...
К весне атмосфера в клубе стала менео сплоченная.
Появилась группка, требовавшая, чтобы вся «интеллиген-
109
цпя», из которой многие несли обязанности по клубу в ка­
чество библиотекарш, лекторов п т. д., была исключена из
членов клуба39. С другой стороны, часть товарищей все
еще но одобряла нашего «сепаратизма», готовая видеть
в клубе уклон к феминизму. Не желая тратить попусту сво­
их сил на бесплодную полемику п твердо веря в правоту
взятой линии, то есть необходимость создать в партии от­
дел по работе среди женщин, я ушла из клуба. Но работы
среди женщин пролетариата не бросила. Я лишь стала ис­
кать других форм ее проявления.
В ту же зиму мне пришлось завязать вновь более жи­
вую связь с финскими товарищами. Появилась моя бро­
шюрка «Финляндия и социализм» (позднее конфискована
с привлечением меня по статье 101), а в начале 1908 года
ряд статей о новой избирательной системе Финляндии40.
Так как па очереди стоял вопрос о взаимоотношениях
между Россией и Финляндией, то меня, как специалиста по
данному вопросу, привлекли в комиссию социал-демокра­
тической фракции 111 Думы.
Реакция взяла верх. Легальная работа партии сосредо­
точилась почти исключительно вокруг думской фракции.
Союзы и клубы самообразования были под угрозой закры­
тия, руководящие партийные силы либо эмигрировали
вновь за границу, либо перешла на нелегальное положение.
Аресты, обыски, ссылки характеризуют тот темный период.
Но разбуженная общественность все же прорывалась
сквозь искусно сооружаемые царские рогатки. Под разны­
ми политически невинными флагами собирались съезды,
па которых в скрытой форме выливалось всеобщее недо­
вольство и, как припев, звучал неизменно лозунг установ­
ления демократического режима. На этих съездах мы об­
разовывали свою рабочую группу и выступали обычно
сплоченно, договаривались по партийным фракциям, что­
бы перед лицом врагов не было резкого разнобоя. Не раз
приходилось выступать на этих съездах от имени группы
работниц. Но главное мое стремление было всегда — побу­
дить к выступлениям самих рабочих, помочь нм подгото­
виться, дать толчок мысли. Со многими товарищами, мо­
лодыми рабочими после этих съездов у меня надолго потом
сохранилась личная и идейная связь. Одним из многообе­
щающих рабочих в то время был металлист Яцынеэпч, к
сожалению, в эмиграции отошедший постепенно от нас,
затем умерший от туберкулеза, рабочий Каменев, секротарь
текстильщиков Гриша; работниц же не выявлялось, а меж­
110
ду тем, сколько я тогда встречала ярких женских типов по
фабрикам, заводам и мастерским!
Вопрос о привлечении широких масс к движению,
о воспитании их для революции, о вовлечении их в борьбу
для коропного изменения положения женщины... продол­
жал служить основной целью моей деятельности.
Весной 1908 года стало известно, что буржуазные рав­
ноправии собираются созвать осенью того же года Всерос­
сийский женский съезд в Петербурге41. Заручившись со­
гласием членов ЦК, я уже с весны начала работу по
подготовке к съезду.
Предварительные заседания происходили у меня па
квартире. Идея участия соцпал-демократок и работниц на
съезде феминисток в виде особой группы работниц встре­
чена была сначала довольно враждебно со стороны как
большевичек, так и меньшевичек. Одни видели в этом ук­
лон к феминизму, другие — уклон к соглашательству и со­
трудничеству с враждебными буржуазными партиями...
Я считала, что участие работниц на съезде равпоправок,
их выступление с собственной программой, со своими
резолюциями и даже декларацией будет иметь колоссаль­
ное воспитательное значение для женских пролетарских
масс, и так как на подготовку к съезду я возлагала
в смысле пропаганды идей социализма громадную надеж­
ду, то я решила действовать «явочным» порядком и, опе­
ревшись на Союз текстильщиков, позднее па Центральное
бюро профсоюзов, повела подготовку к съезду. Мне
помогли в живой работе отдельные члены клуба работниц...
Работа велась вначале довольпо кустарно. Не было доста­
точно связей.
А задача состояла в том, чтобы возможно глубже задеть
пашей работой женские массы, всколыхнуть их, расшеве­
лить, возбудить их самодеятельность для вовлечения ра­
ботниц в революционное движение и в партию. В связи
с забастовкой на Выборгской стороне мы снова созвали
митинг в доме Нобеля. Собралась масса работниц, но по­
лиция не дала закончить митинг. Том не менее работницы
ушли бодрые, под впечатлением [увпденпого и услышан­
ного], и мы получили свежие связи. Так как устраивать
собраппя становилось все затруднительнее и так как ра­
ботницы еще боялись нелегальных собраний п неохотно
их посещали, то мы прибегли к агитации под маркой «имс-
ппп». Созпательная работппца созывала к себе в каморку
приятельниц и товарок «па имешшы»; сюда же под видом
111
«подруги» являлся кто-ппбудь пз наших агитаторш. За
именинным пирогом или за селедкой с луком заводили
разговор о предстоящем женском съезде. Обычно аудито­
рия заинтересовывалась, просила прпйтп еще «расска­
зать» п «поучить».
Весть о предстоящем женском съезде быстро разноси­
лась по мастерским, и благодаря нашим беседам у работ­
ниц вырабатывалось враждебное отношение к равноправ­
ием п тяготенио к партии. Во время легальных предсъез­
довских мптнпгов равпоправок наши работницы приходили
«сплоченной группой» «скандалить» и выражать свою
несолпдарность «с барынями». За это феминистки еще яро­
стнее пепавидели меня, счптая душой этих «хулиганских»
выступлений. Так бесконечна была ненависть ко мне со
стороны буржуазных равноправок, что когда прпшлось по
делу быть у известной деятельницы женского движения
Анны Павловны Философовой (матери писателя Д. Фи-
лософова), то после моего ухода она будто бы крестила уг­
лы комнаты, изгоняя мой «вредный» революционный дух...
Другой раз мне пришлось, чтобы покрыть расходы по под­
готовке к съезду, устроить платную лекцию. Сил по орга­
низации лекцпн было мало, п мне самой пришлось разво­
зить «почетные билеты», за которые мы рассчитывали
выручить побольше денег. Жена профессора Савпча, ка-
детка, не зная, что я сама завезла ей билет, стала яростно
возмущаться, зачем это «приют» («приют» дал пам свой
«флаг») устраивает лекцию этой «ужасной Коллонтай»,
и категорически отказалась от бплета, но деньги «в поль­
зу приюта» дала...
Одновременно с подготовкой к съезду веспой и летом
4908 года я спешно работала над книгой «Социальные ос­
новы женского вопроса»42. Затруднение было с изданием:
книгу надо было выпустить к съезду, съезд назначен был
в декабре, а книгу я закончила лишь в сентябре. Не всем
эта кипга пришлась по вкусу. Меньшевики находили, что
опа решительно паписапа в «большевистском духе»
и предлагали внести кое-какие изменения, от чего я кате­
горически отказалась, особенно там, где я считала необхо­
димым осудить всякое сотрудппчество пли даже времен­
ные соглашения с представительницами буржуазии. Изда­
тельство «Знание»43 взялось выпустить книгу, но предва­
рительно ее пришлось послать на просмотр М. Горькому
па Капри. Что-то задержало рукопись прп обратной пере­
сылке. Я уже считала ее погибшей (копни у меня не 6ы-
112
ло, цаписапа опа была от руки), по в ноябре рукопись при­
была, и из-за этой задержки книга вышла в свет лишь пос­
ле съезда, что было крайне досадно. Если бы участницы
съезда имели ее раньше, то это способствовало бы еще
большему закреплению пашей п о з и ц и и .
Самая горячая подготовка к съезду развернулась в ок­
тябре — поябро 1908 года. Но как раз в сентябре 1908 года
против меня было подпято дело: за призыв к «вооружен­
ному восстанию» в брошюре о Финляндии и за агитацию
в Союзе текстильщиков, свидетельствовавшую о «принад­
лежности к партии». В самый горячий момент работы мне
пришлось перейти на нелегальное положение... За два ме­
сяца до съезда я провела свыше 50 (сколько помню — 52)
собраний с работницами. Легально я, разумеется, не вы­
ступала. Не раз полиция нападала на мой след, и меня
спасала лишь самоотверженность работниц. Так, во время
одного собрания в помещении отдела Союза металлистов
нагрянула полиция. Секретарь союза имел наготове союз­
ную повестку дня, но мое присутствие могло погубить все
дело. Тогда одна из работппц быстро повязала мне голову
платком п сунула свой согозпый документ мне в руки.
Бездокументной оказалась пе я, а работница. В другой раз
(это было в клубе па Выборгской)... также явилась поли­
ция. Но у нас было условлепо, что я даю уроки кройки п
шитья, а выкройка блузок п юбок внолпе убедили полицию
и правильности наших показаний.
Подготовка к съезду заключалась не только в агитации
п в проведении выборов делегаток па съезд работниц. На­
до было с уже избранными делегатками готовить доклады.
На съезде от пашей группы выступило, кажется, пять до-
кладчпц-работппц. Подготовка докладов являлась также
своего рода школой для работниц. Особенно удачно высту­
пила работница Волкова...
Всероссийский женский съезд, объединивший самые
разнородные слои женского населения (от дам-благотво-
рительниц и до пашей «хулиганской», по мнению феми­
нисток, группы работниц), открылся в начале декабря. На
предварительных совещаниях в клубе женского взапмо-
благотворптельного общества доктора Шабанова, Фплософо-
ва и другие пытались склонить нас на соглашение, сгово­
риться об условиях, па которых мы могли бы войти
«в блок» с феминистками. Должна сказать, что у меньше­
вичек была склонность «к блокированию» и что в этом
отношении я всецело оппралась на непримиримость
113
и стойкость большевичек. Е. Д. Кускова с ее несколькими
приверженками пожелала примкнуть к «группе работ­
ниц», по именно она-то и ее друзья вносили дух соглаша­
тельского хаоса и грозили сорвать намеченную нами чет­
кую, разграничительную классовую лнпкю поведения на
съезде, которая неминуемо должна была повести к наше­
му уходу со съезда...
Незадолго до съезда Петербургский комитет санкцио­
нировал наше участие па съезде, делегировав на съезд
Веру Слуцкую и определив нашим руководителем товари­
ща Сергея44... Когда Петербургский комитет убедился,
какой отсталый слой мы сумели затронуть, оп изменил
свое отношение к нашему начппаншо, и уже вся работа
на съезде велась при участии большевистского Петербург­
ского комитета. Во время агптациопной кампании мне не­
сколько раз пришлось столкнуться с провокатором Мали­
новским, относившимся открыто недружелюбно к нашей
работе. На меня он всегда производил неприятное впечат­
ление. Но теперь меня удивляет, как это он, зная, что
я нахожусь па нелегальном положенпи, но пресек моей
работы, вместо того чтобы сражаться со мной в словесной
полемике. Или он в самом деле не придавал значения во­
влечению «баб» в движение?
На съезде участвовали около 700 делегаток буржуаз­
ного крыла, наша же группа насчитывала 45 человек. Но,
несомненно, на этой группе работниц было сосредоточе­
но внимание не только съезда, по и зорких глаз властей.
Каждое наше выступление вызывало бурю. Ужо первое
появление группы с красными гвоздиками па торжествен­
ном открытпп съезда в зале городской думы, где выступа­
ли один за другим общественные деятели но левее кадет
п где мы нарочно не брали слова, было своего рода демон­
страцией, которую отметили в газетах. Мое намерение бы­
ло: присутствовать па съезде, по не выступать. Разумеет­
ся, это оказалось невозможным. Мое выступление [с от­
дельными замечаниями] вызвало самые горячие дебаты.
На следующий день зал оказался оцеплен полицией. Шла
проверка документов. Меня предупредили, и вместо
съезда я спешным порядком, имея все бумаги наготове,
отправились за границу. Доклад мой, заготовленный
в письменпом виде, прочитан был работппцей Волковой45.
Когда поставлен был вопрос об образовании в России «вне­
классового» женского центра, группа работниц покинула
съезд, осуществив наш план. Это дало [мпе] громадное удо&-
114
летворенпе, несмотря на необходимость покинуть Россию
и дорогое мне дело.
Помню зимнюю, снежпую морозную ночь на станции
Вержболово и тот бесконечно долгий час, когда шла про­
верка документов. Закутавшись в воротник шубы, я ходи­
ла по заиндевелой платформе с одной неотвязной мыслью:
удастся ли проскользнуть нлн задержат? Мучительно при­
слушивалась к звуку шпор, которые то спешно приближа­
лись, то удалялись вновь... И невольно возникал вопрос:
когда н при каких условиях Суду я возвращаться назад
в Россию? Тогда но думалось, не верилось, что через во­
семь лет вернусь в Россию, в бурлящий котел революции
с другой границы, пережив мировое событие — дли­
тельную войну в атмосфере назревшей социальной рево­
люции...
Перед самым отходом поезда «синий мундир» (жан­
дарм), гремя шпорами, вручил мне паспорт. Через пять
минут я уже гуляла «свободная» за рубежом, по зали­
той электричеством чистенькой, подтянутой, образцово
палаженпой пограничной станции Германии — Эйдку-
неп.
ПЕРИОД
ЭМИГРАЦИИ
В эмиграции за границей я пробыла с декабря 1908 го­
да по март 1917, то есть более 8 лет. За эти годы работала
в Германии, Англии, Франции, Швеции, Норвегии, Дании,
Швейцарии, Бельгии ц Соединенных Штатах Америка.
Это были годы своего рода ученичества в области работы
среди широких масс разных национальностей, примени­
тельно к ближайшим задачам, стоящим перед социал-де­
мократической партией каждой страды, практическая
школа работы, которая укрепила во мне убеждение в
творческих свойствах пролетариата как класса.
Очутившись за границей, я вошла в Германскую со­
циал-демократическую партию, где вела работу агитато­
ра, лектора и писателя. Писала в журнале Каутского
«•Новое время» и в «Равенстве»46 (руководящий орган со­
циал-демократов), в австрийском журнале работниц и в
партийной прессе Апглип, Бельгии, Швецпп, Норвегии,
Финляндии, Швейцарии, Франции, Польши и Соединен­
ных Штатов, участвуя, разумеется, также в русской загра­
ничной прессе... п в легальных марксистских журналах
России.
Н5
Весною 1909 года совершила по югу Германии свое
первое агитационное турне. Агитацию вела общего харак­
тера, лишь в отдельных случаях выступая па собраниях
работниц. Тогда же вместе с товарищем Кларой Цеткин
ездила в Ашлшо для специальной работы — борьбы с суф­
ражистками47 по приглашению Британской социалисти­
ческой партии (левое марксистское крыло английского
движения) п для поддержки Союза избирательных прав
для всех совершеннолетних. 1909—1910 годы проработала
в Германии, в Дрездене и в Берлине, совершая агитацион­
ные поездки по поручению центра и по приглашению
местных организаций. Использовала мепя также наша
русская партия для объезда русских колоний в Германии,
Швейцарии п Бельгпп. Помимо докладов на общеполити­
ческие темы читала лекции о Толстом, о проблеме брака
и семьи, о взаимоотношении системы хозяйства и плот­
ности населения и т. д. В тот период я находилась в не­
прерывном деловом общении с проживающим в Париже
Чичериным (Орнатским), секретарем Бюро политической
эмиграции. Его неисчерпаемой энергии, преданности и са­
моотверженности обязана политическая эмиграция пе толь­
ко материальной помощью эмигрантам, но и установле­
нием связи между группами эмигрантов и постоянным
политическим их руководством. Товарища Орнатского знал
каждый рабочий, попавший за границу; к нему шли за
помощью, всегда уверенные в его поддержке. Все, кому
пришлось работать с товарищем Чпчериным-Орнатскпм
в условиях эмиграции, сохранили на всю жизнь самое свет­
лое воспоминание о кристальпо-чистом человеке, подавав­
шем пример редкой трудоспособности и самоотверженно­
сти...
Активной роли в работе русских центров я в тот пе­
риод пе играла, уйдя всецело в практическую работу.
Мои агитационные поездки того периода запечатлены в
паппсанпой мною в 1911 году книге «По рабочей Европе».
В августе 1910 года я участвовала в качестве делегатки
от Союза текстильщиков (русского) па Международной
конференции социалисток48 и на Международном конгрес­
се в Копенгагене49. На конференции социалисток при­
шлось участвовать в борьбе двух течений по вопросу о
тактике в завоевании избирательных прав для женщин
и в вопросе охраны женского труда. Борьба эта описана
в моей книге «По рабочей Европе» п в рядо статей, по­
явившихся в легальной русской прессе («Современном
116
мире», «Жизни»50 и др.) Здесь пришлось поддерживать
левое крыло, возглавляемое Цеткин*.
Зимой 1910/11 года я взяла на себя организацию
протеста общественных деятелей Германии по поводу судь­
бы депутатов II Государственной думы51. Начать при­
шлось с депутатов рейхстага, что дало мпе возможность
стать постоянным посетителем рейхстага, ближе подойти
к жпзпи и работе фракции и лучше узнать многих из ру­
ководящих верхов германской партии. Самое живое и де­
ятельное участие в организации протеста принимал Карл
Либкнехт и Оскар Кон. С Либкнехтом я познакомилась
еще в 1906 году во время Мангеймского съезда. Навсегда
ярко осталась в памяти паша первая многочасовая беседа
во время прогулки по Гейдельбергским горам. С тех пор
у пас установились с Либкнехтом крепкие и сердечные
товарищеские отношения.
Либкпехта эмиграция считала «своим» по духу, почти
что «русским». Из всех вождей немецкой партии он один
умел войти во все детали русских вопросов и всегда был
в курсе наших дел. Мало того — Либкнехт олицетворял
собою тот пстпнпыи дух товарищества в международном
масштабе, которого пе хватало многим вождям II Интер­
национала. Даже у Августа Бебеля, этой поистипо льви­
ной фигуры II Интерпацпопала, полной ума и мощи, окру-
жеппой ореолом широчайшей популярности п уважепием
даже политических врагов, и у него проскальзывала [пот­
на] своего рода национальной исключительности п [даже]
легкий отпечаток превосходства, когда дело шло обо всех
остальных партиях мира, помимо германской соцпал-дс-
Аюкратип. В Лпбкпехто каждый чувствовал прежде всего
товарища, потом уже вождя. И русские нередко злоупот­
ребляли этим качеством «Карла», как звали его в эми­
грации, или «нашего Карла», как величали его немецкие
рабочие.
Организация протеста заставила также столкпуться с
рядом германских общественных деятелей в области по­
литики, науки, искусства. Тогда же познакомилась ближе,
с интересной деятельницей женского буржуазного движе­
ния 72-летней старушкой М и н н о й Кауер, которая не прп-
зпавала власти лет и умела своей речью заинтересовать

• События, связаппы© с Копенгагенской копферепцпей п кон­


грессом, описаны в работе «По рабочей Европе», см. стр. 127—141
настоящего пздавпя.
117
многотысячную, подчас враждебную ей политически ауди­
торию.
С Каутским и Р. Люксембург я все эти годы не преры­
вала дружеской связи. Устанавливались □ росли связи
и со многими германскими рабочими и работницами. При­
ходилось встречаться и с Лили Браун, которая постепен­
но отходила от активной работы в партии, но которую я
с любопытством изучала, как яркую, своеобразную лич­
ность. С Цеткин, Цпц и старушкой Баадер отношения уста­
новились по только деловые — товарищеские, по личные,
дружеские, пока в 1912 году не разразился пнцидепт, вы­
званный появлением моей книги «По рабочей Европе»...

...Были встречи у меня с Владимиром Ильичей в Па­


риже в 1911 году, когда Владимир Ильич работал по биб­
лиотекам, накопляя знания, которые всегда считал недо­
статочными, изучал французский и английский языки,
собдрал партийные конференции большевиков, вел беседы
в партийной школе в Лопжюмо52 и — главное, самое глав­
ное — руководил партией.
Многие в те годы жестокой реакции и царских расправ,
впеелиц и тюрем были настроены упадочно-пессимпстиче-
сгш. Очень ходким романом был «На ущербе» меньшевич­
ки Григорьевой.
Владимир Ильич, наоборот, чуял предвестппкп бури
и был бодрым и жизнерадостным... Он готовил партию к
руководству новым подъемом революции...

...С Россией связи я также но теряла. По поручению


московской группы социал-демократов III фракции Го­
сударственной думы я собирала материалы и составляла
проект закона по охране и обеспечению материнства в
связи с кампанией, развертывающейся в России по по­
воду закона о государственном страховании рабочих. Со­
ставление этого законопроекта послужпло толчком к мо­
ему последующему труду по вопросу страхования мате­
ринства — «Общество п материнство».
В 1911 году впервые проводился международный день
работниц. Я выступала во Франкфурте-на-Майпе, участ­
вовала также и в его подготовке. Тогда же усиленно на­
стаивала па том, чтобы работницы в Росспп в той пли
ипой форме отметили этот депь. Но но было организации,
118
не было центра, который мог бы взять на себя эту задачу:..
Тем не менее я освещала в русской прессе значение этого
дня, сообщала его итоги, стремясь подготовить настроение
к проведению его в будущем году.
Весною 1911 года я жила в предместье Парижа — Пас­
си, где запоем писала книгу «По рабочей Европе». Тогда
же часто навещала Поля Лафарга и его жепу Лауру Маркс
в местечке Дравейль. Дни и особенно вечера, проведенные
в беседах с Лафаргамл, этими блещущими умом, остро­
умием и знанием ветеранами [международного рабочего]
движения, остались крепко запечатленными в памяти.
Смерть их — самоубийство в том же году — явилась для
меня личным ударом53... [на похоронах выступил В. И. Ле-
пип54].

...Осенью в Париже и ряде северных промышленных го­


родов Франции вспыхнула известная стачка менажерок —
домашних хозяек. Стачка, вызванная дороговизной, про­
текала бурно: жены рабочих громили рынки, возвращались
домой с пустыми корзинами, но не покупали припасов по
извинченным цепам. Особенно боролись они против высо­
ких цен на молоко и мясо, требуя нормирование расценок
па продукты. Менажерок арестовывали; они отвечали
шумными митингами и демонстрациями. Движение это
описано много в статьях, появившихся в «Нашей заре»55
в том же году.
Стачка менажерок застала меня на юге Франции. Но
я сейчас же направилась в Париж и окунулась с головой
в это движение. Приходилось проводить по нескольку соб­
раний в день, выступая па площадях, па базарах, в круп­
ных залах и темных, тесных ресторанчиках. Жнвой н бод­
рый дух царил среди взбунтовавшихся рабынь домашнего
очага. Было несколько великолепных по спле п эпергпи
женских фигур. Некоторые отличались даром слова, кото­
рого они и не подозревали. Рабочие поддерживали дви­
жение и местами объявили забастовку с требованием нор­
мировать цены па продукты. К концу сентября движение
улеглось. Мепажерки одержали частичную победу: бур­
жуазное правительство прибегло к нормированию цен че­
рез муниципалитеты (местные органы самоуправления) и
поспешило с закупками мяса в Аргентине.
В Париже я оставалась до января 1912 года, участвуя
в движении против трехлетней службы [в армии] и мили­
таризма. Два раза из Парижа ездпла в Бельгию на агп-
119
тацпго, обслуживая лекциями русские колонии по поруче­
нию Чнчернна-Орнатского и агитируя по текущим воп­
росам (тогда шла острая борьба с клерикалами) по при­
глашению Бельгийской социал-демократической партии.
Особенно яркое впечатление оставила работа в районе Бо-
ринаж, угольном центре Бельгии, где готовилась забастов­
ка и где приходилось осторожно, по настойчиво готовить
настроение. Забастовка эта вспыхнула вскоре после моего
отъезда н кончилась частичной победой; длилась опа шесть
недель.
В Брюсселе приходилось бывать в изысканно-культур­
ной обстановке дома Вапдервельде с его «изящной женой»
и лакеем, подающим завтрак на серебряных блюдах. Вся
эстетическая обстановка салона мадам Вандервельде, в
котором бывали все бельгийские знаменитости в области
искусства, литературы и науки, вся эта обстановка явля­
лась резкпм контрастом с картинами обнищания, каторж­
ных работ п условий труда рабочих масс, какие встречала
во время своей агитационной поездки по Бельгии. Помню,
как однажды мне пришлось проехать по делу к Вапдер­
вельде прямо с вокзала, после нескольких дней, проведен­
ных в фабричных местечках, в поезде или шагая по про­
селочным дорогам, где нога утопала в осенней грязи. Ла­
кей во фраке долго пе соглашался даже «доложить» обо
мне, и надо было видеть, с каким пренебрежением он дву­
мя пальцамп повесил мое пальто, измазанное грязью про­
селочных дорог. Тогда же передо мной вставал вопрос: как
же рабочие ходят к своему вождю? Где же общение, где
же товарищеское руководство? Вандервельде уже тогда
метил в министры.
Зато в памяти остались необыкновенно сердечное, то­
варищеское отношение бельгийских рабочих, их участли­
вая забота об агитаторах. Помшо, как в Туркуапе, где
как раз была острая безработица и рабочие семьи букваль­
но голодали, товарищи, провожая меня па вокзал поело
удачно проведенных у них собраний, принесли на дорогу
огромный бумажный мешок с булками, купленными в
складчину. В другом местечке во время митинга кто-то
унес мои калошп. Идти до станции надо было версты
две-трд по вязкой осенней грязи. Устроители были очень
взволпованы пвцпдептом. Через несколько дней я получила
в Брюссель переводом по почте пять франков (па русскно
деньги тогда рубля два) с письмом от рабочих того местеч­
ка, где пропалп калоши. Меня извещали, что калоши но
120
нашлись и что взамен рабочие в складчину шлют деньги
на покупку новых. Надо учесть, что заработки там были
крайне нпзкпе, не доходившие часто до двух франков в
день.
Клерикальная пресса подняла против меня травлю.
Придрались к беседам о религии. Был поставлен вопрос
о высылке, и бельгийские товарища посоветовали мне
уехать, чтобы пе закрыть себе доступа в Бельгию па бу­
дущее время.
В январе 1912 года я вернулась в Берлин, где работала
по собиранию материалов для задумаппого мною труда
«Общество н материнство». Кппгу эту я закопчила только
в 1914 году. Вышла она в печать в 1915 году50 в Петер­
бурге, в издательстве Бонч-Бруевпча «Жизнь и зпаипе*.
Весной 1912 года шведский Союз социалистической
молодежи (левое крыло шведской партии, с Хеглундом во
главе) пригласил меня приехать для агитационного турне
по Швеции. В Швеции остро стоял вопрос о милитаризме
и новой спстеме призыва. Левое крыло выступило в каче­
стве ярых антимилитаристов. Брантппг стоял за укрепле­
ние военной мощи Швсцпп. В сопровождении Шельда
(в качество переводчика) я в течение апреля объездила
ряд шведских городов и местечек, забираясь на сравни­
тельно далекий север, агитируя даже среди шведских мат­
росов и гарнизона. Первого мая Союз молодежи (левые)
выступил с особой платформой в революционно-интерна­
ционалистическом духе против оппортунистически на­
строенных «правых» социал-демократов57. И опять буржу­
азная пресса ополчилась на меня, сея всякие небылицы.
По возвращении из Швеции меня встретил неожидан­
ный конфликт с германской партией. Вышла в России моя
книга «По рабочей Европе»55. В ней я отметила уклон
к оппортунизму и растущую бюрократизацию партийного
аппарата германской соцпал-демократпп. Местами осмеи­
вала «генеральство», напыщенность и самомнение лидеров,
противопоставляла здоровое классовое чутье ппзов обю­
рократившемуся самомнению и косности верхов. Книгу
мою германские товарищи прочесть не могли — она по­
явилась на русском языке, но некоторые постарались пре­
поднести ее немцам как сатиру па германскую партию,
как клеветнический памфлет, который может быть па ру­
ку врагам рабочего класса. Верхи ощетинились. От Каут­
ского я получила письмо «с отповедью», и наши личные
отношения порвались. С разных сторон от недавних не­
121
мецких друзей приходили холодпые письма, говорившие
о моем «неблагородном» поступке по отношению к герман­
ской социал-демократии. Указывали, что германская пар­
тия пригрела в моем лице «змею» на своей груди: приняли
в партию, как товарища пустили на работу, позволили за­
глянуть во все интимные стороны партийной жизни, и вот
как я за это «отплатила» партии. Тщетно добивалась я то­
го, чтобы немецкие товарищи ознакомились с моей книгой.
Предубеждение, посеянное клеветнической ее оценкой,
сделало свое дело. Немецкие товарищи от меня отворачи­
вались, они были оскорблены «за сильнейшую и лучшую
партию в мире».
Один К. Лнбкнехт, который позпакомился со «злосчаст­
ной» книгой, негодовал на предвзятость верхов, на их страх
критики, ездил объясняться с форштандом (ЦК партии),
ко так как против меня конкретных мер не принималось,
то и его вмешательство не могло помочь: предубеждение
осталось. Лето 1912 года я в крайне тяжелом душевном
состоянии провела в рабочем поселке под Берлином
(Цейтепе), гнезде металлистов, работая над книгой «Об­
щество и материнство». На агитацию меня германская
партпя уже по звала.
В сентябре я получила от английских товарищей при­
глашение приехать на Конгресс тред-юнионов в Нью-
Порте59. Разумеется, я воспользовалась предложением,
том более что для работы над книгой недоставало англий­
ских источников и материалов. Во время моего пребыва­
ния в Англии в 1912 году я изучала специально участие
женщин в кооперативном движении, познакомилась с вож­
дями движения Маргаритой Бонфильд и Девис и завязала
связи с рабочей молодежью — организаторами социалисти­
ческих рабочих университетов. Несмотря на то что в уни­
верситетах этих преподавание велось по «школе Маркса»,
среди молодежи царил дух синдикализма; зато в них чув­
ствовалась революционная смелость и решительность, ко­
торой не хватало вождям старого тред-юнионизма.
На конгрессе шла борьба двух течений по вопросу о
повой тактике тред-юнионов и рабочей партии60. «Левые»
отстаивали большую отчетливость классовой политики и
поддержку «массовых действий». Пришлось не только вы­
ступать на конгрессе в поддержку «левых», но и сражать­
ся со старыми тред-юнионистами на ряде предваритель­
ных совещаний. Гендерсон, тогда секретарь Рабочей пар­
тии, всячески тормозил признание моего мапдата, по его
122
отстояли Том Мапп □ другие представители тогдашней ле­
вой.
Работа в Британском музее дала богатый материал для
моей книги, и в Берлин я вернулась с твердым намерением
спешно закончить начатый труд. Но вместо того пришлось
снова расхлебывать кашу, заварившуюся вокруг книги
«По рабочей Европе». В мое отсутствие аноним (как ока­
залось — русский) написал в центральный орган профсою­
зов Германии рецензию, в которой доказывал, что кппга яв­
ляется плодом «открытого» ренегатства, отказом от социал-
демократии п т. д. Разумеется, прпведепы были те места,
где в не совсем-то почтительном топе говорилось о верхах
или где осуждался партийный бюрократизм. Пришлось нс
только вступить в полемику, но и ездить объясняться с
вождями профдвижения. Легин был особенно возмущен
тем, что я осмелилась «заподозрить» германскую партию
в оппортунизме*. Так опошлились уже тогда верхи пар­
тии, что всякое слово критики, даже и справедливой, они
рассматривали как оскорбление «ее величества социал-де­
мократии». Во всякой иронии по отпошепшо к Шульцу
или Мейеру видели явное доказательство «измены социа­
лизму».
Ответ па рецензию по поводу моей книги был состав­
лен Лпбкнехтом. Но ановим не успокоился, не угомонился.
Он разразился новой статьей, где бросал двусмысленные
намеки на мою личность: «На каком-де это основании гер­
манская полиция держит русскую политическую эмигрант­
ку в Берлине? Тут что-то печисто!» На эту гнусную замет­
ку русские товарищи ответили письмом-протестом, причем
характерно, что под протестом стояли известные имена —
Максима Горького, Луначарского, Карла Либкпехта п дру­
гих.
Внешне инцидент был исчерпан, но многие месяцы про­
шли, раньше чем мои отношения с германской партией
восстановились, а с отдельными товарищами личная друж­
ба так и порвалась. Я остановилась так подробно па этом
мелком по существу инциденте, так как оп характерен для
атмосферы, царившей в германской партии до войны, и
так как для меня лично он имел большое значение.
В ноябре 1912 года созван был экстренный
Международный конгресс в Базеле61 перед лицом гря-

