Вы находитесь на странице: 1из 505

Борис Александрович Рыбаков

Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв.


Происхождение Руси и становление ее государственности
Древняя Русь: Духовная культура и государственность –

«Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. Происхождение Руси и становление ее


государственности»: Академический Проект; М.; 2013
ISBN 978-5-8291-1516-6
Аннотация

Книга представляет собой фундаментальный труд выдающегося отечественного


историка и археолога акад. Б.А. Рыбакова, посвященный проблеме происхождения
восточных славян и Руси, киевскому периоду древнерусской государственности и периоду
обособления русских княжеств вплоть до монгольского нашествия XIII в.
На основе привлечения огромного источниковедческого и археологического материала
автор последовательно обосновывает свою во многом оригинальную точку зрения на такие
спорные проблемы, как происхождение названия «Русь», существование древнейшей
династии киевских князей VI—IX вв., роль норманнов в становлении русской
государственности. Особое внимание автор уделил исследованию причин возникновения
периода раздробленности Руси по окончании правления Владимира Мономаха.
Адресуется студентам, преподавателям и научным работникам гуманитарных
университетов, а также самому широкому кругу читателей, неравнодушных к истории
возникновения своего отечества.

Б.А. Рыбаков
КИЕВСКАЯ РУСЬ И РУССКИЕ КНЯЖЕСТВА XII-XIII вв.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУСИ И СТАНОВЛЕНИЕ ЕЕ
ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Предлагаемый вниманию читателей фундаментальный труд выдающегося
отечественного ученого, специалиста по истории, археологии и культуре древней Руси,
академика Бориса Александровича Рыбакова (1908–2001) был впервые опубликован в 1982 г.
издательством «Наука» и с тех пор переиздавался небольшими тиражами без существенных
изменений его содержания и структуры.
В советское время Б.А. Рыбаков как академик-секретарь отделения истории АН СССР,
лауреат высших государственных наград и премий за свою многолетнюю плодотворную
научную деятельность, признанный глава отечественной школы медиевистов, самим своим
высочайшим и вполне заслуженным авторитетом был фактически избавлен не только от
недобросовестной, но и вообще какой-либо содержательной критики в свой адрес, хотя
причин для научной критики и неприятия защищаемых им научных положений, особенно
тех, что представлены в данной очевидно дискуссионной книге, было достаточно; причин
серьезных именно в научном отношении, если отбросить любые иные мотивы политического
характера, давшие о себе знать уже в скором времени после опубликования книги, но
особенно в 90-е годы, когда ниспровержение всяческих авторитетов и научных достижений
советского времени сделалось обычным явлением.
Основанием для большинства критических отзывов о книге Б.А. Рыбакова «Киевская
Русь» послужили мнения видных отечественных историков А.П. Новосельцева (Вопросы
истории. № 1. 1993. С. 23–32) и Л.С. Клейна (Воскрешение Перуна. СПб.: Евразия, 2004) о
недостаточной обоснованности некоторых положений концепции Рыбакова об истории
зарождения древнерусской государственности, которые в общих чертах сводятся к
следующему:
1. Южное происхождение термина «Русь» и племени Русов на территории Полян и
Северян не подтверждено источниками.
2. Отнесение времени основания Киева на конец V — начало VI в. ничем не
обосновано.
3. Существование династии киевских князей в VI–IX вв. — выдумка Рыбакова.
4. Игнорирование автором факта отсутствия городских культурных археологических
слоев на территории Киева древнее IX в.
5. Слишком вольная интерпретация им географических и иных сведений о древней
Руси, содержащихся в арабских и иных письменных источниках.
Позицию противников исторической концепции акад. Б.А. Рыбакова подытожил А.П.
Новосельцев: «Его (Рыбакова. — Ред.) фантазия создает порой впечатляющие (для
неспециалистов) картины прошлого, не имеющие, однако, ничего общего с тем, что мы
знаем из сохранившихся источников». При этом необходимо заметить, что подобное
говорится об ученом, до выхода в свет данной книги более 50 лет жизни посвятившем
изучению домонгольской Руси в качестве археолога и источниковеда, знатока древнейших
культов, этнографии и фольклора. Если к сказанному добавить, что Б.А. Рыбаков является
автором фундаментального исследования по истории дохристианской культуры и верований
славян («Язычество древних славян», 1981 г.; «Язычество древней Руси», 1987), в котором
им был использован богатейший археологический, этнографический и вообще культурный
материал «незапамятных времен», то упреки в адрес автора книги «Киевская Русь» в части
исторического фантазирования выглядят неуклюже и неуместно.
Вдумчивый читатель, конечно же, поймет и по достоинству оценит доказательную силу
многоплановой и логически последовательной аргументации автора в отношении
сложнейших исторических проблем, по которым в современном российском обществе до сих
пор нет единого о них представления, в частности, по вопросу о варяжском происхождении
русской государственности. По всем основным положениям своей исторической концепции,
которые и сейчас вызывают острые до непримиримости возражения оппонентов, в книге
даны подробнейшие обоснования и разъяснения автора, не склонного обходить молчанием
явные противоречия в источниках или недостаточность данных археологических
исследований, — но разве Б.А. Рыбаков повинен в том, что фронт дорогостоящих
археологических раскопок в России и на Украине не соответствует уровню сложности и
значимости задач познания нашего собственного исторического прошлого? Более того,
опытнейший археолог, руководитель нескольких археологических экспедиций, Рыбаков
прекрасно знал «городскую» специфику на территории Древней Руси I тысячелетия:
«…следует начисто отказаться от мысли, что археологические раскопки откроют
классический средневековый город с кремлем и посадом, с торговыми площадями,
ремесленными кварталами и несколькими концентрами укреплений» (см. с. 102 настоящего
издания). Каменное зодчество на Руси сформировалось на полторы тысячи лет позже
западноевропейского. А чисто деревянный город от шальной искры может сгореть дотла за
1–2 часа — труд не одного десятилетия. Поэтому наши умные предки городов в европейском
понимании до IX–X вв. и не строили. Сгорел ведь даже каменный Рим при Нероне! Так что
же — признать существование одного Киева на всю громадную Восточно-Европейскую
равнину в течение 4–5 столетий? Нонсенс. И Рыбаков это прекрасно понимал и реально
существовавший в течение многих веков «узел» поляно-северянских торговых интересов не
путал с административно-политическим сити и мастеровым посадом европейского бурга.
Сомневающимся же в том, что Русь как этнос и как соответствующее его
многочисленности и развитости некое политическое объединение на плодородной
территории Поднепровья к V–VI вв. уже вполне состоялась, а через три столетия
окончательно оформилась в мощный восточнославянский союз с минимальной ролью в нем
нескольких сотен скандинавских разбойников, предлагается ответить на два простых
вопроса: 1) какой именно не знающий централизованного княжеского управления народ смог
до VII в. соорудить громадные Змиевы валы общей протяженностью более 2 тыс. км для
защиты от набегов степняков и 2) кто организовал славянский поход на Византию 860 г.,
осадил Константинополь и заставил ужаснуться своей мощью неробкое население столицы
огромной империи?
Что же касается «вольности» интерпретации исторических произведений иноязычных
авторов, арабских в частности, то следует сказать, что только благодаря исключительной
скрупулезности и педантичности Б.А. Рыбакова, счастливо соединенными с его незаурядным
логическим талантом, удалось без вопиющих противоречий расшифровать, к примеру, то,
что понимали под описанием многочисленных гор на территориях Вятичей, Северян, Полян
и их южных соседей арабские писатели — составители географических наставлений и
путеводителей. Только Рыбаков отчетливо понял и доказал, что «горы» на Руси — это ряды
возвышенностей водоразделов крупных русских рек, взбираться на которые приходилось
восточным купцам, идущим с тяжелым грузом (см. Приложение 1). А ведь сколько
источниковедов до Рыбакова пытались безуспешно «примирить» арабскую географию с
реальной русской!
Книга Б.А. Рыбакова «Киевская Русь» — это научный труд, в котором
последовательное изложение обсуждаемых автором проблем исторического пути восточного
славянства сопровождается цитированием и анализом огромного источникового материала,
определяющего информационно-понятийную базу книги. Сам автор, видимо, отчетливо
осознавал, что в целях облегчения восприятия сложнейшего материала книги собственно
источниковедческие вопросы следует выделить из ее контекста в отдельные разделы, что им
и было осуществлено в издании 1982 г.: обзору и исследованию источников по Киевской
Руси IX–XII вв. была посвящена вся большая по объему вторая глава «Источники», а
источниковедческому обзору по теме «Русские княжества XII — начала XIII в.» —
специальный раздел «Источники» в последней — шестой главе книги. Однако специфика их
содержания и необходимо соответствующий ему стиль изложения неизбежно затрудняют
восприятие основного материала книги, в особенности читателями, не имеющими
профессиональной подготовки в данной области науки. Поэтому издательство сочло
полезным именно с точки зрения облегчения восприятия материала книги указанные выше
вторую главу и раздел «Источники» шестой главы перенести в Приложение, а в основном
тексте специально отметить ссылки на Приложение там, где это предусматривалось автором.
В издании 1982 г. в Оглавлении указаны только наименования шести глав книги без
указания их разделов, которые в тексте были автором специально выделены, но без
нумерации, и поименованы. В результате было неоправданно сужено информативное
наполнение Оглавления, что при отсутствии нумерации разделов серьезно затрудняло работу
читателя с книгой, особенно в тех случаях, когда она использовалась в учебных целях
студентами и преподавателями университетов. Издательство сочло необходимым
предпослать структуре книги сквозную нумерацию по 5 частям и их главам и соответственно
отразить полученную структуру книги в расширенном Оглавлении. При этом в целях
унификации структуры книги в начале 2, 4 и 5-й частей введены отсутствующие в изд. 1982
г. наименования глав для соответствующих текстов. Наконец, сквозные по каждой главе
издания 1982 г. сноски представлены постранично.

ВВЕДЕНИЕ

Киевская Русь IX–XII вв. н.э. — общая колыбель трех восточнославянских народов
(русских, украинцев и белорусов) появилась на мировой исторической сцене как бы
внезапно: в VIII столетии Западная Европа еще ничего не знала о том, что делается в
огромном северо-восточном углу континента. Сумятица великого переселения народов во II–
VI вв. н.э. нарушила политическую и этническую географию всего Старого Света;
устойчивый тысячелетний расцвет античного мира сменился пестрой мозаикой непрерывно
мигрирующих народов, племен, разноплеменных военных союзов. К VI столетию
обрисовались контуры новой, полуфеодальной Европы с десятками «варварских» королевств
и герцогств. Но великая русская равнина была надолго отрезана от Центральной и Западной
Европы непрерывными потоками азиатских кочевых тюркских племен: болгары (V–VII вв.),
вараугуры авары (VI–VII вв.), хазары (VII–X вв.), печенеги (X вв.), т. е. на всю вторую
половину первого тысячелетия н.э. За этим бурным и воинственным заслоном,
протянувшимся до срединного Дуная, трудно было разглядеть, что происходило на востоке
Европы, позади степного простора, как подготавливался торжественный выход на сцену
новой, третьей по счету (после Рима и Византии) европейской империи — Руси, —
оформившей свое «цесарство» к середине XI столетия.
К началу IX века, когда на Западе только что сложилась империя Каролингов, мы
получаем подробные сведения о Руси, о созвездии русских городов вокруг Киева и даже
интереснейшие записи на персидском языке путешественника о жизни, хозяйстве и
политической структуре племенного союза далеких Вятичей, находившихся под властью
«светлого князя». Это, между прочим, древнейшее свидетельство современника о том лесном
крае, где спустя три сотни лет возникла Москва. С середины IX в. создается целая серия
географических сочинений на арабском и персидском языках, описывающих русов, их
торговые маршруты, достигавшие Багдада на юге и Балха (в Афганистане) на востоке. На
греческом и латинском языках писали о «рузариях» — русских купцах на Верхнем Дунае и о
могучей эскадре в Царьграде. Немецкие авторы сранивали Киев со столицей Византийской
империи — Царьградом. Русский летописец — продолжатель Нестора — писал о битвах
между русскими князьями, стремившимися овладеть «матерью городов русских» — Киевом:
«И кто убо не возлюбит Киевъскаго княжения, понеже вся честь и слава и величество и
глава всем землям Русскиим — Киев! И от всех далних многих царств стицахуся всякие
человеки и купци и всяких благих [товаров] от всех стран бываше в нем…» (ПСРЛ. Том IX.
С. 202).
Русский автор нач. XIII в., оглядываясь на эпоху высшего политического могущества
времен Владимира Мономаха, писал о месте Киевской Руси в Европе, что она простирается
«…до Венгрии, до Польши и до Чехии; от Чехов до Ятвягов [пруссколитовское племя]
и от Ятвягов до Литвы, до Немцев и до Карел, от Карелии до Устюга… и до «Дышючего
моря» [Ледовитый океан]; от моря до Черемис, от Черемис до Мордвы — то все было
покорено великому князю Киевскому Владимиру Мономаху…»
Принятие христианства приравняло Русь к передовым государствам Европы. По
русским городам строились каменные церкви (стоящие до наших дней!), художники-
«росписники» украшали ихферска-ми и иконами, русские ювелиры — «златокузнецы»,
считавшиеся вторыми в мире (после византийских), — славились драгоценными изделиями с
чернью и полихромной эмалью. Города укрепились каменными крепостями. В монастырях
возникли школы для мальчиков и девочек; широкая грамотность горожан подтверждается
находками грамот на бересте. Князья владели иностранными и древними языками (латынь);
сын Ярослава Мудрого знал пять языков… Иноземные императоры и короли просили руки
русских княжен и выдавали своих дочерей за русских княжичей…
Цитированный выше автор, писавший в Ростово-Суздальской земле накануне
нашествия Батыя, с полным правом мог воскликнуть:

«О, светло-светлая и украсно украшенная земля Русская!


Всего ecu исполнена ты и многими красотами удивлена ecu!

