Вы находитесь на странице: 1из 386

Георгий Гачев

Н А Ц И О Н А Л Ь Н Ы Е О Б Р А З Ы МИРА

«Щ И РОССИИ
ПОЛЬША ЛИТВА ЭСТОНИЯ
Георгий Гачев

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ОБРАЗЫ МИРА

СОСЕДИ РОССИИ
ПОЛЬША ЛИТВА ЭСТОНИЯ

ПРОГРЕСС - ТРАДИЦИЯ
МОСКВА
УДК 00
ББК 70
Г 12 Книга издана при поддерж ке
гранта президента Российской Федерации

Редактор Е.Н. Грачева

Г. Гачев
Г 12 Национальные образы мира. Соседи России. Польша, Литва, Эстония. —
М.: Прогресс-Традиция, 2003.— 384 с.

ISBN 5-89826-157-5
Книга известного ученого-культуролога и писателя Г.Д. Гачева продолжает его мно­
готомную серию сравнительных описаний культур и миропониманий разных народов
«Национальные образы мира». Каждая национальная целостность рассматривается как
своеобразный Космо-Психо-Логос, т. е. единство местной "природы, характера народа и
его склада мышления. Ландшафт, язык, быт, танец, роман, естествознание - служат ав­
тору как текст, в котором он остроумно вычитывает национальную систему ценностей,
логику и психику каждого народа. Настоящий том посвящен западным соседям России.
Польша, Литва, Эстония предстают как особые миры со своим умом - «менталитетом».
Книга учит понимать и любить непохожесть каждого народа, видеть в различиях допол­
нение и обогащение своего миропонимания культурой соседа. Редакция отмечает высо­
кую степень дискуссионности ряда выдвигаемых автором положений. Частично сохра­
нена авторская орфография.
Книга написана в жанре дневника путешествий и раздумий, есть опыт экзистенци­
альной культурологии, когда личность автора и его жизнь включены в процесс исследо­
вания. Книга - факт и науки, и литературы. Она может быть полезной при изучении на­
циональных особенностей культур и для самоидентификации, для работы «познай само­
го себя» каждому народу и человеку.
ББК 70

© Г Гачев, 2003
© Лукьяненко А.А., оформление, 2003
ISBN 5-89826-157-5 © Прогресс-Традиция, 2003

Директор издательства Б.В. Орешин


Зам. директора £ .Д Горжевская
Зав. производством Н.П. Романова
Подписано в печать 15.05.03. Формат 70x100/16. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная..
Гарнитура Петербург. .Печ. л. 20,0 Тираж 1000 экз. Заказ № 584.
Издательство «Прогресс-Традиция». 119048, Москва, ул. Усачева, д. 29, корп. 9. Тел. 245-53-95, 245-49-03

ЗАО « Астра семь »


119019, Москва, Филипповский пер., 13.
СОДЕРЖ АНИЕ

О Т А В Т О Р А ......................................................................................................................................... 7
Н А Ц И О Н А Л Ь Н Ы Й К О С М О -П С И Х О -Л О Г О С 9

ПОЛЬШ А 33
О т автора 33

Присест первый 33
Польский язык 34
Шипяшие 37
Парадоксы истории Польши 39
Иерархия в Троице 45
Душа поляка и Психея Польства 46
Геополитическая ситуация и Романтизм 47
Эрос и Психея у Достоевского 49
Спор славян между собою: Мицкевич и Пушкин 50
Поляк ценнее Польши 52
О т Мицкевича - к Сенкевичу 55
Смирение Короля и гонор шляхты 57
Польша ближе к Риму или к Элладе? 59
Николай Рей мыслит четырьмя стихиями 60
«Выговориться!» 63
Зачем Великий пост? 64
Мысль и Текст 65
Поэт Борис Слуцкий сравнил русскую поэзию с Польшей 65
Танцевальность польской Психеи 67
Аристократизм народа и демократизм аристократии 68
Польская кухня 69
Слово - для тона 70
Полонисты советуют 71
Польские сюжеты в «Борисе Годунове» 72
Фрашки Кохановского - как мазурки Шопена 74
Деревья - символы национальных космосов 78
Шопен. Польский Логос в его Мелосе 82
Разговор с матерью-музыковедом 86
Малое резюме Польства 87
Дама вернулась из Польши. Беседуем 89
Трехтактность музыки и истории Польши 93
Феномен «Солидарности» 94
Исход поляков и исход евреев 95

Присест второй 97
Чем меньше Польши - тем больше поляка 98
Историософия и мессианизм Польши - по Мицкевичу....................................................... 99
Живые умершие...............................................................................................................................102
Русский и польский Логос............................................................................................................. 104
Б. Прус «Форпост» 110
Водо-воздух Польства против огне-земли Германства.......................................................... 112
Витторио и Клара Страда у нас в гостях....................................................... ........................... 113
Хлопоты о Феликсе Светове ........................................................................................................ 114
Письмо в альманах «Янтра» в г. Тырново в Болгарии 11 5
Разговор с референтом по Польше............................................................................................116
Шляхта..................................................................................................................................................116
Польскость в Гоголе..........................................................................................................................117
Чем Польский Космос слюжил против Германского? 120
Заявка на книгу «Язык Природы в Культуре» 124
Вступительные замечания.................................................................................... ................. .... ,...1 25
Вячеслав Битюцкий из Воронежа................................................................................................126
«Свадьба» Выспянского................................................................................................................. 127
Интерьер Польского Космоса......................................................................................................132
Крестьянин - тоже Пан.................................................................................................................. 134
Воображаемые сражения...............................................................................................................141
Ива польская, русская и английская...........................................................................................144
Пышнее дела - убоже душа 148
Модель, Фигура, Польства символ.............................................................................................150
«Мужики» Реймонта................................................................................................................ ....... 151
Польский Эрос.................................................................................................................................. 154
Причина, Цель и Будущее в Прошедшем..................................................................................155
Достоевский - тоже поляк на Руси 156
Наука польская 158
Поздравление маме к 82-летию 159
С Бочаровым беседы....................................................................................................................... 159
Время по-польски. Я. Ивашкевич «Барышни из Волчиков» 161
Три встречи: историческая, национальная, личная.............................................................. 167
Березняк contra Сосняк.................................................................................................................. 167
Воскресение Анастасиею нас!.................................................................................................... 172
Форма! Ты - Воздержание! 173
Снова о «Плахе» Айтматова выступление............................................................................... 174
Грудь - за жопу! 176
Каинов комплекс, или Ромулов....................................................................................................177
Отдаваясь жизни, влипаю в чужую дхарму..............................................................................178
Лариса учит «Лакримозу» 179
Вставка к книге «Национальные образы мира» 179
Лелал доклад о Польше.................................................................................................................. 180
Настя - сестра мне, не дочь......................................................................................................... 181
В деревне. Русский Труд................................................................................................................ 182
Прогноз России................................................................................................................................ 184
Налковская «Граница» 185
Разоблачение Отца - в Польскости........................................................................................... 192

Дневник поездки в Польшу 8 -1 8 июня 1989 г. 193

Польский образ Америки (по Сенкевичу) 214


Очухиваюсь...................................................................................................................................... 214
«Какой я уж старый!».....................................................................................................................215
Считываю свой буддистский трактат 215
В Америке не давит прошлое......................................................................................................216
Полячка и Американка.................................................................................................................. 218
Мятеж в Океане...............................................................................................................................221
Эрос с Ниагарой............................................................................................................................ . 223
Сколько счастья - жуть!................................................................................................................224
Лгу Ларисе = спасаю Мамму Светлану 225
Что вполсилы - радуйся! 225
В сумлении.........................................................................................................................................226
И движения стали осторожные.................................................................................................. 227
Апокалипсис индейцам..................................................................................................................228
Историзм польского Логоса........................................................................................................ 230
Птица - своя сестра...................................................................................................................... 231
О, благо кротости божественное!..............................................................................................232
Комментарий из будущего 233
Польские переселенцы 234
Америка - в становлении............................................................................................................. 235
Америка - ученица......................................................................................................................... 236
«Ну как, ты довольна мною?» 238
Гришины прибаутки........................................................................................................................ 239
Деревенский скандал.....................................................................................................................239
Не надо сохранять Лицо............................................................................................................... 241
Польская самокритика - Америкой 241
Молись о вертикали! 242
Один признаю терроризм - Маммушки!................................................................................. 243
Пробный брак 243
Лютеранство и Православие....................................................................................................... 244
Диагноз и прогноз Америке........................................................................................................ 245
Совершившийся факт 248

Польский образ мира .............................................................................................................. 250

Л И ТВ А ............................................................................................................................................... ч257
Литовская модель мира 257
Национальные логики. Памятка-анкета 258
О Литве из Энциклопедии Брокгауза и Ефрона 258
«Человек - Земля - Солнце» - доклад Пальмы Катинайте 259
Литовское ощущение Времени................................................................................................... 261
Рассматривая картины Чюрлёниса 262
Жемайте - крестьянская Жорж Санд 264
Литовский Космос по стихам Саломеи Нерис...................................................................... 264
Литовский образ Бога 267
Межелайтис. Поэма «Человек» 267
Человек Межелайтиса - стоит. Человек Горького - идет 271
Поэма «Аникшчяйский бор» Антанаса Баранаускаса 275
Умозрение про Лес и Дерево - как модели мира................................................................ 278

Дневник поездки в Литву с дочерью Настей зимой 1985 года....................................... 280


Литовская кухня и Космос 280
Юзас - герой Балтушиса............................................................................................................... 281
Ричардас Пакальнишкис............................................................................................................... 282
Жизнь вне политики 283
Мера против максимализма........................................................................................................ 284
Балтрушайтис....................................................................................................................................285
Не поехал в Каунас........................................................................................................................ 287
Альгис Бучис и я.............................................................................................................................. 288
Театр. Язычество и Христианство..............................................................................................289
Спектр идеалов................................................................................................................................ 290
Отступаю........................................................................................................................................... 290
Итоговые мысли о Литве.............................................................................................................. 291

ЭСТОНИЯ 294
Еду в Таллинн....................................................................................................................................294
Глас языка.......................................................................................................................................... 296
Сырь и сушь...................................................................................................................................... 299
Лютеранский храм..........................................................................................................................304
Замок человека................................................................................................................................ 307
Космос на слух................................................................................................................................ 308
Природняюсь эстонству 312
Странствующий космограф......................................................................................................... 315
Индивидуализм и личность......................................................................... 316
День? Ночь? 318
Как я в Тарту потерял страны света.......................................................................................... 320
Хутор Варгамяэ................................................................................................................................ 322
Роза ветров и падежей.................................................................................................................. 331
Образы поэзии................................................................................................................................ 336
Мясо и молоко, кровь и вода в устах и умах земледельца и кочевника 341
Сродство с Животным или Растением..................................................................................... 343
Ромб.....................................................................................................................................................346
Числа 350
Восхождение на эстонский Логос..............................................................................................352
«Нелегко стоять на дюнах» 359
Интуиции Тютчева в Ливонии.....................................................................................................364
Что делать с пословицами? 367
Ускоренное развитие.....................................................................................................................368
«Все ж надо выйти из леса...» 370
Приложение I. Эстонские пословицы.......................................................................................372
Приложение II. Арво Валтон - эстонский прозаик ............................................................. 381
ОТ АВТОРА

Предлагаемая книга — очередной том из серии «Национальные образы мира». Это


труд моей жизни — уже 40 лет работы и 16 томов. Занятие этой темой наполняло дни и
годы живым интересом и исследовательски-следопытным, и писательским. Страстно
хотелось мир видеть, путешествовать по разным странам. Но мало кто это мог у нас
в 50-е, 60-е годы прошедшего уже века, когда я начинал. И вот я выработал жанр «ин­
теллектуальных путешествий». Зарываюсь на некоторое время в данную страну, читаю
книги про ее природу, историю, быт, нравы, изучаю культуру: литературу, искусство, ре­
лигию, философию, науку... — словом, с разных сторон заезжаю в ее пространство-вре­
мя, в толщу ее бытия, пишу по ходу проникновения свои наблюдения, соображения,
сравниваю с аналогичными явлениями в других странах, и в итоге получается у меня
некий портрет этого национального мира — как будто съездил!.. Приступаю — к сле­
дующему... Так «по разным странам я бродил — и мой сурок (любознания) со мною»
(песенку Бетховена, памятную с детства, цитируя). Объездил-облетал чтением, умом и
воображением (если в последовательности эти «путешествия» перечислить) Болгарию,
Киргизию, Литву, Индию, Германию, Элладу, Францию, Англию, Италию, Армению,
Америку, Космос Ислама, Эстонию, Еврейский образ мира, Китай, Грузию, Азербайд­
жан, Казахстан, Польшу... И всегда Россия предстояла проблемой уму и постигалась
в сравнении с другими мирами.
Писал — но издавать не мог. Ибо сама тема была в многонациональной стране
СССР, где идеология казенного интернационализма прикрывала гладкостию нацио­
нальные проблемы, — опасна... И вдруг с конца 80-х годов национальный вопрос вы­
ступил как первейший для осмысления и действия — и пошел спрос, и стало можно
печатать.
Однако и тут некоторое qui pro quo* вышло. Дело в том, что писал я свои портреты
национальных миров и умов в спокойные времена исторической недвижности, «за­
стоя», исходя из культурологического интереса: понять постоянные особенности, ха­
рактерные для данной страны, ее народа, культуры. И тогда, при относительной непо­
движности политической поверхности у нас, где лишь рябь некая волновалась, — спо­
собно было вглядываться в толщу и глубину национальной целостности, прозрачною
она представала. А вот когда прорвались в последние десятилетия долго сдерживаемые
национальные страсти, интерес стал прагматико-политическим, приобрел вид «нацио­
нального вопроса», который надо срочно решать! А ЧТО решать, куда? — некогда раз­
бираться. Торопятся действовать —без понятия. В ход пошли короткодыханные статей­
ки, эссе, лидеры жаждут шпаргалок — подскажи!.. И такая путаница в умах и акциях
(действованиях, а не денежных бумагах, как ныне склонны слово это понимать)...
Так что неторопливое, вдумчивое вникание в константы каждого национального ми­
ра, в присущие ему особенности, что я проделывал в прежние годы, —может пригодить­
ся. Конечно, ныне все пришло в бурное движение — и на поверхности так все измени­
лось вроде! Но природа данной страны, язык, обычаи, психика, «ментальность» народа

*«Одно вместо другого», «недоразумение», «перипетия*.-лат .

ОТ АВТОРА 7
и человека — не могут так быстро меняться. Они — основа самости каждой страны, ее
самобытности, ради чего и ломаются копья в борьбе за национальную независимость и
государственность. И с этой устойчивостью надо считаться и в политической практике.
В последние годы изданы несколько книг из серии «Национальные образы мира»:
«Образ в русской художественной культуре». М., Искусство, 1981; «Национальные об­
разы мира». М., Советский писатель, 1988; «Чингиз Айтматов (в свете мировой культу­
ры)», Фрунзе, Адабият, 1989; «Русская Дума. Портреты русских мыслителей». М., Но­
вости, 1991; «Наука и национальные культуры. (Гуманитарный комментарий к естест­
вознанию)». Изд-во Ростовского ун-та, 1992; «Образы Индии. Опыт экзистенциальной
культурологии». М., Наука, 1993; «Русский Эрос». М., Интерпринт, 1994; «Космо-
Психо-Логос». М., Прогресс-Культура, 1995; «Америка в сравнении с Россией и Сла­
вянством». М., Раритет, 1997; «Национальные образы мира. Курс лекций». М.,
Academia, 1998; «Евразия — космос кочевника, земледельца и горца». М., Институт ДИ-
ДИК, 1999; «Центральная Азия: Казахстан, Киргизия. Космос ислама». М., Издатель­
ский сервис. 2002; «Кавказ, интеллектуальные путешествия из России в Грузию, Азер­
байджан и Армению». М., Издательский сервис, 2002.
Настоящий том посвящен прежде всего национальным мирам, что облегают Россию
с запада: Польша, Литва, Эстония. В качестве введения помещена основополагающая
статья автора «Национальный Космо-Психо-Логос», напечатанная в «Вопросах фило­
софии» (№ 12 за 1994), где изложены сжато темы, проблемы, сюжеты и методы описа­
ния национальных миров и умов, которые предстанут затем в конкретных исследовани­
ях.
Особенность жанра «экзистенциальной культурологии», который разработан
автором и в коем написаны последующие тексты, — в том, что рассуждения об объек­
тивных предметах включены в контекст жизни автора. Отсюда —стиль дневника, испо-
ведальность, мышление Отвлеченное чередуется с Привлеченным, где осуществляется
сократово «познай самого себя».

Переделкино
16 мая 2002 года

8
НАЦИОНАЛЬНЫЙ
КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС

Сперва — объяснение о методе и языке. Начну его как бы доказательством от про­


тивного: с критики предлежащего текста, с реакции на нею строгого философа.
— Это не философский текст. Зачем столько образов, необязательных примеров, ас­
социаций, уводящих в сторону? К чему инверсии в порядке слов, их игра? Все это надо
убрать, сделать рассуждения более строгими, сократить вдвое и сделать нормальную
статью.
Я было уныл: к чему мне снова мучения издания? Но затем понял, что надо предва­
рить текст неким объяснением с оппонентом.
— Описать национальное - это выявить уникальное. Эта задача не поддается толь­
ко рассудочному мышлению. Здесь образ, символ и миф эффективнее работают. Стро­
гая логика и «бинарные оппозиции» обесцвечивают: все — на одно лицо выходят, а на­
циональные особенности — это как выражение лица и интонация. В этом деле не дока­
зать, а показать —возможно. Ведь цель-то —сообщить представление (не понятие —это
невозможно) о каждом национальном мире, чтобы оно было ярко и убедительно. И тут
поле ассоциаций из разных сфер вокруг костяка рассуждения обладает «доказатель­
ной» силой и убеждает более, нежели непротиворечивое выведение звена из звена.
И такое поле залито и воспринимается тем же «естественным светом разума» (Декарт).
Да, это не чисто философский текст. Но строго философские подходы оказались
бессильны справиться с национальной материей. Я предлагаю текст — культурологиче­
ский по предмету. В нем рассудочное и образное мышление работают вместе. Смотреть
на национальное — как на солнце: прямой взгляд и подход напролом («прямой навод­
кой») слепит — и предмет ускользает. А вот сбоку заглядывать, подглядывать, вроде
случайное улавливать — глядь! — вдруг некий целостный образ и складывается...
Поэтому полагаю, что мой метод соответствует предмету.
Что же до протяженности предлагаемого текста, который несколько превышает раз­
меры стандартной статьи, — так ведь тут сжато изложена целая система и метод, что
давно просили меня дать в сгустке — для гуманитариев из разных областей. И только
философский журнал централен и сводит всех.
За сим — приступаю.

1.
ч

Национальное — израненная ныне проблема. Чувства (страсти, страдания) —много,


а понимания, знания — мало. Вскипевшие бороться и отстаивать свое «право наций
на самоопределение» одушевлены вроде бы влечением реализовать самобытность свою.
А что делают? Избирают «президента» и «парламент», устанавливают «валюту» и та­
можню, армию и посольства, то есть стремятся «быть как все» — унифицироваться.
И в достижении этой цели воюют, убивают своих молодцов и лона жен, взрывают

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 9
храмы и дворцы, жгут архивы чужие, а те — ихние, то есть уничтожают и свой генофонд
(плоть народа), и невосстановимые памятники старины — сокровища национальной
культуры. И борются уж за «самобытность», то есть за «лица необщье выраженье» и
особую жизнь — самым абстрактным способом: убийством, зверством, всеуравниваю-
щей и нивелирующей — смертью.
Да, непросветленное самочувствие ведет, а самосознание национальное отстает. Оно
и по существу трудное дело и долгое. Даже в такой великой стране с великой культурой,
как Россия, ее Ум не успел снабдить страну самосознанием: сократова работа «познай
самого себя» только развертывалась, писатели и мыслители все гадали и мечтали о бу­
дущем России, искали ее призвание и идею, как тут наскакали шустрые и давай с ходу
решать, прикладывая «общий аршин» то Социализма, то Рынка, без понимания, что
стране и человеку в этом космосе присуще желать и какие ценности и как достигать,
а какие —с чужого плеча, и незачем из-за них убиваться и корежить свой уклад и стиль.
Но и то верно, что целый век почти — в эпоху казенного «интернационализма» —
национальная тема была, в сущности, неприкасаема. И хотя подспудно многое нараба­
тывалось, например, труды Л. Н. Гумилева, культурологические исследования Д. С. Л и­
хачева, В. Н. Топорова, В. В. Иванова, С. С. Аверинцева, А. Я. Гуревича и др., но они от­
теснялись на академическую обочину, уровень же сверхидей и национальная шкала
сверхценностей не подлежали обсуждению.
Но и ныне, когда национальный вопрос воспламенился — как не просто злоба, но
ужас, катастрофа и трагедия дня, политики судорожно пытаются что-то решать и де­
лать, но тоже некогда обдумывать спокойно и пространно. Способнее этим было зани­
маться в минувшие глубоководные годы «застоя», что я и делал: уже более 30 лет зани­
маюсь описанием национальных образов мира, и серия в 16 томов наработана. Там и
Россия, и Америка, Индия, Еврейство, Космос Ислама, Англия, Германия, Франция,
Италия, Эллада, Болгария, Польша, Грузия, Киргизия, Казахстан, Эстония, Азербайд­
жан, Армения и др. Это был мой способ путешествовать — умом и воображением.
За границу не пускали, а страсть как хотелось. И вот я на несколько лет зарывался в ту
или иную страну: читал про природу, историю, быт, религию, кухню, изучал литерату­
ру, искусство, философию, естествознание - с целью докопаться до идеи, сути и назна­
чения данного национального целого, его «энтелехию», целевую причину постичь (что
ведет с начала и до конца) — и описываю разветвленное древо национального мира, как
оно видится в моем умозрении (так что, конечно, то мои субъективные образы нацио­
нальных образов мира), вслушиваюсь в тембр этого инструмента в мировом симфони­
ческом оркестре. Некоторые портреты вышли книгами, довольно и статей, но основная
масса текстов — не «в столе» (там им тесно), а в шкафах. И как ранее идеологический
механизм не позволял этим сочинениям проникнуть в печать, так ныне — экономичес­
кий. Так что покамест попробую дать некоторую выжимку-«дайджест» из этого труда
жизни.
О «национальной ментальности» стало модно толковать — заемно-залетный,
не пророщенный у себя термин переняв, с латинского опять же, вестернизованный.
Мне по душе эллинские идеи-термины: Космос, Психея, Логос. И вот разность чувст­
вую, а выразить — удастся ли? «Ментальность», как и «интенция», и «социокультур­
ный», и «бинарные оппозиции» дышат научностью: в системе разделения труда,

*Этот текст опубликован как статья в журнале «Вопросы философии» 1994, № 12, со следующим
названием от редакции:
От редакции. Публикуя статью Г. Д. Гачева, редакция сознает как необычность ее формы для
философского журнала, так и высокую степень дискуссионности ряда ее положений. Надеемся, что данный
текст известного российского культуролога стимулирует дискуссию по тем важным проблемам, которым
посвящена статья.

10
на своем шестке в курятнике науки той или иной полощутся развешанные объявления
и заявления бумажные, плоскостные. А эти: «космос», «хаос», «логос» — как «преданья
старины глубокой»: до-научны, иным состоянием мира и ума дышат — бытийствен-
ным, онтологическим, а не междусобойчиком гносеологическим, договорным (о тер­
минах), условным. В тех же не у-словность, но — Слово, что близко к тому, что «в на­
чале у Бога».
Но и — более соответствует таковое стилю бытия и мышления в России. Оно ведь
у нас архаично по сути, синкретично — мышление более целостное, доморощенное,
наивное, идеи принимая всерьез: не условно-игрово-прагматически, но «не на живот,
а на смерть»; как и Сократ некогда в Элладе, так и у нас люди гибли и гибнут —
не за металл, а за воз-Дух! За Идею = Видею, которую у нас, на Святой Руси, где цар­
ство белого света и снега,- сподручнее созерцать, умозреть и любить.
И видится мне так, что в бытии и мышлении России, в ее культуре, — на большом
просторе и экране аналогичное эллинскому типу, а именно: синкретическому тождест­
ву Бытия и Мышления — происходит. А с Запада, от Декарта и особенно Канта, идет
анализ: от частного лица и частичного индивида, от ума его «я» малого и от частной на­
уки — вопрос о Синтезе мучительно поднимается: «как возможны синтетические суж­
дения априори?» Это — проблема безблагодатного состояния ума покинутого Бытием
и Богом на самого себя и мужество свое человека. А мы еще патриархальны, инфан­
тильны, верям всерьез в Свет и идеи и Слово (вербальна и Россия, и советчина: за сло­
во казнили и слово признания исторгали на дыбе) — и власть так, правители, но и мыс­
лители также. И способность к мифотворению сохраняем. Как Платон.
Две ведь матки в философии: Платон и Кант. Западная Европа и Америка — в тра­
диции Канта пошли науку и практику развивать. А в России платонизм органичнее: ме­
тод умозрения, «исхождение Духа» не от части («я»), но от Целого: не «и от Сына» (=
человека), но все же лишь «от Отца»... Из больших мыслителей в России лишь Бердя­
ев да Бахтин — от Канта, а все прочие — от Чаадаева, Киреевского, Хомякова, Тютчева,
через Соловьева до Флоренского, Булгакова и Лосева — от Платона.
Вот уже я некоторые высказывания о национальных склонностях в мышлении се­
бе позволил, но они пока необязательны и внеположны: как бы готовыми наблюдени­
ями взяты, а не из моей системы выведены. Я к ней иду и заявляю: да, мифотворю,
имею некое видение перед очами души и ума и его пытаюсь уловить и восписать-раци-
онализировать, расчленить-представить, пользуясь как образом-метафорою, так и
рассудочными категориями — в каше и смеси, какова и жизнь, и реальность нацио­
нального бытия. И радею не о «непротиворечивости» логического доказательства, но об
яркости представления: не доказать, но показать различия национальные — и главные,
и нюансы, сопоставить в сравнении — мне увлекательно.
Да и по этносу кто я? Отец — болгарин из Фракии, мать — еврейка.

Болгария + Иудея = Элмда

выходит. Так что натурально себя платоником, даже досократиком чую и на языке че­
тырех стихий все выражаю.
Но ведь родился-то в России! Родной язык — русский. Так кто же я? Так что, заняв­
шись сравнительным описанием национальных образов мира, я через множество объ­
ективных предметов (Россия, Германия, Болгария, Еврейство, Америка, Индия...)
сократовой работой самопознания занимался, рефлексией, проблемой «самоиден­
тификации». Да, работа эта — экзистенциальна мне, лично-заинтересованна, кишечно-
полостна и страстна. Потому-то и мог ее делать так долго, всю жизнь почти, без сообще­
ния и печатания, но держась лишь на любознании.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 11
Исповедаться, отдать отчет в своих субъективных мотивах мыслителю и даже уче­
ному важно именно для суждения об объективности его исследования. В науке XX в.
поняли, что прибор влияет на эксперимент. А что есть «прибор» в гуманитарных на­
уках? А я сам, именно такой человек, живущий в то время, когда мыслю, со своими
«комплексами» и склонностями. И это не без значения: какие свои потайные загвоздки
и сюжеты я могу решать и какой личный интерес преследовать на сублимированном
уровне данной отвлеченной проблемы или обдумывая данный факт культуры. Он уже
перестает быть «данным», но становится и произведенным («фактом»-актом), сотво­
ренным моей душой в контексте проблем моей жизни. И не только помехи из этого про­
истекают, но и жизненно-страстная, эросная энергия, что одушевляет предмет и своей
волей направляет ассоциации, понимание, самое логику —двигаться в том именно, а не
в ином направлении. Такое мышление —привлеченное (к ответственности и перед собой
как перед человеком живущим); с его посредством извлекаются новые смыслы, каких
не откроет в предмете и факте культуры мышление отвлеченное (от «я» мыслящего),
которое этикетно в науке. Все мои трактаты о национальных космосах — внутри жиз-
ненно-философского дневника «жизнемыслей». Так возделывается экзистенциальная
культурология. В ней переплетены трактат и исповедь, понятие и образ. Причем личная
ситуационность не вообще, но каждого поворота теоретизирующей мысли даже в сей
день и настроении учитывается — ну, как мгновенная скорость в механике. Помесь
Шпенглера с Прустом — такой тут жанр.
В начале был Логос — то есть над вопросом о национальных логиках задумался я —
и вот как. С 1955-го по 60-е годы грыз я Гегеля под руководством Э. В. Ильенкова (еще
и Канта, Фихте, Шеллинга), осиливал их философский жаргон, проникся и полюбил,
но что-то во мне бунтовало: неужели мне, в России середины XX в., чтобы понять Аб­
солют, Бытие и смыслы всего, обязательно ум именно по этим траекториям — немецкой
классической философии, этого великолепного, но готического собора, — двигать? Так
ли уж всеобща и универсальна эта претендующая быть таковою логика и систематика?
Не лежит ли на ней локальная печать именно германского склада мышления? И так ли
уж чист Чистый Разум? И зародилось предположение, что у каждого народа, культур­
ной целостности, есть свой особый строй мышления, который и предопределяет карти­
ну миру, что здесь складывается и, сообразуясь с которою и развивается история, и ве­
дет себя человек и слагает мысли в ряд, который для него доказателен, а для другого
народа — нет.
Национальные логики, однако, мне выявить не удалось: не по зубам орешек. При­
нялся я было сравнивать в лоб логику с логикой: Аристотеля с Кантом, Декарта с Бэко­
ном и т. п. — все работают вроде однотипной формальной логикой (силлогизмы, индук­
ция-дедукция...), доказывают свои положения и строят систему; отличия же могут быть
объяснены разностью и исторических эпох, и индивидуальных миросозерцаний. Тогда
я отступил и с философского синтаксиса перешел на лексику, что проще. Вслушиваясь
в термины, различил залегшие в них метафоры, образы: они не могут не изгибать мысль
философа в своем силовом поле и не излучать-изливать интуиции. Например, изучая
философию Декарта, русский узнает, что у него две субстанции: «протяжение» и «мы­
шление». Отчего, почем}', какая связь? Никакой логики в этой паре. Но вот открыл
французский текст — и что же? Там Ex-tention и En-tendement. Оба — от латинского
tendere или французского tendre, что значит «тянуть». Так что — вы-тяжение и в-тяже-
ние, как вы-дох и в-дох. Материальный мир = такт выдоха Бытия, саморасширение
Духа. Мышление = такт вдоха Бытия, его вбирание в себя, аннигиляция пространства
в точку и вообще в имматериальность. Как все просто стало — и очевидна интуитивная
основа их спаривания! И красиво: симметрия и баланс, что есть эстетический критерий
во Французстве и проступает в дуализме Декарта, тогда как германский вариант
дуализма — это антиномии = «противозакония», противоположности. И это тоже

72
в терминах очевидно. «Предмет» по-немецки — GEGEN-stand, т. е. «противо-стой», а
значит — враг, противник, которого надо осиливать Волей — сие Пред-ставление. Тут
же и W IDER-spruch — «противо-речие», что fbhrt = «ведет», по Гегелю. А из простран­
ственных ориентировок-координат Вертикаль мира подчеркнута: «стояние» и в Gegen-
STAND и в Vor-STELLung — «представление», тогда как у Декарта-француза, скорее,
горизонтальный вектор превалирует, как в русском «пред-мет» (калька с латинского
objectum от iaceo — «метать»). Важные акценты национальных предпочтений и склон­
ностей улавливаются в терминах для «истины», как это еще Павел Флоренский проме-
дитировал в «Столпе и утверждении истины». Греческое aletheia — «несокрытость», то
есть —что очевидно зрению — как видеи Платоновы. В латинском veritas (французское
verite) — аспект «веры» слышится. А русская «истина» = естина, т. е. аспект Бытия,
склонность к тождеству Бытия и Мышления, онтологизм русской мысли...
Следующий шаг — уловить интуиции, созерцания и видения под системно-рассу­
дочными выкладками философов. Они проступают в наглядных примерах, сравнениях,
иллюстрациях, к каким прибегают мыслители, поясняя свои логические построения.
Шар, Сферос —модель мира для эллинов (Пифагор, Платон, Плотин, Архимед, Птоле­
мей...). Дом, Haus — модель мира для немцев. Кант закладывает фундамент для воз­
можной будущей Метафизики и строит здание Разума — постоянны эти образы у него,
вдохновляющие. По Хайдеггеру язык = Дом Бытия. По германской интуиции, развер­
нутой Кантом же во «Всеобщей естественной истории и теории неба», Вселенная = Ми­
роздание* По Шеллингу, даже Бог = Дом: он полагает «Основу» (= фундамент) в Боге
(«Философское исследование о сущности человеческой свободы»). Другой частый об­
раз в германском умозрении — Растение, Дерево, Stammbaum = «генеалогическое дре­
во», в том числе и родства языков индоевропейских. А Гегель свою «триаду» поясняет
так: зерно = тезис, стебель = антитезис, первое отрицание; колос — синтезис, отрицание
отрицания: то же зерно, но «сам-сто». Подобные же архесимволы: Путь-Дорога, Даль —
у русских. Корабль и Ковчег — у англосаксов (Бэкон, «Левиафан» Гоббса и т. п.). Эти
интуиции натекают в ум философа — из национального Космоса.
Значит, есть некий образный априоризм, что залегает под рассудочным и понуждает
в своем силовом поле опилки рассудочных выкладок так, а не иначе располагаться.
Но это силовое коле — уже сверх или под логикой: оно истекает из всего бытия данного
народа, включая и особый склад природы (материю, вещество), быт, язык, историю
(культуру), этнос и характер (психику). Так я вышел к понятию —национальный Космо-
Психо-Логос. Подобно тому, как каждое существо есть троичное единство: тело, душа,
дух, —так и всякая национальная целостность есть единство местной природы (Космос,),
характера народа (Психея) и склада мышления (Логос). Следовательно, чтобы просту­
пила особая национальная логика, надо целостность бытия одного народа сравнивать
с аналогичной целостностью другого. На этом фоне и логики, как верхушки сих айсбергов,
различимы и понятны станут. Таким же образом и «национальный характер», и «нацио­
нальный дух» — эти трудно уловимые сущности, импрессионистически описываемые, —
можно посадить на более объективные основания: тип природы, культуры, языка... Подход
к национальным логикам со стороны языка намечен в гипотезе Сепира-Уорфа. Но сам
язык должен быть опущен в целостность национального бытия: он —ее глагол —Логос.
В Космо-Психо-Логосе три элемента («уровня») национальной целостности находят­
ся в отношении и соответствия (тождества), и дополнительности (противоположности и
уравновешивания) друг с другом. В описании и анализе тут требуется тонко работать,
ассоциируя и расчленяя, дифференцируя.

*Подробнее об этом см. в моей книге «Наука и национальные культуры. Гуманитарный комментарий
к естествознанию». Ростов-на-Дону, 1992.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 13
\у Мой подход — Космо-софия, то есть «мудрость Космоса» (по аналогии с «историо­
софией», которая — «мудрость Истории»). Слово «космос» берется в первичном, эл­
линском смысле: как «строй мира», гармония, но с акцентом на природном, материаль­
ном. Природа, среди которой народ вырастает и совершает свою историю, есть первое и
оче-шддое, что определяет лицо национальной целостности. Она — фактор постоянно
действующий. Тело земли: лес (и какой), горы, море, пустыни, степи, тундра, вечная
мерзлота или джунгли; климат умеренный или подверженный катастрофическим изло­
мам (землетрясение, ураган, наводнение...); животный мир, растительность — все это
предопределяет и последующий род труда и быта (охота, бортничество, скотоводство-
кочевье, земледелие-оседлость, торговля-мореплавание и т. д.), и модель мира: устроен
ли космос как Мировое Яйцо, Мировое Древо (ясень Игдразилль в скандинавском эпо­
се), как тело Кита (Левиафан и Моби Дик), как священный Конь или Верблюд (у ко­
чевников, в символике киргизского писателя Чингиза Айтматова, например) Здесь
коренится арсенал символов и архетипов, национальная образность литературы и ис­
кусства, которые весьма стабильны.
Природа каждой страны — это не географическое понятие, не «окружающая среда»
для нашей эгоистической человеческой пользы, но мистическая субстанция — ПРИРО-
ДИНА (мой неологизм: Природа + Родина в одном слове), Мать-земля своему Народу,
кто в отношении ее одновременно и Сын, и Муж — как в древнегреческой мифологии
Гея (Земля) рожает себе Урана (Небо), кто ей и сын, и супруг. Что же тогда История?
История есть супружеская жизнь Народа и Природины за смертный срок данного на­
ционально-исторического организма. Культура же — чадородие их брака.
Ныне ахнули: что сделали с природой! — и возникло слово «экология». Но оно,
научненькое, — тоже гуманистично-эгоистично: будем жалеть природу, как рачитель­
ный хозяин жалеет кобылу: не загоняет конягу в усмерть. Нет, вернуться к благогове­
нию перед Природой как сокровищницей сверхидей тайного разума. Природа — это
текст, скрижаль завета, которую данный народ призван рассчитать, понять и реализо­
вать в ходе истории.
Здесь является новый автор в национальной космо-исторической драме — Труд, ко­
торый — создатель Культуры на этой Земле. Труд работает в соответствии, в гармонии
с Природой — и в то же время восполняет искусством то, чего не дано стране от естест­
ва. Например, в Нидерландах, где Природа отказалась дать достаточно земли своему
народу, последний расширил себе территорию по вертикали и по горизонтали благода­
ря своему труду.
Другой пример — Россия. Она — страна равнин и степей, без значительных гор, так
что Природа как бы отказала ей в вертикали бытия. И вот, как бы в компенсацию за это
отсутствие, в России в ходе истории выстроилась искусственная гора гигантского Госу­
дарства с его громоздким аппаратом, и жизнь страны обрела таким образом вертикаль­
ное измерение.
Уникальный пример являет собой Еврейство. В то время как другие национальные
целостности сочетают Космос, Психею и Логос, этот Народ смог существовать в ходе
истории без своей Природы. Благодаря этой уникальности (в частности) они —
«избранный народ». Еврейский вариант я определяю как «Психо-Логос минус Космос».
И как в математике минус, отрицательное число есть не просто отсутствие, но значащая
величина, так и «минус-Космос» есть весьма значащее отсутствие. Те субстанции
и энергии, которые в других народах распространяются экстенсивно на их территориях
(уходят в возделывание земли, постройку городов, тратятся в войнах с соседями...),
здесь содержатся в Психее и в Логосе, делая их необычайно активными и дифференци­
рованными. «Тора» — их терри-тора. Природа еврейства — это его народ. Космос ока­
зался как бы вдавлен в Этнос. Главная заповедь здесь — жить, выжить: «...но быть жи­
вым, живым и только, живым и только —до конца...», — как это выражено Пастернаком.

14
И, кстати, когда в России после разделов Польши оказались миллионы евреев, тут же
возникло метафизическое «влеченье — ррд недуга»: минус-Космос привился к такому
сверх-Космосу, как Россия. И этот восторг — в Левитане-пейзажисте, а у Пастернака —
так просто плотоядная влюбленность в русскую природу...
Если национальный Космо-Психо-Логос может быть понят как Судьба данному на­
роду, то Труд, История и культура могут быть поняты как его Свобода. Или, точнее —
как Творчество в силовом поле между полюсами Судьбы и Свободы.
Тут важнейший пункт и акцент. Все бытие человека и человечества — между Предо­
пределением (природа, тело, этнос, смертный срок, традиция...) и Свободой (личность,
дух, воля, творчество...). И то, что я взялся описывать — национальный Космо-Психо-
Логос, — это, в общем, зона Судьбы. Я пытаюсь понять волю объективного бытия —
до моего входа в мир, предданность, как бы Ветхий завет каждому народу. Но также рав­
номощно действует Новый завет — Свободы, Личности — в каждый данный миг, и бу­
дущее созидается в их диалоге. Но Новый завет пишется по скрижалям Ветхого, и ре­
зец Свободы гравирует по табло Судьбы. Последнее (как бы Пред-определение) я и
усиливаюсь расчитать. А значит, только один аспект и сторону каждой национальной
целостности.
Другую важную ограниченность своего подхода выражу изречением Гераклита:
«Для бодрствующих существует единый и всеобщий космос, из спящих же каждый от­
вращается в свой собственный» (фр. 95). Так что национальные образы мира — это как
бы сны народов о Едином. Зачем же заниматься снами? А чтобы не принимать их
за действительность, отдавать себе отчет в ограниченности и локальности наших даже
самых общих представлений. В то же время через сопоставление и взаимную критику
разных «снов» есть надежда и до образа истинной реальности докопаться. Ведь Инва­
риант Бытия видится каждым народом в своем варианте, как единое Небо сквозь атмо­
сферу, определяемую разнообразием поверхности Земли. И тот «Космос», который я
для каждого национального мира описываю, прежде всего понизовый: земляной,
а не звездный...
Для работы такого рода понадобился метаязык, которым можно бы характеризо­
вать и Космос, и Психею, и Логос. В качестве такового я использую древний натурфи­
лософский язык «четырех стихий». «Земля», «вода», «воз-дух», «огонь» (в двух ипо­
стасях: «жар» и «свет»), понимаемые расширительно и символически, суть слова этого
метаязыка, а синтаксис — Эрос (Любовь и Вражда эмпедокловы, притяжение-отталки­
вание естествознания). Давно уже, и в XX в. особенно, бьются над тем, чтобы создать
поверх естественных национальных языков, слишком обремененных п/л/отной, тяж­
кой вещественностью, и поверх жаргонов научно-профессиональных, искусственных
языков — метаязык, которым можно бы обозначать все единое, все-проникающее.
И вот изобретают язык условно-договорных знаков: А, В, С... Но они даже не символы.
От этого языка нет перехода к реалиям, к вещественности, от нашего гнозиса — к лого­
су. Язык же первоэлементов не надо выдумывать, он есть и незыблемо пребывает в сме­
не времен, в прибое племен. Его термины внятны и эллинским натурфилософам, кото­
рые назвали их «стихиями» (= устоями) бытия, и индийским Упанишадам, где они вы­
ступают как «махабхута» (= великие элементы), правда, там их пять: еще и «акаша»
(= эфир), а в разных системах и еще больше. Но и современное научное знание
не станет от них открещиваться. Ведь что такое «четыре агрегатные состояния веще­
ства», как не «земля» (твердое), «вода» (жидкое), «воздух» (газообразное), «огонь»
(как бы плазма)?
Но они расширимы и в духовную сторону: языки обиходный и поэтический не­
прерывно производят это зацепление Духа баграми метафор, и вся художественная
образность в искусстве и литературе может быть распределима и классифицируема
по гнездам четырех стихий. Но и дальше в зону духовного с ними можно углубиться.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 15
Например, аристотелевы «четыре причины» (категории уже чисто духовного порядка)
допускают приуроченье к стихиям, и вероятное распределение может выглядеть так:
«земля» — причина материальная, «огонь» — деятельная. Это кажется безусловным.
«Вода» — целевая причина, энтелехия (ибо —течение, процесс, откуда и куда). «Возду­
ху» остается формальная причина — воз-духовны, невещественны эйдосы, идеи, хотя
еще и световы они, «огненны».
Таким образом, на языке стихий можно выразить и физику, и метафизику, идеаль­
ное. Он универсален. Более того, он демократичен, понятен даже ребенку и простолю­
дину: каждый может опереться на вещественный уровень и понимать на нем, о чем идет
речь, позволяя в то же время отвлеченным умом воспарять по стихиям в эмпиреи духа
и мыслить под ними его реалии. И поскольку никто не отлучен от этого метаязыка,
по его каналам может и наше сознание подключаться к любому явлению и тексту и, чи­
тая его, как бы сотрудничать в представлении разных вещей и в толковании их значе­
ний посредством некоторого совоображения. Сам акт наложения древнего языка четы­
рех стихий на современность, заарканивая и отождествляя концы и начала духовной
истории человечества, есть фундаментальная мета-фора (пере-нос) и образует поле,
с которого снимается богатый урожай образов и.ассоциаций посредством дедукции во­
ображения и воображением (иль «имигинативнои дедукции» — обозначим это дело так
для любителей иностранных терминов: тогда оно пребудет в «научном законе»).
Свои подходы к реконструкции национальных космо-логосов предлагает фонетика
стихий. Естественные национальные языки трактуемы — как голоса местной природы
в человеке. У звуков языка — прямая связь с пространством естественной акустики, ко­
торая в горах иная, чем в лесах или степи. И как тела людей разных рас и народов адек­
ватны местной природе, как этнос — по космосу, так и звуки, что образуют плоть языка,
в резонансе находятся со складом национальной природины. Рот и есть везде такой ре­
зонатор, микрокосм — по космосу. В нем нёбо = небо, язык = человек, индивид, едини­
ца, «огонь»-стихия. Губы = мягкое, женское, влажное, волна. Двоица, стихия «воды».
Зубы = кость, твердь, горы, множество, стихия «земли». Дыхание = «воз-дух». Гласные
= чистые координаты пространственно-временного континуума: А = вертикаль, верх-
низ, открытое пространство. Е = ширь. И = даль. О = центр. У = глубь, нутро-недро. Со­
гласные заполняют чистый космос разнообразием. Глухие смычные = мужское начало,
«огнеземля». Звонкие и носовые, а также сонорное «л» = женское, «вода». «Р» =
«огонь» (звук тРуда, истоРии и гоРдыни, «я»). Фрикативные = «воздух»: струя ветра
трется в С, 3, Ш, Ф... Выясняя удельный вес этих элементов в фонетике данного языка
(еще учитывать передне-, задне-, верхне- и нижнеязычные звуки), удается в лаборато­
рии рта просчитать иерархию ценностей в данном пространственно-временном кон­
тинууме, что здесь важнее: верх/низ, даль/ширь, перед/зад, зенит/надир, муж­
ское/женское и т. п.
Во рту совершается таинство перетекания Космоса в Логос, материи в дух: язык еще
вещественен (звуки), но уже и спиритуален (смыслы). В фонетике каждого языка име­
ем портативный космос в миниатюре: именно — переносимый, так что можно и не ез­
дить в чужую страну, чтоб постичь ее менталитет, а вслушиваться в язык... Вот, напри­
мер, берусь выяснять Польский Космос. Потрясающее преобладание шипящих в язы­
ке — мне подсказ для перевода на язык стихий. Шипение = огонь в воде: загашение
стихии огня — влаго-воз-духом, драма человеческого факела (по прогорании которого,
в идеале, остаются — «Пепел и Алмаз», но это самоидеализация Польства). Прове­
ряю — Шопеном. Клубление волнующегося вокруг мелодии, темы — пространства: пас­
сажи, овевания, мелизмы, дух, дышащий в «аккомпанементе» — все это активность по­
среднических стихий: «воды» и «воз-духа». Сравните щелкающий в пустоте сухой фор­
шлаг, затакт и даже трель на одном горизонте в германском космосе «огнеземли» —
с шопеновскими фигурациями и мелизмами: в них Логос влаго-воздуха. Пассажи

16
Шопена, фактура трепещущая его, рокотание и дрожь — это аналог шипящим в фоне­
тике. Даже «р» превращается в Польше в «ж» (латинское res тут овлажняется в rzecz,
звучащее как «жеч»): то оженствление мужского, ургийно-гордынного начала «огне-
земли»... Еще и носовые гласные польского, как и французского языка — соответству­
ют активной роли женщины: дамы и пани —там. Ибо носовые —это «вода» + «воз-дух»
= пена (а это — состав Афродиты «пеннорожденной», хотя там та еще пена: из спермы
отсеченного фаллоса). Пена — Пани...

2.

Теперь рассмотрим элементы разнообразия. Существенны национальные варианты


Пространства и Времени. Под латинским spatium (откуда французское Pespace и анг­
лийское space) лежит интуиция шагания: глагол spatior — «шагать», ср. немецкое
spazieren; значит, пространство мыслится рубленым, дискретным. Немецкое же Raum
(от raumen — «очищать») — есть «чистое», «пустое». В картине мира здесь приемлема
пустота, тогда как романский гений преследуем «страхом пустоты» (horror vacui), и
здесь внятны континуум и полнота (plein air, пленер, буквально «полный воздух») —та­
кова космогония по Декарту и Лапласу. В русском же «проСТРАНство» явно слышит­
ся «страна» = ширь, бок, край, «родимая сторонка»...
Вообще в паре: Пространство и Время русскому интимнее, роднее — Пространство.
Недаром и священное слово «страна» — того же корня. И показательно, что проник­
шийся русским Космо-Психо-Логосом поэт Пастернак так обожал слово «Пространст­
во» — очень частотно оно у него, а вот насчет Времени — высокомерно-пренебрежи­
тельно к нему: поэт, «Вечности заложник у Времени в плену», вопрошает: «Какое, ми­
лые, у нас Тысячелетье на дворе?» — так фамильярно. Когда же Россия вступает в
контакт и клинч с Западом (как после 1-й мировой войны), тогда истерика ускорения:
«или мы догоним, или нас сомнут!» — и подстегиванье Времени: «Время, вперед!», и
Маяковский заигрывает с Временем: «Время, начинаю про Ленина рассказ» и «Время
— вещь необычайно длинная...» — как о чем-то весьма экзотическом тут и искусствен­
но форсированном.
А вот в Германстве Время первее Пространства (которого, «жизненного», здесь
не хватает). Пространство, по Канту, — форма внешней чувственности, а священна
для немца область Innere — «внутреннего», и Время как раз априорная форма внутрен­
ней чувственности, жизни души и строительства личности и «я». И у Хайдеггера глав­
ный труд и проблема: «Бытие и Время» (Sein und Zeit).
Англосаксонское уравнение: «Время = деньги» не могло бы прийти в голову рус­
ским. Что же до Соединенных Штатов Америки, то страна эта столь же обширна, как и
Россия. Но англосаксы прибыли сюда с принципом Труда — и Временем как его мерой.
Так что отношение Пространства ко Времени — идея Скорости важнейша для амери­
канца, нового кентавра, «человека-в-машине», —успех...
Конечно, все элементы, которыми описываются национальные космосы, присутст­
вуют в каждом, но — в разных пропорциях, акцентах и качествах. Их-то уловить —
и есть нам задача.
Или возьмем преобладание горизонтального или вертикального измерений.
Для России, страны «бесконечного простора» (выражение Гоголя), горизонтальные
/в/идеи: Даль, Ширь, Путь-дорога — превалируют в шкале ценностей. То, что в горис­
том космосе Болгарии «горе-долу» (буквально: «вверх-вниз»), по-русски — «при-
БЛ ИЗ-ительно». Для Германии же основные символы: Глубь (Tiefe) и Высь (Hohe), мо­
дель Древа и структура Дома (Haus) усматриваются априори во всем. Тут вертикальное
измерение преобладает в координатах Космо-Психо-Логоса.

НАиИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 17
То же самое — в Италии, где «комната —stanza, что значит «стоянка» (ср. с француз­
ским logement = лежанка» — «протяжению» декартову аналог, горизонталь...), а привет­
ствие «Как живешь?» — Come sta? — «как стоишь?»... Но тут проступает различие уже
внутри вертикальной ориентации. Италия — космос нисходящей вертикали. Сравним
архитектуру. В Италии купол, арка суть образы неба, опускающегося на землю. В Гер­
мании — готический собор со «стрельчатостью», кирха со шпилем — все выражает уси­
лие земли, низа — взобраться вверх (протестантизм!), пронзить, завоевать небо, как Ва­
вилонским столпом, построя свой «дом бытия». В немецком языке — восходящие диф­
тонги: auf, aus, ein, а в итальянском — нисходящие: ua (quanto), ие (questo), ia (mia)...
В Италии Галилео Галилей изобрел в механике теорию «свободного падения» тел.
И в итальянской музыке мелодия вида «вершина-источник» (как этот тип мелоса име­
нуют в музыковедении), ниспадающая арками, часта. Вспомним неаполитанскую та­
рантеллу, «Санта Лючию», арию Чио-Чио-сан и т. п. Все они — секвенции нисходящих
арок, как в итальянских палаццо. В германской музыке, напротив, восходящее усилие
преобладает (в их более суровом космосе, требующем Труда, а не так дарово и благодат­
но жить, как под небом Италии...). Сопоставим аналогичные по настроению и вырази­
тельности — предсмертный дуэт Аиды и Радамеса у Верди и смерть Изольды у Вагне­
ра. В последней — взбирание, даже карабканье ввысь, завоевывая ступень за ступенью
новый этаж бытия (небытия). Это же мускулистое стремление (Streben, Schwung —
«порыв» — тоже из германских архетипов) ввысь — и в разработках бетховенских сонат
и симфоний...
Культуры и ментальности различаются и по тому, как в них понимается происхож­
дение мира и всего. Порождаются ли они Природой, или производятся трудом? ГЕНЕ­
ЗИ С или ТВОРЕН ИЕ? Для греков возникновение всего — это Теогония и Космогония:
существа и явления мира рождаются титаншами и богинями в бесконечных совокупле­
ниях с титанами и богами. Для евреев же безусловен акт Творения мира Богом — креа­
ционизм. Эти два принципа я называю ГОНИЯ и УРГИЯ: первое — от греч. gone =
«рождение», откуда и «ген», а второе — от греч. суффикса делания — ourg, как в «деми­
ург», или как в моем имени «Ге-орг-ий», что значит «возделывающий землю».
В Германии ургия превалирует. Немцы славны как мастера в труде и форме и в ин­
струментальной музыке, не вокальной, что более натуральна, «гонийна» (и в Италии
торжествует). Ургия в Германстве перехватывает и продолжает гонию. Даже слово Baum
= «дерево» — означает в то же время нечто «построенное»: есть причастие от глагола
bauen — «строить». И «крестьянин», по-немецки это Bauer, то есть «строитель», конст­
руктор с землей... В России возникновение вещей понимается более пассивно, с нашей,
человеческой стороны: Бог знает, как все произошло... Может быть, само собой, или
рождено Матерью-землей... И вообще нет маниакальной вперенности германского ума
в происхождение, причины, начала всего, отчего каждый немецкий научный труд от­
крывается обширнейшим введением в историю вопроса. Кстати, сам термин «история»
— Ge-schichte = буквально: «со-слойность», набор, объединение пластов-«шихт» — ин­
туиция народа горняков, посвященных в недро и нутрь, в фундамент-основу, туда авто­
матически наводится немецкий Логос, притягиваемый этим полюсом тяготения.
В Англии обитает self-made-man = «само-сделанный» человек. И там спрашивают не
«Как поживаешь?», a «How do you do?» = «Как ты делаешь деланье?» — с двумя do, вы­
ражая интерес к тому, как тебе работается. И даже в молитве Господней «да будет (у нас
просто идея Бытия, как и в Истине-Естине) воля Твоя» звучит как Thy will be done =
«Твоя воля да будет сделана». Вообще универсальность и всеприсутствие глагола do
как вспомогательного («акушеркой») при каждом акте мысли — как раз и выражает ур-
гийное наклонение Английского Логоса. В США орудует не только «самосделанный че­
ловек», но он произвел еще и self-made world = «самосделанный мир» искусственной

18
цивилизации. Так что там — абсолютное преобладание принципа ургии, труда — над
природой, естеством, гоиией.
Рассмотрим теперь соотношение Мужского и Женского начал (китайские Ян и Инь).
Россия = Мать-сыра земля, и наша главная река Волга — «матушка», и кукла наша —
«матрешка». Германия же — Vaterland — «отцова земля», и их река Рейн — Отец: Vater
Rhein. Существуют страстные отношения между странами в историческом Эросе: в сек­
суальных сношениях, в объятьях-соитиях и отталкиваниях их историй. Германия вы­
ступала как мужское начало в отношении России, Англия — как самец по отношению
к la douce France = «сладкой Франции» с ее девой Жанной д’Арк. Вообще, страны ро­
манско-католического Юга с их культом Божьей Матери, мадонны-девы, — женские по
отношению к германским, англосаксонским, протестантским странам Севера, как и
в Новом Свете Соединенные Штаты — мужское по отношению к Латинской Америке.
Тут мы выходим на сюжет: национальные образы Бога и варианты религиозного чув­
ства. Все мировые религии: христианство, буддизм, ислам —локализуются, когда попа­
дают в ту или иную страну. Их обволакивает национальный Космо-Психо-Логос и
в своем силовом поле одомашнивает, пропитывает и преобразует на свой лад и стиль —
и догматы, и основные символы, и обряды. Рассмотрим варианты христианской Инва­
рианты. Тут уловим геокосмический акцент догматических различений. Материковые
страны: Византия, Россия склонились к православию, Средиземно-романский регион
— к католицизму, германский Север Европы — к протестантизму, а США — к плюрализ­
му религий и сект.
А Бог как понимается? В Нем две главные ипостаси: Творец и Отец. В Средиземно­
морье, сплавом гонийного эллинства и ургийного иудейства, возник Новый Завет, где
Бог-Отец потеснил Бога-Творца и Бог понят как Любовь и Эрос, как благой Отец Сына
единородного — все «гонийные» акценты. И сюжет Богородицы тут развился. Когда же
христианство стало пропитываться Германским Космосом, где Природа скудна и чело­
век призван к Труду, к ургии, совершилась Реформация, в коей умалены природные
акценты в христианстве. Телесность иконописи, живописи, заменена на абстрактность
Слова и чтения Библии; померкли образ Богоматери и Отцовство в Боге (вместе
с «папой»), зато нарастать стала ипостась Бога как Творца, что освящает Труд и проте­
стантскую этику бесконечного производства в бесчувствии к Матери-Природе. В анг-
ло-американском варианте вообще сдвиг в сторону Ветхого завета. Недаром и имена
там: Исаак (Ньютон), Адам (Смит), Давид Копперфильд, Урия Гипп (у Диккенса), Ре­
бекка Шарп (у Теккерея). Библейские сюжеты разрабатывали Мильтон («Самсон-бо-
рец») и Байрон (мистерия «Каин»), да и у Рембрандта их более новозаветных. В Гер-
мании-то еще есть Вечно Женское, Das Ewig Weibliche у Гете, и Mutterspraache: родной
язык понимается как «материнский», а в Англии и США ореол святыни содран с Ж ен­
ского начала.
А в Троице —каков удельный вес каждой ипостаси: Отец, Сын и Святой Дух — в раз­
нонациональных христианских мирах? Догмат filioque, что Святой Дух исходит «и
из Сына», повышает роль последнего в Божестве. Но Сын есть Богочеловек: тем повы­
шен сан человека — и вот гуманизм, самочувствие человека повышено в романских
странах: атеизм, социализм, богоборчество. Кстати, вообще Новый Завет есть проявле­
ние Эдипова комплекса во религии: Сын, Иисус Христос, оттеснил в поклонении Бога-
Творца, Отца, и пара Мать и Сын выступила на первый план. Нагорная проповедь:
«Вам сказано... а Я говорю вам...» — формула Эдиповой отмены Ветхаго деньми...
Зато в балансе Троицы при filioque понижен сан Святого Духа: Сын привел с Собой
и Мать в круг Божества. Напротив, в германо-английском протестантизме главное со­
бытие — Пятидесятница: сошествие Св. Духа, и дар пророчествования каждому дан.
И чтение и толкование Слова — тоже дело Духа. Отсюда — и рационализм в лютеран­
стве и англо-американских сектах. В Троице превалируют Бог-Творец и Св. Дух,

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 19
умален же и все более очеловечен Иисус, так что негры его называют просто brather
Jesus, «братец Иисус» (как «братец Кролик») —тепло и домашне, но не божественно, не
трансцендентно.
Ну а какие акценты в Троице на Руси? Во-первых, как нерасчлененное Целое Боже­
ства переживается. Св. Сергий храмы Троице настроил. Но когда я спросил соседку
по деревне Анюту (а она религиозна), когда день Троицы подошел: «А что такое Трои­
ца?», — она не реагировала на число «три». «Троица — она и есть Троица. На Троицу на­
до огурцы сажать» —т. е. в сторону Матери-земли обращена идея. И как Георгий Федо­
тов в книге про русские духовные стихи показал, в слове «Троица» реагируют на окон­
чание «ица» и слышат в ней иное название Богородицы.
Если все же дифференцировать слитный образ Троицы по-русски, то Бог здесь
не столько как Творец, и даже не как Отец, но как Пантократор, Вседержитель: статуар­
ная внеисторическая космическая мощь. Как Царь — самодержец. Далее: Христос сов­
сем мало чувствуется как Сын Отца, но разве что как Сын Божьей Матери. Но главное:
Он — Царь Небесный и Судия. Основная икона — Спас в силах. Нам Он — Страшный
Судия, перед кем лишь Матерь Божия нам заступница.
Христос мало человечен в русском сознании — в отличие, например, от тоже право­
славной Болгарии, где имя «Христо» дается массово, одомашнен и фамильярен Бог-
Сын; и не человек тут этим возвышен, а Бог лишается трансцендентности и пиетета, как
и Бог-Слово лишен тут неисповедимости — тем, что имена себе понятные, славянски-
корневые дают: «Божидар» (а у нас «Фео-дор»: корня-то и смысла не слышим на Руси
в имени с чужого плеча-языка). Пламен, Здравка, Снежана, Стоян, Добрин и т. п. Бол­
гария — где Фракия, и не эллинский ли в этом антропоформизм сказывается?..
Если на Западе Распятие — у изголовья, домашний образ и очеловеченность Хрис­
та, то у нас —лик Спаса, трансцендентный образ у Христа. Рождество там главный пра­
здник — домашняя интимность и семейность, у нас же — Пасха, и акцент не на Страст­
ной неделе, а на «Христос воскресе!» — торжество и изукрашенность Космоса и небес,
и опять Спас в силах, мощи и величии.
Также и Святой Дух мыслится более космичным: как Свет и воз-Дух в традиции не­
оплатонизма, Дионисия Ареопагита. Также исихазм, «стяжание Святаго Духа» Сера­
фимом Саровским — озарение, просветление плоти. И мир на Руси — «бел свет», и на­
род — Светер (Свет + Ветер — мой неологизм) — плоть Святого воз-Духа...
Но все ипостаси Божества меркнут на Руси перед Богоматерью. Здесь, где космос
Матери-сырой земли, Богородица переняла на себя эти качества: Природа, Мать, Роди­
на, земля рожающая и могила. И Она же — Покров = белая Русь под снегом, на Покров
выпавшим. Она — лестница-мост между Небом и Землей, единение Духа и Матери-и.
Она осуществляет то, что не делает здесь слишком трансцендентный Иисус-Богочело­
век именно потому, что он — мало свойск — не дитя и не человек распятый, но Царь,
Судия и Спас.
Так что идея Богочеловечества, которую выдвинул Владимир Соловьев, не случай­
но перекочевала в интуицию Софии и Софийности: не в мужской, а в женской ипоста­
си присуще в Космосе русском воссоединяться Природе и Духу. Как Богородица за­
тмила всю Троицу в Бытии, так и София вместо Логоса тут встала (на правах четвер­
той ипостаси — у Сергея Булгакова). Искомое превозможение меры человека в
Германстве явилось в мужском образе Сверхчеловека, а у нас — или в Богочеловечест-
ве, как соборном целом (бесполом, среднего рода), или вот в женском варианте Софии,
а попросту — бабы русской, трехжильной и мудрой, что «вынесет все...».
Богородица = Дева-Мать. Во Франции акцент на том, что она Дева (как и Дева Ор­
леана). В Италии она —мадонна, молодая мать, очень бытовая, mamma mia, как и Бого­
человек тут одомашнен, и Бог-Отец — в «папе». В Польше Она — скорее, Пани: моло­
дая женщина. Матка Боска Ченстоховска носит ожерелье, как колье. И она — «королева

20
Польши», т. е. Кесарево начало в нее введено. Поляк любит ее почти мужской любовью.
Ведь польский народ уподоблен у Мицкевича Христу — по своему крестному пути, и он
даже соперник Христу — как одноуровневому себе брату. Тут вообще — «Ромулов ком­
плекс» (так его означу): брат на брата — и в «Пане Тадеуше» Мицкевича, и у Ивашке­
вича в «Березняке»... В России же Богородица именно Мать и в этом качестве за-ТМИ-
ла прочие ипостаси Божества, оСВЯТив тем материю и тьму вещества, землю. Недаром
МА + ТБ = ТБ + МА в здешнем Логосе: из перестановки одних слогов слова.
Через малое исследование в национальных образах Бога мы приблизились от
Космоса к национальному Логосу. И здесь важно вникнуть, какой из основных вопросов
первосущественен для ума и понимания. Что это за вопросы? Что? Почему? Зачем?
Как? Кто?...
Что есть? Ti to on? — вопрос греков — о бытии.
Почему? Warum? — вопрос немцев: их интерес направлен к происхождению, к при­
чинам вещей. И причины ищутся в глубинах прошлого, где корни древа бытия залега­
ют. War um? —это Was um? = «что вокруг?» Мир предполагается состоящим из двух ча­
стей: «Я» и «He-Я» (как это в философии Фихте), т. е. оппозиция: Haus — Raum =
Дом — Пространство, субъект — объект.
Для французов тот же самый вопрос «Почему?» имеет вид Pour-quoi? = Для чего?
Зачем? Тут Цель важнее Причины. Сущность всего полагается лежащей где-то впере­
ди, в будущем. Отсюда французские теории Прогресса ( Руссо, Кондорсе), эволюции
(Ламарк, Бергсон, Тейяр де Шарден), социальные утопии ( Сен-Симон, Фурье, Конт).
Между прочим, и польское «почему?» звучит как dlaczego = для чего? тоже. И есть вза­
имное притяжение между Польшей и Францией в политике и культуре и в отталкива­
нии от Германии (католицизм и там, и сям; Шопен + Жорж Санд...).
А вот для англичан и особенно для американцев основной вопрос — «Как?» How?
Как вещь работает, как сделана? Принцип «Ноу-хау» (know how = «знать, как»:
не скептическое «как знать?»..., но бодро-уверенное «знать, как») распространился
по миру отсюда. Бесконечное количество книг про How to... Как сделать что? Как до­
биться успеха? «Как приобретать друзей и влиять на людей?» — стиль бестселлеров
Дэйла Карнеги...
Ну а что же будет основной вопрос для русских? О, это —самое трудное: определить
то, что близко, в чем сам обитаешь, — как трудно определить себя самого. Может быть,
«а накой?» — вроде бы тоже «зачем?», но без позитивного интереса ни к «за», ни
к «что», будучи априори уверен, что это не стоит усилия и. не выйдет, так что лучше уж
и не делать ничего...
Или вопрос «кто?», «кто виноват?» — знаменитый вопрос повести Герцена. И стиль
взаимных подозрений: кто ты? каков? «А ваши кто родители?...» Анкеты, вопросники,
расследования твоей подноготной в отделе кадров. Автобиографии. И сейчас мы снова
вопрошаем: кто виноват в наших бедах? Кто бес, искуситель, враг?.. Но есть и благород­
ный, возвышенный аспект в этом интересе к «кто?» Это — гуманизм русской классиче­
ской литературы, ее открытия во внутренней жизни души, духа: Толстой, Достоевский...
Но в последнее время, когда будто выбивается из-под тебя платформа, на коей сто­
ял, расползается земля, тает льдина, где мир-космос твой, по коему прописан ты и язык,
и труд твой, а именно: русско-советская цивилизация, вслушиваясь в свое мироощуще­
ние, на своем опыте, словно в доказательстве от противного состояния, убеждаюсь, что
основной вопрос во России —чей? Оказавшись теперь ничей, человек ощущает, что буд­
то стержень, тягу и смысл жить из-под тебя выбивают. Недаром и фамилии русские по-
ссессивны, родительны, как бы суть ответы на вопрос: чей ты? — ИванОВ, ВолгИН,
ВяземСКИЙ... Человеку тут потребно чувствовать свою принадлежность какому-то
Целому больше него: к роду, Родине, Идее, Богу. Человек здесь, в разреженном космосе
и сыро-мерзлом, не может самостоять совсем один (потому так редок тут и мечтан

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 21
русской женщине «самостоятельный мужчина» — то, что так запросто в Англии, где
«самосделанный человек», self-made man), но в некоем «мы»: дома-семьи, села, общины,
страны. «Мы — псковские!» А «один в поле не воин» — но потому что «в поле», в голой
Шири-Дали, в плоскости Балто-славянского щита...
Человек в Философии общего дела Н. Федорова определяется как «сын человечес­
кий» и в братстве — по родству. И патриотизм на Руси —живая пуповинная связь. По­
нимаешь слова песни: «Была бы только Родина!..» —тогдая прикаян, на месте, при про­
странстве-времени. Это «чей?» слышится даже в песенке милой детской про чибисят:
«Ах, скажите: чьи вы?..» И если и могли обличать русскую и советскую цивилизацию и
хорошо творить русскую культуру блудные сыны бессемейные, бездетные — там Чаада­
ев, Лермонтов, Гоголь, Ленин, Мандельштам... — то это потому, что крепко стоял Отец
(дворянская цивилизация, а потом российско-советская) и при нем Сын послушный
(служивый: крестьянин, солдат, чиновник, партаппаратчик), и было куда возвращаться,
припасть-каяться, где на радостях и тельца подадут... Так что на привязи памяти чей он
себя и Блудный Сын (шалун-люмпен, диссидент...) осознавал, содержим был и содер­
жателен мог быть... Но ныне у нас ни отцов, ни сынов послушных, а из одних сынов
блудных на принципе «человек человеку — вор» уповаем страну, хозяйство и культуру
построить. «Патернализм» и «инфантильность» — эти ругательные слова фигурируют
вместо «патриотизм» и «сыновство»...
Однако проблема есть: речь «не мальчика, но мужа» — когда на Руси раздастся?..
Назову другие важные элементы различений. Растительный или животный симво­
лизм преобладает в культуре? В России и Германии — более с растением, деревом, лесом
самоотождествление, а в Элладе, в Италии (Волчица Ромула и Рема, три зверя в I песне
«Ада» Данте...) и, естественно, в кочевых народах — человек есть более животное, хотя
бы и «политическое» (по определению Аристотеля).
Национальные интуиции сказываются и в физических теориях — в частности стро­
ения вещества и света. В странах германского региона, где пространство мыслится дис­
кретным, преобладают корпускулярные теории (Ньютон, Планк...), а во Франции, где
по душе континуум, — волновые (Декарт, Френель, де Бройль...). И т. д.
Разумеется, все эти элементы: Пространство и Время, вертикаль и горизонталь,
мужское и женское, «ургия» и «гония», четыре стихии, основные вопросы и прочее
существуют в каждом национальном миропредставлении. Но я выясняю акценты, про­
порции, что преобладает. Вот, например, набор основных элементов, по которым Фран­
цузский образ мира отличается от Германского, причем в каждой оппозиции (в духе пи­
фагорейских пар) французский акцент подчеркнут. Иерархия 4-х стихий: вода, огонь,
земля, воз-дух (германский вариант: огонь, земля, воз-дух, вода), причем огонь — как
свет или жар; мужское или женское; «ургия» или «гония»; прямая или кривая; верти­
каль или горизонталь; даль или ширь; зенит (высь, полдень) или надир (глубь, ночь);
французская иерархия времен года: лето, весна, осень, зима; иерархия 5 чувств: ося­
зание, вкус, обоняние, зрение, слух (германский вариант: слух, зрение, осязание, обо­
няние, вкус); музыка или живопись; рисунок или цвет; свет и вещество — как частица
или волна; время или пространство; дом или среда; форма или материя; Труд или
Жизнь; происхождение или назначение; история или эволюция; причина или цель; лек­
ция или беседа; система или афоризм; мысль как здание или мысль-пробег (discours);
доказательство или очевидность; рефлексия или авторитет; опосредствование или
достоверность; внутреннее или связи-отношения; индивид или социум; необходимость
и свобода — или судьба (предопределение) и случай; пустота или полнота; дальнодей­
ствие или близкодействие; интравертность (психики) или экстравертность; внут­
реннее или внешнее; объем или поверхность; «тяни» или «толкай» как причина движе­
ния и т. п. Для французского Логоса характерна фигура баланса, или симметрии (а не
антиномия).

22
И в заключение общей части попробую вычленить символическую фигуру, эмблему,
модель мира. То, что предложу, конечно, — субъективно, плод моей интуиции. Но она
опирается на некую частотность и существенность объективную, так что не случайна.
Эллада. Шар-круг с центром и диаметром. В виде Сфероса представляли Космос
Платон, Архимед, Плотин...
Германия. Дом: все видится как структура с разделением на внутреннее, где «Я», и
внешнее, где «He-я»; оппозиция Haus — Raum, Дом-Пространство.
Италия. Арка: купол Неба, нисходящий на Землю.
Франция. Крест декартовых координат и на нем волна-синусоида. Симметрия, дуа­
лизм и баланс между экстремами противоположностей, между прямой-мужской и жен-
ской-кривой.
Англия. Корабль-остров с мачтой — «самосделанным человеком». Близко к эмблеме
«фунта»: J.
Еврейство. Менора, семисвечник: столь малое основание — сцепление с Землей
(«минус-Космос») и разветвленное развитие в воз-духовной сфере.
США. Эмблема доллара не случайна, но многозначаща; Тут вертикаль небоскреба
со Змием, обвивающим Древо. Если же положить эту фигуру, то получим автобан с раз­
вилками в форме «спагетти» — типичный пейзаж в этой Фордом выделанной стране
для человека-в-машине (man-in-a-car).
Болгария. Чаша вверх и вниз дном. Вверх — это горы Балкан, где юнак и гайдук, че­
ловек воз-духа и песни; вниз —ложбина-долина, где уют «дома-къща» и ввинченность
в земное, практицизм.
Россия. Однонаправленная бесконечность: путь-дорога от порога по горизонтали
равнины реактивно-ракетою, самоотталкиванием.
Можно дать и формальное определение ( весьма тощее). Особое сочетание элемен­
тов, общих всем народам, — вот что слагает национальный образ мира. Естествен во­
прос: а изменяется ли национальный Космо-Психо-Логос в ходе истории? Да... —незна­
чительно. Национальный год отличен от хронологического. Национальная структура с
корнями в прошлом и в традиции обладает большой инерцией и волей к жизни, к раз­
ветвлению и к регенерации. Это род Ветхого завета (повторяю образ) для каждого но­
вого поколения и личности, которые призваны писать свой Новый завет — в Свободе
воли. Но он пишется по скрижалям Ветхого, с учетом линий Судьбы.
Во втором разделе статьи предложу «портреты» двух национальных целостностей:
России и Америки.

Космософия России и русский Логос

Удивительно, как гадавшим о судьбах России не приходило на ум «спросить» ее при­


роду: чего она хочет, какой бы истории она могла желать от народившегося на ней чело­
вечества? Все русские мыслители — от Чаадаева до Шафаревича —думали в рамках ис­
ториософии. То есть брали некоторые схемы развития и устроения обществ, которые
сказались на поверхности Земли за тысячелетия цивилизаций, и прилагали эти карты
к России, раскладывали ей пасьянсы. «Западники», «славянофилы», «соборность»,
«православие и католицизм», «Византизм и Славянство», «Россия и Европа», «народ-
богоносец», «Развитие капитализма в России», «Русская идея», «Евразийство», «Соци­
ализм», «Русофобия»... — все берут некие надземные готовости вокруг России и прини­
маются ими соображать насчет нее. Так это и в нынешних страстных политико-публи-
цистических спорах: «что нам менять и брать?» Будто страна и ее природа есть некая
пассивная безгласность и безмысленность и просто материал-сырье истории в перера­
ботку. Но ведь уже устроение природы здесь есть некий текст и сказ: горы или море, лес

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 23
или пустыня, тропики или времена года, — это же все некие мысли бытия, сказанные
словами природы.
«Русь! Куда ж несешься ты?, Что пророчит сей необъятный простор?» Писатели-ху­
дожники, поэты чуяли излучения воли и смысла от Русского Космоса и пытались уга­
дывать их значения. Пушкин, Гоголь, Тютчев, Блок, Есенин, Пастернак... Но чистые ум­
ники: философы, политики, даже историки (есть чуть-чуть о русской природе в начале
«Историй» Соловьева и Ключевского) как-то решали за Россию без хозяйки. Не гово­
рю уж о МРАКсизме в нашенском варианте, который будто уж «МАТЕРИализм», а сов­
сем не любит «матушки-природы» (слышу это в иронической интонации Э. В. Ильен­
кова, гегельянца) и попросту налагает на нее схемы своих пяти всеобщих формаций.
Какую же мудрость излучает Космос России? Она —«мать-сыра земля», то есть «во-
до-земля» по составу стихии. И она — «бесконечный простор». Беспредельность —
аморфность. Россия — огромная белоснежная баба, расползающаяся вширь: распрос­
терлась от Балтики до Китайской стены, «а пятки — Каспийские степи» (по образу Ло­
моносова). Она, выражаясь термином Гегеля, — «субстанция-субъект» разыгрываю­
щейся на ней истории. Очевидно, что по составу стихий ее должны восполнить «воз­
дух» и «огонь», аморфность должна быть восполнена формой (предел, границы), по
Пространству должно врубиться работать Время (ритм Истории) и т. д.
Это и призвано осуществлять Мужское начало здесь. Природина, Россия-Мать
рождает себе Сына — русский Народ, что ей и Мужем становится. Его душа — нарас­
пашку, широкая: значит, стихия «воз-духа» в нем изобильна. Он легок на съем в путь-
дорогу дальнюю. Русский народ — СВЕТЕР: гуляет, «где ветер да я», летучий, странник
и солдат, плохо укорененный. Неважно он, такой беглый, пашет свою землю — по вер­
тикали, так что его даже пришпиливать приходилось крепостным правом, а то все в бе­
га норовил...
Потому второго Мужа России понадобилось завести (уже не как Матери-Родине,
а именно Женщине-жене) в дополнение, который бы ее продраил по вертикали да креп­
ко обнял-схватил обручем с боков, чтобы она не расползалась: заставой богатырскою,
пограничником Карацупою, железным занавесом — бабу в охряпку... И этот мужик —
чужеземец. Охоча холодноватая Мать-сыра земля до огненного чужеземца плюс к сво­
ему реденькому, как иная бороденка, Народу: он свой, родимый, любимый, да больно
малый да шалый. Воз-дух и Свет (недаром и мир тут —«белый свет», как снег) он ей по­
дает, но ведь у стихии Огня вторая важнейшая ипостась — Жар, а сего недодает. Вот и
вынуждена Россия варяга приглашать на порядок-форму и закон, из грек правостояние
православия (тоже прямая, вертикаль и закон — Божий), половца и турка с Юга притя­
гивает, татаро-монгола —с Востока. Потом немцы с Петра правили, социализм западный
с Ленина, грузин Джугашвили, в коем соединились Петр с Тамерланом (догматический
марксизм и талмуд идеологии с Запада — и султан «секим-башка» с Востока). Уж он-то
так продраил Русь-бабу, что бездыханная лежала... Потом полегче: хохлы-малороссы
с Хрущева пошли, с выговором на фрикативное «гх» — и у Брежнева, и у Горбачева.
Даже стратегия, русских войн — от охоты России-бабы на чужеземца. Она его при­
манивает (поляка, француза, немца), затягивает вглубь себя: никогда не на границах
ему отбой, а внутрь его вовлекает — и уж тут, во глубине России, самый разгар битв: ле­
тят головушки и тех и других. Ведь еще в «Слове о полку Игореве» битва как свадьба
описана, как смертельное соитие. Если германская тактика — «свинья», «клин» = стер­
жень, то русская — «котел», «мешок» — как вагина, влагалище. (Кстати, французская
тактика у Наполеона — «маневр» — изгиб, волна.)
Итак, в Русском Космосе три главные агента Истории: Россия = Мать-сыра земля,
а на ней работают два мужика: Народ и Государство-Кесарь. И оба начала ей необходи­
мы. Народ — это тот малый, что протягивается по горизонтали: из Руси — всю Россию
собою покрыть ( и в эротическом смысле слова тоже) напрягается, хотя и убогий

24
числом-населением: мал да удал! Но — бегл, не сидит на месте. Потому и понадобилось
жесткое начало власти, порядка — и оно, естественно, с Запада натекло. Оттуда же —
индустрия («огне-земля» промышленности) и город. Народ = воля, а Государь(ство) =
закон. Меж ними и распялена Психея, душа русской женщины. Недаром в русском ро­
мане при ней два героя, что реализуют эти ипостаси. При Татьяне — Онегин («воз-дух»,
беглый, охотник до перемены мест) — и Генерал, князь. При Анне — солдат Вронский,
что не вьет гнезда, и министр Каренин. При Ольге — Обломов («голубь» — так она его
чувствует, т. е. «воз-дух») и немец Штольц («гордость» —его имя значит, в нем труд, рас­
судок и воля); при Аксинье — непутевый и бесстанный Григорий и есаул Листницкий.
При Ларе — поэт «воз-дух»новенный, доктор Живаго, и комиссар Стрельников. И т. д.
Теперь — о темпоритмах русской жизни и истории. Представим эту обширную
страну в ее начале, со скудным населением, обитавшим в лесах северо-западной Руси.
Чтобы заселить и цивилизовать это пространство путем естественного размножения ее
флегматического, инертного народа (бегл-то он и подвижен — от власти стал), понадо­
бились бы десятки тысяч лет. Однако Россия была окружена более динамичными и аг­
рессивными народами, особенно с юга, жарко-страстными кочевниками-степняками,
которые вожделели обладать ею и не раз оплодотворяли холодную русскую красавицу.
В защиту от соседей понадобилось выстроить Государство. Однако призвание его в Рос­
сии не только милитарное, но и строительное: оно — главный хозяин и предпринима­
тель, толкач цивилизации в этом пространстве лесов, степей, тундр, тайги, льдов Океа­
на и вечной мерзлоты, которые, положась на охотку индивида, не освоишь.
И вот у Народа и Государства в России разные темпоритмы во Времени. Народ тя­
готеет к натуральному развитию медленным шагом времени. Но соседство с Западом и
вплетенность в историю Европы подстегивало, и, к страданию для Народа и жизни ин­
дивида = капилляра в нем, мера, скажем, волка («аршин общий») навязывались наше­
му мамонту-медведю — как нормальный пульс, и вытаскивали его на ярмарку-рынок
плясать чужемерно и неуклюже, на посмешище. А если не поспевал, подгоняли его кну­
том и насилием — слово «ускорение» у Государства на устах. Так и сложилось веками,
что русский народ свыкся трудиться не столько движимый своей охотой к зажиточно­
сти (он привык довольствоваться малым, как и свойственно мудрому — Сократу, Декар­
ту и Ивану-дураку), но исполняя наряд организующей воли Державы. Так что «команд­
но-административная система» есть не прихоть на потеху нынешним острословам, но
работающий костяк-остов, присущий Космосу России. Позвоночники Государства и
Народа искривлены навстречу друг другу и образуют Арку хозяйства у нас, которая тем
и крепится, что оба устоя не самостоят колоннами, но падают друг на друга. Отсюда
очевидно, что расчет нынешних реформаторов России распустить государственную ор­
ганизацию экономики в надежде, что русский человек враз воспламенится Эросом тру­
да и станет рыночно вкалывать, вожделея жить как американец, — без понимания Кос-
мо-Психо-Логоса России и темпоритмов русской жизни принят. Все процессы и фазы
истории в России медленнее должны бы протекать.
Итак, несовпадение шага Пространства и такта Времени — вечная судьба и трагедия
России, но и закономерность ее истории.
Какие же последствия и особенности Русского Логоса проистекают из такого именно
склада Космоса, Эроса и Психеи здесь? Русский Логос — функция этих четырех аргу­
ментов: Россия-Мать, Народ, Государство, Личность. У каждого из них — свое Слово
и логика.
Россия есть рассеянное бытие-небытие, разреженное пространство с островками
жизни. «Как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои горо­
да» (Гоголь). Точка жизни — тире пустоты. Пунктир, а не сплошняк цивилизации: нет
связи, дорог, посредства, слабость среднего сословия и среднего термина в силлогизме.
«Умом Россию не понять» = рассудок (который работает в притирке опосредствования

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 25
звено за звеном) теряется. Тут лучше работает образ, который может перепрыгивать че­
рез зияния в мета-форе = пере-носе (вот наш «трансцензус»!). Потому строгая филосо­
фия невозможна в России, но она — на грани с художественной литературой или рели­
гией. Ибо Россия, как Бого-Матерь-я, — религиозный объект, христианский. Тем бо­
лее —для крестьянства = почти «христианства». Потому патриотизм тут — в благой, но
и опасной близости к христианству: одно может приниматься за другое, понятийное qui
pro quo получается.
Государство в России (как осуществляющее принцип Формы в ее аморфности), на­
против, порождает и излучает жестко рассудочный Логос, догматический, и им обслу­
живается: формализм, бюрократия, начетничество синодального катехизиса и талму­
дизм марксистско-ленинской идеологии, сульт рассудка и научности. План и Предо­
пределение, неприятие Случая и Свободы воли. Как alter ego, «свое другое» Логоса
Государства,- Логос антиподной ему интеллигенции, что также вестернизована, как и
истэблишмент-аппарат, и ученическа у Запада и боготворит Науку, Разум, логичность
(Чернышевский, либералы, социалисты, марксисты, диссиденты, Сахаров, рыночники
ныне, демократы...).
Ну а Народ русский, каков его Логос? Это — песня, поэзия, мат, блатной язык —
и безмолвие. «Народ безмолвствует». «И лишь молчание понятно говорит» (В. Жуков­
ский «Невыразимое»).
В силовом поле этих трех сверхличных субстанций-субъектов русского бытия бьет­
ся Логос русской Личности: Пушкина, Достоевского, Федорова, Горького, Бердяева... —
с «мукой понять непонятное» и «объять необъятное». Тут есть свои общие черты. Если
формула логики Запада, Европы (еще с Аристотеля): это есть то («Сократ есть чело­
век», «Некоторые лебеди белы»), то русский ум мыслит по формуле: не то, а... (что?)
Нет, я не Байрон, я другой (Лермонтов).
Нет, не тебя так пылко я люблю (Лермонтов).
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем {Пушкин).
Не то, что мните вы, природа (Тютчев).
Не ветер бушует над бором (Некрасов).
Русский ум начинает с некоторого отрицания, отвержения (в отличие, например,
от немецкого: отрицание — второй такт в триаде Гегеля, но начало развертывания мыс­
ли — «тезис» = положительное утверждение), и в качестве «тезиса-жертвы» берется не­
кая готовая данность, с Запада, как правило, пришедшая («Байрон» у Лермонтова, те
рассудочники, кто мнят, что природа — «бездушный лик» у Тютчева), или клише обы­
денного сознания... Оттолкнувшись в критике и так разогревшись на мысль, начинает
уже шуровать наш ум в поиске положительного решения-ответа. Но это дело оказыва­
ется труднее, и долго ищется, и не находится чего-то четкого, а повисает в воздухе во­
просом. Но сам поиск и его путь — уже становятся ценностью и как бы ответом.
Мир удивляется: как это у нас критика и полемика такая жестокая и страстная меж­
ду собой: западники и славянофилы, народники и марксисты, демократы и партократы...
А я это так понимаю — как необходимый разогрев: в промозглом космосе Мати-сырой
земли, чтобы не свалиться на обломовский диван, на успенье в медвежью берлогу иль
в запой, все средства хороши — в том числе и разогрев злости. Да и работяга русский ког­
да хорошо работает? Когда разозлится, раззадорится...
Модель-схема Русского Космоса — это «путь-дорога», «Русь-тройка», космодром
в однонаправленную бесконечность. В формуле русской логики «не то, а...» этому соот­
ветствует многоточие, незавершенность. Она и ценность, по Бахтину: открытость, во-
прошание, несказанность ни о чем последнего слова. Русские шедевры — незавершен­
ны: «Евгений Онегин», «Мертвые души», «Братья Карамазовы»... Есть начало — нет
конца. Как и на советчине: есть начальники — и незавершенка (в строительстве).

26
И задушевная мечта русская — начать все снова, жизнь - сначала! Разрушим — и пост­
роим, наконец, то, что надо! И не устаем — начинать!
С точки же зрения Времени (а пока я русский Логос из свойств Пространства выво­
дил) — задний ум тут крепок: очухиванье пост фактум. В силу несовпадения шага Вре­
мени с шагом Пространства (о чем выше) возникает в Логосе истерика биений и шара­
ханий односторонних: сначала все почти полагают одно, затем уразумевают противопо­
ложное и проклинают первое... А Медведь не успевает поворачиваться, и юркие
иноземцы успевают схватить-попользоваться, пока-то русак расшевелится... Сейчас,
правда, не затеяли ль из мамонта Союза, из медведя России понасечь два десятка собак?

Американский образ мира

США — это мир «ургии» без «гонии», т. е. искусственно сотворенный переселенца­


ми, а не естественно выросший из М атери/и/ Природины, как все культуры народов
Евразии, где «ургия» (труд, история) продолжает «гонию» в своих формах и где куль­
тура натуральна, а население = народ. Здесь же население не на -род (=нарожденность),
а съезд, собирательность иммигрантов ex pluribus unum (девиз США: «Из многих —од­
но»), но вначале именно не единое Целое (как в России, например), а самостоятель­
ность индивидов. Соборность России, где формула: «один за всех и все за одного» (так­
же и прячутся...) —совсем иное, нежели собирательность соединенных штатов и особей,
где формула «каждый и все» (Each fnd all —стихотворение Эмерсона). И поэма Уитме­
на «Листья травы» (это американское Евангелие от Уолта) —это обозрение-соединение
штатов = состояний человека, собирательность USA в Myself («Я»). Но слабо тут «мы»
и «наше». Отсюда вечные жалобы американцев на недостаток чувства общности, един­
ства в стране.
Переселение через Атлантику — это для человека как пересечение Леты в ладье Ха-
рона: смерть и новое рождение, инициация в американца — сие новое существо. Атлан­
тика — купель перекрещенства, баптизм. Да, в Америке уже нет вселенскости («кафо-
личности») в религиях: все — секты: и католик, и православный, и мусульманин там —
как сектант обитает. Иммигрантов встречает первым делом Океан. Потому такую роль
в американской символике играют Левиафан, Иона во чреве кита, кит Моби Дик, Рыба
в «Старике и море» Хэмингуэя... Материк Америки — как Ноев ковчег, всплывший
во Всемирный потоп меж вод двух океанов, и там и всякой твари по паре, и ощущение
спасенности среди всемирного катаклизма, которого избежали, в отличие от не риск­
нувших на отплытие и оставшихся в Старом Свете. Образ ковчега — и корабль «Пекод»
у Мел вилла, и «Корабль дураков» — фильм Стэнли Крамера, да и плот Гекльберри
Финна, подобравший и негра, и «короля»...
Америка растет как бы сверху и сбоку, а не из земли, без пуповинной связи с нею, ко­
торую здесь имели индейцы, кого пришельцы истребили, а не смешались, в отличие
от космоса Латинской Америки, более в этом смысле натурального. Если б они хотя бы
подчинили туземцев и превратили в рабов и потом потихоньку смешались в ходе исто­
рии — как это было в Евразии: многие ведь там, почти все народы сложились из смеше­
ния завоевателей с аборигенами (итальянцы, болгары, англичане — и не счесть
всех...), — то совершился бы привой-подвой к М атери/и/ Природине и к народу — по­
роде местной, и культура последующая проросла бы натуральною. Но демократические
переселенцы из низов Старого Света хотели работать сами и вырубили индейцев как
деревья. Даже национально-расовый сюжет и конфликт тут не натуральный, а ввезен­
ный, импортированный: негры ведь тоже переселенцы, а не туземцы.
Уничтожение индейцев — это первородный грех, что лежит в основании Амери­
канской цивилизации. Сейчас, когда совесть пробуждается и американское общество

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 27
становится более гуманным, долг краснокожим платится, за неимением уже почти
тех, — чернокожим.
США — это страна микронародов, первая составная внеземная цивилизация из вы­
садившихся на чужую планету сильных, хищных и взыскующих Свободы индивидов,
порвавших со своими Матерями-Природинами (в Старом Свете) и начавших тоталь­
но новую жизнь. Для Европы Эдипов комплекс типичен: Сын убивает Отца и женит­
ся на Матери. Отсюда — динамизм молодости в почете, культ нового, «новостей», мо­
ды, модерного, жанр «новеллы», и роман — novel. Отсюда и культ прогресса. Для Азии
и отчасти России типично обратное: старое сильнее, традиция, былина. Это я называю
Рустамов комплекс — по имени героя эпоса Фирдоуси «Шах-Намэ» Рустама, кто в по­
единке убивает, не узнав его, своего сына, Сохраба. И в России: Илья Муромец поби­
вает Сокольника, Иван Грозный, Петр Первый и Тарас Бульба убивают своих сыновей.
И даже снохачество наблюдается - у Горького этот мотив — и в рассказе «Хан и его
сын», в «Деле Артамоновых». То есть обратное комплексу Эдипову: Отец, побив ляда-
щего Сына, женится на снохе... А вся советская история — это контаминация Эдипова
и Рустамова комплексов.
Для США характерен Орестов комплекс — матереубийство. Причем Мать убивают
дважды — покидая старую родину (Ирландию, Италию, Польшу...) и третируя новую
землю не как мать, а как материал для работы, как matter for facts. Если европейский дух
мучительно прорывался из Природы к Свободе, выискивая себе самоопору и собствен­
ную субстанцию — в Труде, Мышлении, «Я» (Декарт, Кант, Гегель, Маркс...), то в Аме­
рике первична субстанция Свободы (= переселенцы, выдернувшие свои корни, а с ни­
ми — тягу земную, ей уже мало подвластны), а инстанция Природы в них вначале ни­
чтожно по смыслу мала перед Свободой. Природа тут чужая, в ней нуль смысла, она —
неорганический бездуховный объект завоевания и труда, сырье ему в переработку. Аме­
риканцы — герои и мученики Свободы, не умеряемой Природой. Лишь с течением вре­
мени тут вышли к открытию понятия Природины как М атери/и/ и ценности женского
начала. Теперь, изгваздав природу новой земли индустрией, столкнулись с проблемой
экологии и, начав заботиться об окружающей среде, себе как бы искусственную Мать-
Природу сотворяют, алчут «ургией» — «гонию» добыть.
Слабость женского и материнского начала характерна для американской цивилиза­
ции: отсутствуют тут и куртуазность-галантность, и ars amandi, «наука страсти неж­
ной», которые так уж выпестовали и утончили евразийского индивида от Китая
до Франции. Еще Генри Адаме горько сетовал на это, восхищаясь творческой ролью
Матери-Девы, культом Прекрасной Дамы в европейской цивилизации. Но чтоб объяс­
нить понятно американцам, ему понадобилось сделать уравнение Матери-Девы — с ди-
намо-машиной: чтоб воздвигнуть Шартрский собор, поколения строителей черпали
энергию в Эросе к Божьей Матери — как в электричестве. Вот типичный ход американ­
ского Логоса: непонятное себе —Любовь — переводит в понятное: в Труд и Силу, а точ­
нее — Энергию, электричество (Франклин, Эдисон). «Ургийный» Логос...
«Сексуальная революция» и феминистское движение за равные права тоже ведь —
не женственность, а мужественность развивают в женщине: хочет везде так же работать,
как и мужчина... Так что Америка — не Мать-Родина чадам, но фактория своим работ­
никам. И философскую категорию «материя» здесь присущее бы поименовать «патери-
ей» (мужской архетип Отца тут важнее) и даже «факторией»: вещественность бытия
здесь вся изготовительна, а не вырастающа.
Даже Природа тут — работает. В хрестоматийном стихотворении Карла Сэндберга
«Трава» она говорит: I am the grass. Let me work. «Я —трава. Дайте мне работать» — не
расти. А в «Листьях травы» Уитмена листья — из травы, не из дерева. Модель Мирово­
го Древа, столь характерная для культур Евразии (под древом Бодхи пришло Будде оза­
рение, и Христос распят на кресте — схеме дерева), тут не работает: некогда ждать, пока

28
вырастет дерево. Как и нет времени растить своих гениев в науке и искусстве: давайте
импортируем их из Старого Света, и будет у нас «самое лучшее» — Эйнштейн, Чаплин,
Стравинский, Тосканини...
Тут все молодо-зелено: не успевает естественным путем набухания своей субстанции
дорастать до зрелости, но форсируется — как свиньи на чикагскую бойню, так и урожай
удобрениями химическими. Категория Времени тут претерпела изменения. Из его ипо­
стасей: прошлое, настоящее и будущее — в Америке, порвавшей традиции, не важно
прошлое, а важно настоящее, растущее спереди — из будущего, оттуда подтягиваемое.
«Я проектирую историю будущего», — писал Уитмен. И нашу категорию Истина тут бы
означить — как «Будьтина». Жизнь в кредит и пользование вещами в рассрочку есть яв­
ное житие в настоящем из будущего (а не из корней в прошлом, как это привычно в Ев­
разии, где «отчизна» —и «отчий дом», и наследственный сундук...). Часы как символ ев­
ропейской цивилизации, самодвижное Время и perpetuum mobile там сопоставимы
с Авто-мобилем — как самодвижным Пространством, изобретением американского ки­
нетико-динамичного гения. Часы = движение по кругу, о-предел-енность, динамика
на службе у статики. Авто-мобиль — коробка скоростей — на службе у безудержности.
Если Время, шар, статика часов сопряжены с женским началом «гонии», то прямоли­
нейное движение и ускорение в пространстве адекватны мужскому началу «ургии». Че­
ловеческий тип здесь энергийно-заряженный: электричество в душе у него — недаром
в США оно в науке и изобретении развито (Франклин, Эдисон), а У. Джемс сравнива­
ет устройство психики и религиозное чувство с электрическим полем (в «Разнообразии
религиозного опыта»),
Американец — новый кентавр: man-in-a-car = человек-в-машине, в ком естественно­
животные, «гонийные» части тела все более заменяются искусственно произведенны­
ми, «ургийными». «Ков-бой» был ему предтеча. Но то — в Техасе, вблизи Мексики, «го-
нийного» принципа Латинской Америки. И когда янки Форд изобрел horseless carriage,
«безлошадную повозку», ковбои были разгромлены. И это — самая главная победа в
Гражданской войне Севера с полуроманским, аристократическим Югом. Между амери­
канцем и его машиной симбиоз, их ткани переплетены. Я там вздрогнул, увидев вывес­
ку Body-shop = «Магазин тел». «Вы что, торгуете телами?» — «Нет, — успокоил мой
друг, — так называется наружная часть автомобиля — кузов». Но характерна интуиция
так назвать — «телом». Все тут — на скорости и у-спехе к спеху. Даже блюдо их харак­
терное — «гамбургер»: котлета между двумя ломтями, съедаемая на ходу, даже не выхо­
дя из машины, запивая полухимической «кока-колой». Да и сам американец = гамбур­
гер: кусок мяса в машине, пьющей химию бензина. Ноги заменены колесами. Предте­
ча - «ноги на стол» у пионеров-первопроходцев. Тоже символическая поза. Американец
начинает там, где Евразиец кончает: стол ведь — место для ^верхней части тела — для
еды, книги, симпозиума, обмена идеями, для социальной жизни. А тут — пьедестал для
работы на следующем уровне цивилизации.
Если в Евразии преобладает в Психее торможение (рефлексия германца, сдержан­
ность англичанина, застенчивость русского, французский страх быть смешным), то
здесь — возбуждение, раскованность, внутренняя свобода, быстрота моментальной ре­
акции шофера. Недаром в музыке тут «джаз» развился (от негритянского слова, озна­
чающего «будоражить», «торопить»), тогда как в музыке Европы, еще с пифагорейцев,
цель — укрощать животное начало в человеке.
Отрочески-опрометчивый дух царит в американской цивилизации. Тут нацио­
нальные герои — Том Сойер и Гек Финн, и никто не достиг возраста возмужалости, тем
более — статуса мудрого старца. Подростки непринужденные, фамильярные... И «ур­
гия» тут какая-то хулиганская, веселая, карнавальная — не мрак работы, а вечный пра­
здник деяния, без чего не мыслит себе здесь человек существования, так что безработи­
ца — казнь американцу. В этой бесшабашной одержимости Трудом, изобретением

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 29
потребностей, изготовлением все новых вещей, все лучших, открывается тождество
современного американца, работающего уже в гигантских корпорациях винтиком, —
с индивидуалистом-фригольдером XIX в., пионером в стране «открытых возможнос­
тей», чей образ и душа романтически воспеты в капитане Ахаве и Геке Финне. В этой
безудержной скачке — и в том американце, и в нынешнем — ощущается гонка за идеа­
лом, за чудом, преследуется какая-то несбыточная идея, так что капитан Ахав на искус­
ственной ноге, убегающий от уюта в даль труда, — это, так сказать, «психей» и совре­
менной Америки.
Перехлест «ургии» над «гонией» — и в том, что тут искусственно производятся
потребности (а они ведь обычно были прерогативой естества, мерой Природы челове­
ка): рекламой навязываются все новые. Но ведь «потребность» = нужда, зависимость. И
вот парадокс: в стране Свободы через обвязыванье человека все новыми и новыми по­
требностями (а на них — работай, убивай свободу времени, превращай его в деньги, ку­
пи!) ненасытный Труд забивает человека в новое рабство, причем наиболее развивают­
ся и дифференцируются потребности нижнего этажа существования, касающиеся
удобств телу, и на то вынужден работать высокий дух и ум, таким образом тоже пони-
зовостыо порабощаемый...
И в духе, в Американском. Логосе сюжет «ургии» без «гонии» вполне сказывается.
Не способен американец к женски-пассивному созерцанию платоновского типа, прора­
щивать мысль в гегелевской филиации (= почковании) идей, что есть тоже «гонийная»
процедура. Философское открытие американства — это прагматизм (Дыои, У. Джемс),
бихевиоризм (Скиннер), операционализм (Бриджмен): ценится умение схватить-
понять вещь сразу в ее работе («ноу-хау»!), без того, чтобы в генеалогическое древо ее
происхождения из причин и начал вникать, да так до сути и не добраться, как это дела­
ет европейская философско-научная традиция, заквашенная на «гонии» и при родови­
тости сословно-аристократической (иерархии «субстанций» и «акциденций», «эссен­
ций», «экзистенций», «ноуменов-феноменов» тут чинопочитательски важны). Если
в Евразии правило: смотри в корень, то здесь акцент; «по плодам узнаете их» (на этом
у Джемса упор). Вещь берется сразу сверху и технически. Понять, как работает вещь
здесь и теперь, — вот что есть ее суть и критерий истины (вся гносеология операцио­
нальна), а не относить к ее предпосылкам. В лингвистике — семиотика, идея Чарльза
Пирса: функциональное понимание языка и слова как знака для работы теперь —
полярна индо-германскому, «гонийному» подходу, с интересом к происхождению язы­
ков, к «праязыку» = прародителю, к телесности фонетики и этимологии...
И в Логосе —демократия: самоначатие от «Я», а не от рода. Тут не спрашивают у ве­
щи: «А ваши кто родители?» — подобно тому, как Форд при приеме на свой конвейер
не интересуется: профессор пришел, барон или только что выпущенный из тюрьмы
убийца? То есть столь важные на Руси вопросы «кто?» и «чей?» — тут без значения.
Зато — «как?» работаешь, умеешь — вот что имеет ценность.
Франклином человек определен как существо, изготовляющее орудия труда (Маркс
с его культом труда, производства часто цитировал это определение), то есть как субъ­
ект «ургии», а не как «животное политическое» (Аристотель). Политика и история,
и воинские добродетели в человеке здесь презренны, в отличие от Евразии, где они че­
ресчур почтенны. Мальчишки тут мечтают стать не полководцами, а дельцами, и
не славными, а мощно работающими. Слава и реклама — большая разница. И то, и дру­
гое — виды известности. Но слава центробежна, а реклама центростремительна: есть
стяжение потребительских ожиданий к моему текущему бизнесу, кредит ему, прикорм
из будущего, чтобы дело мое в настоящем шире развивалось: «без паблисити нет про­
сперити». А «паблисити» — это рекламный вариант славы...
Принцип Истории — «новое», мода, новелла, новость: принцип Ургии — «лучшее»
(об этом у Форда есть рассуждение в «Моей жизни»). И если у Гомера боги хохочут

30
над трудягой Гефестом (хромым, как капитан Ахав) и одобряют адюльтер Афродиты
с Ареем-полководцем, то американский эстетический вкус такого не потерпит: скорее,
воин тут осмеян будет (и Уитмен, и Эмерсон, и Сэндберг неоднократно по Наполеону
прохаживаются и высмеивают тщеславных героев европейской истории и их кесаревы
добродетели). Архетип Колумба — открывателя-изобретателя — в каждом американце,
а не европейская модель солдата, носящего в ранце маршальский жезл.
Вот и разница функций Государства проглядывает: в Америке оно призвано сдержи­
вать хищную «ургию» самодеятельных предпринимателей, которые, дай им волю, пе­
реработали б в свои изделия и Природу, и леса-земли, и воз-дух, и тела-жизни людей.
Государство своими законами гармонизирует и без него работающих производителей.
В России же Государство — главный мотор и завод производства в стране и подстегива-
тель к труду склонных к созерцанию и более к жизни в душе и в духе, нежели в сверх­
комфорте телу, жителей.
Американский ургийный Логос отчетливо проступает в классическом определении
Государства, данном Линкольном в его знаменитой речи в Геттисберге над телами
погибших в сражении (ее сопоставляют с аналогичной речью Перикла): Government of
the people, by the people and for the people — «Государство (правительство) народа, наро­
дом, для народа». Через предлоги of, by, for означены основные отношения в процессе
производства и потреблении данной вещи: субъект труда и чья собственность (of), ору­
дие труда, исполнитель работы (by) и кто потребитель (for). Государство, значит, слу-
жебно Народу.
Напрашивается — сопоставить Россию и АхМерику. Уже из соположения рядом их
портретов разность очевидна. Лишь несколько пунктов акцентирую. И та, и другая ци­
вилизация искусственны: в России — наполовину, в США — целиком. Агентом строи­
тельства в России было прежде всего государство, в Америке — индивид-трудяга, жад­
ный на работу и за-работок (то, что за работой, ее горизонтом). В России первично Це­
лое, а индивиды, граждане — его функции. В США первичны индивиды, множество
самосделанных энергетических атомов, а уж из них собирается целое. Государство —
функция индивидов.
Пространством обширным оба Космоса схожи. Чувство незавершенности в Рос­
сии, «бесконечного простора»; в США — ощущение «открытых возможностей»:
простор для деяния впереди, тяга. Но Россия границей, передвигая ее, тут же закры­
вала себя, чтоб внутри себя жить по своим мерам и потребам и ценностям, отличным
от других миров, как монастырь, или как дамба плотины охраняет низину от затопле­
ния. В США тоже граница все отодвигалась на Запад, пока не уперлись в Тихий Оке­
ан, в четкий предел, и возникла обратная связь, отражение от предела. В России об­
ратная связь слаба: лишь из центра и Государства импульсы, но не слышна реакция ни
Природы, ни Народа, ни Личности, ни Жизни... А все шли, да и идут односторонние
импульсы; и сейчас реформы — из схем и расчетов рассудка, не выверяя реакцией
Бытия. И кажется: тут так можно было всегда. Согласие на долготерпение в Психее
местной. Видны начала, а концов не сыщешь — и ответа нет (и ответственности: от­
вечать некому никогда), как Поэту — в «Эхе» Пушкина: «Тебе ж нет отзыва...» Пото­
му Суд слаб (как и расСУДок тут слабо работает), и непонятна ценность и поприще
Закона и Судебной власти. И верно: для их работы нужна определенность космоса
и социума: чтоб было о что отражаться мерам, актам и предприятиям, а не беспредел
— бесконечность и неслышимость отзвука. Тут космос Апейрона = «беспредельного»,
по-эллински, что аналогично Женскому (с ним стоит в пифагорейских парах). Так что
в России издревле упор не на Закон, а на Благодать (в «Слове» еще митрополита
Илариона в XI в.), на Милость, что есть, конечно, «суд» Женского начала, Материн­
ского: Любовь и ее абсурд и каприз, а не Справедливость прямолинейная и мужская,
жесткая...

НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС 31
Ну а главная разница — в темпоритмах Времени. Космос России — Север суровый
присоединен к линии умеренных широт. Космос США — к линии умеренных широт
присоединен Юг. Так что и вегетационный период роста в США почти в круглый год
два урожая снимать можно, а в России — от силы 5 месяцев. В США все темпы есте­
ственно скоры, да еще и искусственно ускорены — «ургией». У нас же естественно
замедленны все процессы, а ускоряются-подстегиваются волей Державы, организатора
трудов.
Завершая текст, должен орудие анализа уточнить. Как в квантовой механике различ­
ны выкладки для частицы или волны, так и есть «мысль-частица», точная и точечная,
рассудочная, а есть «мысль-волна», «мысль-поле», что работает с приблизительной
истинностью. Но в Бытии полно проблем, тем и объектов, что размытой мыслью, «мыс-
леобразом» улавливаются, а от точной —ускользают. Таков и мой объект — Националь­
ный Космо-Психо-Логос. Так что нет у меня претензий на точность утверждений, но —
на интересность...

32
ПОЛЬША

От автора

14.5.2000. Контекст, в котором писался мною Польский образ мира, — следующий.


В 1985 г. я перешел из Института истории естествознания и техники Академии наук
СССР, где работал с 1972 г. (а до того с 1954 г. в Институте мировой литературы) в Ин­
ститут славяноведения и балканистики внутри той же Академии, в отдел истории сла­
вянских литератур, поскольку я уже имел имя в славяноведении как болгарист своей
книгой «Ускоренное развитие литературы. (На материале болгарской литературы пер­
вой половины XIX века)». М., Наука, 1964. Но я уже несколько дисквалифицировался
как литературовед-болгарист, зато развился как культуролог — и затеял в продолжение
своих национальных описаний приняться и за Польшу, что уже соответствовало про­
филю института.
Наставниками мне были квалифицированные полонисты, и взялся я промышлять
Польскость со страстью с начала 1986 года. Однако потом я был прерван иными заня­
тиями и вернулся к этому исследованию уже осенью. Так что Польша писалась в два
присеста. Из-за этого проистекли некоторые повторения. Ибо к тем же идеям и ассоци­
ациям я приходил снова — на ином материале. Это, с другой стороны, и хорошо: служит
подкреплением. Да и те же соображения, выступая в иной связи и среди иных наблюде­
ний, — уже не те и в ином букете. Так что читатель да не торопится с реакцией: «Ах, это
уже было!» Это — как лейтмотивы в музыке — узнаваемые, но в иной функции, оркес­
тровке и полифонии...
К основному тексту о Польше прилагаю Дневник поездки в Польшу в июне 1989 го­
да, а также работу «Польский образ Америки (по Сенкевичу)».

ПРИСЕСТ ПЕРВЫЙ

12.3.86. Начинаю свое интеллектуальное путешествие в Польшу: свой польский де­


тектив. И интересно, и азарт есть, и конференция осенью с поляками предстоит: план
по Институту себе взял: Польскость промыслить. Ну и попробую на этом свой инстру­
ментарий постижения национальных космосов. И подмогу нашим — своим взглядом —
из глобалий, из всленнскости и энтелехии каждого народа и культуры, целостности.
Чтобы не провоцировать специалистов, назову свой труд:
«Первоудивления польскому — и их толкования»,
или так: «К польскости N ota bene» — и это снимает претензии и дает право на образ
и взгляд и нечто...
Итак, начинаем —свою ОХОТУ: интерес — в том, чтобы зная мало, но облучая боль­
шим опытом национальных толкований и сравнений и построений, многое видя в дета­
ли: что бы она могла значить? —восставлять Целое миросозерцание, национальный Ло­
гос, читая и язык, и быт, и пищу, и телесность. А она — духом сочится.
Уже почти неделю занимаюсь этим: с Виктором Визгиным в Зимёнках четыре дня
проводили — и там Мицкевича читал: «Пан Тадеуш» и «Дзяды», и стихи. Вчера язык

ПОЛЬША 33
польский взялся восстанавливать. В посольстве польском кино «Предназначение» смо­
трел — про поэта Тетмайера. Беседовал с нашими полонистами: Липатовым и Олей
Медведевой. Смотрел историю и этнографию — и вот начинаю.