* Л е п т п Шсидемап даже ставили вопрос о моей высылке пз


Германии.
123
дущпх осложнений в международных отношениях дер-
держав q в связи с войной па Балканах. Так
как в это время у меня благодаря приезду товарищей
из России вновь оживились связи с русскими работницами,
то мне присланы были два мандата па Международный
конгресс: от Союза текстильщиков и от работниц иглы...
По окончании конгресса я оставалась несколько времени
для агитации в Швейцарии.
В феврале 1913 года швейцарская партия выписала ме­
ня вновь для подготовки проведения женского дня. Почий
вызова принадлежал левому крылу партии с тов. Платте-
пом во главе. Из Швейцарии поехала в Париж, оттуда в
Бельгию, читая лекции в русских колониях, агитируя
в промышленных районах Бельгии. Вернувшись из Бель­
гии, я вела уже исключительно литературную работу,
что вызвано было отчасти недружелюбными отношения­
ми с германской партией, отчасти и состоянием моего здо­
ровья. Тогда же мною написана статья «Новые женщины»
и ряд других статей о проблемах пола (появились в «Но­
вой жизни»62).
...В 1912—1913 годах мне удалось способствовать прове­
дению женского дпя 23 февраля (8 марта) 1913 года в
России. День этот отмечен был выпуском специального
номера обеих,— легально выходивших тогда,— газет: боль­
шевистской «Правды»63 и мспьшевпстского «Луча»64. Ха­
рактерно, что в составленпи номеров обеих фракций я при­
нимала непосредственное участие65.
Лето 1913 года до поздней осени (середина ноября)
я провела в Англии, преимущественно в самом Лондоне.
Это был период, когда «дело Бейлиса»66 находило живой
отклпк во всех не только революционных кругах, но и
просто среди людей честно мыслящих. В Лондоне я при­
нимала активное участие в агитации по делу Бейлиса.
Вместе с делегаткой Финляндского сейма Хпльс Пярссипен
мы тогда же занимались изучением постановки социаль­
ной помощи матерям и детского призрения в Англпп п чи­
тали лекции работницам в Доме Бебеля, организованном
энергичным товарищем Адаме Бриджес. Но главным обра­
зом работала над своей книгой «Общество и материнство».
По возвращении в Германшо в конце 1913 года я на­
шла, что атмосфера недружелюбия ко мне значительно
рассеялась. Переведепная на немецкий язык «По рабочей
Европе» в рукописи циркулировала среди верхов, и более
объективные товарищи убеждались, что содержание ео
124
во всяком случае не давало повода к обвинению меня в
«измене» и «предательстве». Клара Цеткин первая напи­
сала мне по этому поводу дружеское письмо. Шли пере­
говоры об издании книги на немецком языке, чему поме­
шала война. Меня снова вовлекли в партийную работу.
За [этот] период партийная жизнь и работа в России значи­
тельно окрепли и оживились. Это сразу отразилось па уси­
лении связи с Россией. В России назревало движение. Об­
щий подъем вызвал также появление почти одновременно
двух журналов работниц — большевистского и меньше­
вистского67. Сама жизнь осуществила то, над чем я тща­
тельно билась предыдущие годы. Я тогда работала в «Го­
лосе работницы» (меньшевистском).
В тот же период у меня начались трения с меньшеви­
ками в берлинской группе. Первым поводом послужила вы­
сылка Луначарского из Берлина, куда он приезжал чи­
тать лекции в русской колонии. Колония проявила не­
позволительную трусость, что вызвало с моей стороны про­
тест. Трения между нами усилились по вопросу об образо­
вании особого цептра в Берлине для усиления связи с
Россией п для более интенсивной работы эмиграции в
Берлине. Несмотря на то что в Берлине проживало много
русских рабочих, пх в колониальный цептр не вводили;
мое предложение «орабочить» центр встречено было как
демагогический прием. Руководящая в колонии группка
считала, что в центр должны входить люди с «конспи­
ративным опытом», имеющие прочные связи с германской
партией, а этими качествами обладали только «старые
партийные эмигранты». Образовалось своего рода деление
в к о л о н и и на «верхи и низы». Я шла с низами, что вело
к неизбежным трениям.
...В связи с намеченным в августе Международным
конгрессом п конференцией в Вене68 у меня стояли ли­
тературные работы. Весну п лето 1914 года я провожу
за усиленной подготовкой к конференции, пишу статьи
для журналов работниц на разных языках и готовлю ма­
териал для доклада на Международной конференции о
социальном обеспечении материнства. Тогда же мною на­
писана была брошюра «Работппца-мать» и ряд статей для
русской прессы по вопросам страхования.
В конце мая в Берлине собралось совещание [Меж­
дународного социалистического] бюро по созыву Междуна­
родной конференции социалисток. Я входила в бюро в
качестве корреспондентки России от Международного
125
[женского] секретариата, в котором числилась еще со вре­
мени Штутгарта (с начала 1914 года в секретариат от
большевиков входила также т. Инесса69). В воздухе пахло
порохом; атмосфера была беспокойная. Бюро организова­
ло грандиозный митинг работниц в Берлине, направленный
против войны п милитаризма. Вмешательство полицаи
помешало моему выступлению; речь моя распространена
была в письмеппом виде. И хотя подписана она была псев­
донимом Давыдовой, за мной началась открытая слежка
полиции: опрос квартирной хозяйки, где я жила, и другие
симптомы, свидетельствующие о возможной высылке.
Тогда я уехала в Баварию, откуда спешно вернулась в
момент объявления войны...

ПО РАБОЧЕЙ
ЕВРОПЕ

ДАНИЯ

КОПЕНГАГЕН

К Копенгагену пароход наш подошел к вечеру.


Красным отсветом заходящего солнца залит ста­
рый порт; гавань полна жизни. Рядом с военными паро­
ходами последиих типов величаво и плавно скользят, рас­
пустив свои потрепанные бурей паруса, рыбацкие корабли,
снуют лодки и пароходишки. Странно плоски фасады до­
мов, рельефы отсутствуют, даже выкрашенные в белую
краску оконные рамы сливаются в одну неразрывную со
стенами линию а кажутся нарисованными, как на плохих
театральных декорациях.
С трудом отыскиваем помещение в отеле — все заня­
то... Послезавтра начало женской интернациональной со­
циалистической конференции, а за ней непосредственно и
сам Международный конгресс1. Но уже завтра у нас, деле­
гаток женской конференции, назначено частное совещание.
С утра попеки бюро конференции. Стучимся в поме­
щение, где должпа происходить конференция. Пусто. В
буфете улыбающиеся, но положительно неосведомленные
продавщицы посылают нас в редакцию центрального ор­
гана партии2.
126
Летим в редакцию. Много рукопожатий, приветствен­
ных улыбок, но никого здесь пет из организаторов. Дают
адрес секретариата партии. Та же картина: милые,
приветственные рукопожатия, но никто пе осведомлен, где
вечернее собрапие. От кого зависит выдать нам билеты?
Куда передать мандаты? Достаем адрес секретаря жен­
ского бюро по организации конференции п летим на дру­
гой конец города, на ее квартиру. Пусто. Сжалившаяся
над нами соседка объясняет, что фру Мак ушла с утра
и до вечера не вернется. Возвращаемся в секретариат,
усталые, раздраженные, критикуя отсутствие порядка, осо­
бенно поражающего поело образцовой организованности
Штутгартского интернационального съезда, где все и вся
было приспособлено для удобства делегатов. Милая при­
ветливость фру Мак стирает неприятное впечатление тщет-
пых поисков. Получаем от нее все необходимые сведения
и прощаемся до вечера.
Навещаю Цеткин. Опа, как всегда, за работой. Вместе
с Монтсфиоре переводит текст ею же составленной резо­
люции по поводу репрессии в Фипляпдпп3. Вслед за мпой
[приходит] представительница от горных рабочих из Ко­
лорадо — мисс Твайнипг. Ее геройское поведение во время
стачки шахтеров, ее арест и заключение в тюрьму наравне
с уголовными за подстрекательство «к сопротивлению
властям» — высшее преступление в Америке — мне уже
известны. Не столько красивое, сколько милое лицо, боль­
шая простота в обращении. Сразу чувствуется «хороший
товарищ».
Подходят еще немецкие товарищи, уславливаемся на­
счет президиума, намечаем секретарей, обсуждаем выступ­
ления. Ожидается сражение с английской делегацией, чле­
нами Независимой рабочей партии и фабнапками4. Монте-
фпоре обличительно пересчитывает их «преступления»
и отступления от правоверного марксизма. Цеткин обеща­
ет «намылить им голову»... Опа особенно нервна сегодня,
особенно переутомлена.
— Приходите, непременно приходите сегодпя вечером
на частное совещание,— уговаривает она нас по очередп,—
надо поглядеть, что здесь за публика. Боюсь, боюсь, что
датчанки нам доставят хлопот. В их головах сумбур...
Частное совещание происходит вечером в партийном
доме, где завтра откроет своп заседания женская конфе­
ренция.
В дверях встречает нас фру Мак. Зал освещен тускло.
127
За длинным столом сидят человек 40 делегаток от север­
ных стран—датчанки н шведки. Все больше немолодые
лица, характерные типы северных стран, работницы.
Вокруг взволнованно ораторствующей Цеткин толпят­
ся члепы немецкой делегации.
Подхожу.
— Вы слышали, какую резолюцию они собираются
выпести?
Цеткин быстро оборачивается ко мне и указывает на
шведок и датчанок:
— Протестуют против законодательного запрещения
почпого труда женщин...5 Вы видите, они еще всецело в
когтях феминизма... Возмутительное ослепление!.. Бур­
жуазная идеология!.. Нам предстоит серьезная борьба.
Прошу вас всех основательнее к этому подготовиться...
— Говорят, англичанки привезли сюда свою «релик­
вию» — старуху Деспарт,— таинственно сообщает мне од­
на из датских делегаток,— будет жаркая схватка.
Фру Мак подводит ко мне высокую, хорошо одетую
девушку. Умные глаза п что-то решительное, спокойное н
уравновешенное в чертах, в манере, в голосе.
— Член Копенгагенского городского совета — фрексп
Крон, делегатка от наборщиц.
Со спокойпым достоинством рассказывает она мне, что
прошла она голосами социалистов при первых же выборах
в городской совет, па которых участвовали женщины. Ей
25 лет, работает она в газетной, следовательно, ночной
типографии. В период съезда придется работать по ночам,
а днем присутствовать па заседаниях, но труд не [очень]
тяжелый и рабочее время ограппчено восьмичасовой нор­
мой. Наш разговор все время прерывается запросами, ко­
торые летят к фрекен Крон со всех концов. В ее руках,
очевидно, «дирижерская палочка».
Зпакомлюсь с полной, седой делегаткой из Швеции.
Славное поблекшее лпцо и молодые живые глаза. Одна из
самых энергичных агитаторш в области женского социа­
листического движения в Швеции. Популярная Ката
Дальстрем. Только что закончила турне по деревням и се­
лам, полна бодрящих впечатлений. Женские социалисти­
ческие клубы растут, как грибы, идет организация работ­
ниц под знаменем социализма, расползается по всей стра-
пе... В движении участвуют даже старухи... Вот и она пз
их числа: дети все выросли, муж умер, если бы пе работа
в партии, была бы одинока, заброшена. А сейчас всюду,
128
в каждой деревне «семья» — товарищи рабочие и работ­
ницы.
Звонок председательницы заставляет нас прервать бе­
седу п запять места. Подготовительное совещание объяв­
ляется открытым.

ИЛ ЖБНСКОП
КОНФЕРЕНЦИИ
В зале, где должна происходить женская конференция,
царит то приподнятое настроение, полное ожидания, нерв­
ного подъема, неожиданных «приятностей», щекочущих
честолюбие, вместе с мелкими обидами и уже восприня­
тыми уколами, какое сопровождает каждое общественное
начинание, где собрались такие разные по возрасту, по
национальности, по индивидуальным особенностям лично­
сти, хотя и спаянные общей задачей.
Радостные возгласы при встречах, холодные поклоны
с теми, кто должен оказаться в другом лагере, несносная
засада интервьюеров и обстреливание фотографов.
В немецкой и северной делегациях преобладают проле­
тарские лица. У англичанок — интеллигентки. Резко вы­
деляется американская делегация: изящные костюмы,
женственные манеры и отчетливый, деловой тон. Видно,
что американки привыкли жить в публике; па открытом
собрании — они как у себя дома. Скромно толпятся деле­
гатки от Финляндии: вот и милое своей солнечной улыб­
кой лицо депутатки сейма — Пярссинеп.
Рядом крупная фпгура Мипны Силланпяя. Вспоминает­
ся то собрание, где эта своеобразная, страстная агитатор­
ша, эта девушка из народа, бывшая прислуга, заставляла
смеяться трехтысячпую толпу... А вот и энергичная Ида
Аалле, член исполнительного комитета в трудные дни ве­
ликой финляндской забастовки 1905 года6.
— Вы знаете, датчанки и шведки, несмотря на вче­
рашние дебаты, решили внести свою резолюцию-протест
против охранительных законов... Это возмутительно. Им
после того не должно бы быть места в этой зале,— таин­
ственно нашептывает мне жена одного из немецких со­
циалистов...
— С англичанками не избежать боя: они не примут
пашей резолюции об избирательном праве7,— волнуется
другая немецкая делегатка.
— А вы думаете, что немецкие делегатки все готовы
Б А. Иоллонтай 129
подписаться под этим неуклюже составленным, политиче­
ски безграмотным текстом?— решительно заявляет ма­
ленькая тов. Г. из Дрездена и сжимает свои характерные
энергичные губы, готовая отразить нападение. И в самом
деле, на нее обрушиваются со всех стороп сразу. Она ловко
парирует удары, не выпадая из шутливого тона. Но «шут­
ки» ее задевают противниц, страсти разгораются, голоса
повышаются, группа спорящих начинает привлекать вни­
мание...
На эстраде уже откашливаются певцы. Конференция
начинается с торжественной кантаты, исполненной мест­
ным хором. Зал стихает? быстро занимаем места... А утреп-
нее солнце как будто заглядывает с любопытством в нашу
залу и то недоверчиво щурится, то весело золотит все эти
наклоненные, сосредоточенные женские головы, полные
одной общей мыслью, одним стремлением...

МИТИНГ
СОЦИАЛИСТОК

Вечером назначен женский митинг. После работы на


конференции трудно попасть на митинг без опоздания.
Митинг в полном разгаре. Большая часть речей произне­
сена. Зал набит плотно. С трудом проталкиваюсь к эстра­
де. Царпт та атмосфера радостного слияния аудитории
с ораторами, которая неуловимыми токами сообщается
уже при входе в зал.
Налицо весь цвет женского интернационала: Клара
Цеткин только что покинула трпбупу и, отирая платком
раскрасневшееся лицо, деловито совещается со старушкой
Эммой Ирер, одной из осповательпнц женского рабочего
движения в Германии...
Полна спокойного достоинства Адельгейда Попп в сво­
ем неизменном черном платье с гладкой прической —
Попп, чье имя по популярности соперничает в Австрии с
именем самого старика Адлера...
Голландки, норвежки, единственная делегатка от Пор­
тугалии, американки, немки — какие все разнообразные
типы!
На трибуне представительница от Швейцарии —
тов. Вальтер. Ее речь слегка сентиментальна...
Очередь за Вуд-Саймопс, членом центрального комите­
та социал-демократической партии Соединенных Штатов.
Мастерская, стройная «мужская» речь, прекрасно вышко­
130
ленный голос и соответствующие выразительные движе­
ния. У американок чувствуется политическая школа.
— Теперь вы,— и одип из распорядителей, не давая
мпс опомниться, выталкивает на трибуну.
Россия! Слишком живы еще впечатления пережитых
в ней исторических бурь, слишком много бодрящих на­
дежд приносили с запада перелетавшие через границу по­
рывы «буйного ветра»8... Ореол романтизма окружает это
слово — Россия... И когда говоришь от ее имени п о ней,
слушатели настраиваются на особый лад: онп заранее
сочувствуют. В созпании их всплывают рассказы о тем­
ных и светлых картинах недавнего прошлого, проносится
вереница героических имен... И в лице оратора от России
публика спешит приветствовать восходящий братский
класс из непонятной, но полной революционных чудес
страны...
Следуют еще речи, но после пережитого подъема в зале
кажется нестерпимо душно и хочется на воздух, в тишину.
Какая звездная осенняя ночь, полная покоя! Идем по
пустынным улнцам, где паши шаги звучат отчетливо и
гулко... Еще сладко кружится голова и не успокоилось
сердце. Жадно пью вечерний прохладный воздух. А на
душе так легко, так легко...

НА ОТКРЫТИИ
МЕЖДУНАРОДНОГО
КОНГРЕССА

На другой депь — открытие Международного конгресса


организованных рабочих.
И снова зал, па этот раз вмещающий не сотни, а тыся­
чи людей, и вся торжественность открытия рабочего Ип-
тсрнационала. Знамена, гирлянды, цветы... Делегаты ищут
свои места. Дело нелегкое в этом огромном зале, где рядом
со словом «Великобритания» почему-то красуется надпись
«Финляндия», а возле Соединенных Штатов — славяне
Балканского полуострова. Во всех углах зала мелькает
озабоченное лицо секретаря II Интернационала Гюисман-
са...
Ищут знакомых лиц. Новичок на конгрессе особенно
жадпо разыскивает «знаменитостей»...
Движение в президиуме. Делегаты спешат занять мо­
ста. Хор в несколько сот человек выстраивается па эстра­
де. Торжественная кантата. Вместо ожидаемой банальной
Б* 131
безвкусицы произведения «к случаю», смелое, своеобразное
трактование сюжета: революционные песни различных
пародов, перефразированные, претворенные фантазией
автора... Оттого ли, что с этими звуками сплетены воспо­
минания о России, оттого ли, что с представлением об
этой стране недавних бурь у автора рождалось вдохнове­
ние, но пассаж, посвященный Р о с с и и , кажется особенно
удачным.
— А хорошо, действительно хорошо,— решают за на­
шим столом.
Ширятся звуки, растут... Сильнее слов говорят они о
том страстно желанном будущем, которое грезится сего­
дня сотням людей, собравшимся сюда со всех концов мира.

ПАШ ДЕНЬ

Шествие демонстрантов растянулось так, что не видать


пн начала, ни конца... Впереди музыка, по ее почти не
слышно за мерными звуками шагов тысяч и тысяч участ­
ников процессии... Знамена красные, синие, пестрые, це­
лый лес знамен, мерно колышутся, сливаются в пеструю
подвижную степу и исчезают в серой дали бессолнечного
дня... А за ними все новые и новые символы рабочей со­
лидарности, яркие развевающпеся ленты и цветы, мпого
цветов... Они обвивают знамена, сбегают и тянутся гир­
ляндами вдоль идущих, они извилистыми цепями окайм­
ляют делегации, проводя между ними цветочную границу...
Цветы на платьях женщин, цветы на шляпах мужчин.
И как обдуманно подобраны тона, не пестрят, не режут
глаз...
А лица, лица участников! Сияющие, радостные, тор-
жественпые. И женщины — их мпого, и дети... Снуют сре­
ди идущих, цепляются за юбки матерей и сестер, скачут
с боку, забегают спереди. А процессия все движется не­
прерывной стройной лентой... Есть лп ей конец?
Строгие лица, темные одежды. Крупные мускулистые
фигуры, одни мужчины, это металлисты. Светлые блузы,
однообразные картузы с ленточками н непонятное знамя —
социалистическое велосипедное общество. Женщины мо­
лодые и старые, с улыбающимися лицами и печальными,
усталыми глазами — ремесленницы-швеи. А вот и знако­
мая группа наборщиц — идут в ногу с мужчинами. Строи­
тельные рабочие, прислуга, хоровое общество, вечерние
курсы, и снова делегации районов, союзов, коопераций...
132
Льется поток, колышутся знамена, гордо и радостно гля­
дят лица, и весело трепещут в воздухе цветы и ленты,
лепты и цветы...
— Нет, знаете, это все слишком шикарно, не по-про­
летарски,—замечает соотечественник,— могли бы устроить
демонстрацию без всех этих цветов и тряпок. Сколько это
стоило и к чему?
Как бы в ответ голос проходившего мимо нас датча­
нина:
— Что, довольны вы нашей процессией? Есть на что
полюбоваться! Мпого это нам стоило труда, зато теперь
сердце и глаза радуются. Грандиозно и красиво. Теперь
п буржуазной прессе придется отметить демонстрацию.
Ведь мы, датчане, эстеты...
А процессия все тяпется и тянется. И уже кажется,
что это не люди, а пестрый цветочный луг и по нему, ко­
леблемые ветром, цветущие кусты...
— Да, это сила, сила организованности,— соглашаются
теперь недавние критики.
Случайная задержка. Дрогнуло море голов, столпились,
заняли всю улицу, площадь и снова растянулись правиль­
ной лептой. И снова заколебались мерно, в такт шагам,
красные, синие, пестрые и голубые знамепа.
Мы, русские, решаем обогнать процессию боковыми
улицами и встретить в загородном парке, где с открытых
трибун будут говорить речи...
В парке рассыпана рабочая публпка. Тут же народпыо
увеселения, гулянье, карусели, пиво...
Недавно пустая поляна, но которой бродили отдельные
ожидающие группы, сразу превращается в живое моро
голов. Вливается поток демонстрантов, растет, ширится
море... Запыхавшиеся, усталые, обтирая пот, размещаются
ораторы па трибунах. Многосотенный хор исполняет ту
же кантату, что при торжественном открытии конгресса.
И опять бурная мелодия, говорящая о России, о недавно
пережитых бурях. Взрыв аплодисментов, и опять тишина,
торжественная, выжидательная. Сейчас начнутся речп.
Вместе со всей многотысячной толпой тянешься вперед
и чувствуешь, как в единый неразрывный клубок сливает­
ся внимание, как настроение «каждого в отдельности» то-
пет, растворяется в однородном переживании «целого» —
массы.
И гордой радостью наполняется сердце! Сегодня «наш
дспь!»..
митинг
В КОПЕНГАГЕНЕ

Зал переполнен. Публика давит друг друга, теснится.