Пятилетний жестокий разгром ханом Батыем (1237–1241) этой цветущей Руси и двести
сорок лет сурового татарского ига (до 1480 г.) значительно понизили уровень развития
русских городов и на долгий срок затормозили дальнейший прогресс русских земель даже
там, где непосредственного военного разгрома не было (Новгород, Псков). Изучение
дальнейшей истории России XVI–XVIII вв. невозможно без учета длительных последствий
этой общенародной трагедии.
Обращение к тяжелым временам татарского ига разъясняет нам причину того, что Русь
и составляющие ее русские суверенные княжества XIII–XV вв. сошли с европейской
исторической сцены и исчезли из поля зрения западных писателей.
Следует сказать, что и понимание возникновения Киевской Руси, и ее как бы
внезапного, триумфального включения в жизнь Европы и Востока IX–XI вв. было
затруднено как недостаточностью источников в начале научного поиска, так и
преждевременным прекращением того научного синтеза вновь открывающихся разнородных
источников, который может дать более широкое понимание хода исторического процесса.
В изучении предыстории Киевской Руси существовало два ограничения; одно из них —
естественное, связанное с долгим отсутствием в нашей науке объективных данных о
взаимоотношении понятий «скифы» и «славяне», а другое — искусственное, связанное с
печально известным «норманизмом», ведшим историю Руси лишь с 862 г., года «призвания
князей-варягов» славянскими и финскими племенами притаежного Севера. Дело не только в
научной ошибке, а в том, что запись в летописи Нестора как бы давала историкам право не
заглядывать в более отдаленную старину, т. к. казалось, что ключ от истины уже в руках
ученых. Но не следует забывать, что норманизм на всех этапах своего «всплывания на
поверхность» всегда служил той или иной политической цели; историки это не всегда
улавливали. Само предание о призвании Рюрика (Рорика Ютландского) вполне исторично и
не содержит ничего тенденциозного: скандинавские морские пираты (норманны, варяги)
грабили население отдаленного участка славянского мира; славяне и чудь прогнали варягов
за море, а впоследствии пригласили одного из конунгов — Рюрика — княжить у них (и, тем
самым, защищать их). Его местопребыванием была сначала Ладога, а потом новый городок
— Новгород. В общерусском походе на Византию в 860 г. Рюрик не участвовал и за 17 лет
его княжения в Новгороде в летописи о нем не сказано ни слова. По позднему источнику
известно, что от его притеснений новгородцы бежали в Киев. Сам Рюрик в Киеве не был. В
Киеве в это время правила династия «Киеви-чей», потомков князя Кия, с которого Нестор
начинает историю становления Киевской Руси («…како Русьская земля стала есть»). Киев
тогда уже гремел на весь торговый мир: «Русские купцы — они суть племя из славян» (Ибн-
Хордадбег, 840-е гг.) торговали по всему богатому Востоку, экспортируя не только меха
(символ «звериньского» образа жизни лесных охотников), но и «мечи из отдаленнейших
концов Славонии» (транзит из западной Балтики), которые верблюжьими караванами
достигают Багдада, где ученые из «Дома Мудрости» подробно записывают сведения о русах.
Примерно за полвека до «призвания варягов» в Новгород персидский географ писал в
пояснении к карте мира о созвездии русских городов на Днепре, игравших большую роль в
истории Киевской Руси: о Киеве и соседних городах Переяславле и Родне (около Канева);
автор довольно точно указал расстояние до каждого города от Киева. Восточные авторы
хорошо знали и описывали южнорусские черноземные просторы, соприкасавшиеся со
степью, и понятия не имели о новгородско-пошехонском (Белоозеро) Севере. Крайним
северным пределом для бухарского автора первой половины IX в. были: город Булгар на
Волге близ Казани, город «Хордаб» (где-то на средней Оке) и Киев. Далее до земель,
омываемых Гольфстримом, простираются «Необитаемые пустыни Севера». Ошибка
норманистов состоит не столько в том, что они выдвигали на первое место призвание
варягов — это был вполне реальный мелкий провинциальный эпизод, — сколько в том, что
эпизод, происходивший в тишине «необитаемых пустынь Севера», они стремятся подать как
единственную причину создания огромной державы, известной всем географам тогдашнего
мира. После смерти Рюрика другой варяжский конунг — Олег — решил овладеть таким
важным политическим и торговым центром, как Киев. В столице Киевского княжества тогда
правила (примерно с VI в. н.э.) русская династия Киевичей, потомков строителя города. Олег
захватил обманом Киев, убил князя Осколда и стал княжить. Все эти действия никак нельзя
назвать созданием государства Руси, т. к. оно уже существовало и было описано еще до
захвата Киева Олегом в 982 г. такими географами, как Ибн-Хордадбег и автор «Областей
мира» («Худуд-ал-Алам», перв. половина IX в.).
Процесс вызревания государственного начала шел повсеместно. Младший современник
Олега арабский географ Масуди писал: «Русы составляют многие народы, разделяющиеся на
разрозненные племена». Благодаря драгоценному источнику, обнаруженному только в конце
XIX в. — «Области мира» мы можем заглянуть в одну из молекул зарождающейся русской
государственности — землю Вятичей в начале IX в., т. е. примерно за полстолетия до
пресловутого призвания варягов. Здесь, в лесном краю, до которого, судя по былинам, не
было и «дороги прямоезжей» от Киева, формировалось в рамках одного союза племен
первичное государство с ежегодным сбором дани — «полюдьем», с иерархией аристократии
вплоть до «светлого князя» во главе союза. Анонимный персидский географ сер. IX в.
использовал записи начала IX в., сделанные человеком, прожившим не менее года в земле
Вятичей и наблюдавшим языческие обряды всех сезонов. Возможно, что призвавшие варягов
славянские и чудские племена были на таком же раннегосударственном уровне, но от этого
уровня до участия в торговле тысячеверстного диапазона и организации похода на Царьград
еще очень далеко. Соседи таежной зоны, далекие от мировых центров жители
неплодородных земель, недавно еще жившие звериньским образом», не могли идти впереди
южных владельцев приднепровского чернозема, где земледелие появилось за четыре
тысячелетия до того времени, а экспорт зерна в античный мир начался за полторы тысячи
лет до первого упоминания земли «Вантит» — Вятичи.
Норманисты ссылаются на Нестора, но знаменитый русский историк рубежа XI–XII вв.
в искажении исторической действительности не повинен. Он не начинал свои труд с 862
года. Своей летописи, погодной хронике открывающейся 859 годом, он предпослал как бы
первый, вводный том, обозначив его особым названием: «Повесть временных лет» и
поставив как эпиграф три важнейших задачи не для регистратора текущих событий, а для
историка с таким широким кругозором, каким не обладали многие из его современников в
Европе и на Востоке:
1. «Отъкуду есть пошьла Русьская земля…»
«Повесть» начинается с описания всего Старого Света, античного мира примерно II в.
н.э. и перечисляет страны и народы от Гибралтара до Тихого океана, где китайцы «живут на
краю земли». Указано со значительной точностью расселение славян в Европе в древности
(примерно II–I тысячелетия до н.э.).
2. «Къто в Кыеве нача первее къняжити…»
Нестор называет славянского князя Кия, основавшего Киев. Князь — союзник, федерат
византийского императора (по всей вероятности, Юстиниана I–527–565 гг.). Временно
защищал границу Византии на Дунае. Его потомки княжили в Русской земле до 882 г.
3. «Откуду [когда] Русьская земля стала есть» («Становление Руси»).
Нестор определяет становление Киевского княжества в условиях непрерывных
нашествий степных кочевников-тюрок V–IX вв. и обороны от них. Хронологический ряд
кочевников определяет время княжения Кия V–VI вв. н.э.
Этот раздел «Повести» — Введения — подводит читателей к такому событию
европейского масштаба, как осада Константинополя-Царьграда русской флотилией в 860
году. Как видим, исторический кругозор Нестора был несравненно шире, чем у норманистов,
XVIII–XX вв. н.э., стремившихся начать русскую историю только лишь со второго тома
Нестерова труда, отбросив почти все, что происходило до 862 г. А между тем именно эти два
тысячелетия и объясняли такую кажущуюся внезапность быстрого расцвета Руси в IX–X вв.
Переходя ко второму камню преткновения историков — к вопросу о скифах и
славянах, мы оказываемся перед огромным количеством разнородных и противоречивых
фактов, сведений, догадок, домыслов. Так как долгое время материалом для суждений были
только письменные источники, пересказы чужих слов, то путаница век от века все
увеличивалась. «Скифским океаном» называли Балтийское море, а «Скифенопонтом» —
Черное; апостол Андрей вел проповедь у азиатских скифов, а киевский игумен
(впоследствии епископ) предположил, что он был в Европе и преподнес читателям Нестора
(рукопись которого он редактировал) фантастическое путешествие апостола через Херсонес,
Киев, Новгород, Скандинавию, Рим в город Синоп в Малой Азии. Византийцы называли
скифами русов X века; русский историк XVIII в. Андрей Лызлов написал книгу о татарской
Золотой Орде и назвал ее историей скифов…
Фундаментом скифоведения должен стать «отец истории» Геродот, давший ряд
важнейших сведений о настоящих скифах-кочевниках и «так называемых скифах-пахарях»
(самоназвание — «сколоты»). Киевлянин Нестор (нач. XII в.) знал труд Геродота и сослался
на его условное определение «скифского квадрата» в 700 x 700 км от берега Черного моря в
глубь континента — «Великая Скифия». Современным нам историкам необходимо
пренебречь той искусственной преградой, которую ставит норманизм и во всеоружии всех
новых источников и методов перешагнуть через случайную, незначительную дату — 862 г.
— и оказаться хотя бы на уровне образованного и пытливого Нестора. Археология XIX–XX
вв. подтверждает наблюдения Геродота о двусоставности населения его условного тетрагона:
в южной степной зоне в VII–II вв. до н.э. жили настоящие скифы-скотоводы, а в северной,
отдаленной от приморских греческих городов черноземной лесостепи — земледельцы-
сколоты, ошибочно, по сходству всаднической культуры, причисленные к скифам.
Антропология подтверждает генетическую связь славянского населения земледельческой
зоны XI–XIII в. н.э. со сколотским скифского времени.
Исключительно важны выводы лингвистов. Девятнадцатый век дал следующий итог
исследований: язык скифов-кочевников принадлежит к североиранской ветви языков, что
четко отделяет настоящих скифов от сходных с ними по ряду культурных черт
земледельцев-сколотов. В славянские языки проникли некоторые скифские слова, но это
говорит о давнем соседстве, близком общении, но не о тождестве языков пахарей и номадов.
Религиозная лексика резко различна за двумя-тремя исключениями. Большой интерес
представляют новейшие исследования акад. О.Н. Трубачева о древнеславянских названиях
рек Восточной Европы, завершенные составлением карты. Исследователь строго
придерживался только лингвистического материала, не привнося ничего постороннего, что
могло бы нарушить «химически чистую» сущность его построений. Если мы наложим карту
архаичных славянских гидронимов на разные по времени археологические карты, которые
помогли бы определить более точно понятие архаичности, то мы получим почти полное
совпадение только с картой древностей предскифского и скифского времени для северной,
сколотской половины геродотовского квадрата. Это позволяет утверждать, что «скифы-
пахари», кормившие Грецию своим хлебом, говорили на славянском (праславянском) языке.
Этот вывод еще раз свидетельствует о необходимости глубокого хронологического зондажа
для уяснения истинной предыстории Киевской Руси, которая на протяжении двух
тысячелетий (от X в. до нашей эры до 860 г., с которого Нестор начал свой II том) пережила
три эпохи усиленного подъема и два тягостных периода нашествий степняков и упадка.
Первый подъем — VII–III вв. до н.э. Киммерийская опасность миновала. Сколоты
экспортируют хлеб через Ольвию, праславянская знать ввозит предметы роскоши, украшает
свой доспех золотыми деталями; над вождями насыпают огромные курганы. Греческие
писатели и поэты пишут о «скифах-пахарях» и их царствах на Днепре и Днестре.
Первый упадок (III в. до н.э. — I в. н.э.). Нашествие сарматских (иранских) племен,
уничтожение античных городов, упадок торговых связей, углубление славян-земледельцев в
лесную зону («зарубинецкая» археологическая культура). Уход части «скифов-пахарей» за
Дунай в «Малую Скифию» (Плиний Младший).
Второй подъем (II–IV вв. н.э.). Так называемые «Траяновы века». Славяне широкими
потоками колонизуют Причерноморье вплоть до Дуная, входят в античный мир,
воспринимают многие элементы античной культуры римской эпохи, возобновляют активный
экспорт хлеба в римские города (римская зерновая мера просуществовала в России до 1924
г.). Славянское общество находится на грани создания государственности. Автор «Слова о
полку Игореве» пять раз в своей поэме вспоминал императора Траяна (98–117 гг. н.э.), при
котором начался этот подъем, оставивший в славянских землях сотни кладов римских
серебряных монет («Черняховская» археологическая культура).
Второй упадок (IV–V вв. н.э.). Нашествие гуннов («хиновы») и других тюркских и
угорских племен на Европу. Падение Римской империи и разгар «великого переселения
народов», в котором восточные славяне приняли участие еще со II в. н.э.
Третий подъем (VI–IX вв. н.э.). Время становления и развития Киевского княжества,
оборонявшегося от кочевников, расширявшего свою территорию за счет соседних
племенных союзов. Основание Киева (VI в.?), ставшего своего рода штабом массового
продвижения славян Восточной Европы на византийские владения на Дунае и на Балканах.
Создается понятие «Русская земля» как объединения части восточного славянства на
Среднем Днепре с центром в Киеве и бассейне р. Роси.
Сложная, многообразная жизнь славянских племен за эти два тысячелетия отражена не
только в более или менее случайных иноземных письменных источниках, но и в народной
памяти восточнославянских народов. Сказания о трех царствах, принадлежащих трем
братьям (золотое — царство младшего брата), записанное Геродотом, — наиболее частый
сюжет русских волшебных сказок. Родоначальник сколотов — царь Таргитаи — сохранился
в сказочном образе старца — царе Тарха-Тараховиче. Священный плуг сколотов отражен в
украинских сказаниях о волшебном кузнеце и плуге в 40 пудов. Геродотовский царь
Колаксай («Царь-Солнце») — персонаж севернорусских сказок и былин («Владимир-
Солнце»). Сарматское нашествие отражено в небывалом сказочном образе Бабы-Яги,
скачущей на коне во главе девичьего войска дочерей Черноморского Змея. Память о южных
мифах и событиях сохранилась наравне с былинами и на далеком севере.
У историков Древней Руси впереди еще много труда по изысканию новых источников,
выработке новых методов и главное — по синтезу, широкому обобщению разнородных
сведений, который даст полнокровное представление об историческом развитии и
творческих достижениях наших далеких предков на их длительном и интересном
многовековом пути.
Борис Дмитриевич ГРЕКОВ (1882–1953)

ЧАСТЬ 1.
ДРЕВНИЕ СЛАВЯНЕ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУСИ

1.1. ДРЕВНЕЙШИЕ СУДЬБЫ СЛАВЯН

Для правильного понимания сложного процесса образования государства Руси


(«Киевской Руси») необходимо прежде всего использование всех видов исторических
источников, их критическая разработка и строгий отбор достоверного. Второй задачей
является максимальное расширение хронологических рамок изучения. Рождение первого
феодального государства было не однократным событием, а процессом, длительным
многовековым развитием славянского общества, результатом которого явилось образование
в IX в. государства Руси. Если уже киевский монах Нестор начинал свое введение в историю
Руси с незапамятных времен «вавилонского столпотворения» и первичного расселения
славян в Европе, то мы тем более обязаны изучить процесс вызревания государства с самых
первых признаков социального неравенства, с первых предпосылок будущей
государственности. Где искать эту неизвестную точку отсчета?
Для правильного понимания процесса хронологические рамки изучения необходимо
раздвинуть примерно на полторы тысячи лет от Киевской Руси в глубь веков. Нулевая точка
отсчета будет отстоять от начальной фазы Киевской Руси и от варяжских набегов примерно
на столько же, на сколько Геродот или Перикл отстоят от наших дней. Условием новой
концепции должно быть рассмотрение в единой системе разных крупных проблем:
происхождение славян; сроки и пути колонизационного процесса; формирование племенных
союзов; славяноскифские взаимоотношения; роль нашествий сарматов, гуннов, хазар и др.;
эволюция религиозных представлений; установление периодов подъема и упадка
славянского общества.
В систему исторического анализа должны войти не только (а для древних эпох и не
столько) данные письменных источников, но и археологические материалы, драгоценные
своей полнотой, непрерывностью и объективной сущностью, выгодно отличающей их от
неизбежной субъективности сведений древних географов и хронистов.
Археология, вооруженная всеми новейшими естественно-математическими методами,
давно уже вышла из той фазы, когда раскопки только лишь пополняли музейные коллекции.
Археология на современном уровне широко (хронологически, географически и тематически)
раздвигает рамки нашего исторического познания и дает нам динамику исторического
процесса.
Археологический анализ охватывает поселения, формы быта, уровень хозяйства,
степень социальной дифференциации (выделение воинов и вождей), религиозные
представления и т. п. Кроме того, археологические памятники в настоящее время настолько
широко (географически) изучены, что дают представление о границах племен, об этнических
массивах, о передвижении племен и об их взаимоотношениях, т. е. дают историю
человечества.
Большими резервами сведений о древних славянах обладает лингвистика.
Взаимовлияние языков внутри индоевропейского единства и за его пределами позволяет
определить языковых предков славян и место славян среди других языковых групп.
Разрабатываемый в настоящее время (О.Н. Трубачев) словарь праславянского языка
помогает (в сочетании с точно датированными предметами и явлениями) установить
эволюцию лексики и выделить отдельные периоды.
Топонимика позволяет устанавливать ареал славянства в разные периоды его
исторической жизни и определять языковую принадлежность соседей.
Лингвистика еще не исчерпала всех своих возможностей реконструкции исторического
процесса славянства. Особенно важен анализ эволюции социальной терминологии.
Значительную ценность для историка представляет этнографический материал. Анализ
фольклора и народного изобразительного искусства показал, что эволюция религиозного
сознания древних людей происходила весьма своеобразно — не путем полной смены старых
форм и замены их новыми, а путем наслаивания нового на сохраняемую старую форму.
Благодаря этому в народной памяти, в народном быту, фиксируемом этнографами,
сохраняются в том или ином виде (иногда в сильно трансформированном) пережитки всех
предшествующих эпох вплоть до каменного века. Такая особенность эволюции религиозных
представлений позволяет экстраполировать интереснейшие этнографические данные XIX–
XX вв. на большую хронологическую глубину и насыщает каждую промежуточную эпоху
конкретным материалом.

1.2. ПРОИСХОЖДЕНИЕ СЛАВЯН

Исходной позицией для последовательного рассмотрения истории славян следует


считать период отпочкования славянской языковой семьи от общего индоевропейского
массива, который лингвисты датируют началом или серединой II тысячелетия до н.э. К этому
времени предки славян прошли уже длительный путь развития родо-племенного общества.
Особую важность представляет вопрос о географии славянского мира в середине II
тысячелетия до н.э. По данным лингвистики, ландшафтная зона славянской прародины —
лиственные леса Центральной и Восточной Европы с их реками, поймами, болотами. Ни
берега морей, ни горные области в состав прародины не входили. Славяне формировались
внутри кольца, образуемого иллирийцами, кельтами, германцами, балтийцами (пруссы,
латыши, литовцы), дако-фракийцами и иранцами. Области древних этносов существенно
отличались от позднейшего их размещения.
Наиболее убедительной представляется гипотеза ряда ученых, согласно которой с
первичными славянскими племенами следует отождествлять тшинецко-комаровскую
археологическую культуру XV–XII вв. до н.э., простирающуюся от Среднего Поднепровья
на востоке до Одера на западе. Южная ее граница шла вдоль северного склона Карпат, а
северная — примерно по широте Припяти.

Летописец Нестор о первоначальном размещении славян и путях расселения

Вычленение праславян из индоевропейского массива было результатом тех


значительных сдвигов в первобытном обществе, которые происходили у племен северной
половины Европы на рубеже III и II тысячелетии до н.э. (культура шаровых амфор).
Известное единство охватывало предков германцев, славян и балтов, простираясь от Эльбы
до Днепра. Появляется подвижное пастушеское скотоводство с использованием повозок,
устанавливаются довольно широкие торговые связи, четко выделяются вожди племен, с
которыми погребают рядовых соплеменников (зарождение института первобытнообщинных
«смердов»).
В первой половине II тысячелетия до н.э. началось широкое расселение пастушеских
племен по Восточной Европе. Конные пастухи, вооруженные боевыми топорами, медленно
перегоняли свои стада (примерно со скоростью в 10–12 км за один год), расселяясь до
Валдая и Средней Волги. В процессе этого расселения племена расщеплялись,
перемешивались, сливались, что прослеживается даже в современной нам скотоводческой
терминологии украинцев, русских и белорусов.
По окончании расселения, к середине II тысячелетия до н.э., обозначился процесс
постепенной консолидации осевших родственных племен в большие этнические массивы.
Одним из таких массивов и были славяне (к отдаленному времени до нашей эры
применяется термин «праславяне»).
Создание однородной археологической (тшинецко-комаровской) культуры было
результатом и материальным выражением процесса консолидации. Славянство того времени
не было абсолютно монолитным — единая археологическая культура подразделялась на 10–
15 локальных вариантов, которые могли соответствовать древним племенам или союзам
племен, а возможно, и первичным диалектам праславянского языка (?).
Выбранная нами начальная точка отсчета славянского исторического процесса —
середина II тысячелетия до н.э. — застает праславянский мир на уровне
первобытнообщинного строя, но с достаточно богатым историческим прошлым: предки
славян уже с V–III тысячелетий до н.э. знали земледелие, пережили в эпоху энеолита
временный подъем, связанный с усилением пастушеского скотоводства, приняли участие в
заселении огромных пространств и ко времени кристаллизации праславянского этноса они
уже достигли определенного уровня культуры: их хозяйство основывалось на оседлом
скотоводстве и земледелии с охотой и рыболовством в качестве дополнений; они жили
оседло в небольших деревнях. Основные орудия труда делались еще из камня, но
применялась и бронза (долота, шилья, украшения). Выделение дружинной прослойки внутри
племени не документировано.
Области размещения славян. Три схемы (сверху вниз): первичное обособление славян XV–
XIII вв. до н.э.; славяне на рубеже н.э.; часть славянского мира в V–VII вв. н.э.

1.3. ПРАСЛАВЯНСКИЙ МИР НА РУБЕЖЕ II И I ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ ДО Н. Э.

Единообразие праславянского мира во второй половине II тысячелетия до н.э. от


Днепра до Одера, прослеживаемое по археологическим источникам, постепенно начинает
нарушаться в результате сложных процессов, происходивших в первобытной Европе. В
Средиземноморье уже сложилось классовое общество; по морским каботажным путям
плавали торговцы и завоеватели; в Центральной Европе бурно шел вторичный процесс
выделения конных дружин, оснащенных хорошим бронзовым оружием.
В результате войн и завоеваний складывались новые общности из этнически разных,
разноязычных племен, а старые общности распадались. Перемещения племен, воздействие
одних племен на другие привело к тому, что археологическая однородность уже не
соответствовала однородности языковой, этнической.
В северной половине Центральной Европы создалась археологическая общность
(лужицкая культура), включившая в себя западную половину праславянского мира, какую-то
часть кельтских и иллирийских племен. Возможно, что это новое единство, продержавшееся
несколько веков, и получило наименование «венедов» («венетов»), закрепившееся (после
ухода кельтов на юг и юго-восток) за западно-праславянской частью земли венедов.
Вхождение части праславян в новую (допустим, венедскую) общность нарушило прежнее
единообразие культуры всех праславян, но, по всей вероятности, не коснулось общего
праславянского языка.
В восточной половине праславянского мира в конце II и начале I тысячелетия до н.э.
тоже происходил ряд изменений, но отношения с внешним миром здесь сложились иначе.
Исторически наиболее важной областью здесь являлось Среднее Поднепровье, где
сложилась так называемая чернолесская археологическая культура (примерно X–VII вв. до
н.э.). Своеобразный ареал чернолесской культуры (Правобережье до Тясмина включительно
плюс земли по Ворскле) полностью совпал с ареалом архаичных славянских гидронимов
(О.Н. Трубачев); поскольку ни один из совпадающих ареалов никогда в другое время не
повторялся, следует считать доказанным безусловное славянство носителей чернолесской
культуры.
В эпоху бытования в Среднем Поднепровье чернолесской культуры происходят
следующие изменения: пашенное земледелие становится ведущим в системе праславянского
хозяйства; на смену привозной (и поэтому малоупотреблявшейся) бронзе приходит выплавка
железа из местной болотной и озерной руды. Открытие железа, наиболее «демократичного»
из всех металлов, произвело переворот в праславянском хозяйстве и военном деле.
Праславяне, жившие фактически почти в каменном веке, сразу вступили в век металла и
были богаче металлургическим сырьем, чем их степные соседи.
Предметы из могил древних славян XV–XIII вв. до н.э. (тшинецкая культура)

В эту эпоху праславянам-земледельцам впервые пришлось столкнуться со степняками-


скотоводами, только что перешедшими на новую форму кочевого скотоводства.
Праславяне впервые строят мощные крепости на южной границе со степью для защиты
от степняков-киммерийцев. Городища-крепости вмещали в случае осады тысячи человек.
Праславянские кузнецы впервые куют железное оружие. Из массы соплеменников
выделяется слой воинов — всадников. Праславяне, судя по всему, не были завоеваны
киммерийцами.
Общий уровень развития праславянской культуры резко повысился, подойдя к верхней
черте первобытности, но данных о подъеме выше этой черты, к классовому обществу, у нас
нет и трудно ожидать их.
Яркая эпоха открытия железа, постройки первых крепостей и первых схваток со
степняками отразилась в создании целого ряда мифов и эпических сказаний, доживших (в
измененном виде) до начала XX в. Отрицательным героем является Змей, прилетающий с
юга («черноморский змей») и требующий себе в виде дани девушек. Огненный Змей —
устойчивый символ конных орд южных кочевников, внезапно налетавших на славян в дыму
и пламени сожженных деревень. В данном случае Змей олицетворял воинственных
киммерийцев. Положительные герои — два божественных кузнеца, выковавшие плуг «в
сорок пудов» и научившие людей земледелию, а в момент опасности превратившие свою
кузницу в крепость, у дверей (ворот) которой они побеждают требовательного Змея,
запрягают чудовище в плуг и пропахивают на нем гигантскую борозду — вал, ограждающий
киевскую землю («Змиевы валы»). Область распространения легенд о кузнецахзмееборцах в
значительной мере совпадает с ареалом чернолесской культуры. Эти этнографические
записи перекликаются с фрагментами мифа о языческом боге Свароге (боге неба),
приведенном летописцем XII в.: Сварог некогда научил людей ковать оружие. Такая
устойчивая память на протяжении трех тысяч лет свидетельствует о важности и
существенности перелома в хозяйственной, социальной и военной жизни праславянских
племен Среднего Поднепровья, происшедшего в первые века I тысячелетия до н.э. Подъем в
эпоху чернолесской культуры вывел восточную часть праславян на самую высшую,
предгосударственную ступень развития первобытнообщинного строя.

1.4. ПРАСЛАВЯНЕ В СКИФСКОЕ ВРЕМЯ (VI–IV вв. до н.э.)