Польский язык

Применю свою Фонетику Стихий для реконструкции Космо-Психо-Логоса местно­


го. Звучность космологоса прочитаем в фонетике языка. Гласные — координаты, оси
пространственно-временного континуума. И тут обращают на себя внимание носовые.
назализация гласных. Это потеснение чистого пространства, Абсолюта, Пустоты —
и активное вторжение влаго-воздуха, стихий воды и воздуха, полноты и среды, их воля
и значимость.
То же и во Французском космосе, с каким Польский во многих соответствиях обре­
тается: переклички и в устроении Космо-Психо-Логоса, и геополитическая перекличка
через голову Германства...
Нет Пустоты: древний horror vacui = страх Пустоты, что и в картине мира Декарта
(вихри, клубления влаговоздуха, всезаполняющее проникновение...), и роль СРЕДЫ
milieu — в социальных теориях: обволакивание человека общественным мнением, тще-
слава и липкость — прокладка женским началом: роль пани и дамы: cherchez la femme
во всяком действии...
Раз воля женского начала Инь (китайское), то и -гония тут над -ургией преобладать
должна: т. е. естественное порождение и на него упование большее, нежели на Труд (что
в германстве, напротив, преобладает: -ургия над -гонией).
Итак, внешняя несвобода: облеплен априорно индивид снаружи: априорной налип-
шестью и клейкостию Бытия, как омела вокруг ствола дерева обивается, — постоянный
образ в поэзии: переплетенность взаимная остовов и судеб: не пошевелиться одному,
чтобы не привести в перерасположение округи себя и среды...
Но отсюда в человеке обратно: взыскание Свободы и Независимости острое и
в Польше, и во Франции: против Предопределения — проблема Свободы воли, «я»,
личности и огня — против сыри надвинувшегося Космоса, клейкого Etre (Бытия), что —
как тесто, у Сартра, viskeux.
Не то, что Космос Италии: сияющая пустота и «свободное падение» тел у Галилея:
можно отмыслиться от посредствующих стихий: воздуха и воды, там твердый камень —
в пустоте, атомы и пустота Демокрита и Лукреция... Также и германское Raum чисто,
пусто — эта этимология в слове «пространство», по-немецки.
И отсюда — порывистость — к свободе. Ибо постепенным нажимом — не(у)дастся:
тут же снова обволокнет влаговоздух, во все поры проникающий; но он медленноват,
его ритм движения, — и можно рывком огня и воли упредить на миг — и вырваться
из тенет и обволокнутостей — той же пани и Смерти. Она свое возьмет, но на миг по­
двига —я сам и свободен!..
В пространстве гласных — умаление «А» обращает внимание: часто переводится в
носовой «он»: украинское «рада» будет тут rz^d. Также и «у»: «зуб» —zqb. В этом —мно­
гозначительность! Вертикаль открытого пространства «А» тяготеет свиться в Центр:
«О» — в сердце (оно у Мицкевича пуще ума-верха-неба-света), вовнутрь, свернуться,
ввернуться: открытому пространству — во внутреннее свиться: Небо — с овчинку, цар­
ствие небесное должно внутрь нас взойти и там слышаться его голосам и зовам: по вну­
тренней жизни сердца.
Но с другой стороны, самая нутряная утроба «У» тоже подвинута в «О» — к центру:
не кишечно-полостна жизнь Матери-и, вещества и низа, и недр, не так тяжка-давяща,
но повозвышена и одуховлена несколько. И поскольку тут не просто «О», но носовое,

34
женское, то умерены и овлажнены и «А», и «У», Пространство чистое, Пустота и Глубь
Земли, Утроба и Аид, и вой «у-у-у» унылой безнадёги оттуда, из Пещеры (Платоновой),
где дух в темнице атома («у» — это из плотности предельной вещества зов и дух,
и импульс).
Значит, не должно тут быть и материализма грубого в мирочувствии, но оженствлен
и грациозен и пластичен быть должен... В этом плане русское «аканье» — обнаружива­
ет обратную склонность Космо-Психо-Логоса: выворачивать наружу и сам центр:
«О» —нараспашку душу и сердце во излиянии на свет и в пустоту, и небытие, несамо-
держность и индивида, несамозамкнутость, склонность «от себя от самой убегу», от «я»
и центра себя, превалирование центробежной силы над центростремительной...
(Но в польском и встречный есть вектор: превращение «О» — в «У»: «молвит» —
mowi. Во всяком случае важен этот диалог всего с центром и центра со всем, перетекае-
мость взаимная, не отстраненность жесткая...)
Чтоб кончить с носовыми — отличие от французской акустики Космоса: нет «а» но­
сового и е (un)... Пока ума не приложу — неохота сейчас, а подсказа не слышу — вдумы­
ваться, что бы это могло значить; отложим, может, и явится позднее что...)
Оженствлена и Ш ИРЬ: «Е» носовое: распространено в окончаниях глаголов (I ли­
цо) и существительных женского рода (Винительный падеж).
Нет редукции гласных в безударном положении, — как это в русском произношении:
силы духа и огня хватает лишь на ударный начальственный = представительственный
звук в слове, а остальное тонет — в неопределенности и незначности и неважности, —
как фасад и декорум и показуха, а что сзади и в невидали — пускай и нехай... Вялая ар­
тикуляция, некачественность производства звука, неотчетливость...
В этом плане польское произношение звука более энергично, близко к западноевро­
пейскому выговариванию четкому каждого звука, уважение к его личности и вертика­
ли слога, каждой части и стороны: проработка, а не небрежность и запустение. Не такое
чинопочитание — ко Главному, а и уважение — к менее главному, нет такого резкого па­
дения из значимости — в неважность и рабство: «Ведь я червяк в сравненьи с ним, с его
сиятельством самим» — со «значительным лицом.» ударного слога.
На Руси, кстати, в Вологодчине и на Севере — нет «аканья», но сохранение «о» = как
сохранение самости «я», личности, тут самостоятельные мужчины — и вера тут крепка:
старообрядцы и раскольники...
В Московии ж, где царство-государство учредилось, —там и «аканье»: резкое разде­
ление на начальство — и безликость прочего люда.
Но и физически и физиологически тут знак и симптом: значит хватает стихии ОГ­
НЯ во человеке и огненности в духе его и дыхании, энергии, чтобы все слоги слова обес­
печить ударностью и четкостью, а не тяготеет челюсть скорее, сделав главное дело,
опасть и растянуться на обломовском диване.
Фиксированное ударение на предпоследнем слоге — в отличие от французского —
на последнем, германского — на первом (по большей части) и русского — свободного,
нефиксированного, неопределенного.
Тут тоже сказуемость: некий самотакт в потоке Времени, своя мера и чин и порядок
априорный, «врожденный», а не расхристанность и по воле волн и ветров... Но и, с дру­
гой стороны, в последнем — свобода потенциала бытия, возможности — над ставшес-
тью: несвязанность, не врощенность так в материальность и вещество и плоть его,
не сливание с ним своей судьбы.
Итак, в фиксированное™ ударения —самострой и внутренняя самочинность всякой
монады, а не аморфность.
Нет такой взаимозависимости явлений: каждый — сам паи и аршин, имеет свою ме­
ру самодержности...

ПОЛЬША 35
Но это противоречит тому, что только что говорилось в связи с носовыми: о космосе
взаимозависимостей и переплетенностей...
Правильно! Тут — дополнительность одного к другому и их противостояние: имен­
но в таком космосе клубления и перетекаемости, при навязчивости и настырности на-
яривающейся среды и женского начала влаговоздуха, — надо индивиду-атому-особи-
личности иметь свою опору для самостояния: изнутри, а то заволочет и засосет, как ру-
салка-Свитезянка — в топь и воды, и в сладкую могилу...
Да, ударение в слове — это вспышка, стихия Огня в этом. И вот она охранена и от­
гранена в слове с обеих сторон: спереди и сзади — от открытого пространства: Миц-
КЕвич, М а-ЗУР-ка и проч.
Амфибрахий — вот польская стопа (мазурка, полонез — шаг на 3): ритм и такт, и раз­
мерность польского слова = атома бытия. И тут красива симметрия, баланс, грация
и мера, как и во Французском Логосе — но не в фонетике.
Вообще стопа на 3, мера Времени и такт его не квадратно-ургийный, как в Герман-
стве: на 2 и 4 (меры Труда и Предмета и Представления, и бинарные оппозиции —
ургийного Логоса), — это важнейшее и для мироощущения и музыки (Шопен —
еще вникать в него будем...). Это —ритм Троичности — более гониен, любовен, женски-
примиряющ...
Во всяком случае Дихотомия, что так резка в Германстве, тут не имеет превалирова­
ния, значит и Двоица первоначал (Бог — Сатана, манихейство, Ормузд и Ариман
и проч.) — не совсем в польском духе, а тут будет дихотомия чем-то еще умерена и раз­
решена — женским началом — предполагаю, что все примиряет: и эдипову вражду От­
ца и Сына, демонизм мятежного человека против Бога — и т.д... (см. Импровизацию
Конрада в 3 части «Дзядов»).
Выходит, что СРЕДИНА, ЦЕНТР —важнейшее место и в Слове, как это мы и в зна­
чимости носового «О» — в акустике Космо-Логоса — почувствовали.
Тут и к Логосу ходы: если германское ударение на первом слоге — акцентирует НА­
ЧАЛО и ПРИЧИНУ, ПРОИСХОЖ ДЕНИЕ вещи — как основу ее понимания, зону
Прошлого; если, напротив, французское ударение на конце слова, означает стремитель­
ность вперед (концепция прогресса и эволюции тут наиболее разработана и интимна)
и идея ЦЕЛИ тут важнее принципа Причины, Идеал важнее, как руководящая сила,
чем Причина и происхождение явления и дела; тут руководятся как бы из Переди,
из Целого и цели, важность Будущего — больше, чем прошедшего, и вопрос «Зачем?»
вещь —тут важнее: «Почему?» (вопрос германства), «к чему», и целесообразность и те­
леология и предопределение — эти идеи тут чувствительнее, чем в германстве (хоть и
потешался Вольтер над Лейбницем в «Кандиде», но и Лейбниц имел склонность фран­
цузскую — там жил и писал...), — то в польском Логосе должны вглядываться в налич­
но-настоящее, как носящее в себе и прошлое, и будущее, расширенный миг: длитель­
ность Мгновения — что так желанна и недостижима Фаусту — и что удается герою
«Дзядов» Мицкевича — с Гете в диалоге...
(«ГУСТАВ: Молниеносный миг. Он бесконечно длится...», 4.IV )
Польское слово не любит начинаться с гласного —так предпочитают: нарастает звук
согласный: «узкий» = w^zki (как в народе: «утка» = «вутка»), — и мало слов на «А»
в словаре...
Но нет и фрикативного «Ь>, начинающего слово в языках Западной Европы
(Haus, homme, обсор — «хюдор» — греч. и т.д., что есть втекание Воз-Духа в пространст­
во Слова).
Слово не голо: в прокладке согласного выступают гласные польские, как и кончают­
ся носовыми.

36
Шипяшие

— характернейшее для польской фонетики явление. Это сюжет-драма-трагедия сти­


хии ОГНЯ — в Космосе сыри, влаговозлуха: загашение — и шипение: мятеж, змеиность
и рессантиман, горечь и обидчивость во Психее, скрежет и раздражительность...
Это Огонь — в Воде. Это Мужское — обволокнутое Женским, роково и никуда
без него: роль пани там («Гражина» Мицкевича и проч.).
Это —отсыревание звука. И глухие смычные: П, Т, К, и звонкие: Б, Д, Г, которые суть
образования из струи сухого Воз-духа, и Земли, так же и аффрикаты: ТС и ДЗ — тут
под воздействием стянутости к переду и верху зубов и губ — палатализуются, смягча­
ются, отсыревают, увлажняются = причащаются к Воде как первостихии Польства, как
к Матке Бозке, что тут первоначальна из Божеств...
В русской фонетике тоже шипящие — и это голос Матери-сырой земли в фонетике:
болотистость еще пуще — в Беловежской пуще, ближе к Белой Руси, где Литва и Поль­
ша. Но там усыхает Земля, зато влажнеет Воздух, — в отличие от Руси, где Воз-Дух сух,
есть СВЕТЕР, сухой и морозный, и летучий, и вольный, несвязанный... В Польше же бо­
лее влажно надземное пространство, что в носовых мы уже уловили.
Вот эта же сказуемость — и в шипящих: сырь тут проницает Огне-Землю, чем и яв­
ляются Со-гласные в языке: вспышки и прорывы из запертостей иль трений... При этом
Польский Логос склонен превращать смычный —во фрикативный: запертость — в ще-
левидность, стену — в проход (в отличие от германства, где закрытые слоги, отрывис­
тость и обрывистость, замок слова и звука). Это значит: нет резких граней и пределов,
но — взаимопереходность и продых, и течь-течение — и жизни, и слова.
Нет спертости и безвыходности: куда-то да есть — просачиваемость. И потому —
умалена почва под трагедией, ослаблена стычка и вспышка противоборствующих
элементов.
ПРОХОД и ПРОДЫХ — есть: куда-то может утечь напряжение, кажется, дошедшее
до безвыходности. Может — в пляску, мазурку, веселье, бесшабашное-беззаботное, хоть
и гори все огнем, — и бездумно о завтрашнем дне... Да, как у Христа за пазухой все ж
чувствуют себя в бытии поляки: подастся!.. — и это роднит и с русским безмятежным
Иваном на печи. А этот — в мазурке и на пиру, и на балу, в социумном меж собой круче­
нии и верчении всезанятном...
Точнее: не у Христа, а у Матери Божией на лоне: есть ощущение, что все образует­
ся — и без нас, как мы ни напортачим и намешаем, взбалмошные дети...
Смычный = запорный, плотного космоса камня звук.
Фрикативный и шипящий — звук жидкий. И в Польше Понос должен преобладать
над Запором* в зоне желудка...
Шипящие наводят на мысль о значимости Цвета —более Света: тут радужность, что
эт преломления чистого луча о пары стихии влаго-воздуха. И тут Живопись и акварель
именно — должны преобладать над графикой, что для германства характерна. И в этом
тоже польский космос сближается с французским, где цвет важнее рисунка в живопи­
сь и пятно и перетекаемость — важнее грани и точки...
Шипящий = смешанность —борщ всего; не дается ничему быть при себе самостью и
з чистом виде, в своей форме, но — в смешении с прочим всем: со средою, с ближними;
нет чистоты личности и индивидуализма, но переплетенность и увязанность...
Также это — и отяжеление Воз-Духа, Ветра, Света. С другой стороны — набухание
стихии Земли, ее разуплотнение, разряжение, пористость вещества: Материя не жестка
~ут: сердце — не камень...

*Пишу их с большой буквы: ак персолажи-лица в телесной драме Бытия. — 20.3.2002

ПОЛЬША 37
Особенно чревато смыслами —умаление «Р»: превращение во многих позициях «Р»
в «Ж»: латинское res > rzecz = «жеч» — в двушипящее слово: и «р» съедено (= звук лич­
ности) и «с» (звук Воз-духа и Светра и Всего).
«Р» —вибрация языка, который ЕДИН в космосе рта, в отличие от Двоицы губ и Мно­
жества зубов. Р — принцип индивида, «Я САМ!», Яйность, Труд, — Ургия, История, Гор­
дыня — их звук. В то же время и звук Пола —мужеска, тогда как «Л» —звук пола женска.
И недаром позднее всего научается дитя их выговаривать. И в польском языке они подви­
нуты навстречу друг другу: «Р» — к женскому (став шипящим), а «Л» — к более твердо­
му, мужеску звуку в особом «Л» — между грубым «л» и мягким «ль» нашими. Это соот­
ветствует и перекликается с некоторой жеиственностию мужчины и мужественностию
женщины в Польше: Пани тут более волева и дельна, решительна и решающа...
Значит, нет тут чистого Огня, воли. Трудно тут Огню, загашение факела, оженствле-
но все...
Как прорва какая и вселенская смазь тут —эти шипящие — все в них превращается:
и «тело» — cialo, и инфинитив: «идти» — isc (ишчь).
И это Растительность: Зелень, Лес, Шелест и течение, струение — воды, ручья, птиц
щебет и щелканье — к этому слух тут.
Влажная надземность. Растение тут как модель всего — важнее Животного (которые
важны в Италии и Англии, и Америке, например, иль в космосе кочевых народов...)
Пока оставим фонетику — и отметим некоторые идеи, что навеваются из Граммати­
ки (по мере вхождения-возобновления в себе польского языка, Платонова его в себе
припоминания...).
Тут «Ж ЕНСКО-ВЕЩ НЫ Е» и «ЛИЧНО-МУЖСКИЕ» формы — и в склонении,
и в спряжении, и в числительных привлекли внимание, как значимое отличение во Ло­
госе. Тут, напротив (к фонетике), подчеркнуто половое деление (как, например, в семит­
ских языках: иврите и арабском) —то, что нарушено акустикой, естественным складом
Космоса. Это восполняется в Духе, в воле Языка, как бы с Неба растущего, одолевая во­
лю естества. Личность прорывает облепленность клейким Бытием — и резко отличает
себя и «я» и мужское начало Воли и Духа от Матери-и и Необходимости тяжести веще­
ства и тяготения.
Наличие глагола бытия «есть» роднит Польский Логос с языками Западной Европы
и прочими индоевропейскими и отличает от русского, где этот «глагол-связка» выпал:
«ты — моя жена», тогда как там скажут: «ты есть моя жена».
И это не просто «глагол-связка», но некое утверждение, втверждение, заявление
о БЫТИИ, волевое — перед лицом и предполагая окружно облегающее Небытие, эн­
тропию. Тут — воля к Жизни и Бытию провозглашена — как восклицание и ударение,
как воззвание!
В русском языке это опущено... И непонятно, отчего и что бы это значило?.. Может
значить и некую неразличенность Бытия-Небытия тут, неважность, значит и небытий-
ственность Бытия и бытийственность Небытия (что постоянно отмечают писатели:
«Жизнь моя, иль ты приснилась мне?..» — Есенин, и люди — «ни то, ни се...» — по Гого­
лю, не имеющие своего «задора» некоторые...). «Ты — моя жена», а есть ты иль нет те­
бя? — неважно...
Но и свобода тут —благодаря этой аморфности — от вяжущих частичностей и огра­
ниченностей и определенностей, как на Западе...
Отсутствие артикля — это отсутствие категории определенности и неопределенно­
сти — роднит, напротив, Польский Логос с Русским. Нет жесткости и четкости отли­
чения между понятием вообще и единичным или ко нкрет изо ванным — в ситуации...
В этом большая метафизика может быть, но и меньшая логика. Слово — более вольно
от привязки — в своем значении, парит над прагматикой. Не так орудийно-инст­

38
рументально, как при категории Артикля-определяемости... (Недаром, кстати, в XX ве­
ке —сильная школа польских логиков: Тарский и проч.: вдумываются — восполнить ...)
Синтетический характер языка, как и Русского. Напротив, западно-европейские
языки наклонены к аналитичности: уже в немецком мало падежей, во французском
и английском все более слово становится свободно, нейтрально, пригодно к разному
употреблению в зависимости от потребы труда и хместа, и времени.
Это присуще ургийному отношению к Бытию — орудийно-трудовому, когда человек
сам творит активно и такой Логос и мироотношение имеет, тогда как синтетические
языки более приращены к Бытию, как бы более внечеловечны, природны, что ли, или
прирощены к лону Матери-и и принцип гонии осуществляют: порождаемость, а не со-
творенность — тварность — индустриальность и промышленность...
Логос — как более утопающий в Бытии, во тождестве Природы и Человека, Материи
и Духа...
Это сказывается и на Психее народов: где язык синтетичен, народ себя более чует
у Природы-Матери на лоне и под покровом: и без меня и моего труда само образуется
и наладится, и Кривая вывезет, и мудрость Бытия, и доверчивость, и восхищение само-
осмысленностыо «объективного» бытия — независимо от меня.
Тут не «Я САМ» — принцип (как в германстве), а благое и мудрое Бытие, само
по себе организованное и осмысленное, и не нуждающееся во внесении мною различа­
ющего смысла —через перестановку и переложение слов, и прилоги там вспомогатель­
ных орудий...
Тут даже некая избыточность смыслов и организации — неэкономно много: и имя,
и глагол согласуются, когда достаточно чему-то одному иметь признак данного качест­
ва (единичность иль множественность, лицо какое, род, и проч...)
Но это значит также и оплотненность Духа: вязок он в Материи, всякое духовное на­
чало —материализовано, выражено вещественно прямо: звуком, флексией, а не отноше­
нием, что уже имматериальный различитель.

Парадоксы истории Польши

13.3.86. Вчера сотворение польского Космоса — из Слова медитировал: ну да,


из Языка выводил склад стихий и конфигурацию Бытия. То по подобию книги Бытия,
где тоже из Слова и Словом Бог творил мир.
На сегодня решил зайти из Земли — из этнографии и взял о поляках том в нашей се­
рии «Народы мира» — и такая скука и серость — эта марксистская этнография, как и,
впрочем, вся наука: чуть к чему прикоснется МРАКсизм своим жезлом-палочкою мерт-
зо-волшебною — все сразу сереет и тускнеет: и история, и природа, и человек, и литера­
тура: в мертвые формулы влагается и тупеет.
А взял Историю XIX века Лависса и Рамбо глянуть про Польшу — и как живо все!
Сказуемо и элегантно! История ж = «рассказывание», по-гречески! Вот узнал, напри­
мер, человеческое — про брата царя Александра I, Константина, кто был с 1815 г. наме­
стником в Польше. Как страну полюбил и был ее патриотом больше, чем России, выпе­
стовал польскую армию, и когда она била русских, радовался: «мои орлы!» Женился
то любви морганатическим браком на Иоанне Грудзинской:
«Получила вскоре титул княгини Лович, приобрела на него огромное влияние; это
:ыл “лев, укрощенный голубкой” Она иногда говорила ему: “Константин, надо сначала
тодумать, а потом действовать: ты же поступаешь как раз наоборот”».
Тут, кстати, в ее словах, — Логос польского мужчины предположен: вспыльчивость
пережает соображение рассудка — и так все действия и восстания, в отличие от нем­
цев. разумно-педантично действующих, у кого Рассудок впереди Дела... Правда, это

ПОЛЬША 39
не значит, что у них все задуманное удается, хотя делают, по своим понятиям, хорошо:
дела соответствуют плану рассудка. Но тут как раз и видно, что Рассудок — не высшая
инстанция и глуп по сравнению с Бытием, еще ему и не доверяя!..
Напротив: русский —тянет, не деет елико возможно, спит на печи, когда уже, кажет­
ся, все сроки разумно действовать прошли... И спохватывается — уже с запозданием
большим (в отличие от поляка, который деет —с опережением, но тоже в расход с Вре­
менем и мерой) — и наяривает, и большими жертвами добивается свершения своего Де­
ла, но — большою кровию, не стоящею, бывает, и результата самого...
«Константин был самым нежным, самым покорным, самым покладистым мужем.
Княгиня Лович знала о своем влиянии» (тоже польскость в Логосе и в Воле: пани пра­
вит мужем, как влаго-воздух = ПЕНА (субстанция Афродиты) обволакивает «Р» и пре­
вращает его рыкающий рев в нежное жужжание «Ж». ПАНИ — как ПЕНА...)
«И он доказал ей это самым очевидным образом, отрекшись ради ее руки от россий­
ского престола» («История XIX века» под ред. Лависса и Рамбо. т. 3. М., 1938. С. 289).
Когда я рассказал Светлане про этот факт, она:
— Да ведь как иначе могла бы разыграться русская и мировая история, коли бы по­
сле смерти Александра I Константин не отрекся от престола — в пользу Николая, а сам
бы правил: сей мягкий и гуманный человек! Ведь весь затор и конвульсии последующей
русской истории пошли от оцепенения и ступора-задержки — при Николае I...
Да... Так Польша влияла на историю России: и действием, и отсутствием, к сожале­
нию, действия, — как в данном случае... Но спарены судьбы...
Всепольская же модель Конрада Валленрода (из поэмы Мицкевича: литвин стано­
вится Великим магистром ордена крестоносцев — и приводит его к поражению, — т.е.
образ Предателя-Патриота) наивысше реализовалась в Феликсе Дзержинском, кто как
поляк проник в Высший Совет НХ России и основал ЧК, которою вырезали печонки
русскому народу и интеллигенции, и крестьянству — такое лютое отмщение!..
Вообще, вникая в историю Польши, парадоксальное обнаруживаешь (как, впро­
чем, и в истории каждой страны): ведь не в тождестве находятся тут ценности, а в по­
лифонии, и величие политическое чревато бедностью народа часто и культурным
упадком, и наоборот — по тому Логосу, что высказал поэт Николай Глазков о веке
ХХ-м:
Я на мир взираю из-под столика:
Век Двадцатый — век необычайный:
Чем он интересней для историка -
Тем для современника печальней.
Вот что пишут в Истории Лависса и Рамбо о Польше в начале XIX в. после ее
разделов:
«Вынужденная отказаться от политической жизни, шляхта посвятила свои досуги
земледелию, улучшила обработку своих земель и, вопреки желанию правительства, раз­
богатела. Крестьяне извлекли пользу из либеральных реформ Иосифа II и освободи­
лись от крепостной зависимости. Русины дождались улучшения своего положения.
Все три исповедания — католическое, униатское и православное — были совершенно
уравнены в правах... В 1809 году русинские крестьяне решительно высказались против
Наполеона и способствовали сохранению провинции под тем самым австрийским гос­
подством, от которого так стремились избавиться поляки». Так — в Австрии. А вот —
в Пруссии:
«Страна, отдохнув от пережитых волнений, стала богатеть. Умы, оторванные от поли­
тической жизни, искали приложения своей деятельности в литературе» (т. 2. С. 31-32).
В России же — еще дальше: Адам Чарторыйский стал другом и советником Алексан­
дра I, и в Польше начали полигон реформ, которые потом намеревались производить
в России: и конституция, и проч. «Королевство Польское» с 1815 года имело в России

40
наилучший режим —до Аракчеева. И все же — восстанием 1830-1831 годов поляки со­
рвали свою свободу, относительно лучшую во России, — и низверглись ниже, как и по­
том всегда — и в 1981 году, зайдя дальше меры в движении Солидарности: имели уже
самые широкие свободы: духа, слова, образа жизни — и сорвали, рванувшись к высше­
му и лучшему...
«Разоренные смутами XVIII века области стали отдыхать. Конечно, «золотая свобо­
да» была утрачена, зато не приходилось больше страдать от крайностей своеволия.
Козьмян следующим образом резюмирует мнение своих соотечественников, ставших
русскими подданными: «С известной точки зрения нам живется лучше, чем во времена
республики; мы в значительной степени сохранили то, что нам дала родина. Нам
не приходится теперь бояться уманской резни; хотя Польши нет, мы живем в Польше,
и мы — поляки». (Т. 2, с. 33).
Нигде поляки не онемечивались и не русифицировались; ибо уже сильна и неустра­
нима образовалась за прошлые века национальная субстанция: быт и язык, и дух, и обы­
чай. «Наоборот, немцы зачастую ополячивались» (с. 31).
И даже такой плюс: разделенная на три части, Польша проходила три разных шко­
лы и прививки иных культур и целостностей, и понятий — и когда потом консолидиро­
валась, эти университеты постижения иных наций и принципов вошли как прибыток
и богатство широты понимания и культуры в Польскость итоговую... Полезно каждому
народу проходить школу в сожительстве с разными иными: научаться многому и разно­
му (если, конечно, не слаба субстанция и не ассимилируется и не загубит свое). Так бы
и русским не помешала учеба у разных народов. Собственно, это и делалось: под игом —
восприняли от татар многое. Приняв христианство, —от греков. От поляков —западное
через них влияние в XVII веке. Немцев пригласили в XVIII веке, французский язык
высшего общества — в XIX веке. Еврейство влияло в XX веке. Англо-саксонской еще
прививки только не знала Россия и с этим — принципа личности и инициативы труда,
и правосознания производителя...
Но всегда на свою территорию ввозили учителей — и спорадически, а не в плотном
симбиозе, как при колонизации...
А и сейчас: вроде владычит над Восточной Европою и их учит Россия, а на самом де­
ле и оттуда поучается. И вроде володеет всем светом: везде свои щупальца: и в Африке,
и в Латинской Америке — вроде Сила! А на самом деле через эти протянутые руки от­
сасывают нашу силу и истощают...
Так и в истории Польши — парадоксы. Девятнадцатый век — подневолия — стал
веком высшего духовно-творческого расцвета Польши. Тогда ее вклад в мировую
культуру: Шопен, Мицкевич... Ницше, Аполлинер — полуполяки. А не будь там этой
трагической ситуации для душ — и не было б почвы для взлетов Духа в творчестве ис­
кусства... Так что, в известном смысле, — благо и удача для Польши, что она после ве­
ков пустого шебутения в своеволии всяких сеймиков и «либерум вето» — потерпела
обрезание этой своей крайней плоти политики —и углубиться смогла, сосредоточить­
ся и взойти в жизнь Духа, а не на поверхности социумной и площадной плоскости
действовать...
И это ей, Польше, именно пора было — в XIX веке. Ибо до этого много веков избы­
точно даже (по потрохам своим и потенциям) — внешне действовала и политиканство­
вала и во вне, и внутри. Она выпестовалась как Аристократическая Республика («Жечь
Посполитая» = дословный перевод с латинского «рес публика» = «вещь обществен­
ная»). Тут индивид максимально пышно (по допускам Восточной Европы, а даже и За­
падной) развился — в самости, самоуправстве и самочувствии и самоуважении: «гонор»
шляхетский известный! И эти свойства — в огромной части народа: шляхта — 15-20%
населения к началу XIX века, и такая Психея делает погоду там. Восемь веков собствен­
ной интенсивной истории — в хоть и пустых часто, но в формах политической жизни:

ПОЛЬША 41
сеймы, внутри-социумные деяния, общественное сознание: каждый сам себе Пан —
и от другого требует уважения. А и крестьяне — не очень забиты, ибо сами боги = дво­
ряне-шляхта — горшки тут обжигают: сеют и жнут, и кур кормят (как пани Зосенька
в «Пане Тадеуше») — видят, что и дворяне — такие же по быту, помещики-однодворцы,
ткачеством и сеяньем занимаются... Демократическое там самочувствие, и в «хлопе»:
не чувствует себя быдлом и смердом, в отличие от русского крепостного, где дистанция
с барином! Тут «однодворец» — чудо и редкость, и потому даже описать пришлось эту
диковинку Тургеневу: «Однодворец Овсянников» — в рассказе из «Записок охотника».
А там, в Польше, шляхта во многом такова: по быту — крестьяне, а по душе-Психее —
магнаты, аристократы, горды, как идальго испанские: будет и худ, и голоден, и беден,
но — спесив, и честь превыше всего!..
Так что — богатый и благодатный тут сплав в индивиде: и демократизм — и аристо­
кратизм. И трудящийся он, шляхтич, близок к народу (отсюда и Мицкевич, и Шопен:
так естественно в них народная поэзия — баллады и мазурки породили-перелились
в изысканнейшую общеевропейскую литературу и музыку), все его верования и вку­
сы — в нем (нет, как в русских дворянских революционерах: «страшно далеки они от на­
рода» — Ленин), и в тоже время — инициативен,- не сонен: не Обломов и не Захар: сам
барин себе чулки надевает, умеет!..
Итак, две цели (грубо если) в истории всякой целостности: образовать-воспитать-
развить свой народ, человека в нем максимально и своеобразно, и культуру создать —
это внутренняя задача; вторая же — геополитическая: диалог и полилог с соседними
странами-целостностями: им подача, от них влияние, передача (что в завоеваниях и от-
ступлениях-покорениях, которые оказываются победами — в ином смысле: как славяне
культивировали победителей болгар) и т.д.
Значит, внутреннюю свою миссию Польша к началу XIX века вполне разыгра­
ла — и интенсивно (на пока). Также и геополитическую, кажется, — интенсивно
разыграла.
По своему положению-призванию на карте мира Польша сходна с Россией: страна
между Востоком и Западом, Севером и Югом, посредница в Евразии: между Западом
Европы — и Азией, между германством и романством — и славянством, и татаро-монго-
лами и тюрками.
В этой миссии Польша выступила раньше России — уже в раннем средневековье
и Возрождении: соседства и столкновения с тевтонцами, а татаро-монголы не дошли
до Польши, потонули во России, в матери сырой земле, — так что Россия жертвой сво­
ей как бы дала возможность Польше раньше развиться в самость историческую и круп­
ность. И когда потом Россия выросла и переняла у Польши эту посредническую во Ев­
разии роль, Польша не должна бы иметь претензий («на данном этапе», как говорит­
ся...). Так же и цивилизаторскую миссию Польша исполняла в отношении России вна­
чале, как потом Россия — к Сибири и Средней Азии. Эстафета!
Но, конечно, и соперничество отсюда — страстное и лютое: между однородными-то
в деле геополитическом... Заклин в лютости — и войны.
Но недаром войны рисуют в поэзии — свадьбами: тут страстные объятия между на­
родами, рукопашные — и наиболее плотно дух каждого входит при этом в другого... Та­
кова уж метафизика Истории, ее Историо-София... Взаимопропитываются —враждую­
щие, друг на друга ориентированные в подстерегающем взгляде.
Так что Политика — совершенно не мудра, лишена Софии, ибо видит-понимает
лишь ближайшие интересы: что НАМ СЕЙЧАС «выгодно», а «врагу» вредно?.. А на ве­
сах Духа и Смысла это все может оказаться иначе. И это прозревает искусство, и пото­
му политика так боится этого широкого и свободно-просторного восценения всего —
и душит и глушит. Дура!

42
И когда наши провозглашали: «Политика — жизненная основа нашего строя», —
они как раз мертвящую Смерть делали канвой всего и губили — и экономику, и куль­
туру и т.д.
Политика — видит лишь поверхность и плоскость, горизонтальна, площадна-пуб-
лична-паннельна, девка... Тут Хитрость — не Ум-Разум. Мелко-плоскостной рассудок
работает...
Но то же самое, когда Мицкевич впадает в лютый «рессантиман» (претензию-обиду-
горечь) к России и политически обличает и так оценивает — и он поверхность лишь ви­
дит и глупеет... Его ж образы иное говорят, слава Богу, нежели его слова: глубинное му­
дрее поверхностного... Но об этом — позже...
Итак, Польша имела развитую историю и сказания, и чем гордиться — предания и
подвиги, и модели. Рыцарство опять же —этот дух развит в шляхетстве: и верность-пре­
данность, и честь, и гордость...
Также и Ренессанс, и Барокко —все европейские стадии тут пышно развились в свое
время, равномерно. И Наука — Коперник... Все — на уровне... Ян Кохановский и Петр
Скарга опять же: и поэзия ренессансная, и метафизическая мысль, хотя этого малова­
то —философии тут. Не хватает, что ли, тишины и покоя во Психее вспыльчивой, шля­
хетской — для долгой медитации?.. Ритм души не тот... Упреждающ. Более для поэзии
и художества пригодный...
Так что, когда Чаадаев ламентировал о России, что нет преданий, как у других наро­
дов в пору их детства и отрочества, — то это есть в Польше...
Правда, нет общенационального эпоса — как «Илиада» и «Нибелунги», и «Песнь
о Роланде», и «Песнь о моем Сиде», как «Слово о полку Игореве»...
И это тоже сказуемо о Психо-Логосе польском: хотя и величается Польшею и поли­
тиканствует, но на самом-то деле Целого своего не чтит — как Государства (а в иных
формах...). Так что душа Польства не историкова-старикова: былины и старины не по­
литические чтит, а поэтико-метафизические: баллады, русалки, Дзяды... — лично-чело­
веческие меры, а не отчужден но-целостные.
Так что и тут тоже «Либерум вето» как бы сказалося: баллады важнее эпопеи, не да­
ли ей сложиться — как и принимать целое решение во логосе Социума ценою отказа
от самости и своеволия личности.
Так что скорее в XIX веке, когда из натуры исчезла независимая Польша, —и родил­
ся национальный ее эпос: Мицкевич, Словацкий... — ее «Илиады». И хотя «Пан Таде­
уш» отчасти пародирует «Илиаду»: сцены битв и проч. — но тут и мерность рассказа, и
гомеровские развернутые сравнения на материале быта и природы, и вообще подача ма­
териала под солнцем спокойного ока, олимпийски как бы, наводят на мысль, что ту же
функцию являет сей эпос, как потом, кстати, и русская эпопея — «Война и мир».
Также и «Дзяды» и «Конрад Валленрод»... — эти «Одиссеи» душ польских, книги
странничества... Ну да: «Книга пилигримства польского», историософская книга Миц­
кевича, — ту же роль и идею исполняет. И в «Крымских сонетах» — пилигримом себя,
Одиссеем тут чует, на Руси и на Востоке, на острове Мирзы-Цирцеи...
Да... Так что много нам сказало — значащее отсутствие: чего нет в Польше и что есть
других: национальный героический эпос... А, казалось бы, 8 веков истории своей,
пышной — разве не достаточный срок и материал, дабы возникнуть таковому?!..
Ан — нет...
Тут могут быть разные причины. Или — ни одно из военных столкновений не имело
достаточно бытийственно-метафизического, судьбоносного смысла в себе, чтобы тут
именно субстанция и суть народа и его Дух проявились — вызывающе на Слово?..
Или само Слово недостаточно чутко и созрело для того... А и так может быть: что со­
бытия были, а слуха на них не было: внимание слишком шатко-рассеянно...

ПОЛЬША 43
Зато вот в XIX веке —в относительном бездействии политическом* и в эмиграции —
дано было Польше сосредоточиться — и Слову слух обрести на себя же и суть своей
жизни и истории, и духа народа и человека...
Да... Эпос возникает при узрении Внешнего себе, своей целостности, — как мощного и
важного... А Польша занята была внутренними более делами, и они, внутри-соседские
пререкания магнатов между собой: и шляхты, и родов, и с Литвою даже контры и союз
(Ядвига и Ягайло) — все браки и склоки, а не космополитические события. Они, послед­
ние, даже если и были, —принижаются в оценке и понятии на манер домашнего события-
скандала... Это и во фрагиках, в развитии этого самоироничного жанра, и в «Тадеуше».
Русский дух, напротив, склонен, воздыматься на котурны — и даже жалкое и мел­
кое возводить во всемирно-историческое, как вон неудачный поход князя заштатного,
Игоря Новгород-Северского, — в ранг космо-метафизического столкновения с Азией;
если не поддельна повесть сия... Но даже если поддельна, все равно тут русский Логос
сказался: героизация мелкого даже — и взгляд «из высших государственных соображе­
ний» на всякую букву и чих и подтяжку (как у нас Постановление ЦК должно было
приниматься — по каждому поводу: вплоть до мод женских платьев и сантехники... и
ремонта запчастей...)
Итак, на важное набредаю: шляхетский Логос: я сам с усам! — развившийся
за историю и въевшийся в кровь и дух, — не позволяет слишком возвышаться над
меркой человека и личности — даже Польше целой, которую любят и жертвуют ей...
Но и к державе сохраняют иронию... И остраненны и свободны по отношению к ней.
И даже если жертвуют ей собою, то ближе жертвы Польше — каждый приносит сво­
бодную жертву своему самоуважению и чувству чести: он себя не будет уважать, если
жертву не принесет... И это совсем другое самочувствие и подвиг, нежели в подвиге
русского —Тушина, например, капитана, «Войны и мира» героя: никакого такого само­
уважения и чувства чести в нем нет, напротив; а герой он незаметный и себя не созна­
ющий таковым...
Польский же герой имеет сначала долг и волю к самоуважению, а потом уже — при­
менение этого самосознания — в той или иной ситуации и к ценности, в том числе, и
к Родине... И это в нем не унизительно и не комично, как это будет выглядеть на рус­
скую эстетику и этос, отчего и пародируют тут польское «самохвальство» и «гонор» —
как маски поляка — и Пушкин, и Глинка, и Достоевский и проч....
Так, так... Героизм польский мы чуть почуяли — важное дело...
Он и должен бить не сразу и автоматичен, а — мудрствующ и лукав даже; и это ему
не минус, а плюс: самосознание и рефлексия, т.е. Дух тут живет и сказывается, а не
просто инстинкт и «латентная теплота» патриотизма — бессознательная реакция тела,
еще не возвысившегося к соблазну самосознания и эгоизма... Просто невинность и не­
искушенность — догрехопаденное состояние духа человека.
Польский же человек — уже «грехопал» самосознанием и чувством личности, так
что ему все испытания — уже на этом, более тонком и сложном уровне — и сюжеты...
И еще уж (раз Историей занимаюсь и ее переживанием) затрону один сюжет-мотив,
что у Мицкевича рьян: обида на Бога и Судьбу, которые сначала дали такую пышную
жизнь и независимую долгую историю, а потом отобрали! Зачем? Отсюда —мятеж и про­
клятья Богу, и сатанизм и проч... Хотя заканчиваются «Дзяды» примирением с Богом.
Но ведь и по иной логике, по мирной и благодарной, можно это же восценить и от­
нестись, как Жуковский:

*Примечание редактора: А восстание 1861г.? Сейм 1818 г., активность во время Наполеона,
сотрудничество Герцена с польским эмигрантом Костюшко?

44
О милых спутниках, которые сей свет
Своим присутствием для нас животворили, —
Не говори с тоской: «их нет!»
Но с благодарностию: «БЫЛИ»...
Вот именно: и Мицкевичу в начале XIX века можно было бы в этом ключе и интона­
ции отнестись к событиям истории: спасибо за 8 веков независимости, благодарю Бы­
тие, что они у нас были; а вот у русских их не было, — сейчас их черед, значит... Нас же
надо поздравить — и с отнятием политической независимости — всего этого уровня дел
и ориентировок: достаточно уже обрыдл он, в пустоте своей, — и, отрезав тут нам арену,
открыли поприще творчества — во Духе!..
Но — подросток и юноша! Такой разум у Мицкевича и его героя вначале, и такой мя­
теж на Бога! — как будто только что совершилось изгнание из рая — без грехопадения
с нашей стороны...
И вот работа духа и ума пойдет — и на уяснение своего «грехопадения»: в чем оно? —
и так труд самосознания, трагический, но и творческий, —затеется в Польскости...

Иерархия в Тройне

Ну раз уж и богоборчество затронул, сходу врежусь и еще в один важный в каждом


национальном Космосе сюжет: какой тут «комплекс»? Каков вариант Эдипова, или от­
крытых мною — Рустамова и Орестова? То есть: Сын, Мать и Отец — как тут роли рас­
пределяются и счеты, и привязанности, вытеснения?
Пока предчую так: Отец — непутев (вон как разоблачен отец в кино «Предназначе­
ние» о поэте Казимеже Тетмайере: случайно зачал —и вот Сын является — перенять его
умение, но не выходит: самоубивается, вешается, а Отец — в сифилисе, во гноище...)
Светла и незапятнана лишь МАТЬ-Пани.
Она не болгарская «Стара Майка», но вечно молодая-юная Мать-Пани-Жена-Дева-
Королева. Недаром Марию-Богородицу почитали «королевой польской»:
«Запрещено было молиться Богородице под именем КОРОЛЕВЫ ПОЛЬСКОЙ,
как ее в Польше называли уже целых два века» (Лависс и Рамбо, История XIX века —
т. 2, с. 31).
Значит, не только божественный и домашний сан у Матери-Девы, но и Социумный,
царский: Владычица — и светская она. И при этом не помнится Король некий (как
на Руси: Иван и Петр —страшные и всеславные «Отечества отцы» — Царь-Государь-ба­
тюшка): не должно быть у шляхты такого пиетета к Королю — тем более, что он выбор­
ным стал...
Так что архетип ОТЦА во Польше не должен быть важен и гнетущ так, как во Рос­
сии, где Тарасов-Рустамов комплекс: Отец убивает Сына (и женится на снохе: Горького
сюжеты — снохаческие). Зато и функции Отца перенимает на себя Мать: Царица-«От-
цица» она; сверхмерно много ложится на Женское начало в Польше: еще и Правитель­
ницею быть во политике, метафизическою Королевою — именно так: не на политичес­
ком виду, на площади ее блудной, а сзади, потаенно, правя через любовь супруга и сы­
на, как в сказке и балладе — «Свитезянка»...
Итак, отощены и Отец и Сын — перед Матерью-Женой. Она — и Сыну жена, ибо
вечно молода...
Кстати, в «Пане Тадеуше» Отец: Яцек Соплица = ксендз Робак («червь») хоть и ге­
роичен, но без царя в голове какой-то, шебутной и беспутный... Сын — Тадеуш — тоже
мелковат... Но и Пани тоже тут достаточно развенчаны...
Во всяком случае, Мария —сверхмного значит во Польше. Не только святыня рели­
гиозная (Матка Боска Ченстоховска), но и Королева, но и Молодая Мать-Жена,

ПОЛЬША 45
возлюбленная вечная... Недаром и секта такая возникла тут во католичестве: «МАРИ-
АВИТЫ» — от имени Марии, наверное.
Но это значит, что и внутри Троицы, среди Божеств, иерархия по-польски будет вы­
страиваться так, что в ней умален Бог-Отец (недаром так мало с ним считается Конрад
в Импровизации в «Дзядах»), даже Сам Христос = Бог-Сын умален (не то, что в сосед­
ней Литве, где с ним солидаризируется простой крестьянин: деревянные фигурки Ру-
пинтоёлиса вырезывая и ставя везде...). Насчет Духа Свята еще подумаем. А превзошла
всех их Матерь Божия, Мария —Дева и Жена, Владычица и Королева —души и любви
и сердца и всего...

Душа поляка и Психея Польства

14.3.86. Но пока оставлю сакральную материю — к ней не раз еще модулировать бу­
дем впредь, — и новое удивление —уразумение о ЯЗЫ КЕ запишем.
Вежливая форм обращения pan, panstwo, pani — и с 3-м лицом —есть акт отдаления,
отстраннения, отчуждения: прокладка некоей изолирующей зоны, как одежды и гра­
ни — на голое тело и дыхание —с целью ОБЪЕКТИВАЦИИ —тебя и себя даже. Подоб­
ное и в итальянском языке: Lei и 3 лицо глагола.
Это — создание дистанции между индивидами — против их фамильярного соприка­
сания в «ты» и утопления во множественности «Вас». Вычленение камня-атома-особи
человека. В Логосе Италии —это естественно соответствует их Космосу атома-камня и
сияющей пустоты вокруг. В Польше же, напротив, тут чую функцию противления ма­
реву влаговоздуха, налипающего отвсюду бытия, — чтобы дать вычлениться-отсоеди-
ниться персоне, самости — от всезависимости и клейкости.
Это — УЧТИВОСТЬ — важнейшее качество и Психеи тут: такт и подход, уважение
к отдельности другого и к его самораспоряжаемости, как и в Англии: Selfmade man! «че­
ловек самосделанный» в -ургии; тут же он — ну не сам себя сделал или родил, но —поста­
вил и уважать себя заставил: отслоил от быдла марева и непрерывности-континуума бы­
тия и народа вокруг. Это —против слияния («когда каплей льешься с массами» —как фа­
мильярно-русский Маяковский...). А как гласит английская пословица: familiarity breeds
contempt = «фамильярность рождает презрение». Амикошонское русское «ты» (как у Но-
здрева ко всем сразу) или еще более легкий переход болгар на «ты» — значат иные типы
взаимоотношений индивида и целого, атома и пространства, «Я» и «He-я». Тут большая
прямота и проницаемость предполагаются: что мы все — как один, и ты — как я, и все —
едины и одинаки и попросту... — понимаемся и взаимозаменяемся... Но когда «ты» тяго­
теет к «он», из лично-одушевленной формы перейти в объектно-вещную, из близи —
вдаль и на расстояние некасаемости, —это важное усилие в сознании: от «нераздельнос­
ти» — к «неслиянности», так скажем: она акцентируется в Польше меж человеками: каж­
дый — «сам с усам» и ПАН. В статусе ОН-ности пребывает и себя ставит, и другие его.
Есть предел, иже не прейдеши — и в самых любовно-прозрачных проницаниях...
Русский же человек: «Душа нараспашку» — так норовит: исповедаться насквозь
и глубже, разрушить всякую перегородку — и слиться и аннигилироваться в самости
своей. Неосторожен, искренен и откровенен. Поляк же — начеку (не оттого ли и нам
принес-выработал ЧеКа?), бдит, храня-оберегая предел свой и грань-межу от прочего
человечества, которое, напротив, стремится вобрать в себя во всепонимании русский
Дух — такую презумпцию имеет, по крайней мере (Жуковский, Пушкин, Достоевский,
Блок — о внятности нам всего), так мнит и хочет (не значит, что это удается и так
и есть — всепонимание...)
Вот этой открытости русских, кстати, поразился Мицкевич во России, будучи
так легко и прямо принят в круг дворян-литераторов-декабристов, как свой: ему

46
доверялись простодушно... Это благородство — бесхитростность, в отличие от затаен­
ности некоей поляка, он в «Пане Тадеуше» в русском капитане Рыкове оценивает
восхищенно...
Но во русских — и опасность: вместе с утоплением особности-индивидности —
и Личность человека растопить... Хотя они: индивидуальность и личность — и в тожде­
стве, и в отличии находятся. И настаивающий на индивидуальности своей (я сам и
иной, чем вы!) — в себе личность погубляет, Божий зрак и образ в себе, тогда как «кто
положит душу за други своя» в жертве, —тот душу спасет и личность разовьет (по хри­
стианству так).
Героизм же и жертвенность поляка, как выше мыслили мы, —прежде всего собствен­
ному достоинству жертва, чувству чести и самоуважению, и потом уже — «за други
своя» или «за отчизну» и проч...
Кстати, ПАН — и Бог = «Пан Бог» (= «Господь Бог»). Так что «пан» — это «госу­
дарь», а «Паньство» = «Государство». Тут каждый человек = Государство особое, мик­
рополис; монадность Лейбницева тут роднее субстанциальности Спинозовой (что
в пантеизме германства и даже российства отчасти: космос непрерывности провоциру­
ется этим...)
Отсюда и к ЛОГИСТИКЕ потенциал выхода (польская школа логики в XX ве­
ке...) — в этой ОН-ности «я» и «ты» — в способности отличить и от-лич-ниться...
Но и так можно понять: тут «Онность» — как спора и скафандр, в коем «я» и «ты»
лучше сохранятся, чуткие и раздражимые и впечатляемые очень, а без изолирующей
прокладки некоей объективации себя для себя и для другого — в этом «пан» — просто
сгорят или истают...
Напротив, как говорил Монтескье: «Чтобы в московите пробудить чувствитель­
ность, с него нужно содрать кожу»: психея русского натурально ленива и не эфирно-ле­
туча, огненно-раздражима, так что много тереть ее надо в «ты»-тереблении, чтоб про­
рваться в ретивое, задеть за живое и воспламенить...
(Не имеет ли «ПАН» этимологическую связь с греческим nav = «все»?)

Геополитическая ситуация и Романтизм

Итак, мы уже можем оценить-рассмотреть ситуацию Психеи Польства — с точки


зрения и Космоса (что в первый наш день Польского путешествия обнимали через
Язык), и геополитической: тут диалог втеснений-проницаний и отталкиваний-расши­
рений. С одной стороны (точнее, со всех сторон) Космос водо-воздуха всепроницает ин­
дивида и норовит его растопить-аннигилировать. И в сопротивление этому натиску
Бытия индивид формирует опору и одевается в гонор и «паньство» и «онность» — от­
чуждение, чтобы в этой облатке растить Личность, «я»...
На плоскости же Земли Польша испытывала сначала сжимающие давления с Запа­
да (немцы) и Севера (шведы) и с Юга (турки, татары) — и имела поначалу относитель­
но вольный, нестесненный выход на Восток: в просторы русские и украинские, пока и
там не окрепла державность. И в истории Польши некая перистальтика просматривает­
ся: такты расширения — сжатия, пока в XVIII веке не забилась в истерике внутренних
пульсаций (так как лишились истока-излития во вне, куда раньше исходила внутрен­
няя разгоряченность нации от взаимотрений: в поход на Москву иль на татар, иль нем­
цев...): все эти сеймы и конфедерации, перетасовки-перекомбинации и конституции, —
пока не стала Польша рассечена геополитически — и единство свое уже могла знать-
ощущать лишь духовно: вознесшись, как Китеж, неуловимый материей политики и
кнутов, и разделов, — над горизонтом осей «икс» и «игрек» и даже «зет» (вертикали =
выси-глуби) — в некую «мировую линию» (термин Минковского, разрабатывавшего
и четвертое измерение: Времени — плюс к трем пространственным осям...)
Началось ее трансцендентно-метафизическое Бытие, откуда и источился ее всемир­
ный вклад в культуру. Так что выход-изгнание себя из поднадоевшей возни на плоско­
стно-геополитическом уровне Польша, хоть и переживала по инерции как боль и стра­
дание (особенно в первой половине XIX века — Мицкевич), но по сути это ей подарок
от Бытия —высший, и призванность творить отныне в ином пространстве-времени, чем
иные державы, еще так высоко ценящие плоскость геополитических передряг-пере-
драк, и сюжетов, и величий тут иль поражений...
Так что стала она РОМАНТИЧЕСКОЙ страной по преимуществу: то есть как бы
в несбыточности пребывающей, в некоей неуловимости телесной, а в то же время жгу­
че реальной, бытийственной, что и характерно для духовно-душевного существования
и этой реальности — в отличие от действительности вещественно-материальной.
Так что ситуация Трагедии и Романтизма — дар Бытия этому народу и стране —
и вектор им на выход и подъем, и открытия, и творчество для всего человечества —в эту
сторону...
И недаром русский поляк Циолковский нашел выход одолеть земное притяжение:
выйдя в вертикаль Космоса, чем реализовал взыскание неба еще раныним поляком
(—по месту обитания, космосу, по крови, этносу же — немцем) Коперником... При этом
Циолковский соединил русскую тягу вдаль, разгон в разлет по горизонтали, — с поль­
ской тягой вертикали...
Итак, спираемая с боков плоскости-географии Земли — особенно в XIX-XX ве­
ках, — Польскость находит модус бытийствовать не обязательно как держава Польша,
сие геополитическое образование, но и в ином измерении, улетучась в МИРОВУЮ
ЛИНИЮ как бы: больше бытуя в Духе и во Времени — и менее во Пространстве, чьи
измерения у нее оказались поусеченны... Так обрезкой деревьев, когда умаляют число
боковых побегов-сучьев, — убыстряют рост вверх и вглубь...
И вот в чем уникально-мировое явление Мицкевича и Шопена — в них реакция Ду­
ха и Души и Логоса на самый миг перехода из прежнего в иное измерение и модус Бы­
тия — уловлены и отражены в искусстве. Здесь пока узел Польскости — и к нему мы бу­
дем постоянно возвращаться и медитировать... К этому средоточию как бы направлена
и прежняя история Польши 8 веков, и настоящая, и будущая...
Тогда острейше было чувствуемо и прежнее, минувший статус бытия, — и в трагедии
и страстях сотворяется-пробивается душою ищущей новый ареал-поприще существо­
вания и человеку, и народу, и душе, и духу.
Причем эти сгущения-разряжения Польши в перистальтике ее истории за 8 веков:
на запад и на восток, на север и на юг, а и назад отовсюду, и в небытие рассеченности —
это как бы историческая школа стране и народу, «мои университеты», в коих вступали
в живое зацепление и проникались и немцами, и русскими, и литовцев постигали, и ма­
гометан даже (и таких вывезли на службу, и села их имеются в Польше), и еврейством.
Все это вошло в субстанцию Польскости, в диалоге и пропитывании этим она тоже об­
разовывалась. Ведь и Вражда = Любовь: так это и не только по отвлеченной диалекти­
ке, но и по чувству простому: неравнодушие, страстная заинтересованность и ориенти­
рованность именно на СВОЕГО ВРАГА — есть его избирательность из других, возлюб-
ленность. Так что меж Польскостью и Германством и Российством — как бы ВОЗЛЮ Б­
ЛЕННОЕ ВРАЖЕСТВО, что ценнее вялого равнодушия... Все в этом вцеплении взаи-
мопитающи и познающи — и себя: через и в оттолкновении от другого... И когда мы бу­
дем исследовать стихи Мицкевича о России, мы в его удивлениях Русскому будем об­
ратно прочитывать самоосознавание польских особенностей...
О, это, кстати, мне и ход, и путь, и выход из затруднений приступа к Польскости.
Русские-то модели и архетипы много исследовались мною, уж всю жизнь и внятны, так

48
что это можно взять за Известное и по уравнениям Мицкевича: по примериваниям
Польскости к нам, — выйти и на ИКС для меня: незнаемую Польскость.
Так что и математически получается четко: если стихи Мицкевича о России — это
есть построение Русского из Польского, из своего ему материала, то по ним я смогу сде­
лать обратный переход: познавание Польскости из известного мне Русского материала.
Красиво может получаться... И — приступим, пожалуй?..
Боюсь, правда, возможного перекоса: снова может тут родная Русскость начать пе­
ревешивать перед хрупкой еще во мне площадкой Польскости. Да и много политичес­
кого рессантимана и момента в стихах Мицкевича о России — тут «счеты славян меж­
ду собою», а зачем они мне снова сейчас? Помехи — к познаванию сущностей.
Ну что ж, усилимся читать эти стихи — не политически, а космологически: чему
во Русском Космосе, Психее и Логосе удивляется Пан Адам (тоже ведь Первочеловек
Польский — недаром!) — почти Адам Кадмон (Каббалы иудейской: Человек Один —
лицом ко Пану Богу)? А мне сейчас надо структуру Польского Космоса выстроить
на языке 4-х стихий и из прочих координат. И отсюда — способно это соделать.
Итак, очерчиваются у меня наперед сюжеты: рефлекс на Польскость из Российское -
ти, что я получу по стихам Мицкевича о России; потом надо будет дополнить, найти ка­
кие-то восприятия Германии поляками и германства, в чем они, напротив, себя более
чувствуют славянами и «славянской душой», близкими к русским (Ницше и Пшибы-
шевский, например). Также и отталкивания от прочих наций будут интересны... Путе­
вые очерки привлеки: и в США, и во Францию, и Италию, и проч...