Половина стоит. Душно, п кажется, что потолок спускает­
ся все ниже п ппжс п все меньше остается воздуха.
Мы — ораторы — в чинпом порядке епднм на эстраде.
От всех наций по одпому. Картинная седая голова Кейр
Гардп, ипдус в белой чалме, тов. Твайнпнг п рядом гро­
моздкая фигура шахтера Хейвуда, героя стачечной борьбы
в Колорадо, основателя организации I W W.9 За ним сухой
профиль голландца Трульстра, черное платье Адельгей-
ды Попп и добродушное лицо немецкого товарища.
Душно и томительно. Эти нескончаемые переводы пос­
ле каждой речи, напоминающие школу языков по системе
Берлица10. Смена языков одинаково непопятных для пуб­
лики, и все же публика жадно прислушивается к орато­
рам, силится уловить, угадать смысл речи... И все проле­
тарские лица... Женщины, подростки, старики...
В нескольких концах города идут одновременно митин­
ги, и всюду залы набиты. Знак добрый!
Нас выпускают, руководствуясь «высшими» соображе­
ниями президиума. Сначала вступительное слово предсе­
дателя, нечто вроде «биографии», затем пригласительный
жест в сторону оратора, и он, покорно покидая свое место,
становится у рампы.
Пока председатель говорит вступительное слово, «ат­
тестуя» меня, перед глазами проносятся два видения: [мно­
голюдная, торжественная] воскресная демонстрация в дель
открытия [конгресса] Интернационала и памятное Кро­
вавое воскресенье в России..." Вступлеппе к речи пайдено.
Ну, теперь бы скорее начать!..
После меня прекрасно построенная живая речь Твай-
нинг. За ней — Хейвуд: широкими, сильными мазками,
простым народным языком говорит он о проявлении клас­
совой борьбы в различных странах. Вся социальная и по­
литическая жизнь наиболее крупных стран за последнее
десятилетие проходит перед глазами, и по поводу каждого
события, как итог, закапчивает он свою мысль выводом:
«и это было лишь повое проявление все той же силы клас­
совой борьбы». Широко жестикулируют его огромные ру­
ки, беспокойпо ворочается его единственный глаз (другой
выбит во время стачкп), пот обильпо стекает па намокшпй
воротник, а голос гремит и повышается, и нет в нем и
134
тени усталости. Мощный привычный голос народного
трибуна, и сам он — олицетворение силы п мощи того
класса, чьи интересы он так ярко выражает... Умная, ядо­
витая речь Адельгейды Попп, вся соткаппая пз блесток
народного остроумия, гнева и шуток...
Хочется слушать еще, но организаторы митингов то­
ропят:
— Ну, что вам стоит, поговорите еще на другом ми­
тинге!..
Только на одном еще?..
Автомобиль уже у дверей, и через четверть часа —
другая эстрада и еще более вместительный и еще более
переполненный зал...
Царит повышенная, электризующая атмосфера...

ВСТРЕЧИ '

По дороге в зал меня останавливают двое незнакомых:


дама в трауре, характерный тип северяпки, и товарищ
с озабоченным деловитым видом.
— Товарищ Коллонтай, мы к вам от шведской делега­
ции. Согласитесь выступить у нас в воскресенье на боль­
шом открытом собрании в Мальме? Будут говорить: Жо­
рес, Вандервельде, Кейр Гарди, Анселе... Я редактор со­
циалистической газеты в Мальме. Вот моя карточка. Ответ
не позже завтрашнего утра.
Редактор удаляется, но товарищ в трауре берет меня
за руки и глядит па меня своими глубокими северными
глазами, в которых выражается печаль, даже когда они
улыбаются.
— Я сразу полюбила вас, товарищ Коллонтай, после
первого вашего выступления. Полюбила вас за то, что вы
пз той страны, где так много печали и страдания, но где
вы храбро не опускаете рук. И слушая вас, я плакала ие
о тех, кто уже погиб, а о всех тех молодых жизнях, ко­
торые обречены на то, чтобы себя принести в жертву
нашему большому, нашему светлому идеалу... Но, боже
мой, сколько жертв требует паша великая цель. И каких!..
Я жена Данпельссона.
Имя знакомое — один из основателей социалистическо­
го дппжения в Швеции.
— Мы любили друг друга, как только люди могут лю­
бить друг друга на земле. Восемь лет мы работали рука
об руку как товарищи, как единомышленники и как луч-
135
пше друзья. Сколько гонений мы вынесли... Сколько тя­
желых разочарований... Для него я оставила семью свою,
старика отца — он был пастором и, конечно, врагом социа­
листов,— всех своих друзей... Мы ж и л и только делом и
Друг другом... Но дело радовало. Оно росло... Мы основали
социалистическую газету, устроили партийный дом... Мы
несли на себе все трудности работы па еще не вспахан­
ной ниве... И как он работал, мой муж, мой Дапиельссон!
Ночью, бывало, проснется, вскакивает, записывает свои
мысли или делает подсчет... И всегда, всюду я была около
него, работала бок о бок... Но разве у человека неисчерпае­
мый запас сил? Он надорвался. Был уже болен, но не мог
отдохнуть... «Даниельссон, ты переутомлен, ты болен, умо­
ляю тебя передохни, полечись...» — «Нет, Анпа, нет, ты
сама знаешь, дело сейчас этого не позволяет. Вот постав­
лю на ноги эту новую организацию, тогда мы уедем с то­
бой в Италию...»
Но мы не уехали в Италию. В ту же весну оп умер...
Это было десять лет тому назад, товарищ Коллонтай. Но
для мепя это всегда только вчера, только вчера... Я хо­
тела умереть с ним, но он не позволил. «Ты должна остать­
ся на посту, Анна, тебе я поручаю наше дело...» Разве
я смела после этого уйти с ним? Я осталась на посту,
товарищ Коллонтай, я работаю, но это уже не то... не то...
И я так устала. Но я люблю вас всех за то, что вы слу­
жите тому же большому идеалу, который требует тех
жертв, который взял у меня самое дорогое — моего Да-
пиельссопа.
Она не плачет. Но мне было бы легче, если бы от
заплакала... Только бы исчезла эта неизбывная тоска из
се голубых северных глаз, напоминающих наши тихпо
фпиские озера...
— Приезжайте в воскресенье в Мальме,— говорит
она,— и я вам покажу все, что там сделал мой Даппель-
ссон12...
СОБРА 1ШЕ
МОЛОДЕЖИ

В зале необычайная суета, митинг организован Социа­


листическим союзом молодежи. Распорядители — все юно­
ши 15—18 лет, еще детские рожицы с напускной серьез­
ностью и деловитостью. Очень много «волнения», суеты,
шептания. И среди всей деловитой важности, наскоро в
углу полудружеская, полусерьезная «потасовка» двух рас-
136
порядитслей со значками... И снова деловая беготня. Мо­
лодые ноги нетерпеливо носятся по залу, по гладкий пар­
кет вводит «в искушение», и ноги сами собой начинают
выделывать танцевальные «па». А выражение лиц по-
прежнему серьезное, важное...
В зале все молодежь: юноши, девицы, подростки в свет­
лых платьицах и бантиках па волосах. Только в первых
рядах па почетном месте восседает солидная публика:
старики, опирающиеся на палочки и зонтики, старушки
и косынках и шалях... Это даже не отцы, а дедушки и ба­
бушки; полуснисходительпо и добродушно, полунедовер-
чпво пришли они сюда посмотреть: что могут сделать
«эти цыплята»? Не потому ли так старается милая «зе­
лень», чтобы митинг вышел как «у взрослых», чтобы пе
ударить лицом в грязь перед скептическим дедушкой?
Нас сегодня всего два оратора: голландец Трульстра
да я. Остальные все отказались, не желая опоздать па
прощальный вечер в честь съездовцев в городской ратуше...
Милая «зелень» толчется возле нас, усиленно предла­
гает кофе, лимонаду... В углу шептанье и из рук в руки
передается букет с красной лентой... В другом углу звенят
детский беспричинный смех, от которого давятся, захле­
бываются и снова прыскают...
Дедушки и бабушки снисходительно улыбаются и ка­
чают головами: «Ну какой же это политический митинг?
Так, одна забава».
Председательствует один из старых членов партии,
учитель по профессии и большой друг молодежи. Он гово­
рят длинную, наставительную речь, рисуя серьезные обя­
занности вступающего в жизнь юноши перед классом и
грядущей революцией. Его слушают с благоговением, при­
открыв рты, как желторотые воробьи...
За ним — Трульстра. Его тема — «польза кооперации».
Бывают же и среди социалистических задач такие, от ко­
торых веет мертвящей скукой?.. Или ее мертвит сухой,
неприкрашенный оппортунизм оратора? Чувствую, что у
меня начинается прямо неприличная зевота. А я-то еще
надеялась «почерпнуть настроение» от речи голландца!..
Бедная милая молодежь! Они мужественно старают­
ся сохранить «благоговейное настроение», по речь голланд­
ца растягивается, разворачиваются бесконечные бухгал­
терские соображения, подсчитывается «дебет» и «кредит»,
вычисляются проценты... Чисто урок арифметики в шко­
ле! II «желторотые клювики» раскрываются для откровеп-
137
иого зевка, а в последних рядах два участника полити­
ческого митинга пыжатся п стараются столкнуть друг дру­
га со стульев... Но аплодисменты после речп Трульстра
шумные, дружные: может быть, рады, что сурок арифме­
тики» подошел к концу? -
Теперь моя очередь. Я уже знаю, что надо сказать
этим маленьким романтикам, живущим в области герой­
ских мечтаний о рыцарских шпорах на поприще социаль­
ной борьбы... О России, о трудностях конспиративной ра­
боты, о тайных собраниях, об участли молодежи в движе­
нии, о самоотверженной преданности делу таких же юн­
цов, как вот эта милая зелень, о трагической судьбе сотен
и сотен... И о борьбе, об узах солидарности, «об очисти­
тельных жертвах» во нмя «целого», для класса... И пе
надо быть «трезвой» сегодня, пусть диктует «мятежное
сердце»... Так мы лучше поймем друг друга...
Когда я уже собираюсь сходить с эстрады, председа­
тель мягким движением руки меня останавливает.
— Одну минутку, товарищ Коллоптай,— и, обращаясь
к публике, в дружеских словах выражает мне от лица
датских товарищей благодарность за ту работу, которую
я вела в Копенгагене за время съезда13.
Работу?.. Эти выступления на митингах, эти речи, под­
сказанные ими же самими, разве это работа? Это слияние
с датскими товарищами, наоборот, дало мне самой новый
источник веры п бодрости...
Но мой ответ не дослушивают. Они нетерпеливы — эти
юнцы! И уже передо мной красные, смущенные лица «де­
путации», подталкивающей друг друга и протягивающей
мне слегка увядший от «чрезмерного любования» букет...
Меня провожают гурьбой. Усаживают в автомобиль.
Слышу извинения распорядителей: проводили бы до ра­
туши, по сейчас «наш хор» (с гордостью) исполнит рево­
люционные песни, а затем, затем... будут тайцы! Где уж
тут провожать до ратуши!..

ПРОЩАЛЬНЫЙ
ВЕЧЕР
В ГОРОДСКОЙ
РАТУШЕ

Автомобиль доставляет меня до дверей ратуши. Ве­


ликолепный вход в новом стиле, огни, швейцары в лив­
реях... На лестнице оживленные нарядные группы. До­
138
носится музыка — вальс, зовущий, заманчивый... И запазс
увядающего букета в руках...
Сразу попадаю в атмосферу веселого товарищеского
праздника. Гул голосов, шутки, звон стаканов, посуды...
Какое залы! Одна стильнее другой. Поистине — датчане
художники!.. Бесконечные накрытые столы со всякими
топкостями гастрономического искусства. Невероятные
торты в виде замков, замысловатые салаты в высоких са­
латниках, разукрашенное перьями жаркое...
— Над всем этим поработали наши товарищи: органи­
зованные кондитеры, колбасники, повара... Стоило это дм
много трудов, зато будете вы помнить паше гостеприимст­
во,— объясняет мне датчанин...
А в большом зале, крытом внутреннем дворе, в кото­
ром тысяча человек гостей кажется рассыпанной горсточ­
кой, играет оркестр, и под звуки вальса кружится пара за
парой...
Были торжественные речи при открытии вечера, пе­
ние, концерт — все это я пропустила. Но так даже луч­
ше — сразу окунуться в приподнятую праздничную атмо­
сферу... Забыты разногласия, забота, скрытые и откро­
венные противоречия, неизбежные на поприще большого,
ответственного дела... Сегодня — праздник. Завтра нач­
нутся снова деловые будни, завтра снова будет борьба,
будут добиваться, ненавидеть... А сейчас хочется забыть
всю житейскую правду и верить, что если возможен такой
товарищеский праздник, значит, близится и день нашего
торжества...
Мой букет растаскан. В руках одна красная лепта. На­
строение делается бестолково-шумное... Хочется тишины...
Выходам на балкон. Здесь только прохладная, ясная, звезд­
ная осенняя ночь, она и мы... Внизу стелятся тихие ноч-
пые улицы Копенгагена, мерцают фонари... Из залы доно­
сятся разорванные звуки оркестра... А па душе и радость,
и щемящая грусть...
Надо вернуться л зал.
С эстрады по очередп говорят шутливые речи Жорес,
Лдольгейда Попп, бельгпйцы, немцы... Пробуют затяги­
вать национальные рабочие песни, по хоры не налажи­
ваются...
Американец, один из редакторов круппой социалисти­
ческой газеты, наскоро собирает последние частные сведе­
ния... Идет обычпый обмен карточками п адресами... От­
дельные группы критикуют работу конгресса, но не улег­
139
лись, не осели еще впечатления, да и сейчас как-то не хо­
чется думать о делах...
Но часы бегут, и распорядитель объявляет о закрытии
ратуши. Последний обмен приветствиями, пожелания, по­
следние деловые вопросы и справки. Уже гаснут огни, но
съездовцы вяло и неохотно движутся к выходу, и как буд­
то каждый втайне медлит вернуться к будничной действи­
тельности, как будто не хочется очнуться от этого празд­
ничного сна... Несмотря на все разногласия, минуты боль­
ших захватывающих, объединяющих переживаний, общей
работы конгресса давали ищущей и безмерно одинокой ду­
ше современного человека пи с чем не сравнимое «утоле­
ние»...
А за дверями ратуши снова холодная осенняя звездиая
ночь...
ПРОТИВ ВОЙНЫ ОТРЫВКИ ИЗ
И ЦАРИЗМА ДНЕВНИКА
1914 ГОДА

U U Ш0ЛЯл Вечер. [Колъгруб\.


Война — факт, реальность. Это я почувствовала
только сегодня, когда прочла о гибели беглецов из Белгра­
да... Жертвы воины, ужасы войны... Ярко всплывают в
памяти рассказы [Б. С.] Стомонякова об ужасах воины на
Балканах два года тому назад. «Какова бы ни была цель
войны, ужасы так непередаваемо велпки, что ей и не мо­
жет быть оправдания»,— таков был вывод из его рассказов.
Вчера война казалась кошмарным сном, сегодня я чувст­
вую ее явь... И все-таки не верю в нее, не охватываю, не
осязаю...
К вечеру в Кольгрубе настроение у всех нервное, на­
пряженное. На душу ложится неотвязная, душная тревога.
Какое-то странное, незнакомое чувство беспомощности,
будто перед силой стихийного, природного бедствия.
Ничего не понимаю, почему социал-демократы до сих
пор не выпустили пи одного воззвания? Почему ничего не
слышно о рабочих демонстрациях в Германии? Шевелятся
же, борются же в Париже!..1

31 июля. Поезд — Мюнхен


Едем в Берлин. Дальше ждать вестей невозможно.
Хочется быть ближе к центру. Уяснить па месте, что
предпринимается партией. Какие дальнейшие шаги? Отор­
ванность нестерпима.
...Купила «Форвертс»2. Опять этот чересчур «абст­
рактный» тон. Была уличная демонстрация па Unter
141
den Linden* 28-го. Но, очевидно, неудачная. По Берлп-
пу обычные рабочие собрания. Но больше, чем обычные,
протесты против вздорожания свпнппы. Ни одного воз­
звания, ни одного призыва от партии, ни одного живого
слова, которое звало бы рабочих дать отпор... Когда же они
начнут действовать? Ведь война уже тут... Надо пополь­
зовать всех этих мобилизуемых, надо броспть сейчас при­
зыв, именно сейчас, пока еще угроза только надвигает­
ся. Медлительность форштанда ** не имеет сейчас оправ­
дания. Тут нельзя «совещаться», надо делать.
...«Форвсртс» отмечает, что «наша страна» не хочет
войны. Что значит «страна»? При чем страна? Почему не
просто — «рабочие не допустят войны»? Отмечается, что
Россия будет избегать войны, так как боится ее неиз­
бежного последствия — революции. Но тут же «Фор-
вертс» пугает Германию: пусть страна наша помнит, что
война еще не означает конец царизма, и пусть Германия
бережется от опасности вторжения «темной» России...
К чему это? В этом — привкус шовинизма...

I августа. Грюневальд, округ Берлина.


Ночь, первая ночь неотвратимого события — «Kriegs-
erklarung» (объявления войны).
...Объявлена война. День сгущенных переживаний.
О сне и думать нечего. Утром, когда мы приехали из Мюн­
хена, Берлин еще весь противился войне, протестовал
в душе, надеялся... С каждым часом надежда слабела.
К вечеру, вместе с сумерками, прорвался неожиданный,
кликушествующий патриотизм...
«Народ требует войны!»
Народ? Тот самый народ, который вчера еще всеми
фибрами противился войпе? Народ, что ехал на призыв
с мрачным лицом, с заботой и нескрываемым осуждением
политики кайзера?..
Проносится серый автомобиль п разбрасывает по алле­
ям Грюневальда л и с т к и . . .
Война с Россией объявлена. И что-то в сердце болез-
пепно сжимается, и кажется, что кругом становится тем­
но...

* Под липами — главпая улица Берлппа.— Ред.


ЦК социал-демократической партии Германии — Ред.
142
Вот on, этот ужас, что надвигается, как душный кош­
мар все эти дни. Мировая война... Это не угроза больше,
эю — факт, реальность...
...Справляюсь у Гаазе: когда, где Международный конг­
ресс?
— Конгресс? Вы шутпте? Разве вы не вндпте, что тво­
рится? Л ю д и сошли с ума. Война неотвратима. Шовп-
ппзм затуманил головы. Теперь уже ничего нельзя поде­
лать.
Я не верю его пессимизму, его странной покорности.
Еду на Линденштрассе, в женское бюро. Хочу знать на­
мерения партии. Застаю Циц одну. Вид у нее озабочен­
ный: будто ей неприятно, что я пришла. Суха и формаль­
на. Рассказала, что Клара Цеткин очень взволнована
событиями, что хочет выпустить специальный номер
«Gleicbheit», но о намерениях, о планах партии — ни
звука.
— Мы протестовали... Мы выполнили наш долг, по
когда отечество в опасности, надо суметь выполнить и тут
свой долг.
Поглядела я па Циц во все глаза и поняла, что с ней
мы не столкуемся. Пыталась узнать, есть ли директивы
от Интернационального бюро.3 Циц отвечала уклончиво.
У меня впечатление, что я для нее уже больше не това­
рищ, а «русская».
...В час узнали о смерти Жореса4. Новость полоснула
по сердцу ножом. Четко осозналось: если это возможно,
все возможно!.. В этот час поверила в мировую войну...
Будто колесо истории сорвалось с цепи и мчит пас в про­
пасть...
Нет Жореса... Нет его мощной фигуры, что заслоняла
пролетариат от кровавого кошмара... Но самое жуткое:
я сознаю всю величину утраты этого великого человека,
п все же как мало, ничтожно, бледно это событие па фоне
кошмара войны. Все гуще тени... Все напряженнее нер­
вы...
С каждым часом падает надежда па предотвращение
войны... Внутри все дрожит... Томишься, как в часы
агонии близкого человека... Вот она, война!.. Когда мы
себе ее представляли, нам казалось, что 8а ее плечами
немедленно вырастет красной тенью «das rote Ges-
pensU (красный призрак). Но это безмолвие пар­
тии, эта растерянность, покорность,.. От этого можно сойти
с ума...
143
— Почему пет собраний, демонстраций? — пристава­
ла я утром к Циц.
— Да поймите же — воепное положение.
— Вот именно поэтому-то и нужны демонстрации...
В Париже — бон, баррикады... А здесь — покорность, без­
молвие, растерянность.
Зато действуют шовпписты. На Unter den Linden тол­
пы с пением национальных песен. Кайзеру устраивают
уличные овацпи. Речи с балкона дворца. Молебствия п
церквах. Правительственные агенты разъезжают на авто­
мобиле и разбрасывают воззвания к пароду...
2 августа. Половина первого ночи.
...События разворачиваются с небывалой быстротой.
Не верится, что всего второй день войны. Утром, после
полубессониой ночи, спешу к Либкнехту. Грюневальд, бла­
годушно мирный, сейчас весь притаившийся, зловещий.
Мимо носятся серые военные автомобили. Всюду военныо
каски, взводы солдат. Много полиции. Воскресенье. Но
гуляющих нет...
Либкнехта застаю дома. Он спешит в город. Софья
Борисовна (жена Либкнехта) расстроена. Нет, она тоже
«не приемлет» войны. Вместе с Лпбкнехтом едем обратно
в город. Карл едко издевается над «легковерием» публи­
ки:
— Ловкая, умелая игра нашего правительства. Мы са­
ми подготовляли и вызвали пожар, а когда пламя вспых­
нуло, делаем вид великодушия и уверяем, что хотим мира,
что Россия первая отточила меч, что мы «вынуждены» за­
щищаться... И «ваши» и «наши» друг друга стоят в этой
игре. Но наши играют ловчее. Смотрите, какой велико­
лепный жест для легковерных — послана пота России,
требование демобилизации. Это пощечина крупной держа­
ве! Но мы, мы великодушны! Мы даем срок для ответа
двенадцать часов. Зачем растягиваем срок еще на 12 ча­
сов?.. Чудесно подстроено! Ипсцепировка, достойная Рейн-
гардта.
Либкнехт только что вернулся с севера Франции. Ои
уверяет, что французский пролетариат определенно против
войны. Убийство Жореса — сознательный акт шовинистов,
чтобы убрать с дороги человека, голос которого мог бы «в
этот решительный час» собрать мировой пролетариат. Так­
тика партии еще неясна. Идут большие споры. Сейчас он
едет на заседание парламентской фракции...
144
4 августа.
Мы — «пленники». Сын арестован п увезен неизвестно
куда. А вчера социал-демократы [фактически уже] прого­
лосовали за бюджет! Да, да, проголосовали за войну!5
Я не знаю, что страшнее: жуть за участь сына илп от­
чаяние из-за их решения?
Два кошмарных дня. Война, будто вихрь, крутит нас,
как ничтожные пылинки...
Это началось в 6 часов утра в понедельник. В Поли-
цейревире (участке) — опрос. Грубый тон высшего поли­
цейского чипа и решение, касающееся нас обоих: сына и
меня: «Вы — арестованы».
Нас запирают в большую пустую комнату. У дверей —
полицейский. Слышу, как отдают распоряжение о произ­
водстве обыска в моей комнате. Сразу вспоминаю о ман­
дате в Вену с печатью русской партии6. Досадно, что
вчера не уничтожила столь компрометирующий документ!..
...Утром четвертого августа в дверях моей камеры не­
ожиданно ^появляется толстый полицейский, за ним дру­
гой с картонкой, в которую сложены мои бумаги.
— Вы известная агитаторша такая-то?
— Да, я.— А сама думаю: «Так и есть! Нашли мандат».
— Но почему же вы этого сразу не сказали? Русская
социалистка не может быть другом русского царя... И ужо,
конечно, не станет шпионить для победы этих варваров...
Вы — свободны.
Неожиданный оборот. Тот самый документ, который
неделю тому назад послужил бы поводом к моей высылке
из Пруссии, сейчас отпирает передо мной двери Alexander-
platz*.
Отдают картонку с бумагами и отпускают на все че­
тыре стороны. Но куда идти? Первое, конечно, навести
справки об участи сына. Рекомендуют обратиться в ОЬег-
komando** и в комендатуру...
...Решаю ехать в рейхстаг. Там найду наших, наверное,
будет Гаазе, Либкнехт.
...Вхожу в знакомый депутатский подъезд. Швейцар
привык ко мне, он любезно раскланивается и, косясь па
мою картонку с документами, осведомляется:
— Вы с дачи?

* Полицейское управление па площади Александра.— Ред.


** Высшее командование. — Ред-
145
«Хороша дача!»
В кулуарах рейхстага пусто. Навстречу — Каутский.
Какой он старенький, растерянный... Оба сына мобилизо­
ваны в австрийскую армию. Жена — в Италии. Спраши­
ваю его мнение о событиях:
— Что же будет дальше?
И вдруг до жути неожиданный ответ:
— В такое страшное время каждый должен уметь не­
сти свой крест.
«Свой крест»? Или старик не в своем уме?
Подсаживается Гере. Этот полон наивного патриотиз­
ма. Слушаешь и не понимаешь: они или все сошли с ума
пли я ненормальная? Но степа непонимания всо толще и
толще.
— Подумайте, кто бы поверил, что среди наших социа­
листов столько патриотизма, воодушевления. Многие идут
иа войну добровольцами. Да, Германия всем нам дорога...
На нас напали, и мы ее отстоим!.. Мы покажем, что и со­
циалисты умеют умирать эа родину.
Дочери Гере рвутся в сестры милосердия. О насилиях
над русскими не слышал. Не верит. Да и, наконец, разве
в России лучше?
— Страшно подумать об участи наших бедных сооте­
чественников в России.
Соотечественников? Это кто же? Всякие купцы, коми-
вояжеры, предприниматели... И о них скорбит душа пат­
риота Гере?..
— Мы идем бороться с царизмом... Мы поможем вам,
русским, избавиться от насилия и гнета.
С помощью меча и Oberkomando?..
...Штадгаген настроен нервно.... Од отзывает меня в
сторонку. Конфиденциально сообщает о «чудовищных, не­
бывалых разногласиях» во фракции рейхстага. На вчераш­
нем заседании [социал-демократической фракции] дело
чуть не дошло до рукопашной. Образовалось меньшинство,
четырнадцать человек, с ними Гаазе и Либкнехт. Оспари­
вали решение большинства голосовать за бюджет.
— Как? Голосовать ва бюджет? — Не верю своим ушам.
— Разумеется. Дело не в этом. А в том, что никак не
могли столковаться па формулировке... Мотивировка дела
пеправильная, неприемлемая...
Выработка мотивировки заявления фракции поручена
была комиссии из Каутского, Давида и еще кого-то. Каут­
ский предложил свою, Давид — свою. Мотивировку Каут­
146
ского провалили. И старику пришлось исправлять моти­
вировку Давида, впося в нее поправки...
Заседание фракции было неполное. По мнению Штад-
гагепа, при создавшемся положении мнение меньшинства
просто «ребячество*. Война — факт. Воздержавшись от
голосования, социалисты в глазах масс могут потерять
всю популярность. Их сочтут за «врагов отечества», это
отразится па будущности партии. Рабочие массы — за вой­
ду. Германия должна «обороняться». По мнению Штадга-
гепа, Германии сейчас угрожают не только Россия и Фран­
ция, но и Англпя.
— Когда разбойники напали на мой дом, я буду дурак,
если стану рассуждать о «гуманности», вместо того чтобы
их пристрелить!
— А мировая рабочая солидарность?
— Что делать! Она бессильна пока предотвратить вой­
ну...
Чувство непередаваемой горечи н отчужденности...
...В кулуарах все еще пусто. Нет знакомых служите­
лей — мобилизованы. Остались лишь старики.
Входят Франк, Давид, Вендель. Долетают слова Веп-
деля:
— Если в редакции «Форвертс» до сих пор не поняли,
в чем нага долг,— редакцию надо послать в дом для идио­
тов!.. В такие минуты, когда разворачиваются мировые со­
бытия, они все еще жуют книжную мудрость. С такими
людьми аргументации излишни... Тут следует помнить,
что сейчас все решается — пулей!
Вендель, самый молодой член рейхстага. Талантливый
Вендель — патриот?
— Я иду сражаться... Там я нужнее, чем в редакции
«Форвертс».
И Франк идет добровольцем на войну. Его окружают,
жмут руку...
— Прошусь на передовые позиции. Не понимаю, как
можно сидеть в безопасности, когда товарищи под пулей?
Но зачем, зачем же допускать их «под пули»?..
Подъем Франка мне кажется «наигранным». Но есть
и искренние — до жути искренние патриоты...
...Ловлю Гаазе. Неловко в такие минуты беспокоить его
своей личной заботой, ведь сейчас решается судьба не
только народов, но и соцпал-демократпл. Но Гаазе ожив­
лен п любезен.
— Сегодня после окончания заседания поговорю с
147
Бстманом обо всех арестованных русских. О, теперь мы —
persona grata* у правительства!
Что это значит? Разве Гаазе не против голосования?
Что переменилось?
Расспрашивать некогда. Заседание начинается. С би­
летом на хоры для публики пробираюсь в зал.