Важнейшим звеном древнейшей истории славянства является определение


исторического места и уровня развития праславян в скифскую эпоху.
Несмотря на то, что ряд исследователей признавал наличие славян среди «скифских»
племен Геродота (Л. Нидерле и др.), из этого не делалось никаких исторических выводов:
историю славянства начинали с Плиния Младшего, писавшего 500 лет спустя после
Геродота. А между тем проблема славянства середины I тысячелетия до н.э. может быть
решена на основе комплекса различных источников.
У Геродота (V в. до н.э.) существуют три географо-этнических понятия: 1) «Скифия»
как пространство, населенное разными племенами: 2) скифы как таковые и 3) племена,
ошибочно причисленные к скифам.
Скифы как таковые — кочевники-скотоводы, живущие в кибитках, не возделывающие
полей, не имеющие городов. Они населяли степи, царей хоронили близ днепровских
порогов. Археология подтверждает все сообщения «отца истории». Скифы-номады сменили
в степях киммерийцев.
Наибольший интерес для нашей темы представляют геродотовские «скифы-пахари»,
«скифы-земледельцы», которые по самому своему роду занятий не могли быть настоящими
скифами1. Археология указывает в пределах Геродотовой Скифии на Среднем Днепре, на
Буге, Днестре и на Ворскле (на месте более ранней праславянской чернолесской культуры)
большую область земледельческих поселений, окрашенную многими чертами общей
скифской культуры, резко отличающейся, однако, от настоящих скифов своим нескифским
земледельческим хозяйством.
Геродот указал на то, что греки ошибочно называют этих днепровских земледельцев
скифами. Сам он часто пользуется географическим определением — «борисфениты»
(«днепряне»), но, рассказывая о земледельческом празднике священного плуга и ярма,
Геродот приводит и самоназвание днепровских земледельцев: сколоты, по имени
мифического древнего царя Кола-ксая (по толкованию лингвистов — «Солнце-царя»).
У сколотов VI–IV вв. до н.э. мы видим высокоразвитое земледелие, скотоводство,
ремесло; на южной границе со скифами (бывшее пограничье с киммерийцами) ими
воздвигнут ряд новых крепостей.
У сколотских племен явно выделилась дружинная всадническая прослойка и известны
величественные «царские» курганы с оружием и многочисленными предметами роскоши.
План славянской деревни XV–XIII вв. до н.э. (с. Пустынна на Черниговщине)
Племена Восточной Европы по Геродоту в сопоставлении с синхронными культурами
середины I тысячелетия до н.э.

Вполне допустимо, что сколоты представляли собою не только союз нескольких


племен со своими «царями» во главе каждого из них, но и классовое общество. В пользу
столь высокого уровня говорит не только существование богатой знати, но и наличие
экспортного земледелия. Геродот сообщает, что «скифы-пахари» (праславяне Правобережья
Днепра) сеют хлеб на продажу и что один из старейших греческих городов Северного
Причерноморья — Ольвия носит второе имя — «Торжище Борисфенитов», т. е. праславян-
днепрян. Экспортное земледелие всегда содействует не только быстрому обогащению
племенной верхушки, но и усилению эксплуатации, возникновению острых,
антагонистических отношений внутри общества.
Карта мест находок античных предметов роскоши, импортируемых из Ольвии и других
греческих центров и являвшихся эквивалентом сколотского хлеба, показывает, что главными
потребителями импортных вин и золотых украшений была славянская знать Правобережья
Среднего Днепра (зона прежней чернолесской культуры), где, очевидно, и следует
размещать три царства геродотовских сколотов.
Важным источником для воссоздания социальной структуры общества являются тип
поселения и характер жилищ. Эволюция этих элементов культуры такова: поселки
тшинецкого времени — деревни с очень небольшими избами и амбарами. В белогрудовско-
лужицкое время (XI–X вв. до н.э.), очевидно, в связи с развитием подсечного земледелия,
требующего коллективных усилий, появляются (в обеих половинах праславянского мира)
большие дома площадью до 200 кв. м (16 x 12; 18 x 11 м), рассчитанные на большую семью
порядка 20–30 домочадцев, «челядинцев».
Возможно, что такое жилище с общим очагом посередине именовалось «огнищем». В
последующей хронологически чернолесской культуре и в раннее скифское время огнища
еще существуют, но размеры их несколько сокращаются. Одновременно появляются
небольшие округлые городища с круговой застройкой жилищами вдоль стен («хоромы» от
«хоро» — круг?). В расцвет «сколотской» эпохи (V–IV вв. до н.э.) наблюдается сочетание
очень больших укреплений с малыми избами (4,5 x 3; 4,5 x 5,5 м) внутри крепости.
Размеры городищ таковы (500–700 га), что там, кроме укрытия для беженцев и загонов
для скота, могло разместиться более 1000 изб отдельных семей-парцелл. Размещение
жителей внутри крепости не только содействовало их защите от внешнего врага, но и
усиливало возможность организованно эксплуатировать их труд, используя крепостные
стены как препятствие к свободному уходу поселенцев из поля зрения знати. Подобные
крепости (княжеские «дворы») для временно несвободных закупов мы знаем для середины
XII в. н.э. (городище Изяславль на Волыни).

Архаичное культовое изображение рала на новогоднем хлебе (наверху). Схема


украинского рала (внизу). Оба рисунка по этнографическим данным

Земля сколотов — «борисфенитов» и районы ввоза греческих изделий: 1 — амфоры для


вина и оливкового масла; 2 — посуда; 3 — металлические изделия; 4 — бусы; 5 —
стеклянные изделия; 6–7 — разные изделия; 8 — поселения в районе торговли
«борисфенитов» близ Ольвии
Греческая медная посуда эпохи Геродота (V в. до н.э.). Найдена в затонувшем челне у с.
Песчаного Черкасской обл.

Ведение экспортного хлебного хозяйства могло обеспечиваться этой новой, впервые


появившейся, системой организации поселений.
Вся сумма сведений о сколотском (праславянском) обществе Среднего Поднепровья V–
IV вв. до н. д. позволяет предполагать наличие здесь раннеклассового, по всей вероятности,
рабовладельческого строя.
Геродот сообщает интереснейшие исторические мифы древних земледельцев-сколотов,
вполне сопоставимые с археологическими данными. Схема этих сказаний такова: 1.
Примерно за 1000 лет до прихода Дария на скифов (512) от Зевса и дочери Днепра родился
Таргитай, оказавшийся первым человеком в этой земле. 2. У Таргитая было трое сыновей; в
их царствование с неба упали золотые реликвии — плуг с ярмом, топор и чаша. Овладеть
чудесным золотом удалось только младшему сыну Колаксаю, по имени которого все эти
поклонники плуга и ярма назывались сколотами. Имя родоначальника сколотов — Таргитай
— связано с древним индоевропейским понятием плодородия и урожая (ср. греческие
«таргелии» — праздник урожая). Время мифического Тарги-тая («никак не больше 1000 лет»
до Дария) — примерно XVI–XV вв. до н.э., т. е. то самое время, когда завершилось
расселение пастушеских племен и началось обособление прасла — вян и их исторически
самостоятельная жизнь.
Мифическое время трех сыновей Таргитая, по всей вероятности, — время чернолесской
культуры (X–VII вв. до н.э.), когда началось пашенное земледелие (небесный плуг) и «поча
люди оружье ковати» (небесный топор). В VII в. до н.э. греки уже знали имя мифического
Колаксая. Трое царей властвовали над четырьмя сколотскими племенами, размещение
которых с разной степенью вероятия может быть сопоставлено с четырьмя группами
концентрации археологических памятников чернолесской культуры: киевской, тясминской,
подольской (Южный Буг) и ворсклинской. Золотые реликвии хранились в «обширнейшем»
царстве, но у нас нет данных для его определения. 3. Младший (но главный) из сыновей
Таргитая — Колаксай разделил царство между тремя своими сыновьями. Возможно, что
уменьшение числа «царств»-племен при внуках Таргитая (три вместо четырех) отражает
ситуацию VII–VI вв. до н.э., когда земли по Ворскле были завоеваны скифским племенем
гелонов. Мифическое измерение времени поколениями героев-родоначальников не
поддается, разумеется, прямому переводу на поколения людей.
Праславянские сколотские исторические мифы, записанные Геродотом, восходят в
основном к упомянутым выше чернолесско-киммерийским временам X–VII вв. до н.э., а
исходной их точкой является середина II тысячелетия до н.э. В этих мифах проводятся две
идеи: во-первых, божественное, ураническое происхождение символов важнейших
хозяйственных новшеств — пашенного земледелия и ковки железа, а во-вторых,
мифологически оформленная история племен Среднего Поднепровья и Побужья,
охватывающая почти тысячелетие. Мифы о божественных кузнецах-змееборцах, ковачах
первого сказочного плуга сохранились, как уже сказано, вплоть до XX в. н.э.
В архаичном слое восточнославянских богатырских волшебных сказок сохранились
отголоски древних мифов, прямо связанных с героями-родоначальниками племен
геродотовских записей. Здесь есть и три брата-богатыря, и соответствие «Царь-Солнцу»
Колаксаю — богатырь Светозар, Световик (Зорькин, Искорка), родившийся на восходе
солнца; он тоже младший из троих, он тоже победитель в состязаниях. Есть здесь как
обязательный элемент и три царства, из которых одно — «Золотое царство», достающееся
младшему, Светозару.
В генеалогическом плане представляет интерес обязательный элемент сказок: герои
рождаются от глотка воды или от съеденной матерью рыбы, только что выловленной из
воды; это ведет нас к тому, что родоначальник, внук реки Днепра, был сыном водяной
нимфы. Имя родоначальника в искаженной временем форме («Тарх Тарахович») тоже
известно русским сказкам2.
В прямой связи со сколотскими «царствами» IX–VII вв. до н.э., о происхождении
которых сложены мифы, стоит важный вопрос о союзах племен, о той высшей форме
социальной интеграции первобытного общества, при обязательном посредстве которой и
происходит переход к государственности.
Исходной точкой исследования всегда являлись перечни славянских «племен»
(летописец никогда не употреблял этого термина) в летописи Нестора. Археологи еще на
рубеже XIX и XX вв. установили соответствие Нестеровых Вятичей, Кривичей, Северы и др.
IX–XII вв. н.э. большим пространствам с единообразной археологической культурой,
отличавшей их от соседей. П.Н. Третьяков правильно определил эти земли как союзы
племен. Дальнейшее исследование показало, что каждое такое единство подразделяется на
8–10 локальных вариантов. У западных славян летописным лютичам соответствовал союз из
восьми отдельных, названных в источниках племен. Отсюда вывод: летописные
наименования обозначают не племена (в научном этнографическом смысле), а союзы
племен. Все восточное славянство средневековья представляло собой совокупность
примерно 120–150 племен, интегрированных в полтора десятка устойчивых племенных
союзов. По десятичному делению Средневековья род (в нашем понимании) соответствовал
термину «съто», а совокупность десяти родов — «тысяче». Союзу племен отвечал термин
«тьма» (т. е. «десять тысяч»), которым обозначались целые земли и большие княжества
вроде Смоленского.
Славянские союзы племен, подробно перечисленные Нестором, были характерны не
столько для его времени, сколько для значительно более раннего. Однако археологические
материалы, вполне синхронные Нестору, позволили А.А. Спицыну обозначить эти союзы
(Спицын, как и многие другие историки и археологи, называл их «племенами») по
определенным устойчивым признакам и значительно уточнить лаконичные географические
указания Нестора. Древние союзы племен вошли в Киевскую Русь, сохранив свои
этнографические особенности и, по всей вероятности, свои диалекты3.
Особую важность приобретает определение времени сложения союзов племен. Нестор,
описывая древнейшую историю славянства, применяет только имена союзов племен, не
обозначая нигде мелких племен, но это не определяет начальной даты сложения союзов.
Однако анализ текста Нестора может дать ответ на интересующий нас вопрос. До сих пор не
обращалось внимания на то, что имена народов у Нестора делятся в основном на две группы:
одни имена оканчиваются на -ане или -яне (поляне, мазовшане и др.) и, возможно,
происходят от тех или иных топонимов, а другие на -ичи или -цы и имеют явно
патронимическую окраску (радимичи, вятичи). С этим сходится и терминология
западнославянских источников.
Главное состоит в том, что при нанесении обеих групп на карту выявляется
интереснейшая закономерность: группы образуют две зоны — внутреннюю и
охватывающую ее со всех сторон внешнюю зону. Внутренняя зона (названия типа «поляне»)
совпадает с областью расселения славян в скифо-сколотское время (см. ниже), а внешняя
зона (названия типа «радимичи») — с широкой областью позднейшей колонизации. Во
внешней зоне встречаются имена племен, образованные по обоим принципам — как
топонимическому, так и патронимическому, но патронимические мы находим только во
внешней зоне колонизации. Внутренняя зона, совпадающая в основном с прародиной славян,
знает только названия типа «поляне», «висляне» (три исключения: север, хорваты и дулебы)
и совершенно не знает названий второго типа (см. карту на с. 30).
Деление племенных названий на исконные и на приобретенные в процессе позднейшей
колонизации позволяет связать вопрос о датировке их с определением времени начала
колонизации.

Локальные археологические группы I тысячелетия до н.э. в сопоставлении с


размещением позднейших союзов славянских племен
Славянский мир в первой половине I тысячелетия до н.э. простирался от Балтийского
моря (по Гензелю — от побережья между Одером и Вислой) до Левобережья Днепра.
Незначительное колонизационное движение можно связывать с племенами милоградской
культуры (праславяне, не входившие, по-видимому, в сколотское объединение) —
геродотовскими неврами; оно началось в середине VI в. до н.э. и шло на северо-восток в
направлении земли будущих радимичей. Значительно более заметной славянская
колонизация в этом же направлении стала в пору зарубинец — кой культуры, когда под
давлением сарматов праславяне-зарубинцы продвинулись далеко на северо-восток,
вселившись почти на все пространство междуречья Днепра и Десны (радимичи, дреговичи,
отчасти кривичи). Примерная дата — рубеж нашей эры.
Патронимическая форма названий племенных союзов находит подтверждение в
легендах, записанных Нестором: радимичи происходят от некоего героя Радима, приведшего
их на Сож «от ляхов».
Таким образом, основной процесс широкого расселения праславян падает на время
после существования сколотского единства. Следовательно, исконные, топонимические
названия племенных союзов (и сами союзы, разумеется) могут быть датированы первой
половиной или серединой I тысячелетия до н.э.
Если археология помогла уточнению границ племенных союзов для времени их
отмирания (Х-ХП вв. н.э.), то вполне закономерно обращение к археологическим данным для
определения территорий племенных союзов эпохи их зарождения.
Рассматривая локальные варианты тшинецко-комаровской культуры первичных
праславян и сопоставляя их с размещением славянских народов (союзов племен) у Нестора,
мы обнаруживаем целый ряд географических совпадений для основных племенных групп.
Более того, привлекши локальные варианты сколотско-лужицких археологических
памятников VI–IV вв. до н.э., мы увидим ту же самую картину: локальные варианты этой
эпохи тоже соответствуют размещению Нестеровых народов и перечень их совпадает с
перечнем вариантов тшинецкой культуры. Об этом яснее говорит таблица, в которой
археологическим группам разных эпох приданы условно имена из перечня Нестора:
Локальные варианты археологических культур и их соответствие по географическому
признаку перечню летописи Нестора:
Тшинецко-комаровская культура XV-ХII вв. до н.э. … Сколотско-лужицкие культуры
VI–IV вв. до н.э.
Висляне … Висляне
Поляне-ляхи … Поляне-ляхи
Мазовшане … Мазовшане
Волыняне … Волыняне
Древляне (?) … Древляне
Поляне-русь … Поляне-русь
Бужане (?) … Бужане
Хорваты (комаровский вариант) … Хорваты
Устойчивость географических групп на протяжении целого тысячелетия заслуживает
внимания. Названия союзов в разное время могли видоизменяться.
Археологические группы тшинецкого времени, возможно, отражают лишь естественно-
географическую сосредоточенность населения, но к сколотско-лужицкому времени они, по
всей вероятности, представляли уже настоящие союзы племен, обозначенные в
геродотовских записях как «царства». Главной причиной сплочения отдельных племен в
союзы была, очевидно, необходимость отпора воинственным соседям: киммерийцам и
скифам на востоке и кельтам на западе. Но были, надо думать, и внутренние, недостаточно
ясные для нас основания для интеграции племен.
Подробно описанный Геродотом сколотский союз состоял из четырех племен: авхатов
(Плиний размещает их на Гипанисе-Тикиче), катиаров, траспиев и паралатов (возможно,
днепровско-тясминская группа). Земли этого союза занимали Среднее Поднепровье и
соответствовали позднейшим полянам, руси и бужанам. Это далеко не все праславяне, а
лишь юго-восточная часть обширного праславянского мира, к которому следует причислить
и соседних со сколотами невров и отдаленные племенные союзы в составе лужицкой
культуры у Карпат, по Висле и в междуречье Вислы и Одера вплоть до поморян на южном
берегу Балтики.
Историческое осмысление обильного археологического материала позволяет привлечь
к изучению древнего славянства те исторические письменные источники, которые до сих пор
никогда к этой теме не привлекались. Анализ текста Геродота показал, что часть праславян
его времени именовалась у греков (по мнению историка — ошибочно) скифами. История
знает множество примеров того, что имя одного народа распространяется на ряд других
(гунны, татары и др.). Так произошло и со скифами, под именем которых выступали одно
время славяне, а несколько позднее — готы в Причерноморье.
Большой интерес представляет сообщение греческого писателя Эфора (405–330 гг. до
н.э.) о соседстве Скифии с Кельтикой, подтвержденное рядом позднейших писателей,
локализующих это соседство в южной Прибалтике, восточнее Рейна. Балтийское море
называли «Скифским океаном», а его юго-восточную часть — «Венедским заливом». По
археологическим материалам эпохи Эфора восточный край области кельтских погребений
доходил до верховий Одера; далее на восток («за Кельтикой») начинались обширные земли
праславян («Скифия»), тянувшиеся до самого Борисфена. Настоящие скифы-кочевники в
этих обзорах не выделялись. Все это вместе взятое позволяет сделать вполне определенный
вывод: греческие географы вскоре после Геродота определяют размещение «Скифии» не
только в знакомом им Причерноморье, но и на другой стороне европейского континента — в
Прибалтике, что подкреплялось сообщениями мореплавателей (вроде Питея из Массилии-
Марселя середины IV в. до н.э.) о «Скифии» на берегу Балтийского моря в соседстве с
кельтами (позднее — с германцами). Осмыслить эти устойчивые определения,
повторявшиеся вплоть до рубежа нашей эры (Страбон), мы можем только в том случае, если
примем как достоверное, что под Скифией Эфор подразумевал как собственно скифов, так и
всю широкую полуторатысячеверстную полосу праславян, тянувшуюся в это время от
Днепра до «Скифского залива».
Доказателен также и факт установления тождества греческими купцами (плававшими в
северные моря за британским оловом и литовским янтарем) между местными племенами
южного берега Балтики и далекими «скифами»-сколотами Приднепровья.
Скифо-балтская географическая концепция была создана в ту пору, когда днепровские
праславяне под именем скифов-пахарей были хорошо известны по хлебной торговле через
Ольвию, а висло-одерские праславяне были открыты мореплавателями.

1.5. УПАДОК В РЕЗУЛЬТАТЕ САРМАТСКОГО НАШЕСТВИЯ

Полнокровное развитие сколотского общества в V–III вв. до н.э., дошедшего, судя по


всему известному нам, до уровня государственности, было прервано сарматским нашествием
II в. до н.э. Сарматы двигались с востока, от низовий Дона, и в конце концов достигли
Среднего Дуная. Они отрезали лесостепных сколотов от степных скифов-кочевников,
ушедших в сердцевину Крыма. В Среднем Подненровье сарматы уничтожили одно из
сколотских царств по Тясмину и сильно потеснили северное царство (киевская
археологическая группа), заняв обширное Перепетово Поле на север от р. Роси. Только что
зародившаяся праславянская государственность Среднего Поднепровья исчезла примерно на
четыре столетия, впредь до сложения новой благоприятной конъюнктуры.
Можно допустить, что во время сарматского нашествия какая-то часть днепровских
сколотов из полностью разгромленного тясминского «царства» ушла не на север, а на юг,
слившись с настоящими скифами и разделив с ними противостояние сарматам. Очень уж
быстро, сразу после нашествия, на Нижнем Днепре возникли крепости и города, которых у
кочевых скифов никогда ранее не было (кроме Каменского городища, ниже порогов,
охранявшего царские некрополи). В пользу переселения на юг говорит наличие
зарубинецких материалов в позднескифских городищах.
Нашествие новых степных кочевников отразилось в русском, украинском и
белорусском фольклоре, записанном этнографами XIX в. (так же, как и набеги более древних
киммерийцев). Символом степняков по-прежнему является огненный, многоглавый Змей
(иногда Змей Черноморский). Появляется новый тип героя, связанного не с царской, а с
крестьянской средой. Хронологической приметой отголосков богатырского эпоса
сарматского времени является обилие женских враждебных персонажей: здесь есть и
«змеиные жены», и «змеиные сестры», и гиперболизированный образ Бабы-Яги, владеющей
табунами коней и летящей по воздуху в своей ступе, в которой легко угадать славянское
осмысление скифо-сарматского походного котла.
У сарматских племен существовал своего рода аристократический матриархат:
известны богатые и почетные захоронения сарматских женщин с оружием и конским
снаряжением. Сарматов греки называют «женоуправляемыми». Сказки повествуют о царстве
Бабы-Яги и о приморском «девичьем царстве» с каменными крепостями. Не лишено
вероятия, что степная Баба-Яга во главе враждебного конного воинства, столь далекая от
традиционного образа (избушка на курьих ножках в непроходимых лесных дебрях), есть
отзвук авангарда сарматских племен — языгов, первыми напавших во II в. до п. э. на
Поднепровье (языг — Яга). Все это связывается в единый комплекс и позволяет видеть в
таких сказках отражение героического эпоса, созданного потомками сколотов и невров в
пору длительного противостояния сарматским набегам.
Сарматское нашествие, не только разрушившее сколотские «царства», но и
перерезавшее надолго торговые пути в греческие города, сильно понизило общий уровень
праславянской жизни. Праславяне Среднего Поднепровья сарматского времени известны
нам по памятникам раннего этапа зарубинецкой культуры, облик которой в известной мере
сходен с более ранней и довольно примитивной милоградской культурой (невры). Население
в лесостепном Среднем Поднепровье поредело, и наблюдается интенсивная колонизация
лесной зоны Верхнего Поднепровья: левобережье Припяти, Днепр до Смоленска, все
пространство между Днепром и Десной и отчасти верхняя Ока. Новые поселенцы занимали
древние небольшие городища милоградцев, укрепляли их дополнительными валами и
строили свои, тоже небольшие, крепостицы-убежища.
Севернее зоны милоградской культуры праславяне внедрялись в земли балтийских
племен, поклонников бога Криве. Когда колонизационный процесс завершился, то население
обширной области вокруг Валдайской возвышенности, славянское по языку, получило
название «кривичей».
Славянский поселок. Картина Н.К. Рериха
Славянские украшения и оружие зарубинецкой культуры (около рубежа н.э.)