2 1 .3 .2 0 0 2 . В те дни нам с женою пришло Приглашение участвовать в Старорусских чтени­


ях по Достоевскому 2 4 - 2 5 мая 1986 г. Мы согласились и направили следующий ответ:

Москва, 14.3.86
Глубокоуважаемая Вера Ивановна!
Мы благодарим за любезное приглашение выступить на «Старорусских чтениях» и наме­
реваемся представить сообщения на следующие темы:
С. Г. Семенова (канд. филол. н.) — Природа и миропорядок у Достоевского.
Г. Д. Гачев (доктор филол. н.) — Эрос и Психея у Достоевского.
С уважением Семенова
Гачев.

Привожу свои тезисы — они уместны тут: проступит Космо-Психо-Логос России — как сю­
жет для сравнения с Польшей.

Тезисы выступления на Старорусских чтениях 2 4 - 2 5 мая.

«Эрос и Психея у Достоевского»

— их характер зависит от устроения русского Космо-Психо-Логоса. Целостность России


слагается в ходе исторического диалога (или полилога) действующих в ней сил: Мать-сыра-
земля — таков тут тип матерински-женского начала — имеет на арене своего тела, протяжен­
ного во Времени и Пространстве, поединок двух главных ее любящих сил: Народ-Светер:
шальной, удалый возлюбленный, привольный, — и Кесарь-Государство: строй, порядок, фор­
ма. Меж ними распялена и душа (Психея) русской женщины. Ей нужно два (минимум) мужских
персонажа, а мужскому персонажу русской литературы — две (максимум) женщины. Онегин
и Гремин — при Татьяне, Обломов и Штольц — при Ольге, Вронский и Каренин — при Анне и
т.д. Но более полный вариант являет «комплекс Марии» — из «Гавриилиады»: чтоб во трех

ПОЛЬША 49
ипостасях выступало мужское начало: «лукавый», «архангел» и «Бог» — т.е. демонское, чело­
веческое и божески-ангельское начала. Таковы при Настасье Филипповне: Рогожин, Ганя
Иволгин и Князь Мышкин. Да еще и кесарево начало — Тоцкий (высокий сановник). При Гру-
шеньке: демонски-хтонический, инфернальный Федор Павлович, человечный Митя,
ангельский Алеша — главные. А на втором плане — как в музыке «втора» и тень — несколько-
пародийно комические: байронический поляк первой любви (передразнивается демонское
начало им), порядочный купец, ее содержащий ныне («богово» начало, иль кесарево, «в за­
коне») и мелкая умнесенькая человечинка всякая, вроде рассудочного Ракитина (передразни­
вающего Разум Ивана). И т.д. Будут рассмотрены разные варианты и сочетания и их смыслы.
Пушкинская традиция в теме Любви в русской литературе — и у Достоевского. Высокое
значение Разлуки: разводя возлюбленных в разные точки российского пространства-времени,
она препоясывает космос России путями-дорогами любовных тяготений и создает животворя­
щее силовое поле русской Психеи, русской душевности. Потому поэзия неосуществленной
Любви так восхитительно расцвела в русской литературе: тут жертвоприношение не просто
русскому Космосу, но Все-Целостности русского Бытия: включая и будущее, и Логос, и Куль­
туру.
Провоцирующее — притягательно-отталкивающее держание русской женщины в Любви.
Ее многоуровневость и многоплановость чувства. Русалки и метафизика Любви-смерти. Ведь­
мы и шаманки — и их ипостаси в персонажах русского реалистического романа. Архетип Ли­
лит = смертоносной возлюбленной — у Достоевского (Настасья Филипповна и Пиковая дама =
старуха-процентщица...). Ангелицы и Магдалины...
Варианты Эроса: Труд (хозяйство, земледелие — как Любовь земли), Война (русская стра­
тегия в войнах: всасывание — тяга Матери-сырой земли), Мышление (споры умов и теорий —
как любовные действа, оргии, духа — в романах Достоевского).
Турнир мужских персонажей при Прекрасной Даме русской литературы. Как оказаться до­
стойным Ее? Невозможность принципиальная одному ее покрыть полностью, совместиться кон­
груэнтно. Остается нечто — неутоленное, тяга вдаль, ввысь, в воспоминание, в — нечто...
Чувственное и Душевное, Духовное и Интеллектуальное — как партитура Эроса.
Ипостаси женскости: Мать, Жена, Сестра, Дочь; Дева и Супруга; Жена и Блудница; Мать-
Могила. Рождение-смерть. Бабушка и Баба Яга.
Дети и сироты. Безотцовщина и безматерщина — их разное значение и пропорции в рус­
ской литературе в разные периоды. Детство. Детский Эрос. Юродивость.
Старчество. Страсти и бесстрастие. Эрос-Протей: новые его формы тут.
Как все это проступает в персонажах и сюжетах и у Достоевского.

Спор славян между собою: Миикевич и Пушкин

15.3.86. Однако, все ж слишком жгущ сей материал — впечатления Мицкевича


от России: много яда и счетов... Главное: мороз, дорога, даль, бесконечность — прорва
Космоса — и там истаевание и Смерть. А единственно организующее — воля Царя: его
сказ и глас и улыбка; и никто не самодержится — под вихрем сдувающим метели...
Да, будто лишь прилепясь к этой точке — к Царю, к Аппарату, можно тут уцелеть,
не быть сдунутым в холодный Космос и энтропию. Потому-то так держатся за сию
эфемерность: милость царя, а, лишась ее, — никчемностию себя чуют... Нет, чтоб спо­
койно удалиться в деревню и жить мудрецом... Как это бы сделал шляхтич...
Заодно взял и Пушкина прочитать «Клеветникам России» и «Бородинскую годов­
щину» и письма: Вяземскому (от 1 июня 1831) и проч. в связи с Польским восстанием.
И что поразило? Вся фактура стихотворений — из риторических вопросов в высо­
ком штиле риторики XVIII века! Нет простоты и естественности, а будто напыжился
и встал в государственную интонацию — казенного публициста (как ныне Грибачев

50
Николай иль кто проч.): и обличает и отвергает обвинения, как вратарь у ворот на за­
щите границы... И какая форсированиость голоса — чуть ли не фальцет! — вот-вот со­
рвется... И все «МЫ», «ВЫ», а где простые «я» и «ты»?..
Однако ж — и красиво, и прекрасные и стихи, и выражения, и вообще... Можно по­
эту-Протею — и на государственную точку зрения встать. Почему на частную точку
испанца Дона Хуана — во всепонимании-то — встать можно, а в лик Государя —
не можно? Тоже — вживание в образ и роль, и вдохновенный поэт и тут обнару­
живает возможность эстетического потока... Ведь «Дух дышет, где хощет», — и тут,
значит, тоже...
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.
Но уж и предрешает этот «спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж
взвешенный судьбою»...
Количество и Силу тут принимает за язык и штык, и вид оружия в решении...
По тождеству... Грубо-материальный и примитивный взгляд. Поэту бы — парадокса-
лью зреть можно: как Давид и Голиаф, как Христос слабый... Качественность...
Однако, воздает и честь — рыцарственной жертвенности: «Борьбы отчаянной от­
вага». «И Польша, как бегущий полк, Во прах бросает стяг кровавый — И бунт раздав­
ленный умолк».
И в письме Вяземскому 1 июня 1831 с восхищением пересказывает, как польский
командующий Скрженецкий, павши, запел «Еще Польска не згинела» — и вся свита
с ним.
«Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить, и
наша медленность мучительна. Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, ста­
ринная, наследственная распря...»
...Вот тебе и право родственничков! Откуда взялись-навязались такие?.. «И знать
незнаем вас!» — могли бы сказать бедные славяне Запада и Юга, которым «старший
брат» (да и не «старший» он, а просто — большой, агромадный по количеству вещест­
ва — не Духа...) светит надеждою на избавление и величие, а потом «освободитель» —
«освободителем», владетелем-опекуном непрошеным становится быть навечно...
«Мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем,
наш образ мыслей».
Последняя оговорка — многозначительна: может, в своем личном образе мыслей
Пушкин расходился с властию и ближе к Европе и Польше... Правда, тут и еще одно
совпадение: Булгарин —лях: ненавистный прагматик в литературе... Правда:
Не то беда, что ты — поляк:
Костюшко — лях, Мицкевич — лях...
— оговорочка-с... И все же «кичливость» неприятна в поляке, в отличие от русско­
го смирения и скромности и верности...
Однако, не мог Пушкин не поддасться и не заметить — рыцарственности и декора­
тивности поляка на войне. Будто и победа, и польза его не интересуют так — резуль­
тат и выгода сражения, — но КАК себя вести и выглядеть! Взгляд на себя со стороны
имеет Пан — некую ту самую ОННОСТЬ, о которой мы вчера толковали в связи
с вежливой формой в языке польском.
Действие без надежды на успех — как в экзистенциализме... И как в «Бхагавадги-
те». Самодостоинство и самоуважение, а не как сочтут и каков итог и польза... Тут и
к атеизму ход: опора на «я». Ведь Восток без Бога обходится: Лао-цзы, буддизм...
Но и от германского атеизма, что ближе к сатанизму и гордыне, отличен.
И от французского тщеславия —ближе к гордости поляк. Но в отличие от германской

ПОЛЬША 51
гордыни — поляк тщеславен, как француз: как выглядит, озабочен, и мнением о себе
дорожит...
Важны самоотличения — от Франции и Запада, что производит Мицкевич в «Лек­
циях о славянских литературах», сравнивая, например, Монтеня — с Николаем Реем.

Поляк иеннее Польши

Монтень «был мэром Бордо ... и считал свою должность очень легкой» — потому что
сам собой работал административный аппарат. «В Польше не существовало ничего по­
хожего на административную машину» — и потому личной волей и усилием ты
на должности должен добиваться, зависеть от доброй же воли граждан уважать закон...
И это — трудно. И потому поляки «во все времена избегали административных и каз­
начейских должностей» (Мицкевич, Собр. соч., Т. 4, М., 1954, С. 259-260).
Как это странно и для России, где, напротив, льнут в аппарат, к нему прикормить­
ся — и там машина сама крутится, и от тебя ничего не зависит, и вины нет и воли, а обес­
печен и можешь взимать и чины, и взятки — как у Христа за пазухой тут, у Кесаря,
и безнаказанно...
В Польше же — не на законе и самоустройстве власти страна держится, а на доб­
рой или злой и капризной воле каждого. Так что пока нравы были добры — и Государ­
ство процветало — нет, не «государство», а Польша: нет тут синонимичности между
этими понятиями, как в России. Когда каприз своеволия возобладал — анархия пош­
ла и распад...
«Нигде короли не имели так мало власти и так мало влияния, как в Польше». Но и
у Закона и Сейма было мало власти, раз «либерум вето» одного могло все порушить, и
нельзя никого заставить-при нудить подчиниться — хоть бы и Большинству, и Благу
отечества, и Разуму, — если это ценой насилия над волей свободной личности... Опас­
ный, конечно, —для целости Социума, но возвышенный принцип —Личности, доверие
ее Разуму и Свободе. Христианский в этом Логос, и нигде: ни на Западе, ни в России
(тем более) — он, этот принцип доверия Личности и ее свободной воле, — так не обес­
печивался долго, как в Польше. И пусть она, как целое Государство, и пала в итоге и
в расплату за этот дар и качество сознания, но тем и дороже это и дальше, раз так доро­
го за него заплатили!
Так что СВОЕВОЛИЕ, в чем винят поляков и с Запада (за неразумность Свободы,
не подчиняющейся даже Праву и статусу Закона), и с Востока (за каприз и дурной про­
извол, за гордыню и «кичливость»: «я сам!»), — в нем Доверие Бога человеку, согласив­
шегося лучше претерпеть от него грехопадение и все прочие ужасы долговременной ис­
тории, нежели насильно его разуму и благу научить.
Правда, этот метафизический великий принцип начинает выглядеть совершенно
абсурдно, когда его в профанических условиях земной жизни и политики начинают
исповедовать и упражнять... Но тут — свой КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ по-
польски... Ждать абсолюта свободного всесогласия — даже в частном всяком вопросе —
в отличие от Абсолюта насильственного всесогласия и единомыслия, что тоже испове­
дуется во России, и чего реализации всегда и в любой мелочи добиваются лажей едино­
душного голосования и аплодисментов...
Тут наивность — и чаянье Абсолюта!..
И нет в Польше самости у Госдурства (вот слово: «Госдурство!» — опечаточкою
подарено!): не выступает Государство как персона и субъект — права и Логоса. Нет
у него своей Яйности, как она есть у любой личности, да еще и Онность ей дана в при­
дачу: «Чы Паньство хце цось поведзечь?» (Вы хотите что-то сказать?). Даже категорию

52
Отчуждения Индивид тут прибрал к себе — в позитивном ее качестве, а у Госдурства —
отобрал...
И вот Мицкевич над этой диалектикой задумывается: и благо это, что лишь на до­
брой воле всех составляющих могло держаться Целое Польши: на моральных прин­
ципах верности и чести, и пока они были — цвела держава и благополучие было —
в XVI и начале XVII вв. Но так шатка эта основа — и пошла анархия, и эгоизм шлях­
ты — развалил.
Но это опять же значит: что Целое Державы и Государства было важно временно
для Польши, как форма, в которой могла несколько веков складываться субстанция на­
циональной целости и духа, и человека и воспитываться в особом качестве, а когда сло­
жились —то и снимается форма Державы... Не полагают в ней такой священности, как
в других странах, чтобы переливать ценности личностей — в ее самость.
Интересно, что гений Мицкевича проницает аналог этому и в Логосе = языке поль­
ском. Там тоже больше свободы и нет самости порядка слов — как автаркии государст-
венно-аппаратно-машинной структуры, как это на Западе.
«У поляков и у всех других славянских народов, напротив, слова располагаются
словно сами собой... Можно сказать, что в этом отношении славянская речь похожа
на природу нашей родины, где легко можно найти все условия для строительства: по­
всюду встречается сырье и, таким образом, возводят здания, формы которых не лише­
ны изящества, но недолговечны» (С. 264).
Значит, Логос более из земли, с прихотью ее разнообразия связан, нежели спускает­
ся с неба, оплота Единого...
Да, тут — славянское: в этом взыскании Абсолюта — сразу, при мне, на земле.
И в Русской революции это проявилось: наивность и буквализм понимания идеи...
И потом — горькие уроки и расплаты Польше — за это слишком многое доверяние
свободе благой воли индивида: так он и мелок, и падш (вон Казимеж Тетмайер
в фильме...), а из-за того, что положились на этот принцип, полегла сама Польша — как
державное целое...
И при этом похмелье — Мицкевич присутствует и задумывается...
Кант строил КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ, как свободу самоограничения,
видя в этом принцип правосознания: самоопорность — разумная, что учитывает и пра­
во всех на такую самоопорность. Свобода, как уважение к закону как таковому... Тут це­
нен именно формализм свободы. А в Польше чтут не форму, а содержание, существо,
материальность Свободы, на это полагаются, и от этого — хуже...
«Писателей Запада приводило в недоумение состояние польской государственнос­
ти. Во времена Франциска I и Генриха VIII французы и англичане не могли понять пре­
ний, происходивших в польском сейме, их возмущало то, что король вынужден был об­
нажать голову перед простыми депутатами, перед мелкой шляхтой... Польская
вольность...» (С. 262-263).
Везде передвижка произошла: средоточием стал целого — Король или Парламент
(закон). А тут — живая вопросительность сохранялась, и оттого — абсурд близок...
Вообще, и экзистенциализм и абсурд —до их звездного часа в Европе второй четвер­
ти XX века — в польских веках имели место себе.
Живая кроветворность индивида и фонтанность — из земли до неба, как струение
соков по Древу. Не Государство = Древо, а каждый человек-шляхтич — самозаконная
вертикаль, жизненная осмысленность.
Но — благодаря семейственности и большей загнезденности тут.
Если Монтень мало ценит семью и жену и все это гнездовье (и понятно: надо иметь
индивиду-гражданину свободные валентности, чтобы вращаться или во дворе Короля,
или во дворе Разума свободных размышлений), то в польском идеальном шляхтиче

ПОЛЬША 53
по Рею, как на это налегает Мицкевич, — живая семейственность: вместе сад возделы­
вают и деток растят — эти милые шуты... Веселие — и Бог радуется.
Недаром РОЖДЕСТВО так радостно тут справляется — как ПАСХА, главный пра­
здник в православном мире, на Руси: Смерть-Воскрешение. Это вообще во католичес­
ком мире так, но в Польше особенно, и живее, чем и во Франции...
Значит, шляхтичу ценнее быть самостью, независимостью и саможизненностию —
бедной, пусть сам землю вскапывая и кур кормя (как паненка Зосенька в «Тадеуше...»),
но самоисточно жить, — нежели богато и тщеславно: при дворе и середь милостей вла­
сти, от сего завися, от эфемерности этой.
Значит, субстанциальность ценится больше: быть, а не казаться (как это, скорее, —
во французском социальном рондо), настоящие ценности живота и души — автаркия.
И в этом шляхтич — как фермер XIX-XX вв., но — с самочувствием аристократа:
не гнет выи и перед пользой и доходом большим: не ударит ради этого заработка лиш­
ним пальцем, что оторвет его от радости жизни: от пира, веселия, свободного дружества.
Вот это постоянное веселие — пир и танец, и пляска — как-то изливается из Поль-
скости: такое впечатление, что тут постоянно пируют и танцуют и весело жизнь препро­
вождают. Несерьезность, немногозаботливость, беспечность — в отличие от германца и
англосакса, трудяг — ургийных и рабов труда-пользы-корысти...
А тут — КАЧЕСТВО жизни ценится и им живется — сразу, а не откладывается
на потом...
Недаром и гимн Польши — это Мазурка Домбровского — на этот ритм. И в Шопе­
н е — танцевальные ритмы. И «Кулик» — стихотворение Словацкого: едет восстание
(1830 года) — как карнавальное катание на санях. И кто-то из поэтов сказал сардониче-
ски-самокритично:
«Проплясали поляки свободу Польши...»
И, тем не менее, — в этой сразу радости, не отлагая на когда-то, есть и доверие Богу
(что мы —дети Его и за пазухой у Матки Боской), а и вызов Року-Судьбе — бесшабаш­
ная удаль, что и в словах гимна:
«Еще Польска не згинэла!..» — кукиш! Что, взяла, мымра Судьба?..
Но и тоже знаменательно: в каком это гимне —так сразу под вопрос ставится это, са­
мое дорогое, чему гимн посвящен и что воспевается?! Значит, исходно и врожденно
чувство-ощущение: что может Польска — згинуть — всякий миг, что ее существование
— под сомнением и на волоске (как и каждого человека, если вдумается философски и
экзистенциально: в любой миг могу сгинуть, так что то, что я существую еще, — это чу­
до и дар и благодать!..)
Гимн Английский: «Правь, Британия!»
Русский: «Боже, царя храни!» или «Союз нерушимый» — все сразу утвердительно
себя провозглашают — в вечности и непреложности.
Тут же поддонно — трагическое мироощущение: сразу презумпция погибели, «суб
специе мортис» смотрят на себя, и это как раз выводит на иной уровень миросознания,
более метафизический —и «суб специе этернитатис» выходит: с точки зрения вечности.
И это верно: если сразу поместишь себя на самый низший уровень (нищеты, бедно­
сти, смерти — как то, что тебе законно и положено и привычно бы), то все остальное —
выше и радость, и дар, значит! Вот откуда и в чем почва оптимизма и веселия польско­
го — над пропастью и над бездною, кажется, и в необеспеченности —экономической, го­
сударственной и прочей, что так дразнит соседние народы, многозаботливо пекущиеся:
и немцев, и русских (пекутся о государстве и независимости, хотя беспечны — тоже —
в плане корысти и хозяйства). Ведь немцы и богаты, и субстанциально обеспечены, и
на высоком уровне — вот бы радоваться! — ан унылость и скука... А у русских «грусть-
тоска» меня снедает... А ведь — имеют!..

54
Так что Радование (во Христе и вообще) сопряжено не с обеспечениостию тем или
иным уровнем благ, а помещением себя ниже всех уровней — так что любой будет вос­
приниматься как благо!..
И на эту точку зрения и мироощущения — как раз во времена Мицкевича встает
польская Психея. Сначала еще сильна горечь: отнял Бог игрушку самостоятельного Го­
сударства! — и претензии сатанинства, и мятежность — Богу навстречу. Но приучают­
ся — к радости жертвы и трагедии...

От Мицкевича — к Сенкевичу

16.3.86. И весь XIX век и далее продолжается перевоспитание поляка во ином пони­
мании христианства: если в полосу своего четвертования (почти: ну, трисекции — меж­
ду Россией, Пруссией и Австрией) Польша как целое ощутила себя Христом распятым,
жертвою, Агнцем, понесшим грехи всей Европы (не свои) — и тут почва для нового го­
нора возникла, что и выразилось у Мицкевича: в мятеже против Бога и обвинениях
Судьбы и других народов (России, в том числе), так что и Христа не чтили и Его завет
(смирения и самообвинения и покаяния), потому что мы сами — Христы распятые — и
тем уже искупившие все вины, с нас взятки гладки (новая кичливость — во жертвенно­
сти уже), —то в «Камо грядеши» Сенкевича представлен уже иной поляк: углубивший­
ся и в борьбе самосмирения, открывший себе глаза на свою отвратительность, и взви­
девший красоту души того, кого Кордиан и Конрад полагали Хамом...
Как раз удачно — читал недавно этот роман, и теперь вижу его космос — как некую
польскую структуру. Тут главную пассивно-активную роль играет Женский образ: пани
Лигия, нездешняя Риму дева из лесов Севера — полячка (та же схема, что и в «Бахчиса­
райском фонтане» Пушкина: полька-северянка Мария —белая и кроткая и в то же время
твердая в достоинстве и вере, преобразила душу пылкого хана, чувственного южанина
подняла ко духовной любви — к личности, а не к телу возлюбленной, и тем и сам в себе
открыл и развил Личность — вышел на иной уровень и порядок существования: Божий
образ в себе уведал человек-язычник...): введенная в жарко-пожарный (еще и подпален­
ный Нероном) космос Рима, она —орошает влагою, белая, влаго-воздух вносит в жаркую
душу Вициния = шляхтича римского. Все в нем качества — шляхтича вначале: геройство,
спесь к рабам, пылкость, когда воля и желания опережают рассудок (что есть, по Декарту,
источник наших ошибок и заблуждений: что поле и объем действия Воли в человеке про­
страннее объема действия Разума): порывист, слышит лишь свое желание и глуховат на
голос ближнего... И вот он через таинство индивидуальной Любви ко пленнице-христи-
анке входит в иной образ и себя как человека, и мира, и ценностей иную шкалу обретает.
В нем рождается слух на голос и душу ближнего —и раба, и низшего себя по положению.
И он ужасается своей прежней жизни во чувственных утехах и как хотел внешне завла­
деть возлюбленной. Умеряет и свои мстительные порывы отмстить-убить Нерона (= Ке­
саря, Русского Царя, к примеру, тоже), понимая, что иная победа дана христианину: над
телом и страхом смерти — и через милосердие и возлюбление «врага» — несчастного по­
жалеть и в самом деспоте. Понимает, что я сам плох —и нечем мне кичиться, а надо учить­
ся —у слуги своего, кого полагал «Хамом».
Второй привлекательный персонаж — Петроний: гуманист-эпикуреец, просвещен­
ный магнат-меценат, в духе славных в прошлом Польши покровителей искусств (Рад-
зивиллы, Потоцкие, Чарторыйские...), чем ранее гордилась Польша, типом таким «хо-
мо сапиенса», но вот и он отходит, признавая свою ограниченность и заподозрив выс­
шее себя и своего принципа — во христианстве, в законе всеЛюбви...

ПОЛЬША 55
И вся польская литература со второй половины XIX века —открытие души «хлопа»,
народа (Ожешко, Реймонт — «Мужики», Конопницкая, тот же Сенкевич «За хлебом» и
т. д.), смирение шляхтича перед ним и вбирание в себя и народной правды...
Собственно, они и раньше были близки по образу жизни и быту: шляхтич по быту —
«хлоп»: сам крестьянствует. Но по душе был —магнат: потомок родов знатных и герб, и
честь, и гонор... Дистанция пролегала не во внешних условиях существования матери­
ального (шляхтич мог быть беднее хлопа, кто стяжал капиталец и стал купцом иль за­
житочным крестьянином), а в ориентации Психеи, в ценностях души: там пролегала
бездна, в разные стороны смотрели ибо. Вон и Ян Кохановский сочувственно цитиру­
ется Мицкевичем:
Мните, что Польша должна быть богата,
Счастье ее, мол, в обилии злата.
Верно, что деды ( не отцы, а деды почтеннее: Дзяды! — Г. Г.) богатств не имели,
Больше иметь они их не хотели.
(Мицкевич. Т.4. С.277)
То есть: не по нужде бедны, а по неохоте убиваться в труде, из понимания, что каче­
ство жизни — не в количестве материй, а в ценностях души: радость, свобода, честь, сво­
бода и от труда излишнего — на тело свое...
В Европе, в германстве, напротив: —ургийная добродетель ценится. И бытом стано­
вится человек —барин (нувориш), а душою —хлоп, тогда как в Польше —обратная кар­
тина: бытом шляхтич — хлоп, беден, а душою — магнат, артистичен, свободен, рыцарь,
аристократ...
И Кохановский далее примеры приводит, как бедные шляхтичи покоряли богатые
Киев и Поморье. А теперь:
Нет, богачи, вы плохие герои.
...Нет, не богаче вы, только ослабли,
Плуг предпочтя острой дедовской сабле...
(там же)
Тут еще кодекс — дохристианский; так и Вициний Сенкевича рассуждал в начале
действия: является он героем-воином из провинции, готовый чуть что —меч обнажить...
А в конце — обнажает голову перед простым рыбаком — апостолом Петром и с пиете­
том к Лигии, что как Мария = королева Польши (= царская дочь), и беспорочна их лю­
бовь, как и образ Марии-Матери-Девы-Королевы...
Через Сенкевича мы вышли на сравнение с Римом — и подхватим его, вслушавшись
в мицкевичево сопоставление Яна Кохановского с Горацием:
«Если один голос называют «грудным», а другой «горловым», то и о вдохновении
можно было бы сказать то же самое. Есть некое вдохновение, идущее от головы и свой­
ственное именно Горацию. Это маленький огонек, который не разгорается в пламя,
но ровным светом озаряет все произведения Горация; Кохановский, напротив, говорит
от глубины сердца, в нем часто вспыхивает подлинно поэтическое пламя, но вспышки
его неравномерны по своей силе и по-разному согревают его произведения» (С. 279).
Тут топография важна: Рим — Голова, Капитолии, и головное вдохновение у Гора­
ция: ум-рассудок и мера; Польша — грудь, сердце... Значит, идея «Главного» в Польше
отступает в ценности перед принципом Центра, где Грудь и сердце. (То же мы и через
фонетику отметили: роль «О»). Далее: Грудь — полость влаго-воздуха, обитель легких,
и эта зона почтенна, как и в Космосе польском —зона посредничающих стихий (между
Огнем и Землей, а именно Вода + Воздух = Пена, Пани — вот грудь, в которой Огонь-
фалл-сердце мужчины...)
Налегание Мицкевича и тут, и всегда — на стихию Огня, как теперь все более пони­
маю, — это, конечно, не из его данности в Космосе Польши, как преимущественной
и «главной стихии» (как это в Космосе семитском, к примеру, где иудаизм и ислам, и

56
где Бог = «Огнь поддающий»: и Ягве таков, и Аллах, и где, напротив, взыскуема
прохлада и вода...), а именно из его взыскуемости, желанности, недостаточности, вос­
полнить что и призван Человек — собою, своею сутыо: быть тут Огнем, пламешком
вертикальным. И таковы — поляки; как деревья живы стоят, живут: каждый сам по се­
бе костер и язык пламени...
Не чтится так тут ЛЕС — собор дерев, что важнее на Руси как символ, нежели от­
дельное дерево... Хотя есть и это: лесная глушь, сердце леса в «Пане Тадеуше», в сере­
дине Книги Четвертой, начинающейся с воззвания:
«Деревья, сверстники, друзья князей литовских!..»
—тут уподобление сразу и именно одиночных дерев — с личностями.
Так что стихия ОГНЯ в космосе польском —это сам Человек. Да и те самые Ш ИПЯ­
ЩИЕ звуки в языке, что я поначалу производил-привязывал к стихии Воды и Воздуха,
к власти женского начала тут, — в той же степени произведены огнем: Шипящие суть
загашение факела избытком Воды. Но факелу надо сначала быть — ОГНЬ источен, а на
выходе он погашается: на встрече со средой, которая — женска: земля, вода... Лишь
Воздух — свой брат, мужик, но и он орошен-увлажнен...

Смирение Короля и гонор шляхты

А насчет смирения христианского — припомнилось мне положение Короля, как его


описал Мицкевич, характеризуя космополис Речи Посполитой:
«По Рею, королевская власть является некой таинственной силой в строении
государства, душой, которая оживляет тело нации, священным огнем, воспламеня­
ющим жертвенный костер. (Это уже образ из самочувствия польского с начала XIX
века: Польша = жертва = Христос. Однако, жертва еще язычески приносится:
не на Древе, а в Огне — Г. Г.). Рей говорит: «Разум короля подобен пламени, всегда
возносящемуся ввысь, если его поддерживают сухими дровами; но если подкладыва-
ют сырые дрова, то пламя стелется по земле, окутанное дымом. Так и с советом, ко­
торый дается королю: от хорошего разум его возносится ввысь, а от дурного клонит­
ся к земле».
(Совет тут — как тяга, стихия Воз-Духа: может пересилить влагу воли Воды, Мате-
ри-сырой земли, что в сырых дровах заключена, — или опасть — поддастся тяготению...)
«В этих словах, — продолжает Мицкевич, —таится зародыш той идеи, которая позд­
нее получила развитие у политических писателей и стала польской конституционной
догмой, а именно: король есть что-то вроде пчелы-матки, которая одна только не тру­
дится и, не имея жала, не может причинять зла. «(С. 261-262).
Значит — пассивность Высшей власти. Таков Перводвигатель Аристотеля: не тем за­
водит все Бытие, что толкает все сочленения и силы, а наподобие прекрасной статуи,
что влечет к себе взоры восхищенные и преданные, и так заводит все силы, энергии
и частицы космоса. И в такое положение поставлен король в Польше: не как «царь
и кнут» = мотор-погонялыцик бичом (как и в Риме рабов, нерадивых и бессовестных,
безинтересных, к труду), но — в пассивное положение, присущее скорее женскому на­
чалу. И недаром уподобление с пчелой-маткой: король тут — словно на месте Короле­
вы, субститут Марии-королевы польской. Русский царь — Петр и Иван: завод и мотор
всякого действия и труда в стране. В Польше король — «не имея возможности ни пове­
левать, ни приказывать, мог только рассчитывать на преданность своих подданных».
И выше: «Таким образом, в Польше власть опиралась на моральные принципы и пред­
ставления, почерпнутые в старых обычаях и религии» (С. 262).
Ну, это везде так, и в России. Но важно, что в эти обычаи тут, в Польскости, входи­
ла самоактивность граждан, неожидание указа царева для действия. Напротив: царь тут,

ПОЛЬША 57
высшая, а точнее — центральная точка —бездействен, а все вокруг него —само вращать­
ся должно. Тут, конечно, — идеализация, но важен сам именно такой тип идеализации...
Далее, обращает на себя внимание смирение короля, его перевязанность, словно ему
стянули руки и ноги... И это так, потому что очень активны огни шляхетских индиви­
дов и воли их, правомочные и свободные и способные парализовать всякое решение
власти своим вето (= «запрещаю», по латыни): тоже не активное, но негативно-парали-
зующее слово-деяние: как воздержание от действия. И это тоже — к анти-ургии здеш­
него принципа, чем он отличается от германства (что все — на -ургии и Труде, и где
«В деянии — начало бытия», -- пишет Фауст Гете, переводя Евангелие от Иоанна) и
сближается с Востоком, с принципом Дао, недеяния, что и в лени и «нехай» и «авось»
русских и т.п. проявлен...
Германски-скандинавский бог Вотан тоже обессилен-препоясан в действиях —дого­
ворами (с женскими силами: Судьбы и проч. — и потому бездеятелен, обезволен —
в «Нибелунгах» Вагнера). Но в нем — внешняя связанность: Нотунг = «Нужда» —тоже
внешняя сила — ее разомкнет... (Меч Зигфрида — Нотунг).
Тут же — в некотором роде — самосмирение, что близит Короля к эллинскому Пер-
водвигателю и к христианскому Богу: совершив творение, заведя мир, Он прекратил ак­
тивное вмешательство, самосмирился — и ждет исполнения сроков: что собственным
умом и волею как самоуправится и Вселенная —законами Природы, и История —само-
чинностию Человека? Такой образ Бога — противовес избыточному активничанью
индивида-шляхтича и ему пример к устыжению... Ведь Бог мог бы, конечно, своею
волею исправить зло в мире природы и в истории, но тогда он имел бы в человеке не
друга свободного и сына, араба-машину-автомата. А человеку надо за историю самовос-
питаться, чтобы своим опытом проб и ошибок, и бед, научив ум и душу, — придти к са­
мовольному исполнению божиих заповедей... Так и в Польше: уроки и беды истории ее
сложной — школа воспитания народа и человека, и культуры творение, где отлилось
исполнение заданий и уроков в каждом классе = веке истории...
И Мицкевич подает историю Польши — как бы по модели рая, (Речи Посполитой),
грехопадения (в раздорах-анархиях — и разделах) — и чистилища нынешней ситуа­
ции.
«Но наибольшая опасность для Польши таилась в великом благополучии, в неслы­
ханном процветании, о которых говорят все писатели той эпохи... Богатство вельмож,
твердые моральные принципы, предопределившие взаимоотношения между королем
и высшим дворянством, патриотические чувства, воодушевлявшие всю шляхту, дела­
ли ее великодушной, щедрой, удачливой в ее собственных глазах» (а этот аспект:
самосознания и самочувствия и самооценки — важен и реален в Польскости: как фак­
тор действительный, а не иллюзия, как это привыкли понимать во Российскости:
подумаешь, мало ли что человек сам о себе считает и воображает!..- Г. Г.)
«Отсутствие материальных трудностей и доброта помещиков означали также, что
жизнь польского крестьянина была в ту пору сравнительно более счастливой, чем
жизнь немецкого или французского простолюдина.
Но как легко было смутить это благополучие! Сторонники анархии могли
безнаказанно попирать любые законы; едва только они отступили от религиозного или
политического единства, и уже никакими средствами их нельзя было остано­
вить...» (С. 63.)
Настало грехопадение: усилилось самочувствие индивида, эгоизм и распря, каино­
во братоубийство вошло — и пошла плясать польская губерния и доплясалась в сво­
ем политическом дионисийстве — до трех разделов... И вот Польша XIX века —
Мицкевичева — под ярмом, историческое и духовно-педагогическое чистилище.
И постепенно вся гамма чувств переживается — и фиксируется литературой: первое
отчаяние и проклятие Богу — как только выкинуты из рая независимости (романтизм

58
раннего Мицкевича ...). Потом перегляд на себя — и уже трезвение (в «Пане Тадеу­
ше») — и начало национальной самокритики и покаяния: сами виновны, «меа куль-
па!» — приятие страдания за свой грех, как уже благое дело и дар Божий...
Не надо откупаться от страдания индульгенциями... Это движение, столь распро­
странившееся перед Реформацией в романски-германском мире, особенно в роман­
ском, где нежна плоть и не терпит страдания, где люди жовиальны и наслажденцы, —
в Польше не имело размаха. Не успело, или тут Лютер перекрыл: вдвинув мощное
рассуждение-тезис о том, что страданием человек, душа разумная превзыскан Богом
меж тварей, и не откупаться от страдания, а благодарить за этот дар надо, ибо роднит
в том меня — со Христом Самим и дает уродниться свободно Богу, уподобясь Его Сы­
ну — и я тогда Ему брат...
Во всяком случае, в Польше чутки к стигматам: раны на теле Христа —святыни в ко­
стелах, и сами не отрекаются от со-страдания со Христом... И в этом тоже близость и
к российству, что в Достоевском эту же тенденцию развило во Психее...
Так что приятием страдания и жертвенностию — польский вариант христианства
близок к русскому. Но тут еще и смирение, и терпение, а в Польскости был гонор —да­
же избранностию к страданию, и тут гордыня могла найти лазейку... Будто феодальная
привилегия дана, как шляхтичу, — и на страдание!.. И сразу он — высшая натура и мо­
жет покичиться перед блаженствующим во европейском богатстве быдлом буржуазии
европейской... (Эта интонация и у Мицкевича, и у польских революционеров, включая
и героев Коммуны, и участников русской социал-демократии, и терроризма — самоот­
верженного же!..)
Ведь аскеты же: для себя — ничего! — такова гордость жертвенных социалистов...

Польша ближе к Риму или к Элладе?

Но возвернемся ко Логосу. Итак, по Мицкевичу, у Горация — головно-рассудочно


организованная поэзия, правовая и юридическая как бы. В Польскости же у Яна Коха-
новского — «ум сердца», а не «ум ума» (это формулы в переписке Толстого с Фетом —
не помню сейчас, чьи*, но это и не важно: тут сходство русского типа ума и польского —
в отличие от романско-германского...).
И — недостаток Меры и совершенства формы, не столь организованность правила­
ми, сколько естественность и искренность — вот что ценится в голосе и Логосе (в по­
эзии и в мысли).
Но по сравнению с русской безмерностию и бесконечностию Польский Космо-Пси­
хо-Логос — обитель Меры. Ужасания Мицкевича по пути в Россию — именно этой
аморфной беспредельностию, что на его взгляд — как довременной Хаос, где лишь еле
проступают формы, идеи и смыслы. И вся эта огромность — давит: не по мерке челове­
ка тут все, а по чьей-то иной, непонятно чьей, затеяно.
И в этом плане Польский мир предстает — и как климат умеренный, и почва умерен­
но плодородна (конечно, не чернозем, но и не камень), и вообще — «золотая середина»
умеренной средней полосы Европы. И потому эллинское чувство Меры и Ритма так ес­
тественно сюда ложится, как модель и образец самоорганизации.
Постоянно Мицкевич к Греции и эллинству отсылает, хотя по католичеству веры
и отсюда — латинскому языку Польша сближена (сверху, с головы, как бы «да капо»**
с Капитолия) с Римом; по естественности же склада всего и души — ближе к логосу
Эллады:

* Ф е т а - 21.3.2002.
**da capo — с головы, (итал.)

ПОЛЬША 59
«Весьма известный современный писатель — Фенимор Купер, сочувственно отно­
сящийся к полякам, утверждает, что их исконная анархия очень была похожа на анар­
хию спартанцев, римлян и афинян, которой новые века не могут ни понять, ни оце­
нить». (С. 263)
И как пришлась впору Николаю Рею эллинская классификация четырех стихий и
четырех элементов, что и у досократирсов, и у Гиппократа!
Прежде чем перейду к ней подробнее, еще вникнуть надо в этот сюжет: ориентация
Польскости — на Рим или на греков?.. Ведь внешне считается, что Россия, раз приня­
ла христианство от Византии, которая — наследница греческой цивилизации, то и по
Психо-Логосу близка к эллинам. Но Византия — не Эллада, а Рим Эллады: тоже
власть и строй, и «кодекс юрис»* —государство. Безбрежность души русской ближе к
Востоку и скифству (Блок) и кочевникам татаро-монголам, нежели к эллинскому чув­
ству меры и формы, и гармонии... Полякам же это естественно ближе, если исходить из
натуральности, из того, какие космоса друг другу ближе: и Эллинский ближе Польско­
му, чем Русскому, хотя голова веры, официальной религии Польше приделана рим­
ская, а России — греческая. И это, конечно, важно для последующего образования на­
циональной целостности в ходе воспитания народов и умов, но силовое поле в Русско­
сти более напряженно, ибо верх (и склад власти, Кесарь-Государство, и склад Логоса —
литература) более резко отличен от низа, естественного склада и состава местного Ко­
смоса, чем в Польше.
Вообще все народы Европы норовили к себе подтянуть эллинство и себя в ближай­
шем с ним родстве объявить. И Рим себя полагал наследником Эллады в античности, а
в эпоху Возрождения Италия приняла прежде всех гуманистов-беглецов 1453 года, по­
сле завоевания Константинополя турками. И испанцы тогда тяпнули Эль Греко... Прав­
да, они не лезут в родство с эллинами, но гордо самоотличаются. Но уж французы — и
те в классицизме искались природниться грекам. А немцы — вся эстетика их и класси­
ческая философия на восхищении Элладой выросла: и Винкельман и Гердер, Шиллер и
Гете, Шеллинг и Гегель, Гёльдерлин и т.д... Им казалось, что Дух свободен от Космоса и
переносим так, сверху, умственным и эстетическим воспитанием, — прививаем... И эл­
линство прививаемо ко германству... Утопия и иллюзия...
Итак, чувством формы, конечно, Германство ближе Элладе, чем Польскость, что
в этом плане более славянски расхристанна и небрежна в выделке-ургии... (Как и Рос-
сийство). Но чувством меры и гармонии — интимно роднее: внутренняя пластичность
есть в поляке и душе польской, грациозность, чего нет в более жестко-каменной в
этом плане душе германской, даже самой эстетической и воспитанной... Шопен...

Николай Рей мыслит четырьмя стихиями

17.3.86. Рок России — Единое, единодушие и единомыслие — от безразличия Бытия


и человека — все на уровне первичной стянутости Хаоса и Небытия: никак следующе­
го шага — к разнообразию не сделают тут. Рок Польши —множественность — воль и со­
знаний и страстных заинтересованностей — и правомочие каждого глаголати.
У Николая Рея — вкус к пересчету вариантов человека: темпераментов, грехов...
Он начинает выстраивать Космо-Психо-Логос человеческой жизни — из 4-х элементов,
примыкая к эллинской традиции. Но характерно, что берет не 4 стихии: Земля, Вода,
Воздух, Огонь, а уже в их гиппократовой форме, преформированными в 4 жидкости:
Кровь, Желчь, Флегма, Меланхола. И это тоже характерно: Вода берется как Первосуб-

•Codex juris —свод законов.

60
станция из всех — и на ее территории прочие разыгрывают свои гамбиты с бытием и ус­
троением человека. И в этом и эллинский отчасти ( Вода Фалеса: острова в море — вот
греческий Космос), но и еще более — польский акцент: Космос Влаго-воздуха, роль
женского начала тут...
Из разного сочетания 4-х жидкостей Рей выводит разные характеры — и этот ракурс
тоже указующ на Польскость: вектор ее интереса — не к Природе самой по себе,
а к Психее: к жизни Природы — в Человеке и во множественности его разнообразий
и разноликостей.
«Ибо, — говорит он, —вещь ясная, что тело человеческое должно родиться из тех че­
тырех жидких элементов, то есть из крови, желчи, флегмы и черной желчи... А эти че­
тыре элемента — очень различные и противоположные друг другу, потому что кровь де­
лает человека веселым, щедрым, благородным. Желчь — высокомерным и заносчивым
(первые дв-а —чаще всего в поляках; обилие сангвы — характерно бы для магната-меце-
ната: богатство крови = обилие благ и даров, ему выпавших и от него источающихся;
желчь — свойство уже мелкой шляхты, что некогда была магнатом, но со временем ра­
зорилась и измельчала —и вот снедаема ревностию и исполнена воинственной готовно­
сти и вызова, как Яцек Соплица против магната Горешко — в «Пане Тадеуше»: Яцек —
желчен и вспыльчив, магнат же — спокойно важен, -- Г. Г.). Флегма производит лениво­
го, вялого, бледного (это — холодная жидкость и «рыбья кровь», водянистость скорее
присущи человеку на Руси: Обломов... — Г. Г.), а черная желчь (меланхолия) — печаль­
ного, не склонного к веселью». (Цит. по Мицкевич, т. 4. с. 250).
Если Желчь — как бы пережженная ревностию и завистью Кровь, ей соперник, то
Черная Желчь — это уже перестоялая Желчь, со временем и историей, в безвыходнос­
ти — деянием и взрывчатостию (что еще в холерике импульсивном было: прорыв души
наружу и —очищение организма, вбирание воз-Духа и очищение Сангвы — и веселость
и сангвиничность...)
Так что и по возрастам вижу разделение: дитя — преобладание крови, сангвиник;
юноша — меланхолик (сдавлено все, пока не прорежется Полом...), молодой человек —
холерик, а старик — флегматик...
И далее так Рей рассуждает.
«Так что если бы какой-нибудь из этих элементов один владел человеческим телом,
то, наверное, легко бы его погубил или сильно повредил ему. Но Господь тогда же,
при сотворении человека, соблаговолил установить, что один элемент к другому дол­
жен быть примешан так, что холодный горячего холодит, а горячий холодного согревать
должен...»
Это, конечно, универсальная схема, но важно, что польский ум устремлен к гармо­
низации разного, а не к унификации. Русский ум ищет, напротив, объединяющей всех
Идеи, Решения — единого и общего для всех. А каковы вы там по началу и по природе
и по естеству своему — это ваше дело и для Логоса неважно.
Тут мне на ум пришло-вспомнилось, что позавчера на домашнем семинаре у филосо­
фа Библера толковалось. Сравнивали Лейбница с Декартом: возражения Лейбница
на «Начала» Декарта (так дивно страстно спорили! Знали бы эти два покойника уж
300 лет и более, что так о них где-то в конце XX века у Речного вокзала в Москве в мар­
те спорят, обижаясь за одного и другого, разделясь по влюбленностям, — какое умиле­
ние!..) — и вот было так сказано Библером:
«Что непротиворечиво — то возможно (так по Логике)».
А ведь по Бытию, — продолжаю уж я, — как раз то, что противоречиво, — то и воз­
может существовать: Жизнь и есть противоречие и его погашение и возобновление
каждый миг...

ПОЛЬША 61
И в русском Логосе большой зазор между Единством в м ы сли^ хаотической неор-
ганизованностию естественного Бытия... — именно из-за неуважения Единомыслия —
ко множественности.
Поляк же вводит, наряду с этими 4 деятелями в Бытии, — еще новые:
«Эту физическую структуру человека, — пересказывает Рея Мицкевич, — Рей назы­
вает Fatum —рок. Рок предопределяет, быть ли человеку порывистым или ленивым, до­
брым или злым. Но для того, чтобы преодолеть свои прирожденные склонности,
обуздывать, сдерживать и достойно направлять их, человек наделен тем, что Библия на­
зывает «душа жива» а по Рею есть не что иное, как разум».
То есть, наряду с Судьбой — Свобода воли и самоориентации в мире и власть над со­
бой, своим складом природы. А тут на что ориентироваться? — На Небо, на светила, на
заповеди — Слово Бога.
«Вселенная, соответственно представлениям Рея, во многом подобна польскому го­
сударству. В ней существуют «государства», то есть планеты и кометы разных сословий;
наиболее благородные и почтенные из них управляют землей (Вспоминаются декарто­
вы «вихри», как тоже государства во Вселенной; сходна Космоургия Франции и Поль­
ши. — Г. Г.)... Влияние высших планет, влияние небесных тел Рей называет «предопре­
делением» (тоже и для Франции важная проблема: Предопределение и Свобода воли —
в Пор Рояле, Арно и Паскаль... Фатальность — Гольбах — Г. Г.), которое он отличает
от понятия «рок». Fatum — рок, это сила земных стихий; предопределение — влияние
небесных сил» (с. 250-251).
Вот какая богатая схема управляющих человеком сил! Диалог Неба и Земли в нем,
а он — выбирает: свободой воли надарен...
«Согласно этому предопределению человек обладает различными склонностями.
Рей утверждает, что число дурных склонностей человека соответствует числу запове­
дей господних, которые их побеждают. Их также десять... Точно так же, как для преодо­
ления влияния стихий человеку дана «душа жива», то есть разум, так и для того чтобы
обуздывать свои дурные наклонности, ему дан писаный закон, десять заповедей. По­
скольку влияние планет наглядно видимо, заповеди должны быть такими же: Моисей
вручил нам эти заповеди как факел. (Слово Божие = Огонь-стихия — Г. Г.) Разум —
чтоб просветить, закон —чтобы — обуздывать человека» (с. 251).
Итак, 4 стихии, Рок и Предопределение, 10 заповедей, душа жива (разум) и воля-за­
кон — вон сколько деятелей в Человеке! И свою задачу Рей видит: «определить жизнен­
ный путь человека» — у каждого, значит, свой, особый. Индивидуальный подход!.. Не
скопом. И — юмор: «Для того, чтобы определить темперамент человека, он советует на­
блюдать за ним, когда тот пьян (тоже —жидкостию налит: огне-водою! —Г. Г.). «Ибо хо­
лерик, — пишет он, — сразу взлетает мыслью ввысь, сразу хочет гетманом стать и, хоть
ничего за душой не имеет, мнит себя вельможей. Сангвиник становится весел, любвео­
билен, скачет, всех обнимает и готов раздать все, что у него есть. Меланхолик причита­
ет, все ему не по душе, все ему кажется противным. А флегматик знай себе храпит, со­
пит, спит да пощупывает, стоит ли возле него кружка...» (с. 251-252).
Умение заземлять духовные предписания характерно для Логоса поляка: способ­
ность суждения — то, что так трудно немцу (который остается при общих предписани­
ях, потому что они оформлены сами по себе, а формы жизни и практики бытовой —са­
ми по себе, и трудно воссоединимы) и русскому — уже оттого, что уровень общих пра­
вил и резолюций — хорош и строен на бумаге, а под ним — неорганизованный хаос ов­
рагов, по коим ходить... и изворачиваться человеку практики...
В Польше же они обнаруживают больше соответствия друг с другом: и правила мяг­
че, колебливее, множественнее, а и сама действительность, жизнь — отчасти уж
и оформлена (так что легче найти подобие ей и в законах разума), но и не так жестко,

62
как в германстве, а более шатко-валко-свободио, как и на Руси, но не так совсем
уж аморфно...
Так что здравый смысл и юмор помогает налаживать связи между уровнем Логоса и
Космоса — через живую Психею:
«Среди многих странных советов и анекдотов на тему о воспитании Рей приводит и
такой: один молодой человек с холерическим темпераментом проявлял врожденную
склонность к убийству; тогда родители сделали его мясником и таким образом очень
ловко обошли силу фатума», (с. 252).
Тут они нашли то особенное, в чем наилучше соединились всеобщее (холерический
темперамент) и единичное (склонность к убийству у этого юноши). Остроумная комби­
наторика. Живость воображения, благодаря которой находят выход неожиданный — и
естественный — из закрученных положений.
Мицкевич, говоря о развитии европейской мысли, замечает:
«На Западе мысль эта проявила себя в философских теориях, а в славянских стра­
нах нашла выражение в политических актах» (с. 295).
Странновато кажется это поначалу, уж сколько актов политических: и парламенты,
и конституции, и проч. — на Западе, наряду с теориями философов!.. Но тут все ж есть
акцент: да, реформы Петра Великого и Революция 1917 — крупнейшие акты именно
Мысли, орудующей массивами не понятий, а бытий... Подобно и в Польше: активная
политическая жизнь — сочетания, пересочетания — все это жизнь разума в веществе
жизненных интересов людей. Прагматика. Нет склонности к отвлеченным умствовани­
ям, а их примеряют и проверяют — на себе.

«Выговориться!»

18.3.86. 4 ночи. Время для совести и стихов: «Просыпаюсь — и курю!» — Межиров так на­
чал в ночь. И я, выпив водки после муки мира (посещение ЦДЛ вчера), просыпаюсь — и воро-
хаю думы... Но в подкрепу — Бориса Слуцкого образ! Вчера пробегал я мимо ресторанного
зала в ЦДЛ, и меня со столика окликнул один — даже стыдно: не помню фамилии*, а ведь зна­
комили: критик, занимающийся поэзией: «Я разбирал архив Бориса Абрамовича...». Я не сра­
зу понял, какого? Ведь — русский совершенно человечек, курносенький, конопатенький... —
«Слуцкого?» — догадался... — «...И там надпись Ваша на книге Вашего отца: "Слуцкому: "А
зуб за зуб — не отдадут! За око око — не уплатят!" — Гачевы" Теперь эта книга — в ЦГА­
Л И ...»**
Я присел к ним за столик — они с Волгиным, «достоевсковедом», сидели, и о Слуцком пре­
дались памяти — стихи они читали, вспоминали. Могучая личность — и поэт. «В нем они сов­
пали: «я» и «лирический герой» — сказал Первый. Я говорил в крематории: «Сегодня мы хо­
роним великого поэта. Сегодня мы хороним великого русского поэта. Сегодня мы хороним ве­
ликого русского советского поэта»...
— А он болел? Сколько ему было? — я спросил.
— Он 9 лет был — в депрессии. А лет ему было — 66.
(Недалеко уж и мне! — смекаю.)
— Он мне давал рекомендацию в Союз писателей. 20 с лишним назад. Еще Сучков и Три­
фонов. А вот потом редко виделись.

*Юрий Болдырев. — 23.3.202.


*Это книга «Дмитрий Гачев. Статьи. Письма. Воспоминания.» М., Музыка, 1975.
В надписи цитирую стих Слуцкого, а подпись такая: «Слуцким — Слуцкому. Гачев — о Гачеве». —
23.3.2002.

ПОЛЬША 63
— В архиве я обнаружил интервью в какой-то газетенке. Он вообще редко давал интервью.
Так на вопрос: «Когда Вы берете перо писать — зачем? Что движет Вами?» — он ответил од­
ним, словом: «Выговориться!» И действительно: каждое его стихотворение — это выдох души,
и все — лично, и все — эпос! Нет ни одной ситуации в жизни человека и общества, на что бы
он не откликнулся, и потому это — Э П О С, в целом. И когда-то напечатается!?.. И узнают, что
это — последний великий поэт сейчас...
Да, могучий был человек. Урок и тебе — крепости и самодержносги. Ты стал что-то недо­
стойно мельтешить в последнее время: в страхе, что умрешь, что пропадет все, что объегорят-
съедят Эпштейники... Как не стыдно?..
...Чихаю: встал с постели на полу — в пижаме. Сейчас вот обволокнул низ одеялом, как
пледом: заполучил вид классический: «интеллигхент в старости... Вольтер в креслах...»
Однако, все лучше, чем валяться на полу и свои неделаемые дела проворачивать
сумасшедше...