...Заседание целиком занимает речь канцлера. В зало


напряженно. Все депутаты па местах. На хорах — полно.
Публика — вся внимание. Речь канцлера деловито-отчет­
ливая. Хорошо подготовленная. Упрек по адресу России,
что факел войны брошен ею... Это место вызывает кли­
кушествующее одобрение зала и публики на хорах. Апло­
дируют и левые скамьи. Речь канцлера не раз прерывают
аплодисменты. Но когда Бетман бросает заявление о воз­
можном пли уже совершившемся (а оно уже было фак­
том вчера!) вторжении в Бельгию — в зале тишина. Чуть
шевеление на левых скамьях — и снова напряженное вни­
мание.
Перерыв. Через час заседаппе возобновится. Спешу
в кулуары вниз. В зале много военных. Некоторые депу­
таты явились уже в форме. Встречаю Либкнехта. Расспра­
шиваю о вчерашнем заседании.
— О ни—безнадежны. Угар любви к отечеству зату­
манил им головы. Ничего не поделаешь. Сегодня «Заявле­
ние» фракции будет внесено7.
А «мельшипство»?
Меньшинству остается подчиниться «партийной дис­
циплине». Но самое чудовищное, что «Заявление» фрак­
ции прочтет Гаазе, Гаазе, который сам противник голо­
сования!..
Либкпехт резко не одобряет товарищей, идущих в доб­
ровольцы. Этому пет оправдаппя.
Среди забот о большом, о главном Либкпехт, как всег­
да, отзывчпво откликается па мою личную тревогу о сыне.
Он сам озабочеп участью арестованных товарищей. Пред­
лагает использовать перерыв и поехать в Oberkomando
за справкой.
Мне кажется, ему тяжело в кулуарах рейхстага, где
собственные товарищи глядят па него неодобрительно за
его резкие суждения о войне, за критику «Заявления».

• Лицо, пользующееся расположением.— Ред.


т
Едем в переполненном публикой омнибусе.
— Сегодня мы разваливаем Интернационал... Проле­
тариат не простит немецкой социал-демократии сегодняш-
пего шага. Пройдет десять лет, раньше чем этот день за­
будется...
В Oberkomando нас долго держат в приемной. Либкнехт
первнпчает. Обычно магической титул «член рейхстага»
не действует сегодня. Что такое член рейхстага для этих
тупых физиономий в военных мундирах, как машипа,
точно, четко, без мысли выполняющих предписания
свыше?
— Поглядите, там, направо, фабрикуется обществен­
ное мнение и создаются легенды о том, что на Германию
напали, — обращает Карл Лпбкпехт мое внимание на
дверь с надписью: «Отдел печати».— Здесь сочиняются те­
леграммы о наших победах и сообщения о шпионах... Зав­
тра появится опровержение, но опровержения печатаются
мелким шрифтом — их никто не читает.
Либкнехт делает несколько шагов в сторону стола, где
заседают офицеры. Хочет взять стул.
— Ни шагу дальше, — грубо останавливает его ча­
совой.
У Либкыехта нервно подергивается щека.
Наконец, Либкнехта приглашают к адъютанту Кесселя.
Нового он ничего не узнал: надо ждать составления
списков. Это займет, быть может, несколько дней, быть
может, и две-три недели. Для ускорения можпб подать
прошение о свидании с сыном, прошение о том, чтобы пе­
редать ему вещи п т. д.
Заходим еще в комендатуру, но и там никаких сведе­
ний.
Но когда мы снова выходим на Untcr den Linden, я ви­
жу, что обычная энергия вернулась к Либкпехту. Он уже
весь озабочен планом: как вызволить русских товарищей из
тюрьмы? Как им помочь, пока они под замком?
Спешим в рейхстаг. Сейчас решительная минута...
Я еще не верю в голосование. Мпе все еще кажется, что
в последнюю минуту фракция перерешит.
Вторая половина заседания открывается в 5 часов. Сно­
ва наплыв публики на хорах. Но утреннее напряжение
спало. Наоборот, лица какие-то успокоенные, почти доволь­
ные. Даже шутят.
Гаазе читает «Заявление» фракции. Его прерывают
дружные аплодисменты всего зала. Аплодисменты несут­
149
ся даже с крайней правой. Бурпый восторг вызывают сло­
ва, что соцпал-демократпя по оставляет свое отечество
в беде.
Мне кажется, что я лечу в пропасть...
— Исходя пз всех указанных причпп, социал-демокра­
тическая фракция высказывается за кредит...
Что тут творится! Ничего подобного не видали стены
рейхстага! Публика вскакивает на стулья, кричит, машет
руками. Акта голосования не происходит. Вице-президент
Пааше отмечает, что кредит «вотирован единодушно».
И снова крики. И снова буря патриотического кликушест­
ва. Замечаю, что в порыве патриотизма беснуются и на
левых скамьях...

Свершилось. А я все еще не верю... Бегу в кулуары...


Ведь голосования же не было, может быть, это еще но
«окончательно»?
Натыкаюсь на Вурма.
— Как вы сюда попали? Ведь вы же не имели права
присутствовать на таком заседании рейхстага — вы же
русская!
В самом деле, я об этом и «не подумала»! Я шла сюда
«к своим», к товарищам, теперь я знаю, что я ошиблась!
Около Либкнехта — группка; с ним горячо спорят.
Веидель злобно оглядывается на Либкнехта:
— Сумасшедший маньяк!.. Таких надо сажать за ре­
шетку... Сейчас всякие сентиментальности — побоку.
Кажется, в Либкнехте оп видит настоящего «предате­
ля» своего милого, милитаристского отечества.
Ко мне подходят знакомые жены депутатов. Они очень
довольны исходом заседания. Жены боялись влияния
«14-ти»8.
— Ведь если бы они одержали верх, моего мужа про­
сто расстреляли бы как изменника!
«И было бы чудесно!»— хочется мне крикнуть ей
в ответ.
— Да, мы, германцы, умеем быть единодушны!.. Ка­
кая великая торжественная минута едпнеппя1 — слышу
голос Э.
«Единения» с кем? С генералом Кесселем? С тупицами
из Oberkomando? С «правыми скамьями»? Мне кажется,
что я задыхаюсь от бесспльпой злобы, от отчаяния...
Рейхстаг распущен. Догорела последняя искорка на­
150
родного контроля над действиями правительства, опираю­
щегося на штык.
Мы выходим вместе с Лпбкпехтом п идем долго по
Тиргартену. Трамваи — редки, омнибусы — мобилизо­
ваны.
— Что будет с Интернационалом?.. Сегодняшний день
его уничтожил. Надо, чтобы выросло новое, другое поколе­
ние, чтобы его воссоздать... Нам, немецким социал-демок­
ратам, рабочий класс мпра никогда не простит сегодняш­
него акта...
И у меня чувство, будто я присутствовала при казни...
И снова голос Лнбкнехта, призывающий к активности:
— Но мы этого так не оставим!.. Надо будет начать
действовать теперь же. Надо бороться за немедленный
мир, надо разоблачить лицемерие правительства! Надо
сорвать с них маску.
И уже сразу легче на душе, не так безнадежно...
5 августа. Ночь.
Еще один свинцовый день.
Англия объявила войну Германии.
Вчера вечером новость эта доползла до нас. Но уста­
лые нервы отказывались вмещать новые события. Каза­
лось, хотелось думать, что это слух...

Теперь к Либкнехту. ...В адвокатской конторе Либк-


нехтов только брат Теодор. Извиняется, что Карла нет
еще. Неприятный инцидент: не успел он прийти в конто­
ру, как по телефону ему сообщили, что в его квартире
обыск.
Как? Обыск? У члена рейхстага?
И еще яуднее на душе. Душно п мерзко.
...Входит Либкнехт. По лицу впжу — озабочен. Еще
бы! В его отсутствие в квартиру явились с обыском. Ры­
лись два часа. А Софью Борисовну держали все это время
под дулом револьвера. Почему? Где логика? Разум?
Об обыске Либкиехта известила соседка по квартире.
Когда он вернулся домой, обыск уже кончился. Разумеет­
ся, ничего не нашли. Но чего же они искали?
— Конечно, причина — моя недавняя поездка во Фран­
цию и мои связи с иностранными товарищами.
И опять слушаю сжатый рассказ Лпбкнехта, одни фак­
ты без комментариев, и подкрадывается чувство омерзе­
151
ния и душной жути. Точпо лежишь со связанными рука­
ми среди улицы, где бешено галопируют лошадп... Вот, вот
наступят, раздавят... И ие заметят. Никто не заметит. Что
теперь человек?
Хочу узнать о Софье Борпсовые, по Либкнехт обрыва­
ет. Все это мелочи. Надо к делу. Прежде всего вызволить
товарищей. И Лпбкпсхт садится за проект письма-проше­
ния, по которому женам п матерям арестованных, может
быть, удастся получить свидания.
— Но разве нельзя добиться пх освобождения давле­
нием па Бетмана? Вчера мне Гаазе сказал, что социал-де­
мократы сейчас — persona grata у правительства.
— Ага! Он даже это вам сказал? Отлично! Шагаем
к самоуничтожению со скоростью ружейного выстрела...
И, забыв о письме, Лпбкпсхт вскакивает и нервно бе­
гает по компате.
— Нет, надо будет действовать... Если дальше так пой­
дет, от Интернациопала не останется п следа. Надо про­
рвать эту пелену национального гиппоза. Надо же, чтобы
пролетариат понял ложь, обман всей згой военной махи­
нации... Разоблачать надо! Разоблачать! Это наш долг
сейчас.
Либкнехт побывал только что па севере Франции. В Ру-
бе у пего были великолепные многотысячные митинги. По
его убеждению, французский пролетариат решительно
против войны. Они будут бороться против мобилизации,
они пе попадутся, как бараны, в ловушку шовинизма. Но,
конечно, голосование немецких товарищей сорвет солидар­
ность. Французские рабочие сначала ему не поверят, а по­
том озлобятся... Теперь уж не спастп Интернационала.
А какое чудесное настроение было в департаменте Норд!
И Либкнехт в живых красках рисует мне картину наст­
роения рабочих Франции. Митинги все проходили под
знаком борьбы с войною. Я почти забыла, зачем пришла.
Но Лпбкпехта вызывают по телефону, и он возвращается
к деловому тону.
Рассказываю ему о наших злоключениях в пансионе.
Прошу совета. Либкнехт телефонирует члену муниципа­
литета. Тот обещает сделать все возможное, чтобы отсро­
чить выселение пас пз пансиона.
О сыне и арестованных товарищах Либкнехт обещает
сегодня же павестп справки и похлопотать об их освобож­
дении. Записывает имена тех, кого помшо. Просит при­
слать дополнительный список.
152
Прощаемся.
...И вот я дома, в пансионе. На сутки отсрочили наше
выселение.
Но война — факт.
А сын п товарищи в их руках...
Темно. Душно. Жутко.
6 августа.
День начался рано. В шесть часов стук в дверь.
— Кто?
Ну, копечпо, обход полиции. Сверка документов. Дол­
го рассматривают мои бумаги, совещаются. Считают их
недостаточными и неубедительными.
Вспоминаю о талисмане — мандате на Интернацио­
нальный конгресс.
— Ага, так мы вас уже раз арестовывали?..
И идут дальше.
Но через полчаса возвращаются, чтобы заявить: «Из­
вольте выселиться сегодня же. Больше отсрочки не бу­
дет»...

...Еще раз к Либкнехту.


Встречаемся на лестнице. Он спешит. Провожаю его
до трамвая.
Шовинизм, как зараза, косит самых стойких... Ленч,
еще вчера стоявший за отказ в кредитах, сейчас уже готов
переметнуться на сторону Вепделей и Франков. Гаазе —
лавирует. Он понимает все безумие избранной тактики, но
после прочитанной декларации он связан. В рядах пар­
тии сплошное помешательство. Все стали патриотами.
Готовы кричать кайзеру «vivat* (да здравствует!).
А массы? Что пролетариат думает? Массы? Все эти дни
выжидали пароля партии... Настроение %было насторо­
женное, но решительное. После голосования кредитов
настроение резко изменилось. Прорвало напряжение, но
энергия вылилась в дикий шовппизм. Партия не сумела
вовремя открыть шлюз, дать настроению вылиться в дру­
гое русло. А сейчас уже поздно. Массы одурманены паро­
лем «спасения отечества». У самого Карла много неприят­
ностей с партийными цептрамп. И все-таки он не забыл
своих обещаний. Просит передать русским товарищам, что
завтра будет передача вещей арестованным. Записываю
час и адрес. По мнению Либкнехта, русских эмигрантов
153
долго пленниками держать не будут. Советует самок
поехать в полицейский участок и попросить отсрочки высе­
ления...
7 августа.
В шесть часов утра — стук в дверь.
Полиция?
Нет, сын... Пришел пешком из Деберпца. Выпустили
первым. Пленников сначала потаскали по тюрьмам. Спали
вповалку, на сыром полу... Кое-кого пзбпли. Неизвестно
за что. Потом погнали в лагерь. Там было лучше. Хоть па
воздухе днем.
Только отлегло от души за сына — опять вчерашняя
канитель: полиция сверяет документы. И снова требует
выселения...
8 августа.
Только что побывала в редакции «Форвертса» и в фор-
штанде. Хлопотала об участи арестованных товарищей.
На окнах магазина «Форвертса» вывешен большой плакат:
«Ловите русских шпионов».
До чего же докатился шовинизм немецких товарищей!
В редакции мне с увлечением рассказывали о том,
сколько социалистов записывается добровольцами. Этого
мало. Наивно, с глупым самодовольством заявляют: «Мы
просимся па Восточный фронт. Идем сражаться за осво­
бождение России от царизма». И очень удивляются, когда
их заявление ве вызывает моего восторга.
Зашла к Эберту в форштанд. Он принял более чем
сухо. И... направил за справками в штаб верховного коман­
дования.
— Аресты вызваны интересами безопасности. Мы не
можем вмешиваться в действия военных властей.
Так и ушла ни с чем.
Генрнэта Дерман говорит, что она вынесла точно
такое же впечатление от форштанда, когда хлопотала
об освобождении мужа.
Значит, это у них — «принцип»? Не вмешиваться и не
препятствовать? Но что это будет? И где же, где «мировая
солидарность»?..
10 августа.
Когда я спешила в Берлин из Кольгруба, я наивно
верила, что надо быть па месте, чтобы участвовать в дей-
154
ствпях немецкой социал-демократии против войны.
Сейчас мне ясно, что никаких действий не будет ап
сейчас, нп позднее... Стихийный гипноз. «Фатерланд» (оте­
чество). «Наша Германия». «Проклятые англичане». «Рус­
ские варвары». «Да здравствует победа культурной Герма­
нии!» Таков язык немецких социалистов.
Виделась с Матильдой В. и Циц. Обе «страшно заня­
ты». Чем? Организуют вместе с дамами «высшего света»
(так п сказали!) общественное питание для детей, отцы
которых мобилизованы.
Значит, работают на войну?
Рассказывали, что многие работницы записываются
в сестры милосердия. По мнению Матильды, они выполня­
ют свой «социалистический долг».
А я ушла от нпх с чувством непередаваемой тоски
и морального одиночества...
...Всего хуже то, что и в пансионе нет покоя от шови­
нистического кликушества...
11 августа, вечером.
Товарища Ларппа выпустили из Деберица. Освободили
и других. Но еще многие сидят. Была у Ларина на квар­
тире. За ними явная слежка. Говорят, что общаться не
безопасно... Понемногу собралась почти вся активная
колония. Обсуждали вопрос: что делать, чтобы обезопасить
товарищей от издевательств? Чтобы освободить аресто­
ванных? Как быть с самым актуальным для всех вопро­
сом — с деньгами? Многие уже голодают. Никто не в со­
стоянии платить за комнаты. А хозяйки грозят выселе­
нием.
Житейские заботы как-то заслоняют собою мировые
события... Настроение у всех неуравновешенное, нервное.
Пугают самих себя и друг друга слухами.... Во всех рас­
сказах чувствуется, что правда мешается с ложью. Будто
сейчас люди сами ищут «жуткого» и всегда приврут, что­
бы было еще ужаснее, еще отвратительнее...
Бодрее всех Ларин. Предложил он обратиться к фор-
штанду с просьбой взять русских товарищей под покрови­
тельство партии, потребовать расследования властей над
насилиями и издевательствами, какие творятся...
А я чувствую, что мы у немцев сейчас ничего не
добьемся. Разве с помощью Либкнехта. Но ведь и он не
в фаворе!..

155
12 а вгуст а .
Были у Гаазе на его частной квартире. Гаазе, по обык­
новению, спешил: «Время такое!» Выслушивал пас с яв­
ными знаками нетерпения. Относительно арестованных
пообещал «замолвить словечко» при первом же свидании
с Бетмаиом. Относительно насилий над русскими, избие­
ний, выселенпй и т. д. развел беспомощно руками:
— Что тут поделаешь? Воина!.. Избыток патриотизма.
Стихия... Копечпо, все это весьма прискорбно, но партия
в этом случае бессильна...
Заговорили о деньгах.
— Деньги? Сейчас это самый неразрешимый вопрос.
Партия за одну неделю войны уже потерпела миллионные
убытки... Прилив членских взпосов механически падает...
Многие местные газеты — под угрозой закрытия. Абонен­
ты перестают вносить плату... Безработица растет. Това­
рищи нуждаются... Нет, па денежную помощь вам рассчи­
тывать не приходится: это вы должны попять.
Мы пробовали втолковать Гаазе, что помощь, оказан­
ная нуждающимся русским товарищам в данный момент,
имела бы принципиальное значение. Как бы мала эта
помощь пн была, хотя бы в песколько сот марок, но она
подтвердила бы существование рабочей солидарности.
Это следует сделать как политический акт, как демонстра­
цию...
Гаазе не противоречил. Согласился в принципиальном
значении такого акта. Но я уверена, что помощи этой
партия пе ассигнует...
На прощанье Гаазе, впрочем, предложил нам обра­
щаться к нему и разрешил приходить к себе па частную
квартиру. Другие товарищи и этого боятся. За русски­
ми слежка. Опасаются, как бы их пе заподозрили в за­
говоре.
...По вечерам в пансионе особенно неуютно. Русским
грозят погромами. У соседок по комнате, немок, сегодня
был обыск. По доносу. Допосамп насыщена атмосфера.
Это тоже «патриотическая» доблесть...
Либкнехт по телефону сообщил, что Клара Цеткин
в Штутгарте, у себя, но что у нее очень большие «личные»
неприятности. Какие? Он не хотел, очевидно, сказать
по телефону. Сыновей мобилизовали?.. Или муж стал шо-
виипстом?.. Выйдет ли помер «Равенства» против вой-
пы?..9 Я передала статью Циц, но опа затрудняется
переслать.
156
13 а в гу с т а . Н о ч ь ю .
Были у Либкпехтов; сыну хотелось «пожать» руку
«герою». Да, Либкнехт — исключение. Его травят, называ­
ют «предателем». Считают «помешапным». Но он продол­
жает вести свою линию.
Лпбкпехт собрал тех социалистов, которые войны «не
приемлют» и хотят поддержать в рабочем классе угасаю­
щий дух солидарности. С ним Ледебур, Отто Рюле, Таль-
геймер, [а также] Луиза Циц. Это меня очень удивляет.
Либкнехт говорит, что у нее «правильное чутье» и что
она отражает настроение масс.
В чем именно п как выразится протест товарищей про­
тив войны еще не совсем ясно, но Либкнехт считает,
что прежде всего надо собрать «едпноммшлешшков»,
а затем начать разоблачать пстпппую политику Германии,
вскрывать пружины, которые заставляют Германию вое­
вать, срывать маску с правительства. Лозунг — «защита
отечества» — затуманил головы. Либкнехт считает, что
прежде всего следует показать, что Германия сама винов­
ница войны, то есть повторить сейчас громко то, что
говорила всегда партия до войны и о чем она сейчас
упорно молчит.
Пролетариат вовсе не одушевлен войною. У Лпбкнехта
рассказывали, как рабочие первые дни осаждали район­
ные комитеты в ожидании «пароля» [лозунга]. Все вери­
ли, что партия готовит отпор. Сейчас настроение значитель­
но изменилось. Но если поговорить с рабочим наедине, он
обычно не одобряет воины и без всякого «удовольствия»
идет подставлять свою грудь под пулп во имя фатер-
ланда...
Странный был вечер сегодня у Лнбкнехтов. Такой
непохожий на те, что переживали эти педели. У Либкнехтов
были гости, свои люди, но все же гости. Светло. Ужин.
Дети. И пет этого ощущения, что кругом считают тебя
врагом. И нет ожидания «погрома».^
Интересный, своеобразный человек — автор многотом­
ного художественного издания «Женщина в карикатуре
всех времен» Эдуард Фукс. Я представляла себе его
«сухарем», так толсты и основательны все его работы
по истории живописи, культуры и т. д. Оказалось, что
это скорее тип богемы. Весь полон впечатлений [от] своей
иедавней поездки в Египет. Говорил о красках, о воздухе...
Об особых тонах египетского солнца. И, слушая его, забы­
валось о войне, о наступлениях, о Льеже...10
157
— Чтобы понять, что такое соллце — надо побывать
в Египте. Только после того начинаешь правильно видеть
световые эффекты па севере...
Софья Борпсовна п Фукс горячо спорили о школах
живописи, и казалось, что война — сон...
Но когда мы дошли до вокзала городской дороги, снова
пахнуло на пас ледяпым дыханием жестокой действитель­
ности.
Уходил поезд за поездом, увозя в товарных Daronax
свежее «пушечное мясо». Все молодежь. Здоровые, юпые...
Цвет Германии... Сидят па подпоясках, толпятся у раскры­
тых дверей... Поют, машут фуражкамп, горланят... Многие
вагоны украшены гирляндами. Будто на праздник едут.
А что делается у них на душе? Что думают они в ночпой
тиши, когда провожающие далеко п когда опн уже не
«герои», а просто «свежее пушечное мясо»?
В Берлин прибыли поезда с ранеными. На улицах
много сестер с красным крестом... И кажется, будто война
близко, будто Штуковский всадник гарцует в самом Бер­
лине..."
...С каждым днем труднее разменять даже марки. Се­
ребро исчезло. Сидим вообще без денег. И вопрос этот
становится для всех весьма серьезным.
...Теперь уже очевидно, что и французы голосовали
за вонпу12. Немецкая партия видит в этом для себя оправ­
дание. Но ведь Мюллер уехал из Парижа до голосования!
Тогда во Франции настроение еще было решительно
против воины. О голосовании германских социалистов
французы тоже не знали. Следовательно, обе партии дей­
ствовали безотносительно к поведению другой.
Здесь все осуждают Вейля*. Он стал рьяным фран­
цузским патриотом. А какой он был всегда «законо­
послушный» п как его ценили в форштавде за его «дис­
циплинированность»!.. Либкнсхт уверяет, что скорее пони­
мает Вейля, чем Франка и К°.
Товарищи думают, что Франция едва ли способна будет
дать серьезный отпор Германии. В Германии войско вели­
колепно действует. Большие надежды возлагают на гене­
рала Кесселя и Эммиха. Воина едва ли затянется.
...Роза Люксембург голосования не одобряет. Но на
собрании, созванном Либкнехтом, не была.

* Германский социалист, эльзасец, находившийся в момент


войпы в Париже.
Софья Борисовна в большой тревоге за брата. Он
льежский студент. Говорят, что все русские студенты
в Льеже, даже социалисты, пошли добровольцами в бель­
гийскую армию. Не верится!..

Французские войска отбиты в Эльзасе. Новая победа


немцев.
Черногория объявила войну Германии, это восем­
надцатое объявление войны.
И нигде отпора со стороны рабочих...