Возможно, что именно к этому времени упадка и ухода из лесостепи в лес относится
запись Нестора о приходе радимичей и вятичей на Сож и Оку и оценка первобытного уровня
жизни этих лесных жителей: «Живяху в лесе звериньским образом».
Западная половина славянства (пшеворская культура) не испытывала такого резкого
понижения уровня.
Показателем упадка и изоляции праславян в результате сарматского ига является
географическая концепция крупнейшего ученого античного мира — грека Страбона (64 г. до
н.э. — 24 г. н.э.). Говоря о скифах, он имеет в виду чаще всего саков Средней Азии (где он
сам путешествовал); в достоверности сведений Геродота он сомневался, как и в сообщениях
Питея. Отголоски скифо-балтийской концепции у Страбона есть (весь север Европы —
скифы и кельто-скифы), но они остались для него неподтвержденными. Географ сам
ссылается на то, что верхнее течение рек Восточной Европы недоступно для изучения из-за
кочевников-сарматов. Страбон в отличие от Геродота заявляет, что земли и народы между
Альбисом (Эльбой) и Борисфеном (Днепром) — неведомы. Этот тезис Страбон повторил
несколько раз. Молчание Страбона, его неосведомленность о континентальных областях
Европы — результат исчезновения праславян из деловой сферы и из поля зрения греков на
рубеже нашей эры.
Только столетие спустя после Страбона появились сведения о славянах под именем
венедов. Это несомненно результаты соприкосновения римлян во время германских походов
Цезаря с племенами южной Прибалтики. Плиний Младший (около 77 г. н.э.) пишет о
«Скифском береге», о венедах близ Вислы. Тацит в главе о германцах вскользь упоминает
венедов как соседей германцев и сарматов. Сведения Плиния относятся к славянской
пшеворской культуре, а Тацита — отчасти и к зарубинецкой.
Предельная краткость сведений этих двух римских авторов хорошо объясняется
отрезанностью тогдашних славян от греко-римского мира в пшеворской области —
германцами, а в зарубинецкой — сарматами.
В эпоху Плиния и Тацита «великий народ венедов» занимал в Европе обширную
область шириной около 600 км в меридиональном направлении и около 1600 км с запада на
восток. Эта территория занимала часть побережья Балтийского моря («Венедского залива»)
от острова Рюгена с его знаменитым святилищем Святовита и до устьев Вислы. Юго-
западная граница шла долиной Эльбы, Богемскими горами и Карпатами. Юго-восточная
граница шла по краю степи от Карпат к Днепру, переходя и на левый его берег, в бассейне
Десны. Наименее ясна северо-восточная граница — она терялась в лесах северо-востока.
Область, заселенная славянами, занимала около миллиона квадратных километров. В
нее целиком входила одна из крупнейших компактных ландшафтных зон Европы — зона
широколиственных лесов (от Эльбы до Десны). В южной части в эту область входили
дубравы и буковые леса, а на юго-востоке — плодородная лесостепь. В почвенном
отношении зона широколиственных лесов совпадала с подзолистыми почвами, а лесостепь
— с черноземом. Более или менее однородная в климатическом отношении славянская
область, во всех своих частях была удобна для земледелия и оседлого скотоводства.
Отсутствие заметных географических рубежей внутри области способствовало
установлению связей между славянскими племенами и проникновению славян в соседние
северо-восточные земли.
Места находок рижских монет и монетных кладов (I–IV вв. н.э.) в зоне расселения
славян

Одно из самых ранних свидетельств о славянах — драгоценные строки в «Германии»


Корнелия Тацита (98 г. н.э.) — говорит нам об их подвижности и о походах как на север, так
и на юг: «Венеды заимствовали многое из их (сарматских) обычаев, ибо они простирают
свои разбойничьи набеги на все леса и горы, возвышающиеся между певкипами и
феннами»4. Под феннами, живущими в плетеных хижинах, не знающими земледелия и
охотящимися с костяными стрелами, нужно, очевидно, понимать народы далекого северо-
востока Европы. Пев-кины — народ, живущий в то время в дунайских гирлах, входивших в
состав Римской империи. Тацит сообщает нам как о внедрении славян в среду финно-
угорских охотничьих племен, так и о походах на пограничные римские земли, где
находились римские крепости. О местоположении острова Певки, по имени которого
названы певкины, Плиний пишет: «…Истр… изливается в Понт шестью широкими устьями.
Первое устье — Певкийское; недалеко от него лежит сам остров Певка…»5. Счет устьев
ведется с юга на север, следовательно, певкины находились внутри омываемого устьями
Дуная пространства, и славянам, для того чтобы проникнуть к ним, нужно было преодолеть
шесть гирл с болотистыми берегами. Здесь, в Добрудже, были римские города: Диногетия,
Трезмис, Новиодунум, Эгисс, Аррубиум, Гальмирис и в конце I в., в эпоху Тацита, стояло
два легиона римских войск. Походы венедов на эти задунайские области свидетельствуют о
достаточной силе и организованности славянских дружин.
Особый интерес с точки зрения южной колонизации славянства представляет римская
дорожная карта, известная под именем «Певтингеровой таблицы».
В 1507 г. библиотекарь К. Цельтес нашел в Аугсбурге в доме Конрада Певтингера
пергаменный свиток древней карты Европы, Африки и Азии с нанесенными на нее дорогами,
городами и расстояниями между ними6. Составление оригинала этой карты связывают с
именем римского географа Кастория, жившего накануне гуннского нашествия. Никаких
следов гуннов в Европе на этой карте нет, и поэтому она должна быть датирована временем
до 375 г. Л. Нидерле предполагает даже, что оригинал карты должен быть датирован III в.
Карта представляет собой длинный, вытянутый в широтном направлении свиток,
дающий весь Старый Свет как бы в перспективной проекции, т. е. так, что срединная часть
со Средиземноморьем и Малой Азией показана более подробно, а южные, северные и
восточные окраины даны в сильном сокращении, во-первых, потому, что там не было
римских дорог, а во-вторых, потому, что римские географы плохо знали северо-восточные
земли.
Показывая довольно точно мелкие реки и города в известной ему части земли, древний
картограф сильно сокращал неизвестные ему области. Так, в интересующем нас Подунавье и
Причерноморье географический кругозор Кастория проходил через Карпаты и верховья
таких речек, как Когильник (Агалинга). Там, где кончались его знания, он провел береговую
линию Балтийского моря, которое оказалось, таким образом, на карте примерно на
расстоянии 200–400 км от Черного моря и Дуная, тогда как на самом деле это расстояние
равно 1300–1400 км. Нас особенно интересует размещение на этой карте венедов. Они
упомянуты дважды и оба раза на север от Дуная. То обстоятельство, что венеды помещены
на карте как бы на берегу Балтики, нас не должно смущать, т. к. в одну линию с ними
показаны различные сарматские племена (пустынные сарматы, амаксобии-сарматы и
люпонысарматы) и сами венеды названы здесь «венедо-сарматами». Следовательно, речь
идет не о Балтике (где мы знаем венедов по другим источникам), а о северном пределе
знаний Кастория, проходившем невдалеке от Дуная и его левых притоков.
Определить точнее местоположение «венедо-сарматов» помогают близлежащие
дакийские города: Сармизегетуза (Ульпия Траяна), Апулия и Поролиссо (конечный пункт
римской дороги). Эти города расположены на Мароше и в верховьях Тисы. Следовательно,
славяно-сарматскую область мы должны искать в долине Средней Тисы.
Славянские колонисты находили здесь плодородные возделанные поля и хорошие
пастбища, привлекавшие всегда в Потисье и кочевников. Вторым местом на карте, где были
указаны венеды, были низовья Дуная. Венеды помещены здесь на север от Дуная, между ним
и небольшой речкой Агалингом (совр. Когильником), впадающей в Черное море. Расстояние
от Дуная до Когильника около 100 км. Трудно сказать, когда славяне появились в низовьях
Дуная, но здесь следует еще раз вспомпить Тацита, рассказывавшего и о «венедо-сарматах»
и о походах славян на певкипов. От р. Агалинга до острова Певки всего 130 км.
Наличие славян-венедов в низовьях Дуная и в бассейне Тисы накануне вторжения в эти
области готов, а затем и гуннских полчищ очень интересно и объясняет многое в позднейшей
истории Подунавья в гунно-аварское время.

1.6. НОВЫЙ ПОДЪЕМ. «ТРОЯНОВЫ ВЕКА»

Резкий подъем всей хозяйственной и социальной жизни той части славянского мира,
которая в свое время создала приднепровские сколотские царства, а в будущем станет ядром
Киевской Руси — Среднего Поднепровья — обнаруживается со II в. н.э. Находки римских
монет говорят о возобновлении торговых связей. Количество кладов с монетами и объем
серебра резко возрастают в эпоху императора Траяна (98–117 гг. н.э.) и долго остаются на
этом высоком уровне, что объясняется завоеванием Дакии, в результате которого Римская
империя стала непосредственной соседкой славян; их разделяли только невысокие Карпаты.
Южные греческие города Причерноморья, через которые некогда велась хлебная торговля,
тоже вошли в империю. В пользу возобновления славянского хлебного экспорта во II–IV вв.
говорит не только огромное количества римских монет в Среднем Подпепровье, но и
заимствование славянами римской хлебной меры «квадрантала», ставшего на славянской
почве «четвериком» (26,1 л) и дожившего в русской метрологии до 1924 г. Создание новых
исторических условий и новой благоприятной конъюнктуры связано с деятельностью
императора Траяна. Не случайно автор «Слова о полку Игореве» упоминает и «трояновы
века» как счастливое время предков русичей и «тропу трояню» как путь через горные
перевалы.

Славянские земледельческие орудия первых веков н.э.: лемех, чересло (плужный нож),
серп
Посуда Черняховской культуры, изготовленная на гончарном круге. Среднее Поднепровье
II–IV вв. н.э.

Славянские «календари» для языческих обрядов (Среднее Поднепровъе IV в. н.э.). Наверху


— кувшин для летних молений о дожде. Внизу — сосуд для новогодних гаданий

Разрушительное влияние сарматского нашествия было в известной мере преодолено к I


в. н.э. Возобновилась (в небольших масштабах) торговля с античным миром, но
решительным образом историческая обстановка изменилась во II в. н.э. Археологические
культуры, которые ранее как-то отражали (точнее — выражали) этнические границы, теперь
перестали играть роль этнических определителей и нередко вводят в заблуждение
исследователей.
Из недр днепровской (в смысле значительной части бассейна среднего и верхнего
течения реки) зарубинецкой культуры и позднескифской культуры Нижнего Днепра
рождается более или менее однородная Черняховская культура, сильно нивелированная
римским воздействием. Следует обратить внимание на то, что общая область этой
«черняхоидной» культуры делится пополам широкой (шириною в 150–200 км) пустой
незаселенной степной полосой, представлявшей сарматские степные кочевья. Южнее
сарматских пастбищ находились разные земледельческие племена, к которым в конце II в.
н.э. добавились готы, продвинувшиеся к самому побережью, а затем скопившиеся у Нижнего
Дуная.
Ряд исследователей считает, что необходимо вычленить из общей массы
«черняхоидных» племен лесостепные племена, располагавшиеся севернее сарматских
кочевий между степной зоной и лесной зоной на севере. Рекомендуют именно эту
лесостепную изолированную от причерноморского юга полосу называть Черняховской
культурой (сам Черняхов, давший имя своей культуре, находится именно здесь, в Киевской
обл.).
Эта широкая и протяженная область (примерно 400 x 1000 км) на 4/5 совпадает с
древней прародиной славян, а вся густонаселенная часть этой области в Правобережье
Днепра совпадает с праславянскими сколотскими царствами. Южная граница лесостепной
Черняховщины идет точно там, где пять веков тому назад проходил южный рубеж
тясминской группы «скифов»-пахарей. В силу этого анализ исторических судеб лесостепной
черняховскои культуры представляет особый интерес.
С севера к той области, где зарубинецкая археологическая культура переросла в
Черняховскую культуру II–IV вв. н.э., прилегала не менее обширная зона расселения славян-
колонистов — носителей той же зарубинецкой культуры, но не испытавших процесса
ускоренного перерождения. Эта область охватывала земли дреговичей, радимичей и
частично кривичей и вятичей. Северной ее границей был Смоленск, а южной — Киев,
входивший уже в зону черняховскои культуры как ее северный форпост.
Западнославянские племена этого времени, представленные позднепшеворской
культурой, испытывали натиск германцев и частично перемещались в восточном
направлении. Хозяйственное и социальное развитие западнославянских земель стояло много
выше, чем позднезарубинецких лесных племен и может быть сопоставлено с уровнем
развития лесостепных черняховцев. Отличием является обилие оружия в погребениях
западных воинов и знати, что объясняется, по всей вероятности, не только особенностью
погребального обряда, но и отражает большую напряженность межплеменных отношений.
Славянский мир II–IV вв. стал многообразен и не укладывается уже в какую-либо
единственную форму быта.
Хозяйство славян Среднего Поднепровья во II в. (черняховская культура) стало резко
отличаться как от предыдущего уровня в этой лесостепи, так и от синхронного хозяйства
славянских же племен лесной зоны (позднезарубинецкая культура), опиравшегося на
примитивное подсечное земледелие. Здесь, в плодородной лесостепи, появилось плужное
земледелие (плуг с лемехом и череслом), несравненно более эффективное.
Возделывали: пшеницу, ячмень, рожь, овес, просо, горох, гречиху (!), коноплю.
Известны ямы-хранилшца, вмещавшие до 5 т зерна. Экспорт зерна в Римскую империю
несомненно стимулировал развитие земледелия. Появилась новая форма размола зерна —
ротационные жернова и даже специальные помещения — мукомольни, где было несколько
ручных поставов; стали строить также специальные хлебные печи.
Нам известен интереснейший ритуальный славянский календарь, связанный с аграрной
магией. Он отмечает все дни весенне-летнего сельскохозяйственного сезона от 2 мая
(прорастания семян) до 7 августа (жатва); особо отмечены дни языческих молений о дожде в
четыре разных срока, что свидетельствует о верных агротехнических наблюдениях славян IV
в. н.э. Указанные четыре срока дождей считаются для Киевщины оптимальными и в
руководствах по агрономии конца XIX в.
Большой шаг вперед сделан в области ремесла: усовершенствовалась выплавка железа
и стали, появился гончарный круг, гончарные мастерские и горны, известна ремесленная
выделка костяных и ювелирных изделий и т. п.
Заслуживает особого внимания форма поселений у славян лесостепи: в отличие от
славянского лесного севера с его маленькими городищами и селищами в лесостепи в новых
условиях появились огромные села, тянувшиеся по берегам рек на 1–1,5 км и ничем не
огражденные. Они напоминают позднейшие украинские села с их вольной планировкой
усадеб. Важно отметить, что наряду с обычными жилищами (более просторными, чем ранее)
вновь появляются, спустя почти 1000 лет, большие дома-огнища площадью в 100–120 кв. м,
но предназначенные, по всей вероятности, уже не для большой семьи-задруги, а для
размещения в них челяди, т. к. они сосуществуют с обычными домами.
Показателем больших сдвигов является постройка общей оборонительной линии,
охватывающей все Среднее Поднепровье и известной под именем «Змиевых валов». Дата их
может быть более широкая, чем Черняховская эпоха, но в пользу существования валов в это
время говорят два факта: во-первых, отсутствие укреплений у всех сел II–IV вв. в лесостепи,
а во-вторых, находка клада римских монет в насыпи одного из змиевых валов. Создание
большой оборонительной системы может говорить о появлении государственного начала.
Быт лесостепной знати известен нам не во всех подробностях, но все же достаточно
хорошо. Знать — князья, дружинники (а, может быть, и купцы?) — были обладателями
многочисленных сокровищ в тысячи римских динариев, дорогой серебряной, стеклянной и
красно-лаковой утвари и украшений, потребителями импортного вина и оливкового масла.
Среди большого количества римских монет, спрятанных в землю в момент опасности
(много кладов было зарыто во время прохождения готов через славянские земли),
представляют интерес местные подражания римской чеканке, а также нахождение ранних
монет в составе значительна более поздних кладов. Это может говорить, по мнению
исследователей, о длительном денежном обращении.
Совершенно особый интерес представляют не имевшие рыночной стоимости
императорские медальоны из золота с драгоценными камнями: и портретами-камеями
императоров Рима.
В лесостепной славянской зоне известен ряд находок золотых медальонов императора
Траяна (на Волыни близ района действий этого императора), Иовиана и Константина
Великого, т. е. от II до IV в. Коммерческое происхождение их исключено: они могли быть
или пожалованы императором (с ведома императора) кому-либо из славянских князей,
предшественников Кия, за военные услуги империи, или же могли быть взяты как военные
трофеи с римских полководцев во время столкновения славян с римскими легионерами. Но и
в последнем случае золотые медальоны в славянских землях указывают на князей, т. к. при
дележе добычи подобные почетные драгоценности могли быть присуждены только князьям
или воеводам.
Несколько медальонов найдено на территории Киева вместе с кладом в 4000 римских
монет. Место будущего Киева, стоявшего на рубеже славян лесостепи и славян лесной зоны,
являлось почти геометрическим центром тогдашнего восточного славянства. Киевские
высоты и Подол с их изобилием римских монет и вещей были крайней северной точкой,
отмеченной следами внешней торговли. Возможно, что еще в III–IV вв. здесь производился
какой-то пограничный торг с северными позднезарубинецкими племенами.
«Черняхоидную» археологическую культуру (во всем ее объеме и без дифференциации
на локальные варианты) в научной литературе нередка приписывают готам. Это
тенденциозное постулирование не выдерживает соприкосновения с фактами: готы,
делившиеся на две большие группы — тервингов-«лесовиков» (везиготов) и грейтунгов-
«степняков» (остроготов), занимали неширокую прибрежную, плотно заселенную еще до
прихода готов полосу, находившуюся под сильным греко-римским влиянием. Единообразие
всех «черняхоидных» культур на большой территории объясняется активным и мощным
римским влиянием во II–IV вв. Черняховские элементы культуры не являются какой-либо
готской спецификой, т. к. в областях, вновь завоеванных готами, их нет. Тервинги завоевали
Дакию, а грейтунги — Крым, но ни там, ни здесь «Черняховской» культуры нет.
Важно отметить, что черняхоидные культуры географически очень четко делятся на
две зоны: северную лесостепную и южную прибрежную. Лесостепная зона почти полностью
совпадает с древней прародиной славян и со сколотскими царствами скифов-пахарей и
земледельцев, что и дает право считать собственно «Черняховскую» культуру славянской.
Обе зоны, как уже говорилось, разделены широкой степной полосой без «черняхоидных»
памятников (сармато-аланские кочевья), которая изолировала лесостепных славян от
причерноморских грейтунго-востроготов. Некоторые исследователи проводят границу
славянского варианта «черняхоидных» культур (собственно Черняховской культуры) южнее
этой пустой полосы, включая в северную зону и сгусток памятников в изгибе днепровской
луки. Здесь Днепр как магистральный путь мог содействовать преодолению сармато-
аланской полосы лесостепными славянами.
Невозможно полностью доверять описанию «державы» готского конунга Германариха
(IV), сделанному два века спустя придворным историком Иорданом в Равенне. Эта готская
«держава» иногда расценивалась как прямая предшественница Киевской Руси (Ростовцев).
Однако легендарный и недобросовестный характер описания ясен: в перечень, будто бы
подвластных готам народов, входили эстии, меренс (меря?), морденс (мордва), т. е. финно-
угорские народы далекого лесного севера, но не входили ни венеты, ни анты, занимающие
срединное положение в Восточной Европе. Венеты будто бы лишь в последнюю очередь
стали «подчиняться повелениям Германариха»; анты же, отделявшие и заслонявшие от готов
северных финно-угров, не упомянуты вовсе. В перечне не упоминается ни один народ, с
которым реальные готы III–IV вв. совершали совместные походы, а вместо этого поставлены
такие народы, имена которых ни в каких достоверных источниках не встречаются
(«бубегены», «колды», «тадзаны», «васинабронки», «атаулы» и пр.). Для проживавшей в
Италии готской знати VI в., для которой писались «Деяния готов», все эти несуразности
были незаметны, безразличны, а проверка их невозможна. Мы же должны расценивать этот
источник как весьма ненадежный.
Среди племен, временно служивших Германариху, упомянуты «росомоны»,
самовольно покинувшие готов. Два росомона, мстя за свою сестру Сунильду, ранили
конунга мечом. По поздним сообщениям Саксона Грамматика (XII — начало XIII),
Германарих, воюя со славянами, попал в плен к славянскому князю Исмару.
Лесостепные славяне-черняховцы прожили около полутора столетий без существенных
конфликтов с готами. Столкновения происходили лишь дважды: в момент движения готов из
Прибалтики к Черному морю в конце II в. и во время гуннского натиска на готов в 375 г.
Первые конфликты мы определяем по тому, что на время прохода готов через
славянские земли падает большое количество кладов серебряных монет — славянская знать
прятала в землю свои накопленные за целое столетие сокровища и не «востребовала» их по
каким-то трагическим обстоятельствам.
С конфликтами IV в. связана ситуация у днепровских порогов. На территории
Черняховской культуры нет, как известно, укрепленных городищ. Единственное исключение
— городище «Башмачка», расположенное в гуще Черняховских сел в днепровской луке.
Здесь на рубеже II и III вв. было построено укрепление с двойными деревянными стенами.
Наличие керамики зарубинецкого типа и славянские трупосожжения в окрестных кладбищах
убеждают в том, что крепостица поставлена лесостепными славянами и является одним из
самых южных их пунктов. Причина постройки единственного городища во всей
тысячеверстной полосе объясняется его местоположением — городище поставлено в самом
начале днепровских порогов. Оно обеспечивало безопасность самого тяжелого участка
днепровского торгового пути. Крепость несколько раз горела (сармато-аланы?). В IV в. на
месте сожженной деревянной была поставлена новая крепость со стенами из камня,
сложенными по римским строительным канонам. В центре городища — донжон (боевая и
сторожевая башня). В готской части низовий Днепра в первые века нашей эры существовало
много каменных крепостей.
Медальон императора Иовиана (363–364 гг.), найденный на Волыни