Зачем Великий пост?

Однако, про меня тоже, когда помру, будут говорить — как о «могучем духе» и «сильном
человеке». Ибо — при всех повадливых падениях, выпадениях в глупые надежды и прошения
в печать (неуверенные и недостойные... — правда, лишь в последние годы так), я держусь глав­
ного ДЕЛА ДУХА И СЛ О ВА чистого — этой службы исполнитель...
Но — тут все на месте топчусь. Во Боге недвижим — к Нему еле движусь... Вот грех на мне:
никак не доведу до окончания крещение моих крестных: Таню Фролову и ее сынишку Антона:
не сходим ко причастию, чтоб довершить крещение на дому у Селиверстова.
А уж начался вчера Великий пост.
И вдруг пронзило меня вчера уразумение: зачем это нужно — приобщиться к церковно­
му году и шагу его? — Да ведь ты этим выйдешь из времени сего и его сует и шажков бесов­
ских и биений, — и подсоединишь себя к РИТМУ БЫТИЯ — к Жизни Бога, Вечной и осмыс­
ленной. Так что один провод будет подсоединять тебя к нынешнему веку и току сиюминутно­
сти, а второй — откинется на 2 тысячелетия назад, в страсти Христовы — и оттуда будешь по­
лучать подачу силы и сути и субстанцию миродержания (подкрепу, как держаться в мире и
что делать...).
Лучше всего в церкви бывает мне — именно на Великий пост. Приглушенно и тихо, света
нет, народу нет — и Дух тогда сильнее дышет и таинственно овевает и кормит душу.
Вот сейчас я выхожу — на Вечность. Касаюсь ее сердцем... А вон — грех мой: неловким дви­
жением руки при вставании с пола порвал нитку, на которой крест на шее моей держался. Л а ­
ра сплела. Попрошу утром.
Лежа еще, пробудясь, взял Новый завет почитать: Павла послание — к евреям
попалось... Вспомнился Топоров*: вот только такого уровня тексты читает, себя на них держит
— во глубине. А ты !?. — Хотя и он читает много научного дерьма — вон сносочки-то!..
Да, твой путь — именно этим диапазоном проводки, что ты выше очертил, означен: чутко
нынешнее слышать и болеть им — и подсоединять к извечному. Но и его — доводить до нынеш­
него: сердцем и умом так распялену будучи, как на кресте времен, и источая слова, таковые,
чтоб возжизнивалось Слово мудрое, извечное, и через меня и трепыхания мои — к волнениям
теперешним подключалось и узнавалось в них.
Так что завиден и покоен путь Топорова: путь мудрости и учености.
Но ведь и твой путь кто-то же должен делать — и незаменим он.

*Топоров Владимир Николаевич, великий ученый, лингвист и культуролог. — 23.3.2002.

64
Итак, выходя на делание Великого поста, я выхожу со Христом в пустыню — и там обрета­
юсь, с Ним сострадая, — хотя одновременно я надеваю пиджак и иду в присутствие в Инсти­
тут, как клерк и научный чиновник. Двуипостасно существую, в двух токах времен...
Так что, — не страдай, что страдаешь!..
То есть: твои страдания — живец, на который ты приманиваешь и ловишь уразумения, что
затем облекаешь в слова, свой труд и призвание так и исполняя. Вот намучился вчера в мире
и люде, на ночь водки выпил — проснулся от этого в 4: сердце болит — и вот записать сел, что
в дневной суете не выпадет тебе шанс сделать — завтра, то бишь, сегодня уже. 6 уж почти.

М ы сл ь и т е к с т

У Библера сидя на днях и слушая, как четко лилась их мысль в слова, точнее: через слова,
их минуя, прозрачно, — восхитился:
— А может, таков и идеал высказывания мышления: чтоб оно лилось прозрачно, не имея
затруднения в слове, а наилучше бы — и вне слов, иными значками, о чем и мечтали филосо­
фы и ученые: универсальный язык, взамен естественного, — создать...
А про себя понял, что мне столь же важно понять-уразуметь нечто, сколь и СКАЗАНУТЬ.
И ради красного словца не пожалею и отца — Мысли, что Слову и высказыванию неточна, на­
чальна заявилась. И при этом, поддаваясь сласти выражения мышления, — постепенно ослаб­
ляюсь в мысли. ...Да, но Слово имеет, надарено своей сказуемостию, как и Мысль: оно — та­
кой же отсек Логоса и канал Его жития и смыслов. Так что и вроде не особо умно выговорен­
ное красное словцо — какие-то нам домысленные смыслы сообщает — те, может, что залега­
ют прямо в телесности более и в потайности, потому и в неуловляемости для рацио...
Так что — не стесняйся с катушек Мысли сходить — в забаву Слова... ПОЭЗИ Я ДОЛЖ НА
БЫТЬ ГЛУПОВАТА — Пушкин умному Вяземскому...
Итак, мысль умных философствующих не отливается, не оседает в текст: он не значащ,
не нужен бы и не красив — хотя ясно и красиво льется-передается им их мышление. Но он
тут — подсобен, орудиен, не вкушается.
Тебе ж и мысль прокрутить, и слово во рту просмаковать охота — меж этими двумя полюса­
ми даже — и слагается твое высказывание. Соблазн ТЕКСТА...
Светлеет уж... Доспать, что ли?..
(И ЭТО высказывание — ты полагаешь ТЕКСТОМ? — Да, и его. И эти Скобки тоже: вмес­
те — и мысль, и текст: самоуловление...)
11.10. Приехал в Институт — и даром: оказывается, можно к 4. Вернулся: ведь привилеги­
рованное мое время: с утра я еще что-то соображаю, потом — нет! — так Насте объяснил свой
возврат со «службы».
А по пути обдумывал про ПОСТ. Это — ПАМЯТОВАНИЕ: что я — Христов, с Ним, хотя од­
новременно и тутошен. И каждый раз когда вкушу мясо иль молочное, — хоть вспомню, что
грешу, — и эта память тоже выступает как мое воссоединение с Христом и Его присутствие во
мне. Главное — не забывать! Памятовать! И подсобье этому — посты.

Поэт Борис Слуикий сравнил русскую поэзию с Польшей

18.3.86. У поэта Бориса Слуцкого, недавно умершего...


Хотя что за чушь я сказал! Поэты — не умирают! Умер человек Борис Абрамович. А
поэт Борис Слуцкий — еще только начнет царить и владычить и шествовать, могучий
во Слове и Духе! Образ Воли и Гнева!..
Итак, у него есть стихотворение, посвященное, кстати, Броневскому, где он сравни­
вает нашу поэзию — с Польшей:

ПОЛЬША 65
Покуда над стихами плачут,
Пока в газетах их порочат,
Пока их в дальний ящик прячут,
Покуда в лагеря нас прочат, —
До той поры не отзвенело,
Не оскудело наше дело:
Оно, как Польша: не згинело,
Хоть выдержала три раздела.
Для тех, кто до сравнений лаком,
Я точности не знаю большей,
Чем русский стих сравнить с поляком,
Поэзию родную —с Польшей.
Еще вчера она бежала,
Заламывая руки в страхе,
Еще вчера она лежала
Почти что на десятой плахе, —
И вот она романы крутит
И наглым хохотом хохочет, —
А то, что было, то, что будет, —
Про это — знать она не хочет!
Вот интуицией поэта уловлена суть Польши: жертвенность — и веселье! Трагедий­
ная внешняя ситуация — и внутреннее торжество, ликование — безудержное, безумное
(кажется другим народам это пиром во время чумы, чумным и неоправданным рацио­
нально!). Парадокс! И вот ответ — на стоны Мицкевича и Словацкого, бывших при на­
чале этой внешней трагедии — и дрожавших, что загинет так Польша... И вот ответ че­
рез полтора столетия — мыслию русского советского поэта: Удалось! Всем в пример и
ободрение — опыт и суть Польши! Удался с нею исторический эксперимент: выдержа­
ла и выдюжила — как и поэзия российская, как и Слово России.
И тут тоже уравнение важное: Тело Польши-страны уравнивается с Духом России,
что запечатлен в ее Слове. Значит, воз-духовлено ее, Польши, тело, ее плоть и субстан­
ция, материя... И, наоборот: тем Слово России — отелеснено, субстанциировано этим
отождествлением: Литература в России — это как целая особая Страна, Держава и ее
судьба и история!..
И тут еще мощное наблюдение: что как бы выключена она из муки и пытки Времени:
все стяжено — в настоящее, все тут, вся ее субстанция присутствует... Но именно потому,
что и предки тута — в памятовании об ушедших —этот культ мощен в Польше: «Трены»
Кохановского, «Дзяды» Мицкевича. На Руси — лишь одинокий голос Федорова: о вос­
крешении отцов; и кем услышан и пережит наимощнейше, кстати? — Циолковским-по-
ляком: так взошел в нем посев, что и ракету изобрел — для расселения воскрешенных
предков —в Космосе. Реально в нем бытийствуют сонмы усопших, как и в душе Мицке­
вича и в народе: в обряде Дзядов — поминания пращуров; такого мощного культа не на­
блюдается у соседних им народов... (Хотя исходно — это белорусский культ).
Но важно, кстати, что — ДЕДЫ — не ОТЦЫ! Это в русской ценностной шкале по­
нятие ОТЦА могуче: и царь = батюшка (а в Польше даже король = матушка, как мы ви­
дели: и по пассивности его женской, и по тому, что сущностной королевой Польши по­
лагалась Мария, Матерь Божья). В Польше же «Отец» — не Бог весть важное что. Важ­
нее — Пра-отеп: Дед. И — Матерь...
Итак, Слуцкий энергично выразил здесь почти обратное тому, что сказано: Все в по­
ляке и Польше —здесь и теперь : в том числе и Прошлое и Будущее вобраны, присутст­
вуют! И потому они — не давят кошмаром и не пугают —обузою и неведомостию судеб.

66
Они — уже в нас: «ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ» — вот идея и принцип Польши (как и удач­
но названо, сущностно, — кино о Тетмайере Казимеже, что неделю назад видел).
Предназначение —это Назначение, но не внешнее мне, данное приказом начальства,
а — мое, внутреннее, призвание и судьба моя: «яйно» оно, с сутью моею совпадает, ин­
тимно и родно.
Но тут и «Пред» — важно. Предпоследнесть — как ударение в польском слове, в от­
личие от французского, финального сознания: исходя из конца и цели. Здесь же — чуть
отступя, на шаг... Полонез!..
И тоже кстати отметим, что и французские танцы многие —такт на 3 имеют (Карма­
ньола, в частности, и многие народные песни — в такую же припрыжку...)
Да и слова гимна: «Еще Польска не згинэла» —тоже эту Предпоследнесть означают:
таким состоянием Психеи словно навечно Польша отмечена, мечена — как атом осо­
бый — в семействе стран и народов Земли.

Таниевальность польской Психеи

Танцевальность — как ритм польской Психеи — и в «Мемуарах» Пасека: быт и сра­


жения конца XVII века — словно на органном пункте на танцевальное™ им подаются.
«Товарищи из полка Пасека — пересказывает Мицкевич — как и из других полков, еже­
вечерне собирались в замке — потанцевать и повеселиться. Судя по его мемуарам, тан­
цевали и развлекались всюду — и в деревнях, и в шляхетских усадьбах, даже среди бед­
ствий и повсеместного разорения ужасной войны... Пасек описывает сражения в том ве­
селом и шутливом тоне, который англичане называют humour и который был обычным
разговорным тоном польских шляхтичей». (Мицкевич, т. 4. с. 300). А вот и текст само­
го Пасека:
«Едва только занялся рассвет... войско двинулось, чтобы мы смогли, с божьей помо­
щью, пораньше начать забаву (так Пасек называет битву. — прим. Мицкевича). Идучи
туда, каждый на свой лад совершал богослужение; пели молитвы; капелланы, верхом
на конях, исповедовали; все готовились к тому, чтобы в любой час как должно встретить
смерть», (с. 303)
Значит, тут близость танца и похоронного марша, что и в знаменитом marche fune-
bre, траурном марше Шопена: недаром во всем мире — и у нас — под это звучание Ми­
лосердной Смерти хоронят. Именно польский гений смог извлечь эти звуки и найти
гармонию — и пластику — даже в этом самом страшном и кричащем... — и превратить
вопияния и причитания в высочайшую песнь и гимн...
Эта инфернальность мазурки — и в передаваемом Мицкевичем рассказе Пасека
об одном из «мрачных чудаков», кто напомнил поэту фигуру байроновского Лары.
«Наш приятель, пан Лонцкий, литвин, говорит ему: «Почему вельможный пан в до­
ме своем нам не помогает веселиться?» А он, ударив двумя пальцами о меч, отвечает:
«Я привык танцевать только с одной панной, а если я с ней в пляс пущусь, кое-кому мо­
жет прийтись не по вкусу». Оставил он его тогда в покое и больше не приглашал танце­
вать. Говорят, что он дома, подвыпивши, приказывает музыкантам играть, а сам с мечом
выделывает разные фехтовальные движения, то наступая, то отступая, и это длится
до тех пор, пока он из сил не выбивается. Фехтовальщик, как говорят, он был отлич­
ный» (с. 302).
А штурм шведской крепости — совсем в жанре мазурки расписан... Так что Шопен,
соделавший мазурку и вальс жанром, способным передавать целый универсум душев­
ных состояний и событий —от ликования до глубочайшей меланхолии, — и в бесхитро­
стных мемуарах шляхтича-рыцаря Пасека предсказан:

ПОЛЬША 67
«Вот мы тут спорим о том, кому его (шведского офицера —Г. Г.) прирезать, а тем вре­
менем наши ворвались в подвал, в котором стоял порох в бочках; набрав всяких вещей,
они и за порох взялись, насыпали его в шапки, в платки, в то, что у кого было. Пришел
и какой-то драгун-предатель с горящим факелом в руке и тоже порох берет, и вдруг ис­
кра упала. Как тут загремит, боже милосердный, как начали стены трещать, мрамор и
алебастр в воздух взлетать... А вокруг статуи стояли... и они были, словно живые.
А одна совсем целехонькая упала от взрыва на нашу сторону, где солдаты стояли, и она
была как живая женщина (и тут cherchez la femme! Образ пани!.. —Г. Г.), которую все при­
ходили рассматривать, так как один другому передавал, что там лежит жена коменданта,
а лежала-то эта статуя, распластавшись, как человек, которому Бог дал прекрасное тело,
и трудно было разгадать правду, пока не пощупаешь руками и не почувствуешь твер­
дость камня.
На этой башне, а вернее сказать, в этой зале, короли забавы свои устраивали —ужи­
ны, танцы, и всякие развлечения, так как с башни этой замечательный открывается вид,
могли они оттуда видеть почти все провинции своего королевства да еще часть Шве­
ции. Там-то на этой башне комендант и все, кто при нем были, укрылись и оттуда моли­
ли, чтоб им жизнь даровали. Может, они б ее и получили в подарок, да вот этот порох,
который как раз под самой башней загорелся, вознес их очень высоко, ибо, как только
он все этажи пораскидал, у шведов такая прыть появилась, что они сразу вверх полете­
ли, и так в дыму закружились, что под облаками глаз разглядеть их не мог. И только
когда прыть у них прошла, лучше стало их видно, как они назад возвращались и, точно
лягушки, в море попадали. Хотели бедняги от поляков на небо улететь, да их туда не пу­
стили — святой Петр сразу калитку захлопнул» (с. 299-300).
Вот как залихватски описано: даже у трупов пируэты в воздухе усматривает — и это
не варварски-жестоко (как у немцев бы подобное описание могло звучать), а — граци­
озно, сердечно и с юмором: мол, и мы так могли в этой игре взлететь-закружиться...
Также и образ нам важен тут: уподобление человечков родным лягушкам (стихия
влаговоздуха и болот мазурских). А и Петр чтится во Польше — иной, чем на Руси: не
Кесарь, а Вратарь Рая — и тот «Камень» («петра», по-гречески, — «камень»), на коем
Христос предрек церковь основать... Так что Камень в этом космосе польском —душев­
ную роль играет, тогда как во России Петербург — город камня, воплощение и символ
отчужденной от человека Власти — насильственной и жестокой (см. картины Петер­
бурга в 3-й части «Дзядов»).

Аристократизм народа и демократизм аристократии

А вот что отмечают в польской танцевальное™ этнографы:


«Одна из общих черт польских танцев — постепенное убыстрение темпа. (Ну, это
у многих народов —разгар: и лезгинка, и цыганочка, и проч. —Г. Г.). В большинстве слу­
чаев танец состоит из двух частей, из которых первая идет спокойно, вторая — быстро,
с другим шагом. Танец, начатый спокойно, нередко кончается в головокружительном
темпе...
На юге Польши преобладают танцы на 2/4, в центральной Польше доминируют
мелодии размером на 3/4, на севере в равной мере распространены ритмы четные и не­
четные. Центральные польские области характеризуются ритмом мазурки...
...В X V I-X VII вв. шляхта переняла от крестьян ритмы «пешего тан па», но значи­
тельно их переработала. В шляхетском исполнении этот танец приобрел особую пыш­
ность и импозантность... и получил название «полонез». Краковяк, мазур, куявяк в об­
работке шляхты ...также приобрели еще большую отточенность движений, закончен­

68
ность и изящество рисунка. Это в свою очередь сказалось на их исполнении простым
народом». («Народы зарубежной Европы», т. 1. М., 1964, с. 148).
Тут многое важно. Что народ и шляхта — сообщающиеся сосуды, и танцы взаимно
переходят наверх и вниз. Русская же аристократия не знает народных плясок, и Толстой
в «Войне и мире» — как чудо подает, что вот Наташа и дядя ее — пошли в пляс, и дивит­
ся: откуда у этой графинюшки — повадки народные, как могли взбрести?..
Так вот — народность и демократизм польской аристократии, в отличие от русской,
которая, когда и стала танцевать, выйдя при Петре из шуб долгополых, то — немецкие
танцы на «ассамблеях», им дивных, и в нелепом одеянии: в чулках да камзолах да па­
риках... — и менуэты, и те же польские мазурки и полонезы и т.п. Но — не свои, не рус­
ские танцы.
Также и одежда польской аристократии не столь резко отличена от народной, как по­
лучилось на Руси после Петра...
Многосказуем и тип ПЕШЕГО ТАНЦА —это уже Польскость в хореографии. Поло­
нез —и есть такой «пеший танец»: приподнятая ходьба, перетекаемость просто шагания
— в танец: тоже сообщающиеся сосуды: нет стены, как и между сословиями и их обыча­
ями тут... Но это значит и обратно: что простая жизнь в Польше и у поляка — чуть при­
поднята, одухотворена, эстетизирована — без нажима, легко и непринужденно, естест­
венно. И это значит, что сама ЕСТЕСТВЕННОСТЬ тут чуть ИСКУССТ-венна, подру­
мянена, и обратно: Искусство — естественно входит, не натужно — в поляка и в просто­
людина...
Но —с тем важнейший тогда принцип получаем во Космо-Психо-Логосе: -гония т у т
слегка -ургийна = рождение —трудово, природа — возделана.

Польская кухня

А -Ургия тут -гонийна: Труд не насильственен над природой вещей и человека, но бо­
лее в ладу и по мерке с ними, нежели во германстве соседнем и во российстве.
Кстати, то, что Польша — посредница между ними (по призванию и предназначению
геополитическому), и в такой детали усмотрел я, что знакомые поляки угощали меня
бутербродом, где вместе на куске хлеба: колбаса (= германство) и сыр (= русская мать-
сыра-земля). У нас — или-или: или с сыром бутерброд, или с колбасой. А тут — нате!
хавают нас с немцами вместе, брачуя! — кукиш ложат из нас себе — в рот...
Ну, раз перескочил к национальной Пище, то тут обилие кислых супов и похлебок и
всякой квашености обращает внимание, что соответствует Космосу, где влиятельна
сырь влаго-воздуха, что окисляет стихию Земли. Эти моменты в кухне роднят с россий­
ской, где «щи да каша — пища наша»: тоже поглощается «мать-сыра земля» — и так вос­
производится присущий данному Космосу Этнос: состав человеческого тела.
Но, в отличие от русской пищи, которая более однородна: щи — так щи, из капусты
лишь; каша — так каша, одна по себе, — в польской кухне СМЕСИ всякие: Борщ (как и
на Украине) — но более постный: менее себя с животными в родстве чувствуют, как
круглоголовые и телом круглые украинцы (чья зона — степь, поле: половцы-кочевники
близко), а более — с Растением (как и русские, и немцы: Древо —модель нам общая...).
Также и БИГОС — солянка-кисляика из всякой мешанины...
Также и в каши и тесто кладут пряности и разнообразят печение...
«Польские крестьяне выпекают хлеб преимущественно из ржаной муки, нередко
они мешают ее с ячменной, пшеничной или овсяной. Тесто замешивают на закваске
в деревянной деэюе. Для вкуса обсыпают его тмином, маком, и зернами других арома­
тичных растений. («Народы...». С. 126).

ПОЛЬША 69
Рожь — более северно-кислый злак, присущий матери-сырой земле. Также и ячмень
и овес. Пшеница —уже более южносолнечна, стихии Огня в ней более. Так что так мож­
но эти четыре злака по стихиям распределить: Рожь = земля; Ячмень = вода; Овес = воз­
дух; Пшеница = огонь.
«Часто готовят кислые похлебки: “жур” из хлебной муки, залитой горячей водой
и заквашенной в течение двух дней; “б о р щ — когда-то из дикорастущего растения (вот
единство -гонии и -ургии, естества: дико растет — и искусства: варево) того же на­
звания, а позднее из квашеной свеклы; квашницу из сока квашеной капусты» (Там же,
с. 126).
«В рождественский сочельник стараются подать на стол как можно больше разных
блюд» (с. 126). А литовцы про свой принцип так говорили: есть не разно и вкусно, а —
крепко, одно нечто...
Из пьяного — не зелье злое и горькое, а МЕД — национальный напиток.
«Из традиционных шляхетских блюд (вот —сословны блюда! —Г. Г.) в современную
кухню вошел БИГОС. Его готовят из кислой и свежей капусты (основа — водо-воздух
наземного растения, не корнеплода, который = мать-сыра земля — Г. Г.), тушеной с лу­
ком, лавровым листом, грибами и мясом» (с. 127).
Еще идеи порождает — тип ПЕЧИ. На Руси —это дом в доме: изба из кирпича = ог-
неземли — внутри избы из дерева = водо-воздуха. Целый корабль: лежать-спать на нем:
залечь, как в берлогу на спячку зимнюю. Медведь русский, и Иван-дурак на печи по щу­
чьему велению ездит, лежа. И Додон — «царствуй, лежа на боку». И у Обломова диван
—дворянский эрзац народно-крестьянской печи.
Но она — и целительна: от простуд и недугов греет. Санаторий! Мать! Но не сыра-
земля могилы, а — тепленькая, горячая, любящая — Матушка Россия!..
В Польше же нет печи с лежанкой: больше стоит тут человек и сидит. Как нет тут,
мало Медведя, а больше — Волки, так и поляк = волк, в сравнении с русским медве­
дем — неторопливым и мощным, но и благодушным, и ленивым, и сонным...

Слово — для тона

1 9.3 .8 6. Утишься! Или пощение в раздражительность и панику вводит?.. Но как беречься


надо человеку своего слова! Вон вроде совсем незначительными двумя репликами обменя­
лись с Настею с утра. Она сказала: «Я сегодня приду в 10. У нас выступление фольклорного
ансамбля».
— «Да, много на тебе нагрузок, переутомляешься»... Вроде сказал, жалеючи, чтоб сочув­
ствие выразить. Но не так было понято-расслышано: «Знаю, вам всем мой фольклор не нра­
вится. Заодно с бабусей ты!» — «Да что ты? — уж и я начал раздражаться. — Ты же сама вче­
ра на усталость жаловалась — и я сейчас просто пожалел!» — «Нет, у тебя мой фольклор в гла­
зу». — «Ну, у тебя — просто мания преследования!» — уже раздражение и укор в моем голо­
се, чего не надо бы. И Лариска тут на уходе в школу у дверей шепчет: «Молчи! Что дела­
ешь?» — права она и оберегает мир в семье нашей...
Слова важны и опасны даже не своим смыслом, а тем, что дают расслышать ТОН ДУШИ и
сердечное отношение: атомы слов дают этим волнам прокатиться по себе и стать ощутимыми.
Так что лучше бы молчать, когда ты сам просто в дурном настроении и немочи. А то ближний
это воспринимает на себя — как лично к нему злобное отношение... Уж лучше молчать и отво­
дить глаза. И тут опасность: во взгляде выскочить может луч недобрый...
А ведь вчера мирно говорили вечером — и когда мама позвонила из Малеевки, Настя да­
же ей в трубку: «Поцелуй Гошку: он нежный», — и Св. возрадовалась вроде бы идиллии в на­
шем доме. Но как все шатко-валко и немощно во психеях...

70
О, Христос-Христе! Пощение души — содержание ее во благообразии. Так важно с Твоею
помощию вынести себя от текущего момента и зацепления с ним крюками страстей — и
в безбрежность Твоей солнечной вечности — душою, ее усилием оторвавшись от нынешне­
го, — унестись!..
Второе во мне затруднение-сомнение: продолжать ли делать «Польшу» — или отвлечься и
сложить «Жизнь с мыслью» для «Советского писателя» — и пустить на конвейер?.. Пожалуй,
это надо: а то заберусь в Голицыно — и там не будет рукописей, где шастать-выбирать. А кни­
ги по Польше могу захватить и там на приятном покое — медитировать. А пока — начитывай...
Правда, разгон пассионарный на Польшу — тоже загасить опасно: как разогреться по­
том? Но предпринимай надолго это путешествие и «не гони картину», но вживайся — в свое
удовольствие...
Но ведь день велик: 10 утра лишь! Пошастай умозрением по Польше часика два-три.
А там — и записюрьки свои начнешь раскладывать.

Подонисты советуют

19.3.8 6 . Вчера в Институте обнародовал свои занятия Польшей: стал расспрашивать поло-
нистов, советов просить, что читать, что брать, анкету даже предложил: назови 10 важнейших
книг — и набрал литературы... Надо было это: советоваться... Но, может, и не надо: навлек ис­
пытующий их, специалистов, интерес на себя — и престало это быть моим тайным милым де­
лом — сюрпризом всем... И так может сглаз претерпеть эта моя затея...
Завален теперь подсказанным материалом: и антологию поэзии взял — и по-русски,
и по-польски, и сказки-легенды... Но твой же жанр — детектив: мало иметь данных — и по ним
угадывать...
Ну ладно: просто естественно порасширяется твое поле. А и новое борение добавляется:
не только с материалом: понять предмет, — но и со стыдом-провалиться в затее этой...
И действительно: люди сидят специалистами на этой литературе всю жизнь — и не улови­
ли, не довели до сознания и текста национальное своеобразие целой культуры своей. А тут
приходит извне — гангстер — невежда в нашем — и нате вам! претендует — понять, с ходу!
Ишь, какой быстрый и шустрый!..
Но, с другой стороны, в беседах со Стахеевым и Медведевой Ольгой почувствовал, что так
не рассматривалась, в такой связи и целостности, польская культура — у нас, по крайней ме­
ре... Да и у них, даже если и рассматривалась, то не так: мой же метод — нов. Да и испытан
на разных космосах за четверть века-то. Так что и им любопытно: что я и как увижу и им по­
могу... Вон и С. В. Никольский, слушая наш разговор со Стахеевым, увлекся и подал мысль хо­
рошую: мнения народов друг о друге и средневековые карикатуры привлечь... Как вон Швейк —
о венграх...
Но все это — национальное — пока на уровне психических характеристик берется, а не ко­
смологически... Так что — есть у меня дело и для них всех полезное...
Тоже и о поляках со стороны других народов (Максим Рыльский и Л. Мартынов ныне), рус­
ских: У Пушкина в «Борисе Годунове», у Достоевского — о «полячишках», у Герцена — наи­
лучше о революционерах... Но то все — психологические характеристики: там «кичливый лях
иль верный росс», а мне именно Логос уловить: склад мышления — через особенности Космо­
са и всей телесности. «Менталитет» схватить как?! Изнутри шкалу ценностей...
Вот Медведева: что Вертикаль у поляков важнейша — это глубокое и чреватое многим со­
ображение. (Его мне Стахеев еще раньше подкинул в разговоре — в ответ на мое изложение
российской Дали и Горизонтали).
Л. С. Кишкин напомнил: в речи Достоевского о Пушкине — о всенациональности и всепо-
нимании — как черте русского сознания...

ПОЛЬША 71
Ну это самоиллюзия и самоласкательство. Как раз в отношении к Польше и Западу и Пуш­
кин (афронт «Клеветникам России»), и Достоевский... непонимание демократии и прав и юри­
дического правосознания Запада обнаружили.

Польские сюжеты в «Борисе Годунове»

Да и где взяться у русских писателей этому пониманию, коли никакого опыта,


ни лично-свободной предприимчивости, ни правовой гражданственной деятельности
у нас нет? Есть гражданственность — либо лично-жертвенная (дуэль Пушкина, террор
декабристов и народовольцев), как бы в семье сыны против Отца, домашне и патриар­
хально, — либо стихией сметающей, как явлением природы: Разин, Петр I, революция
17-го... Где ж тут и какою жилкою и шишкою в мозгу понять частно-индивидуальное
правосознание и его ценность и надобность: в чем и как оно работает...
Так что хваленое, «всепонимание» русских — очередное самоласкательство и ве­
личание и хвастовство... От некоей уязвленности и неполноценности, значит. Этим
вызваны и отшвыривающие интонации «Клеветникам России»: будто встал мальчиш­
ка в оборонительную позу, кулачки выпятил и хорохорится: «Что? Слабо?!» =
Иль старый богатырь, покойный на постеле,
Не в силах завинтить свой измаильский штык?
Все эти снежки риторических вопросов... Патетика и витийство... Риторика — не по­
эзия... И хоть и сильны тут выражения — гений же! — но не поэтический организм это
стихотворение, а россыпь ярко-гремучих фраз...
Однако, не выдержал — отвлекся: польские сцены «Бориса Годунова» посмотреть —
и увлекся... И вот надоумился некиим новым пониманием.
Ведь Самозванец: этот тип вольного авантюриста, предприимчивый и самоопорный,
чужд русскому характеру, и недаром потянуло его на Запад — и в Польше нашел себе
субстанцию: похож на шляхтича он, в ком гонор и притязания обеспечиваются не на­
личной субстанцией (материей богатства, например, этою протяженностью в бытии),
но материя его превратилась в энергию: субстанция — в Волю и порыв! Пассионарность
тут адекват материальности. Тут по формуле Эйнштейна: Е = т с 2 —энергия равна мас­
се, помноженной на квадрат скорости света. Так и у шляхтича —мала масса, но есть тя­
га ввысь, квадрат скорости, близкой к скорости света, порыв горе — к славе дух огнен­
ный пламенеет...
Да, но — скажут, — как же не русский тип авантюриста? А Разин? А Пугачев?..
Но тут — не тяга славы себе и чести, и короны, а — погулять, тяга Воли, Небытия, без­
заботности! «Чорт* побери все!» (шляхтич мелкий Гоголь-Яновский это понимал...).
Да и не из центра и севера Руси, а южане: казаки они...
Итак, самозванец —блефует, как шулер в картах... Хотя нет: не шулер, ибо честно ри­
скует — собою. Тут как в валюте: вздут курс, не обеспечен запасом золота или материей
изделий. Но тем важнее — и моя вера в себя, и твое уверование в меня и мою волю, и
Фортуну. Вообще этот мотив сильнее в Польше: игрок и Конрад Валленрод, и вообще
роль Веры (католичество) и Надежды, но менее роль Любови и Софии — из знамени­
той четворицы женских ипостасей.
Храмы Софии — и в Киеве, и во Новгороде: мудрость, медленная осмотритель­
ность... Ну и Любовь — эта ипостась христианства на Руси: как жалость и сострадание
к другому сердцу, ближнему... В Польскости же христианство акцент имеет на готовно­
сти к жертвенности, уподобиться Христу — распястья. Потому и террористы на Руси —

*Примечание редактора: По желанию автора слово «чорт» здесь и далее пишется через « », поскольку
слово чорт — антоним слову Бог, а О = центр Бытия

72
поляки часто. И у Толстого в «За что?» — невинный иль винный — поляк иль еврей
к повешению приговорен... — Никольский вчера мне этого поляка в русской литерату­
ре напомнил.
Но тут — и спор со Христом: что нам Христос? Мы —сами Христы! Его подвиг осу­
ществляем, готовы жертвовать собою — для народа и для славы — это более важный
внутренней мотив... Потому-то и умален образ Христа в польском сознании — и не идет
в сравнение с Матерью Божией, кто уж не заменима и всем — одна! Но это потому, что
скудость во способности к Любви-Жалости чуют поляки в себе... Менее отзывчивы, чем
русские, например.
Вон и у Норвида на стихотворение напал вчера «Сострадание»:
Они платком вам слезы осушают,
Кровь потечет — к вам с губкой поспешают
(аллюзия на стигматы Христа —постоянен этот образ в сознании - и как губку Ему про­
тянули на кресте...)
Но если страждет дух, сочась слезою,
Никто из них помочь не поспешит,
Пока Господь сверкающей грозою
Дух страждущий не освежит.
(«Польские поэты», т. 1, с. 448).
(Пер. Д. Самойлова).
Так что одиночество — в удел тоскующему во Духе, а выход — на Бога лишь, вверх и
в сердце... На Руси же духовная жажда и мука утоляется и разделяется и ближним —
в беседах и спорах: беседа Алеши и Ивана Карамазовых в кабачке и ночные споры
в кружке Станкевича и Белинского, когда догматы Гегеля со страстью сердца и до враж­
ды меж друзьями — обсуждались! Ценен тут и общинен — и Дух Святой!
А что в жертвенности и в уподоблении Христу поляк никак Ему не подобен, ибо ис­
полнен презрения (а не любви и прощения) к тому, ради кого жертвует, — из монолога
Кордиана у Словацкого ясно: Подхорунжий (он же — Кордиан) своим со-заговорщи­
кам, которые потянулись на мирный путь:
А вам осмеливаюсь предсказать я
Жизнь долговечную. Идите, братья,
За этой путеводною звездою —
Серебряной, седою головою!
Идите в мглу неволи! Я то знаю:
Надежды нет! Идите же покорно!
Ведь вы — толпы отборнейшие зерна,
И так же все мелки! И я вас презираю!
Кто жертвовать собой не может вдохновенно,
Тот, надо ожидать, способен на измену!
А я готов на жертву постоянно!
И в знак презренья к тем, кто вечно маски носит,
Готов я жизнь мою здесь под ноги вам бросить.
(Пер. Мартынова)
(Цит. по: Хрестоматия по Зарубежной
литературе XIX века,часть I, М., 1955,
С. 680)
Так что: жертвовать — и перестать презирать, но возлюбить — вот сюжет дальнейше­
го за историю воспитания поляка, наследника шляхтича и филомата; это и вершится
последующей польской литературой, что лицом к «хаму» поворачивать стала, восцени-
вая его душу.

ПОЛЬША 73
Но — вернемся к Самозванцу... Марина Мнишек вроде под Гражину Мицкевича со-
делана: гордая полячка, надменный ум, хочет быть не «рабой желаний легких мужа», но
«помощница московского царя». Вроде тут активная роль Пани во польском космосе
уловлена и передана. Но в Гражине Мицкевича — плюс к активности и воинственности
— натуральная теплота сердечная к мужу: будучи королевой польской, Мария остается
Пиетой — так в самочувствии поляка. Пушкин же этой скрытой теплоты не уловил и
подает ее характер внешне: рассудочным и лишь славолюбивым.
И вот русский, Самозванец, славит Любовь и ее, искренний, жаждет — и ради нее
провоцирует признанием: я не Дмитрий, а чернец, не царевич! — и вызывает в ответ ее
проклятья правде и признанию: плебейска искренность его, она — невоспитанность и
неучтивость, несоциальность, непонимание роли и игры!..
И тут уловлена глубина русской души человека: искренность ему в качестве жизни
ценнее — отчужденных налипаний-приманок. (С. Пьер Безухов и проч.) Признание —
на него тянет неудержимо... Тайну хранить русский не способен: неудержимо тянет
на исповедание, тяжесть с души стряхнуть. Потому так легко добивались признаний и
собственноручных подписей — при дознаниях тут и у нас, на «особых совещаниях»...
Хоть собеседнику в поезде за бутылкой — излиться, душу облегчить... Тайна и ложь —
невыносимы. Секрет...
А вот поляк может носить груз тайны всю жизнь, имея роль социальную и цель. Кон­
рад Валленрод. Да и Неизвестный в «Княгине Лиговской» Лермонтова (тоже что-то
польское в ней: близка к Лигии из «Камо грядеши»), отмститель Арбенину в «Маскара­
де», — тоже, мне помнится, что-то польское в нем... Всю жизнь мог таить месть...
Так что, итожу: во встрече Самозванца с Мариной Пушкин правдоподобно передал
русскую душу и характер (при польском его наклонении в похожесть шляхтичу —
по темпераменту и авантюризму), но внешне — образ Пани, не проникнувши, не «за­
душевно»...
Но что же это? Пушкин — не понял, а я — претендую — понять?!. Тоже ведь в орби­
те присущего мне сознания глазею и думаю, и мой образ Польского образа мира — кро­
паю... Так и относиться надо к моей этой работе; но даже как таковая — она смысл име­
ет: как некое произведение ума и проект чужеродного миропонимания. Как утопия, ес­
ли хотите, — Польскости.

Фрашки Кохановского — как мазурки Шопена

20.3.86. Поскольку я веду облаву на польский Космо-Психо-Логос, мой метод — ок­


ружение и стискивание, — с разных сторон заходы. Прямолинейное преследование ос­
тавляет все бока и верха вольными для ускользания сути. Но бедный малый ум наш как
со всех сторон может сразу заходить? Только позволяя себе — прыжки и скачки с орби­
ты на орбиту, с уровня на иной, с сюжета — на тему и т. д.
Вчера зачитался фрашками Кохановского: какой космос смог поэт польский из это­
го миниатюрного жанра создать и сколько разнообразного выразить — пластично, лег­
ко, непринужденно... — как Шопен! Ну да: фрашка — как мазурка: все оказалась спо­
собна выразить. «Их (фрашек — Г. Г.) тематическое разнообразие, — пишет В. Б. Обо-
левич, — и богатство содержания очень удачно определил поэт XIX в. Людвик Кондра­
тович. Он говорил, что среди фрашек есть и молитва, и нежное объяснение в дружбе, и
философские размышления, и горькая ирония, и сатира, и невинная шутка над собесед­
ником», (цит. по кн. Ян Кохановский. Избранные произведения. Изд-во АН СССР.
М. Л., 1960, с. 296).
Но ведь то же можно — и еще большее —оказать о мазурках Шопена. Во всяком слу­
чае жанр миниатюры, превращаемый в обитель высокого Духа и умение в нем все вы­

74
разить: трагедийное и комическое и проч. — характерно это для польского гения.
Нестесненно ему там — в малом жанре и месте, и пространстве, и времени. Не нужно
гигантского...
Вообще: непринужденный взаимопереход прикладного — в теоретическое, бытово­
го — в бытийственное —характерен для Польскости (предполагаю, что и в науке это ха­
рактеризует особенность их Логоса). Кохановский соделал жанрами высокой поэзии
такие прикладные обрядовые слова, как плачи: они стали Трены, тосты — стали Тосты
и застольные юбиляции, песни и шутки (в этом близость и с грузинским Логосом, что
имеет моделью тост и где тамада — мыслитель и первосвященник), песни — стали Пес­
ни. Так и у Шопена бытовые танцы: мазурка, вальс, полонез — стали Мазуркою Шопе­
на, Вальсом, Полонезом, траурным Маршем... Балладою...
И Мицкевичевы «Дзяды» ведь — этот «Фауст» Польства — возникли как разработ­
ка народного поминального обряда вызывания теней, духов умерших, воскрешения
временного в нас и в общении с ними душевном; тоже привод всего (и Былого) — в на­
стоящее: его загущение всесмыслами...
И потому душа поляка в настоящий миг его жизни — как Липа: сие пышно­
царственное древо. Липа — Мировое Древо по-польски. В ней вижу символ Психеи
польской.
«Но набольшую популярность получили фрашки, посвященные знаменитой чарно-
лесской “Липе”, — пишет исследователь творчества Кохановского В.Б. Оболевич. —Это
было огромное ветвистое дерево, под которым в жаркий солнечный день могло укрыть­
ся в тени большое общество». Так и в душе человека — большущее общество укрывает­
ся: в памяти, в ориентации, во внутренних разговорах. И поэт от имени липы = отожде­
ствляет себя с сим древом и дает ему голос; липовый Логос вот как начинает глаголати:
Гость и Друг, приходи, под листвой отдохни;
Здесь и солнце тебя не увидит в тени,
(опасен наружный огонь и свет для влаговоздушной, сыроватой плоти польского ант-
ропоса. Так что — прикров некий сверху, от палящей Выси, — взыскуется)
А подымется вверх, и сиянье лучей
Соберет эту тень под навесы ветвей
(тень — как «я»: сгущается из рассеянного пространства отовсюду)
Тут и ветры с полей шлют дыханья свои
(Вот, сюда: центростремителен польский Космос — к человеку)
И горюют скворцы, и поют соловьи
Птичья ориентация Космоса влаговоздуха: недаром и в гербе — орел, как и на Руси,
а не Лев — животный символ, как во германстве... Кстати: и ветры и поля — вроде род­
нят с русскостию, но вектор ин: русская душа стремится отсюда, с порога дома —
на путь-дорогу, в широко поле, где «гуляют лишь ветер да я» — центробежное устрем­
ление Психеи: от самой от себя у-бе-гу! — а в Польскости все — СЮДА, к моему месту
и «я» как центру... И Ветер на Руси = Светер (Свет + ветер), — как бы плоть Святаго
воз-Духа, а в Польскости Ветер — более телесен; в оригинале: Tu zawzdy chfodne wiatry
z pola zawiewaj^. = «Тут всегда холодные (прохладные, наверное) ветры с поля веют-
завевают». О, это нечто совсем иное, чем русообразное «ветры с полей шлют дыханья
свои» — не дух от ветра, а телесная коже ласка тут, как и накожному галлу, сенсуалис­
ту, — приятна и взыскуема.
Как усыпан мой цвет хороводами пчел!
Украшает их мед твой обеденный стол.
Все служиво в Липе: лист — дает тень, цвет — дает мед! Тень — телу, мед — духу:
воспламеняет внутренний пыл, жар и юмор и легкое настроение — шутливое и плясо­
вое — не то, что зелье горькой водки, что распаляет —уж не на пляску, а на драку: рукам
волю подавать!..

ПОЛЬША 75
Как Липа — национальное космическое Мировое Древо, так Мед — национальный
напиток, Огне-вода «по-польску», как прозрачно-белоснежная Водка на Руси, как крас­
но-сангвиническое Вино во Франции, как Пиво, «от которого гонит, по словам Алексея
Толстого (в письме Бунину?) в сон и в мочу» —для немцев, как Грог и эль —для англо­
саксов промозглых: сильный напиток, в противовес темной сыри тумана, фога и смога.
Мед — сладок (не горек, как требуется шибануть реактивно на Руси: разозлить усоп­
шее нутро, разъярить-разлютить — чтоб подвигнуть и противостоять морозу и уныли
матери-сырой-земли), и не силен спиритусом-градусом тут подаваемый во внутрь
огнь — не требуется так...
Но вот и к Логосу переход расслышался мне. Давно я вывел для русского Логоса
формулу: «Не то, а...» — т.е. реактивно-оттолкновенную: русскому надо нечто отверг­
нуть, чтобы начать свое движение, уже позитивное, —делания, жизни и мысли. Так что
полемичность и критичность тут как бы самим космосом, отяжелевшим в сыри и хла­
де, требуется: как подогревают в морозной ночи снизу двигатель костром, чтоб масло
загустевшее растопить, чтоб завелся мотор. Так и в душе и духе, и в работе: русскому
надо разозлиться на что-то — и на работу, на дело, чтобы оно стало спориться = т. е.
именно опять воинственно-полемично делаться: на спор, на слабо! — как фронт трудо­
вой!.. Потому и так ругаются друг с другом разные группки и поносят — это полезно:
иначе бы не смог дух разгореться дальше и на свою положительную мысль и
ценность...
Но ведь ту же модель нам являет и национальный напиток: горькая она, водка] Надо
чтоб Горько —чтоб затем стало Сладко (как и в кликах при бракосочетании). Тоже прин­
цип реактивности, как и в ракете, что недаром изобрел русский поляк Циолковский тут...
Так что принцип реактивного движения — выступает как «средний термин силло­
гизма» нашего — о Русском Логосе, позволяющий сопрячь воедино и водку, и логику
в формулу: «Не то, а...», что и в «Нет, я не Байрон, я другой...», «Не то, что мните вы,
природа...»; а идея «Войны и мира»: не Наполеон, а Кутузов... — вообще некий тезис-
жертва требуется для начала русской мысли, для призвания русской идеи ко движе­
нию-развитию уже собственному...
Мед же являет нам более умеренную душу и способ ее разогрева и движения.
Он, Дух тут в тождестве более с Космосом и гармонии: этот принцип и в Меде (сла­
док — и сласть производит, а водка горькая — зато сласть производит: через страдание
некое, негативно, в принципе... Хотя и поляки стали водку хлестать — во России пожив,
приобщась. Да и Мед — тоже был прежде распространен как напиток в допетровской
Руси...), и в прочих феноменах национальной жизни, что мы уже отмечали, обнаружи­
вая принцип меры и гармонии тут — более, чем он «имеет место» в России.
И не надо сильного огня — чтоб обжег, как кнут, все нутро, хлестанул-хлобыстнул...
А умереннее градус — как широты польской, в отличие от более Севера — России и кон­
тинентального протяжения... Разводненнее тут Космос: ближе к Атлантике-Прибалти­
ке, к влажным Западным ветрам...
Шепот листьев моих — переливчатый шум
Сны навеет тебе, успокоит от дум.
А вот и звук: Слово, акустика здешнего космоса. Она —шепот: шипяще и шипуче ин­
струментован здешний космос, как шипучая пена шампанского, как Пани польской лю­
бовь. Шелест листвы = Язык народа деревьев, нет, — народа дерева одного (это на Руси
не Дерево одиночное — модель, а лес).
Яблок нет у меня, но любовью цвету,
Словно лучший росток в гесперийском саду.
А это уже — оборот в сторону Эллады и греческий космос, где сад Гесперид и ябло­
ки их — сладкого забвения, сна и вечной молодости. Геспер = Вечер: Запад и закат —
здесь в эту сторону оборот, как в стихе о ветре с русского поля — на Восток. Так что

76
наше космическое древо Липа в этом Приглашении к тени свое Кредо мировоззренчес­
кое излагает. И оно — польское.
В русской литературе: Дуб (Лермонтов, Толстой) или Береза (Есенин...) — родные
деревья. Но все ж родно не одиночное древо —личность и особь «Я», но собор дерев —
лес (Пушкин, Кольцов, Некрасов) —как Народ стволов, артель, где утепляется индивид
и «каплей льется с массами...» (Маяковский).
И у Пушкина: Три сосны — и младая роща («Вновь я посетил...»). Во Франции
Дуб — священное древо друидов. Во Германстве — готическая Ель-Сосна («Фихтенба-
ум» — Гейне, и философ тут — Фихте, как Пихта)... Кстати, и архитектура польская чу­
рается готики и всякой остроконечности — вкус польский тяготеет к большей роман-
скости, закругленности, «облости»... Каков, кстати, и образ Липы, ее тело. Ее широкий
лист = широкий жест польской души. Она сгущает тень — как пускает пыль в глаза тще­
славно гостеприимный поляк: шикануть и удивить. Так что тщеславие тут сколь и во са­
моуважение, эгоистично, — столь и в услужение — гостю навстречу! И, собственно, все
стихотворение « КЛипе» — жест-тост гостеприимства.
И недаром в антологии польской поэзии «От Кохановского до Стаффа», собранной
Вацлавом Боровым, это стихотворение — первое: открывает сказ польского Логоса —
миру.
Тому абрису польского Космоса, что нам очерчивает Липа, — еще и в языке прони­
цаю соответствия. «Для выражения места в русском языке употребляются наречия
«где», «там», «здесь», «нигде», «везде» и др., а для выражения направления в сторону
предмета (с глаголами движения) — «куда», «туда», «сюда», «никуда» и др.
В польском языке такого различия нет. В обоих случаях употребляются одни и те же
наречия. (Данута Василевска, Станислав Каролак. Учебник польского языка. Варшава,
1964, с. 70).
Значит, не так важны тут и проработаны в понятии пространственные вектора и
страны света — что, напротив, так важно в ориентированном на горизонталь (даль-
ширь) мира русском Космосе. Большая аморфность внешнего пространства, ибо оно
более стянуто внутрь, ко мне, при-сут-ствует здесь и теперь — как и во Времени: Про­
шлое и Будущее — стянуты ко мне, в сие существование. И потому оно — так пышно и
насыщенно цветуще — как Липа! Так ощущается текущая жизнь человека. И уж ее раз­
нообразнейшие аспекты отношений и сюжет —так со вкусом представлены во фрашках
Кохановского.
«Целую портретную галерею своих друзей и знакомых (как ипостасей себя само­
го. — Г. Г.) создал Кохановский в своих фрашках, — пишет В. Б. Оболевич. — К столу
поэта, где были сыр и ветчина, музыка и поэзия, хмельное пиво и мед, слетались гости,
как пчелы. Тут были и Конрад, который «любил делать долги», всегда «мало говорил»,
но «много ел», и над которым так часто острил Кохановский, хотя и любил его; здесь
был и степенный Валек, которому не нравились «безделушки» Кохановского за их тон
легкий и свободный; и малый Павэлек, которому поэт не советовал осенью выходить
на двор из «опасения», чтобы его не заклевали журавли, приняв за пигмея»... и т. п. (цит.
соч. с. 297).
А вот еще важный момент в польском Логосе:
«Характерной чертой польского языка является наличие в нем формы 1-го лица
множественного числ'а повелительного наклонения:
bierz! — bierzmy! = бери — возьмем!..»
Но в русском языке —это форма не повелительного, а будущего времени, что — при­
дет как бы само, извне...
Тут важно, что субъект и объект приказания в русском Логосе — разделены: один
приказывает —другой исполняет. «Ты! Бери!» —это какое-то «Я» дает повеление. «Вы!
Берите!» — это какое-то «Мы» издает повеление. Но нет, чтобы Я — себе, или Мы —

ПОЛЬША 77
дам. А вот этот момент — автаркии, самоповеления и самоуправства, самообладания и
:амости вообще (как и в английском, где «селф-мэйд-мэн» — «сам себя выделывающий
человек») — важная отметина Польскости: индивид, хотя и выступает в связи со средой
Ei как ее функция, но более сам, самоорганизован и самозакоиен: сам себе приказывать
л управлять собою может, быть сам себе господи! j, сам с усам, «сам себе партия» — как
Цанте в атомарно-каменном космосе Италии о себе говорил (тут космос атома в сияю­
щей пустоте — Демокрит и Галилей: свободное падение...). И потому недаром тут
ес людям обращаются: «Паньство» «Государство». Человек и есть тут в некотором ро-
=

це особое государство и самозаконность, — что и сказалось даже юридически: ни в од-


е ю м законодательстве мира в феодальной и буржуазной Европе не было права «либе-
эум вето», согласно которому один если не согласен — парализуется все дело! Такое
значение придается воле индивида тут — и отрекаются от насилия... Нет подчинения
не только меньшинства большинству, но и одного — всем! (Кстати, это знаменует ума­
ленную важность количественного принципа во Польскости — и резкое возрастание
з ценности принципа и категории Качества — и бытия, и жизни, и всего...)
Но это христианский и божественный принцип — ожидания, пока человек сам, сво­
бодной волею и выбором, примет путь блага и Бога; долготерпение Бытия к индиви­
ду — в самом устроении Космо-Психо-Логоса. Оно не стегает его и не понукает —
вперед и скорей, ленивого, и несамоуправную тварь и энтропийную скотину, которой
ттъ бы лежать и спать, и нет ни желаний, страстей-вожделений к качеству жизни, —
яо терпеливо, уж и долгую историю, —ожидает, как разработается и воспитается сам че­
ловек — во свободе.
И Липа Кохановского — стоит, как такая вотелесненная автаркия: индивид — как
1ространство и время во пышно разветвленно-развитой особи, что сама собой управля­
ет и себе говорит — и другому: дарует, есть субъект бытия и благодати...