15 августа.
Как я и думала, помощи от партии пемецкой пет и нет.
3 «Форвертс» появились 6-го и 7-го заметки о том, что
следует прекратить позорную травлю иностранцев, что сре­
ди них есть товарищи, особенно русские. Это все, что
«Форвсртс» поместил...
Решили ехать к Гаазе втроем: Бухгольц, Чхенкелп и я,
чтобы договориться по трем пунктам: во-первых, есть ли
надежда, что русских начнут выпускать? Если нет, то что
может сделать партия, чтобы дать возможность товарищам
перебраться в Россию? Во-вторых, что предпринимает
партия, чтобы обезопасить русских социалистов от погро­
мов? В-третьпх — опять денежный вопрос.
Гаазе на этот раз припял нас уже на ходу. Он был
очень благодушно настроеп п опять повторял с лукаво-
самодовольной улыбкой: «О, теперь с нами считаются!
Теперь без нас не обойдешься!»
— Однако в «Форвертс» до сих пор не появилась
заметка о насилиях над русскими эсдеками,— напомппла
я Гаазе.
— Что делать! Боепвая цензура. Редакция выжидает
момента...
На вопрос Чхеякели о возможности выехать в Россию
Гаазе отвечал в неутешительном тоне. Едва ли мужчин
в прпзывпом возрасте выпустят до конца войны. Но че­
го же русским, собственно, бояться? Не варвары же
немцы?
Чхенкели пытался пояснить Гаазе, почему, собственно,
оп рвется в Россию.
Гаазе насторожился:
— Думаете лп вы, что социалисты могли бы использо-
159
вать момент и поднять в России протест против войны?
Допускаете лп вы возможность восстаний?
Мне не понравился тот неожиданный интерес, с ко­
торым он ставил пам подобные вопросы. Возможно, он
предполагает, что русские социалисты собираются рабо­
тать на руку кайзеру?
Чхепкели разъяснил, как он себе представляет работу
в России: собирание общественных сил вокруг задач
войны, использование патриотизма для борьбы с самодер­
жавием.
Гаазе слушал Чхенкели и постепенно остывал. Кончи­
лось тем, что завязался спор о Бельгии и Франции. Гаазе
доказывал, что прпчппа войны кроется в противоестест­
венном союзе республиканской Франции с монархическо-
автократической Россией и что сейчас Франция пожппает
плоды своей глубоко ошибочной п о л и т и к и .
Когда я попробовала напомнить Гаазе о французских
рабочих, он сделал опечаленное лицо, посетовал на сла­
бость Интернационала и напомнил о голосовании фран­
цузских социалистов за кредиты. Стена растет и растет.
А Л'пбкнехт еще уверяет, что Гаазе не патриот!
Мы рассказали Гаазе о том, что русские товарищи
живут в невыносимо первной атмосфере, ожидая погро­
мов. Гаазе опять оживился:
— Да, да, мы это знаем. Не думайте, что форштапд
забыл о русских товарищах. Несмотря па то что мы зава­
лены делами, вчера мы обс.уждалп этот вопрос. И фор-
штанд решил отвести в здании партии на Лпнденштрассе
две пустые конторы, поставить кровати и иметь это
помещение наготове. В случае погрома русские товарищи
могут найти верное пристанище. Громить дом социал-де­
мократической партии очумелые патриоты никогда не
решатся. Власти также не захотят нам причинять неприят­
ности, следовательно, там вы будете в безопасности.
Форштанд даже ассигновал сумму па приобретение сорока
кроватей и умывальников. Вы видите, мы не забываем
нашего интернационального долга.
Чхепкели и Б[ухгольц] оказались вполне удовлетво­
ренными этим решением, но мне оно кажется утопичным.
Если погромы действительно начнутся, как же доберутся
товарищи до намеченного убежища? И потом, разве так
важно было пайти убежище? Вопрос, по-моему, ставился
совсем в другой плоскости. Мы ждали открытого протеста
немецкой партия против погромов. Чхепкели находит,
160
что сейчас требовать этого нельзя и что я «витаю в эмпи­
реях»...
17 августа.
...Софья Борисовна Либкнехт страшпо расстроена: в га­
зете появилась фотография Карла, но к его действительной
карточке приделали военную форму. И в заметке говорит­
ся, что Либкнехт записался добровольцем па фронт. Гнус­
ность! Главное — нельзя опровергнуть.
Либкнехт ждет, что его мобилизуют.
— В таком случае я попрошусь в санитары,— гово­
рит оп.
Ему органически претит роль бойца против своих же
товарищей, французских или русских пролетариев.
А германская партия катится и катится по наклонной
плоскости шовинизма. Да разве сейчас есть партия? Есть
«едппая Германия»...
Смутно доползают до нас слухи о том, что творится
и Бельгии. Газеты полны самохвальства, победа за победой.
— Не напоминают ли вам нашп газеты цирковые
объявления? Что ни день, то новая победа, да и не просто
победа, а победа «крупнейшая, величайшая, пебывалая»...
Точь-в-точь цирковой плакат о представлениях «гран-
гала»,— с горечью отмечает Либкнехт.
С ним одним чувствую себя легко. Ведь и у наших
(в колонии) «патриотизм», что ни день — четче и острее.
23 августа.
...Первые дни меня угнетало сознание, что германская
партия разбита, что после такого поведения с ее стороны —
престиж се навеки подорван.
Сейчас я смотрю па это иначе. Мие кажется, что так
даже лучше. Исторически лучше. Социал-демократия упер­
лась в тупик. В ней иссякло творчество. Все ее действия
были трафаретно-повторны. Она застыла в установлен­
ных формах, не было в пей «духа живого», не бы­
ло строительствча. Началась полоса власти традиции, ру­
тилы.
Меня все время поражало, что в партии не выдвигаются
крупные новые фигуры вождей. А это — знак застоя.
Период творчества, искашш всегда дает яркие фигуры.
Двадцать-тридцать лет тому назад германская социал-де­
мократия создавала свою политику, и тогда сколько выдви­
нулось крупных вождей! А за последние годы — никого.
0 Л. Коллоитай 161
Творческая личность выявляется, когда есть поле для
созидания, когда «духу» есть простор. А в этой обюрокра­
тившейся среде даже свежих мыслей начинали бояться.
И не дай боже пуститься в «критику». Что форштанд
решил — то свято.
Естественно, что когда грянула война — массы, отучен­
ные сами думать, взвсшппать, рассуждать, покорпо и по­
слушно ждали «пароля»!.. Осаждали «районы» — что де­
лать? А в районах тоже ждали — что прикажет форштанд?
А форштапд сам растерялся. Он тоже не привык к «не­
ожиданностям»...
Вспоминаю вечера в кафе Иостн, в обществе Гейне,
Франка, Штампфера — «молодых», подававших надежды.
А на самом деле — законопослушнейших бесцветностей,
всегда шедших за форштандом. Без этого послушаппя,
без этой «правпзпы» уже нельзя было сделать в партии
карьеру.
Лпбкнехта обходили. Роза? Ну, ее-то форштапд по­
баивается, а все-таки где можно — устранял. А этих
«представителей пролетариата», карьеристов, никогда ни­
чем пе пожертвовавших ради класса, форштапд гладит
по головке... Их кандидатуры выставлялись в рейхстаг,
их выбирали на съезды...
Мне эти «многообещающие» Франки п Штампферы
напоминают «жрецов» эпохи разложения язычества. Сидят
по вечерам в кафе Иости п злословят. Злословят, ябедни­
чают, высмеивают все, что в показной жизни партии при­
нято считать «священным» и «пепогрешпмым»: людей,
постановления форштапда, политическую линию момен­
та — обо всем зубоскалят. Мелко, падменпо, цинично...
Этим, «мпогообещагощим», партия была пужна как трамп-
лпп для прыжка в депутатские кресла. Рабочее двпжепис?
Опо «подвержено эволюционному процессу», а политика
по существу пе более как игра... «Все для толпы... Мы —
умнее. И потому мы прежде всего блюдем свои личные
интересы». Так, казалось мпе, думали эти карьеристики
от социализма. И число таких росло. Не самоотвержен­
ность, нс мучительное искание путей, не нетерпеливый
напор вперед руководителей партии, а бюрократическая
машина, проповедывающая осторожность, дпецпплнпу
и рутнппую организованность... Как же было [такой] пар­
тии дать отпор войпе? Как же ей было не спасовать
перед коптрсилой вздутого патриотического воодушев­
ления?
102
Бойца загиала партию в тупик, но сюда опа зашла
сщо до воины.
Но, может быть, именно теперь, сейчас начнется
пересмотр, критика? А раз критика — значит, и творче­
ство.
Больно, досадно было первые днп. А сейчас я уже
чувствую, что так было неизбежно. И что так лучше.
Должно начаться что-то новое. Переоценка ценностей!
II уже больше германская социал-демократия пе будет
давить па рабочее движение всего мира своим невероятно
тяжелым бюрократическим аппаратом и своей «образцо­
востью», от которой мы начинали задыхаться...
24 августа.
...Фрау Штубе пришла ко мне затихшая, печальная.
Хочу спросить и боюсь. Сама заговорила:
— Вчера получила письмо от сына. Ранен. Пишет из
лазарета. «Мать, пс беспокойся, рана пе опасна...» А письмо
паппсапо чужой рукой. Просит денег...
Не плачет. Горе подрезало муки ожидания. Сверши­
лось. Но уже не говорит о демонстрации матерей...
...Она ушла. А я поехала к тов. Б. Пролетарка чнето-
кровпая. Всегда отличалась здравым смыслом. Неужели
и она не поймет?
У Б. несколько других товарищей. Спешат все на
( призыв» по организации помощи пострадавшему от вой­
ны населению.
Заговариваю о необходимости демонстрации жешцип-
работииц. Пусть голосовали мужчины, матери должны
сказать свое слово!
— Демонстрация? Теперь?.. Против войны?
На меня глядят с изумлением, с недоверием.
— Невозможно... Военное положение... Массы не
поймут...
...Гнетет сознание: разбита мировая пролетарская со­
лидарность. Что теперь будет?
— Можно выпустить хотя бы манифест. Зафиксировать
свое отрицательное отношенпе к войне. Вспомнить соли­
дарность... Протестовать против погромов, зверств, разгу­
ла шовинизма. Бросить клич — «мира».
— Неосуществимо. «Равенство» конфисковано. У Цет-
к:ш был обыск. Война — факт. Никакими манифестами
или призывами дела пе изменишь. Все, что могут делать
сейчас женщины, — это облегчать пй!ложепне пострадавше­
6* 163
го от войны паселспия, устраивать столовые, налаживать
лазареты... Работать в обществах помощи...
— По ведь это то, что проповедует буржуазия... Вы со­
бираетесь работать по линии, вамечспиой Красным Кре­
стом.
— ...Красный Крест сейчас делает полезное дело, —
наставительно вмешивается Б. — Теперь пе время для по­
литических счетов. Надо спасти Германию. У нее слиш­
ком много врагов и завистников... Гермапип не могут про­
стить слишком, быстрых экономических успехов... Мы
сознательпо временно объявляем буржуазии перемирие.
Но это пе значит, что мы отреклись от своих идеалов. Вы
видели, стачку металлистов мы провели п выиграли. С от­
дельным предпринимателем мы мира не заключаем. Но пе­
ред лицом врага Германия должна быть едина.
Недавняя радикалка Матильда В. доказывает мне всю
«пользу» работы в дамских комитетах со всякого рода
«принцессами» и «графппямн». «Принцесс* приучают
«уважать» работниц. А работницы в этих благотворитель­
ных организациях учатся «самодеятельности» — чего же
лучше?!. Признают, что необеспеченность пролетариата, го­
лод растет с каждым днем. Но городское самоуправление
уже наметило план помощи. Пособия солдаткам будут
увеличены, квартиры за семьями призванных обеспечены.
Однпм словом, воюющая Германия создает у себя почти
«социалистический рай»...
— Но работницы уже сейчас требуют мпра!
— Да, они войне пе сочувствуют, но это потому, что
они ео не понимают... За мир мы сможем бороться тогда,
когда обезопасим себя от вторжения русских войск... Не
забудьте — победа царизма озпачает разгром социал-де-
мократпп...
Будто опа и так уже не разгромлепа?
Так п расстались — холодно, пе понял друг друга.
Не хочу победы России! Почему же они хотят победы
кайзеру?
Либкнехт надо мной пошутил:
— Еслп вы желаете поражения России — вы плохая
интернационалистка! Не меньше желательно поражение
Германии.
Так надо желать поражения обеих?.. Но как это сде­
лать?..

1G4
31 августа. Вечером.
Вернулась поздно. Прпшлось ездить хлопотать за аре­
стованного. Потом навещала больного товарища.
Шла по Грюневальду. Пустынный он сейчас. Вымер­
ший. А вечер был дпвный, теплый, летний, душистый...
Застала Софью Борпсовпу п Карла Лпбкиехта. Софья
Борисовна теперь часто к пам забегает посидеть. Будто
жмется к нам. Нет у них коптакта с патриотами. Лнбк-
псхт выглядит утомленным; издерган. Живет под угрозой
мобилизации.
Среди товарищей ость уже убитые.
Говорили о том, в какой форме должен возродиться
Иитерпацпонал. Говорили о будущности антимилитариз­
ма. Каутский безнадежен. Вурм — патриот. Ледебур еще
держится. Но Карл считает, что чем дольше война будет
длиться, тем меньше будет трезвых голов...

3 сентября.
...Все думается о судьбах социал-демократии. Совер­
шилось величайшее «грехопадение» крупнейшей рабочей
партии. И что же? В политике она перестала играть роль.
О ней пе слышно. События идут через ее голову.
Форштанд думал пли, по крайней мере, уверял пас,
что, заключив «перемирие» с монархическим правитель­
ством, партия обеспечит себе огромное влияние на ход
дальнейших событий. И ошиблась в расчете.
Фраза о «едпнетве Германии»— не пустой звук. Ии-
кго больше самой социал-демократии не старается создать
иллюзии о полпом растворении всех партий в шовинисти­
ческом экстазе. На собраниях по районам находятся еще
и сейчас смельчаки, едшшцы, которые высказывают свое
порицание позиции, занятой партией, призывают к забы­
тым лозунгам классовой политики. «Грозятся свести сче­
ты» по окончании воины. Их заставляют молчать. Не вер­
хи даже. Сами же рабочие, одураченные ловкой игрой
в «единство».
Либкнехт был на днях в Деберпце. Ездил расследовать
зверства, которые творились охрапой, солдатами над плен­
никами. Его встретили радостными возгласами: «Да
здравствует товарищ Либкнехт!» Оказалось, его же изби­
рали рабочие Потсдамского округа...
Что делают союзы? Заняты расточенном боевых фон­
дов союзов на помощь «жертвам войпШ».
1G5
Стачки? Да, бывают и стачки, экономические. Но стро­
го локализоваппые, бледные, будто «скопфуженные», что
они все-така еще есть...
Союзы вместе с партией озабочены «штопанием» со­
циальных п материальных прорех, какие что пп день, то
в большем количестве продалбливает война в обществен­
ном организме...
В [русской] к о л о н и и восхищаются умением социал-де­
мократов пайтп «практический стержень» работы при
каждой ситуации. Восторгаются борьбой за увеличепие по­
собий семьям мобилизованных, устройством дешевых сто­
ловых, заботой о детях... Чистейший оппортунизм. А па­
ши13 зовут это «разумпои приспособляемостью».
О партии, как о политическом целом, ведущем опреде­
ленную политику,— нп звука. «Форвертс» перепечаты­
вает буржуазные газеты. Отличается лишь тем, что повости
попадают па его столбцы сутками позже.
Нп единого протеста. Тишь да гладь!.. Нот пп стлхнй-
пых вспышек при мобилизации, нп отказа от призыва...
На эту тему мы вчера долго говорили с Лпбкпех-
том. Он также страдает от этой притупленной спо­
собности мыелпть^от этого преступного избытка дисцип­
лины...
Война становится популярной, народной... А ведь пер­
вые дни она не была таковой. На ком вина?
Тяжкий грех пемецкой партии, что она допустила вой­
ну стать популярной. Если бы она с первых дней заняла
критическую позицию, если бы она не покинула своей ин­
тернациональной липни — этого никогда бы не случилось...
«Форвертс» дошел до неслыханного падепия: помещает
ряд возмутительнейших лживых статей о России некоего
Шагрина (очевидно, псевдоппм). Обвппяют русских рабо­
чих в зверствах. Мы поспешили указать редакции на недо­
пустимость подобных статей. Редакция ответила: «Поме­
стили по недосмотру».
«Недосмотр» в период воеппой цензуры? А шовшшети-
ческие статьи Бериштейпа тоже помещены «по недосмот­
ру»?
Хвастаются: «Теперь зато «Форвсртс» допущен
к продаже на вокзалах».
— Если бы писали в таком топе до воины, «Форвертс»
давно бы продавался в вокзальных киосках, — правпльпо
ответил тов. Тальгеймер.
Хвастаются, что члены партии избираются во всевоз­
106
можные комитеты и комиссии наравпе с ультраправыми.
Считают это «победой».
— Победа, которая стоит партии уже сейчас фактичес­
кого разгрома организаций и потери престижа в Интерпа-
циопале, — с горечью отмечают немногие оппозпциоперы-
ииторпацноиалпсты...
Хоть бы кому-нибудь пришло в голову издать нелегаль­
ную газету, хоть бы листовку!.. Либкнехт говорит, что это
«не пойдет», что для Германии важпее открытое выступле­
ние.
Характерно, что немцы не осуждают французов за голо­
сование. Не поражает и не возмущает их и вступление Геда
и Самба14 в министерство, участие Вандервельда в прави­
тельстве15. Нас больно ударила новость о Геде. Долго не
верили. А немецкие эсдеки считают это «естественным*.
Может быть, и Гаазе метит в министры? Может быть, в по­
ведении романских социалистов ищут косвенное оправда­
ние себе? Уготовляют себе «амнистии» в Интернационале
после войны?
Только отдельные голоса, пе интернационалисты, пет,
а именно ультрапатриоты — обрушиваются на Геда за из­
мену... Чему? «Солидарности с Германией», с «бедной Гер­
манией», на которую так коварно напали...
Странная путаница в головах. О французской республи­
ке говорят с пренебрежением: «насквозь прогнила». Россию
идут «освобождать» от гнета царизма пушечными выстре­
лами, массовым убийством русских рабочих, крестьян.
И это творится в недрах партии, которая все эти годы
тратила невероятную энергию, чтобы создать у себя «чи­
стоту принципов»... Партия, которая вышвыривала недоста­
точно «чистых по взглядам» членов (бедпый Гпльдебрапт,
какой он «ручной» патриот по сравнению с Шейдемапом,
с Венделем, с Эбертом...). Партия, которая била и «правых»
и «левых», чтобы найти «принципиальное равновесие» и от­
стоять «чистоту» мировоззрения...
«Доверием», поднесенным правительству, партия связа­
ла себя по рукам п ногам. Теперь ей остается катиться по
циклонной плоскости...
5 сентября.
...Виделась с Розой Люксембург. Свидание было крат­
кое, но оно меня освежило. Голова у Розы — ясная. Беспо­
щадный сарказм ее многое ставит на свое место.
Нелегальную работу она пока считает преждевременной.
1G7
Частные совещания уже сейчас происходят. Связи с масса­
ми она пе теряет. Взятые в отдельности рабочие л сейчас
вовсе пе воодушевлены войной.
[Я] отметила роль, какую могут сыграть женщины при
растущей дороговизне. Роза согласилась. Рассказала про
Клару. Осуждала Года. От Вандсрвельде она ничего дру­
гого и не ждала...
72 сентября.
Это решепо — завтра рано утром мы покидаем Бсрлвп.
Совершилось оно неожиданно. Влетает Гсприэта Дсрмлн
с новостью: в комендатуре толпа отъезжающих русских.
Вышло постановлеппе: вывезти пз Германии на специаль­
ных поездах женщин, детей и больных, подданных союз­
нических стран. Но выпускают, очевидно, нс одних боль­
ных п женщин. Генриэта встретила в комендатуре Чхеи-
кели н С [азопова], они ей показали своп пропуска п билеты.
Первый поезд идет завтра. Генриэта била возмущена
дезорганнзованпостыо к о л о н и и , «петоварнществом».
Начали действовать. Поехалп иа квартиру Ларина.
Оповестили, кого можио. Мобилизовали других, чтобы
провести отъезд «планомерно». Выяснили условия выезда:
свидетельство врача о болезни и полной непригодности
к военной служ бе^
С утра — в комендатуру. У ворот — толпа русских. Не
сотни — тысячп. П о л и ц и я тщетно водворяет порядок.
Давка. Слезы. Обмороки.
Записка от все того же вездесущего Фукса раскрывает
ваветные ворота.
Шпалеры ожидающих. Фукс — здесь. Распоряжается.
Тут же — Гейне, Витт.
Свидетельств врачебных у меня два. Выдают, однако,
два пропуска, по всего один билет. Поезда переполпепы.
Встречаю товарищей — ропчут: почему одни получили
билет, другим пе дают? Недовольпы «комитетом». Упре­
кают.
Генриэта хлопочет, улаживает...
Первый поезд идет завтра... Нам с сыном выдали билет
на понедельник...
Но, очевидно, нам придется ждать следующих очере­
дей. Поговаривают, что поезда пустят всего три дпя под­
ряд, затем приостановят. Перспектива — невеселая. Осо­
бенно после того, как товарищи разъедутся.
С этим созпаппем пришлось провести длинную, скуч-
JG3
пую ночь... А утром прилетела Гепрпота с двумя билетами
па завтрашний поезд. Возмутилась: как так, чтобы я оста­
лась? Недопустимо! И добилась... Как всегда, Генриэта —
товарищ...
...Вчера вечером у Ларина порешили перед отъездом
повидаться с членами форштанда. Договориться: какова
дальнейшая политика партии? Каково отношение к ан­
нексии? Каковы перспективы по отношению к Интерна­
ционалу? Намерены ли искать связей с партиями союзных
страп? Согласны лп поддерживать связь с русской пар­
тией?
Решено было поставить вопрос ребром: как согласо­
вать две противоположные тактики в отношении к войве:
псмсцко-фрапцузскую (голосование кредитов) и рус­
скую?16 Собрали резолюции съездов, интернациональных
и национальных, по вопросу о п о з и ц и и , которую должны
занять социалисты в момент угрозы войны. Решили опи­
раться на Базельскую резолюцию17.
Свидание состоялось сегодня утром. Решено было дер­
жаться топа «информационного». Не удержались. Страсти
разгорелись. «Наступление» открыл Ларин. Чхепкели
ребром поставпл вопрос:
— Хорошо! Вы сейчас, по вашему убеждению, боре­
тесь против русского самодержавия «в интересах демо­
кратии и русских рабочих». Пусть так! Но, представьте
себе, в России вспыхивает революция. Под влиянием вой­
н ы — это возможный исход. Финансовый кризис, дорого­
визна, недовольство крестьян... Одним словом, в России —
переворот. Россия становится республикой. Самодержавие
упразднено. Все свободы водворены. Что вы тогда будете
делать?.. Что вы ответите, если мы тогда попросим вас
очистить территорию?
Ответы членов форштаида — одпп уклончивее другого.
Гаазе уверяет, что партия не покидает своей «интернаци­
ональной позиции». Он приветствует от имени форштанда
предложение русских товарищей установить «контакт»
между партиями. Остальные члены форштапда молчат.
Узнаем, что уже заготовлен манифест партии, проте­
стующий против аннексии Бельгии. И вообще отмечающий
линию раздела между точкой зрения социалистов и буржу­
азных партий: социалисты — за воину, когда дело идет-об
обороне страны, социалисты — против, когда война прини­
мает характер захватнический.
Но где же, где эта граница?
169
Сиорпм горячо и безрезультатно.
Расстаемся суховато, но с решением установить взаим­
ную информацию через нейтральные страны и, по возмож­
ности, сохранить контакт...
Сегодня настроение повышенное. Еще бы — плен па ис­
ходе. Конец томительному бездействию.
— Как только вернусь в Россию — сейчас же запишусь
в сестры милосердия, — заявляет жена Г [ордопа].
Что? Ушам своим не верю.
— Вы, большевичка, и в сестры?
Сазонов ее поддерживает: момент требует реальной ра­
боты.
— На войну?
— Что значит — на войну? Надо использовать настрое­
ние, чтобы группировать общественные силы вокруг живо­
го дела в противовес чиновничьему режиму...
— Одним словом, повторять ошибки немецких социали­
стов!..
И опять спор. В колонии со мной согласны только Дср-
маиы. Остальные — всо почти скрытые русские патриоты,
какими бы фразами они ото ни покрывали. У, завел себе
карту и на нее ставит флажки, передвигая их в зависимо­
сти от хода военных действий...
...Комендатура дала строгий приказ: ни рукописей, пи
книг, ни писем не увозить пз Германии.
Как же остаться без «орудий производства»?
Во всяком случае, свои заветные тетради-дневники за­
хвачу. Если умела здесь их припрятать так, что они не
иопалп в руки полиции, тем легче провезу «контрабан­
дой»...
6 сентября. Утро,
...Только что бросила по телефону свое спегапое «прос-
тп» милым Лнбкнехтам. Увидимся ли? Когда? При каких
условиях? Не верится, что плен бездействия кончен. Завтра
мы па нейтральной почве. Завтра узнаю, наконец, что дума­
ют, предпринимают наши партийные центры... Завтра про­
чту известия из России, не прошедшие цензуры генералов
Кесселей.
Работа по собиранию сил. Лозунг «Война войне». Уве­
рена, что, опираясь на нейтральных товарищей, еще много
можно сделать. Хочется, как в детстве перед празднпком,
пожелать: скорее бы завтра!..
...Солнечное, но уже осеннее утро. Желтеют мои люби­
170
мые каштапы под окном. А небо высокое, осспас-чистои си­
невы.
Через два часа поезд увезет пас из Берлина, пз Герма­
нии...
Гляжу пз окна. Прощаюсь пе только с целой закопчен­
ной полосой собственной жизпп, по с чем-то большим,
мпого большим. Более важным...
После воины мпр будет ппым?
Какпм?..
...Цветы. От хозяйкп пансиона.
Прощай, Берлин! Прощай, когда-то так горячо любимая
партия, ставшая чужой. Глаза мои отрываются от прошло­
го без слез. Гляжу вперед. В будущее...