Более поздняя каменная крепость на этом месте построена, по всей вероятности, готами
для осуществления военного контроля над таким исключительно важным местом, как
пороги, где временно разгружались караваны судов. Хозяин крепости у начала порожистой
части Днепра становился хозяином всей днепровской магистрали, всей территории торговли
славянского Среднего Поднепровья с римским Причерноморьем.
К. Птолемей, писавший свою «Европейскую Сарматию» в конце II в., приблизительно
во время создания первичной крепости у порогов, указывает ряд городов на Днепре.
Географические координаты города Метрополя (при отсчете широт от устья Днепра)
совпадают с положением скифского Каменского городища, а самый северный город на
Днепре Птолемей помещает на 1°15' севернее Метрополя и на 2°15' севернее устья
Борисфена, что довольно точно соответствует городищу у порогов; имя этого города —
Азагарий.
Сожжение славянского укрепления у порогов и постройка новой каменной крепости
готами относится примерно ко времени Германариха (третья четверть IV). Готский гарнизон
крепости у порогов мог взимать таможенные пошлины («мыто»), становившиеся
своеобразной данью. Не являются ли «подданные Германариха» просто участниками
днепровской торговли, платившими готам проездную плату? Позднейшие саги упоминают у
готов некий «Днепровский город» (Danparstadir), ошибочно связываемый с Киевом. Этим
городом могло быть одно из городищ низовий Днепра, но мог быть и городок у с. Башмачка,
небольшой по размерам, но чрезвычайно важный по своему стратегически-фискальному
положению городок, от которого в зависимости стояло судоходство по Днепру.
Международное положение восточного славянства во время расцвета II–IV вв. было
тесно связано с судьбами Римской империи, определявшей тогда ход исторического
процесса во всей Европе. Римский лимес рассекал Европу по диагонали — от Шотландии до
устья Дона. Сотни варварских племен (в их числе и славяне) испытывали ускоренное
развитие, катализатором которого был Рим. Торговля, подкуп вождей, набор наемников,
захват земель и наложение повинностей — все это усиливало социальное расслоение внутри
племен, одновременно побуждало племенные дружины как к освобождению от Рима, так и к
овладению теми сокровищами, которыми располагали римские города. К этому добавлялось
и стремление к заселению римских земель. Все это выражалось в ряде широких
наступательных операций варварских племен, объединенных в большие союзы.
Первый этап — «маркоманская война» 165–180 гг. Нападению подверглась почти вся
европейская граница Рима от Рейна до Дуная. Общую картину всех племен дает К.
Птолемей, современник этой войны (ок. 160–180). Среднеднепровские славяне в ней не
участвовали. На восточном участке действовали только аланы.
Второй этап — «скифские войны» 238–302 гг.
Третий этап — нашествие гуннов, готов и алан в IV–V вв.
Четвертый этап — движение славян на Балканы в VI в.
Войны второго этапа именовались то «скифскими», то «готскими»; они велись и на
суше (в направлении Дуная) и на морях, достигая Питиунта и Трапезунда и таких земель, как
Каппадокия, Галатия, Вифиния, Македония, Греция, острова Родос и Крит. Есть данные
полагать, что в этих грандиозных по размаху и количеству участников (до 2000 судов и до
320 000 сухопутного войска) экспедициях принимали участие и славянские лесостепные
племена. Во-первых, походы часто возглавляют «скифы», а готы упоминаются как союзники
этих скифов. Под «скифами» не обязательно понимать только крымских скифов III в., т. к.
ряд походов начинался не в крымских гаванях, а на Днестре; в числе участников названы
карпы, жившие в верховьях Днестра, в зоне Черняховской культуры. Организация не только
обычных сухопутных походов, но и морских (каботажных) могла быть результатом участия
готов (предки которых жили у моря) и боспорцев. В 257 г. дружины племени боранов (в их
имени видят спирантную форму имени полян) напали на Трапезунд. Император Волусиан
(251–253) в своем титуле имел эпитет «Венедского», очевидно, в знак его победы над союзом
разных племен (в числе которых могли быть и венеды), воевавших внутри Восточной
Римской империи. Певтингерова карта (III–IV вв.) показывает венедов на Нижнем Дунае, что
подкрепляет титул Волусиана. Косвенным подтверждением мысли об участии славянских
племен в южных походах является наличие римских провинциальных монет (например,
чеканенных в Антиохии) в составе одного из кладов Киева.
Сумма намеков и соображений позволяет считать вполне вероятным участие славян в
знаменитых «скифских» походах середины III в.
Оценивая трехсотлетний период «трояновых веков», запомнившийся русским людям на
целую тысячу лет, мы должны признать, что именно к этим векам наиболее приложим
отмеченный Нестором контраст между северными лесными племенами, живущими
«звериньским образом» (древляне, радимичи, вятичи, север, кривичи), и мудрыми и
«смысленными» полянами лесостепи, которые названы Нестором «мужами», т. е. знатными
людьми, воинами. Для лесных отсталых племен Нестор считает характерным обряд
трупосожжения без курганных насыпей. Именно этот обряд и известен нам у лесных заруби-
нецких племен первых веков нашей эры.
Исторически наиболее интересна земля полян, бывшее ядро сколотского союза V–III
вв. до н.э., будущее ядро Киевской Руси IX–XI вв. Но не менее важную роль играли и
«княжения» Волынян, Бужан, Хорватов (расположенные тоже в лесостепи, западнее Полян),
где мы видим такую же Черняховскую культуру. Время расцвета лесостепных славян
Среднего Поднепровья во II–IV вв. н.э. является промежуточным и связующим звеном
между двумя указанными эпохами.
Экспортное земледелие, начавшееся товарное производство, денежное богатство
многочисленной знати, появление «огнищ» для челяди, широкие торговые связи, наградные
знаки римских императоров, единая оборонительная система, обеспечившая безопасность
неукрепленных сел на большом пространстве — все это свидетельствует о том, что
первобытность стала уже пройденным этапом и что в наиболее передовых районах
славянской лесостепи (Киевщина, Волынь, Подо-лия), как и у западных славян того времени,
уже сложилась или продолжала складываться первичная государственность, основанная как
на патриархальном рабстве («огнища»), так и на иной, более высокой форме эксплуатации.
По уровню международных связей, по роли дружинного элемента, по
взаимоотношениям с северными славянами-колонистами славянское общество лесостепи во
II–IV вв. было очень близко к тому уровню, на котором оно оказалось в VI в. после
преодоления последствий гуннского вторжения. Но следует сказать, что трехвековой период
благоденствия лесостепного славянства без заметных для нас военных столкновений и, во
всяком случае, без поражений и степных наездов (в чем сказалась внутренняя мощь земли
Полян, Волынян, Бужан и Хорватов) был отмечен большей глубиной социальных процессов,
большей устойчивостью развития общества, чем последующий период с его тысячеверстным
размахом славянского расселения и сложными взаимосвязями славянства с непрерывно
пополнявшимися ордами и царствами кочевников-тюрок.

1.7. НАШЕСТВИЕ ГУННОВ. «БУСОВО ВРЕМЯ»

Благоприятная ситуация исчезла в связи с нашествием гуннов в 370-е годы. Впервые в


степях Восточной Европы появились кочевники новой этнической принадлежности — не
иранцы, а тюрки. Все последующие волны степняков (болгары, авары, хазары, печенеги,
половцы) были тоже тюрками.
Гунны в союзе с готами и аланами (возможно, и частью славян) образовали огромный
союз, воевавший с Византией, Ираном и ведший войны в Европе вплоть до р. Рейн,
Страсбурга, Безансона и Орлеана. Основной район кочевания гуннов — степи между Дунаем
и Тисой, в Причерноморье же кочевал брат Атиллы — Бледа (середина V в.).
События, связанные с гуннским нашествием, таковы: гунны и готы нанесли военный
удар антам-славянам; разгром римских городов в Причерноморье подорвал важнейшую
статью процветания славян Среднего Поднепровья — экспорт хлеба. В момент нашествия
было зарыто множество кладов, невостребованных владельцами, что говорит о серьезном
разгроме. Славяне Среднего Поднепровья уравнялись со своими менее развитыми
сородичами, заселившими северную лесную зону. Контраст, отмеченный Нестором, исчез;
наблюдается упадок всей культуры земли Полян и других лесостепных племен.
Главное внимание могущественного гуннского союза было обращено на юг — на
Италию, Византию. Славянская лесостепь испытала единовременный разгром, но, по нашим
источникам, не ощущается включения Среднего Поднепровья в систему гуннского
владычества.
Удаленные от ставки Атиллы на 900 км и отгороженные от главных сил гуннско-
готского союза Карпатами, лесостепные славяне в известной мере были предоставлены
самим себе. Степи же и береговая полоса несколько опустели, т. к. готы (тервинги и часть
грейтунгов) ушли на запад, куда последовала и значительная часть алан. Оставшаяся часть
грейтунгов отодвинулась к Азовскому морю и заняла Крым. Начало вторжения гуннов в 375
г. было сопряжено с войной готов против антов. Винитар, преемник Германариха, сначала
был побежден антами, но в дальнейшем ему удалось антов победить, и он «распял короля
антов по имени Боза с сыновьями его и с семьюдесятью старейшинами». Автор «Слова о
полку Игореве» 800 лет спустя знал об этой трагедии и, сказав сначала о счастливых
«трояновых веках», напомнил затем и о печальном «времени Бусовом».

1.8. ВЕЛИКОЕ РАССЕЛЕНИЕ СЛАВЯН

Из своей обширной лесистой прародины славянские племена, жившие в


первобытнообщинном строе, долгое время никуда не расселялись. Стимулом к расселению
могли быть три фактора: во-первых, естественное увеличение населения, приводившее к
необходимости расчищать и осваивать соседние леса, новые земли под пашню. Второй
причиной расселения был натиск враждебных соседей. Уже в VI–V вв. до н.э. отмечено
движение милоградских племен Среднего Поднепровья (геродотовские невры, праславяне) в
северо-восточном направлении в землю будинов (юхновская археологическая культура) под
давлением каких-то балтийских племен. Широкое колонизационное движение в северо-
восточном направлении началось у славянских зарубинецких племен в последние века до
нашей эры. Славяне были вынуждены частично покинуть плодородную лесостепь и уйти в
леса под натиском сарматских кочевых орд, подступивших вплотную к лесостепи и,
очевидно, теснивших земледельческое население. Третьим фактором, приводившим племена
в движение, была социальная дифференциация, рост дружин и усиление власти вождей-
князей. Социальный фактор действовал двояко: с одной стороны, он мог усиливать уход
простых общинников в северные леса в целях сохранения свободы от возраставших
повинностей (колонизация лесных областей продолжалась и в первые века после рубежа
нашей эры), а с другой стороны, князья и дружинники открывали новые направления
колонизации — на юг, к богатым приморским городам. Во времена Геродота славянская
знать из Среднего Поднепровья приезжала в Ольвию в качестве мирных купцов, экспортеров
хлеба. В I в. н.э. славяне-венеды доходили в своих походах до гирл Дуная, а в III в. н.э.
«скифы» уже организовали походы из причерноморских портов; в том же столетии славяне
утвердились на Нижнем Дунае (Певтингерова карта).
В V в. во всем славянском мире происходит подготовка к событиям последующего
столетия, перекроившим политическую и этническую карту Европы. Далекие северные
племена, внедрившиеся в сарматско-черняховское время в литовско-латышскую и отчасти
финно-угорскую среду, начинают частичное возвратное движение на покинутый некогда юг.
Хотя социальная структура племен Верхнего Поднепровья пока еще недостаточно изучена,
можно думать, что основой этого движения был рост племенных дружин, ощутивших себя в
достаточной мере сильными, для того чтобы увлечь какую-то часть племени сначала в более
привлекательную южную лесостепную зону, а затем и много дальше — «через поля па горы,
в тропу Трояню», т. е. через степи и хребты Балканского полуострова в богатые владения
Византийской империи.
В истории всего славянства огромную роль сыграли события, происходившие в VI в.
Недаром летописец Нестор начал свое введение в летопись («Повесть временных лет») с
событий, которые могут быть приурочены к этому столетию.
Внутреннее развитие родо-племенного строя (усиление и упрочение древних
племенных союзов), основанное на новом экономическом уровне, позволявшем не только
прокормить, но и снарядить в далекий поход князя и его дружину, привело к новой
социальной форме — к союзам дружин, которые были в меньшей степени ограничены
племенной территорией, традиционными обычаями и волеизволением своих соплеменников
на вече. Этот общий процесс отражен во всех источниках эпохи переселения народов: очень
часто встречаются названия, составленные из двух разных племенных имен. Во многих
случаях возникала дублетность: племя в целом проживало на своей исконной территории, а
его дружины (в союзе с дружинами соседей) оказывались где-либо в другом месте, поближе
к объектам военной поживы. Оторвавшиеся (временно или навсегда) от «своего народа
племенные дружины на новом месте вступали в новые союзы, которые могли и не отражать
соседства самих племен. Нередко проникновение на юг завершалось оседанием на землю, а
по разведанным путям и появлением новых потоков соплеменников из исконной земли.
Три столетия борьбы европейских «варварских» племен привели по мере ослабления
Рима к усиленной диффузии множества северных племен в глубину империи. Сюда
привлекала не только возможность воспользоваться богатствами городов и усадеб, но и
плодородные, возделанные земли, благоприятный климат и наличие давно налаженного
ремесла.
Дружинные походы за сотни километров, расщепление племен, возвращение
обогащенных дружинников на старые родные места или оседание их на новой земле,
установление новых связей и союзов, вхождение племенных дружин в гигантские
суперсоюзы вроде гуннского — все это создавало новое качество родо-племенного общества
внеримской Европы как в социальном, так и в этническом плане. Уменьшалась племенная
замкнутость, вырабатывались общие черты родственных наречий, складывались сходные
черты быта. В частности, во всей зоне славянской колонизации появился одинаковый тип
жилищ — полуземлянки, соответствовавшие новому, подвижному образу жизни, т. к.
постройка таких жилищ требовала меньших затрат труда, времени и материалов.
Страбон еще за пять веков до великого расселения славян писал о том, что «скифы»
иногда переходят Дунай, бывший в то время северным рубежом империи. Под «скифами»
здесь, согласно принятой этим географом скифо-балтийской концепции, можно понимать
только славян пшеворского региона. В археологическом материале мы не можем уловить это
первичное просачивание славянских дружин (дунайский лимес был укреплен), но
свидетельство современника неоспоримо. За указанною пять столетий все славянские
племена, включая и самые отдаленные, должны были получить то или иное представление о
благодатном юге.
В VI в. началось массовое вторжение славян на Балканский полуостров, подробно
описанное византийскими писателями. «По мнозех же временах сели суть словене по
Дунаеве, где ныне Угорска земля и Болгарска», — писал Нестор о начальном этапе этого
расселения, когда славяне постепенно подошли к Дунаю, как к важному и
труднопреодолимому рубежу. В дальнейшем славяне дошли до древней Спарты и островов
Средиземного моря, повторяя в известной мере «скифские» походы III в.
Лингвисты установили, что в колонизации завоеванных византийских земель в Мезии и
Фракии принимали участие славяне, соседившие на своей исконной земле с балтами. Такими
славянами могли быть только потомки зарубинецких племен, вселявшиеся в литовско-
латышскую среду, начиная с рубежа нашей эры. Частично это прослеживается и по именам
славянских племен на Балканах: например, «другубиты» (греческая передача имени
дреговичей) в Фессалии — дублирование названия племенного союза на Припяти и Днепре.
К меридиональному направлению колонизации добавились и другие: из бассейна
Балтики шло расселение и на запад (где поредело германское население) к Эльбе-Лабе и на
восток к Ильменю («словене» новгородские). Кроме того, под натиском степных кочевников
некоторые восточнославянские племена двигались на запад: дулебы в Центральную Европу,
хорваты к Адриатике.
В результате полуторавекового расселения славяне заняли половину европейского
континента и стали значительной силой в Европе.
Колонизация славянами византийских владений создала новую ветвь славянства —
южных славян. Проникавших в Византию славян современники называли «славенами»,
«славянами» и «антами», указывая их родство и тождество, а также отмечая их прежнее
общее имя — венеды (венеты).
Здесь мы подходим к вопросу о происхождении этнонима «славяне». Обычно его
производят или от «слава» или же от «слова», считая, что так называли себя племена,
понимавшие речь друг друга.
Наблюдения над географией размещения «славенов» и «антов» заставляют продолжить
поиск этимологии. Походы «славенов» VI в. занимают только западную половину потока
завоевателей-колонистов, а походы «антов» — только восточную. Кроме того, в позднейшей
средневековой и современной нам этнической номенклатуре названия, восходящие к
«славенам» VI в., встречены только в западной зоне колонизации и на самом краю
славянского мира на пограничье с другими народами: словаки (на границе с венграми),
словинцы (рядом с австрийцами), словены (рядом с итальянцами), летописные «словене»
новгородские — в гуще финно-угорских племен. Все они связаны с той частью
колонизационного потока VI в., который шел из земли венедов. Следует напомнить, что
этноним «венеды» в применении к русским дожил до наших дней в усеченной форме (без
суффикса множественности), например, у эстонцев: vana. Это наталкивает на мысль, что
появившееся в VI в. в пору максимального размаха славянской колонизации и строго
ограниченное зоной колонизации определение «словъене» является составным. Вторая его
часть представляет древнее имя венедов, унаследованное западной половиной славянского
мира — «вене», а первая должна в таком случае указывать на отношение тех выходцев из
земли «Вене», которых называли «славенами» к их коренной земле. Русские средневековые
источники знают слово «слы» («съли») в значении «послов», «представителей». Этноним,
примененный к выселенцам из земли венедов, может быть расшифрован как соединение
двух понятий: «представители» «венедов».
Этноним «анты» не является самоназванием; он неизвестен славянским языкам и очень
быстро исчез. Кажется, он означал в иранских наречиях «крайние», «окраинные», что вполне
согласуется с их крайним юго-восточным размещением.
По всей вероятности, уже в VI–VII вв. произошло повсеместное распространение
этнонима «славяне» на все бывшие венедские и антские племена.
В связи с многотысячным колонизационным потоком значительно возрастает роль
речных магистралей и узловых пунктов на них. Если Дунай долгое время был преградой на
пути, то Днестр и особенно Днепр стали главными путями проникновения из лесной и
лесостепной зоны на юг, в степи и к Черному морю. Все те племена, которые в I–V вв.
смешались с древними балтами и соседствовали с балтами в VI в. (дреговичи, кривичи,
полочане), должны были пользоваться Днепром и его притоками при своем продвижении в
степи и через поля «на горы» — в византийские пределы. Важнейшие реки — Припять,
Березина, Днепр, Сож, Десна стекались к высотам, которые впоследствии стали называться
Киевскими. Это место уже в черняховское время являлось богатым пунктом пограничной
торговли полян с северными соседями. В конце V — начале VI в. значение Киевских высот
неизмеримо возросло.
Насколько незаметно для глаза историка происходило на протяжении веков
продвижение славян к берегам Дуная и освоение ими огромной цветущей долины
дунайского левобережья, настолько ярко и красочно описана древними авторами
ожесточенная борьба славян с Восточно-Римской империей и их победоносное нашествие от
дунайских рубежей до самых южных областей Пелопоннеса и стен «второго Рима».
По всей империи вспыхивали восстания; рабы стремились убежать от возрожденных
жестоких порядков и массами уходили за Дунай к славянам. Прокопий в своей «Тайной
истории» писал, что «народ большими толпами… убегал… к варварам». Появление
славянских дружин внутри империи должно было рассматриваться греческими колонами и
рабами как появление союзников в борьбе против рабовладельческой знати и императорских
войск. Для Византийской империи славяне представляли особую опасность, т. к. их походы
тесно сплетались с народными восстаниями внутри империи и в составе самих славянских
войск могли быть беглые рабы и колоны.
Непрерывный ряд восстаний (восстания «скамаров») происходил в V и VI вв. на всей
северной границе империи: в Реции, Норике, Паннонии, Иллирии и Фракии. Только Дунай
отделял эти, охваченные пожаром классовой борьбы, византийские области правобережья от
свободных славянских земель левого берега реки. Вполне понятны и тот ужас, который
внушали византийцам многочисленные и сильные славяне, и то внимание, которое империя
уделяла обороне дунайских рубежей.
Византийские императоры старались переманить на свою службу отдельных
славянских князей с их дружинами. Мы знаем об участии славян в составе византийских
войск и ряде военных кампаний1. Кроме того, славяне занимали крупные полководческие
посты; они командовали большими отрядами конницы и эскадрами (анты Всегорд и
Дабрагез — военный трибун; сын Дабрагеза Леонтий был таксиархом7). В 531 г. император
Юстиниан поставил для защиты Дуная начальником Фракии полководца Хильбудия,
претора, «близкого к императорскому двору». Он был убит в 534 г. в битве со славянами. Из
дальнейшего рассказа Прокопия выясняется, что Хильбудий не греческое, а славянское
(антское) имя и что у антов в это время появился самозванец — отважный воин по имени
тоже Хильбудий, выдававший себя (в интересах всех антов) за настоящего Хильбудия.
Юстиниан отправил к придунайским антам послов, «предлагая варварам поселиться в
древнем городе по имени Туррис, расположенном у самого берега р. Истра. Этот город
построил римский император Траян, но он уже издавна был покинут, т. к. местные варвары