Деревья — символы национальных косллосов

21.3.86. А и целый месяц в календаре польском почтен именем Липы: «Липец» =


Июль: в роли Юлия Цезаря тут — Липа. В роли Кесаря — Пани.
Уж раз я в дерево вникать стал — далее в дебри потянуло, что в «Пане Тадеуше»
Мицкевича мистически завораживающе в себя втягивают: то сердце-пучина Литовских
1есов, что в четвертой книге... Но на подступах нас тоже, в книге третьей, встречает лю­
бопытный спор двух природ и двух красот: в полемике с Графом, кто адепт природы
дталианской, дилетант в живописи наш Пан Тадеуш страстную апологию дерев и пей­
зажей Польши выдает. Так нам, кстати, естественно будет продолжить внутренний сю­
жет Кохановского, кто тоже римский и италианский воспитанник, но с ними полемист,
Ei патриот Польскости.
Любвеобильная восхитительница Телимена поощряет живопись Графа:
Работать вы должны, но в поисках натуры
Не льститься на леса и небосвод наш хмурый...
Италия! О рай! О чудеса природы!..
Речь повели они о дуновеньях нежных,
О скалах голубых, о шуме волн прибрежных...
А между тем кругом, налево и направо
Литовские леса темнели величаво.
Кудрявый хмель обвил черемуху багрянцем,
Рябина расцвела пастушеским румянцем,
А рядом с жезлами орешины — менады
Орехов жемчуга вплели свои наряды,

78 ----------------------------------------------------------------------------------------
И тут же детвора — шиповник и калина.
Устами спелыми к ним тянется малина.
Дубы с кустарником переплелись ветвями,
И каждый кавалер уже склонился к даме,
(Будто пары в полонезе в торжественной зале Леса — шествуют деревья)
А сбоку парочка, ну, впрямь молодожены!
Всех выше, всех стройней, всех зеленее кроны,
От всех отличные осанкой и нарядом —
Береза белая и граб влюбленный рядом.
Вдали безмолвные ряды высоких буков.
Они, как старики, любуются на внуков,
Седые тополи, за ними бородатый
Пятисотлетний дуб, от старости горбатый,
На предков, оперся сухих, окаменелых,
Как на кресты могил, давным-давно замшелых.
(Пер. С. Мар)
(А. Мицкевич. Избранные произведе­
ния в 2-х тт. т. 2, М., 1955, с. 340-341)
Да это же дзяды\ Деды, переселившиеся по смерти обитать в деревья! Тут целый их
род и хоровод, проекция земной жизни людей-поляков: все поколения, как на сельском
шляхетском празднике: деды, внуки, новобрачные, просто дружки и служки!.. И поро­
ды дерев перебираются с тем же вкусом и интересом, как имена родов шляхетских
на съезде гостей или в потасовке, иль на выборах:
«На вас, Добжинские, свет не сошелся клином,
Давайте выбирать по правилам старинным!»
«Пусть равенство живет!» — Мицкевичи вначале,
А Тераевичи за ними закричали,
А Стыпулковские вопили: «Прав Сколуба!»
— и т. п. (с. 422)
Тут индивидуальное воздание — такой принцип во Логосе польском: не скопом:
«Лес» иль «масса» голов и грудей, и рук, «друг к другу прижатых туго», а именно раз-
ряженно и поодиночке — и польщение, и поминание, и понимание — по имени! Вычле­
нение!.. А как в той же третьей книге описан луг:
«В ромашках, васильках и голубых и синих;
Меж золотистою, тяжелой кукурузой,
Уже сгибавшейся от собственного груза,
И шелковой травой с серебряной полоской,
Румяной мальвою, зеленою березкой...
Над гущею стеблей, колосьев, маков с тмином,
Поденки легкие повисли балдахином...»
(с. 327-328)
То ли в грусть-тоске эмиграции, в ностальгии —сладко было себе так, хоть словами,
воссоздавать плоть родины?.. Подобно ведь и Гоголь —из «прекрасного далека» Италии
так сладостно перебирал словами, будто облизывал мелочные подробности быта рос­
сийского: и блюда, что едят «господа средней руки», и породы собак, и голоса их в лае,
и всякие рюши и фижмы неприкасаемого ему дамского туалета... И все же нет деревьев
у Гоголя... Хотя — малоросс: не всосал с детства их виды и души... Но и тоже характер­
но, что он Гоголь-Яновский, недалек по Космо-Психо-Логосу от Польскости. Вообще
переборы более свойственны «южанам», так сказать, в русской стилистике: Бунин, да­
же Тургенев... А вот северяне: Пушкин, Некрасов, Достоевский — более глобально мыс­
лят. И если индивида берут — то и в нем обнаруживают целый лес, континент (души

ПОЛЬША 79
Достоевского), а не перебирают, как четки... Да: в Мицкевичевом переборе имен дерев и
трав Логос четок: пальцами подержание короткое — и к следующему...
Но вслушаемся в защитную польской природе речь Тадеуша:
«В оранжерее я видал деревья ваши,
Да только наши мне в сто раз милей и краше!
Какое же из них сравнится с нашим кленом.
С березой, елкою и ясенем зеленым?
Быть может, кактусы? А может быть алоэ?
Растенье хоть куда — колючее и злое!
Видать, что вы хвалить добро чужое склонны,
По вкусу вам пришлись дурацкие лимоны,
Шары из золота в листве одутловатой,
Да их не отличить от карлицы богатой!
Космос Италии антиподен Польскому, как сухой и, значит, бездушный, колючий
и злой, не живой, а механический или каменно-неорганический. Также и избыток жара
и света непереносим: «солнцем налитые» шары плодов — сама форма Сфероса, столь
мудрая в Средиземноморье, еще и в Элладе (и особенно там), здесь — еретична. Сама
экономичность формы Шара (по геометрии: шар — фигура, где данный объем заключен
в наименьшую поверхность) означает скупость и жмотство, сморщенность плоти — как
в «карлице богатой»...
Польской же плоти приятна — щедрость, жест ввысь и вширь, что и являют собою
лиственные деревья: роскошно распахнуты — и отдают свое, а не стягивают, как шары
апельсинов и лимонов, миндалей и циннамонов... (Я тут формы сравниваю, значащие
в Италии и Элладе: шар в Польше — размытая вертикаль; апельсиновое дерево — тоже
раскидисто, а на юге — магнолии и платаны... Но не это: дерево и деревья значащи сей­
час в нашем сравнении, а шар и вертикаль...)
Но также отсоединяет себя польская телесность и от другого типа вертикальности,
соперничающей с нею — германской:
Не знаю, чем хорош ваш кипарис хваленый,
Лакей немецкий он, в ливрею облаченный,
Он, мол, незаменим, как траур на кладбище,
Но веет от него не скорбью, а скучищей!
Стоит навытяжку, блюститель этикета,
И не шелохнется, куда как скучно это!»
(с. 341)
Хотя Кипарис — древо Юга, Средиземноморья, но по стати — готическ, как Ель —
Фихтенбаум, вонзение-укол шпилем в небо — и стянутость во фрунт, руки по швам,
послушно-шаблонный педант и исполнитель. Отсутствие духа свободы и непринужденно­
сти (таково, на польский взгляд, во германстве и дисциплине его: «лакей» и «этикет» —чо­
порный, тогда как в Польше этикет широкого жеста и артистической раскованности и
игры).
Также спор тут и в различном понимании траура и кладбища. Для Польши — это
в высшей степени одухотворенное пространство: обряды Дзядов справляются на клад­
бищах, где встречи щемящие душа в душу, живых с умершими; там скорбь и радость,
траур и слезы, но не «скучища», внешний церемониал... А в германстве — даже если и
происходят встречи с душами (как на горе Брокен, иль у Гете в Вальпургиеву ночь
в «Фаусте»), то души эти — злые и колючие живым. Даже в романтизме: еще буду
сравнивать явление жениха-мертвеца в Бюргеровой «Леоноре», где он мстителен
истрашен, — и у Жуковского в «Светлане», и у Мицкевича в «Романтике» — какая тут
теплота и нежность и любовь, позитивные чувства вызывает встреча с умершим воз­
любленным!..

80
А там — кипарис! Церемониал...
«Ей-богу, краше их кудрявые березы,
Они, как матери тоскуя, точат слезы,
Как вдовы горькие, заламывают руки
И косы до земли склоняют в смертной муке.
Как выразительны их скорбные фигуры!»
(с. 341-342).
Э! Не те тут березы! У нас они — «невестушки»! —как их чует шукшинский человек,
ворюга бездомный, целомудренные — и для есенинского пропойцы даже (»И как жену
чужую, обнимал березку»)... Нет в Польше такого культа девичества, как на Руси. И Бо­
гоматерь чтится — во облике вечно юной прекрасной Пани. А на Руси чтят границы
женскости: девица — и мать. Молодая же жена —нечто скоромное и неописуемое, упря­
тываемое в тайники Космо-Психо-Логоса. Лишь «молодая вдова», как дозволенная раз-
гульность, выпускается ко сказываемости в литературе, поэзии народной и песне.
Инфернальность Лилит в ней...
Итак, Береза — контра Кипарис! Какая свободная одушевленность и выразитель­
ность в ней: все тело ее = душа, тождество меж ними, не отличишь, где одно иль другое.
И —отдача и открытость, раздетость... Нет: раз нет души и тела, тела и одежды — а тож­
дественны они, — нет и раздетости, и пусть нагая выступает!..
Кипарис же — как кактус, игольчат, воинственно ощерен во злобе и клине, как кабан
«свиньи» тевтонской в Дранге нах Остен*, иль как шпиль готический, колющий-зади-
рающий Небо, как Люцифер мятежный (любимый персонаж Германства) — Бога.
Однако, я сказанул рискованную мысль: что в русской литературе, поэзии —
не перебор дерев, а лес скопом свойственно давать. Дай-ка проверю. Взял Кольцова
«Лес (Памяти Пушкина)» — ну точно, именно так: Человек = Лес в целом, Личность и
душа —Лес (а не дерево). Еще и Некрасова «Саша» припомнилась: знакомые с детства
стихи:
Плакала Саша, как лес вырубали,
Ей и теперь его жалко до слез.
Сколько тут было кудрявых берез!
Там из-за старой, нахмуренной ели
Красные гроздья калины глядели,
Там поднимался дубок молодой,
Птицы царили в вершине лесной...
Верно: поимянник тут. Но — sub specie mortis = с точки зрения смерти: лес выруба­
ют — и деревья на пороге истаевания, на кануне своем великом, в перспективе жертвы
и смерти — воЛичниваются и имена обретают, сказуемые. Таков русский Логос порога
и кануна , перехода в иное бытие-небытие... Но не в утвердительном существовании
в настоящем: тут всякое существо и вещь кажутся скучны и филистерски и без сомыс-
ла... Лишь в «минуты роковые» истории — звучат и значат...
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон...
В Польскости же более значаща и сказуема срединная точка — настоящего бытия:
в нее стянуты со-мыслы и из прошлого, и из будущего, — как уже в разных контекстах
мы наблюдали это...

*Drang nach Osten — стремление на восток (нем.).

ПОЛЬША 81
Шопен. Польский Логос в его мелосе.

22.3.86. Но что же это я все — всухую, когда есть — Шопен! Еще когда я только
читал Мицкевича и бродил на лыжах под Москвой, настраиваясь на Польшу, я впус­
тил в душу его мелодии и оттуда — в уши (ибо Шопен запущен нам с детства в души,
как образ Божий, — и работает там всю жизнь), и слезно прошибало грудь и исторга­
ло восторг звучание Мировой Психеи — в Польской ипостаси! Отдавался я самозаб­
венно ритму бравурных полонезов — так хорошо под них шел накат лыж, в тройном
шаге! Сердце щемила светлая меланхолия прелюдий, вся душа взметывалась к небу —
в накате этюдов, затаенная дума о Бытии — в таинстве баллад, сих «исповестей» вну ­
тренней жизни... Нет: стыд и позор, и несказуемость —так говорить-переводить в сло­
ва сей Океан...
И все же мне надо попробовать: отдать себе отчет и передать в словах, какой образ
Космо-Психо-Логоса проникает в нас через музыку Шопена? Чьим звучанием она
является?
Мелизмы\ Пространство между опорными звуками мелодии у Шопена занято виени-
ями — волнениями прихотливых пассажей, их капризными изломами, волнениями
вольными, излучениями. То как бы перебросы волн от индивидов-атомов друг ко дру­
гу: аннигиляция пустоты, замена дискретности — континуумом. Все Пространство
бытия значаще глаголет и дышит — как Дух дышит, где хощет и как хощет, любым рит­
мом-тактом. А они — «рубато»: нарушена и жестко — четкая, часовая и метрономная
ритмика германской, например, классической музыки... Можно «ад либитум*» = как
подскажет тебе душа твоя, убыстрять, замедлять, задумываться — потом срываться в
страстной погоне, наверстывать... Т. е. столь вольное обращение со Временем: проница­
ние этой категории и обволакивание душой своей — и фамильярное с ним обращение,
как у власть имеющего: кто его бразды в себе со-держит, как поляк в настоящем соузлил
и прошлое (историю), и будущее (надежды, идеалы, упования) — все тут, здесь и те­
перь — максимально живет, взволнованно и предельно существует — экстатически!..
Вот мы уже и перевели на язык наших категорий пространство-время музыки Шо­
пена. В сравнении с рядом находящейся, могущественной во музыке страной — Германи­
ей — еще отчетливее проступит тутошнее качество. Там —жесткая дискретность, резкое
деление Бытия на «Я» и «He-Я» (в философии Фихте), на Haus и Raum, дом (где «я») и
пространство (где мне жить и трудиться) «жизненное, куда у меня стремление Streben
вдаль, dahin! — «туда! туда»! (из песни Миньоны), деление на субъект и объект, на оду­
шевленное и мертвое, на актив и пассив, на мужское и женское. Космос огнеземли труда
и -ургии, деяния и формы квадратной, и шага-марша... Но эти опоры дают устои и нача­
ла-принципы и для величайших и универсальных синтезов, когда к ним прививается-
входит иноземное: Католицизм — в Лютера (в отталкивание), англосакс Юм — в полу-
шотландца Канта, Эллада —у Гете и Шиллера, и Гегеля, Италия —в Моцарта, еврейские
юбиляции — в «Пассионы» Баха и его мелодику (Ария Петра из «Страстей по Матфею»
и т.д.), венгерско-славянский мелос — в Гайдна, так что уж за ними Бетховен и Шуберт
и Шуман и далее могли развиваться на своей основе — как уже проуниверсаленной...
Но все равно: канва и ось тут —ударная частица (индивид, «я» сам!) и пустое прост­
ранство, объект труда, оно бездушно и не субъективно. Об этом и мелизмы, и трели, и
форшлаги в германской музыке говорят — их тип всегда подсобный: приуготовляют
ударный звук, ему предтечи они, не самостны... И, напротив, можно сказать, что все сво­
еобразие музыки Шопена возникло — в пространстве между опорными звуками:
в оживлении этих «промежутков», в превращении «мелизмов» — в мелодии и мелоди­
ческие пассажи-излияния Психеи. Она, Мировая Душа — ведь тоже промежуточна:

*Ad libitum (лат.) — по воле, привольно.

82
между Космосом и Логосом — «средний термин», связующее начало — и континуум и
непрерывность, по преимуществу. Там, где во германстве, в общем, Пустота и безлич­
ность, и бездушность, тут — Полнота.
Да ведь это — наш любимый во Польскости — Влаго-возлух! Его дыхание, веяние и
жизнь — тонкая и таинственная, как в балладах Мицкевича-Щопена. Свитезянки —
с душой прихотливой, обвевающейся. Женское начало (Пена и Пани!) — как волящее,
но не жестко, а «лукаво», извивисто, овеваниями-обволакиваниями и создающее музы­
ку и сомысл главный и сюжет и делание...
«Мелизмы» Шопена —это именно в кавычках «мелизмы»: как будто бы мелочь-мел-
кота и необязательность звука. В них все дело — в парных бракосочетаниях опорного
звука и «мелизма» виющейся мелодии — как дерева у Мицкевича оплетены-переплете-
ны взаимно:
Кудрявый хмель обвил черемуху багрянцем...
А рядом с жезлами орешины — менады,
Дубы с кустарником переплелись ветвями,
И каждый кавалер уже склонился к даме,
А сбоку парочка...
Береза белая и граб влюбленный рядом».
(Мицкевич, т. 2, с. 340-341).
Именно вслушиваясь в Шопена, утвердился я в идее, что Польский Космос акцен­
тирует стихию Водо-Воз-Духа, т. е. стихии-»посредники» (как их означил Платон
в «Тимее» — между «основными»: Земля и Огонь). Но тут «посредник» вылился —
в первенца и первоначало, функцией чего и выбросами и отвердениями становятся и
Земля, и сгоревшее дотла. Ну да, Алмаз — и Пепел: недаром так названо гениальное
польское кино! Но они — в итоге бурной жизни. А она —живое и главное. И ее стихии:
не твердь и огнь, а Жизнь (вода, любовь) и воз-Дух (мысль).
Но тут нам и во Логос выход и подсказ: значит, Польскость не интересуют итоги и
результаты — отвердевшие плоды дел и усилий... Алмаз, конечно, прекрасен: сверкает,
бриллиант! — но бездушен, умерш. А зола-пепел — это вообще минус и ничто и незна-
чимость: пепел = плевел, что в отсеве от пшеницы алмаза —ошуийю опадает. Зачем ито­
ги и вещи, и изделия?.. Нет: к ним, конечно, бурнейшие и страстнейшие стремления и
упования и чаяния поляков, борющихся за результат: независимость Польши, за ее бо­
гатство и процветание и проч!.. И кладут на это жизни и на алтарь сей — все свое пси-
хейно-страстное богатство... Но как в раз «в итоге»-то и оказывается, что наиболее цен­
ным являются не эти итоги, а то многообразное живое волнение: исканий, надежд,
стремлений, заговоров, порывов, мечтаний, что стремление к этим целям и итогам —
пробудило, чему дало предлог-подвод — быть. То есть промежуточность — наиболее
субстанциально ценная во Польскости «территория» — и во Пространстве, и во Време­
ни. И Шопен и есть гениальное звучание этой «Промежуточности», которая на самом
деле оказывается сток и сгусток и стянутость всего богатства из округи бытия — сюда,
в здесь-теперь усиленного мига-течения, струящегося и ускользающего —от схваченно­
сти («Бегрифф»*, германское «понятие» — зацапанность). Тут же «понятие» — не схва­
тываемое, а нечто иное, ближе к интуитивно-«иррациональному» должен себя и при се­
бе чувствовать польский Логос...
И все — «мелизмы» Шопена. О, сколь они значащи и мыслящи!..
Еще: пунктирный ритм отличает немецкую музыку: «та-та!» — и ударность мело­
дики по опорным звукам трезвучия (мелос Бетховена, например). У Шопена — «за­
держания», как аннигиляции жесткой меры и самости звука «трезвучного», сильного,

*Begriff (нем.) — понятие: от greifen — хватать.

ПОЛЬША 83
размывание его — в стороны, как листва вокруг ствола его субстанцию оттягивает.
И часто и постоянно сильная доля такта приходится у Шопена на звук «вводный»,
«проходящий», «хроматический». Например, в прелюдии № 7, А — Dur. Это «до-ди­
ез» на первой доле такта — ведь вводно в «ре». Но и «ре» тут же стушевывается и пе­
редает эстафету — «си». И звучит уже доминант-септ-аккорд на «ми», ищущий из­
литься в тонику: «ля». И вот оно —дается, но тоже как? Совсем не устойчиво, а тоже
вопросительно и проходно — как элемент секвенции и цепи эллипсов, не разрешаю­
щихся доминант...

Вроде совершенно тихая и простенькая мелодия и вся прелюдия. Но — помещение


вводного и хроматического и предельно неустойчивого «до-диеза» на первое и силь­
нейшее место вызвало такую сумятицу и вопрос, и парадокс, задало такую кашу
расхлебывать, что остолбенело сразу в этом такте все — и вслушивается: что случи­
лось? И далее движется музыка Недоумения — и пробует: может, это? А, может, это —
разрешит и даст понимание и устойчивость?.. И так, благоухающая, — состоялась: ни­
чего не сказав, не дав ответа — и в поиске ответа и устойчивости — на самом деле все
и сказав...
И это — модель каждой пиесы Шопена. Значащая неустойчивость, но не раздираю­
щая (как в разработках — диссонансах Бетховена), а грациозная.
Ведь и сама мелодия — этой прелюдии, к примеру: вся — ускользающесть, уступчи­
вость, учтивость (о, это важнейший критерий Польскости — и у Мицкевича в «Пане
Тадеуше» где-то об этом...): вот это «до-диез» — ступает, но как бы тут же извиняется,
что не на своем месте оказалось, и уступает место — «ре», но то тут же делает реверанс
в сторону «си», как маски и тени в хороводе и в танце галантном. Никто не настаивает
на своей самости и «я», но протягивает руку помочь другому, ближнему —и самоулету-
читься: теперь ты!.. Отдается ответственность, перелагается... Да ее и не надо: в перекла­
дывании — и вся живая жизнь проистечет...
И вот осроматизмы, что составляют душу мелодики Шопена: скольжение по полуто-
нам-оттенкам-сеням-теням листвы, радужность. А ведь от., радуга, — недаром от пере­
лива и разложения белого Света на спектр в насыщенном парами воздухе, во Влаго-воз-
духе — в сем демиурге универсальном Польского пространства. Хрома = цвет! Он тут
взамен диатоники российского Белого света. И, кстати, русский мелос именно диато-
ничен, не любит хроматики, полутонов...
Так что Радуга — она Ядвига! Тоже королева Польска! Привела Ягайлу, обволокла
мужика литовского — на кесарство тут...
И так, во всем: Предисловие к Делу оказывается самим делом = Ввод в звук, хрома­
тический мелизм — делают музыку и погоду. Пред-назначение — уже все Назначение.
Все такты Польской истории вроде не во время и не у места своего — все восстания:
чуть заторопились подняться, не дождавшись удобного мига, — и нелепо проиграли.
Так и в 1830 году, и в канун входа в Варшаву советских войск в 1944... Так и в «Пане Та­
деуше» точно схвачено: что упредили на год приход войск Бонапарта, поднялися — и
трагедия и фарс заодно. Обосрались — в плане прагматическом...
А на самом деле — то Воля Польского Космо-Психо-Логоса так вела и глаголила:
чтоб свою суть и принцип, и субстанцию питать этими событиями-«неудачами». Словно
зуд и Рок какой побуждал так, чуть упреждая, действовать, неуместно ставить вводный
тон (а от этого-то и вся суть и красота польской музыки в Истории, как у Шопена...).

84
Некий сбой шага Времени — и осуществимости: увод в иное измерение, где тени и жерт­
вы и души «Дзядов» — арсенал и сокровищница Памяти как Жизни — наличной...
А что Шопен делает с Тактом и Ритмом! Такие тут диалоги и полифонии и вариан­
ты головокружительные учреждает: когда не просто один голос идет на 2, а другой на 3
(это и у Бетховена —см. вариации в Алегретто 7 симфонии, к примеру), но тут и всякая
нечетность (как мило-женская «чертовщина») обвивается, увивается: на 5 и на 13 и во­
обще Бог весть сколько звуков проскользнет-проскочит в пассаже, пока ударная раз­
мерность совершит свой шаг, — и все это живет-дышит-колышется, как волна... Да, Бы­
тие есть мировое «поле» (термин физики), но тут скорее — «море», а его первоэлемент
не «атом»-частица-корпускула (как это в германском мироощущении), но — волна.
И тут, как кстати и во Франции: свойственно развиться волновым теориям строения ве­
щества и света, — Френель и де Бройль, в отличие от Ныотона и Планка во Германстве.
Там корпускулярники-квантовики-количественники, тогда как тут, во Франции и
Польше, — «качественники», квалитативно мыслящие и радеющие о качестве налично­
текущей жизни, а не о ее количестве — «результате», «итоге» и «пользе», «форме» вы­
деланной вещи.
Это биение полифонии пульсов, как сразу разных орбит, на них сразу в спектре и ра­
дуге душа живет-звучит, образуя толщу — и ею всею дыша и живя и движась.
И вот эта поступь — в экстатически-трагическом Ноктюрне № 13 c-moll.

i
Какая Вертикаль! Глубочайшие басы недра и
соловьиный голос — разом задвигались, корни и

ьi ь с
крона: сдвинулось Древо, всею толщею разом за-
ощутило себя, заколыхалось, волна прошла, взята
струна. Будто вся толща истории Польши, всех
времен и судеб, и прошлых и еще имеющих
быть — тут пророчественно заголосила...
Ну а уж в репризе этого Ноктюрна, где биение
и на триоли, и на дуоли, — вообще все Бытие хо­
дуном пошло, затрепетало, все пласты его и уров­
ни свое дыхание влили!..
Этот первый аккорд, что срывает струну Бы­
тия снизу доверху и от него раскат идет, — как
Липа Кохановского, что ведь недаром тоже гла-
гольна: листвой слушает песнь, стихи под собою, а при дурных шумах — опадают воло­
сы ее, лысеет (см. фрашки «На липу» две подряд, на стр. 151)
Ну а так называемый «Революционный этюд»: тут раскат штормовых волн в левой
руке — и как гребешки пены, срываемые вихрем, возгласы экстатические в верхнем ре­
гистре, шествующие тоже диалогом, толщею. Ну да: они, вопия, — шествуют! Это же
по жанру — марш, ритм пунктирный, но как он усилен! Не только форшлаги-затакты,
но и дрожание каждого ударяемого звука, а сам затакт превращается в целую речь:
в возглас, лозунг, воззвание.
И, наконец, Траурный марш из сонаты b-inoll, 2-й, раскачивание на тонике и кварт-
секстаккорде VI-й ступени. Плагальные обороты характерны для славянской музыки,
в отличие от цепи: тоника-субдоминатна-доминанта-тоника, что — Рок германской му­
зыки... Это я позвонил матери спросить, в какой тональности соната с траурным мар­
шем, и она с ходу мне подкинула кучу музыковедческих соображений: что у Шопена —
хоралы, хоральность и в ноктюрнах и прелюдиях, и это от католичества. Что все —тан­
цевальная стихия, и внутри нее — все прочее: и марши, и шествия, и траур, и хорал. Что
в мазурках (как в работе своей о мазурках Шопена показал Пасхалов) — несколько ти­
пов бытовых мазурок: куявик, оберек и прочие танцы. Что в Шопене — естественный
симфонизм (как Асафьев говорил). Из микроэлемента — все, как в раскачке темы

ПОЛЬША 85
бе-молльной сонаты, задыхающейся (что в траурном марше — мерной станет). И он пу­
ще симфонизма Берлиоза. Что он подготовлен романтизмом: Шуберт-Шуман...
— Но Польша —романтическая страна, по преимуществу, страна несбыточностей, —
я вставил...
— И это в романтизме конфигурации из мелизмов пошли — сравни у Вагнера
тематизм...
Но это все мне надо перевести в мои космо-психо-логические понятия; а сейчас пол­
день, сил у ума нет, изошли — и я прекращаю умозрение сего дня.
Пойду побегать — и отнесу матери писание сего дня — про музыку: надоумит. Вече­
ром — поговорим, покажет мне что... за роялем.

Разговор с матерью-музыковедом

23.3.86. С матерыо вчера сидел: Шопена мне показывала, наигрывала. Сказала, про­
читав, что верно я угадал, что волнуется все пространство меж опорными звуками.
Только поморщилась, что я назвал это «мелизмы»: этот термин узок ей показался.
«Фигурация» — вот что у него развилось из «мелизмов» классики.
Да, то, что были «связующие пассажи» — даже у Бетховена еще, тут превратилось
в главную жизнь духа музыки: так называемый «аккомпанемент» затмил в диалоге —
и самый голос темы и мелодии: она вся обросла, заросла в окутывающей листве волну­
ющейся и дышащей музыкальной «среды», которая стала сувереном-творцом, делаю­
щим погоду.
Раб стал господином: поднялись массы стихий и захлестывают в своем прибое ска­
лы твердей — опорных звуков мелодии сих, аристократов музыки. Так что именно
в фактуре своей музыка Шопена — революционна и третьесословна, демократична,
мятежна...
Но именно потому, что столь вздыблено поле-море бытия, тем нужнее опоры и сваи,
могущественные вертикали-оси. И вот они — в хоралах, в аккордовости, когда мощны­
ми древесами прорастают с басов до флажолетной звучности — колонны воздвигаемых
храмов, костелов, что связуют Небо с Землею. И сколько прелюдий и ноктюрнов —
в поступи хорала! Напр., № 20, Ларго в до-миноре... Да и та, светлейшая, № 7 в ля-ма­
жоре, что я разбирал вчера, — тоже вся из хоральных вертикалей.
И в немудрящей мазурке вдруг середина — в хорале, в коем задумывается и прихо­
дит в себя мятежное смятение, что вихрями душу вскручивает — до безумия — в этю­
дах, особенно...
— Но откуда же в Шопене, при всей романтической неистовой эмоциональности, та­
кая конструктивная воля и ясность? —допытывалась мать. — И ничто не пропадает: вон
как из мотива бе-мольной сонаты — все развитие!..
—То внутренняя форма, —думаю. — Самомера внутренней жизни души, гармония и
пластика, автаркия: без внешних видимых рациональных стен и граней (что во герман-
стве: четкая, даже количественно-тактовая разработанность сонатной формы, при чем
даже ремесленник бездарный может удобоваримые музыкальные изделывания созда­
вать).
— Вот у Шумана, — сравнивала мать с Шопеном, — тоже порывы, искусство вариа­
ции, капризные изломы мелодики, овеваемой порослью фигурации, но наряду с гени­
альным и банальное бывает. И главное — недостает развития, энергии дыхания...
— Да, интенсивная внутренняя жизнь человеческой Психеи, как космической Во­
ли, — вот Шопен.
Вслушиваюсь и вглядываюсь в движения левой руки в теме бе-мольной сонаты. Да,
истинный накат снизу вверх: разгон — и удар, как волны. И эти фигуры постоянны

86
у Шопена. Причем ритм, задаваемый одним голосом, в правой руке, допустим, не сов­
падает по вертикалям с другим, а диалогичен — и получается биение и клокотание сво­
бодно-гармоническое. Такая магия!..
Еще и виение пассажей. В отличие от линейных прокатов германской классики,
тут — не просто орнаментальная извивистость, но сказуемость, будто речитатив и речь
сопрятаны в этих опеваниях: пассажи состоят из такого рода извивов, так что как бы об­
ходится с обеих сторон и минуется в каждой точке возможный центр музыкальной ду­
ги, — и она идет рвевать-огибать следующий, что тоже не ударяется — не называется,
не именуется. Апофатически. И из таких цепей-гирлянд, как ветвей, состоит фактура
дышащей музыкальности. Тут тоже — грация и учтивость, изящество и поклон, а
не впрямую...
Из-за этой учтивости звукописи Шопена «салонным» композитором ославили наши
упростители в свое время. А снобы, с другой стороны, его именовали «банальным» —
из-за демократичности и певучести, так легко восприемлемой. Та же участь и Чайков­
ского у нас постигла, пока Асафьев (Игорь Глебов) не растолковал в Чайковском сим­
фонизм мощной жизни внутреннего человека — и народность... Так и у Шопена — из на­
родных танцев корни. Вот в мазурках: начинается куявик, а вторая тема в ритме «ма-
зур» — с акцентами: кроме законно сильной доли — еще и на второй трети, а всплеск
третьей трети — как удар-прискок шпорами, залихватский... И вдруг — хорал...
А вот мазурка № 15: наигрыш волынки 4 такта. Потом —оберек. А в середине — ма-
зур. Затем — куявик...
Спрашивал я мать: в соотношении с германской и русской музыкой мне взвидеть
Польскость надо. Как тут?
— Славянское в Шопене — плагальные обороты: Тоника — Субдоминанта, без Доми­
нанты; Тоника и Шестая ступень... Также лидийский лад: повышенная 4-я ступень. Ди­
атоника. Пентатоника часто прослышивается в мелодии.
Я думаю: вольное обращение с Временем, с устоями такта — вот и в Польскости и
в Русскости, в отличие от Германства, где оно —четко. В русской музыкальности вооб­
ще, при распеве и протягивании мелодии, трудно уловить грани такта, размерность. Да
и размеры на 5, не квадратные — в ходу. Но тут это — аморфность существования, энт­
ропия и космос Небытия еще, до образования...

Малое Резюме Польства

Вчера по рощице нашей побегал —и представлял, как я буду рассказывать свою Фо­
нетику стихий на конференции лингвистов.
— Вот, например, берусь я выяснять польский Космос. Шипящие — мне подсказ: за-
гашение стихии огня — влаговоздухом. Проверяю — Шопеном. Клубление волнующе­
гося вокруг мелодии, темы — пространства: фигурации, пассажи, дух дышащий в «ак­
компанементе» —это тоже активность посреднических стихий: Воды и Воздуха. Пасса­
жи Шопена, фактура трепещущая его, рокотание и дрожь —это аналог Шипящим в фо­
нетике. «Р» — как «Ж»: то — оженствление мужского, -ургийно-гордынного начала ог-
неземли. Сухое тремоло «Р» = биение языка (и у пламени —язык) во рту о стенки-ска-
лы, о небо-нёбо и горы-зубы, при «Ж» передвинуто вперед и опущено чуть вниз,
ко влажности озерца слюнного при нижнем ряде зуб и губ...
Или возьмем феномен Мирового Древа. Везде вроде оно есть как модель. Но важ­
ны акценты. Например, во германстве —это Stammbaum. Мы переводим «родословное
древо», но тут «ствол» — «штамм» задает смысл: сила осевой опоры, голая вертикаль и
ее этажи, откуда сучья — уровни, балки и перекрытия. Древо читается по модели Дома
Бытия. Stammbaum — что Haus. Да и само Baum от bauen — «строить», «созиждеть»,

ПОЛЬША 87
так что «крестьянин» во германском сознании это не земледелец, а тоже «строитель» -
ургийность подчеркнута и в том человеке, что среди -гонии матери-природы вроде
живет...
А в Польскости в той же модели Древа — Листва важнейше ствола. Вон Липа Коха­
новского: от листвы — и шелест-звук, и пенье птиц, и тень, и цвет, мед и прохлада от со­
бираемых веяний с поля. То же и у Шопена: вертикали аккордов, хоральность — в диа­
логе с волнующимся виением фигураций, в чем Логос влаговоздуха волит и глаголет.
В России же не одиночное древо, а Лес будет моделирующим тут. Артель и собор де­
рев. Если Липа Кохановского — это Дерево как Лес: в Дереве — богатство Леса (таков
индивид польский, личность), то, одиночное дерево в русском сознании — как и лич­
ность отдельная —малозначимость, и потому Кольцов, когда ему надо аналог Пушкину
взвидеть, — рисует Лес.
Германское древо — Ясень-Игдразилль скандинаво-германской мифологии. Ясень
славен крепостию: на древко копья идет и рукоять меча.
А Липа — что? Субстанция ее — липова: дута, значит; не тем ценно дерево, не ство­
лом, а листвою да цветом. На мед идет: сласть и жизнь. Германское же древо — на силу
и смерть...
«Штаммбаум» — тут «шт» — сухость там, где в «ч» «тшчь» и в «щ» — влажность.
Болгарское «шт» на месте наших «щ» и «ч» — тоже о сухости космоса глаголет...
Но еще о Шопене я набегал соображений в рощице несколько. Когда вслушиваешь­
ся в гимны устойчивых держав-народов, там покойный, увесистый марш: поступь Дер­
жавы, наличное существование ее субстанции. И протяженное пение, и ровные дли­
тельности — как в теме «Оды к Радости», к примеру, из 9 симфонии Бетховена (лишь в
конце — пунктирец в ритме). Хотя эта тема скорее —хоральна, религиозна: именно в бо­
жественных песнопениях — и ровные длительности, и мелодия плавная, без скачков.
Пунктир маршеобразный — поступь Кесарева уровня Государства (например, совет­
ский гимн на монотонии построен). И когда с этой точки вслушиваюсь в Шопена, у не­
го такого не нахожу (как «фолькслиды» — народные песни-марши у Шумана и Грига),
а либо хорал, либо мятежное клубление.
Хорал —монотония мерных аккордов —уровень веры: у поляка есть Бог, точнее, Ве­
ра и Матерь Божья, и есть — «я». Но нет — Кесаря, короля, Царя в голове, Государства...
В каком еще гимне возможны такие стихи:
Еще Польша не пропала,
Раз мы живы сами!
(пер С. Кирсанова),
— как в Мазурке Домбровского, сочиненной Выбицким, ставшей польским гимном?
Значит, залог Польши — не она сама как субстанция и родина, а она зависит — от нас,
личностей, их она — функция, наших жизней, душ и воль. В русском самочувствии, на­
против: мы все можем сгинуть и не важны, а Русь, Родина — самообеспечена бессмер­
тием: «Была бы только Родина богата и счастливая...» «Пред Родиной вечно в долгу».
И по-русски бы наоборот пропеть:
Еще мы не пропали,
Покуда цела Россия...
И вот вслушиваюсь в «Революционный этюд» Шопена. Там марш, гимн — прорыва­
ется Кесарев тип мелодии. Но как? Не спокойно-утвердительно, а взволнованнейше-
восклицательно: на приступ, на стену карабкается эта мелодия, из последних сил и
с жертвой крови!.. Так что есть там — напряженная жизнь и субстанция личной души
в раскатах ее волнений и порывов. А Родина — как вопрос и восклицание, цель, но
не наличность? Она — взыскуема, центр стремлений, но не ударна; так обиняком обхо­
дится в пассажах-фигурациях ударная нота: венец есть, а вокруг чего — нету... Нету на-
лично, материально, но есть — в душах как центр устремлений. Так что духовность и

88
спиритуализм Польскости тем подтверждается (странно «твердью» подтверждать ду­
ховность, которая — эфирна, летуча, бестелесна!).
Итак, кесарево-государственная интонация во Польскости — не в покойно повест­
вовательном предложении, но в вопросительно-восклицательном, в этом модусе —
не в статусе; ибо в модальности пребывает, заявляется: как возможность, потенциал...
И еще думал, бегая, что сопоставление Шопена с Шуманом — не корректно.
Хотя оба — романтики и современники и даже на «Ш» оба и «н», но Шуман в гер­
манской традиции знаменует только себя: после Баха и Гайдна, Моцарта и Бетховена,
Шуберта и Вебера. А Шопен во Польскости осуществляет весь перечисленный ряд.
Потому он — и Бетховен иольский, и Шуберт, и Моцарт, а не просто композитор —
«романтик»...

Дама вернулась из Польши. Беседуем

24.3.86. К Гале Сахаровой* вчера ездил забрать свою рукопись о музыке — и разгово­
рились о Польскости. Она как раз ездила туда в туристскую поездку 15 лет назад, и я
стал ее про удивления ее расспрашивать.
— Ну прежде всего — к женщине галантность. Назад, сюда приехала —как будто сов­
сем в дикость в этом плане. Пани там растет в таком самочувствии, что раз она женщи­
на —она красавица...
— У нас же, напротив: и красивая женщина себя дурнушкой полагает, стесняется...
—А в мужчине — осанка, расправлениость плеч и походка, и орлиный нос. И — гор­
дость и хвастовство. И веселость...
—Не наигранная? Не напоказ?
—Нет, естественная, непринужденная...
—Значит: веселость — и право имею: жить, радоваться!.. А ведь это из вытесненнос-
ти геополитической — объяснимо: раз ничего не светит в этом плане впереди, то все —
здесь и теперь: имеем право брать от жизни сейчас и самоутверждаться... В русском же
человеке — иное чувство: вина жить, будто не заслужил, застенчивость отсюда и стес­
нительность, как бы первородного греха в себе чуянье след. И в этом русский вариант
христианства —смирение, терпение, кротость. В Польскости —любовь к Матке Боской,
которая молодая пани, panienka, и королева еще.
— Так что и светскость добавляется ей в атрибут, — Галя подхватила.
— Ну, королева она небесная, покровительница Польши. А в поляках — готовность
на жертвенность, сораспятие, так что себя считают Христами тоже — и ревность даже
к Нему: мы тоже — сыны Матки и ее возлюбленные!.. А Пан Бог вполне оттеснен
в малозначимость, как и Отец, и Король в Польскости.
Да, в Польскости то, что отнята независимость, что потерпели поражение в земно-ге-
ополитческом плане, усиливает их вертикаль в духовность и в культуру и комплекс пра­
вомочия: разя выстрадал —то посторонитесь! Пан герой-жертвенник идет!.. Вы мне ви­
новны и должны, а не я вам. В русском же человеке к исходной застенчивости добавля­
ется и вина побед ныне над всем миром: усиливает это комплекс вины перед другими —
в их дела влезли, а чему научить можем, когда сами — в лаптях?.. Но снаружи — напро­
тив, начальственная наглость и хвастовство! А внутри — жучок субстанциальной небы-
тийственности грызет, никуда от него не деться....
В поляке же наличная бытийственность существования его как человека — как бы
подкреплена и втвержена еще и слабой субстанциальностью Польши как наличной дер­

*Музыковед, ученица моей мамы в Институте им. Гнесиных. — 25.3.2002.

ПОЛЬША 89
жавы в мире. Будто по гимну живут. Раз «еще Польска не згинела, пока мы живы»,-
значит: чем больше и ярче я живу —тем больше Польша живет и полнее: я — одна из ее
необходимых опор — и потому осанка во мне и стать, и походка, и шествие. А русские
мужчина и женщина — чуть свиты, съёжены, пригорблены —так ходят, будто угнетены
стыдом каким и неправомочием. И глаза отводят...
Вон как рассуждает Пан Бжезани в поэме Словацкого «Ян Белецкий»:
Наш польский край — готическая башня:
В ней тысяча колони — подпора в храме;
Пусть выпадет одна, — какою силой
Ты сдержишь храм? Все ляжет грудой праха!
Я выпаду! Пусть гром разит с размаха,
Пусть рухнет все — и станет мне могилой!..
(пер. А Коваленского)
(Ю лий Словацкий. Избранное. М.,
1946, с. 68-69).
Это он — в ответ на унижение со стороны короля, кто предпочел ему Яна Белецко­
го, — и потому правомочие чувствует — отмстить выскочке: сжечь дом и запахать....
Но тут Логос нам важен! Значимость Одного! Все от него зависит. Отсюда и «либе-
рум вето»: когда Один имеет право преградить путь всем! Вот Польский тип соедине­
ния Единичного и Всеобщего, на каковом соотношении Логика строится везде. Если
в Элладе меж ними вклинивался «средний термин», как в силлогизме, а в германской
классической философии категория «особенного» — как посредство меж этими полю­
сами, то в Польском Логосе Единичное равномощно Всеобщему, часть равна целому —
как и в теории множеств бывает (когда множество четных чисел равно по мощности
множеству всех чисел).
Отсюда — неважность счетности и количественное™ и счисления здесь в рассужде­
ниях, а важность качества... В Российском Логосе же Единица = ноль (такое уравнение
у Маяковского), а важны Все, Много, Большое, Большинство, большевики и т.д. Здесь
даже напротив: полная незначимость единичности и ее утопление в субстанции Целого.
Вот и полярность — во столь близком по пространству и этносу и по языку славян­
ском народе! В Польском Логосе Единица равна Всем, любому количеству, большинст­
ву. А в Русском Логосе и шкале ценностей Единица и Личность — нулю равна, никак
не принимается во внимание и счет —ее жизнь и душа, и качество и суждение, и «я».
— Но «один за всех — и все за (вместо) одного!» — это разве не значимость одного
выражает?
—Да ведь тут это «за» много значит: заступаться — и подменять, но и прятаться друг
за друга, что и совершается ныне у нас: когда все прячутся-увиливают от самости и от­
ветственности — за Одного Генерального, а он — за единодушие всех, так что все этим
парализованы и тонут в субстанции — в неразличеиности и недеянии.
Так что тут тоже своего рода «вето», приводящее к параличу всякой идеи и дела:
в Польше один своим вето отменяет решение всех, большинства. Тут — «вето единоду­
шия»: раз все — значит, никто и ничто, все потонуло в неразличеиности и энтропии,
в мареве субстанции безличной, до рождения человека, значит, в Материи-земле...
От Голоса тут своего отказываются: «голосовать» значит — «отдать голос»...
Но вернемся к удивлениям Гали Сахаровой в Польше.
— Очень элегантны: Варшава = Париж, говорят.
— Ну это — их постоянная ориентированность на французскость: и в католичестве,
и в культе женщины, и в тщеславии-светскости...
— Замечают, как кто одет, до деталей. Один знакомый заметил, как у жены с ногтей
чуть лак сошел...

90
—А у нас — Пьер Безухов: идеал естественности и небрежности, быть естественным
человеком. Краса ногтей Онегина — нерусскость, европеизм...
Из литературы польской вспомнила Ежи Леца — Афоризмы...
— Тоже жанр французского Логоса: максимы, афористическая проза...
—А Станислав Лем — «Сумма технологии»?
—Тоже — в диалоге с «Суммой теологии» Фомы... Однако тут Вы мне подали мысль
и большой сюжет. Ведь Лем — мыслитель: через него в Польский Логос проникнуть
можно — в современной ипостаси. И сравнить его — с конструкциями Уэллса, Бредбе­
ри, Воннегута и других фантастов. «Формула Лимфатера» мне запомнилась: человек
изобретает схему существа, что, осуществись эта формула, отменит человека, — и унич­
тожает свой открытие...
— Еще «Записки Иона Тихого»: путешествует человек по разным мирам и описыва­
ет разнообразие устройств...
— О, тут тоже к Логосу выход: «А что если (бы)...?» — вот формула польской думы
неотвязной — уж два века, после раздела и утраты... «А что если бы Польска не сгииела
(как держава)?.. Что могло бы быть?» — вот modus sensiendi = способ чувствовать и
мыслить тут. Вытесненность из реальности и действительности и кинетичиости бытия
—обострила и усилила Потенциал и Модальность и предположение Возможностей: так
напряженна о них дума, что они — реальнее реальности становится.
— А в «Солярисе» помните? Там реализуются думы и мечтания и навязчивые идеи
людей, их внутренняя жизнь и подсознание: Солярис их читает и знает — и воплощает...
—Да это — как в «Дзядах»: воскрешение образов умерших, но живущих во мне, в па­
мяти, внутри души, в ее складе — и вот они — предстают...
А, кстати, Солярис — это же дышащий и волящий Океан! Влаговоз-Дух! Король
Влаговоздух — как «Король Дух» Словацкого! Океан — как живое всесущество и
демиург, и Бог! Если по иудаизму Бог — это Огнь поедающий и ветер и гром, и столп
Огня, то тут Бог имеет во стихиях себе соответствие — Океан водо-воздушный
по субстанции...
Да, это любопытно бы: сравнивая построен™ современных фантастов, обнаружить
их вырастание из простонародного корня в каждой национальности!..
Через «Солярис» к кино перешли польскому:
— «Пепел и алмаз» —я заговорил. Вот что за скобками Влаговоздуха, как на центри­
фуге бытия, — выносится: о одной стороны — прекрасная твердь (но безжизненная), а
с другой —зола, пепел... Однако, Пепел —это же и от умерших... Тут — в эту идею вход.
В поминовение... Так что надо еще в Пепел вдуматься...
Однако же Алмаз и Пепел остаются — после выжигания: стихия Огня. «Огнем и
мечем» Сенкевича воспомним: как горнило испытаний. Огонь для Польскости — это
Исторический мир: ее трение-растирание между Германством и Россией — и тут
жертвенность. Ее Крест и распятие — это Огонь: вражды, злобы, жертвы, боли, стра­
дания. И воплощение ненавистного — это Огнеземля тевтонства, антипод своему род­
ному Водовоздуху.
Кстати, если во Французском космосе я у Декарта отметил «Клубление теплого вла­
говоздуха» (жар, как ипостась стихии огня), то тут влаговоздух — прохладный.
Вот и мой подход: предопределение каждой личности ее причастностью к тому или
иному национальному Космо-Психо-Логосу, как к своей субстанции, — русск: утопле­
ние индивида в мареве Целого... То-то и бунтуют многие против этого моего взгляда:
будто Рок, НеСвобода!..
О религиозном вчера с Галей Сахаровой говорили. Ее подруга Таня вникает в хрис­
тианство: как это совершился переход к духовной религии?

ПОЛЬША 91
—А как? Уже в иудаизме, —я включился соображать, — Бог был понят как Дух. Хо­
тя тут обряды телесные... Но потом: удары истории, поражения и вытеснения — и что
ничто человеку не светит в телесном устроении живота. Вот и вцепился в небо...
Но то же и ныне. Мы сейчас изжили такое идолище: социализм, упование на земной
рай. И тут — снова духовная жажда и взыскание...
— Вот Вы себя «романтиком» называете...
— Да, поскольку несбыточность мне реальнее наличности. И Польша — романтиче­
ская страна по преимуществу, как вытолкнутая из мира сего. Так что романтизм для
Польши —это не определенный период культуры —начала XIX века, но постоянная си­
туация и сущность...
— Так вот: романтический и гуманистический идеалы размолоты позитивизмом
XIX века: обольщения и богов свергли, а ничего не дали взамен — и мы в этой ныне
ситуации...
— Нет, мы не в этой ситуации. Как раз XX век начал с опыта предложения новых бо­
гов и идеалов: социализм-коммунизм, Ницше и проч. — и пытались осуществить их: ре­
волюции разные — и вот крах. Так что мы имеем урок краха новых идеалов — идолов-
кумиров —тот опыт, которого не имели люди XIX века, обольщавшиеся насчет будуще­
го: там Белинский, Герцен, Гоголь...
— Но Достоевский уже провидел-у гадал...
Но и он обольщался: «народ-богоносец» и «всепонимание» русское, и что мы при­
званы научить все народы... Так что мы богаче прежних веков: вразумления нам пред­
ложило Бытие —те, которых ранее не знали, когда интеллигенция чуяла вину перед на­
родом — и накормить!.. Теперь народ накормлен — и стал Начальством, а я и люди духа
—самые парии. И никакой вины и долга перед народом уж не чувствуем: освобождены
—самим народом!..
—А какова ж роль Логоса в новой религиозном возрождении?
— А вот какова: тыркнулся в политику — мат, смекают: тут путь закрыт, безнадега;
суюсь в науку, учусь — не утешает, научения не дает; суюсь в материальное стяжание —
тоже пустота и тоска. Так Разум, перебравши возможные пути-сферы существования,
приведет к тому, что единственно возможно — это ты и я = Любовь. Там — семья. Ков­
чег. Тут взращивать все — самоначинать творить пространство счастья и разумной
жизни.
— То есть не Всем вместе, а — Каждому? Так?
—Да, самоначатие островное, родниковое. И тут, в рождестве, глядь — и Бог при нас!
Самое высоко-небесное оказывается ближайшим и земным!
Но также и весь мир ныне, и на Западе; прошли обаяние потребительством-серви­
сом, прошли сексуальную революцию и новых левых искус; проходится еще, правда,
стадия технократического ошаления — и у нас, и там, но уже все свиваются — в семьи,
в домы. И тут —живой родник, и Бог снова с нами... Так что отчаяние в социально-зем­
ном устроении подталкивает нас на встречу — с Богом! Как хорошо! Кнутиком неудач
и я приведен — к простому и главному...
— Я с Валерием Гаврил иным тогда, 2 года назад, говорила, и он: что в ближайшие
5-10 лет люди отойдут от изысков —и потянутся к простому и говорящему о главном...
— Верно. И я так. А как Вам мой текст жизнемыслей 79 года о музыке?*
В таком он русле — или сложен и барочен-изыскан?
— Нет, о главном и просто. Хотя, конечно, трудные материи затрагиваете.
— А нет там ошибок, неграмотностей музыковедческих?
— Нет... (Наверное, не читала...)

*Книга вышла через 20 лет после написания: «Музыка и световая цивилизация». М., Вузовская книга.
1999. - 25.03.2002.

92
Трехтактность музыки и истории Польши

26.3.86. Предал я Польскость на эти дни, но она — не згинела!.. А тянет снова к себе:
ее промышлять — как мне якорь спасения среди мельтешащих и засасывающих сует.
А опасно прерывать несущую тебя инерцию труда: ослабнет полет, утратится высь воз­
зрения -и зашамкаешь плоскости и глупости... Так что, пока не опал и не обмяк совсем
тюфяк твоего дирижабля — надувай ветрами ассоциаций — и возлети... А начни — с че­
го угодно. Хоть с такта мазурки.

Ну да вслушался: ; 1 Л J J I
>
или: IJ J
>
П I

— т.е. плюс к ударению на законном начале такта —акцент или на средней или на по­
следней четверти, точнее: трети такта, так что все индивидуальности получаются акцен­
тированными, но по-разному: имеют чем выделиться, выступить, самостоя и самостоя
(т.е. и сами собой стоят, устойчивы в бытии — и стоимость — цену свою знают-имеют).
Но тут еще и важность средины, а не верха (начала, причины, головы, неба) и низа
(земли, конца, цели, результата, следствия). То есть опять же — насыщенность здесь и
теперь, где я, человек ныне живущий, солидарный по составу с посредническими сти­
хиями: вода и воздух.
Но тут — в биении ритма мазурки —разнокачественная ударность сказуема; законен
по счетности удар на сильной доле такта первой: это просто отведенная роль индивиду
по месту в Целом, безличном еще, форма ему и функция. А вот в ударении на второй
или на третьей, «незаконных», с точки зрения структуры такта точках-долях, — «выкаб-
лучиванье» самости выпирает: имеет шанс выскочить-выпереть (вся эта лексика оскор­
бительная — из русского отношения к выделяющейся личности — как к выскочке;
в Польскости же это позитивными бы надо обозначить словами: «выделиться», «рас­
крыться», «сказаться», неординарность свою творческую проявить...).
Но в итоге — грация прихотливой ритмики, ускользание от рационалистической
мерности и размерности. Вроде бы и не должно быть так, не логично, что в такте на три
четверти ударны первая и вторая доли — абсурд! — А вот есть, налицо — и красиво!
Причем первая доля выделена может просто силой удара, а вторая — скачком ввысь,
в верхний регистр, а третья — размахом, как щелканьем шпор... и все — по-разному...
«Незаконно, а вот — есмь!» — вот Польскости и ее Логоса заявление. И
у Маяковского:
«На Польский — глядят, как в афишу коза...
На польский выпяливают глаза
В тупой полицейской слоновости.
Откуда, мол, и что это за географические новости?..»
(«Стихи о советском паспорте»)
Эпизод политической независимости Польши: 1919-1939 — вопрос для «тугой по­
лицейской слоновости», для рассудка, судящего по большинству и количеству: такой
межеумок между Германией и Россией (Большими!), как Польша, — не имеет права и
смысла существовать, если точку зрения количества как ценности принимать: должна
быть поделена-растоплена между сверхдержавами сими. Но если ценить качество, уни­
кальность и личностность в бытии и ему радоваться, то Польскость на этом месте без­
мерно надобна — как хотя бы элегантно-французская прокладка между тупыми «слона-
ми»-мужланами во Геополисе: как Пани и Вечно Женственное...
Но вообще вопрос политически независимого бытия — вопрос, и рана, и проблема
для Польши... Вот мои милые полонисты, коллеги по Институту, стараясь помочь мне

ПОЛЬША 93
обрести суть Польскости, — на разные пункты, эпохи указывают. Так А. В. Липатов —
на тексты до потери независимости: тексты Возрождения и Барокко... Потому что в на­
чале XIX века — в романтизме все перекошено самосознание этой раной и проблемой...
— Вот потому-то мне и видятся, по крайней мере, три такта в становлении Польско­
сти: с X века по конец XVIII — это тезис, наивное существование в раю самости-неза­
висимости, как в Эдеме, у Бога за пазухой. И тут Польскость есть — как бы «в себе», но
не стала самосознанием, «для себя». XIX век —раздел Польши и романтизм —антите­
зис: грехопадение и изгнание из рая, несчастье и проклятье. Но зато — приход к само­
сознанию: через страдание вырабатывается свой Дух... Но уже со второй половины
XIX века — в «позитивизме» начинает изживаться эта романтическая односторонность
и субъективизм, и вот век XX мог бы дать некий синтез: попривыкли жить в новости за­
висимости (что уже и «старостию» с веком целым стала), и даже новость независимос­
ти — игрушечной и в пиру во время чумы —себе на время получили (1919-1939). И то,
что она скоро была отнята, — должно утвердить Польскость, что не надо на это делать
ставку и тут себе субстанцию искать. Она более не от мира сего — геополитического,
но более — в быте, языке, духе, культуре, нравах — а политические союзы и устройства
и присоединения: кто тебя будет гребать, Пани, — можешь отдавать им дань («по­
людье» — как «погребье») обесчувствив свое тело в эти стороны...
Но такое самочувствие и самосознание (что кажется, может показаться даже цинич­
ным), — надо было выработать-вымучить за век целый. Сначала Польша не давалась,
сопротивлялась бесчестию: легионы Домбровского, восстания 30 и 63 гг. Но потом —
перестала обращать внимание на насильников, стала жить и делать свое дело, игнори­
руя их просто — и вот расцвет культуры и Духа рубежа веков: XIX-XX.
Так Августин в «Граде Божием» размышляет над монахинями, обесчещенными рим­
скими воинами: как им быть и себя ощущать, виновны ли они перед Богом и как на них
смотреть христианам неоскверненным?.. — и приходит к выводу, что нечего им себя ко­
рить и считать девами второго сорта — напротив: они превзысканы этим страданием
плоти — и на высший подвиг ко Богу поставлены...