ГОЛОС ЛЕНИПА

...Мпе удалось с помощью Лпбкпехта пробраться пз


Германии в Стокгольм. Я все еще верила, что можно акти­
визировать II Интернационал протпв мировой бойни, на
какова должна быть наша политика и па чем построена,
этого пп я, пи другие нс знали. Мы блуждали, как в лесу.
В этот момент полной растерянности п развала II Пп-
тернационала, при победном лпкованип буржуазных капи­
талистических партпй, восхвалявших классовое единство,
раздался громовой голос Лепппа. Один против всего мира
он своим беспощадным анализом вскрыл, как на ладони,
сущность империалистической вониы н, что еще важнее,
ясно начертал пути и методы превращения этой войны
в войну гражданскую и в [социалистическую] революцию.
Кто хочет мпра, тот должен объявить войну оппортунизму
п порвать с соглашательством, со своей собственной бур­
жуазией.
В Стокгольм пришел из Швейцарии номер Центрально­
го органа — «Социал-демократа»1 с установкой Ленина
в отношении войны и наших задач. Это был один из самых
значительных моментов моей жизип. Статья Ленина раз­
била вдребезги степу, о которую я билась головой. Мне по­
казалось, что пз темпого глубокого колодца я снова вышла
па солнечный свет п увидала свой дальнейший путь. Он
был ясен и четок...
Я поняла, что Лепин стоит над всем человечеством
и умеет своей необычайной силой мышления видеть то,
что педоступно всем пам. Я осознала его моральпое п ду­
171
ховнос бесстрашие, пс знающее пп пределов, пи границ.
Чем ниже падали оппортунисты, Каутскпй п его ближай­
шие последователи, тем выше вырастал бссстрашпыи об­
раз человека, который во всем этом кровавом хаосе кон­
кретно указал путь.
В октябре 1914 года я написала мое первое письмо
Владимиру Ильичу2. В ответ я получила через одного рус­
ского товарища директиву немедленно стать на работу
и связаться с теми социалистами в Скандинавии, которые
помогут выполнить намеченную Лениным политику даль­
нейшей борьбы рабочего класса. С этого времени я стала
работать иод руководством Владимира Ильича.
Одновременно па меня п на этого товарища возложена
была задача организовать в Скандинавии постоянную связь
между Лениным и Бюро ЦК, находящемся в России. Связь
наладилась и функционировала до того момепта, когда
шведское консервативное правительство Хаммаршельда ре­
шило прикрыть «большевистский центр». Меня арестовали,
посадили в тюрьму в Купгсхольмепе и выслали из Шве­
ции3. Мне удалось с помощью норвежских друзей обосно­
ваться в Норвегии в местечке Хольменколлен над Осло
[Христианией]. Из красного домика иад фиордом летели
мои запросы и заказанные мне брошюры и статьи к Вла­
димиру Ильичу. И в домике я раскрывала письма ко мне
Владимира Ильича, которые приходили на адреса моих
друзей4. В красном же домике в Хольмепколлопе мы вы­
работали резолюцию норвежских левых, поддерживающую
левый Циммервальд п одобренную Владимиром Ильпчем5.
Когда я в те годы думала о Владимире Ильиче, он
представлялся мпе не просто человеком, а воплощеппем
стихийно-космической силы, сдвигавшей тысячелетие
социально-экономические пласты человечества. Созревал
и намечался план величайшего переворота социальных от­
ношений л перестройки общества па новых началах.
Шла не только империалистическая война, но благодаря
Ленину начали появляться трещпны в социальной структу­
ре общества... II Интерпациопал был разбпт в осколкп, по
уже вокруг Леиппа собирались новые, свежие побеги.
И когда в 1915 и 1916 годах Владимир Ильич давал мне
задание откалывать лучшую революционно настроенную
социалистическую молодежь от опоганившего себя Второго
Интернационала, группируя эту молодежь вокруг левого
Цпммервальда, задача эта оказалась много легче, чем я ду­
мала.
172
выполняя
ПОРУЧЕНИЯ
ЛЕНИНА
Хольмснколлеи — пад Христнаипой. Странное, сме­
шанное чувство: удивительного покоя, с одной стороны,
с другой — неловкости за то, что в ото ужасное, кошмар-
пое, кровавое время попала в ото зачарованпое царство
спегов п красоты. Неделю тому назад удалось, наконец, вы­
рваться пз Копенгагена. Ехалп через Швецию. Копечно,
было небольшое волнение: удастся ли проехать? По путь
прошел благополучно.
Сразу же почувствовала, что Норвегия мне по душе.
Тихий, степенный, солидный город, Много улиц-садов
с виллами. Много спега. Чисто. Санки. Перезвоп бубенчи­
ков. Какой-то давно не испытанный мир. Товарищи
приветливы. Фру Нпссен1 сразу же заинтересовалась
предложениями моими организовать 8 марта во всех нейт­
ральных странах не просто Женский депь мира, а своего
рода демонстрацию — братание социалисток — представи­
тельниц воюющих стран2. Удастся ли это? Сегодня на
женском социалистическом собраппи обсуждается этот во­
прос.
Уговорили меня поехать в горы, пад Христианией. И вот
мы здесь, в этом зачарованпом царстве. Совмещение приро­
ды, красоты и культуры. Полчаса туда по электрической
дороге вверх в горы, затем минут двадцать ходьбы но сне­
гам, и мы в Хольмепколлепе, где средп снегов п лесов раз­
бросаны сапаторпп-отелп, большие и малые. Наш домиш­
ко — красная избушка, но внутри электричество, централь­
ное отопление, телефоп. Чистота идеальная. Простое, но
комфортабельное убранство, есть все, что надо. Еда — здо­
ровая, деревенская. А впды из окон — одно наслаждение!
Хожу и наслаждаюсь. Снег, сосна, ели, запушенные снега­
ми, внизу — Христианин и фиорды.
Я впкотда не думала, что это может быть так чудесно,
красиво. И так успокоительно. Не верится, что где-то тво­
рятся ужасы, льется кровь... Жизнь точно остановилась, за­
стыла в покое, как эти ели п соспы, занесенные снегами...
А вчера было воскресенье, когда сюда попаехала из Хри­
стиании здоровая, жизнерадостная молодежь — это было
чудесно! Лес, горы — сразу оглушплпсь веселыми крика­
ми: вереппца салазок с веселым смехом проносится мимо,
уносятся парочки и одипочки с горы в долину. А между де-
173
ревьямп па белом спегу мелькают красные, синие, пест­
рые вязаные шапочки лыжниц, п раскрасневшиеся юноши
делают свои рискованные прыжки с гор па лыжах. Необыч­
но, красиво и что-то здоровое, ясное, бодрящее. Народ-юно­
ша, парод с неизжитым запасом сил. II эти красивые сво­
ей молодостью девушки па лыжах и санках!.. Кажется,
что на таком бодрящем, свежем, чпетом снежном фоне и
отношения между юношами п девушками должны быть
свежими, радостными и здоровыми.
А в нашем домике так тпхо, так убаюкивающе просто
п уютно. И как бы в довершение прелести тишины и кра­
соты вечера — красивая, пежиая, но музыкально проду­
манная пгра вещей Грига. Оказывается, в одной из комнат
нашего отеля стоит рояль «самого» Грига. Эта комната
не сдается. И изредка вдова Грига приезжает сюда играть
«его» вещи, на «его» рояле... Что скрывается за этим па­
ломничеством? Почему здесь остался его рояль? Быть мо­
жет, с этой крошечной, угловой комнатой связаны какие-
нибудь дорогие воспоминания? Как-то сладко-грустно
щемило сердце, когда слушала ее игру, тонкую, простую,
музыкальную. Совестно так «наслаждаться» покоем и кра­
сотой. Но думаю, что это необходимо — только теперь,
здесь, чувствую, как устали нервы. Ночыо то п дело сердце­
биения и затекает то рука, то нога. Надо смотреть на это
пребывание здесь как на курс лечения.
Полиция меня в [Хольмепколлене] не беспокоила. Это
место считалось «туристское» и бывал «всякий народ»!
Сюда из Стокгольма наезжали многие по поручениям
большевистской партии. С согласия Владимира Ильича
втянули меня в работу по «транспорту»... Связи с норвеж­
цами были у меня. К тому же я кое-как уже начала гово­
рить по-скапдцнавскп. Главпая задача была — п полу­
чать материал от Ленина, п переправлять часть в Россию,
а часть — группам в разные страны. Надо было ташке
переводить статьи Владимира Ильича и других п про­
талкивать в печать. Я делала переводы, главным образом
на немецкой язык3.
«Связи» не сразу наладились в Норвегии. Я, впрочем,
наученная горьким опытом, вела себя осторожпее, чем
в Стокгольме. Первую «связь» мы установили с тран­
спортниками (со стариком Андерсеном). Сколько часов
приходилось просиживать в пакуреппом портовом кафе
в ожидании Апдсрсепа п того, к кому он направил!
174
В Фолькептстхаузе*, в редакции «Социал-демократепа»4
мы искали п находили «сочувствующих».
Но, конечно, главпая паша опора — по установке поли­
тической линии — это был Союз молодежи® и журпальчпк
«Klassenkampfen»6... И здесь надо было «разъяснять», но
норвежский Союз молодежи был пастроеп много ради­
кальнее и легче усваивал лилию Ленина.
Русскими эмигрантами мы мало пользовались для ра­
боты (по «связи»). Из осторожности. Эмигрантская коло­
ния была очепь пестрая и политически малограмотная.
Тут были и выходцы из западных губерний, бежавшие от
погромов, и дезертиры, эсеры, бундовцы, меньшевики,
анархисты.
Были два адреса, которыми мы пользовались в те го­
ды: часовщика Данпсльсена (потом он многие годы слу­
жил швейцаром в нашем полпредстве в Норвегии) и адре­
сом Эрики Ротхейм (это позднее).
Я часто думаю, что семь месяцев, прожитых в 1915 го­
ду в чудесном воздухе Хольменколлена, на многие годы
вперед сберегли мне здоровье и силы.
Когда началась подготовка Циммервальда — приехали
шведские левые (Хеглунд и др.) для совещания со мной.
Я паппсала им декларацию, согласованную с Владимиром
Ильичей. И они повезли ее как «свою» па Цпммервалъд-
скую конференцию. Владимир Ильич ее похвалил.

ПЗ НОРВЕЖСКОГО
ДНЕВНИКА
1915 ГОДА

ХОЛЬМЕНКОЛЛЕЕ!

2 июня,
Пишу в электричке. Еду «по делам» в Христианию.
Моя тетрадка — мой дневпик—стал моим поверенным
и утешителем. Здесь не с кем душу облегчить. Мпе всегда
кажется: «Надо писать не только для себя. Но п для дру­
гих. Для каких-то далеких, неизвестных женщин, которые
будут жпть потом»...
Пусть видят они, что мы вовсе не были «героинями»
* Народный дом.—Ред.
175
и «героями», а самыми обыкновенными людьми. Но мы ве­
рили горячо и иламеаио. Верили э пашу цель и шли... Мы
бываем сильны, по и очень слабы...
В день, когда я уезжала из Тронхейма, Трапмеля поса­
дили в тюрьму. «На 10 дней — на хлеб п воду». Мы его
провожали до тюрьмы и сунули бутылку от «Lotion» для
волос с крепким бульоном. А я дала ему цветы. Он скон­
фузился. Довели до ворот. Тяжелые ворота захлопнулись.
И у меня сжалось сердце, как за близкого.
Сегодня письмо от Лепина: пишет о том, что решили
издавать в Швейцарии журнал «Коммунист»1, направле­
ние ясное — пптеризЦпопалыго-революцпоипое. Название
хорошее — «Коммунист». Социалисты уже сейчас ие вы­
ражают того, чего мы хотим, к чему стремимся. Слово это
опоганили социал-соглашатели, осквернили, запачкали
кровыо. И я обрадовалась, что название уже само много­
обещающее. Согласилась па сотрудничество.
Это окончательный разрыв с «Нашим словом»2. Давно
нарастало. Фактически связи с ними и нет. Есть такие
и в .«Нашем слове» (Безработный-Мапуильский, Антонов-
Овсеенко). Это паши единомышленники, а остальные со-
цнал-пзменкикп. Статьи Аксельрода... От них тошпит.
Помню, как я его возненавидела в прошлом году за исто­
рию с Малнновскпм3.
Итак, решила участвовать. Это не только разрыв
с «Нашим словом», это печто большее... Это приобщение
к тому революционному ленинскому крылу, которое идет
в практический бой с войной и капитализмом. Многие го­
ды нас будут поносить, преследовать... Тех, сдавшихся,
социал-шовинистов — их будут гладить по головке, а нас...
На этом пути ищет много страданий, потребуются еще
и большие жертвы. Странно дрогнуло сердце, когда я с ра­
достью прочла письмо Ленина. Я знала, что это новый,
тернистый путь, по было радостно: путь правый, верный.
Так надо. Как будто все еще не догола до настоящего, еще
не совершила положенного мне. Здесь — довершу!
Разговор с Внднесом. Он числится «в левых». По-мое­
му, только «числится». Зашла в редакцию «Социал-демок-
ратена». Начала с организации женщин. Сказала, что ду­
маю: мало делают, пе так делают и пр. Виднее слушал и со­
глашался. Но что он сделает? Понял ли меня? Захочет
ли комитет? Я предложила ему статью о съезде. Прогля­
дел — испугался:
17G
— Нет, этого нельзя печатать. У нас сейчас в партии
кризис. Нельзя допустить раскола. Члены стоптипга* сей­
час раздосадованы. Надо вести осторожную линию.
— Почему вы боитесь раскола? Сейчас это но было бы
вредным. Это поможет интернациональному рабочему дви­
жению. Норвежцы покажут путь.
Но он и слышать не хочет: впереди выборы. Всю так­
тику, всю деятельность партпи опп приспособляют к вы­
борам. И это в момент мирового пожара! Кругом пламя.
Пролетарии гибнут десятками тысяч во славу империализ­
ма, а они — о выборах думают. Плюнуть и уйти! Но еще
надо договориться по вопросу милитаризма.
— Вы пе находите, товарищ Виднее, что съезд 4 съехал
на компромисс? Л иния подготовительной комиссии была
миого четче.
Морщится. Не соглашается. Разъясняю:
— Для интернационального движения пмеппо сейчас
было бы полезнее, если бы съезд резко осудил Германию
и Францию за голосоваппс по бюджету. Ведь над вами да­
же не нависла воина.
Он не согласен, он не хотел «порицания». «Принцип»
в сторону, когда дело идет о том, чтобы не «рассердить
стортингсменов»! Нет, Впдпес пе интернационалист. Ему
бы почитать Ленина...
6 июня.
...Вчера отослала статейку для «Коммуниста»5. Не­
удачную. Не ладилась. Я не могу, не умею писать наспех,
по заказу. Надо, чтобы во мне что-то рвалось наружу,
тогда могу сказать, а иначе... Третьего дня епдела до
2 часов ночи, в 8 часов утра уже опять писала, мучи­
лась...
А именно для «Коммуниста» хотелось бы дать что-ни­
будь интересное и удачное...
Не работается сегодня. Хотелось мпе очень написать
брошюрку о войне, простенькую, но отпадает охота, когда
но знаешь, как отпечатать. На какие средства? Вспоми­
наю, как работала в это же время прошлую 1веспу, часов
по 8—10 в депь. И все зря! Книга «Общество и материнст­
во»6 до сих пор не вышла! И если выйдет — опа все-таки
не даст того, что дала бы год тому пазад. Ужаспо боюсь,
что Бонч7 затерял 27 страниц библиографических мате­

• Парламент.— Ред.
177
риалов. А восстановить? Невозможно!.. Ведь эти книги же
в Берлине...
«Крест материнства»* не напечатан. Брошюрка о ма­
теринстве конфискована. Пять-шесть мелких статей о ма­
теринстве к конгрессу в Вене9 не напечатаны, так как все
прервала война. Отчет о деятельности русских работниц,
тоже составленный к Венскому съезду, так и не напеча­
тан. Ведь отчетов женский социалистической секретари­
ат из-за войны по издал.
Все это обидно. Столько работать, столько вложить сил
и чтобы все это пропало... Теперь я часто думаю о том, что,
если я умру, мне некому передать своих записок для на-
печатаппя, записок, писем, всего, что представляет изве­
стный интерес психологический, а быть может, и истори­
ческий. Кому это интересно? Кому это важно из тех, кто
возле меня сейчас?..
13 июня.
Прпшла телеграмма от редакции «Коммуниста». Моей
статьи они еще не получили, по в ответ на мое предложе­
ние напасать о норвежском съезде отвечают просьбою —
выслать эту последнюю статью. Прошлая так мепя не
удовлетворяла, что я обрадовалась возможности написать
лучшую...
3 июля
...В России что-то совершается, нарастает. «До рево­
люции еще далеко, по пробуждение, отрезвление идет,
п события неизбежны», — сказал один из русских приез­
жих. На днях соберется Дума. Особенно чувствуется нара­
стание о п п о з и ц и о н н о г о настроения в Москве среди про­
мышленников. Ну, конечно, «Пенни прав, когда говорит,
что «мепыдее из зол — поражение России». И если бы все
социалисты так думали п все социалисты так действова­
ли — тогда не очепь-то развоевались бы друг с другом го­
сударства. Дезорганизация внутренняя в каждой стра­
не — гражданская война. Да, да, прав Лепин! Я сначала
не попимала этого лозунга10, он казался недостаточно
дефшшрован, но теперь я его схватываю и поддерживаю
всем существом.
Локаут и генеральная стачка, которые висели в возду­
хе, очевндпо, миновали здесь. Строительные рабочие еще
бастуют, 12-ю педелю, но, вероятно, теперь и этот коп-
178
флпкт будет улажен. Стачечники получали по 9 крон, по­
том по 10 крон в неделю. Поди-ка проживи на это!.. Вот
тут-то и есть великая, красивая сила — сила рабочей соли­
дарности.
Ах, если б этот дух проник бы уже во всю жизнь. Это
такая красота, что-то величавое и трогательное. Двена­
дцать педель 5 тысяч человек живет на 10 крон в неделю.
Зато, если победят, — это не их только победа — победа
класса и укрепление духа солндарностп п борьбы... Сейчас
при разобщенности междупародпого рабочего движе­
ния — это так пужпо. Это главное — интернациональная
солидарность...
5 июля.
Они но победили. Центральное бюро профсоюзов по­
шло па компромисс, на уступки... Строительные рабочие
идут на работу после 12 недель забастовки, ничего не вы­
игравши фактически. Центральное бюро отступило перед
угрозою локаута... 5 тысяч человек промучились 12 не­
дель, чтобы ничего не добиться. Организованный пролета­
риат ие встал на их защиту... Крепость сдана без послед­
него, решительного натиска, боя... Тяжело. Больно занпх!
Юношеские организации это понимают. Олауссен вол­
нуется, глаза горят... А дипломат Оусланд (профсоюзный
вождь) уверяет: прекрасно, что конфликт улаж ен— сей­
час по время «бастовать»...
Мировые события идут своим чередом. Канонада но
прекращается. Кровь льется на всех границах. Судьбы
стран, пародов и пролетариата решаются в эти дни...
А здесь идет своя маленькая борьба, в тесном националь­
ном кольце...
Сегодня сразу два таких различных письма: от Лепи­
на и от Мартова...
Ленинское письмо содержит принципиальный вопрос.
Он спрашивает мое мнение. Тут же определяет свое, един­
ственно приемлемое. Письмо и принципиальный вопрос
заставляет серьезно поразмыслить. Вопрос идет о том: яв­
ляется ли лозунг полного разоружения шагом вперед (как
я писала в статье) по сравнению с требованием милиции
плп это неправильная постановка всей проблемы? По
мнению Ленина, мы накануне социальной революции.
Народу выгодпес быть с оружием в руках. «Надо быть во­
оруженным, чтобы сделать революцию». Так. Но сейчас,
179
ссйчпс можем лп мы, интернационалисты, защищать это
требование? Не стушует ли это грани между нами и со­
циал-шовинистами?
Я еще не совсем продумала этот вопрос...
11 июля.
Только что проводила Мпшулю. Моего хорошего, чест­
ного, чуткого мальчика. Уехал. Когда я с таким волнени­
ем щдала его па вокзале 6-го, я не думала, что (у нас] все­
го четыре дня впереди.
Сколько за эти дни было радости п грусти. Над его
родпоц головкой виспт уже угроза призыва. А Миша твер­
до пеприемлет войны. Какое это было счастье: мы оказа­
лись вполпс созвучны в основном. Коиечпо, как бороться
с войной — это ему еще чуждо, неясно. Но что Мишупя не
«патриот» русского царского отечества, что он пони­
мает, что это вонпа империалистическая,— это главное,
основное.
Трудпо сейчас дается жизнь Мшлуие. Он точно стар­
ший взвалил па свои юные плечи многие заботы, которые
должны бы пестп за пего отец пли я. Я научилась за эти
дпи уважать этого стойкого, чуткого и отзывчивого чело­
века.
И вот — оп уехал. И уже не могу ждать его. Когда
увижу?

...Передают характерные новости о том, что творится


в России. В армии между полководцами — невообразимое
соперничество. Каждый за себя. Губит соседа, чтобы вы­
двинуться. Губят сотни тысяч людей, молодых... Карье­
ризм, соперничество, подставляют поиску. Кому? Своему
же соратнику. Это хорошо с точки зрения «разложения»
системы. Но за что же, за что губятся эти молодые жпзпп
крестьян, рабочих?
Поражение в Карпатах было песлыхапное". До пора­
жения поговаривали о мире. Сейчас слышать не хотят.
Чаще п чаще случаи сдачи в плен целыми частями. «Сол­
даты не хотят воевать». Это знамепательпо! Это я напишу
Ленину.
Нехватка амуниции. Жалобы па неподготовленность
к войне, па отсутствие путей сообщения — дорог. Архан­
гельский порт переполпеп. Товары лежат неразгружен­
ные. Недостаток подвижного состава. Комапдоваппе Ник.
180
Ник12 сильно «критикуют». Ио, конечно, никакого «ново­
го курса» в политике нет и быть не может. Сухомлинов
смещен из-за Мясоедовской истории'3. Подкупы и преда­
тельства. Дороговизна и спекуляция.
Картина ясна. Будет ли народ терпеть?
«Ответить на войну империалистическую — войной
гражданской». Объективно все ведет к тому, что народы,
то есть рабочие, не могут молчать и терпеть. Но когда,
когда они скажут своим правительствам: «Стоп! До­
вольно!»?

Еще слышу м и л ы й голос Мишуин... Так было сладко


засыпать с сознанием, что мы под одной крышей... Пусто
без него!
20 июля.
...Поражения русских. 32 тысячи пленных. Немцы
идут на Ригу14. Обход с тыла возле Варшавы.
Инк. Ник. требует еще 30 гысяч «свежих сил»!..
22 июля.
Читаю «Бернер Тагвахт»15. Это сейчас единственная
газета, которая ведет войну с соцпал-шовппизмом и ра­
зоблачает действительных виновников войны во все сто-
ропы фронтов. Конечно, «Бернер Тагвахт» — это далеко
пе позиция Ленина, пет четкости и революционной пря­
моты. Нет основного лозунга — превратить империалисти­
ческую войну в воину революционную. Но газета группи­
рует вокруг себя тех, кто не мпрптся с войной. Это первый
шаг. Вчера провела вечер с «молодыми» (норвежский
Союз молодежи). Перевела пм тезисы Ленина (ноябрь­
ские)1®. Дискутировали. Разъясняла.
Чем больше вчитываешься в этот важный глубокий
документ, тем положения Ленина яснее открывают путь.
Это по просто «апалпз», это тактика, это действие. Это
политическая программа. Прежде всего во всех странах
разрыв со всеми социал-патриотами. Разрыв решительный
и безжалостный. Затем направить усилия рабочего класса
в каждой страпе, и прежде всего в странах воюющих,
против собственной буржуазии. «Не сотрудничество клас­
сов», как сейчас, а именно острейшая, беспощадная, от­
крытая классовая борьба. Баррикады в ответ па войну.
Это мне но душе. Это то, что надо было сделать
181
4 августа17. Это то, что чувствовалось, когда мы говорили
с Карлом Лнбкнсхтом » пе сумели оформить мысль, найти
лозунг.
Использовать войну империалистическую п превратить
ее в войпу гражданскую — это лозупг. Не лозунг мира,
а превращение современной империалистической войны
в войну гражданскую. Еще недавно мне казалось, что ло­
зупг мира все исчерпывает. Сейчас мпе ясно, что это тот же
оппортунизм. Мало понять причины войны и быть против­
ником войпи, надо знать: какими средствами бороться с
войной. Это главное.
Это то, что говорит Лепин и что пе пойдешь в «Нашем
слове». Рабочий класс только тогда восстапет против вой-
пы, когда ему будет ясно, как бороться с войной.
Для России лозунги простые, яспые, как кристалл:
демократическая республика, 8-часовой рабочий день и
отобрать землю помещиков.
Эта война неизбежно приведет к социальной револю­
ции, ясно п неизбежно.
В Германии «спартаковцев»’8 преследуют, но они живы.
И с ппмп связь пе прекращается. Три имени сейчас со­
гревают душу: Карл, Роза, Клара19.
Это в противовес пзмепнпкам-шовшшетам: Вапдервсль-
де, Геду, Шейдсману...

26 июля.
...Вернулась поздно домой: письмо от Ленина20. И июля
в Верне состоялось предварительное совещание интерна­
ционалистов (международных)21. Но сразу же наметилось,
что конференция боится взять слишком отчетливую линию.
Это пе совещание тех, кто намерен положить первые
камни в фундамент III Интернационала, а совещание
«примирителей» правых и левых — социал-шовинистов и
революционных интернационалистов. Большую роль играл
Аксельрод. Предложение большевиков (ЦК) провалено.
Левые немцы не приглашены и т. д.
Лепин... просит [привлечь и] подтолкнуть левых сканди­
навов. Зпачпт, намечается большая работа. Помочь выяв­
лению левого интернационала — необходимо...

27 июля.
...«Левое течсппс» в «Нашем слове» мспя уже не удов­
летворяет. Это — тоже «половинчатость». Писать буду (сс-
182
ли будут печатать), по идти с нпмп — пе могу. Не могу
поддерживать то, во что пе верю всей душою.
Сейчас важна четкость а прямолинейность пути, то, что
во всех статьях Ленина. Работаю над тем, чтобы расска­
зать, подтолкнуть моих норвежских друзей па путь боль­
шевиков. Чем мпе путь этот яснее, тем с большим рвением
хочется заставить здешних левых принять наши положе­
ния (т. с. мысли Ленина).
28 июля.
У меня была Леля Д[анпельсен] «с письмами» (поль­
зуемся ее адресом). У нее четверо детей, муж — фанта­
зер, вечно без заработка (чыннт часы)... Материальное
положение — из рук вон плохо. Но в ней жив «огонек»,
она тянется к вам...
Мы долго говорили с ней вчера о вещах, которые еще
так недавно составляли центр моего внимания: путь жеп-
щины, пробуждение в пей человека, свободная и равная
женщина! Когда она ушла — я не могла спать. Все ду­
мала о судьбах женщин и что готовит история: ускорит ли,
облегчит ли война «переходную ступепь» для женщин?
По всей видимости — да. Женщина теперь на всех по­
прищах, ее рабочая сила нужна. Ее ценность выросла и
ушла из узких рамок семьи. Это — плюс.

Сейчас опять тревожные дни: ждут разрыва отношений


между Швецией п Россией. Это отразится п здесь. Ощу­
щаем «щупальца войны». Даже среди прекрасных красот
Хольмснколлепа. Что делать эмигрантам? Думаю и о се­
бе: в Англию и Францию нельзя, а в Швейцарию пе про­
браться. Опять Дания?
Ханнес Шельд пишет по поводу того, что п Швецию
могут вовлечь в войну: «Можно умереть от неприятностей:,
а я не хочу умирать от неприятностей, я хочу жпть для
революции».
Да, да, все ясное, что нужно жить для «НЕЕ». Это все
«конкретнее»!
А бои идут. Поражеипя, победы — все равно гибнут
десятками тысяч...

Ходила на свое любимое место с видом па фиорд. Что


за красота! А у пог копошились муравьи. Лезут верепи-
1S3
цами пз щели муравейника, перетаскивают свои яйца.
Через мох, травинки, камешки. Ловко тащут. Такие ма­
ленькие, ничтожные, а чудесно организованные.
Досадно за человеческую глупость и за власть си­
стемы капитализма. Таких воин человечество еще ие зпа-
вало.
В эти дни кое-что спешно написала: статью о Жоресе
(ичера появилась в «Соцнал-дсмократене»), потом не­
удачную, по-моему, вымучеппую статью для «Иптерпа-
цпопальной социалистической организации молодежи»** п,
наконец, составила, п, кажется, удачно, декларацию для
норвежского Союза молодежи на вторую предварительную
конференцию интернационалистов23. Оип припялп се без
дебатов и не пзмепив пп слова. Интересно, что скажет на
нее Ленпн? Это «проба пера», такой декларации еще нс
составляла раньше. Любопытно, как примут?
Просят «воззвапис» к солдатам, к раненым, которых
везут «в обмен».
Задача пролетариата в России — буржуазно-демократи­
ческая революция в России и разжечь социальную рево­
люцию во всем мире. С меньшим нельзя мпрпться. Толь­
ко революция, только баррикадные бои во всех странах
остановят войну. Неужели правые этого не понимают?
Они идут от компромисса к компромиссу. Что осталось от
Нитерпацпопала?
Но новый Нптсрлацпонал, он уже зреет. Он пе может
не возникнуть именно теперь, именно в эту ужасную, кро­
вавую эпоху. Интернационал с лозунгом — долой империа­
листическую войпу, да здравствует социальная револю­
ция...
7 августа.
Вчера была годовщппа смерти Жореса. В Фолькептс-
хаузе устропли по моему настоянию вечер. Говорила. Но
мешает то, что говорю с переводчиком. Товарищи были
довольны. Это время было горячее, часто вижу наших ле­
вых (норвежцев), они все больше проникаются правиль­
ностью позиции Ленина. Решено наконец: Олауссен, Тран-
мсль и Хеглунд поедут на вторую предварительную кон­
ференцию интернационалистов (в Швейцарию). Но от
партии, а от Союза молодежи. Это и лучше. Онп будут
свободнее.