1 Конный отряд в 1600 гуннов, славян и антов на византийской службе спас Рим от нападения готов
(Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950. С. 156). Прокопий восторженно описывает подвиг одного
славянина, добывавшего «языка» — знатного гота (с. 243–244). Анты «благодаря своей доблести» разбили
готов в итальянской провинции Лукании (с. 319–320).
его постоянно грабили. Император Юстиниан соглашался одарить их этим городом и
окружающей его областью, т. к. искони она принадлежала римлянам, обещая, что будет жить
с ними (антами), всячески стараясь сохранить мир и даст им много денег, лишь бы на
будущее время они клятвенно обещались соблюдать с ним мир и всегда бы выступали
против гуннов (авар), когда те захотят сделать набег на Римскую империю. Варвары все это
выслушали, одобрили и обещали сделать все это, если он восстановит начальником римского
вождя Хильбудия»8.2 Этот рассказ Прокопия чрезвычайно напоминает рассказ русского
летописца о первом киевском князе, основателе г. Киева на Днепре — Кие.
Нельзя отождествлять Хильбудия с Кием и Туррис с Киевцем, но, очевидно, что
сказание о Полянском (антском) князе Кие хронологически надо сближать с эпохой
Юстиниана, когда империя была заинтересована в том, чтобы поселить на дунайской
границе те или иные славянские дружины, заключив с ними договор о защите империи от
других славян и кочевников, за что и приходилось «давать им много денег», оказывать им
«великую честь»9.
В своей хитроумной политике Византия завязывала очень далекие связи и пыталась
использовать для борьбы с «дунайцами» далеких антов из глубины полянской земли. Еще
более зорко следила Византия за подвижными войсками кочевников, стремясь натравить их
на славян. Император Тиверий Константин направил против славян аварского хана Баяна с
60 тыс. всадников, для того чтобы разоряющие римские области, «отвлеченные
собственными бедствиями, вернулись на свою родную землю». «Как скоро авары
переправились (на византийских судах) на противоположный берег, они начали немедленно
жечь селения славян, разорять и опустошать их поля» (Менандр). (Менандр Протиктор. См.:
Мишулин А.В. Древние славяне… С. 247).
Нанимая на службу славянские дружины и открывая дорогу кочевникам в землю
славян, Византия вместе с тем усиленно строила и возобновляла укрепления на дунайской
границе. Желая прикрыть дунайскую границу, Юстиниан построил на берегах реки
множество крепостей и учредил вдоль всего берега посты с целью «помешать попыткам
варваров перейти реку». В долине Нижнего Дуная, в Мезии и «Скифии» было восстановлено
или воздвигнуто 80 крепостей. Крепости были построены и в Крыму и на Кавказском
побережье.
Несомненно, что все дунайские крепости предназначались для защиты от нападения
славян. «…Он выстроил вновь крепость Адина, т. к. варвары-славяне постоянно скрывались
тут…»10 В области «Скифии» (т. е. Добрудже) «было старинное укрепление Ульмитон. Так
как варвары-славяне долгое время устраивали здесь свои засады и очень долго жили в этих
местах, то оно стало совершенно безлюдным и от него не осталось ничего, кроме имени. И
вот, выстроив его вновь с самого основания, император сделал эти места свободными от
нападений славян», — пишет Прокопий в своем хвалебном сочинении, написанном по заказу
императора.
Написанный в конце VI в. «Стратегикон» уже учитывает преимущества этой
укрепленной линии и рекомендует ряд активных мероприятий против славян. Византийские
войска во время войны со славянами должны держаться не далее одного дневного перехода
от Дуная, избегать зарослей в дельте, иметь хорошую разведку и службу охранения. «Не
глупо некоторых из них (славянских князей) привлечь на свою сторону речами или
подарками…»11 Руководство рекомендует применять «клещи» и деление войска на два
отряда («банды»). Пока более легкий отряд завязывает битву, сам стратег должен «напасть с
другой стороны на эти поселки и заняться грабежом». Деление на две «банды» полезно, т. к.
«одни могут грабить, а другие охранять грабящих». Стратегическое руководство,

2 Городище Киевец, очевидно г. Cius в низовьях Дуная, на правом его берегу между Траяновым валом и
дунайскими гирлами. (Совр. Хорсово напротив устья р. Яломиды — древнего Напариса). Этот город древнее
эпохи Юстиниана, он уже упоминается в описи IV в. «Notitia Dignitatum». Связан ли он действительно с Кием
или это позднейшие домыслы, основанные на созвучии, сказать нельзя.
приписываемое императору, рекомендует крайне жесткие меры по отношению к славянам, в
страну которых вторгались византийские «банды»: «при таких нападениях не следует врагов,
которые будут сопротивляться, брать в плен, но должно убивать всех встреченных»12. Все
руководство хорошо отражает сущность измельчавшей византийской политики: трусливая
осторожность, боязнь объединения славян, распускание ложных слухов, подкуп князей,
двухдневные неожиданные набеги на пограничные славянские деревни, во время которых
нужно успеть ограбить область и «убить всех встреченных» славян. Кругозор автора в
отношении славянского мира крайне ограничен — он знает только узкую пограничную
полосу в 15–20 миль на север от Дуная. В «Стратегиконе» нет речи об обороне всей
империи, о борьбе с большими славянскими армиями — все внимание автора устремлено на
грабеж маленьких деревень и увоз славянских продовольственных запасов «по рекам,
впадающим в Дунай».
Византийские авторы много сообщают нам о вторжениях славянских дружин в пределы
Византии. Первые удары были нанесены с северо-востока, со стороны низовьев Дуная.
Сначала славян называли «гетами», т. к. они приходили из «гетской пустыни» (между
Дунаем и Днестром), так же как гуннов, готов, болгар и алан называли тогда скифами.
Походы гетов-славян — относятся к царствованию Анастасия (491–518). При следующем
императоре Юстине I (518–527) «анты, ближайшие соседи славян, перейдя Истр с большим
войском, вторглись в пределы римлян», но были отбиты полководцем Германом,
прославившимся благодаря этому.
В первые годы царствования Юстиниана (527–565) «жившие по Истру варвары —
гунны, анты и славяне, часто совершая такие переходы (через Дунай), наносили римлянам
непоправимый вред». Эти походы нужно относить ко времени до 530 г.
Начало рабовладельческой реставрации при Юстиниане не случайно совпало с
усилением натиска славян, знавших от перебежчиков-рабов о восстаниях внутри империи.
Два современника Юстиниана отмечают усиление славянских дружин и их победоносное
шествие. «Теперь, по грехам нашим, они (венеды, анты и склавины) свирепствуют
повсюду…», — пишет Иордан. «С того времени как Юстиниан принял власть над Римской
империей, — пишет Прокопий, — гунны, славяне и анты делают почти ежегодно набеги на
Иллирию и всю Фракию от Ионийского залива (Адриатического моря) вплоть до предместий
Византии». Далее он говорит о том, что во время набегов берут в плен по 200 тыс.
византийцев, превращая страну в скифскую пустыню, и о том, что варварам тоже
приходилось нести большие потери, «так что не только римляне, но почти и все варвары
утоляли все оскверняющую кровожадность Юстиниана».
По состоянию наших источников мы можем сгруппировать походы славян в две
разновременные группы, разделенные приходом аварской орды, отвлекшей на время
внимание византийских писателей от славян.
В первую группу следует отнести походы, описанные Прокопием до 553 г. Славянские
войска воюют во Фракии и Иллирии, спускаются на юг до Эгейского моря и Эпидамна (совр.
Драч на Ионийском море), стремятся к Фессалонике-Солуни и даже к самому
Константинополю, доходя до Длинных стен.
Византийцы отмечают, что славяне берут с бою прославленные укрепления Юстиниана
и бьются с императорскими войсками в открытом поле. Византийская конница бежала от
конных дружин славян. С ужасом отмечает Прокопий, что нападающие славяне уже не
должны каждый раз форсировать Дунай — их дружины разъезжают внутри империи и
зимуют на византийской земле. Славяне передвигались, возя за собой «бесчисленную
добычу из людей, всякого скота и ценностей», в пяти днях пути от столицы империи.
Отборные войска императора потерпели поражение под знаменитыми Длинными стенами на
расстоянии дневного перехода от Царьграда, и знамена стратегов доставались славянским
князьям. В 551 г., когда славяне проникли даже дальше Длинных стен, император приказал
увезти и спрятать серебряные алтари из предместий Константинополя.
Полководец Велизарий мобилизовал всех коней во дворце и на ипподроме, и в бой
были брошены самые последние резервы — гвардия и ополчение сенаторов13.
Попытка Юстиниана создать неприступную дунайскую линию оказалась совершенно
неудачной (хотя и очень дорого обошлась населению империи); стремление же превратить
каждое рабовладельческое имение внутри страны в сильную крепость также было обречено
на неудачу — «и во Фракии и в Иллирии много крепостей славяне взяли осадой».
Второй период относится к последней четверти VI в. и к VII в., когда снова появляются
сведения о славянских походах вглубь империи. Очень красочно описано пребывание
славянских дружин в Византии в «Церковной истории» Иоанна Эфесского (VI). Здесь
рассказывается о том, что в 578–581 гг. славяне снова взяли множество городов и крепостей
и четыре года властно живут в стране «без забот и страха». «Они стали богаты, имеют золото
и серебро, табуны коней и много оружия. Они научились вести войну лучше, чем римляне».
К 582 г. относится сообщение об огромном славянском войске в 100 тыс. человек,
воевавшем во Фракии и многих других областях.
В это время мы можем отметить, во-первых, возрастание отрядов, во-вторых, большую
длительность пребывания их внутри империи и, наконец, более глубокое вклинивание
славян в византийские земли.
Итогом этого периода было проникновение славян в Македонию и коренную Грецию.
В Пелопоннесе, в земле древних спартанцев в Лаконии разместились славянские племена
милингов и езерцов, известные еще Константину Багрянородному в середине X в.
Вокруг Фессалоники, ставшей славянской Солунью, жили славянские племена
сагудатов, ринхитов, дреговичей. Древняя река Галикамон получила славянское имя
Быстрицы. Вся область Македонии, примыкавшая к Фессалонике, называлась «Склавенией».
К рубежу VI и VII вв. относятся сведения о славянских флотилиях, плававших по
морям и облегчавших борьбу с Византией. Славянский флот плавал вокруг Фессалии,
Кикладских островов, Ахеи, Эпира и достигал даже южной Италии и Крита.
Примерно три четверти Балканского полуострова было завоевано славянами меньше
чем за одно столетие. Этнический состав балканских земель существенно и надолго
изменился. «Склавены» (славены) и «анты» перемешались в процессе колонизации
завоеванных византийских земель. Сюда же за Дунай тянулись колонизационные потоки и из
далеких коренных славянских (венедских) земель; на общей карте всех славянских племен
мы нередко видим дублирующиеся названия, свидетельствующие о расщеплении племен в
процессе колонизации Задуна-вья. Например: сербы лужицкие и сербы балканские; мораване
богемские и мораване балканские; северяне на Десне и северяне за Дунаем; ободриты
балтийские и ободриты дунайские, другубиты фессалийские и дреговичи днепровские.
Очевидно, племя оставалось на своем первоначальном месте, а какая-то его значительная
часть переселялась на юг.
Вся восточная часть Балканского полуострова была колонизована восточными
славянами. Это ясно и по упоминаниям об антах и их войнах во Фракии и по направлениям
ряда походов, когда имя антов тонуло в собирательном имени славян.
К концу VI в. появляется все больше сведений об отдельных славянских князьях в
придунайских землях, власть которых иногда простиралась довольно далеко. В сферу
славяно-византийских отношений были втянуты весьма отдаленные от Дуная племена.
Известен эпизод со славянскими послами, которые с гуслями в руках и без оружия 18
месяцев шли к императору из своей отдаленной страны.
Участие западных и восточных славян в борьбе за долину Дуная и за Балканский
полуостров исторически важно, т. к., во-первых, оно было вызвано ростом местных
славянских производительных сил и распадом первобытнообщинных отношений, а во-
вторых, оно усилило имущественную и социальную дифференциацию внутри славянских
племен, увеличило материальные богатства князей (скот, рабы, золото), их военный опыт,
количество и оснащенность их дружин и усилило роль князей и боярства во всех племенных
делах.
1.9. ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУСИ

Первыми словами заголовка исторического труда летописца Нестора были слова о


происхождении Руси: «Откъуду есть пошьла Русьская земля?»
Ни один из вопросов образования древнерусской народности и древнерусского
государства не может быть решен без рассмотрения того, что такое Русь, кто такие русы.
Обширная и противоречивая историография этого вопроса знает около двух десятков
различных ответов, взаимно исключающих друг друга. Как известно, русов считали и
варягами, и литовцами, и балтийскими славянами, и финнами, и славянами, и
среднеазиатскими аорсами, и, наконец, отчаявшись в их этническом определении,
разноплеменной социальной группой. Основная борьба в историографии Руси шла между
норманистами и их противниками, принимая нередко ожесточенные формы. Это и
неудивительно, т. к. от того или иного решения спора зависело установление местных или
чуждых истоков Русского государства. После того как многие доводы норманистов были
опровергнуты, норманская теория осталась где-то на грани между консервативной
ученостью и политическим памфлетом. Фашистские фальсификаторы истории в
гитлеровской Германии, в США и в других империалистических странах сделали
норманскую теорию своим знаменем, превратили легенду о призвании князей в символ всей
русской истории.
Длительность споров о происхождении Руси в известной мере объясняется
противоречиями в источниках, обилием домыслов и догадок у самих древних авторов. В
источниках мы найдем и прямые указания на то, что русы — варяги, и столь же прямые
свидетельства их славянства. Русов то называют кочевниками (патриарх Фотий), то говорят
о том, что кони их не могут носить (Захария). То русов называют племенами из славян (Ибн-
Хордадбе), то обосабливают их от славян и даже противопоставляют их славянам. Русская
земля то расширяется до пределов всей Восточной Европы, то сужается до размеров
маленького болотистого острова. Из этого списка противоречий нельзя выбрать какое-либо
одно положение по своему вкусу; нельзя пытаться примирить противоположные
утверждения при помощи компромиссов. Необходимо объяснить причины возникновения
той или иной точки зрения в каждом источнике и рассматривать всю совокупность
доступных нам сведений. При многогранности задач и противоречивости источников
необходим синтез различных сведений и применение ретроспективного метода,
обеспечивающего осторожное продвижение вглубь веков от известного к неизвестному.
Давно и многократно отмечалась исследователями двойственность смыслового
значения при употреблении летописцами слов «Русь», «Русская земля»14. С одной стороны,
они обозначали всю совокупность восточнославянских земель в их этнографическом,
языковом и политическом единстве, свидетельствуя о сложении древнерусской народности
на огромном пространстве от Карпат до Дона и от Ладоги до «Русского моря». В этом
смысле Русская земля противопоставлялась полякам, чехам, венграм, половцам, византийцам
как в этническом, так и в государственном отношении. В эпоху феодального дробления Руси,
в XII–XIII вв., несмотря на существование нескольких десятков княжеств, единство русской
народности очень хорошо осознавалось и находило отражение в терминологии — вся
Русская земля противопоставлялась обособленным вотчинам враждовавших князей.
Таково одно значение слов Русь и Русская земля. Наряду с ним в одних и тех же
источниках встречается несравненно более узкое определение Руси: Киевская земля,
Среднее Приднепровье. Обстоятельный разбор выборочных летописных данных был
произведен М.Н. Тихомировым15. Но выводы М.Н. Тихомирова и его предшественников
были оспорены Д.С. Лихачевым в его комментариях к «Повести временных лет»16. Д.С.
Лихачев крайне неубедительно пишет о том, что «наиболее древним, основным значением
«Русь» и «русьский» является значение общее, обращенное ко всем русским землям и ко
всему русскому народу в целом»17.
Этот взгляд совершенно лишен исторического подхода к вопросу образования
народности.
Источники XII в. (например, «Повесть временных лет»), ретроспективно освещающие
события X в., дают нам историю всей Русской земли и поэтому употребляют
соответственный общий термин. Летописи XII в. полны географических определений для
отдельных частных событий происходивших в разных углах Руси, и если среди этих
определений нам встречаются «кривичи», «русь», «радимичи», мы должны отнестись к ним
не как к новшествам XII в., а как к глубокой старине, дожившей до XII в. благодаря
традиции, оказавшейся более сильной, чем действительные географические новшества —
изменчивые очертания феодальных княжеств.
Серьезным исследованием, посвященным этому вопросу, является книга А.Н.
Насонова18. Автор очень интересно и обстоятельно разбирает вопрос о Руси в узком смысле
слова. Некоторые сомнения вызывает лишь определение крайних западных и восточных
рубежей и датировка установления единства Русской земли на юге3.

3 Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 42: «…Русская земля» сложилась в эпоху хазарского ига, слабевшего в
течение IX в.» В своей работе А.Н. Насонов окончательно и правильно решает запутанный вопрос о сближении
русов с варягами в русских и византийских источниках XI в., считая, что варяги прозвались русью, попав на юг,
в Киевскую землю. Но иногда Насонов излишне выдвигает на первое место хазар, считая, что «Русская земля»
— это те славянские племена, которые были подчинены хазарам (с. 41).
«Русская земля» (в широком смысле слова) и «иные языци, иже дань дают Руси» в XII–
XIII вв.