Феномен «Солидарности»

Вот почему так божественно эстетична эпоха «Солидарности»: 1980-1981 гг. Тут как
раз выстраданный за историю Польши и разные ее модусы политического дыхания —
метод метафизического сопротивления: без воинства и крови, не нарушая законов, ус­
кользнув из власти Социума и аппаратное™ его, —жить лихо и празднично —пусть го­
лодно, что тоже добавляет и этот оттенок к имматериальное™ сего духовного — более,
чем трудово-профсоюзно-ургийного движения, хотя оно такую форму имело. Как рели­
гиозную форму имели выступления в средние века и в Возрождение, так и ныне, в век
ургии и рабочего класса, — и религиозно-духовные движения, метафизическая жизнь
духа могут в форму рабочего движения одеться и предстать.
И само название: «Солидарность» — от «солидо» = «твердое тело», по-латыни...
Тут влаговоздух сплотился — и свою твердь образовал — волею духовного творчества
и радости, и любви! «Еще Польска не згинела, пока мы живы», — вот мы и зажили! —
и усилили субстанцию Польскости этим духовным усилием и творчеством — в Небо,
неуловимо властям! Недаром и птичье-крылатый знак V — «виктория»! — показыва­
ли = новый облик крыл Орла на гербе Польши. И не в том победа, что они победили
на земле и в политике, и вещественно, — это как раз бы было поражение сущности
Польскости — но вся мистерия и драма Солидарности по классическому польскому
сценарию разыграна: в некоей межеумочности Времени и Пространства: чуть упреж­
дая события, не выждав, не добившись и мелкой пользы, хотя могли — но тут взыску-

94
ем Абсолют! — и на этом «погорели»: сорвались и проиграли — внешне. Горечь обиды
снова и «поражения». Но было ж это! Полтора года ликования и Свободы! А больше
и не вынести, может, человеку — состояния Праздничности и Пасхи! То был всеполь-
ский масленичный Карнавал, воспоминаниями которого будет питаться дух народа —
десятилетия...
Да, неудача, но уже не как при восстаниях 30 и 63 гг. — без тех кровей. Более муд-
ренько и умненько и с юмором к политике, с иронией и скепсисом, что порожден опы­
тами истории: воспитаны уж поляки — и дальше будут, и еще и не можем знать, к чему
и в чем. Пока лишь мы обобщаем наличность — как сложилось за десять веков... Но, мо­
жет, совсем в иное повернется все... В «итоге»-то, Человечества...
В Мицкевиче Польша лишь открыла себе новый свой статус и принцип (не «новый»,
а сущностный, быть может) — выпертость из геополитического уровня в духовно-мета­
физический — и переживала эту исключительность свою как трагедию и страсти Хрис­
товы: сораспятие («Польский пилигрим»); и выражение лица его (Мицкевича) — над­
менно: горд поляк этой торжественной превзысканностию на жертву...
А Лех Валенса уже — хитер и с брюшком, веселый поляк. Если тот — Дон Кихот,
то этот Санчо Панса Польскости. Но выделать такой вид-тип человека — требует дол­
гой работы истории: чтоб донкихотство в Санчу Пансу-простолюдина взошло и там
преформировалось! Конечно, в более жизнеспособную смесь: ведь раз «Еще Польска
незгинела, пока мы живы», — значит, нам надо жить, а не умирать в жертвенности,
штурмуя стены и с кавалерией — на танки!.. В шопеновско-героическом жесте, после
которого — откат и распластанность — и скорбь...
Вот почему мне страшно интересно проникнуть в сложившийся статус кво Польско­
сти — на рубеже XIX-XX и далее, включая и эпизод независимой Польши. Но — гово­
рят мои полонисты —лучшее у нас не переведено. И все же... Если я уловлю этот успо­
коившийся вид Польскости, уже при сути своей, даже «мещански» живущей, —я задним
числом повысмотрю иначе и романтизмус — возлюбленный мой и всех...
Мои полонисты мне помогают. Я такие им анкетки-списки предлагаю: 10 основных
произведений польской литературы. Каковы репрезантативны — для XX века? Поль­
ские фильмы. Поляки в Науке —какие области им хорошо даются и славны где? — и т. д.
Вот уже Оля Медведева мне и идеи, и образы подкидывает:
Мотив реки важен: «Над Неманом» Ожешко, «Фараон» Пруса (там Нил мистичес­
ки обыгран-понят), «Вернвя река» Жеромского.
А об отношении поляка к земле — «К земле приписанный», 10. Кавалец автор. «Ро­
ман плохой, — она пишет, — но показательный: там герой чуть ли не ест землю. Или ро­
ман того же Кавальца “Танцующий ястреб”, где человек когтями вгрызается в землю —
в глубь, в чрево земли».
Что ж? Эта вцепленность в землю —как в событие —от влаговоздушной неприкаян­
ности и неприземленности: все-то во воздухе слоняться, как упырь?.. Хочется кровуш­
ки напиться и возжизниться — и к вертикали внизу присосаться. А то все — в вертикаль
горе вытесняется поляк...

Исход поляков и исход евреев

Также обратила О. Медведева мой ум на идею исхода поляков (наподобие евреев! —


тоже аспект важный) и начертила карту расселения...
И перечислила причины Исхода: обучение, эмиграция, ссылки, заработки («За хле­
бом» — Сенкевича повесть, кажется. —Г. Г.), нынешняя эмиграция. Многие лучшие лю­
ди — не в Польше: были, есть и... будут.

ПОЛЬША 95
Это действительно — тоже феномен и сюжет для промышлений. Польскость вне
Польши — ее модус вивенди и смысл. Ну в XIX веке: Шопен и Мицкевич и Словац­
кий и вся лучшая Польша — в эмиграции творчество. Но они — центростремительны
в Польшу, домой вернуться!.. Потом же — более спокойно: нашли способ жить в дру­
гих странах, не смешиваясь и оставаясь поляками и храня субстанцию: в Чикаго по­
ляков больше, чем в Варшаве; говорят про него: «самый большой польский город
в мире»... Но это уже — вывоз Польскости, ставшей ценности и качества — и духа, и
тела, и ума-умения. Там она — создается ли? Или — вместе и в диалоге с метрополь­
ной Польшей? Все же ей надо быть! И в этом — отличие исхода поляков от Исхода иу­
деев: те без остатка территории Палестины и Израиля — выработали способ сущест­
вовать — в диаспоре —тысячи лет, крепясь Торой как Территорой своей! Т.е. — во Ду­
хе, в неуловимости его земными властями-странами, обретя себе родину. Это теперь,
обретя снова свое государство, евреи начали двояко существовать: и в «метрополии»-
родине, и в диаспоре. То есть — как бы по образу и подобию Польскости теперь стали
обитать в геополисе: и здесь — и везде = нигде...
И тоже недаром Польша столько притянула на себя евреев: к началу XIX в. их мил­
лиона 2-3? Не избирательное ли сродство — и по принципу судьбы? «Влеченье — род
недуга»? Узнаваемость — не в облике и телесности, а в метафизической глуби? По об-
лику-то Янкель — «жид» и «пся крев». А по мистике-то вон Мицкевич приравнивает
Польскости душу — к пилигриму в Палестину...
И, кстати, ирония истории и ее парадокс! Как гордилась-хвасталась Россия победа­
ми русского оружия! Суворов, взявший Варшаву, — и вот присоединена Польша и
на коленях!.. Но с куском Польши присоединили к себе 2 миллиона евреев, что к нача­
лу XX века стали наиболее революционно-активной нацией. Произошло свержение
Романовых, и под корень русское крестьянство было пущено Сталиным в по-троцкист­
ски осуществленной коллективизации: эксплуатация деревни городом, индустриализа­
ция и пролетаризация — за счет внутренних ресурсов, за счет разорения земледелия и
«человека земли» — ненавистного и презренного «ам-хаареца». Вот и славянофилам-
русичам нынешним сюжет: с одной стороны вину на еврейство возлагают за изувечение
России в XX веке. А с другой — кичатся величием русского оружия: расширением и
завоеваниями. Вот и завоевали себе — погибель и отмщение...
Вот гляжу снова на карту расселения поляков и на список причин сего — и смекаю:
А! Иного-лучшего захотели: обучение, заработки, — или особенные слишком (эмигра­
ция и ссылки)... На Руси эти причины не действуют, ибо лень и энтропия: довольство
тем, что есть, — вот хваленый «стойкий характер и терпение», так что ехать за заработ­
ками в чужие страны или за лучшим умом-обучением? — это разве что Ломоносов
при Петре... А потом и ныне — мы сами с усами: у нас — все самое большое и лучшее:
в том числе и Ум, и Истина, и Наука!..
Ну а для странных-особенных-инаковых — тоже не надо просить у чужих землицы:
своей хватает, есть «места не столь отдаленные», чтобы таких приветливо принять-
успокоить...
Итак, вот привилегия малых держав, маломестных или малонезависимых: есть при­
чина выталкиваться их активному «будному» населению и духовным людям, и творче­
ским. Незаземленны они, в отличие от страны с огромной тягой матери-сырой земли,
откуда и обескрыливание душ...

96
ПРИСЕСТ ВТОРОЙ

24.10.86. Распределю так: с утра и главное — буду Польскость промышлять-писать


и начитывать. А по усталости, во вторую половину дня, — считывать, составлять ста­
тьи и проч.
Итак: Возвращаюсь в Польшу.
Прервал я путешествие в Польшу в апреле, начав готовить «Лета в Щитове».
Потом — поездка в Алма-Ату и Казахский Космос, а с ним и книгу в издательство
«Жазуши» стал готовить «Образы мира кочевника, земледельца и горца». Потом — ле­
то в Болгарии, осень — на «Плахе» (Айтматова роман — писал про него), 10 дней
в Италии.
И вот — возвращаюсь из сует этих и легкомысленностей, в общем, — в глубокий, тра­
гедийный космос, где душу омыть, удерживая ее при главных идеях бытия: жизнь-
смерть, Бог и свобода, Личность и борьба.
Но — борьба с чем?.. С внешними обстоятельствами, неблагоприятными для Поль­
ши и поляка? Но ведь они, как нарочно, слагаются даже изысканно неблагоприятно:
изощряется история, чтоб многообразный мат, как многослойный пирог тут изделы-
вать: загонять поляка в ситуацию, где и так —мат, и сяк — мат тоже. А вот —живи, кру­
тись и будь человеком при этом! Совестью и личностью!
Это я фильмы хожу раз в месяц в польское посольство смотреть. И был один: как
сразу после вступления советских войск в Варшаву там поляки сопротивления, из Ар­
мии Крайовой, что бились партизански, оказались враги полякам, которые с нашими
войсками шли, — и как пошла братоубийственная война. И когда под конец —трупы, и
возлюбленная героя (он — поручик «наших» войск, она — связная при тех, кто прячет­
ся в лесах) юная — окровавленная, и тупой его ординарец зовет: «идем, там наши», —
этот в отчаянии кричит: «А это — не наши? Все — наши\».:
Пошли-навеялись чужеродные идеи, принципы, распяливают Польшу и поляка, и
разделяется и Польша, и раскол в душе людей — иррациональная драма и безнадежно­
безвыходная; неразрешимость! И мука и ужас!
И все же в этом именно —одаренность Польши Бытием: трагедия —она и несчастие
и мука, но она и дар превысший и для избранных натур и судеб народов и личностей.
И вот Польша оказалась — избранна, избранницей трагедии. Просто диву даешься, как
история, словно нарочно, изощряется ставить Польшу и поляков в многоэтажно траги­
ческие неразрешимые ситуации. Вот и с Варшавским восстанием — вспышка в воздух
оказалась напрасною с точки зрения практической пользы: ни немцам от этого нет
ущерба, а поляки — сотни тысяч лучших —уничтожены, свободу же так себе и не добы­
ли. В то же время на другом берегу Вислы, ухмыляясь, стоял русско-советский медведь
и ожидал, пока немецкими руками-пулями не перемелют тех смелых и больно гордых
поляков, что затем и советским бы доставили множество хлопот...
И вот потом — переплет: свои — расколоты. А отчего? От того, что не при себе,
а распялены на дыбе и кресте соседних интересов, ищущих своего через и сквозь них:
и германство, и российство, и советство, и Европа... А поляк — на Кресте этом пребывай,
прибит!
Но — и гордится этой призванностию высокой.
И даже — так мне кажется! — Иисуса бы собой подменить не прочь, оттеснить
из «сакра куоре» — из священного сердца Девы-Марии, Матки Боской и Королевы
Польши. И невесты-жены поляку!
Но вытесненность из низа, Земли — в Небо и воз-дух и в слезы (влаго-воздух) —это
приближенность к Богу и любви Девы Марии. В метафизическом этом святом прост­
ранстве —учет ценностей и побед иной идет, нежели критериями земных успехов и не­
удач-поражений. И поляки в сути и глубине душ знают эту победу — при поражениях

ПОЛЬША 97
внешних. Так затеяно и Варшавское восстание, так и ныне -- движение Солидарности.
Оба питают субстанцию Польскости: неуловимую и незримую, как невидимый град
Китеж.
И суть поляка в той степени реализована и причащена к этой сути, в какой он сам
выходит, вытолкнут в сию трансценденцию и по нему эта трагедия нездешности и «не-
удачливости» прокатилась, сказалась.
Вот и на этой неделе кино «Чужеземка» —по роману не помню, чьему. Там юная ода­
ренная музыкантша-скрипачка вышла замуж, но муж задавил ее талант — и увез в Тага­
нрог. Чужая она и в России, но и при возврате в Польшу на нее как на русскую смотрят.
И в семье средь детей и при муже чужая: не понимают ее души-призвания. И умирает,
в видении и слухе исполняя концерт Брамса: вышли все пассажи!..
Вытолкнута! Но именно в ней польская суть обитает, а не в муже и детях тупых. Од­
нако и они нужны: как агенты трагедии, ее участники — и в глубине понимают, что и
они причащены этим к высокой роли и сути Польши, и потому нет у поляка на поляка
озлобления предельного — при всяческих даже расхождениях идей и проч.

Чем меньше Польши — тем больше поляка

— так бы я даже сформулировал пропорцию между ними: они в обратно-пропорци-


ональной зависимости: величина поляка и величина Польши. Наиболее крупен —
Польский Пилигрим: Мицкевич-Шопен, поляк в изгнании и стремлении к Родине: она
должна быть, но не под сими ногами, а в дали, как Прекрасная статуя = Перводвигатель
Аристотеля: заводит чувствия и их жизнь, и ум, и игру, и трагедию: чтобы могло это ме­
тафизическое пространство чувств, надежд, упований, жертв, где обитает Польскость и
чем питается, — жить, как вамгшр-упырь жизнями и кровями живых.
Да, Польскость = упырь, что сосет и Польшу, и поляка. Недаром так мощен сюжет
Дзядов и вообще присутствие мертвых в сей жизни. Но поляк охотно отдается этому со-
санию-тоске: оно воспето в музыке Шопена и там живет прекрасно и великолепно —
и победительно, шествуя Полонезом! Там — суть Польскости, как и России XIX века —
в Слове: там, в литературе, — первая действительность русской жизни...
Даже вот в романе Зофьи Налковской «Граница»: прозаические персонажи, а и чрез
них и судьбу их провидим — суть Польскости: интеллигента-чиновника Зенона убила
девушка Юстина Богут. Она только повторяла,., что она «посланница мертвых»* От­
туда. и там суть и причины ее поступка, а на этом, земном и юридическом уровне, —мо­
тивов нет и непонятны. Но впрочем, она признала себя виновной и дала отвести в тюрь­
му. А еще «какой-то бульварный листок неизвестно почему назвал Юстину второй
Шарлоттой Корде» (с. 18).
Тут та же модель, как и в наименовании Девы Марии Королевой, т. е. соединение бо­
жественного, мистического уровня («посланница мертвых») с «кесаревым», рыцарски-
политическим действием в социальном миру.
Несколько иронично и пародийно, конечно, но — та же модель и на этих средних
персонажах разыграна. Вот и сам Зенон Зембевич: одно — «объективные факты», а дру­
гое — суть, — отличает автор (по воле Польскости):
«...Пока он жил, защищенный и как-то оправданный собственным мнением о се­
бе, он, наверное, и людям казался таким, каким видел себя... Но все эти субъектив­
ные предпосылки, соображения, неоспоримые доводы, не поддающиеся опреде­
лению мотивы исчезли вместе с ним. Теперь его рассматривали уже только со сто­

*Зофья Налковская. Избранное., М., 1979. С. 18.

98
роны, глазами улицы, которая судила о нем по его поступкам, по его публичным
выступлениям, которая знала только факты. И противопоставить этому было уже
нечего» (с. 18).
Так и в истории Польши — резко расходятся ценности зримые, по позитивным фак­
там, — и по сути вклада в Польскость.
Тут и сюжет между романтизмом первой половины и позитивизмом второй полови­
ны XIX века. Но они нужны именно друг другу — во взаимном переплетении. Ибо и
романтикам все же нужно, чтобы хоть на мизере и клочке земли, а Польша бы — суще­
ствовала как факт и политическая реальность (а не как у Маяковского на польский
паспорт выпяливают глаза: «откуда, мол, и что это за географические новости?»).
Но переход время от времени к здравомыслию и отрезвлению и практицизму — тоже
необходим. Тут сущностный и исторический диалог и маятник: то одно берет верх, то
другое: то Солидарность, то Ярузельский, но оба —наши и лишь, как команды футболь­
ные, разделены для игры истории и питания и воспроизведения динамического и живо­
го — все той же сути Польскости.
И наоборот: чем больше поляка — тем. меньше Польши.
Это — в шляхетстве и «либерум вето»: избыточный гонор личности разрушил Вели­
кую Польшу — как территорию, землю, страну и государство. Будто они во вражде друг
с другом — Поляк и Польша, и чтобы одному увеличиться — надо умалиться другому.
И вот знай дразнят друг друга за историю.
Итак, в сегодняшнем рассуждении мы важное различение терминов вывели: Поль­
скость— в отличие от Польши и уголяка. Ее царство — не от мира сего, не совпадает с ве­
личиной страны Польши или личности Поляка, но питается и тем и другим: их взаим­
ным диалогом и трагедией и закланием друг для друга. Поляк одержим принести себя
в жертву Польше. Но практического толку для Польши это тоже не приносит: она толь­
ко худеет от этого... Но и тем и другим — питается Польскость, как копилка-сокровищ­
ница, бабушкин сундук польского бытия, куда всяко лыко: и «победа», и «поражение»
того или иного из вторичных начал — идет в строку.

Историософия и мессианизм Польши — по Мицкевичу

25.10.86. Ну а теперь приступаю к восхитительной и присущей мне работе: толко­


вать «Книги народа польского и пилигримства польского» Адама Мицкевича. Сдать
надо эту книгу в библиотеку, и вот обработаю — вчитаюсь.
Интонация пророка, как Евангелие полякам, — и это после распятия Польши
в восстании 1830 года: как осмысление трагедии этой мировой. Так и апостолы и еван­
гелисты записывали учение — после уже Распятия. Высокое событие — не на земле
лишь, но во всемирье -. распятие Полыни. Как Христос на кресте, четвертован, так и
Польша меж тремя, на треугольнике на дыбе подвешена, растянута...
Суть и призвание Польскости (не Польши и не Поляка) тут явлены. Вникнем.
«Книги народа Польского» — как «Библия» = «книги», буквально по-гречески. Это
и имеется в виду: он Библию пишет польского народа. Как Моисей, с Синая страдания
сошел, со смыслом и уразумением всего — и вот его вещает: тот алмаз, скрижали, что
кристаллизуются после бурь волнений — как у подножья Аю-Дага в Крымском сонете
Мицкевича: после волнений-бурь души «перлы-песни» остаются.
Во-первых, идет Историософия: «От начала мира до мученичества народа польско­
го» — как провиденциально-прицельный процесс, телеологически направленный.
11 Польскость — это, как бы Гегель выразился: «конкретно-всеобщее» бытия человече­
ства, его истории и призвания. То есть: то малое и частное, и отдельное, в котором Все-
суть пребывает.

ПОЛЬША 99
«И как с Воскресением Христовым прекратились на земле кровавыя жертвы, так
прекратятся войны во всем Христианстве по воскресении народа польского»* — вот за­
ключительная фраза и идея книги.
Ну что ж, это возможно: судьба Польши — как знак и показатель (не причина) состо­
яния любви и вражды во человечестве, их пропорции.
Главное — вот это уравнение-узел: Польша = Христос: также и рассечен и предан
(и умыл руки Галл, как Понтий Пилат), и был предан пыткам и положен во гробницу
Польский Народ. Но как Рим казнил Христа и был затем христианством покорен: при­
шел конец царству Рима —так и ныне короли воскликнули: «свобода убита нами и пре­
дана погребению», но безумно воскрикнули — наоборот: переполнили меру, и кончи­
лось их могущество, когда они больше всего ликовали.
«Ибо не умер Польский Народ: тело его лежит во гробе, и душа его покинула землю
(вот: пребывание Польскости — надмирно, внеземно, земля = страна Польша — лишь
зацепка и гробница, указатель и знак Польскости. — Г. Г.), она ушла от жизии общей
в страну, где ждут искупления, она вошла в домашнюю жизнь народов, несущих иго не­
воли в своем краю (участие поляков — в Коммуне Парижской и проч. — Г. Г.) и вне сво­
ей страны; она ушла, чтобы видеть их страдания.
И на третий день душа вернется в тело свое, и Народ восстанет из мертвых, и все на­
роды Европы выведет из неволи», (с. 17)
Это, конечно, красиво и подымающе самочувствие: уравнение с Христом и осмысле­
ние Им своей судьбы. Но... — есть и обертон подмены ! Самозванства (о, как оттуда —
Лжедимитрии шли, из Польши, там удобно складывались!): на место свято Христа гор­
до и смело воссесть самим — и подменить христианско-личностное начало националь­
но-групповым, и тут национализм и мессианство — как и у евреев и немцев, рядом...
О, вот и влияние соседей! От евреев, в них взошедших и прижившихся, взяли идею
мессианизма Израиля. И передали немцам, что через полуславянина-полуполяка Ниц­
ше гордынный мессианизм Сверхчеловечества воспримут...
Так что в мессианизме Третьего Райха немцы идею «избранного народа», в качестве
внуков этой идеи, — вернули-отплатили дедам (евреям) и отцам (полякам).
Потому что перекрыта в Польскости христиански-личная идея раскрытостп
ко всем — не народам, а личностям и человекам (и Мицкевич поминает угнетенные
народы-страны — то есть соборности, а не личности), группово-соборной Личностью
Польши: сначала ей служить, а потом уж Христу и Богу. И это — рок Польскости, ее го­
нор, отталкивавший и Достоевского: слепота к холопам и малым сим, самозванный ари­
стократизм и надутость...
Но понятно это самонадувание: надо же чем-то держаться — в немощи и трагедии.
За небо и за Слово и Идею!..
Тут, с одной стороны, христиански-возвысительно действует уравнение Польши
с Христом: как такая же жертва распятая. И это возвышает идею Польши перед идеями'
других стран, которые остаются сугубо светскими, на кесаревом уровне миропонима­
ния и его ценностей.
Но, с другой стороны, это связывает великую и неисповедимую идею Бога, локали-
зует-обуживает-приурочивает ее — к своему идолу тоже, хотя Мицкевич в историчес­
кой преамбуле к возглашению этого уравнения бичует все народы и страны за подмену
Бога — разными идолами.
Ведь так Мицкевич излагает ретроспективно: из Новейшего Завета (уже не Иисуса
Христа, а Польского Народа) предыдущую Священную историю:

*Мицкевич Адам. Книги народа польского и польского пилигримства. М., 1918, с. 17.

100
«В начале была вера во Единаго Бога, и существовала в мире свобода; и не было за­
конов, но была только воля Божья; и не было ни господ, ни рабов — были только патри­
архи и дети их (семейная стадия, как и в милой его Литве, в детстве. —Г. Г.)
Но с течением времени люди отреклись от Единаго Бога и сотворили себе кумиров...
И измыслили себе разных отцов: одни сказали, что происходят от земли, другие —
от моря , а иные — от иных», (с. 3).
Вот мои стихии выступают и в толковище Мицкевича. И показательно, что нега­
тивную космогонию он начинает от стихии земли : наименее она ценна во Польскости.
Ближе — вода, но не как страна-нивеллировка моря, а как — река, ручей, родник, ключ,
капля.
Но ближе всего те стихии, что меж небом и землей: Воз-дух, Влага, Огонь...
Самые негативные образы: это камень и круг — идол немцев (по мысли Мицкевича,
хотя это — эллинский скорее символ, а у немцев — Дом, квадрат-куб с треугольником
крыши):
«Прусский рсороль начертал круг и сказал: “вот Бог новый”. И покланялись Кругу то­
му, и поклонение ему нарекли культом « П о л и ти ч еск о го О к р у гл е н и я » .
(Сходное нахожу в Мицкевиче себе мышление: любит мифологизировать-олицетво-
рять, с большой буквы именовать; этимологии толкует смыслово-провиденциально
к сути, означаемой еловой этим. — Г. Г.)
На народы, сотворенные по Образу Божию, повелено было смотреть как на камни и
глыбы (!), и обтесывать их так, чтобы один весил столько же, сколько весит другой.
И владения, родину и народы приказано было рассматривать, как кружок монеты, ко­
торую опиливают для округления», (с. 10-11).
Да, это заметим: круг и шар должны быть чуждые Польскости фигуры и символы.
Гений Мицкевича тут — нам наводчик.
Регресс в ценностях в истории Европы: от духовных — к камням и фигурам: «И, как
у язычников чтут первоначально всевозможные доблести в образе идолов, а потом раз­
ные пороки, и далее уже людей, животных и, наконец, деревья, камни и разнообразные
начертания фигур, так произошло и в Европе.
Ибо Итальянцы измыслили себе нового кумира-богиню, и назвали ее Политическим
Равновесием». (с. 10).
Вот: и принцип «эквилибра» = равновесия, романско-галльский баланс и сим­
метрия, как принцип мещанства и узости и земности (равно-весие ж! — преклонение
перед силой тяжести, пред волей стихии земли), чужд должен быть Польскости.
И вообще всякая мера... Тут — культ безмерного, возвышенного, взрыва, фантазма,
нерасчетливости...
И вообще презренны народы и страны, осевшие и сраставшиеся с землею, а свои,
польские по духу — как рыцари-крестоносцы, шедшие гроб Господень в Азии освобож­
дать, — пилигримы. Свой и пилигрим Христофор (тоже почти «Кресто-Носец») Ко­
лумб, обетованную страну свободы (как тогда казалось) — Америку открывший.
Европа допустила понижение идеальности и с тем — утопление Свободы. А Свобо­
да — Воз-духовная идея, с неба, и ей привержен Народ Польский. И в Конституции тре­
тьего мая (1791 года) «задумали всех поляков сделать братьями, сначала горожан, жи­
телей сел за ними. И назвали братьев шляхтою, так как они возвысились, то есть побра­
тались с ляхами, людьми свободными и равными» (с. 15).
А ну-ка в слово л я х (= л е х) вдумаемся-вслушаемся. Во-первых, тут гласное —
не чистое «А» = вертикаль между небом и землей, а приподнята чуть вширь и умягчена:
А приближено к Е = вертикаль — к шири-горизонтали. Но все же — слегка.
Затем «Л» — сонорный женский (в отличие от мужского «Р»), стихия Воды и музы­
ки («ля-ля!» — Шопен! — и вообще пляска и траляля = готовность ляха и шляхты —
протанцевать Бытие!).

ПОЛЬША 101
Ну а «X» —звук стихии воз-дух 'а: -.ветер, трение, дыхание. Так что самоназвание по­
ляка — стихийную сущность и выявляет: первостихия тут — водовоздух, а ось бытия —
чуть приподнятая и скошенная вертикаль...
Ну а как чувствует Мицкевич прочие народы и их сути? Приводит их тоже к своим
первопринципам — и сходно с моим методом и с тем, что и я нахожу.
«Так создали они для французов идола Почета (honneur, grande! тщеславие — см.
Стендаль о французах, и орден почетного легиона — Наполеон эту побрякушку изобрел,
зная, как это на интимных струнах француза играет и дешево для правителя).
«Англичанам же король провозгласил кумира, названного Морским Владычеством и
Торговлей, и то был идол, называвшийся прежде Мамоной.
Немцы же сотворили себе кумира из сытого благополучия, возродив того самого идо­
ла, коему имя было Молох или Ком.
...И уже забыли народы свое происхождение от Единого отца, и англичанин гово­
рил: «мои отец — Корабль (точно и у меня так: Космос Англии — “Небогеан”! — Г. Г.),
а мать — вода, превращенная в Пар», а француз говорил: «мой отец — Материк, моя
мать —Биржа.», в то время как немец называл отцом своим Промысел, а матерью —Пив­
ную Лавку» (с. 8-9).
Тоже и мужским и женским, началами оперирует Мицкевич в своем мифологизиро­
вании. Вот и соотношение Литвы и Польши так читает: «великий Народ Литовский со­
четался с Польшей, как муж с женою, две души в едином теле» (с. 14).
И опять не случайно интуиция Мицкевича уделила Польше в этом союзе роль жен­
скую: женское начало тут преобладает, в сути Польскости...

Живые умершие

26.10.86 Продолжим исследование польского менталитета — уже по «Книгам поль­


ского пилигримства» Мицкевича. Это —самонаучительный текст: прислонясь душой и
умом к Евангелию, постараться впитать оттуда себе, полякам в странничестве, науче­
ние, как жить.
Исходно, значит, уравнение: Народ Польский = Христос. Однако, тут есть здравая
рефлексия — в сторону самоумаления, смирения (в отличие от первой книги, где прямо
во Христа место ставится Польский народ и как бы отменяет его):
«Но Польский Народ не имеет естества божественности Христовой, и вот, странст­
вуя в стране искупления (= “чистилища” как бы стадию переживает ныне Народ Поль­
ский — после ада жизни в рабстве под Русью = Римом: постоянно это уравнение двух
великих Федул. — Г. Г.), душа его может заблудиться, и в заблуждении замедлит воз­
врат свой в тело и замедлит воскресение.
Поэтому будем читать со вниманием Евангелие Христово» (с. 21).
Само помещение души польской не в стадию Жизни, а за нею: в стадию умершести
для жизни — и уже в ожидании Воскресения — вот онтологический статус Польскости.
Она не совпадает со своей землей = телом Польши, которое, бездыханное, лежит, мает­
ся, а душа жива отлетела и скитается — то по уровням загробным (как тени умерших и
упыри в “Дзядах” — их присутствие при живых и присущесть этого уровня и жизни са­
мой), то по телам разных стран в пилигримстве-скитальчестве. Не при себе. Не-при-ка-
янность. Агасферность. И за что? За какой проступок такое наказание? — Наверное,
за Гонор-Гордыню польскую, за несмирение и препирательство непрерывное за первен­
ство. Вот и умалил их всех Господь, превратил в самых жалких и никчемных попроша­
ек у чужих дверей-стран.
Но в этом уже — и новое избранничество: Польский Народ = Лазарь-нищий.
«Вы же будете разбужены из фоба, ибо вы верующи, любящи и надежду имущи.

102
Вы знаете, что первый умерший, которого Христос воззвал из гроба, был Лазарь.
И Христос не поднял из гроба ни полководца, ни философа, ни торговца (т. е. тех,
чье бытие и ценность подтверждены объективными фактами. — Г. Г.), но Лазаря.
И Писание повествует, что Христос любил его, и то был только один человек, над ко­
торым плакал Христос. Но кто же ныне Лазарь среди народов?» (с. 26).
И тут же снова впадает поляк Мицкевич в первородный национально польский
грех — спесь — даже в самоумалении жалкости поляк выше и призван:
«Не все вы хороши, но худший из вас лучше доброго иностранца, ибо в каждом
из вас есть дух самоотречения» (с. 43).
Я понимаю: нужно было поддержать падший дух поляков в изгнании. Но и то пока­
зательно: на какую пружину нажимает тут Мицкевич? На самовеличание-гордыню, хо­
тя тут же призывает между собой быть кроткими, не считаться грехами и заслугами и
проч. Но от других народов — сразу самоотличение в высшую сторону: как ближайшие
к Богу; им держащиеся — за небо, а не за большую землю и величие низа и территории,
как Россия и Рим, как Англия и Франция.
В ответ на спесь получают уничижение: «полячишки» —уничижительный суффикс
применяет к ним Достоевский...
Но вникнем глубже в онтологический статус Польскости: малая земля — почти как
гроб, а душа и ее жизнь — в отрыве и ближе к небу и свету звезд. Об этом — притча о ко­
рабле и ладье в море: кажется, что великий корабль прочнее в бурю, но там передрались
моряки и сломали магнитную стрелку:
«Не видя звезд на небе и утратив магнитную стрелку, утеряли путь корабли-гиганты
и погибли.
А рыбачья лодка, видя небо и стрелку, не затерялась и достигла берега.
...Звезда пилигримства есть небесная вера, а магнитная стрелка — любовь к Отчиз­
не» (с. 22-23).
Значит, такая пропорция для Польскости: в той же самой мере и степени, как умале­
на стихия земли, так увеличена стихия неба и звезд — NB: не дневного света, а ночного,
загробного, романтического. За Воздух и небо и свет звезд держится поляк как за твердь
— во Космосе, а в Психее эту роль играют: вера и любовь и надежда.
И вообще это уравнение — приближенности к умершести — постоянно: «Носите же
чамары... Ведь чамарой называется по-польски наряд, надеваемый на умирающего»
(с. 50—51) — как сосиму монашескую.
Значит: как живой — уже как бы умерший, так и умерший — как бы живой, во вся­
ком случае ближе — к стадии Воскресения, к истинной жизни. И потому в Польскости
так силен культ умерших предков и ощущение их не как умерших, а как существующих
рядом, при нас (и поверья про упырей, и в обычае «Дзядов», что недаром в первосюжет
взят величайшим поэтом страны).
Даже неуклюже прозвучало слово «страна» к Польскости, которую я только что
в предыдущих рассуждениях (вслед за Мицкевичем и идеей пилигримства) — «обез-
странил», так сказать.
Но и вообще Польскость — это менее всего страна и особенности ее природы, так
что из Космоса я меньше тут выведу, чем в других национальных целостностях.
Но больше — из Психеи и ее динамики...
Важнее «страны» — странник: поляк, народ, человек тут.
Вот и еще подкрепляющее внестранный и наджизненный онтологический статус
Польскости уравнение Мицкевича — с апостолом Иоанном: «А среди Апостолов самим
любимым был Святой Иоанн, самый младший, и никакой отдельной власти не имев­
ший: он не был наместником, как Петр, не был предызбран обращать народы, как Па­
вел, и не был казнохранителем, как Иуда.

ПОЛЬША 103
Но Иоанн один возвестил грядущее в Откровении и назван Орлом, и кончина его
покрыта тайной, и многие верят, что он не умер, но доселе живет», (с. 58)
И это уподобление-ориентировка Польского Логоса нам тут важны: вперенность
взгляда в будущее, угадать, пророческий характер.
И из символов евангелистов (Лев...) при нем — орел: царственная птица, стихия воз-
Духа — обитель Польскости. И направление на Север с ним сопряжено (у Топорова
в статье про Животных в «Мифах народов мира» сверился).
И, напротив, прокаженный, по-польски, —это тот, кто не верит в воскресение Поль­
ши, пусть и бился храбро — из чести.
«А болезнь его сказывается в таких словах: «я знал, что восстание было безумством,
но я бился храбро, как добрый солдат; я знаю, что восстановление Польши несбыточно,
но я пилигримствую, как человек чести», (с. 67).
Вот шляхтич, преданный самоуважению: при чести , но без любви , веры и на­
дежды, — основной бес во Польскости: Спесь — и гонор без метафизики Неба и рас­
ширения души. Атомарность самодостоинства. Такой — тоже этический человек:
не подлый, товарищ, но без выспренности, без чувства Неба и звезд. Позитивист.
Но и он нужен — особенно для сохранения все же Польши как страны, земли, хоть
гроба и кладбища, — для «привязки на месте» летающей души, чтоб было ей куда
возвращаться.
Так что хотя Польскость похожа на экзистенциализм: праведное действие без на­
дежды на успех (практический и сейчас), но сколь угодно далека от него — именно
упованием.

Русский и Польский Логос

Но самое трудное и тонкое, и важное, во что мы попробуем чрез эти книги Мицке­
вича проникнуть, — это польский логос — национальная логика, способ мыслить.
Тут много помех. Во-первых, что берет за модель слог и притчеобразный стиль
Евангелия...
Но это и помеха — и подсказ: значит, по душе и уму пришелся этот тип мышления.
Очерчивается сжато ситуация: в море, пожар, малярия, попали в яму и т. д. — и пе­
ребираются несколько вариантов реакции, поведения, понимания, решения. Причем
первый — ошибочный, второй — средний, что «ни холоден, ни горяч», можно и еще
(число 3 тут не обязательно). Но главное: отринивая методом проб и ошибок ложные
варианты, находит правильное решение и понимание и мысль — по модели:
«Не тоf не это, а вот что!»
Это напоминает русскую формулу: «не то, а...»
«Нет, я не Байрон, я другой...»
«Не то, что мните вы, природа...»
Но в. русской логике именно двоичность и тезис-жертва для разъятия и набирания
крови и силы на поиск верной мысли-идеи-пути —на широких просторах, где бесконеч­
ность, и можно к итоговой мысли так и не придти, а и остаться при поиске.
«Отвечая Пушкину на его похвалы огромности русской территории, Вяземский пи­
шет: “Ну какая в том радость, что у нас от одной мысли до другой пять тысяч верст!”»
(Цит. по кн. Мицкевич Адам. Избр. произведения. М.-Л. 1929, с. 35).
То есть и в Логосе — тот пунктир, что и у Гоголя про Русь: «как точки, как значки
торчат... неприметные твои города».
В Польскости априорно как бы дан уже Приход и конец, и решение — от чувства це­
ли. Недаром Мицкевич отличает пилигрима от скитальца-странника (что на Руси:
«Угоден Зевсу бедный странник» — Тютчев):

104
«Душа Народа Польского — это польское пилигримство. (Таким тезисом начинает­
ся книга. — Г. Г.)
Но каждый Поляк в пилигримстве не называется скитальцем, ибо скиталец —это че­
ловек, блуждающий без цели», (с. 21).
Отлично пилигримтсво и от русской идеи: Путь-Дорога, что зовет-тянет и по коей
катится Русь-Тройка. Тут есть зов пути, снятия с места тоже — но по горизонтали, не
вверх. И нет чувства цели. В Польскости же оно —твердь-заданность, ясность, и оттого
гонор и уверенность и даже спесь — перед другими народами. И это именно — от обде-
ленности независимостью: зато дали им в ум и душу покой цели. Вы вот, независимые
народы, мучаетесь в поисках и путанице смыслов — от того, что вам дана земля и вы
к ней слишком привязаны. А нам она не дана — нас вы от нее освободили, — и мы мо­
жем иметь это целью. Но и этого не имеем, ибо превзошли уровень земельности: мы бы­
ли обширной землей — «Речью Посполитой» — и лишились ее, и теперь нам «своя стра­
на» — просто символ Свободы. Вообще. И прежде всего —Духа (а не ветхозаветно-зем-
ные принципы «свободы, равенства и братства» — это обличается как тирания
демократии, низменность и бездуховность).
Отчизна Польского Народа —это Свобода — везде, в грядущем.
«Почему народу вашему дарована в наследие грядущая свобода мира?» (с. 24)
Итак, некое тайное знание Цели — вот что важно в Логосе Польства. Германский Ло­
гос склонен — к Причине, к корню, к происхождению — там, в начале искать суть и
смысл всего, Истину.
Русский Логос склонен — к Зову в Путь-искание, к снятию-отрыву от сего места и
времени: берег, порог и канун — его собственные точки в Пространстве Времени. Но ни
Причины, ни Цели — как начала и концы, тут, в Космосе бесконечности, — они мало
значимы.
А вот в Польстве — Цель, приход, данные, заданные в Психее: в вере и уповании. Ап­
риорная знаемость — и свершенность уже как бы... Потому и не так уж и важна земная
текущая с тобою жизнь и дела, и успех в ней или награды и факты. Потому небрежны
к труду и пьют — коротают тут некое полубытие. А лучше — в пирах и свадьбах и весе­
лиях («Кулик» Словацкого, «Свадьба» Выспянского...)
И это тоже — гонор: самоуверенность в априорном знании цели... Наказывает за это
Бог поляков — не сильно, но все же — отдалением свершения цели: пусть поблуждают
и вымрет племя спорщиков и скептиков, и неверующих — как 40 лет водил Моисей
в пустыне евреев, чтобы перевоспитались и народилось новое поколение...
Но, во всяком случае, для Логоса тут что важно: нет в Полькости чувства континуу­
ма бытия, шаг за шагом закономерной последовательности, так что важно найти уму
верное начало, а от него уже можно дедуцировать в логике все последующее. Так Кант
и Гегель и проч. во германстве.
Взрывчато-вспыльчивый Поляк не чует тут, на земле, континуума прочного (тут все
так атомарно: шляхетство, и стычки, и «либерум вето» — все распадаемо), зато в воз­
душности и надземности пребывает — это есть и влечет, а непрерывность и континуум
там помещаются, скорее. И там «страна» своя и с нею слитость и принадлежность.
Потому в Логосе, в деле познания — бессмысленно искать начал и, причин, связно­
го движения шаг за шагом, тяжкого, поступательности, чтоб доискаться до Истины и
ценности...
Недаром и Мицкевич так отбрасывает постоянно тягу к счетам и воспоминаниям
грехов и ошибок — в восстании в том числе: ни к чему не ведут, а питают раздражение
и атомарность, и спесь — словом, бесовщину Польства.
Но единственно надежный путь — путь опыта, как крестный путь страданий, вплоть
до «экспериментум круцис» — до опыта Распятия. Опыт — это Пытка, страдание. Так
вот — не бояться этого пути, а на него вступать, уповая, что Бог ведет и свяжет в цепь и

ПОЛЬША 105
смысл твои пробы и ошибки и заблуждения. А ты — не бойся отдаваться и обдирать бо­
ка, шатаясь туда-сюда.
Так наставляют притчи: то сие попробует решение человек, то иное и при этом все и
он страдают — научаются болью, оттого что неверное решение ум «нашел» (так что Л о­
гос тут сопряжен с чувствителыюстию — она ему указатель: верно или не верно, хотя
сама по себе не дает идею и смысл), то вверх, то вниз, то по сторонам — пытается «как
глупец!» —скажет про такого, не методичного, немец. —«Не может поступательно мыс­
лить и удерживать цепь...»
Но зато поляк реактивен к мигу и месту, к зову-импульсу той или иной стороны: ри­
нется туда, обожжется — в другую сторону — и этой цепью метаний исчерпает прост­
ранство заблуждения и углубляется в нем поле Истины — реактивно: извне — внутрь,
даже не сказуемо-формулируемо, но держа при себе, в тайнознании как бы, что лишь
символически означается и проявляться может.
Отсюда и склонность Польства — к масонству. И Мицкевич, и Адам Чарторыйский,
и даже сам Александр I, симпатизировавший полякам, — в ложи были вплетены...
Итак, не дедукция германства — чужее всего она тут. Но и не индукция английства:
опыт в Англии рационально-линеен. Прагматичен тут эксперимент.
Польский же путь опытов — это не задуманный человеком, а шатучий метод проб и
ошибок — как страданий.
Это — путь демократический, необразованный, способный самоначинаться от любо­
го места во времени и пространстве (как и обращение к Богу — в акте покаяния, а про­
щение — тоже в любой миг, хоть в покаянии перед смертью), тут нет предела и закона,
а милость-любовь и свобода-благодать: сразу можно выйти на истину. А можно и никог­
да. Во всяком случае, никогда к ней не приведет поступательность вавилонского стол­
па германской дедукции: только в ложь и ад она угодит. А надежнее — как раз рвать
цепь сатанинской гордыни самоуверенной на человечий ум аристотелево-кантовой де­
дукции — и отдаваться всецелому переживанию сего опыта-испытания. В его итоге —
может меня вынести ко Абсолюту.
В Броуновом будто движении жизни, среди тычков и толчков, —уповаем, что то Бог
нами ставит эксперимент и ведет....
А сам я тут не в силах свести концов с концами. Отсюда — культ экстаза, м гн о вен ­
ной всеотдачи — как слияния-сплавления в сей миг — со всем\..
Этот Опыт — не путать с Индукцией. Она — линейно-уравнительное обобщение и
выжимка одного из многого. Опыт же по-польски не есть никак обобщение и выжимка
чего-то одного среднего из многого похожего, но — отбрасывание того, сего... а в итоге
негаций —образуется некая Кривая, путь, что наводится Целью и приводит в бесконеч­
ном продолжении — к ней...
И метод Христовых притч-парабол — тут наиподходящий для выражения. И Миц­
кевич создает по евангельскому образцу много своих притч.
Некоторые — похожи на притчу о Блудном сыне.
«О Пилигрим Польский, ты был богат, и вот несешь бремя нищеты, чтобы познать
Нищету и чтобы, вернувшись в свою страну, ты сказал: “бедняки и несчастливцы — вот
мои сонаследники”» (с. 26).
Или притча о помещике, у которого старшие сыновья сначала хорошо учились,
а потом возгордились и предались разврату, у отца же постыдились попросить помо­
щи — и умерли. На их примере отец по-иному воспитывает младших сыновей. «Таким
отцом был Храм христианства, старшими детьми были Французы, Англичание
и Немцы; деньгами были благополучие и слава мирская, и ростовщиком был дьявол;
младшими же братьями были Поляки, Ирландцы, Бельгийцы и другие верующие
народы» (с. 34).

106
Итак, в Логосе — метод отслоения, перебора: в осадке-остатке выпадает ближайшее
к истине. Так что не бойся, Польский Пилигрим, попадать в передряги и опыты, но
отдавайся им, они все — научительны и обогащающи...
В итоге — особое знание слагается в Польскости: оно — не отчужденная наука , хлад­
ный чистый Разум немцев, а тепло-сердечная и кровно-измученная мысль, итог страс-
тотерпкого опыта страстей, как христовых. Потому не надо завидовать полякам учено­
сти других народов: не то это знание:
«Воистину говорю вам, не вам учиться у чужеземцев их цивилизации, но вы долж­
ны научить их цивилизации истинно христианской» (с 35).
И еще формулировка: этот опыт не есть «эмпирическое обобщение». Нет тут Об­
общения, а именно индивидуально-личный случай ценен в своей возможной проникну­
тое™ Абсолютом.
Вот пример логического построения у Мицкевича —в гл. VI: «На каких людей отчиз­
на ваша возлагала величайшия свои надежды и возлагает их поныне?
Не на людей, одевавшихся всех красивее и танцевавших, имевших лучшее хозяйст­
во, ибо большинство этих людей не любили Отчизны.
И не на людей, воевавших когда-то, умевших красиво маршировать, рассуждать
о войне и писать военныя книжки, ибо большая часть этих людей не верила в дело
Отчизны.
Но на людей, которых вы назвали добрыми поляками, полных чуткости, также как
на честных солдат, также как на юношество», (с. 35).
Итак, схема такова: Вопрос, два не (отрицания) в разные стороны — и нахождение
истинного и введение его через противопоставляющее но.
Так в самом движении мысли — разные волны-интонации, динамика: вопрошение,
две негации и одно — уже восклицательное (после негаций-то, усиленное) — утвержде­
ние, а не спокойный тезис-положение. Внутренне полемичен польский Логос. Он — как
бы взвивается, сам из себя — в воздух, виется, как змей. А тезис = «полагание», по-
гречески, — чадо стихии Земли: твердь тяжести.
Камень всегда в противности у Мицкевича, как и стройные фигуры: Круг там и проч.
А вот к каким образам он прибегает, как к свойским и родным:
«Не ищите покровительства князей, правителей и мудрецов чужеземных. Безумен
тот, кто в грозовое время, когда летят громовыя тучи, ищет убежища под высокими ду­
бами или пускается на великие воды.
Князья и правители века сего подобны высоким дубам, и мудрость нашего времени
подобна водам великим» (с. 27).
Уравнение: власть = дуб (листва), мудрость = вода.
А когда надо дать минусовые образы, то вот для власти:
«Но со временем люди низкие стали тесниться к власти, как к теплой постели, что­
бы спать в ней, и места правительственные ценили, как ценят корчму при дороге, по ее
доходности».
А вот для ума и знания:
«А люди науки стали раздавать яд вместо хлеба, и голос их стал подобен шуму пус­
тых жерновов, в которых нет уже зерна веры» (с. 27-28).
Итак: Дорога (русская ценность) и Камень (средиземноморская: Греции и Ита­
лии) - образы Небытия, по-польски. Лишь от масонства, как и от католичества, при­
шлая каменная символика появилась, но она не близка все равно сердцу.
Свой же, родной персонаж — не каменщик, а лесничий. В главе XV рассказывает
притчу о добром лесничем-христианине, кто, истекая кровию, остановил разбойника
идти на еврея в корчму, а тот начинает его пристрастно допрашивать и не верит его
помощи. Так и Францию Польша спасла, приняв на себя удар России. А та торгуется,
не хочет помочь Польше в беде.

ПОЛЬША 107
А приглашая поляков к смирению:
«Ведь и не говорится людям: подымитесь до согласия, по склонитесь к согласию
(курс. Мицк.).
Кто хочет связать вершины дерев, должен их наклонить; склоните же рассудок ваш,
и тогда соединитесь» (с. 50).
«Республика, которая будет основана вами, подобна лесу, засеваемому владельцем.
(Странная для Руси идея: Лес тут — самороден, самосад, природен, -гониен; в Польше
же он по-немецки: -ургиен, предмет труда и забот. — Г. Г.)...
Если владелец сеет доброе семя на хорошую землю, можно наверное сказать, что де­
ревья вырастут, и нет нужды думать о внешности их и бояться, что вырастут хвойные
дубы и лиственные ели». (с. 75).
Вот — образ абсурда по-польски, алогизм: от одеяния стволов, от хвои и листвы, что
располагаются на уровне влаго-воздуха.
Да, недаром ласкает сердце созв;/чие: листва = лгтва...
Ну а польские пороки, если их выразить на языке стихий, — каковы, к чему их при­
урочить можно?
Вспыльчивость, сварливость = трение: ссоры, пустое самосгорание, нетерпение... Все
это — стихии огня качества...
Однако, надо учесть, что Мицкевич обращается к поляку на чужбине, кто — гол,
в чуждой среде: одинок, атомарен. Для такого, без той прокладки Влаговоздуха, что его
окружает остудно, как водяная рубашка-радиатор, на родине, в лице Пани, женского на­
чала, — особенно важно в себе укрощать огненность и культивировать-источать смире­
ние, кротость, клейкость, соединяемость — т.е. добродетели стихии воды. Которая так­
же и образ Мудрости.
Вот притча о мудром воине в главе XIII:
«Не препирайтесь о заслугах своих, ни о первенстве, ни об отличиях. (И тут образ
Христа учителен, кто мыл ноги ученикам и на вопрос: “кто первый меж нас?” — отве­
тил, что тот, кто умалился наиболее и слуга. — Г. Г.)
Однажды солдаты, исполненные отваги, штурмовали некий город и когда постави­
ли к стене лестницу, войска воскликнули: «первый, вступивший на стену, получит вели­
кую боевую награду».
Ринулась первая рота, но так как каждый хотел первым достигнуть лестницы, то, тол­
кая друг друга, они уронили лестницу и были сбиты со стены. (Вот первый вариант ситу­
ации-вопроса, заданного в начале притчи, как математико-логическая задача. —Г. Г.)
И вот поставили другую лестницу и набежала другая рота, и первый, достигший сту­
пеньки лестницы, был на нее впущен, а прочие за ним последовали.
Но первый солдат на полдороге лишился сил и остановился, другим заграждая путь.
И шедший за ним солдат ринулся на него и, сорвавши, бросил вниз, сталкивая и других;
произошло замешательство, и все они были побиты. (Вот и второе не то явлено уму и
отвергнуто. —Г. Г.).
Но поставили третью лестницу и пошла третья рота. Передовой солдат, получивши
рану, не захотел идти далее. Но наступавший за ним был человеком громадного роста и
силы, и вот, не говоря ни слова, он сорвал его и понес над собою; закрылся им, как щи­
том и поставил на стену; потом в порядке побежали другие и заняли город. (Вот яви­
лось после проб и ошибок — истинное решение по модусу: «но вот что!» — Г. /">
После этого войско сошлось на совет и намеревалось дать большое отличие этому
сильному солдату. (Уже подается под модусом-соусом «не то». — Г. Г.). Он же на это
сказал так:
«Братья-солдаты, выкликнули клич, что первый, вступивший на стену, добудет от­
личие, и вот раненый, вступивший раньше меня, он добудет этот знак отличия: через не­
го Бог взял этот город.

108
Не скупитесь на уважение к нему, говоря, что он только быстроте ног обязан первым
местом, ибо и быстрота ног есть преимущество в солдате, так же, как сила и храбрость.
(Это есть первое не мудрого солдата на не мудрых, сварящихся: что, мол не Тот: что, мол,
лишь, ноги быстры... —Г. Г.)
Не говорите, что он ничего не сделал, ибо если б он не был ранен впереди меня, то я
получил бы ранение, и быть может сегодня мы не взяли бы города. (Второе его не на их
второе не. — Г. Г.)
Но защищающий равен тому, кто сражается, щит имеет ту же цену, что и меч. Отли­
чия не требую, ибо все знают, что мною сделано.
Бог дает одоление, расходуя быстроту одного, мужество другого, силы третьяго.
(с. 54-55).
Итак, искома в Польскости — мера, терпение, Мягкость, Смирение и Постоянство.
Все — добродетели стихии воды.
Итак, перебором вариантов, методом проб и ошибок, на горьком опыте нашли вы­
ход, научились Истине. Вот путь польского Логоса.
И важно, что щит приравнен и выше поставлен, чем меч. Это — христианскость
в битве: Не убий!.. И Польша берет не Мечом —тут она — пасс, слабее немцев и русских,
но внутренним Щитом самопожертвования.
Да, самое ужасное — это спор, ибо при нем тут же исчезает Вертикаль сути и пользы
дела, содержание и любовь, а площадная перебранка и бесовщина: пустое само- и взаи-
мо-воспламенение людей сухих, как хворост. Вон притча: как к больной женщине —
в летаргии (как и ныне Польша) пришли врачи и держали совет, и каждый: пусть она
«умрет, но никогда не лечится по способу Брауна», а другие —«по системе Ганнемана»...
«Тогда сын с отчаянием и скорбию воскликнул: «О, мать моя!» И женщина просну­
лась на голос сына и ожила» (с. 76).
Т.е. не сухой щелкающий Логос рассудка, сего трения Огня, но молитва и любовь —
вот суть Логоса Истины и берет существо дела. Они коренны, как вертикаль, а рас­
судок — на площади городского-рабского междусобойчика остается, на асфальте
и булыжнике.
Итак: не настаивать на «Я» и равенстве — это долюбовный, Ветхозаветный подход
(на этой стадии — демократия Запада — тоже сухой огнь толпы). И вот про них притча
(в гл. XVIII):
«Некий дикарь вошел в покинутый дом с женою и детьми своими. И, видя окна, ска­
зал: «в это окно будет глядеть жена моя, в другое я сам, а в третье мой сын». Так они
и глядели, а отходя, по обычаю диких, закрывали свет окна, чтобы свет, им принадлежа­
щий (что —абсурд: Свет, как и Воздух —образ неделимости, континуум, а не атомарная
дискретность и германская “яйность” — Г. Г.), другим не достался. Прочая часть семьи
окон не имела.
И сказал дикарь: “у этой печи я буду греться сам”, ибо в доме была только одна печь:
“другие пусть сами сделают себе печи” А затем сказал: “вырубим в доме для каждого,
отдельную дверь” Так они попортили дом и дрались часто из-за света, тепла и пределов
жилища.
Так же поступают народы Европы, соревнуя в книжной торговле, в торговле вином,
хлопком, не зная, что наука и достаток составляют имущество одной семьи свободных
народов» (с. 72).
То есть тут абсурд — дискретность континуума: нарубить воздух иль порезать воду,
как уши. Это Адам рисует образ голода для народов Англии и Франции: «вы будете ре­
зать уши у живых родных своих и сами у себя и будете печь их и есть», (с. 84).
Вот их принцип — секущих и Секса, секций и геометрических сечений... по Живому
и Воскресшему.
А образы минуса: огонь и камень — вот ад\

ПОЛЬША 109
«Правители Франции и ученые Франции, говорящие о свободе и служащие деспо­
тизму, между народом своим и иноземным деспотизмом вы падете, как брус холодного
железа меж молотом, и наковальней.
И будут ковать вас, и горящие оковки и искры от вас будут лететь до пределов мира
и скажут народы: поистине там идет великая ковка, как в адской кузнице (с. 83). Ад —
это кузница!
И вот среди рвущихся урвать себе лучшее:
«Вы слышите, что говорят евреи и цыгане, и люди с душою еврейскою и цыганскою:
“родина там, где хорошо”; но поляк говорит народам: “родина там, где плохо”» (с. 78).
Уступчивость. Как и Христос...
Итак: брус железа и искра — образы зла и ада. Так это — для Польскости в чужезе-
мии. Но на родине — «Пепел и Алмаз»: это уже сверхценности — и тоже в осадке проб
и ошибок Живой Жизни, после вихря влаговоздуха ее...
Но вот огненный образ — в позитиве (гл. XIV):
«Заслуга перед Отчизной подобна пороху.
Кто рассыплет порох на большем пространстве (как плоскость России. — Г. Г.) и за­
жжет, тот достигнет слабого блеска, без силы, без взрыва и действия.
Но кто заложит порох глубоко и зажжет, тот взорве т землю и камни стен с грохотом
и силой...
Также и заслуга, сокрытая глубоко, со славою обнаружится» (с. 56). Умалить зем­
лю, усилить глубину и взрывом души там поднять землю в воз-дух — вот вектор долж­
ного бытия.
И в стихе Броневского «Домбровский бассейн»:
Безмолвная шахта Домбровы,
очнись и скажи свое слово!
За гневом, что тверд как гранит,
пусть в недра твои моя песня летит!