2 августа.
Варшава пакапупс падсппя. Немцы окружили русские
войска. Новая победа немцев — повая затяжка кровавого
кошмара. Как я ненавижу этих изменников, этпх трусов,
отпх шовшшстов-соцпалнстов.
А на дне сердца шевелится беспрерывная сосущая
тревога: как будет с Мишей?
Все это вместе — ужасно.
Если бы эти предателп не голосовали год тому назад!*4
Их бы расстреляли? Ну и что же? Рабочий класс знал бы
за что п скорее пашел бы свой путь к конечной цели.
Вечером.
«Соцпал-демократен» сейчас самый важный п единст­
венный оргап мирового рабочего класса, вернее, авангарда
его. Это подораздел, и очень четкий, очень резкий, между
социал-шовинистами п интернационалистами. Досадно,
что это на русском языке. Надо работать над его распро­
странением. Этому же послужит и журнал «Коммунист».
Только что вернулась из Фолькснтсхауза. Очень долго
обсуждали с Олауссеном и Арвпдом Хансеном «основ­
ное положение»: поражение правительств п буржуазии в
каждой страде должно стать лозунгом. Это то же, что
говорят п Карл Лпбкпехт. Но Ленип идет дальше — не
просто поражение, а «превращеппе войны империалисти­
ческой в войну граждапскую». Это революционнейшая
мысль. И это открывает путь к действию. Они (норвеж­
цы) готовятся к конференции.
Слухи, что в Германии среди рабочих растет ропот.
«Спартаковцы» не покладая рук работают подпольно.
Я уговаривала норвежцев послать туда человека: опн же
нейтралы, опп могут. Но говорят, что им не так просто
получить сейчас право па проезд.
Для меня теперь совсем ясно, что никто так эффектив­
но не борется с войною, как Ленин. Остальные — половин­
чатость. Только ударом масс, только волен пролетариата
можно ее остановить. И эту волю надо спаять — солидар­
ностью и рспштельпостыо к баррикадному бою. В этом
наша задача.
3 августа.
Наступление немцев продолжается. Торжественное за­
седание Думы25. Обещание «самоуправления» Польше Го­
ремыкиным. (Кто ему поверит? Родзянко, Сазопов?..)
.185
Взяты первые форты у Иван-города. Варшава обречена...
Стынет сердце от этого обилия крови... Этой мукой
наиоепы все часы. Неужели мы когда-то жили вне этого
кошмара? Ведь вот сейчас, в эту минуту идут бои, рвутся
снаряды, гибнут, мучаются, стонут тысячи. Час за часом —
все тот же ужас. Нет дня, не напоенного смертью тысяч.
Это же варварство. Это — безумие.
Думала о моей учительнице Марии Ивановне26. Неуже­
ли ода [может стать] патриоткой? Она, которая первая за­
ронила во мне критическое отношение к «режиму», к со­
циальной неснраведлпвости. Она, которая привносила в
нашу благополучную среду свежую струю борьбы, крити­
ки, недовольства существующим л стремление что-то сде­
лать «для народа», бороться «за народ»...

Большое письмо от Лепина27. Приложена декларация


к следующей конференции. [Его] порадовало, что я со­
ставила декларацию женщин — надо внести лишь незна­
чительные уточнения. Ново у него это упоминание о при-
знаппп «свободы народов». Можно лп это приводить сей­
час? ...Я еще не разобралась. Напишу ему своп мысли.

Новое горе: газеты сообщают, что Клара Цеткин арес­


тована!28 Еще бы1 Как мужественно... она боролась,—
таких нельзя оставить на свободе. Подлецы!
4 августа.
Сегодня фрекен Дундас устроила перед домом шоколад
с пирожным — это день ее рождения. Была Эрика и не­
сколько приятельниц Дундас: женщина-адвокат н двое
служащих в коммунальном самоуправлении. Норвежки
очень самостоятельные, независимые — даже среди сред­
него класса много зарабатывающих. Все онп большие лю­
бительницы лыж н горных прогулок. Завтра фрекен Дун­
дас берет на плечп свой «рюкзак» п одна на трп недели
отпуска уходит в глубь гор Хардангер.
Я ей завидую. Она звала меня, по сейчас — нельзя. По­
ручения.
Сегодня годовщина голосования в рейхстаге. Жуткий
был день. Шли с Карлом Лпбкнехтом по Тпргартепу п не
верили слупившемуся... День сдачи ннтерпацпопальпых
п о з и ц и й . В тот день впереди разверзлась бездна. Не было

пути.
1SG
Сейчас легче. Я вижу, чувствую рост оппозиции левых
сил и зпаю, что этот год, точнее Ленин, нас многому
научил. Вокруг Ленина идет собирание сил «молодых».
Рухнули стены начинавшей коснеть «немецкой школы»,
оппортунизм привел в болото. Но уже пульсирует, выби­
вается наружу живой революционный дух искания. Левые
всех стран группируются, организуются в духе Ленина.
Нас мало, по опн есть. Мысли (Ленина] отрезвляют умы.
Сейчас это самая яспая голова. Много работаю над пор-
вежскпмп «левыми». Но теперь уже главное достигнуто —
они сдут п, значит, войдут в непосредственный и живой
контакт с Лепплым...
5 августа.
В Думе «многообещающие» речи Сазонова, торжествен­
ное заседаппе. Опять «новая либеральная эра». Досадно
и смешно. Прекрасно знаем мы цену этим обещаниям. Но,
значит, в России тревога? Ну, разве не прав был Ленин,
что из двух зол «поражение» России меньшее зло, чем
победа. В России обещают «равноправие» инородцам!

Уходя, маленькая женщина (Леля Данпельсеп), вя­


зальщица, жена часовщика, сказала: «Как хорошо, что вы
живете не в городе. Когда я думаю о вас — надо мыслью
подыматься в горы, вверх. В этом — епмвол».
Странная маленькая женщина, с живой, чуткой, вос­
приимчивой душой. Как она уцелела в этом темном цар­
стве мещанства? Свекровь, муж — все похоже на «Темное
царство» Островского, только мельче, пуднее, с неотвяз­
ной заботой о хлебе насущном, с борьбой пз-за копейки, с
грошовой экономией, недоеданием, с вечной заботой о завт­
рашнем дне и с мечтой мужа «о миллионах»...
Эту среду, типично мещанскую, мелких буржуа, я еще
здесь не знаю. И мне любопытно слушать ее рассказы,
живые, образные. Детство, проведенное в табачной лавоч­
ке, покупатели: студедты-мсдпкп, рабочие, мелкие чинов­
ники... Потом ее «служба» в семье, в качестве иолупри-
слугп. Потом — замужество. Оп — мастер, рабочий, те­
перь бьется удержать «мастерскую» с двумя рабочпмп-сы-
новьямп. Долгп, отсутствие оборотных денег. Ода стала
вязальщицей, чтобы было детям па молоко. И пишет, пи­
шет с детства. То, что вчера прппссла: стпхп, сцепки —
свидетельствуют о том, что есть, есть в ией «огонек». Та­
187
лант? Или простая наблюдательность? Или чуткая, топкая
женская душа? Нс зпаю еще.
Я наблюдаю за пей, как «естествоиспытатель». Инте­
ресуюсь ею больше умом. Сердце мое не задето ею.
Да теперь я в него не так легко пускаю.
Надо перевести ленинскую декларацию для кон­
ференции28...
6 августа.
Варшава взята. В «Речи» пытаются обелить положение.
Из Финляндии доставили «посылку» — идут репрессии,
усилили русспфпкацпю. Хорош курс па либерализм!
За «патриотизм» помилован Бурцев!
К. п М. хлопочут за думских депутатов (наших)30. Но
разве присяжные поверенные примут помилование? Пет­
ровский? Никогда!..
10 августа.
Совсем удцвптельпо. Вот уж пе ждала такого исхода,
такой возможности приложить своп еллы, л именно так,
как я страстно желаю. И где могу «разверпуться».
От немецкой (левой) секции Амернкапской социал-
демократической партии письмо с предложением прпехать
в Соединенные Штаты па четыре месяца с тем, чтобы объ­
ездить ряд штатов (до Сан-Франциско включительно, при­
близительно 80 городов) и агитировать против войны. Со­
брания по преимуществу чисто рабочие. Некоторые в боль­
ших центрах — для более широкой нублпкн. Это так не­
вероятно хорошо, что я задыхаюсь от радости и боюсь ве­
рить.
Но па моем столе письмо. Я нашла его, вернувшись от
Эрики (из Христиании) вечером. Перечитала письмо два
раза. Постояла у окна. И тут же послала телеграмму:
«Согласпа. Условия письмом».
Сейчас ночь, но я от радости нп спать, ни работать не
могу. Завтра же запрошу Лепина. Это же то, что нам
сейчас надо — найти доступ к широким массам. Их
расшевелить. Иначе Америка может тоже стать базой
воГшы.
Это сказочпо хорошо. Это — счастье. Это ликование!
В письме ссылаются па то, что, когда Карл Лпбкпехт
был в Америке31, он нм про мепя говорил и опп меня ра­
зыскали теперь.

168
24 августа.
Было горячее время: готовили норвежцев к конферен­
ция Цнммервальда. Много пересылок и прочее. Дискус­
сии по отдельным пунктам со шведскими и норвежскими
товарищами, по в общем — едипомыелпе...
Был ряд событии па театре войны: все новые пораже­
нии. Палп Ковпо, Осовец, Брест-Лптовск.
В Государственной думе «историческое» заседание32.
А о чем говорили? Простые перемещения лиц в прави­
тельстве. Чхенкели исключили пз заседания за резкость
выражения, но и у пего — никакой политической лпппп —
частности. Нет настоящей революционной критики. Не
знают они там настоящего пути, не доходит до них голос
Лепина. Речь Маклакова — хвалят, а к чему сводилась:
The right man in the right place — соответствующий че­
ловек па соответствующем месте.
Что за политика? В такой момент!
Если сейчас, теперь не будет революции в Россия, то
лс знаю, когда ей и быть.
Были еще два события за это время: приезд Хеглунда,
совещание с пим и с Олауссеном, подготовка к Интерна­
циональной конференции.
Шведы тоже полпостыо присоединяются к моей дек­
ларации.
Второе: приглашение от левой секции Американской
социалистической партии приехать туда на четыре меся­
ца для агитационного турне.
27 августа.
Немцы паступшот и наступают.
Германия начала свое развитие с того пупкта, которого
достигла Англия после столетии капиталистического на­
копления. Она могла брать последнее слово техппкп, об­
заводясь организацией производства. И, конечно, этим
облегчала себе развитие производительных сил.
Англия — отставала. Германия — забирала рынки. Что­
бы выдержать соперничество Гермапнп иа мировом рынке,
Англии бы пришлось отделаться от всех устарелых ору­
дий, так сказать, «обновиться», аппулировать свой накоп­
ленный «постоянный капитал». Задача нелегкая, почти
неосуществимая.
Я думаю о России. Кто бы пс победил — между Анг­
лией и Германией еще мпогпе десятилетия будет идти
борьба, обе будут друг у друга оспаривать власть иа миро­
189
вом рынке, а значит, и свое политическое господство. Что
будет с Россией? Развитие ее производительных] и техни­
ческих сил должно начаться с того пункта, который сейчас
достигла Гермаппя п Америка. Естественно, она сможет,
объективно говоря, значительно скорее зашагать по пути
развития производительных сил и техники.
Тогда неизбежна борьба между ней и Гермапнсй?.. Но­
вая война, новые страдания.
А там вырисовывается капитализм Китая и Японии.
Растет капитализм Североамериканских Штатов.
Выдержит ли человечество все эти испытания? Но одно
ясно: капитализм действительно достиг своей высшей
з очки. Мы на повороте псторпп. Мы переживаем ту же
эпоху, как при переходе от средневекового феодального го­
сударства с его рыцарским войском, с его замкамп. Мы
па повороте к социализму. Быть может, сейчас это лишь
первые зачатки этой борьбы — негативные [разрушитель­
ные]... силы. «Строительное пачало» — революционная сила
еще недостаточно крепка. Быть может, десятилетиями бу­
дет длиться эта борьба. Но ясно одно: современная мировая
война не разрушила теорию научного социализма, а под­
твердила ее.
С помощью грандиозных мировых крахов, борьбы на­
циональных капиталов мы подходим к тому моменту, ког­
да перед цивилизованным человечеством встанет пробле­
ма: погибнуть или реорганизовать производство па нача­
лах обобществленного труда, оргаппзовать не националь­
ное, а мировое производство. Мы думали, что эту дилемму
породят «кризисы», это была ошибка. Не в кризисах дело.
Борьба разрослась шире — это борьба национальных ка­
питалов за мировое господство. Вспоминаю теорию разви­
тия народного хозяйства: по ступени переходы от общин­
ного к районному хозяйству, от районного к национально­
му, теперь — от национального к мировому.
Капитализм создает объективные условия для этого
перехода, от рабочего класса зависит теперь субъективное
воздействие па ход исторического развития. Рабочий класс
может ускорить этот переход. От пего это зависит.
И это единственный нормальный исход.
Другого нет!

Напряженно жду ответа из Америки па мою теле­


грамму. На приглашение партии ехать я пи секунды нс
190
колебалась. Я решила бесповоротно. Приглашают па це;
лых четыре иесяца. Еслп еду, то придется выехать 26 сен­
тября, а 12 октября — начало турне. ^

Раппяя осень у нас. Цветут осенние цветы. Дни еще


теплые, но в воздухе что-то осеннее, краснеет рябина.
Н почп — августовские, лунные, тихие...
28 августа.
Клару Цеткин арестовали больную. Очень больпую.
Гнетет бессилие что-либо сделать. Даже протеста пе про­
вести. Протест охватит только левых — это горсточка.
Пе только здесь, но п по всей Европе.
Может быть, в Америке можно сделать больше?
Думаю сегодня о Лпбкнехте, о Розе, об Отто Рюлс.
Это сейчас «светочи». С ними отдыхает душа. Они спа­
сают веру «в силу идеи». Нашу линию понять трудпее, но
рабочие ее схватывают здоровым инстинктом. Вот отчего
мне сейчас так страстно хочется в Америку — там у меня
будет широкое, полное, тесное общение с рабочей массой.
Лепин пе только одобряет мою поездку, но и дает зада­
ние33. И это еще больше бодрит и радует...
1 сентября.
...Эгеде Нпссен — старый партийный революционер.
Это тот самый знаменитый почмейстер в Вардэ, который
еще в 1905 году имел у себя нелегальную типографию и
печатал для русской партии литературу. Он не похож па
норвежцев, слишком сладко-вежлив и носит галстук боль­
шим шелковым бантом «а ля художник». Но, в общем,
симпатичный. И сразу, выслушав от мепя позицию леппп-
цев, сказал: «Копечпо, Ленпп прав».
Оп будет полезен.
Интересует нас еще Эллпзи Бессель. Она живет на
Крайпем Севере за полярным кругом, в Киркенесе. Чело­
век безпадежно больной, но мужественная революционер­
ка и противница войны. Издает свой журнальчик. Ленпп
с ней в переписке. Она его боготворит. Эгеде Нпссен много
о пей рассказывал. Это — интересный образ.

На днях мы, трое жепщпн — Люба, Эрпка п я,— реши­


ли провести вечер необычно. Приоделись, «напудрили нос»
191
и поехали па Дроппппг, па фиорд. (Дроипппг — это рес­
торан вроде поплавка.) Чудесный был вечер, совсем лет­
ний, с необычайно яркими красками, воздух чпет и про­
зрачен, как осенью, а теплый будто лето.
В Дроипппге сели па террасе, откуда впдпо, как воз­
вращаются с фиорда, подплывая к ночной стоянке, «бе­
лые мотыльки» — парусные лодки. Прелестная картина:
синяя, синяя вода, голубовато-розоватое небо и много, мно­
го бесшумных белых парусников. Как мотыльки.
Заказали кто что хотел: Эрика и Любочка бутерброды
н полбутылки красного вина. Любочка еще папиросы.
Я — вертерэль — сладкое, безалкагольпое пиво — и пи­
рожные. Коиечпо, и Эрика и Любочка удивлялись моему
вкусу. Мне надоело, что ко мпе все всегда пристают: «Как,
вы русская и не курите?» — «Не курю п никогда пе чувст­
вовала потребности».— «И не пьете вина?» Тот же ответ.
«Какая вы добродетельная». Причем «добродетель»? Зато
я ем «свыше нормального» всяких сладостей. Эрика ужа­
сается, что я из своего ежедневпого бюджета на еду [2 с
половиной — 3 кроны] трачу 50 эре па сладости.
Чудесный был вечер па Дроппинге. Мы много, много
хохотали... Любочка очень удивлялась, что я никогда но
была на Дронпипге п вообще нп в каких таких местах в
Христиании. Во-первых, некогда, во-вторых, бюджет мой
не особенно растяжим.

2 сентября.
Хеглунд и Т. Псрмап уехали па конференцию в Берн31.
Как это будет? Мы это рассматриваем как первый дейст­
вительный шаг развития интернационального движения
против войны. Будут и немцы. Своего рода собирание по-
вого Интернационала. Но поймут ли немцы и др. позицию
ленинцев? Сейчас это самое важное.
Много беседуем с Вяч. Ал. Темичевым. И хотя он и
эсер, но в вопросе отношения к войне — мы созвучны.
Впрочем, я много над ним поработала эти два месяца, что­
бы «очистить от путаницы» его мозги. А давно ли сама
думала, что лозунг «мир» — все исчерпывает? Все дело,
как добиться мира. Дело — в движении, в воле к этой
цели. В «революционной тактике».
На театре войны все то же — немцы идут вперед. За-
пяли железподорожпую липшо Ковно — Вильпо. Злой
юмор говорит: «Русские в порядке отступают, немцы в па-
192
А . К о л л о н т а н ш е с т и л е т . 1 8 7 8 г.

Усадьба деда в Куузс. 90-е годы.


A. M. Коллоптай в юности. 1888 г.
А. М. Коллонтай с мужем н сыном. 1897 с.

А. М. Коллонтай, Е. Д. Стасова (крайние


слева) в библиотеке Рубакина. Конец
90-х годов.
Основы 1к>спитян!я по вгляаыгь Доб­
ролюбова'
MUUHC.
ш ш ш |МMtWTO. ««frltjOTI. . пимам ■ и*Т«
иНмая (mfi
•*faiwa и liltаа»
rf «и мм**«•**'>' im* мм M)Иаи
ewн
err»
<► -.
ПЕДЛГОПГСЕШЛ
R y w i M fu m Of— m ; ^ n t i r r i .
н а м М П o p iM t
n M«l—»Г
Ip m t e i f ! м л » , « м и »
М # я т
НАУЧНО-ПОПУЛЯРНЫЙ MIL 1Ц»IMIt UHil'lM Й
iipaMl Mil ri^Nt)U M
hi— ■«t i l м
■ m ■ !•« * ) . T u r n r tf M it in tfliM n i w n u « м м
< MMtMt* ИНИ ЧИИМ111WM Я A.
В » n n « M fM * . M M 4 M W l l n n N M V M f r u « J M i .

С ЕН ТЯ Б Р Ь

сл«тm rrn M i n . ittM H M * « М М М * МММ »


кft Кк * I*. л U •HID #*\ n UIIT'MtfeIMIMf

»Ш1И!Ш»штц ШН1, -Cal. MKU. «2 В К З Г и Г И Й Д Ы Й Г Л В 0Ч 1Й хлгиъ


вг «таргь i якам им г.
«Я. Лсиентаи S a lle A l c a u r . 190. т м е l i t C B O IS Y . 190
МЧПМПСЯ
т о а. К О П Л О Н Т А Й

СОЩАЛЬНЫЯ ОСНОВЫ ЖЕНСКОЕ РАБОЧЕЕ ДВИЖЕИ1Е


ЖЕНСКАГО ВОПРОСА ичш ГО1Я0 n I 4iC ИТ

Плата ialift.Vt 3 0 r««:>NAav


Чм» |ЧМ<»*t*0*V И »
иь<иI»Иа
ги«*тштчтт*»лг*гц amour
tiu n m н и м м m iM R i i r i M ii
... hi
„КЪ ВОПРОСУ ОБЪ МНТЕЛЛИГЕНфИ .
«—Первая страница работы А. М. Коллонтай
«Основы воспитания по взглядам Добро­
любова», опубликованная в журнале «Об­
разование» № 9 за 1898 г.

Обложка книги «Социальные основы жен­


ского вопроса» (1999 г.) и объявление
о выступлении Л. М. Коллонтай с лекцией
в Париже в 1911 г.

А. М. Коллонтай в 1993 г.
На Международном конгрессе И Интерна­
ционала в Копенгагене. 1910 г. (Л. М. Кол-
донтай в первом раду в центре).

Л. М. Коллонтай в Бельгии во время стач- -*■


кп горняков. 1912 г.

Обложка книги «По рабочей Европе» -*


(1912 г.) и объявление о лекции А. М. Кол­
лонтай против войны (1912 г.).
ilm m ii. g r atis г т P ro te s t!
XU«m*«*rwМ яЛи l*\i .fc«:r~
J5 tm .’Sclobrom" X3
ПОРАБОЧЕЙ ЕВРОПЪ. Ocmonjtrotion gi‘0tn ben Krieg
WtartUH. ®e Ж*п
СМ13ТЫи эсмэы.
tDrat^n ЛЛ1лм <1екпЬяф
Щ
ЫШ1вл w•*!#»га *' •*** ^
|ИЦ| 1Г>ИС>*>И<«и»к M
ScTOpl). 1«нМп<к«ММи М«1Г
в . ( H i ! -W * 9* * * « " W *1
9 §craus jum ^roteft!
•y tMiMMот') m*IWy"-. ***
lltlW•• *|fl;
•>l ■>>|||»и я»•*
нэаяте я м Семеном
"O
Первая эшрован империали­
стическая войпа. Эшелоны
я»*-**— - ,.ц раиеиых с фронта.

А. К.

КОМУ
НУЖНА
ВОЙНА?
в
lti«s I!»п«т.
Ц f* *■ , ,J
I(>«

Обложка брошюры А. М. Кол-


лонтай «Кому нужна воина?»
(1916 г.).
• t i g * ___ _ ____ _
■/ eJt r f " Ы ^ -* * * * * * * ■ " ' Ц # ' ..у *
" Г* * /* $р**-*~~*^Ы
'г ** М & *+* *мм« *r jjtf*y+ A »w А р**/
Л * ^ с + U * p * ^ 'S U + £
Crn&c4~m~f+s Jiwcrt-7*..
л* С£~<& ****** £ с&+^у гт^^У) *4 •••
c^N Z ♦Зм . У » ^ * ^
* f \ "s * ♦ tic£++ ***’
Jy. ./ £ ^ A y iO ^ w O 0^»***,
X x Чс+Г* c* ,*+«2 %*£*£ . ^
* ss,, ic/. v
.. >rt *<** ччГ'**** #
'■ ^ r 7** *’ 3yps++ * Y y* * * -.
♦ aC ”£ £ £ if* * * r *****

fr '- 'X <ir 3e*


*w№*~+ c^ * *7*^^ A*'**T’*"){p*A4-*** jy^A _
U r f* ^ y y~ * # y * ** ‘-utf* ' £■ */4L
jy*/**, **«• &
^ Mrr

C . J v X r r * -<£-•*, a-v * -* - -
* <fr+~ Vf*"** фф* '* & ***j~A*i
* ^ y ,l

Правка В. И. Лениным ру­


кописи Л. М. Коллонтай «Ко­
му нужна война?»
I I Д I f I E N O U G H !

HAL I ! E N O U G H !

EUROPE WANTS US TO
HELP STOP THE WAR
COM E AND HEAR Will Speak at
T * Л
Alexandra f & 1
ARION HALL
Kollontay S e c o n d a n d O a k S tre e ts
■ - ‘A o rfa t . O r X r i I r . •
V * «H Т т д . г - f . U r tlin a l" .1
... - W n i r f xu*h • i v ! 1 i*•*i
l < r ! .i ;» u n t i « I m c r - •
l * , T h u rs . Nov. 18
' " i x l f - i .1 • l . H l . f l •’ '» ! /
‘ r . : •■•tU
8 O C Io c k P. M .

It* t r r t l '. • h r In I|« i I i ' h I'! . i f . . ...


|д > ({.:!!.s A i b . . . . . . ч *»! '••• f - ti r k ii .. ' • *’• Ijn j* P. . . i ...
!*<»» - «i.wluil *■ . tin»!** !*• г II llrilrjf ^.iririb«,i I |*»’
к • n u t w<l - _ • •*
'=••♦**1 .1 4 « ----- tlx w «<«ii :)* ;«•■{*!« ui»l '.tv < .-iu .; - I M l « * b W iil *■
Ш M i:'‘ Ill* 'll* ИМ » W M id b - I n ; . . . . . . . . . ■ «til im u i . '. i •
- * j r . 'l * . Ч м -il I . I t * * 1 4 g l'.j1 '< r< ..■ < » . f ’ll* Ни; .. ! - 1 III I ' f » . P |I > . <■ •
' . ’ ■•!• H H 'V i l « I I'« i* .1*1 it*. I (>• Itrflm i к n u l l . , f>rf ■ «(*'> ' n n ii* .|
• * * <*11*1* I It ( X f l l M i n M id » . ------ ' - ' J < l« * l l" ....... .. ,,, ! ' -
t-riM r* t- X - ,■ .. l*!i .• ' I w ., —
' • I k JM l *- | • •- . ' ..... * .. J ... |J,,.
■ .■ ri'M w il.' l u ’T 4 > » i f s f e f c f " ..f l/4 id l* l. iu.it l lu ■ V ■ /• ■ • ■

\ < W n J 1n » n » > "■ - - - 1 • t .- f l l t I W ill 1и Г " ‘ Ц •• ■ t - » . , |. . |i , f |< |, , Ш | . - - - - r ; . ,


Initituti. ■i‘ - -II Tu ji'»»«it T o c«n»r Mi* * * . s ir 11 1 1 • И * f . i.iliMl .ujn ..f !.|I (>nt.
« i l l I* 'IU 'K » |J 41«Iff -АЛ'Г i .. . *1... i!u - V . 1H 4P
WMir ..... -I* iVnia. M**i*r • ' !. .f J/,I.» м

Mme Alexandra Kollontay


' Л < S I « l t a n i i U t t r i | l e r t n r r r of I n t i - n i t i l l o r i K l r r p u t « l t n n “
s о и л к <; 1 1

Nationalism or Internationalism?
:»UNDAY O C T 24 3:00 P M.
IIK II.I H ALL. И А Ь О М С т ш г и
k' -;* anil Ktmttrfpti М»
Uml^r «itfp -et o( Mialiii Wemrn’» |,r*gur
V( :• \RI i-riKUiAl.L> INViiri»
*% г 'т Т Г * '
f a * & . jWfc-'V-b+AJJyl.
Тfаs -У^О Г
НаАиАг} Z fc & J L x
Ш Щ м*.
4ldtH,*}++)4 д * ,х ^
**ь.
■(^rWXv *Ь. '1е-УА^о~уч~-
Q-KJtee. *M.t*b_c%^
, A <f
/•X'* ..

Набросок тезисов речи


A. M. Коллонтай 4 апре­
ля 1917 г. в защиту по- П РО ГРА М М А
зицин В. И. Лепина па Л К К U I и

объединенном совеща­ „О й«рш стран ы m сам ооборона


нии большевиков — уча­ рабочаго к л а с с а 1',
стников Всероссийского ЧИГЛХ»>Ч1
совещания Советов.
l\ t u i v U l| * it* il O ll*f|UCIir« г ш н и ш !