Русские области XI–XIII вв., не входившие в понимание «Русской земли» в узком смысле
слова

Важность темы и наличие разногласий вынуждают нас заняться более детальным


рассмотрением этого вопроса вновь с исчерпывающим, а не выборочным изучением
летописей. Всем дошедшим до нас летописным сводам хорошо известно употребление слов
«Русь», «Русская земля» в смысле всей совокупности восточных славян, единой русской
народности, единого русского государства. В «Повести временных лет» такое
словопонимание даже преобладает, но это объясняется тем, что там описывается
преимущественно период единства Руси. Новгородская I летопись знает оба значения и
иногда причисляет Новгород к Руси, а иногда противопоставляется его Руси (южной).
Лаврентьевская летопись чаще всего отделяет Владимиро-Суздальскую землю от Руси в
узком смысле. В Ипатьевской летописи, в летописании Мстислава Владимировича,
Ольговичей и Ростиславичей одновременно существует и риторическое понимание единства
Руси («Володимер… многа пота утер за землю Рускую») и конкретное представление о Руси
как о южной части всего русского единства.
Область древнерусской народности IX–XIII вв. (родоначальницы позднейших братских
народностей — русской, украинской и белорусской) может быть восстановлена по целому
ряду разнородных источников как письменных, так и археологических, хотя летописцы XII
в. и не оставили нам систематического описания ее границ. Во-первых, область Русской
земли в широком смысле слова может быть получена как сумма племенных территорий всех
восточнославянских племен, исходя из тезиса летописца, что «словеньскый язык и рускый —
одно есть…» Во-вторых, некоторое представление о границах Русской земли XI–XII вв.
может дать карта русских городов, упоминаемых в летописях по тому или иному случаю19.
Это не систематический перечень русских городов, и поэтому возможны пропуски, но в
общих чертах карта летописных городов дает нам весь театр действий феодальной Руси.
Более или менее систематические сведения о нерусских народах, соседях и данниках
Руси, содержит вводная часть «Повести временных лет»: «А се суть инии языци, иже дань
дають Руси: чюдь, меря, весь, мурома, черемись, мръдва, пермь, печера, ямь, литва,
зимигола, корсь, норома, либь…»20. Если мы нанесем на карту все эти народы, то они
обозначат западную, северную и восточную границы области Руси, совпадающей с
пограничными русскими городами21.
Точные географические данные о территории русской народности содержатся в
поэтическом «Слове о погибели Русской земли».
Русская земля определяется по соседним народам, начиная от Венгрии и далее по
часовой стрелке: «Отселе до угор и до ляхов, до чахов, от чахов до ятвязи и от ятвязи до
литвы, [от Литвы] до немець (тевтонский и ливонский ордена), от немець, до корелы, от
корелы до Устьюга, где тамо бяху тоймицй погании и за дышючим морем от моря до болгар,
от болгар до буртасъ, отъ буртас до чермис, от чермис до моръдви». Упоминание о половцах,
которые пугали своих детей грозным именем Мономаха, завершает описание соседей Руси
на юге. (См. карту на с. 62).
Последним и наиболее систематическим источником, который нам следует привлечь,
является «Список русских городов», составленный около 1396 г., очевидно, одновременно с
другими географическими статьями, включенными в летописи под этим годом22
Список охватывает все русские города, независимо от их политической
принадлежности. В эпоху феодальной раздробленности, когда вокруг Москвы была собрана
лишь пятая часть древнерусских земель, появление такого списка, сознательно
воскрешающего единство русской народности, было, несомненно, выражением передовой
идеи: «А се имена градом всъм Русскым, далним и ближнимъ»4. При нанесении этих
русских городов на карту мы видим почти полное совпадение общих контуров Русской
земли, как она представлялась составителю списка XIV в., с Русской землей, определенной
нами по городам XI — начала XIII в. Оба контура совпадают во всех основных частях и
разнятся лишь в незначительных деталях; не противоречат им и списки соседей Руси. Такое
совпадение может говорить об устойчивости древнерусской народности, продолжавшей
осознавать свое единство, несмотря на феодальную разобщенность сотен русских княжеств
XIV в.
Границы Русской земли по этим данным совпадают в общих чертах с суммой всех
племенных земель восточнославянских племен. Исключения таковы: 1. В состав русских
земель включены области мери и веси за Волгой и на Белоозере. Очевидно, здесь очень
интенсивно проходил процесс обрусения этих племен. 2. Не включены закарпатские земли
Белых хорватов. 3. Низовья Дуная, вплоть до Тырнова, названы русскими. Это, возможно,
отражало давний процесс переселения антов к Дунаю и на Балканы.

Для определения пределов Русской земли в узком смысле, в смысле только Южной

4 Список содержит 350 городов. Составлен он был, возможно, по каким-то областным спискам 1380–1390 гг.,
вероятно, церковного происхождения. Некоторые группы городов отражают пределы определенных княжеств.
Так, например, «грады Киевские» отражают границы княжества Владимира Ольгердовича. Местом
составления, возможно, был Киев, т. к. все города северо-востока названы «залесскими». Общий список мог
быть сведен в канцелярии митрополита, например, Киприана, жившего подолгу в Киеве.
Руси, мы используем, во-первых, метод исключения, т. е. перечислим те области, которые не
входили в состав Южной Руси, а во-вторых — прямые указания летописи на
принадлежность к собственно Руси23.
Русские области и города, не входившие в понятие «Русь» в узком смысле:
Новгород Великий. Поездки из Новгорода в Киев, Чернигов, Переяславль всегда
рассматривались новгородским летописцем как поездки в Русь 5.
Владимир-на-Клязьме, Ростов, Суздаль, Рязань. Города Владимиро-Суздальского и
Рязанского княжеств исключались из понятия Руси в узком смысле6.
Область вятичей (Неринск, Козельск? Брянск? Дедославль?). Во время похода
Святослава Ольговича в 1147 г. на Давидовичей к нему в Неринск приезжают разведчики из
Руси, сообщая о делах в Чернигове и Стародубе. Область вятичей по контексту летописи не
включена в Русь, а противопоставлена ей7.
Смоленск. Изяслав Мстиславич Киевский и его брат Ростислав Мстиславич
Смоленский обмениваются в Смоленске подарками: «Изяслав да дары Ростиславу, что от
Рускыи земле и от всих царьских земель, а Ростислав да дары Изяславу что от верхних
земель и от варяг…» «…Приде ему Ростислав и с всими рускыми полкы и с смо-
леньскими…»8
Полоцк. Мстислав Владимирович Киевский услал в Царьград двух полоцких княжичей
за то, что «не бяхуть его воли и не слушахуть его, коли е зовящеть в Рускую землю в
помощь»24.
Галич-на-Днестре. Юрий Долгорукий в 1152 г. идет в Русь, «тогды же слышав
Володимерко (князь Галицкий) идуча в Русь, поиде к Кыеву»25.
Владимир-Волынский. В описании похода Ольговичей на Владимир в 1144 г.
противопоставляются волынские войска русским26.
Вручий. Овруч был княжеским доменом Рюрика Ростиславича, и когда он уезжал из
Киева в Овруч, летописец говорил об отъезде его из Руси27.
Берлад. Андрей Боголюбский посылает сказать Давиду Ростиславичу Смоленскому: «А
пойди в Берлад, а в Руськой земли не велю ти быти». Уделом Давида в Руси был
Вышгород28.
В «Повести временных лет» мы также найдем несколько примеров географического
ограничения понятия «Русь»:
Древляне. Убив Игоря в 945 г., древляне говорят: «Се князя убихом рускаго; поймем
жену его Вольгу за князь свой Мал…»29
Радимичи. После победы воеводы Волчьего Хвоста над радимичами «тЪм и Русь

5 Например: «В то же лето на зиму иде в Русь архиепископ Нифонт с лучьшими мужи и заста князе с
церниговьци стояще противу собе…» Новг. I лет. под 1135 г. (с. 24); см. также под годами: 1132 (с. 22), 1142 (с.
26), 1146 (с. 27), 1149 (с. 28), 1156 (с. 30), 1165 (с. 32), 1167 (с. 32), 1177 (с. 35), 1179 (с. 36), 1180 (с. 36), 1181 (с.
37), 1201 (с. 45), 1211 (с. 52), 1214 (с. 53), 1215 (с. 53), 1218 (с. 58), 1221 (с. 60), 1232 (с. 71), 1257 (с. 82).

6 Например: «В то же лето поиде Гюрги с сынми своими и с ростовцы с суждальци и с рязанци и со князи
рязаньскыми в Русь…». Лавр. лет. под 1152 г. (с. 320); см. также под годами: 1154 (с. 324), 1154 (с. 326), 1156
(с. 329), 1175 (с. 348), 1175 (с. 352), 1175 (с. 353), 1205 (с. 399–400), 1207 (с. 408), 1223 (с. 424). Ипат. лет. под
годами: 1154 (с. 74), 1154 (с. 77), 1174 (с. 109), 1175 (с. 116), 1175 (с. 117), 1177 (с. 119).

7 Ипат. лет. под 1147 г. (с. 30). Такое же противопоставление находим в Лавр. лет. под 1154 г. (с. 324), где
упоминаются вятичи и Козельск. Юрий Долгорукий, отправившись в Русь, не дошел до нее и повернул обратно
от земли Вятичей.

8 Ипат. лет. под 1148 г. (с. 39 и 40); кроме того, см. под 1155 (с. 78) и 1197 гг. (с. 151). В последнем случае
говорится о том, что смоленский князь Давид Ростислава? «сына своего Костянтина в Русь посла, брату своему
Рюрикови на руце». Рюрик в это время был князем в Киеве и в Киевской земле.
корятся радимичемъ…» Радимичи «платять дань Руси, повоз везут и до сего дне»30, 9
Особенно интересен список племен, принимавших участие в походе Игоря на
Византию в 944 г.
«Игорь же, совкупив вой многи: Варяги, Русь, и Поляны, Словены, и Кривичи, и
Тиверце, и Печенеги наа и тали у них пояша…»10.
Относительно отождествления Руси и Полян мы знаем из той же «Повести временных
лет». Очевидно, остальные племена (словен, кривичей и тиверцев) мы должны признать не
входившими в X в. в состав собственно Руси, что вполне согласуется с данными летописей
XII в. (Новгород — не Русь, Смоленск — не Русь, Берлад — не Русь).
Подведем некоторые итоги тому разрозненному и случайному материалу, который
приведен выше.
В состав собственно Руси, Руси в узком (первоначальном?) смысле, не входили, по
этим неполным данным, земли следующих племен и города:
ПлеменаГородаДревлянеНовгородПолоцкРадимичиСмоленскВладимир-
ВолынскийВятичиВладимир-на-
КлязьмеГаличСловенеРостовОвручКривичиСуздальНеринскТиверцыРязаньБерладПоляне?
Варяги Таким образом, для Руси остается Среднее Приднепровье с Киевом, Черниговом,
Переяславлем и Северская земля, ни разу не противопоставленная Руси.
Обратимся теперь ко второй половине затронутого вопроса — к посильному
определению тех областей и городов, которые входили в Х-XII вв. в ограниченное
понимание географического определения Руси. Древнейший русский документ — отрывок
договора Олега с греками 907 г. — так определяет основные города Руси: «Приходяще Русь
да витают у святого Мамы, и послеть царьство наше и да испишут имена их и тогда возмуть
месячное свое: первое от города Киева и паки ис Чернигова и ис Переаславля, и прочий
гради»31.
Принадлежность каждого из этих трех городов к основному, главному — ядру Русской
земли многократно подтверждена летописями. Относительно Киева и Киевщины у нас много
данных; князья часто говорили: «Пойди в Русскую землю Киеву»32. 11 Отнесение к Руси
Переяславля подтверждена многократно: в 1132 г. «ходи Всеволод в Русь
Переяславлю…»33. В летописании Переяславля Суздальского, сохраненном нам
Лаврентьевской летописью, Переяславль южный восемь раз назван Русским (Русьскый
Переяславль, Русский, Рускый)34. Принадлежность Чернигова к собственно- Руси также
подтверждена летописью и для XII–XIII вв.35
Кроме того, в состав собственно Руси входили, по летописным данным, и другие
города, позволяющие хотя бы отчасти уточнить пределы основного ядра Русской земли.
Белгород и Вышгород. В 1174 г., когда Андрей Боголюбский выгнал Ростиславичей из
этих городов, то «пожалишаси велми Ростиславичи, оже- их лишаеть Руськой земли…»36.
Торцький, Треполь, Корьсунь, Богуславль, Канев. В 1195 г. Всеволод Большое Гнездо
тщетно просил у Рюрика Ростиславича эти города и жаловался: «А ныне сел еси в Кыеве, а
мне еси части не учинил в Руской: земле»37.
В состав Руси входили и другие города по Роси и по Стугне: Дверей, Василев38.
К Русской земле относился и Городец Остерский — форпост Мономашичей на Десне

9 Слова «и до сего дне» свидетельствуют о том, что и во времена Владимира Мономаха Русь можно было
противопоставлять радимичам.

10 Повесть временных лет, 944 г. (с. 33–34). Интересно, что в этом же отрывке несколько далее все эти
дружины названы собирательно Русью.

11 Во всех упоминаниях церковных дел, когда епископы новгородские, смоленские или суздальские ехали «в
Русь», целью их поездок являлся митрополичий стол — Киев.
между Черниговом и Киевом. В 1195 г. Всеволод послал тиуна «в Русь и созда град на
Городици на Въстри, обнови свою отчину»39.
На Левобережье Днепра мы располагаем сведениями о нескольких городах, кроме
Чернигова, Переяславля и Городца Остерского. В 1147 г., когда Святослав Ольгович стоял у
Неринска, собираясь в поход на Давыдовичеи, «в то же время прибегоша из Руси децкы и
поведаша ему Володимера в Чернигове, а Изяслава у Стародубъ»40
К Руси в узком смысле слова может быть причислен и Трубчевск, т. к. когда
трубчевский князь Святослав уезжал из Новгорода Великого обратно в свою землю, то
летописец сказал: «Въспятися назад князь Святослав в Русь»41.
Глухов. В 1152 г. «…Гюргеви же идущю в Русь, пришед ста у Глухова»42. Если
летописец употребил форму «пришед», то несомненно, что он считал Глухов, находящимся в
Руси.
События 1139 г., когда только что вокняжившийся Всеволод Ольгович начал
перебирать княжения, показывают, что в его руках находилась «вся Русская земля», в том
числе и Курск, куда он выгонял Андрея Владимировича Переяславского12.
Несколько особняком от «русских» городов стоят города Погоры-нья, относительно
которых есть несколько свидетельств. В 1152 г. города верхнего течения Горыни — Бужевск,
Шюмеск, Тихомль, Выгошев и Гнойлица — названы дважды «русскими городами» в
отличие от Галицкои земли и один раз названы «Русской земли волости»43. Трудно сказать,
следует ли их включать в состав «собственно Руси» или же они являлись каким-то
примыслом «русских» князей и составляли крайнюю западную волость Русской земли.
Нам надлежит еще разобрать сведения о «всей Русской земле» в понимании летописцев
XII в. Очень часто словом «Русь» обозначаются южнорусские области вообще44. Иногда
летописцы говорят определеннее, включая в понятие «всей Русской земли» Киевщину и
Левобережье Днепра или в отдельных случаях только Киевщину. Таково приведенное выше
отождествление «всей Русской земли» с владениями Всеволода Ольговича в 1139–1140 гг.,
когда он стал киевским князем. Его владения простирались на восток до Курска. Под 1145 г.
Новгородская летопись описывает поход на Галич: «Ходиша вся Русска земля на
Галиць… ходиша же и из Новагорода помочье кыяном…»45.
Ипатьевская летопись дает нам список князей, участвовавших в этом походе, из
которого мы узнаем о районе мобилизации: Киев, Новгород Северский, Чернигов46. В этом
же значении Киевщины и Чернигово-Северщины термин «Русская земля» выступает и в
событиях 1180 г. На Днепре близ Вышгорода охотились в ладьях князья с княгинями и
дружиной Святослав Всеволодич, правивший Киевом в своеобразном двуумвирате с
Рюриком Ростиславичем, задумал воспользоваться этим пикником для нанесения удара
своим противникам: «И помысли во уме своемъ, яко Давида иму, а Рюрика выжену из земле
и прииму едине власть Рускую и съ братьею и тогда мыцюся Всеволоду обиды свое»47.
Отсюда следует, во-первых, что Владимиро-Суздальская земля Всеволода Юрьевича не
входила в понятие Русской волости, а во-вторых, что в состав Русской волости входили:
Киев, Вышгород, Белгород (где сидели Ростиславичи) и земли-«братьи» Святослава, т. е.
Чернигов, Новгород-Северский, Курск, Трубчевск и другие города «Черниговской стороны».
Подведем некоторые итоги. В географическое понятие Русской земли или «всей
Русской земли», противопоставляемой Галичу, Суздалю, Смоленску и Новгороду,
включались следующие города: Киев, Чернигов, Переяславль Русский, Вышгород, Белгород,
Василев, Треполь. Города Поросья: Корсунь, Богуславль, Канев, Дверен, Торцький. Города
«Черниговской стороны»: Стародуб, Трубчь, Глухов, Курск, Новгород-Северский,
Остерский Городец. «Русской земли волости» (города Погорынья): Бужск, Шумск,
Тихомель, Выгошев, Гнойница.

12 Лавр. лет. под 1139 г. (с. 292); Ипат. лет. под 1140 г. (с. 16). Андрея говорит Всеволоду: «Оже ти, брат (е)
не досити волости, всю землю Рускую дьржачи».
Если мы нанесем на карту, во-первых, все области, поименованные в летописях как не
входящие в собственно Русь, а во-вторых — области Руси, то увидим, что они не совпадают,
не заходят одна за другую, а четко разграничены, взаимно исключают друг друга. Это очень
важно для подтверждения достоверности сведений, извлеченных из случайных упоминаний
разных летописцев. Итак, область собственно Руси наметилась. Это — значительная область,
покрывшая собою несколько древних летописных племен и много феодальных княжеств.

В то время, когда понятие «Русь» употреблялось в качестве географического


обозначения, на этой «Русской земле» всегда существовало несколько враждовавших между
собой княжеств: Киевское, Переяславская вотчина Юрьевичей, Чернигово-Северская
вотчина Ольговичей и др. Поэтому возводить географическое понятие XII в. «Русская земля»
к какому-либо политическому единству этого времени никак нельзя. Это единство для эпохи
Юрия Долгорукого и Святослава Всеволодича — лишь далекая историческая традиция.
Прежде чем перейти к более ранним временам, когда это единство могло быть
политической реальностью, сделаем еще одну попытку ретроспективного использования
данных XII в. Внутри очерченной территории мы можем выделить еще более узкую область,
так сказать, Русь внутри Руси.
Так, в 1146 г. Святослав Ольгович, княживший в Новгороде-Северском, Путивле и
Курске, приглашает Юрия Долгорукого: «а пойди в Русскую землю Киеву, а яз ти еде (в
своем Северском княжестве. — Б. Р.) буду ти помощник»48. В 1189 г. Святослав
Всеволодич дает Галич своему сопернику — соправителю Рюрику Ростиславичу, а себе
хочет «всей Руской земли около Кыева»49. Такое же ограниченное понимание Русской земли
сквозит и в ряде летописных определений политического союза Киевщины с Черными
клобуками. Так, в 1149 г. Ростислав Юрьевич говорит отцу: «Слышал есмь, оже хощеть тебе
вся Руская земля и Черный Клобукы»50. 13 В 1154 г. это сочетание Руси и Черных клобуков
употребляется как застывшая формула: «…и плакася по нем (по Изяславу Мстиславичу. —
Б. Р.) вся Руская земля и вси Чернии Клобуци яко по цари и господине своем». «Кияне же
вси изидоша с радостью великою противу своему князю; и тако быша ему ради вси и вся
Руская земля и вси Чернии Клобуци обрадоващася, оже Ростиславъ (Мстиславич) пришел въ
Киевъ»14.
Главная масса Черных клобуков — берендеев — была расселена киевскими князьями в
Поросье и на Правобережье Днепра. Они были размещены в качестве наемной конницы
чересполосно с русскими поселениями на южной окраине Киевской земли. Формула «вся
Руская земля и. вси Чернии Клобуци» предполагает еще более узкое понимание Русской
земли, чем установленное выше. Там, где применяется эта формула, там под русской землей
понимается сравнительно небольшой треугольник, вершиной которого был Киев, одной из
сторон — Днепр от Киева до Канева, а основанием — бассейн Роси. Черниговщина не
входила в понимание Русской земли и Черных клобуков, о чем можно судить по рассказу
летописи 1161 г. Ростислав Мстиславич Киевский посылает к Святославу Ольговичу
Черниговскому «пусти ко мне детя Олга, ать познаеть кияны лепшия и Берендиче и
Торкы»51. Все походы Черных клобуков — берендеев — связаны как с отправной точкой
только с «киевской», «русской» стороной Днепра: они всегда союзники или вассалы
киевских князей, они «умирают за Русьскую землю и головы свои складывают», они
постоянно служат киевским князьям как в их борьбе против половцев, так и в их борьбе с
левобережными Ольговичами. Отсюда мы должны сделать вывод о существовании в XII в.
наряду с другими также и крайне ограниченного понимания «Русской земли», как Киевщины
и Поросья.
Детальное рассмотрение летописных определений Русской земли в XI–XII вв.,
противоречивых на первый взгляд и как будто бы взаимно исключающих друг друга,
привело нас к выводу о существовании трех географических концентров, одинаково
называемых Русью или Русской землей: 1) Киев и Поросье; 2) Киев, Поросье, Чернигов,
Переяславль, Северская земля, Курск и, может быть, восточная часть Волыни, т. е.
лесостепная полоса от Роси до верховьев Сейма и Донца; 3) все восточнославянские земли от
Карпат до Дона и от Ладоги до степей Черного (Русского) моря. Возможно, что постепенное
расширение областей отражает исторические этапы развития русской народности от племени
к союзу племен и от союза племен к народности.
Русская земля IX–XIV вв. в широком смысле слова — это область древнерусской
народности с единым языком, единой культурой, временной единой государственной
границей. Это понятие для нас вполне ясно. Но что представляла собой приднепровская Русь
от Киева до Курска, Русь в узком смысле? Это не эфемерное понятие, промелькнувшее в ч
каком-либо одном источнике, это понятие устойчивое, прочное, хорошо известное всем без
исключения русским летописцам, будь они киевлянами, владимирцами, галичанами или
новгородцами. Понятием «Русь» (в смысле Приднепровской Руси) широко пользовались в
качестве географического ориентира, считая, что новгородцам или суздальцам не нужно
было никаких пояснений, если сказано: «идоша в Русь». Область Приднепровской Южной
Руси включала в себя Киев с Поросьем на правом берегу Днепра и Десну с Посемьем на
левом. Южная граница этой области для нас неуловима, т. к. в тех случаях, когда летописцы
отмечали набеги половцев на «Русскую землю», это были набеги вообще на Русь и, в
частности, на Южную Русь. Очевидно, южная граница проходила там, где фактически

13 В 1152 г. Изяслав пошел в поход, взяв с собою «вси Чернии Клобукы, и Кияне лутшии и всю рускую
дружину» (с. 66).