За гневом, как винт упругий,


глубже вонзайся в твердь!
(Пер. М. Живова)
(Польская поэзия. Т. 2, М., 1963, с. 294).
Гранит — из гнева: Психея = субстанция вещества.
Но — продумай отличие польской Глубины от аналогичной ценности во германстве:
их «Tiefe...»

Б. Пруст «Форпост»

27.10.86. Но если все будут пилигримничать и отчизной своей считать Свободу и где
плохо в чужих землях, то что же станется с Польшей? Хоть прах перенести — чтоб бы­
ло куда, с чужбины-то! И для этой службы отчизне нужен уже на Кордиан, а хам: му­
жик, к земле приросший насмерть, — как Слимак в «Форпосте» Пруса. Если Пилигрим
—легок и быстр, странник, как ветер, то этот — Улитка (вот значение имени «слимак»
= слизняк), значит, сыр-водян и медлителен, задним умом сообразителен. Однако,
Улитка причастие имеет и к надземному пространству Вл аго-воздуха. Вон, его очерчи­
вая в стихотворении «В поле», Болеслав Лесьмян, поэт XX века, рисуя космос счастья,
и улитке среди его знамений находит место:
Нас только двое в затишье уютном.
Льется ручей, ослепленный лучами.

110
Листик, несомый волною попутной,
Мчит стрекозу с голубыми крылами.

Гнется тростник и свое отраженье


Колет стеблем, поседевшим от зноя.
Пухнет улитка в полдневном томленье,
Дом свой к листу прикрепляя слюною.
(Пер. С. Городецкого)
(Польская поэзия, т. 2, с. 147)
И, кстати, то, что тростник колет, т. е. всерьез, как с полноценным телом, вступает
в диалог со своим отраженьем, — так и с тенью вещей у других поэтов много общений:
некто в голод станет есть тень от листа — вот его, голода, мера... Да ведь это же сопри-
сущесть мира того, иного, —сему, что и в «Дзядах», и вообще в общении живых с душа­
ми умерших в единой живой церкови Польскости...
И кстати, тень — последний и неопровержимый аргумент-довод и для Логоса тут.
Когда Юзеф Слимак, сломленный бедствиями, уже готов, согласился продать свою зем­
лю немецким колонистам, умирающая жена его Ягна, уже получеловек-полуупырь, хва­
тает его за глотку на реке, на льду (идя умирать в сожженной хате — но лишь бы Хозяй­
кой, сохраня достоинство, а не побирушкой): «Я после смерти покоя тебе не дам... Глаз
не сомкнешь, а уснешь, я из гроба встану и не дам тебе спать»*
И вот как выглядит отсюда прославляемое Мицкевичем пгшигримство:
«— Ах ты, продажная душа!.. Отступник проклятый! — вдруг взорвалась она, грозя
ему кулаком. — Землю свою продаешь?.. Ты, пожалуй, и самого господа Иисуса Христа
продашь!.. Прискучило тебе честно жить, как подобает хозяину, как жил твой отец? бро­
дяжничать захотел? А Ендрек (сын. — Г. Г.) что будет делать?.. Ходить за чужой со­
хой?.. А меня ты как похоронишь?.. Как хозяйку или как побирушку какую?..» (с. 216).
Вот метафизическая аргументация во Логосе! Ее чует-знает Женщина во Польскос­
ти — пуще мужчины, что слаб и пьянь, и готов поддаться на «здравые доводы» рассуд­
ка и логики: что земля уж дурна, чернозем смыт, а тут дают хорошую цену — и можно
за Бугом купить на эти деньги вдвое больше и хорошей земли...
Правда, и в поляке-мужике есть метафизически глаголющий корень: это е то упорст­
во и упрямство и гонор — наоборот сделать, «на слабо!» —дать себя сломить?! И безрас­
судно — не уступит...
И все же именно женское начало во Польскости — оплот и метафизически-чистого
Разума, и здравого ума. Потому-то и подшучивают паны-помещики над туповатым
Юзефом, наверняка между собой на пари побившись, проверить: примет ли выгодное
решение сам сразу, без жены?
«Ну вот, — снова по-французски обратился помещик к шурину, — вот он, твой му­
жик (шурин — демократ и панибратствует с народом, и побуждает его к независимости
и свободе. — Г. Г.). Тебе он не позволит разговаривать с его женой, боясь, что ты ее со­
блазнишь, а между тем без нее шагу ступить не смеет. Предложи ему самую выгодную
сделку, он не решится на нее без санкции жены и, пожалуй, не поймет без ее поясне­
ний... А1уж 11к состоит из желудка и мускулов, а от воли и разума он отрекся в пользу же­
ны. Слимак - один из самых смышленых мужиков во всей деревне. Однако ты сию ми­
нуту мог убедиться в его глупости» (с. 63).
Но женское начало — вода. И вот гимн ей —запев к повести — как Пролог во Космо­
се (иль на небесах) в «Фаусте», или как Совет на Олимпе перед действием «Илиады»...

*Прус. Б. Форпост. М., 1950, с. 216.

ПОЛЬША 111
Водо-воздух Польства против огне-земли Герлланства

28.10.86. Итак, если в романтизме и пилигримстве польском стихия воды смотрит


вверх, в Воз-Дух съемность легкую и летучую практикуя, как и та семья помещиков
в «Форпосте», что продали землю и усадьбу и уехали плясать полонез в Варшаву, а тут
немцы поселятся, внедрятся и оттяпают кусок Польскости, —то в позитивизме и в му-
жиковстве вода обнимает землю — и любит ее, тупую и глупую, как мудрая жена — му­
жика-дурака, как Ягна — Юзефа.
«Из-под маленького пригорка, чуть побольше хаты, бьет родник — это исток реки
Бялки», —так начинается «Форпост». Он, этот Родник, — источник живой жизни в «ха­
те» Польши. Это не просто вода , но — порыв снизу вверх, по вертикали в небо, отрыв от
земли, как огонь, фонтан, язык пламени:
«В скалистой почве он выдолбил выемку, и вода в ней кипит, бурлит, как рой пчел,
готовящихся к отлету». А пчелы — солнечные, жаркие, летне-медовые, в листву Липы
Кохановского забираются и ее символикой дышат. Так что все образы тут о Воде, но
стихией Огня писаны.
«Самые беспокойные частицы воды отрываются от ее поверхности» — значит, как
газ и воздух: Вода переходит в Воздух, космообразующее она первоначало, все стихии
прочие — из нее: и стихия Земли («пригорок», «хата», «скалистая почва»), затем Огню
она подобна, и вот Воздух образует: он — пеннорожденный, как и Пани-Афродита
(на кромке воды и воздуха пена возживает):
«днем их не видно (частиц воды. —Г.Г.), но по ночам они встают над родником плот­
ной пеленой» (с. 13) — как призраки и души.
«Туман ползет по полям, высматривая, куда бы удобнее направиться воде. (Ее лазут­
чик-разведчик в Воз-духе и щуп-глаз. —Г. Г.). Где увидишь — пелена стелется по возду­
ху, как вода (вот они рука об руку: Вода и Воздух, Влаго-Воздух образуя, парочка супру­
жеская во Польстве. — Г. Г.); то она дремлет в болотах (болото = сон воды. — Г. Г.), то
скроется под землей, то, прорыв себе русло, течет ручьем». (Т. е. становится рукой, что
затем роет и строит и формует Землю, как архитектор: далее картина сети оврагов, как
города засыпанного землей, — и скульптор. — Г. Г.).
«В этом виде вода перестает быть неодушевленным предметом — это, скорее, живое
существо: оно куда-то стремится, спешит, чего-то ищет. (Вот уже и Душа, и Воля к Ж из­
ни, витальность дедуцируется воображением в воде: становится божеством.. — Г. Г.).
Если путь ручью преградит камень (вот вражина главная во Польстве — вспомним
у Мицкевича. А то ведь родные для эллинства — из камней людей сотворил Кадм —
и особенно для итальянства — сути, атомы. — Г. Г.), вода нападает на него со всех сто­
рон, забрасывает галькой, просачивается в каждую щелку, пока, наконец, не сдвинет его
в сторону или не раздробит».
Потом немцы Огнем взрывают камни — к диву мужиков-поляков, которые родные
валуны считали священными и сжились с ними и обходили и включили в свой обиход.
Если ей встретится холмик, она обойдет его.
«Если наткнется на возвышенность, то изменит свое направление, разобьется на ру­
чейки (ишь, мастерица, меняет облики, как Протей — тоже водяной, кстати, бог Элла­
ды! — Г. Г.), притворяясь подчас, будто течет вспять. (О, курва = кривая, по-латыни,
лукавая! Лживая! Но она так лишь пружинности и удавки набирает, в отличие от пря­
молинейной тупости германской и мужской огнеземли-формы, что и свихнется в своем
жестко логическом квадратном и крепко-волевом натиске —о волю умирающей бабы —
Ягны. Так что сюжет «Форпоста» —это Влаго-Воздух польства против Огнеземли гер-
манства, Улитка-Слимак против Хаммера = Молот, орудие -ургии, труда. — Г. Г.). Так
она сверлит (операция, коею немцы камни растачивали, прежде чем туда динамит зало­

112
жить. — Г. Г.) и размывает землю до тех пор, пока не выйдет, наконец, на правильный
путь и не хлынет туда, куда хочет» (с. 13).
Вода сверлит —ласково, долго, а огонь-взрыв —сразу, вспыльчиво, сжав Время... Вот
и разность между мужским и женским началами вообще — и в Польскости особо. Ж ен­
ское — вне Времени, плавно его в себе потопило, не торопится. Мужчина же тут поспе­
шен, нетерпелив, вспыльчив, как порох: впустил в*себя Время, его ток — и Страх с ним.
Если во романстве-латинстве «horror vacui» = страх пустоты, то во Польстве «horror
temporis» = страх Времени. И потому его стремятся укокошить — своим самоубийст­
вом: ведь если я скорее исчезну, то и Время во мне и мною разрушится! И потому — как
мотыльки на огонь, кавалеристы — на танки! Один уж конец, и погибать — так с музы­
кой! Так и на Руси, но тут поболе, во поле...
Нетерпение и воспламенимость Кордиана! И потому как самый крестный подвиг и
немыслимое для поляка усилие — подан путь Конрада Валленрода, кто явил равное
Христу долготерпение и влез в пазы Времени, став его лазз'тчиком и приближенным
(кстати, Время в германстве — своя категория, как во России — Пространство), — что­
бы вконец его взорвать в один прекрасный момент. Но обычно поляк не ждет, а торопит
— и прекрасное Мгновение фаустианское хапает и хватает раньше Времени и срока.

Витторио и Клара Страда у нас в гостях

2 9 .1 0 .8 6 . Витторио С трада с Кларой-женой вчера у нас были и Светланин федоровец Вик­


тор Потапов, дипломат-расстрига. Как всегда, права оказалась Светлана: поставила щедро —
коньяк, ш ампанское, что справлять свое вступление в Сою з писателей прикупила, — застолье
получилось экспромтом богатое и веселое. А я-то жался и кривил морду: зачем им? Где мы ви­
на теперь достанем? Еще и подумают, что жирно живем! Не почувствуют савейской оскудицы
ныне! Да и Виктора — чужого человека зачем?..
Но так естественно он вписался и общий разговор, и он интересен как новый феномен, со­
циологически: был в многих странах по внешней торговле — самое завидное и престижное
у нас занятие — и бросил, в Д ух вошел! Свобода от вещества...
Страда издает во Ф ранции 7-томную Историю русской литературы. Весел и быстро схва­
тывает умом. Вышел 8 лет как из Компартии — и приглашен Кракси быть членом ЦК социали­
стической партии: если хочешь — без билета! Вот как!.. Занимается теологией — самое инте­
ресное! Западная культура — самое ценное сейчас. Сохранить!.. А насчет нашего: имеете
хорошего лидера — переигрывает Рейгана. Но Европа боится С О И , так он защ ищ ает Ам ери­
ку, а ее оставляет беззащитными перед русскими танками... Надо на ваших давить, но и тор­
говаться, уступки выбивать демократические...
— Д а, — Св. и Виктор, — надо мягче с Горбачевым, ибо если ничего у него не выйдет и его
сомнут тут, — придут к власти «русичи» и крайние правые, что жаждут кнута и крови. Вон вез­
де «русичи», а они связаны с армией и КГБ, — внедряются... Но не даст им придти к власти то,
что мы — Советский Сою з, страна республик: либерализм цепляется за многонациональность.
Потому-то русичи так ненавидят всех нацменов, что вяжут им руки... Но ведь сами их повоева­
ли... Д а, но не цацкались с чучмеками, а в ленинском Сою зе Республик — приходится им усту­
пать и самим жертвовать — володея!..
Но ведь у нас главный тормоз всего — это Аппарат: эти десятки миллионов начальничков, чья
функция — не разрешать, запрещать = «руководить». И если мы зажаты Западом — то придется
их рассасывать на реальную работу. А чуть Запад послабление нам даст — они уютно себя зачув-
ствуют и потянут все блага и на себя переймут. Так что «чем хуже — тем лучше» — в этом смысле.
При этой моей мысли К лара, которая русская (вышла за С траду уж 1 0 - 1 5 лет), удивилась:
у нее я перехватил мысль.

ПОЛЬША 113
— Нет, давить надо, — подытожил политик С трада, — но с умом: выторговывая нажимом
демократические права тут — и ради них уступая...
Клара говорила: Какой ужасный город отчуждения — М осква: нигде сесть-поесть, пустые
просторы — для власти удобства. Так Наполеон строил широкие проспекты, чтоб в случае че­
го удобнее было бы толпы рассеивать картечью. Конечно, в закоулках и переулках и тупичках
с проходными дворами — народу-люду легче укрыться и надувать власть. А в нынешних новых
районах — проспекты и негде укрыться человечку, ни уголка уютного, а холодище!
То ли дело — Неаполь, Рим, даже в Болгарии городишко-поселок: везде есть где посидеть,
весело жить. Люди легкие.
А тут — раздраженные, озлобленные лица — в метро и на улицах.
А т а Октябрьская площадь, где их поселили, — самый уж ас ныне советчины: огромные про­
сторы, стоят четыре Куб а — какие-то министерства — и ни одного местечка поесть-посидеть.
И памятник Л енину и начало Ленинского проспекта — прямо символ бесчеловечной перспек­
тивы будущ его, которое по его светлому пути людям строится...
— В Италии свои проблемы: города не приспособлены подмашины, воздуху мало.
— Венеция — м ала, а не тесно, и не душно! — Клара заметила. — Как-то психически лег­
ко. А ведь 5 0 млн... приезжают в Италию в год. Если в Сою зе 2 8 0 млн. и столько бы приезжа­
ло — как бы прокормили, устроили? А т а м — легко и естественно всем...
— Вот какое мне было уразум ение — я тут, — эти нынешние итальянцы, люди жизни, стри­
гущие купоны с духовности предков, — ради них разве едет мир в Италию? Нет, ради того
духовного усилия, что века н азад тут приподняло народ к небу.
— Нет, вы не правы, — Витторио мне. — И в нынешнем итальянце живет та же яркость и т а ­
лантливость и любознательность, как и в тех. Одной природы люди...
Это мне было укрепительно слышать — в отношении стойкости Космо-Психо-Логоса,
каждого.

Хлопоты о Феликсе Светове

Позвонила утром Ида Григорьевна — тетя Ф еликса Светова: его выслали на Алтай, к жене
Зое Крахмальниковой. Но везли под конвоем и наручниках, и 7 пересылок, а у него астм а...
Видно, приговора официального не посмели жесткого дать — де юре, но негласное распоря­
жение: де факто устроить ему сладкую жизнь! И сожгли архив: его письма и рукописи...
О й, Боже мой! И даже не.понимают, что это — беззаконие и преступление. Подумаешь —
бумажки!..
Ищет, к кому обратиться из писателей, в «Л итгазету»?.. Когда исключали его из Сою за пи­
сателей, — из 5 0 человек лишь один, Ф еликс Кузнецов, прочел роман... Может, к Карпову,
кто про Гумилева написал?..
— Нет, не тот человек — я ей. — Гумилев — офицер, поэтому близок. Тут скорее Баклано­
ва Григория заинтересовать...
— А Айтматов если?
— О н хитрый мужик, но поскольку идет на Нобелевскую премию и заигрывает перед З а п а ­
дом — может и попробовать...
И рискнул дать ей его телефоны... Хотя он может быть недоволен, но — ему шанс и перчат­
ка. Может и поднять... А стыдно мне и ему бояться: мне — что вот он будет недоволен, что я его
телефоны даю , а ему — бояться властей наших и что попрут к нему религиозники и анашисты
за защ итой...
А , впрочем, Ф еликс Светов — возможный прототип его Авдия, хоть Айтматов может его
и не знать. Чистый человек, возлюбивший христианство...
О н а приглаш ала домой поговорить. Но я — по телеф ону... Может, и не надо? Хотя весь
разговор был вполне лояльный — и слышно и тем: что все в открытую и ничего тут анти нет...

114
— Власти сами заинтересованы, чтобы общественность вмешивалась, помогала преодоле­
вать старые стереотипы бесправия, что у нас работаю т автоматически — особенно в зоне этой,
«госбезопасности», и наказаний и их исполнения.
...Но зато они себе получили житие — и Зоя, и Ф еликс: как Аввакум, ссыльные. Сюжет для
написания... Ничего! Славно — и Бог им сие подал... А что без туалета на 2-м этаже бар ака —
так это ж не зона лагеря... М алое мучение. Работает уборщиком — тоже не страшная работа,
домашняя...
М етафизический путь вершат люди, чистый... И ты тут помогай!

Письмо в альманах «Янтра», г. Тырново, Болгария

Здравствуйте, уважаемый Здравко Пеев!


Хотя наша встреча в Тырново была краткой, но она мне хорошо запомнилась, и весь Ваш
тихий и внимательный облик...
Извините, что я все тянул с присылкой м атериала... Я колебался, что послать... И вот решил
остановиться на следующем. Это мой этюд — «Космос Достоевского». Это вообще лучшее, что
я написал. С великим трудом, и то случайно, удалось этот текст опубликовать в Саранске
в сборнике в честь Бахтина — малым тиражом.
Кроме литературоведческой элиты, этот текст мало знают, а в Болгарии — лишь несколько
человек — те, кому я давал читать. А между тем — в этом эссе мне удалось, как кажется, осу­
ществить некий синтез между рациональным и образным мышлением...
Но не менее интересно письмо Юрия М ихайловича Лотм ана, главы наших структуралис­
тов, что он мне прислал в ответ на мою попытку издать этот текст в его «Семиотиках» в Тарту.
Хотя он отказал, но так глубоко объяснил свой отказ и так лестно для меня, что такой отказ до­
роже иной похвалы...
Кстати, парадокс — еще и в том, что в этом сборнике в честь Бахтина мы оказались напе­
чатанными рядом: и статья Лотм ана, и Л ихачева и т. д.
Лихачев давно был мой доброжелатель, и я ему тоже послал еще до Лотмана этот текст:
он ответил примерно так: «Не знаю, где бы это могло быть напечатано сейчас... Это —
из другой оперы. Л ет бы 6 0 назад, в серебряный век русской литературы...» (письмо от нача­
ла 70-х годов...)
Письмо Л ихачева что-то не могу отыскать, а вот письмо Лотм ана, с его разреш ения, пере­
сылаю Вам для публикации вместе с моим текстом, Это будет любопытный эпизод из жизни Д у­
х а, и мне, кажется, тырновская и болгарская гуманитарная интеллигенция с интересом воспри­
мет эти материалы...
Если же, по каким-то причинам, это не пойдет, посылаю свой текст « С Есениным встреча
в Солотче» (очерк одной поездки) — текст, что еще нигде не опубликован. О н написан в том
жанре «жизнемысли» или «привлеченного мышления», в котором я работаю все последнее
время: сопрягая свои отвлеченные мысли — с ситуацией своей жизни...
Но если оба материала подойдут, Вы могли бы один из них напечатать в альманахе следу­
ющего года...
Пока я не приготовил текстов о болгарской литературе. Это — дело будущ его... Извините.
Приветы Николаю Звезданову, Радко Радкову и другим: Каназирской... Кстати, Ник. Звезда-
нов мог бы написать небольшое вступление к этой моей публикации, он хорошо меня понима­
ет, знает мои работы — и вообще умница и талантливейший и образованнейший человек!..
Всего Вам хорош его,
Ваш Г. Гачев.

Понимаю, что могут быть трудности с переводом, ибо там много игры слов... Но, что по­
д елаеш ь?..

ПОЛЬША 115
Прилагаю еще краткие сведения об авторе и отзыв акад. Л ихачева на одну мою другую
работу, где он объясняет мой тип мышления.

Разговор с референтом по Польше

2 9 .1 0 .8 6 . Позавчера в ЦДЛ, зайдя погреться в ожидании концерта (4-ю симфонию Ш ос­


таковича потом в Б ольшом зале слушал — сию Божественную комедию...), познакомился с ре­
ферентом по Польше: Н. Л . П-ко ■— вместо Борисова, моего поколения, его уж на пенсию уш ­
ли. У зн ав, что я Польшей занимаюсь, он:
— Это или с налету можно, или не браться — и долго изучать...
И на мои некоторые мысли о Польскости он:
— В сущности же поляк — лакей. Лучшие в мире лакеи — поляки. Они сейчас за доллары
лакействуют: получают 5 0 долларов в костеле подачку, а на них — лишь блок сигарет ку­
пишь...
— Но как же? А шляхта, чувство собственного достоинства?!
— Это кажимость, наигранность... Вот тот кадр у Вайды в фильме: как поляки на конях про­
тив танков — да этот же кадр взят из Геббельсовской кинохроники для немцев: чтобы показать,
какие поляки, не страшные противники-вояки... Спесь их — ни на чем, нет под нею субстанции,
полая, а там — лакейство...
— Но все же недаром такой высокий миф о себе и Польше взвинчивают поляки. Он им ну­
жен для самодержности в Бытии.
— Но все в раздражительности и обиде — подогреваются, с За п а д а взвинчиваются. Сейчас
там 2 с половиной тысячи открытых диссидентов выпустили...
Работать не любят, — продолжал он. — Что это за стихи: «вер-либр» все пишут! Лень по­
работать над рифмой, а так поскорее...
— Д а, что работать не любят, это я почувствовал. А отчего не накормят страну? Ведь част­
ные хозяева...
— Накормить — уже накормили... Но вся интеллигенция норовит куда на З а п а д побежать-
пристроиться. В мире — 10 млн. поляков вне родины и 32 млн. — в Польше.
А про шляхту и их «достоинство» — «нувориши они! — он... — Нет, скорее — «старориши»,
«вьёриши»: позади славные у рода времена, а теперь — разорение. Но от прошлого — само­
чувствие...
— У поляков рок, что глава их церкви — не у них, а в Риме, что там их религиозный
центр, — и это их рок навсегда...
Д а, возможно, важный момент: перекошенная ориентировка. Не совсем при себе и в себе,
а несколько — снаружи себя и в бок, и на Ю г и Запад. Это — очень существенно в отношении
силовых векторов-линий внутри Космо-Психо-Логоса. Потому и самочувствие — и в отноше­
нии русских: нас ту т не возьмешь, где земля-тело наше; но часть наша набольшая и главней­
шая — вне Тутости земли и вещества, неуловима: кукиш!..

Шляхта

30.10.86. Заглянул в Этимологический словарь Преображенского: слово шляхта


к чему восходит, понять, и вот: slaht, geschlecht — род, порода.
И в то же время — это «мелкопоместное дворянство», причем у шляхтича часто
ни одного крестьянина: сам — помещик-однодворец, такой же крестьянин, только
с гонором прошлой родовитости. И ко времени Мицкевича 16% поляков — шляхта,
родовитое крестьянство. Но род — не земля, вознесен над нею и не зацеплен поляк, убе-
жал-одолел вертикальное тяготение — вверх и вбок. И важно, что так много шляхтича­

116
ми себя полагать поляков могут. Вон даже и пьянчужка Собесская в «Форпосте», ста­
руха-батрачка, — а такую фамилию носит, некогда магнатскую!.. Королевскую даже!
Тоже и персонаж повести «Камень на камень» Веслава Мысливского, пан Шимек,
от чьего лица ведется и рассказ, и размышление, что не надоедает, ибо так умно и ви­
тиевато вырисовывается многоинструмеитальный оркестр души персонажа, — не лы ­
ком шит, а пан\ И это обращение в Польше к каждому — тоже важно: возносит, вы­
прямляет вверх.
А на Руси нет такого обращения ко всем и каждому почтительного. Итак, итожу эту
мысль: значит, и польский народ не так влип в землю, как прочие: принцип Рода возно­
сит над тягой земли-стихии, и потому не так катастрофически страшны для Польскос­
ти ущемления ее территории: она возносится в Влаго-воздух, улетучивается в Пили-
гримство, в царство мертвых как ближайших душе. Так что как ни делят ее землю —
душу живу и суть Польскости уловить не в силах, как не режется ножами Воз-Дух и
звук. «Еще Польска не згинела!» — как кукиш задорно показывает всем материально­
вещественным ее разделителям — и пляшет и хороводит.
И вот почему хохол П-ко так шипит на поляков: лакеи\ Это он свое холопство на них
завистливо переносит. Недаром акцентировал, что магнаты польские — это те, кто
на Украине володели и там за счет холопов вознеслися...
Подумал, кстати, что и Гоголь —Яновский ведь! Не польскость ли в этом малорос­
се тоже сокрыта? Не есть ли он тоже некий Конрад Валленрод их в русской литера­
туре? Ставши магистром ее, дав ей целое направление — Гоголевское! — не привел ли
он к искажению сути Русскости и ее пути, развив до беспредела критически-сатири-
ческое направление, разъедая ядом рефлексии и так хлипкую субстанцию Матери-
сырой земли русской и русского человека? Недаром Розанов сатанинство в нем за-
подозрел...

Польскость в Гоголе

Напал-то я на это уравнение — воспомня, что в «Тарасе Бульбе» единственный ро­


манический женский персонаж — прекрасная полячка, что завела Андрия —так далеко,
аж до измены родине. Но она — как женский дух, как Свитезянка... Ведь мог бы и
из русских женский персонаж тут дать — хоть бы Остапу под пару! Но нет... Да и в «Ве­
черах на хуторе близ Диканьки» и «Миргороде» — Утопленница, ведьмы и колдун
в «Страшной мести» — то энергия при живых сущего потустороннего мира умерших —
как существующих!
Да, вот и формула обрелась: Умершие — Существуют! Одно другому не мешает. Два
модуса у Существования: Жизнь и Смерть. Но и умершие — суть!
Да ведь отсюда и к идее «Мертвых душ» — ход-выход! Так и поясняет Чичиков по­
мещикам заскорузлым русским: что мертвые души — как не существующие и в то же
время существуют — в «ревизских сказках».
И о них, такой тут в стиле инфернальной буффонады идет разговор: как Собакевич
описывает своего каретника и прочих мастеров!..
Так что то, что в Польскости — милые и положительные Дзяды, в русской литерату­
ре выступило как чертовщина — но веселая и привлекательная и занимательная, а тем
и соблазняющая русский ум и дух.
И вот почему Гоголь, приникнув к христианству, ощутил греховность своих художе­
ственных писаний: что соблазнял и совращал малых сих...
И далее его «Петербургские повести» — конечно, не в ключе «Медного всадника»,
а скорее ближе к Мицкевичу — восприятие сего ужасного города бездушия и бесчело­
вечия, уродств там и парадоксов.

ПОЛЬША 117
И тут тоже — Дух Акакия Акакиевича, да Глаз Портрета, и вочеловечение Носа: как
из ничего — Город заложен! Тоже пародия на гранит Петербурга и его величие! Раз­
дул — пузырь!
О, как ядовит был Гоголь России! Разъел ее субстанцию в Духе, как потом Дзержин­
ский, второй из Польши Конрад Валленрод, — поуничтожал тела русских людей —дво­
рян и прочих.
И его надутые мифологемы: Русь-тройка и героизация риторическая! — это он ту
Мицкевичем описанную дорогу в Россию — воспел как «противоположное общее мес­
то» России.
Ну вот и в книге Золотусского о Гоголе: «Яновский отдает чем-то польским. «Мои
предки, —любил говорить дед Гоголя Афанасий Демьянович Гоголь-Яновский, — поль­
ской нации»... Предок — «полковник подольский и Могилевский Евстафий (или Остап)
Гоголь, которому польский король Ян Казимир даровал поместье Ольховец за боевые
заслуги. От этого Евстафия (в других документах его называют Андрием — вспомним
обоих сыновей Бульбы) и ведут свой род Гоголи-Яновские... Первым из них упомина­
ется Иоанн (Ян) — отсюда Яновские...»*
Да, ни у кого из натуральных украинцев такой чертовщины живых умерших нет (так
кажется). И это — польский подкоп под русское христианство. Отсюда та форсирован­
ная надутость Русскости, коею Гоголь уснастил свои тексты: и Тарас Бульба — про рус­
скую силу, и против ляхов, и за товарищество и народ православный... Этот восторг
от всего Русского — от иноземца восхищенного — тем, чего нет в его корне: монолит и
товарищество — в отличие от раздроби шляхетства, где каждый сам и пан! И Богатырь
русский, и русская сила, и песня из края в край бесконечного простора — это по контра­
сту с весьма конечным и «уконценным» и укороченным «простором» польской земли­
цы, поделенной...
И сладострастно-языческое врастание в плоть животную всех этих Коробочек и Со-
бакевичей и Ноздревых и проч. — от эфемерности упырей Польского антропоса и его
психейности избыточно-тонкошеей. Да, Гоголь — упырь типичный: впился в живую
плоть и кровь парубков и дивчин, а затем — в помещиков русских и в Нос, его раздув
во генералы! — сосать-напитывать немощь свою...
Теперь и, кстати, постигаю мистическую связь соседства на улице «Систино» в Ри­
ме домов, где жил Гоголь и где — Киприан Норвид, поэт польский...
О, бедный Пушкин! Обложен, оказался двумя могучими поляками, причем один —
открытый, простяк-романтик — Мицкевич, а другой —прикрывшийся малороссом-хох-
лом и таким уж русским архипатриотом — «реалист» Гоголь-Яновский... И этот усасы-
вал упырьи его сюжеты: и «Ревизора», и «Мертвых душ». И понятно, что скорбел
по смерти его: «Солнце русской поэзии закатилось» — и нечего ему сосать-греться, вла-
го-воздушному по душе сырой... — и огненной, но — безземельной. Потому так гипербо­
лически раздута в писаниях Гоголя стихия Земли, плоть, телесность...
Как шарики надувают — так и он: польским влаго-воздухом надул пузырь русской
земли — и завыглядела она обманчиво жирной и плотной, соблазнительной для наше­
ствия чужеземцев. А на самом-то деле баба рыхлая, сыро-земная!..
Так что получил новый ход под Польский Космос: изучать его можно — по его втор­
жению в Русский Дух и Слово России — в лице Гоголя, тоже Конрада Валленрода рус­
ской литературы...
О, как начинает прорастать во мне сей сюжет! Даже Повесть о капитане Копейкине
прозревается: там он — переодетый Бонапарт! Да ведь и в Польскости Наполеонов

*Золтусский И. Гоголь. М., 1979, с. 8 -9 .

118
Миф —о его польских легионах — всемогущ! И вот тут вдруг в некоей глубинке России
он слетел-объявился-материализовался — не иначе, как из Воз-Духа...
И Пилигрим Чичиков, странствующий по устойчивым странам-землям; и немоти-
вированность его Психеи, откуда источаются «лирические отступления», с его анкетой-
историей и чиновнической деятельностию и приобретательской... Этот осадок и оста­
ток — уж не мицкевиче-романтический он?.. Во всяком случае — несведенность в нем
концов с началами — биющая. И, похоже, так и должен, таким разномастным, пегим —
быть сей персонаж и как он сделан — из разно-слойных материалов...
И отмечавшаяся уже аналогичность его путешествия —странствию Данте-Вергилия
по загробному миру — это не просто литературная аналогия, но тут — романство-като-
лицизм-чистилище вторглись в русское православие — и потому так инстинктивно
отталкивалась русская церковь и душа от Гоголя. Славянофилы — отринули его сати­
рико-критический дух и форсировали его гомеровско-эпический, положительный!
(Аксаков — «Несколько слов по поводу “Мертвых душ”»). Но по сути он русской
партии чужд и ей бес: уродами представил россиян!.. И потому подхватили Гоголя кри­
тиканы из лагеря Чернышевского, а не Аполлон Григорьев, в ком трудный поиск поло­
жительных начал — после нокаута русскости, что Гоголь произвел (тайно и неочевидно,
под видом любви беспредельной!..) Так что и самосожжение «Мертвых душ» — это
адское покаяние Предателя-И уды, втершегося в Христов отряд — и так и не разобла­
ченного никем: никто и не догадался —до конца и доныне, что он — мстил! совращал! —
такую амбицию имел — униженный смертельно Петербургом чиновничек из теплой
Малороссии!..
Также недаром из всей Европы не в Париж и не в Берлин и Лондон, страны протес­
тантские, но — в Рим, Италию, поближе к папе и источнику первокатолицизма устре­
мился и 10 лет там прожил, облучая Россию романским пластическим духом в «Мерт­
вых душах».
А что есть смех сквозь слезы — на языке стихий?
Смех = Огне-дух, жаркий, из плоти-тела-желудка-живота -земли прорывающийся,
как пан-шляхтич ввысь. Слезы — вода света, Пани. Так что это: Жаро-Воздух сквозь
Водо-Свет — диалог внутри Влаговоздуха, подкрепленный союзом со стихией Огня
(в его расколе на Жар и Свет), — но без Земли и над нею.
Ну и ревизор = Ревизия раздела Польши, отмена Нантского эдикта. И эта идея в под-
спуде могла залегать...
Да, Гоголь — та еще птица! И именно Птица — житель Влаго-воздуха, водоплаваю­
щая, но шибко задирающая шею и нос, как и присуще Шляхтичу средь птиц, наподобие
другой птицы —гусака , как прозвали Ивана Ивановича Довго*ш/на — т. е. того, кто дол­
го чихает.
А чих — Смех сквозь слезы тоже: мокро-брызжущее сотрясение Воздуха.
Но, пожалуй, тут и модель для Польства находится: если соединить Орла Мицкеви­
ча (благородный образ Польского пилигрима) с улиткой Слимаком-хлопом, да Гжибом
(Грибом) из «Форпоста»; если соединить Кордиана и Хама в одно существо-кентавра,
то и получится —Гоголь\ В нем — и птичность: высокая шея и порыв вверх!.. Но — и туч­
ное сырое туловище, что не дает взлететь, а только голову задирать и нос вверх, будто
вот-вот взлетит, и уже летит, и все время летает!..
Утиный нос, опять же Гоголя — водоплавающий нос-клюв перепончатый... Недаром
эту сущность ведущую в себе: что и чихает, и смеется, и слезится, в сане отдельного пер­
сонажа вывел...
И как в натуральном Гоголе — взвинченная к небу шея-голова, так и у духовного Го­
голя, обремененного рефлексией, —поникшесть, пониклость, свитость: страдание от не­
возможности взлететь, от осознания этого обстоятельства своей натуры, — тогда как

ПОЛЬША 119
в наивном природном шляхтиче — Гоголе — хорохорится он, все думая, что может взле­
теть, и вот вот взлетит, и перья распускает, самохвалясь и самокрасуясь.

Чем Польский Космос сдюжил против Германского

Но продолжим вникание в сцену в высях, пролог во Космосе, которым открывается


«Форпост» Пруса.
«Между водой и небом существует какая-то таинственная связь. Ему любо смот­
реться в ее поверхность, солнечные лучи серебрят и золотят ее морщины, купаются
в ней, играют на ее дне» («Форпост», с. 13-14).
Да вот откуда, наверное, впервые в меня подспудно вошла мысль о Гоголе: припом­
нилась стилистика распева «Чуден Днепр...»: «Любо тогда и жаркому солнцу оглядеть­
ся с вышины и погрузить лучи в холод стеклянных вод, и прибрежным лесам ярко от-
светиться в водах. Зеленокудрые! они толпятся вместе с полевыми цветами к водам
(неграмотное употребление предлога «к». — Г. Г.) и, наклонившись, глядят в них и
не наглядятся, и не налюбуются...» («Страшная месть», гл. X).
Тут мне совершенно не важно, что как раз Прус мог быть повлиян Гоголем и в его сти­
ле написал сей запев. Важна мне типология мышления, склонность так, а не иначе видеть...
«Должно быть, они хотят помочь ей поскорей убрать песок и камни, которые задер­
живают ее стремительный бег», (с. 14). Камни — вороги Польскости, как и песок, что
в повести Вайделота в «Конраде Валленроде» Мицкевича:
«Эти речи он вел на лугах; а на взморье Паланги,
Где бушующей грудью без устали море вздыхает,
И потоки песка извергает из пенистой пасти,
Мне иное говаривал старец, внушая: “Ты видишь,
Как растения тщатся пробиться сквозь саван смертельный?
Но напрасно! Все новые толпы песчаных чудовищ
Наползают на них своим брюхом белесым, душа их,
Затемняя им жизнь, превращая их зелень в пустыни...
Сын мой! Вешние всходы, что заживо взяты в могилу, —
Это братья родные —литвины, народ угнетенный!
А песок, изрыгаемый морем, — то Орден тевтонский!”»
(пер. Н. Асеева)*
(Кстати: заживо взятость в могилу —если математически-логически перевернем это
отношение, — даст нам «живость умерших»).
Таково уравнение: Польскость = Растение, вверху Германство = надвиг песка-кам­
ня...
Но это — польское восприятие германства. В своем же собственном самопонимании
германство ассоциирует себя тоже с вертикалью снизу вверх, из Tiefe в Hohe, из глуби­
ны в высь; но и сверху вглубь — вертикалью не скошенной вбок, как Польство, а пря­
мой, как шпиль.
И Дерево и Растение тоже себе берут на вооружение — именно: как инструмент по­
строения своего миросозерцания, ибо Baum —«построенность» — вот как мыслится тут
дерево: не как естественно выросшее в -гонии (таково дерево по-польски и русски), но
в -ургии труда бытия созданность.
Диалог Польства и Германства — основной сюжет «Форпоста». И Форпост-то от и
против чего? От нашествия Германства, которое тут совершается проникновением

*Хрестоматия по зарубежной литературе XIX века, ч. I, М., 1955, с. 640.

120
трудяг-колонистов на хилую польскую землю и в среду небрежных ее земледелов, меж­
ду собой все ссорящихся... И что за «богатырь» —этот Слимак-улитка? Смешно!.. А ведь
завязло нашествие об упорство его присоски к земле — и вынуждено было отступить.
И также ясно-очевидно, что земля эта после ухода немцев достанется Ясеку Гжибу,
который совсем не хозяин, а люмпен: пропьет-прокутит — хуже прежних помещиков,
которые хоть элегантно-артистично, а не по-хамски препровождают время живота; нем­
цы же бы сделали из этого куска земли доходнейшее предприятие!.. А поляк — в запус­
тении и плесени продержит свою землю и нехайстве бестолковом...
— Да зато и не истощит ее раньше времени и не погубит, а оставит в самоцарствии
природы!.. Сам сопьется-погибнет, как Падаль, но Землю не исказит, и потомкам ос­
тавит, как и была их Родина: и место на могилы им будет в земле, а не в пещи Крема­
тория, как в адски-огненно-индустриально-ургийном германстве, кто жрецы стихии
огнеЗемли.
Улитка и Гриб — это все же натуральные образования, тогда как Хаммер («молот»)
и Кнапп («плотный») —имена главных тут и именно Действующих лиц —немцев, —ак­
центируют труд и плотность вещества (в отличие от Гриба, который — рыхлая плоть,
не обогненная земля...).
И вот — пусть и шаржированное —но Кредо германского Логоса: Кнапп, торжествуя
над Слимаком, вынужденным наконец, продать землю, так его поучает и кичится: «Ты
не имеешь крепкого решения. Хо! Хо!.. Крепкое решение — это самый главный. Я ска­
зал: “Я буду иметь мельница в Бельке!” — и я имею мельница в Вульке... А человек
без крепкого решения — он есть, как мельнигщ без воды...» (с. 213-214).
«Крепкое решение» Кнаппа — это как «Железная воля» Гуго Пекторалиса в одно­
именном рассказе Лескова, тоже, кстати, имеющего счет и рессантиман к германству —
уже со стороны русского духа. И оба немца, как ни точно все планируют и рассчитыва­
ют и планомерно выполняют, — разбиваются об иррациональную живую причудли­
вость как польского, так и русского национального характера и типа бытия.
И не удается немцу поставить Ветряную мельницу — т. е. еще и стихию Ветра, Воз­
духа родного тут, ввергнуть в рабство -ургии, труда-индустрии-промышления. А вот по­
ляку он и сам охотно служит...
Ветряная мельтща. — важный архетип Польства, и, рассматривая книгу по поль­
скому искусству, обратил внимание на оригинальность Костела из Комаровиц (около
1550 года), что в нем силуэт — ветряной мельницы, с расширенной надстройкой на усе­
ченной пирамиде...
И недаром немец Кнапп прибегает тут во пояснение к образу Ветряной мельницы...
Крепкое решение — это воля как нож, режущая. Но резать можно — аналогично же
твердое. А как резать Влаго-воздух Польства или русский Светер? или Мать-сыру зем­
лю болотистую? Завязнет нож —и его сила и воля и целеустремленность окажутся при­
чиной его погибели...
Польский логос (отсюда, от противного как бы если его — искать) — это нереши­
тельность, непоследовательность, колебания, отдача тычкам-толчкам опытов справа и
слева, туда-сюда — как это и по книгам Польского пилигримства Мицкевича мы нащу­
пали: отдача бытию, его опытам — даже пыткам — и устояние в этой колеблемости и
мучимости даже... И тогда — победа!..
Интересно, что поляки, между собой, пока каждый в полной силе, ссорящиеся и вро­
де бы насмерть грызущиеся, — когда дойдет дело до смерти всамделишной — перед этим
пределом останавливаются в пиетете и смиряются и помогают друг другу. Так и тут, ког­
да умерла Слимакова и Юзеф совершенно изничтожен (погорелец и ждет смерти), —
вдруг все энергии Польского Бытия слетаются ему на помощь: и еврей Иойна (а еврей­
ство — тоже один из действующих факторов польского мира), и ксендз-эпикуреец ос­
тавляет поездку в милый его сердцу дом и утешает крестьянина (как архангел сошел —

ПОЛЬША 121
и, кстати, по призыву «нехристя» — еврей Иойна позвал), и злобствавшие друг на др
га и на Слимака мужики-поляки Гжиб и Гроховский — помощь предлагают: гроб,
и вдову Слимаку в жены... И — идиллия и свет...
И в этом притча-урок: как себя вести поляку —с немцем и вообще. Казалось бы, по
ностью проиграна игра Слимаком: и дом сожжен, и сын один утоп (кстати, Стасек, чу
кий к музыке и влаговоздуху, к зовам падмирья и нездешних голосов, живых мертвь
вокруг, — недаром ими призван оказался — через влечение к музыке и в луже вод:
опять она, Свитезянка, Водяная душа Польскости! Хотя и германская — Seele!?.. Чг
скажешь?...), и другой в тюрьме, а жена умерла, кони выкрадены... А дают хорошую ц
ну и много земли купишь в другом месте...
Но в том-то дело, что Место —не Земля родная, не переводима она лишь в простра
ственное измерение, как это лишь учитывает Рассудок: тут не «морги» и «гектарь
лишь, но и могилы отцов и Дзяды, и тени их вокруг, и вся любовь, и все корни и небес
и «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам» (Пушкин)...
И, чуя это, устоял Слимак — с помощию смерти жены, своей смертию поправим
погибель германскую и воскресившей волю мужика своего: стоять безрассудно име]
но, но —стоять! И тогда выйдет чудо, и проигранное дело — победит, и Бог спасет и npi
дет на помощь...
И потом — не Слимака это только земля, а — Польши! И допустить туда очаг нед
цев — да и всю так схавают!..
«Вот подлые швабы! — погрозил старик кулаком, — еще год тому назад они говор 1
ли, что всех нас отсюда помаленьку выкурят, гусей моих на лугу перестреляли, скотин
захватили, а теперь — на-ка!.. Свернули себе шею, бестии, на десяти моргах; одного м?
жика не одолели, а ведь как нос драли!.. За это одно, Слимак, стоите вы милости бож]
ей и людской дружбы», (с. 233).
А ведь как завидно принялись хозяйствовать переселенцы колонисты! И аккуратн»
и телеги в карре (квадрат — их фигура, как и угол «свиньи» тевтонской — их строя, ка
нож что врезывается...).
А и завидпо-прекрасно-культурно-вежливы друг с другом, а если и бранятся, т
с чувством достоинства, жмут руки — демократы. И музыка при них: сын Слимак
Ендрек заворожено смотрит на шествие немцев и пение. «И вдруг среди этого нестрог
ного хора послышался чудесный женский голос, чистый, звучный, невыразимо волн}
ющий... В его воображении звуки превращались в образы: ему казалось, что иовер
мелкой поросли над засохшими стеблями вознеслось прекрасное дерево — плакуча
ива» (с. 133).
В иерархии смысловых дерев Ива в Польскости — наравне с Липой. Вон и Мари
Павликовская-Ясножевская пишет «Иву у дороги»:
Ива Польши, согнутая криво (= перекошенная ориентировка! — Г .Г.)
Молнии — жесточе раз от разу -
Жгли ее... (Огнедухи недруги. —Г. Г.)
Но зеленей, чем листья,
Тысячи ветвей ее прямых
Из груди рвались, как стрелы, к выси
В ярости экстаза... (Шопен! Полонез, Этюд! — Г. Г.)
Сколько чувств тревожит эта ива!
Верит в жизнь она... Поверим тоже.
(Пер. А. Ахматовой)
(Польская поэзия, т. 2, с. 286).

122
Ива — это диалог: порыв ветвей сначала к выси ( как стрелы: гордо и мужески пря­
мо) — и смиренно-милосердное ниспадание концов ветвей и зелени-листвы — книзу,
как Пьета!
Ива = и бунт — и оплакивание тут же. И Круцификсус — и Дева-Мария с телом
Сына, прямым, склоненная (как вон и частые скульптуры Пьеты в храмах, где тело
Иисуса жестко и прямо, неправдоподобно огромно даже — см. Пьета в костеле
Св. Ельжбеты в Вроцлаве, около 1384) и Пьета в костеле св. Барбары в Кракове
(после 1400).
Тут именно диалог прямых жестких линий мужества и Смерти — и изгибов-лукавых,
линий мягких женства, милосердия и Любви...
Но Вера — пряма ее линия — как стрела вверх, ведуща. В воображении Ендрека Ива
встает над порослью. То есть, надземное пространство леса, листвы служит моделирую­
щим «табло», матрицей для понимания. И вот, как ее пышно развертывает Слимак, по­
ясняя сыну устроение Творения:
«Господь Бог установил на свете такой порядок, чтобы не было никакого равенства.
Оттого-то небо вверху, а земля внизу, сосна растет высоко, орешник низко, а трава еще то­
го ниже. Оттого-то среди людей: один —старый, а другой — молодой, один — отец, а дру­
гой —сын, один —хозяин, а другой — батрак, один — пан, а другой -- мужик», (с. 54).
Припомнилось мне, что в средиземноморской традиции знаменита басня Менения
Агриппы, которою он объяснял социальное неравенство: за модель брал животное тело
и в нем взаимное служение друг другу: головы, рук, ног, желудка и т. д.
Правда, тут же и Слимак приводит пример умных собак, что поочередно, по силе
своей, подходят к корму, и глупых, что все разом набегают, друг друга кусают — и опро­
кинут корм в итоге.
Но тут животные — для устроения Социума, общества, сейма польского тоже и
шляхты, а не модель устроения мира и человека.
Но это ощущение порядка — совсем не означает раболепие и неимение собственно­
го достоинства. Когда Ендрек хочет взорвать отца на гнев и зависть к имеющим больше
и лучше земли, он:
«Вот видишь, — продолжал Слимак. — Если б мои поля были там, где Гжибовы, я бы
с господской земли пользу имел; а как земля мне досталась за рекой, так я меньше и
пользуюсь.
— Да еще с ваших же холмов земля сыплется на господские луга, — подтвердил
Ендрек.
— На все воля божья! — сказал мужик и снял шайку. -- Тем я хуже наших мужиков,
что у меня земли меньше, но тем лучше самого пана, что земля с моего хутора падает
на его луга и богатство его приумножает», (с. 55-56). То есть, как Господь Бог — и он,
Слимак: дар одарять имеет, свое отдавать, собой жертвовать!..
Но это как бы вид на землю сверху и такое ее строения восприятие: «глазами» Воды
и Ветра, что разносят землю, распределяют и формуют ее лик, как архитекторы-скульп­
торы. В том же первом запеве-прологе:
«Взобравшись на холм, видишь огромную сеть оврагов, которые, сплетаясь, разбе­
гаются в разные стороны. Все вместе они похожи на город, засыпанный землей, зарос­
ший зеленью (Польские Помпеи! — Г. Г.). Вот площадь: посредине ее, где некогда бил
фонтан, цветет шиповник; под тем широким холмом погребен, должно быть, театр, а
под тем, крутым, — наверное, скрыты развалины храма. Тут проходит главная улица...»
(с. 14) и т.д.

ПОЛЬША 123
Заявка на книгу «Язык Природы в Культуре»

В издательство «Мысль»
В редакцию общей географии и экологии

от Гачева Георгия Дмитриевича, доктора филологических наук, старшего научного сотруд­


ника Института славяноведения и балканистики АН С С С Р , члена Сою за советских писателей

Заявка

Предлагаю книгу « Я ЗЫ К ПРИРОДЫ В КУЛ ЬТУРЕ. (Художественные размышления)».


Объем - 2 0 л. Рукопись готова.
Мир как Целое распался для современного человека на две громадные области: Природа,
которую изучают сотни специализированных естественных наук, и Культура, которую изуча­
ют сотни наук о духе, гуманитарных. Тем острее потребность в целостной картине мира: чтобы
в явлениях природы читать духовные смыслы, получать из природы идеи и понятия, а в произ­
ведениях материальной и духовной культуры слышать голос нашей великой матери Природы.
В этом деле навстречу друг другу идут художественная литература и наука (Вернадский.
Ф ерсм ан и др.) - прежде всего, география и биология.
Предлагаемая книга представляет собой как бы опыт «экологической культурологии», по­
пытку синтезировать Пришвина, Вернадского и Бахтина (как условные знаки я эти имена упо­
требляю здесь: чтобы представить суть этого предприятия). Автор, филолог и гуманитарий
по первоначальному образованию и труду, начинает заново изучать естествознание и ведет
дневник своего проникновения в природу, воспаряя от ситуаций личной жизни и частных на­
блюдений к общим мыслям, в которых главное - узнавание природы в культуре.
Книга написана в научно-художественном жанре. К художественной литературе всего
ближе первая часть «Учусь Природе» - о том, как, живя один летом в лесу в палатке, автор
проницал соответствия между явлениями природы и культуры и записывал эти гуманитарно­
естественные параллели и «уравнения». Вторую половину этой «исповести» составляет натур­
философская поэма в прозе «Черное Солнце», где дан опыт представить жизнь природы и
образы культуры - как диалог Солнца и Земли.
К этому примыкает глава «Благовествование от Растения», где дается возможная картина
мира на взгляд Растения и проводится сопоставление «М етам орф оза растения» Гете и «Жизни
растения» Тимирязева с целью выявить особенности германской и русской мысли о природе.
Национальные образы мира представлены в 3-й части: «М иросозерцания кочевника, зем­
ледельца и горца». В жанре живых бесед здесь рассмотрено как из особенностей природы и
быта проистекают национальное своеобразие жилищ, пищи, танца, музыки, игр и прочих яв­
лений материальной и духовной культуры.
Книга написана живым образным языком и адресуется к широкому читателю как из естест­
веннонаучной, так и из гуманитарной интеллигенции, к студентам, учащимся...
3 0 .1 0 .8 6
Гачев,
Мой адрес: 1 1 7 4 8 5 М осква, ул. Волгина 7, кв. 85.
Тел. 3 3 6 -7 7 -1 3 .

СО Д ЕРЖ АН И Е

Вступительные замечания стр. 3


О т автора. Лирик постигает физику 6
Учусь Природе (исповесть) 13

124
Черное солнце (натурфилософская поэма в прозе) 82
Благовествование от Растения 1 6 7
М иросозерцание кочевника, земледельца и горца (Беседы по философии быта разных на­
родов) 2 2 9
Дом 2 3 6
Национальная еда 2 5 0
Тело человека - «тело отсчета» в национальном космосе 2 7 8
Телодвижения. Танец 2 9 3
О национальной музыке 3 0 9
Национальные игры 3 2 5
Еще о земледелии 3 4 4
Космос и косметика в Индии 3 5 4
Панорама Евразии 3 7 4
(Глава «Ф антази я об организме» — 75 стр. — будет доложена потом).

Вступительны е зам ечан и я

Если вдуматься в историю взаимоотношений человека с Природой, то проступают следую­


щие этапы-варианты. Древний человек, бессильно малый перед лицом могущественной При­
роды, обожествлял ее и поклонялся, как Великой М атери-и, чувствовал ее одушевленной и ис­
полненной смысла. Затем , с развитием производства и техники, земля стала объектом труда:
ее и пашут, и ворошат недра ее - природа становится материалом труда, сырьем-полуфабри-
катом. И, кажется, несть ей конца-краю: немеряны леса, реки и ископаемые, и приступает
к ней человек с ножом к горлу: «Мы не можем ждать милостей от природы: взять их от нее -
наша задача!» - вот девиз этого этапа.
Третий период наступает ныне: Природа предстала ограниченней и трепетной, чувстви­
тельной, как мимоза и тонко организованная натура, душ а, что чутко реагирует на грубые
вторжения человека - и отказывается рождать; щадить ее, оказывается, надо. Человек пере­
ходит от корыстной экономии - к экологии , начинает охранять «окружающую ср еду»...
Но стоп! Не слышите ли вы надменности в термине этом? «С реда» и «окружение» предпо­
лагаю т центр и пуп, куда человек помещает, естественно, - себя. Конечно, уже хорошо, если
человек начинает обращаться с природой, как рачительный хозяин, что не допускает переис-
тощения земли, иссякания вод и вырубки лесов и не загоняет «клячу истории»... Но все равно
в таких отношениях не хватает тепла, любви и - внимания к слову самой Природы, что она го­
ворит устроением своих существ, элементов и складом их общей жизни в целом. Природа -
нам учитель жизни и миропонимания, носитель духовных смыслов, объект не только эстетиче­
ского, но и этического отношения, которое не только к нам, человеку, к себе подобному, но и
к собаке, и к дереву, к травке и пчелке...
Но мы разучились за последние два века читать этот сказ Природы человеку, когда стали
ее рассекать и познавать как пассивный бездушный объект опыта разных специальных наук,
загонять ее в жесткие их рассудочные термины и категории. С другой стороны, в искусстве и
литературе изображение природы (пейзажи и проч.) стало бессильно-переживательно, вос­
принимается только как отклик эмоциональным состояниям человека и лишается серьезного,
научительно-интеллектуального значения.
А между тем мудрецы и глубокие мыслители издревле выдвинули идею, что в человеке
бессознательная жизнь природы приходит к своему самосознанию , и культура есть инобы­
тие природы, как и природа - «инобытие д ух а » (термин Гегеля). И им надо уметь узнавать
друг в друге сородичей и переводить явления культуры на язык элементов природы и н аобо­
рот. М аркс писал, «что история промышленности и сложившееся предметное бытие промыш­
ленности является раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей

ПОЛЬША 125
перед нами человеческой психологией»* То есть, материальные предметы сочатся духом, суть
«телоидеи» как бы, а сущ ества природы суть тем подсказы (как это ныне изучает биотехника
и т. д.). Только эту книгу надо научиться читать...
С ам а наука ныне задыхается от своей дробной специализации и взыскует целостной кар­
тины мира. Но для этого нужен синтез образно-художественного мышления и рассудочно-на