Программа одпой из Александрой Колоктай


лекций А. М. Коллон­ n Воадоенш.*. 93-то А й р и н 1IN? год к
тай. 1917 г. м 1t < М » IU

I II.UMinwut и ф « т «| ц м п <-4<*
J • ш н » и > 4а 1> y n t i i i l
4 M n W H iW r* 4tH 4«>«v . » Iv fU .V
b L ftu м
j t <ИЯ|ЦМ1 П H U U l
" K u M l I U M - » Ч « и &4|4tt .ЦЯД1 -м и » 4 ч U_4:>
v * .h |»|(|111Ы4|
> l|<a
I 9 V i 9« |* ‘* n liM U U k it « | 6» а п 4
ll< t-4 4 ^ 4 4 - *44 9*94
|) t U u . lu | M Ш И М 1 4&4СП
I/
It H 9>tok • Мкш . и -»9 .«

'* e*4»» ■ИМ И41Ч1 ,4*4 НПЧ1Н4 4444444Ч14-


М М М 1. Ч 9. . * M 4M 4* . 1.N M > . W f 9* •*
U>« * 4» i1^ У » - Ц
Ц 1« U »4 TO « - •
Объявления о выступлениях IS*««*«-4 4 9 >WH n 4 «»T O
А. М. Коллонтай па митин­ « t ia iiil tm l-liM W U > iw u i I m H i i H

гах во время агитационной


поездки по Америке. 1915 г.
Февральская буржуазпо-демократическая
реиолюцмн 1917 г. Баррикады на Литейном
проспекте в Петрограде.

В Наркомате госпрнзрення. Конец 1917 г.


Московская конференция работниц с уча*
стнем представителей городов Централь­
ной промышленной области. Апрель
1918 г. А, М. Коллонтай в первом ряду,
в центре.

А. М. Коллонтай среди беспризорных.


Начало 1918 г.
Лгвсламяе Слаета II «родmax Кокпесавм
t у ч а т с я В, Н. Л апш а. Справа т Ле­
т я * — А. М. К о м о т а й . Пгтроград. 1918 г
A. M. Коллонтан — нарком агитации и про- -*
паганды Украниы. 1919 г.

Обложки брошюр «Будь стойким бойцом!».


«Но будь дезертиром!». 1919 г.
Щ ■" ■ -т о
- п-'" ■■
■- 4 i
I. ЯKowwunft

НЕ БУДЬ
ДЕЗЕРТИРОМ!

ш
В. II. Ленип. Н. К. Крупская, Л. М. Кол*
лонтай н др. среди участников I Всерос-
ciiiicKorr» совещоиия по партийной работе
в деревне. 18 ноября 1919 г.

А. М. Коллонтан (в центре) среди жен-


щин-работпнц на совещании в связи с со­
бытиями на нильском фронте. Mail 1920 г.
A. M. Коллонтай (первая справа), К. И. Ни­
колаева, М. Докипит, Л. Р. Менжинская.
1921 г.

А. М. Колл опта й среди делегаток совеща­


ния коммунисток — организаторов женщин
Востока. Апрель 1921 г.
A. M. Коллонгпн на трибуне II Междуна­
родной конференции коммунисток. Июнь
1921 г.
1

Президиум П Международной конфсрен


ции коммунисток. 1921 г. На переднее
плане Клара Цеткин н Л. М. Коллонтай
A M. К'а.нммвЛ e rr л и ;k j +vqtok II М м*
АушцтАшп| жв*фгре»’шн воичуаи'тек
ж т ь м к и м м lix w v
I t t l Г.
I

Л. M. Коллонтаи перед вручением вери­


тельных грамот королю Хоконену VII.
Осло. Сентябрь 1924 г.
Л. М. Коллонтай и президент Мексики
Элиас Кальсс после вручения веритель­
ных грамот. Мехико. 24 декабря 1926 г.
MpMStftw* A. M. Клллтпай во дворец
рода ill вещ и дли ■р>^аешш ворвтгдьямх
грехе* Гугтлву V. 0 тл«г*1ки до оптовая
19% г.
A. M. Коллонтай в полпредстве Швеции.
Стокгольм. 1930 г.

Члены советской делегации на ассамблее


Лиги Наций М. М. Литвинов, А. М. Кол-
лоптой. Женева, 1936 г.
Вручение А. М. Коллонтай мексиканского
ордена. Москва. Апрель 1946 г.

После вручения норвежского ордена


Л. М. Коллонтай. Москва. Нюнь 1946 г.
Л. М. Коллонтаи. Январь 1952 г.
нике наступают». Все это очень серьезно, серьезно для цар­
ского режима.
По письмам, даже по газетам чувствуется, что в Рос­
сии там что-то творится. Может быть, решающий момент
ближе, чем мы думаем? Недовольство стихийно расту­
щее — неоспоримо. Это повторные стачки, это волнепия
в Москве. Демонстрации и даже расстрелы. Народ шеве­
лится...
Пишу Ленину, зову их всех перебраться сюда, в Скан-
дииавшо35. Все-таки здесь яснее слышен пульс жизни
русской, легче связаться, реагировать, руководить. Послу­
шаются ли?

Из Америки еще все нет ответа, и это мепя начинает


тревожить. Хочется, во что бы то ни стало хочется туда
ехать... Не могу себе представить зиму здесь, в Христиа­
нии. Не «вижу» ее...

Письмо нз Питера. Пишут: ((Хотите, я устрою ваш при­


езд сюда? Возьмусь выхлопотать ваше возвращение и га­
рантирую приезд, если «вы не пораженка» и не будете
заниматься вредной агитацией» (!!) Ха-ха! Да, я «пора­
женка», и если бы я туда попала бы — неужели же, не­
ужели же я бы стала молчать? Для чего же п высхать-то?!
7 сентября.
Тихо э т идомике нашем. Нарочно по отвечаю па
д н и в

телефоны, сижу одна. Простудилась. Недомогается. Ка­


шель. После подъема — обычный упадок. Леппво бродят
мысли, и странно равнодушна ко всему. Только сжимается
сердце за Мпмочку. Нет, нет вестей.
От Зопчкп заботливо-иежная весточка. Тревожится,
как я поеду в Америку? А я так страстно хочу туда, что
mi мысль о минах, о качке, об опасности — ничто не оста­
навливает. Умом прнзпаю, что, может быть, и опасно, по
я этого не чувствую.
Все устрою перед отъездом, отдам все распоряжения
о рукописях и тогда: выживу — прекрасно. Значит, впе­
реди еще мпого ждет работы, интересной, яркой жизни.
А прервется нпть жпзпп — пу что же!..

От Ленппа ппсьмо, с вопросом: согласпа лл я выста­


вить премеппо свою кандидатуру на место Цсткип30. Как
0 Л К о лл о п тай ItKi
страиио, ленинцы, очевидно, желают этого, ЦК готов меня
выставить на такое ответственное место, а здесь — нор­
вежцы верят какой-то Ревекке37.
«Наше слово» ведется все хуже. Совсем бесцветная ста­
ла газета, нпкчемпая, вернее, вредная. Ни принципиаль­
ных статей, ни живого пульса жпзпп. С несравненным
большим интересом читаю «Русские ведомости»33. Тянет,
ох, как тянет в Россию!..

Русские газеты п письма из России говорят о том, что


там идет глубокая серьезная работа— переоценка ценно­
стей, критика, недовольство в низах. Разве не характерно,
что предложения, впосимыо трудовиками и социал-демок­
ратами в Думе, принимаются единогласно? А эти погромы
магазипов, эта паппка из-за размена депег, этп то и дело
вспыхивающие стачки? Разве это пе симптомы, не пока­
затели, что можпо бы многое сделать сейчас, что стихий­
ное брожение в народе ищет исхода?
Хочется туда. Вчера долго беседовали на эту тему...
13 сентября.
Что пи депь: события в России. Образовался блок по­
литических партий в Думе — от кадет до октябристов
включительно39. Программа конституционная: ответствен­
ность министров, амппстпя, политическая свобода Поль­
ше и Финляндии. Чего, чего там нет! Вне блока остались
трудовики п социал-демократы. (Еще бы этого пе хвата­
ло!) Можпо суммировать: «Буржуазия перед лицом вой­
ны становится радикальнее. Она боится за свои ба­
рыши».
И пе там, пе в Государственной думе решается судьба
войны и революции. Такая у меня злоба к социал-нацио-
налистам, предателям! Ведь сейчас, сейчас-то они могли
бы понять, какое положение в России? Пет, плетутся за
патриотами. Тысячу раз правы мы...
15 сентября.
Сегодня важный день: из Ныо-Йорка пришли деньги
па дорогу. Я еду. Так долго пе было ответа, что я уже го­
това была считать молчаппе за отказ.
Выеду 26 сентября па «Бергепсфьорде», заказала би­
лет. Дорога 10—14 дгтей, в зависимости «от обстоятельств».
Норвежские пароходы стараются не попадаться на глаза
194
немецким подводным лодкам. Неприятно, что заходят па
острова Шетланд — английские. Надеюсь, не будет про­
верки п меня « с о ю » Р
з н и к и не снимут. Рассказыва­
о с с и и

ли, что это делается.


Сейчас и радость, и грусть. Грустно стало покидать
Хольменколлен, мое убежище — «красный домик». И осень
здесь чудная. Потом буду еще дальше от Росспп. А что
если иачнутся события? Там, по ту сторону океана, нико­
го не знаю.
Меня спрашивают: а вы не боитесь торпедирования?
Как вы рискуете? Не зпаю отчего, но ни малейшего коле­
бания, ни йоты страха. Когда что-нибудь желаешь горячо,
не может быть «задерживающих чувствований». А я хочу,
хочу и хочу переплыть океан и очутиться с массами. До­
вольно этой полудеятельности.
Грусть? Да, это есть. Но это даже «сладко».

16 сентября.
Наконец вести из Швейцарии. Конференция состоя­
лась, но не в Берне, а в местечке Цпммервальд. Наши вы­
держали большущий бой. Чуть не дошло до раскола. Лс-
шш был непримирим. Образован свой левый цептр. За­
дача — борьба за революционные лозунги (то есть за граж­
данскую войну и пр.) Все же наши подписали общее об­
ращение с осуждением войны. Долго сражались вокруг
формулировки, наши хотели непременно осудить голосо­
вание кредитов н прочие изменнические поступки социал-
шовинистов. Если не все провели, все же сильно заострили
манифест. Это огромное достижение. Произведет большое
впечатление. Это попытка спасти Интернационал из-под
пепла социал-предатсльства и шовпппзма.
От немцев были Ледебур и Гофман. Оказывается, Ле-
дебур совсем правый. Была Ролапд Гольст. От Фран­
ции — Мерргеим.
С нашими шли поляки п мои скандинавы. Значит, не
зря с ними «поработала». От эсеров — Чернов.
Роберт Гримм («Тагвахт») пграет большую роль, по
у правых.
Борьба шла еще вокруг вопроса «о защите буржуазного
отечества». Нс поддерживали правые формулировку на­
ших — «борьба за полноту власти для социалистической
организации общества».
А как же иначе?
9* 195
В Германии «спартаковцы» с Карлом работают энер­
гично и безбоязненно. Чудесный Карл.
Правые называли леиппцев «бакунистами». Ясные фор­
мулировки Ленина — «демагогией, которая мешает делу
воссоздания Интернационала»! Троцкий запнмал прими­
ренческую позицию, но ио существу — этим поддерживал
правых.
21 сентября.
Пришла брошюра Лепина40. Ео надо там перевести
и издать. Подготовлю по дороге. Крепкая полемика против
социал-шовинистов. Очень ясные положения. Это — плат­
форма. Наши (леииицы) образовали свой центр, помимо
Международной социалистической комиссии с Гриммом,
Нэпом, Балабановой п прочими41. Манифест голосовали
единогласно,.но в нем большая недоговоренность — «борь­
ба за мир». А как, каким путем? У Ленина это так ясно
и так реально. Пролетариат не может этого пе понять, не
ухватиться за эти мысли. Что скажут па пашу позицию
в Америке? Я еду — «подковапная» п горю петерпепием
дать бои шовинистам. Наша платформа — единственная,
которая может вывести пролетариат из тупика социал-шо­
винизма.
Вечер. Только что проводила Эрику до электрички. Она
рада за меня п озабочена. Удивительно, почему это людям
кажется, что падо иметь «мужество», чтобы сейчас пере­
плывать океан? «В день тонут четыре норвежских судпа».
Это я знаю, ио «опасность» — понятие, которое до меня
сейчас просто пе доходит.
Гляжу иа любимый вид. Сказочно прекрасен голубой
фиорд. Небо розовое. Невероятные здесь тона, именно не­
вероятные...
Написала больше 40 прощальных писем.
Благодарпа фрекен Дупдас — опа берется сохраппть
моя рукописи, материалы.
Если бы со мною что-нибудь случилось, я бы хотела,
чтобы товарищи-интернационалисты зиалп, как я счастли­
ва, что у нас есть платформа и виден путь и что лсиинцы
сорганизовались уже как международная организация.
Привет горячий мой всем товарищам, что стоят на точ­
ке зрения революционной тактики. И самый теплый —
Лепину. Воипа войне через поражение отечествеппой бур­
жуазии и через власть пролетариата.
Душа полна радостпого волпеипя. Защищать нашу по-
100
акцию и дать ей проникнуть в массы. Что может быть
лучше?
Но я еще вернусь сюда. Красавица Христиания — ио
прощай, а до свидания.
Закрываю тетрадь. Точка. Новая полоса жизни впе­
реди.

ИЗ АМЕРИКАН­
СКОГО ДНЕВНИ­
КА 1915-1916 гг.

1915 год
2S сентября. Берген. Канун отъезда в Америку.
Нельзя сидеть сложа руки, когда есть силы бороться
за наше дело, пропагандировать нашп идеи...
До сегодняшнего дня об опасности не думала. Больше
тревожит мысль: выдержу ли качку п хватит лп после нее
сил на трудную трехмесячную работу?
Трудна, утомительна не агитация и не затрата на пее
нервов. Нет, гораздо утомительнее — тысяча мелких «зло­
ключении», неизбежных при агитации.
Здесь эти два дня — плачу дорого за комнату, а мерз­
ну... Кажется, будто я давно, давно здесь... Часы ползут...
По ие хочется и торопить их. Впереди ведь только но-
нрнитпостп: качка, жизнь в узепькой конуре с тремя чу­
жими женщинами.
В России события парастают и нарастают... Стачка в
Москве1. Что будет? Рабочий класс песет на своих плечах
ужасы войны, п стачки, п борьбу революционную!..
Берген скучный город. Тропхейм куда оригинальнее,
своеобразнее...
3 октября. Океан. «Бергенсфьорд».
Пятый депь качаюсь на волнах океанских. Много рус­
ских. Едут по поручению правительства, по коммерческим
делам. О Р оссии рассказывают сдержанно, но все в один
голос говорят: царизму капут. Никто пе «опьяпсп* войной,
все открыто, даже офпцер-летчпк, говорят о том, что глав­
ный впповпик неудач — полное нсблагоустройство пашей
матушки России. Царь абсолютно пе популярен в армии.
197
Ho n II. Н.2 себя дискредитировал — запьянствовал, путал­
ся с какой-то кн[яжпой] Чарторинской. Вообще о нем
стали ходить скверные слухи в народе: пьянствует, ку­
тит, не о деле думает. Очень бранят Янушкевича, который
выселил десятки тысяч евреев и поляков — эвакуировал
край. Это вовсе нс «беженцы», это насильственно выселен­
ные народы. И теперь это голодная, озлобленная толпа
идет, идет все ближе и ближе к Москве. И московские
толстосумы боятся, трусят, крестятся... Боятся «стихии»,
боятся «повой крови», «бунтов, ужасов»...
Видимо, внушптельпое впечатление произвела стачка
трамвайщиков3 после разгона Думы, стачка путпловцев4
и т. д. Удивляются организованности. «Видимо, в визах
гораздо большая организованность, чем думали».
Кажется, давно, давно уехала... Далеко, далеко Нор­
вегия, Хольменколлсн. Почему так пусто на душе?..

Когда выезжали из Бергена, было чувство скорее подав-


леппостп, чем грусти. Подавленности п странного равно­
душия. Без величия, как-то незаметно отошел пароход.
Не было прощания с землей, с Европой.
Плыли мимо шхер, каменпых, молчаливых, освещеп-
пых лупою. Долго не ложились. Многие боялись немцев.
Я пи о чем не думала и как-то равнодушно шевелилась,
двигалась ио чужому пароходу.
В каюте нас четверо; не люблю тесноту и сознание,
что у меня нет своего «угла»... Но на пароходе встретила
ласковые дружеские приветы, согрели душу фиалки от
милой Дундас — конторщицы из Хольмепколлена, Миши­
на телеграмма и письма от Александра... Спасибо пм за
ласку!
Надо бы готовиться. А я не могу, пе могу еще...
По-моему, па пароходе едет очень пепрпятная, подо­
зрительная личность... Иногда вдруг кажется, что меня
ждет что-то жуткое. Что?.. Правда ли ждет? Не сама ли
я виновата, разговорившись с корреспондентом «Русско­
го слова»?..6
7 [октября].
Ненавижу этих сытых, праздпых, самовлюблеипых пас­
сажиров первого класса. Таких чужих по духу!.. Ненавижу
эту бестолковую, праздную жизпь, убивание время иа еду,
пустую болтовню, какпе-то маскарады, коицерты...
198
15 октября. Поезд между Нью-Йорком и Чикаго.
Сегодня неделя, как я п Америке. Неделя бешеной, от­
ветственной работы. Но я рада, что приехала. Я чувствую
н сознаю, что нужна делу, то есть нашему «левому» кры­
лу, зачаткам III Интернационала! Здесь идет ожесточен­
ная борьба между социал-патриотами п интернационалис­
тами... Совсем «левых» («ленинцев») немного...
Большой дипломат Хплквнт. Подлый ревизионист. Он
развивает взгляд о том, что развитие пойдет по пути «смяг­
чения» борьбы крупных держав при помощи трестов —
политических!.. Отсюда, конечно, вытекает прежняя так­
тика! Раз мы пе вступаем в полосу острых столкновении
между державами, в полосу «империалистических войн»,
значит, можно п не заботиться о перемене тактики, не надо
готовить пролетариат к революции! Цпммервальд — «ко­
ренное заблуждение»! Ужасно боятся эти социал-патрио­
ты, что их исключат из Интернационала! А я настаиваю:
нс мы их исключим, а сами рабочие массы, которые вста­
нут па точку зрения классовой борьбы, призовут их к ответу!

...Нельзя сейчас поддаваться чувствам, нельзя позво­


лить себе «роскошь» даже тоски по Мпше, по всем дорогим
и любимым.
Делу, которому сейчас служу, нужно посвятить все
помыслы, все чувства, только тогда смогу что-нибудь сде­
лать, достичь результатов, исполнить свою миссию...

...Была минута большой радости, когда на одном из


собрании в 1000—1200 человек приняли пашу резолюцию!
Отстояли! Хотя были и социал-патриоты там п были дис­
куссии.
Мои выступления до сих пор удачны. Хвалят. Но в
своих глазах я ни разу не была на высоте и не дала
того, что дала, например, в Тронхейме. Не было того,
что я так люблю, когда вдруг кто-то в тебя вселяется п
учит «как сказать», чтобы было сильно и четко... Отчасти
виновато то, что я ни разу пе могла толком подготовиться.
Всегда наспех, кое-как. Отчасти и чисто физическая уста­
лость. Ведь прямо с «корабля па бал» попала! После паро­
хода меня три ночи качало и билось сердце. А тут —
ускоренный темп жизни, отель в центре Нью-Йорка среди
этих фантастических громадин...
...Еду в Чикаго. Завтра говорю в Расине. В воскре­
сенье два собрания на разные темы п на двух языках в
Милуоке. Затем Чикаго — 5 дней. Дальше Сент-Луис, Ден­
вер (Колорадо), Сан-Франциско и Лос-Анджелес (Кали­
форния). Раньше конца ноября не вернусь в Нью-Йорк.
Поезд несется мимо громадной реки — Гудзон, мимо
незнакомых городов, местностей. Красиво! Чуждо.
И странно, что это н есть Америка!
Видела старика Дейча...
19 октября.
...В Милуоке встретила русских товаршцей-рабочпх, п
опять пахнуло обычной колонией и ее местными дрязга­
ми, запросами, интересами. И типы знакомые; кажется,
будто уже много раз их видела, говорила с ними. Поражает
повторность жалоб на местные условия партийной жизни...
Конечно, когда долго живешь, теневые стороны бросаются
в глаза, по до чего повториы эти жалобы! Не надо ли ис­
кать в этом глубоких, повторяющихся прнчпн, которые
порождают такое отпошсппе к «чужестранному* движе­
нию?
Собрания оба — немецкое и английское — прошли
подъемно... Говорила за день часов пять.
Сейчас еду из Милуоки в Чикаго. Милуоки — центр
ревизионистов. Что-то ждет в Чикаго?
Саймонс напоминает Шоу Дисмондн. Человек, предан­
ный идее социализма, по не революционер. Революцио­
нер-утопист...
29 октября. Стаунтон. Каменноугольный район.
О дневнике нечего было и думать: я здесь, в Америке,
21 день, а провела уже 23 собрания!
Ныо-Йорк — 4 + 1 , Распн — 1, Мнлуокп — 3, Чика­
го — 10, Сент-Луис — 4, Стаунтон — 1. (23+1) —24.
Дрейфус—фактический устроитель поездки — решил
из меня «извлечь» всю возможную пользу. И посему мне нс
только не дают мною выговоренных свободных дней, по
даже не обеспечивают н часа отдыха до начала собрания.
Не говоря уже о том, что в день приходится говорить два
и даже три раза. Нп единого вечера для себя1 И такового
не предвидится до декабря. Это жестоко и не по-товари­
щески! «Бунтовать»? Но это значит вредить делу, тому,
ради чего я здесь... Виноват Дрейфус, что так экопомит
па поездке. Например, после напряженпон работы в Чп-
200
кого— 10 собраний за одпу неделю — я после последнего
собрапня прямо па поезде еду всю ночь, в 7 утра в Сент-
Луисе — встреча. Товарищи уже за меня распорядились н
ведут показывать город. Это самое утомительное! Хочется
умыться, отдышаться, почитать, подумать, просто отдох­
нуть. После американской железной дороги и полубессон-
ной ночи голова кружится. Какой! Везут на автомобиле за
30 миль показывать какую-то гору п Миссисипи. В 7 [часов]
я в отеле. Наскоро моюсь, одеваюсь — п па собрание. На
другой день — два собрапня, нет — трп! На следующее
утро в путь — я в Стаунтоне. Говорю вечером. Сегодпя
еду дальше п так до ночи воскресенья. В 12 часов ночи
в воскресенье — я в Сент-Луисе опять, а утром в понедель­
ник идет поезд на Денвер. Еду двое суток. Прпезжаю
лишь в б'/г вечера, а в 8 — говорить. На другой день—
опять говорить! А на следующее утро в 7 часов — поезд
уже мчит меня в Лос-Анджелес. И мчнт трое суток. При­
езжаю в 2 */г часа, а в 3 часа собрание!.. Это жестоко...
[Дрейфус]— типичный «гешефтсман». Прпэтом —смена
впечатлений, людей, интервью и т. д. И еще напряженная
работа на самом собрании — надо победить нацпопалпстов
и социал-шовннпстов. Надо провести резолюцию и т. д. Это
же требует сил! О подготовке к выступлениям, об освеже­
нии мысли, чтении и думать нечего!..
Прибавить к этому: усталость, переезды, полубессоп-
нмс ночи...

Если судить по собраниям, аплодисментам, отзывам, по


тому, что каждое следующее собрание в городе привле­
кает все больше и больше пароду, можно думать, что
успех большой, мною довольны. Но я не чувствую удов­
летворения от работы.

...Хорошо я говорила только два раза в Чикаго. «На


высоте». И замечаю — это связано с относительным отды­
хом п возможностью сосредоточиться до лекции. В тот
день мне удалось все утро отстоять для себя, и я про­
вела два собрапня — одпо английское в 3 часа и другое
немецкое в 8 часов, дав все, на что способна. Было крат­
ко, логично и «с подъемом».
Ненавижу, когда я дою «дутый» подъем, а к этому
прибегаешь, если устала. И публика это чует — опп сама
устает!
Видала русских товарищей в Чикаго. Безумно спорила
о Лсиипе. Сколько к нему нехорошей ненависти со сто­
роны меньшевиков! Но чем они больше его ненавидят
(и за что? — за то, что прав!), тем отчетливее чувствую,
что я с ленинцами...

Уже третий час извивается электричка среди по-осен­


нему скучных, опустелых полей штата Иллинойс. Позади
остался мировой город — закоптелый, вечно грохочущий
Чикаго, прибранный, принаряженный и скучный Сент-
Луис. Впереди — агитация .в каменноугольном районе.
Сегодня я увижу исторический Мопт-Олпв. Сегодня я
посещу то место, где в конце 90-х годов разыгралась жиз­
ненная трагедия: борьба труда п капитала. Сегодпя я буду
на могиле расстрелянных стачечников.
...С жадным любопытством, не отрываясь, гляжу из
окна. Но напрасно ищу я характерных красок Нового Све­
та. Неужели это и есть Америка?
Октябрь. Солнце светит тускло, сквозь серую дымку.
Ветер кружит, гонит облака пыли, прорывается в щели
электрички и на остановках забрасывает нас засохшими
листьями... Уныло, пустынно стелются убранные поля;
бурая, засохшая, потрескавшаяся земля молит о дожде.
Изредка мелькнет ферма — хутор, серые, дощатые, двух­
этажные дома голо торчат среди поля, сзади — хозяйст­
венные постройки, колодец плн пруд, над ном зеленая
роща... И снова поля, ноля... Что же тут американского?
И эти бесконечные поля, □ эта зеленая ракпта над пру­
дом, п эти серые деревянные домишки — все это напоми­
нает скорее среднюю полосу Р оссии.
Раза два электричка паша прорывалась сквозь местечко
пли «город», как здесь обозначают. Несколько безлюдных
улиц с низкими, преимущественно деревянными домами,
потом главная площадь, на которой красуется гордость
города — шаблонно безвкусная парадная ратуша и много­
оконное вместительное здапне школы, главная улица, ко­
нечно Маркит-стрит, с дешевыми лавчонками и уже сно­
ва — унылые, опустевшие, осснпие поля... Ничего типично
американского, а ведь Иллинойс — один из центральных
штатов!.. Где же начинается настоящая Америка?
Пожалуй, всего ярче останется в памяти предместье
Сспт-Лупса, где живут «черные». Но и оно разве не напо­
минает предместья европейских городов п даже не запад-
202
ноепроисйскпх, а именно русских, кварталы, где ютится
Полнота? Пыльные улицы со скверными тротуарами, по-
госпвшпмпся деревянными домишками с ветхим крыль­
цом; рядом новый, бсзвкуспый кирпичный дом с квартира­
ми для дешевых жильцов, много «салунов», по-нашему
«питейных заведений», куда пн одпа «порядочная женщп-
на» не заглянет... Вся разпцца в том, что па крылечках,
на ступеньках ветхих лестниц сидят не паши рус