14 Ипат. лет. под 1154 г. (с. 74 и 75). «Торкы и Кияне» упоминаются как основное войско князя Ростислава
Мстиславича в 1154 г. (с. 75). В 1174 г. Святослав Всеволодич, отправляясь в поход на Ростиславичеи, «кыяны
совокупивше, и Берендеиче, и Поросье, и всю Рускую землю…» (с. 109).
кончались русские поселения в степи. Южная Русь целиком была расположена в
лесостепной полосе, не выходя за ее пределы. Недостаточно ясна и восточная граница. Если
данниками Руси были буртасы и мордва, то восточная граница могла доходить до Дона. Но в
летописи эти восточные окраины вообще не упоминаются — здесь не происходило никаких
событий.
Очень важно отметить, что единство этой территории не находит себе соответствия в
исторической действительности XI–XII вв. В ту пору, когда все летописцы согласно
выделяли Южную Русь из других частей Руси, это обособление не было ничем обосновано.
На обширной территории Южной Руси было несколько княжеств, принадлежавших
постоянно враждовавшим между собой Юрьевичам, Ростиславичам, Давидовичам и
Ольговичам. Здесь выделились такие самостоятельные центры, как Киев, Чернигов,
Переяславль Русский, Новгород-Северский, Путивль, Курск, со своими династиями князей,
своим летописанием, своей политикой.
В XI в. данная область также не представляла политического единства; достаточно
вспомнить события 1026 г., когда Ярослав и Мстислав «разделиста по Днепре Руськую
землю». Даже в летописных припоминаниях о племенах лесостепная полоса оказывается
поделенной между племенами полян, северян и уличей.
В археологическом материале Х-XII вв. мы также не найдем единства лесостепной
полосы; здесь будут и погребения на горизонте, и одновременные им захоронения в
глубоких ямах, и трупосожжения, и срубные гробницы. Инвентарь курганов также очень
разнообразен.
Очевидно, для XI–XII вв. единство Южной Руси было только историческим
воспоминанием, не находившим себе соответствия в политической и культурной обстановке
того времени. Следовательно, для определения времени и условий сложения единства
Южной Руси нам необходимо перешагнуть через рубеж летописных и археологических
данных Х-XII вв. и отойти на несколько столетий вглубь.
Область Приднепровской Руси полностью вписывается в более широкую область
культуры Черняховского типа, составляя ее юго-восточную часть. Выразительная и
определенная Черняховская культура II–V вв. по своему протяжению значительно шире, чем
область Приднепровской Руси. Область, очерченная нашими летописями XII в., как
собственно Русь, не выделяется явно из общей области Черняховской культуры.
Следовательно, устойчивое обособление земли Приднепровской Руси, сохранившееся вплоть
до XII в., не может восходить к эпохе полей погребений и должно было возникнуть позднее.
Действительно, если мы обратимся к последующей эпохе, ко времени V–VII вв., то здесь мы
найдем в археологическом материале ярко выраженное единство именно этой интересующей
нас области Приднепровской Руси. Это единство впервые было подмечено известным
археологом-систематизатором А.А. Спицыным52 и исторически истолковано им как
«древности антов». При определении аптекой культуры Спицын исходил из того, что «раз
анты были оседлым племенем, район их в этой местности (где-то за Азовским морем)
определяется более или менее точно — в полосе лесостепи, на черноземе». «Антскими будут
те памятники древности VI–VII вв., которые встречены в их районе и имеют одинаковый
характер»53. Спицыным очень убедительно доказано единство области пальчатых фибул и
верно установлена их дата. В состав «антских» комплексов (встречаемых почти всегда в виде
случайных находок) входят: пальчатые и зооморфные фибулы, поясные наборы из
прорезных бляшек, височные кольца нескольких типов, разные другие украшения и оружие;
в кладах много серебряных вещей. Составленные карты этих древностей54 на первый взгляд
как будто бы убеждают в антской принадлежности этой культуры, т. к. область ее
распространения соответствует формуле Прокопия Кесарийского, помещавшего
«бесчисленные племена антов» на север от Меотиды. Совпадает и хронология — «антские»
комплексы VI в. одновременны походам антов на Византию, описанным Прокопием.
Однако в такой постановке вопроса таятся некоторые противоречия. Первое
противоречие — хронологическое. «Древности антов» VI–VII вв. относятся к тому периоду
их жизни, когда имя антов уже сходило со сцены (последнее упоминание о них относится к
602 г.). Рассказ Иордана об антах IV в. не может быть сопоставлен с этими древностями.
Второе противоречие — географическое. Область спицынских «древностей антов» занимает
юго-восточный угол славянских земель и может соответствовать только определению
антской территории у Прокопия Кесарийского — на север от Меотиды. Но, кроме указаний
Прокопия, есть данные Иордана о земле антов между Днестром и Днепром, а также данные
лангобардской легенды, свидетельствующие о том, что лангобарды до 490 г. на своем пути
от Эльбы в Моравию прошли край «Anthaib» («землю антов»). Искать его нужно где-то в
северной части Карпат, в земле восточнославянских племен белых хорватов и волынян. Ни
на Днестре, ни тем более в Прикарпатье «древностей антов» нет, и это ставит под сомнение
спицынское отождествление культуры пальчатых фибул с антами. Понятие анты — более
широкое, чем область пальчатых фибул. Ареал пальчатых фибул VI в., как и область
Приднепровской Руси, полностью вписывается в область антов, но он меньше этой области,
покрывает лишь юго-восточную часть антской земли, и только в таком суженном смысле
комплексы с пальчатыми фибулами могут быть названы антскими. В настоящее время с
«бесчисленными антскими племенами» сопоставляют так называемую пеньковскую
культуру VI–VII вв.55 Славянских пальчатых фибул VI–VII вв. очень много в зоне
славянской колонизации на Дунае. Быть может, культуру пальчатых фибул следует называть
«древностями русов», расценивая ее как часть более обширной и расплывчатой антской
культуры. Находки пальчатых фибул на Дунае могут свидетельствовать лишь об участии
русов в походах на Дунай. «Список городов русских» называет на Дунае (преимущественно
в низовьях) ряд русских городов.

Фибулы (застежки плаща) VI в. н.э. Среднее Поднепровъе

Археологические памятники VI–VIII вв. очень отрывочны, несистематичны и


случайны. Обряд трупосожжения при отсутствии в большинстве областей курганных
насыпей очень мало оставляет на долю археологов. Лишь в IX–X вв., когда обычай насыпать
курганы становится повсеместным, наука вновь получает обильный массовый материал,
являющийся своего рода «писцовыми книгами» Русской земли.
Древности VI–VIII вв. представлены преимущественно случайными находками,
кладами, разрозненными одиночными погребениями. Но тем не менее они могут и должны
быть использованы как исторический источник.
Известные нам комплексы VI–VII вв. подразделяются на вещи при погребениях и на
клады. В последнем случае мужские и женские вещи часто сочетаются в одном кладе.
Захоронения подразделяются, как и в эпоху полей погребений, на сожжения и
трупоположения, свидетельствуя об известной преемственности обряда.
Древности русов V–VII вв. представлены комплексами мужских и женских вещей —
поясных наборов, оружия, пальчатых фибул, височных колец, бус, подвесок. Изредка
встречаются вещи, выходящие из крута предметов личного убора, например, серебряная
посуда. Места поселений этого времени до сих пор почти не исследованы и поэтому
преемственность с поселениями эпохи полей погребений не прослежена.
Мужские и женские вещи лесостепной полосы можно разделить на три категории:
1)вещи общеевропейских типов, свидетельствующие о прочных
связях с культурой дружин эпохи «великого переселения народов»
(мужские поясные наборы);
2) вещи, объединяющие всю область лесостепной Русской земли воедино (пальчатые
фибулы и др.);
3) вещи, позволяющие наметить отдельные племенные районы внутри области русов
(височные кольца).
Основными чертами единства являются поясные наборы и фибулы. Поясные наборы
тех типов, которые известны среди древностей русов, не являются спецификой только этой
лесостепной области. Серебряные наконечники поясов и портупейные Т-образные застежки,
часто встречаемые с мечами, распространены очень широко. Они есть в степях, в Крыму, на
Кавказе, есть они и в ряде кладов Западной Европы — на Дунае, в Ломбардии и в Испании.
Хронологически они датируются от IV до VII в., но самые ранние типы в русской области не
встречены. Поясные и портупейные наборы — яркое доказательство сложения очень
широкой в географическом смысле культуры воинов-дружинников, выделенных разными
племенами, объединяющимися в огромные военные союзы, и воевавших на всем
пространстве Римской империи, павшей в конце концов под их ударами.
Если для мужчин-русов были характерны пояса с серебряным набором, то для русских
женщин V–VII вв. в еще большей степени были характерны серебряные и бронзовые
фибулы, представленные несколькими разновидностями. Обычай застегивать плащи
фибулами существовал у славян и ранее, но только к середине I тысячелетия развивается
любовь к пышной декоративности плащевых запон. В Приднепровье долго бытовали
сравнительно скромные арбалетовидные и двупластинчатые фибулы общеевропейских
типов, затем появились яркие бронзовые фибулы с выемчатой эмалью, исчезнувшие около V
в. внезапно и, так сказать, без потомства. Начиная с IV в., в русской области появляются
наряду с другими вещами и фибулы южных причерноморских типов, свидетельствуя об
упрочении связей с югом.
Русская земля (в узком смысле слова)
1 — по историческим данным XII в.; 2 — по археологическим материалам VI–VII вв.; 3
— важнейшие места находок вещей VI–VII вв.

В V в. продолжался приток южных боспорско-крымских фибул и, что особенно


интересно, появились местные подражания им, разбросанные по всей лесостепи от р. Роси до
средней Оки. Местные воспроизведения южных образцов очень многочисленны и
разнотипны. Массовыми они становятся уже на рубеже V–VI вв.
Одним из ранних типов V–VI вв. являются пальчатые фибулы типа Мартыновского
клада (р. Рось) с характерным рельефным спиральным узором на щитках. Географически
этот тип фибул охватывает Поросье, встречается в Северской земле и в Муромской.
Несколько более поздними (VI, может быть, VII в.) являются упрощенные пальчатые
фибулы, у которых рельефный спиральный узор заменен концентрическим циркульным
орнаментом. Эти фибулы можно подразделить на два основных типа: простые пальчатые и
птицеголовые, у которых верхний щиток обрамлен кружевом из шести (четырех) птичьих
голов и одной звериной. Географически оба типа не разделяются — оба они очень часты в
случайных находках в Русской земле от бассейна Роси и далее на восток до Донца и Дона.
Хронологически оба типа едва ли различны; оба они относятся к VI–VII вв. Кроме
описанных выше нескольких типов фибул, характерных для всей лесостепной Русской земли
в V–VII вв., следует упомянуть о существовании еще двух типов фибул, встреченных только
в западной приднепровской части Русской земли; это — антропоморфно-зооморфные со
сложной композицией и более простые двуглавые зооморфные фибулы IV–VII вв., которые
нам придется рассмотреть подробнее ниже. Область пальчатых фибул является, кроме того,
и областью спиральных височных колец, не встречаемых нигде за пределами Русской земли.
Мы рассмотрели только часть инвентаря кладов и погребений, находимых в земле
древних русов. Целый ряд устойчивых археологических признаков (фибулы, височные
кольца) выделяют из числа других славянских земель именно ту ее часть, которая вплоть до
XII в. сохраняла наименование Русской земли. Это позволяет отнести время выделения этой
земли не к IX, а к VI в.
Рассмотрим внимательнее область распространения однородных археологических
предметов, названных «древностями русов».
В общих чертах эту область можно обозначить как пересечение бассейнов Днепра и
Северского Донца широкой полосой лесостепи. Западная граница идет от Киева на юг к
среднему течению Роси и к Тясмину. Водораздел Днепра и Буга является границей русских
древностей VI–VII вв. на западе, так же как он является и границей «собственно Руси» по
летописным известиям XII в. Исключения есть для обеих эпох, и, что особенно интересно,
они совпадают. Так, в XII в. за пределами Руси были «волости земли Русской» на р. Горыни
(города Шумск, Гнойница, Тихомель, Бужск), и именно в центре этих «волостей», в
Мирополье на р. Случи, было найдено погребение (сожжение) с двумя пальчатыми
фибулами VI в. Северная граница идет от Киева на Чернигов и далее на северо-восток к
Стародубу (с. Верхняя Злобин-ка), совпадая с областью «собственно Руси», включавшей в
себя Стародуб. Отсюда граница идет к Курску (с. Моква) и далее на юго-восток к течению р.
Оскол (Колосково, Валуйки). Отдельные находки есть и на Дону, несколько ниже Воронежа
(с. Русская Буйловка). Южная граница менее определенна: она идет от Мастерского
городища на восток, к бассейну Ворсклы, к верховьям Северского Донца и далее на Валуйки.
Наиболее южной находкой является пальчатая фибула, найденная в с. Волоском, у
днепровских порогов, на правом берегу Днепра15.
Сопоставим между собой две карты — карту Приднепровской Руси по летописным
упоминаниям XII в. и карту ярко выраженного археологического единства VI–VII вв. Мы
видим поразительное совпадение между ними. Совпадают не только общие контуры, но и
детали (например, на западе — «волости земли Русской» и на севере — район Стародуба).
Для XII в. это единство было только историческим воспоминанием; оно не отражало, как уже
упоминалось выше, ни политической, ни этнографической общности земель, входивших в
понятие «Русь» в узком смысле слова. Для VI–VII вв. это единство прочно подтверждено
очень значительной общностью тех археологических памятников, которые есть в нашем
распоряжении (см. карту на с. 71).
Область древностей русов VI–VII вв. — юго-восточный угол славянского мира,
обращенный к враждебной степи и принимавший первые удары таких кочевников, как
гунны, авары, хазары, болгары.
Как увидим ниже, область древностей русов может быть подразделена по наличным
материалам на два района, отвечающих размещению двух близких между собою племен,
составивших в V–VII вв. союз, владевший землями от Роси до Оскола, союз, помогавший
совместно обороняться от кочевников и совершать походы в степь.
Русский племенной союз был, по всей вероятности, длительным и прочным, т. к.
внутри его создалась своеобразная и устойчивая материальная культура, частично
сохраненная и в XI–XII вв. (северянские височные кольца).

Крупные изменения, происходившие в славянском мире в V–VI вв. и отразившиеся в


обособлении отдельных археологических областей, не прошли бесследно для современных
наблюдателей. Старые племенные союзы распадались; в новых условиях возникали новые.

15 На всем протяжении границы «древностей русов» мы встречаем на картах XIX в. и русскую топонимику:
р. Рось, Русская Поляна на нравом берегу Днепра, южнее Роси, затем Русский Орчик (юго-восточнее Полтавы),
Русское Лазовое (севернее Харькова), Русская Буйловка на Дону. Река Оскол называлась Росью. На северной
границе мы встречаем р. Русь — приток Сейма и р. Наруссу у Трубчевска, как раз там, где кончалась Русская
земля. Топонимика требует более внимательного изучения, но в данном случае хочется обратить внимание на
обилие «русских» названий именно на границе земли русов.
«Имя их (венетов), — пишет Иордан, — меняется теперь в зависимости от племени и
мест…»
Одной из обособившихся областей была юго-восточная часть венедского массива, юго-
восточная часть культуры полей погребений — область пальчатых фибул, область
«древностей русов», сохранившая до XII в. наименование Русской земли.
В 550-е годы, когда Иордан писал об изменении имени венетов в зависимости от
зарождения новых племенных образований, в восточной части Византийской империи
безымянный автор-сириец впервые упомянул имя народа Рос.
В 555 г. сочинение Захарии Ритора было дополнено географическим очерком земель и
пародов, расположенных на север от Кавказа: «…Базгун земля (Абхазия?) со своим языком,
которая примыкает и простирается до Каспийских ворот и моря, находящихся в гуннских
пределах. За воротами живут булгары со своим языком, народ языческий и варварский (у
них есть города), и аланы, у них пять городов. Из пределов Даду (Дагестан) живут в горах, у
них есть крепости. Ауан-гур — народ, живущий в палатках, аугар, сабир, булгар, куртаргар,
авар, хазар, дирмар, сирургур, баграсик, кулас, абдел, эфталит — эти тринадцать народов
живут в палатках, существуют мясом скота и рыб, дикими зверьми и оружием. Вглубь от них
— народ амазраты и люди-псы; на запад и на север от них — амазонки… Соседний с ними
народ «hrws» (рос или рус) — люди, наделенные огромными членами тела; оружия нет у
них, и кони не могут их носить из-за их размеров. Дальше на восток у северных краев есть
еще три черных (?) народа»56.
Попытаемся разобраться в географических представлениях автора, впервые
упомянувшего русов. Как и многие восточные географы, писавшие после него в IX и X вв.,
продолжатель Захарии Ритора довольно четко представлял себе население степей, эти
тринадцать племен, живущих в юртах, но народы, жившие за пределами степей,
приобретают у него легендарную окраску. Нам очень трудно правдоподобно разместить на
карте земли амазратов (карликов?) и людей-псов. Под амазонками древние авторы часто
подразумевали «женоуправляемых» сарматов и помещали их на Дону. Возможно, что в
описываемое Псевдо-Захарией послегуннское время старое сармато-аланское население
было частично оттеснено к северо-западному углу южнорусских степей. По
археологическим данным можно говорить об оседании сарматов на южной опушке
лесостепи — от Северского Донца и далее на запад к нижнему Днепру. Судя по тому, что,
кроме тринадцати тюрко-язычных племен (авары, кутургуры, хазары, болгары и др.) автор не
упоминает никаких ираноязычных народов, можно думать, что ираноязычных кочевников он
объединил под условным именем амазонок, живших на север и на запад от тринадцати
племен, что вполне исторически достоверно для эпохи V — начала VI в.
Следует отметить, что народ Рос, наделенный богатырским ростом, автор не смешивает
с амазонками и не ставит родство с ними, а только говорит об их соседстве. С какой стороны
народ Рос примыкал к амазонкам? Юг и восток исключаются, т. к. текст прямо говорит о
том, что соседями с этих сторон были кочевники, амазраты и люди-псы. Остается допустить,
что русы были западными или северными соседями кочующих «амазонок». Народ Рос
противопоставлен кочевникам почти так же, как у Тацита венеты противопоставлены
сарматам; отсутствие оружия у богатырей-русов следует понимать не дословно, а лишь по
сравнению с кочевниками, живущими, по словам автора, постоянным разбоем. А.П.
Дьяконов указывал, что сирийское начертание имени народа богатырей может быть
прочтено с двоякой огласовкой: рос (греческое) и рус. Географически область народа рос
должна соответствовать юго-восточной окраине антских племен, где древние венеты со
времен Тацита смешивались с сарматами. Здесь, в лесостепной полосе, мы находим и
Русскую землю наших летописей, и культуру пальчатых фибул, которая может помочь в
географическом приурочении народа рос (рус) середины VI в.

Археологические материалы V–VII вв. выделяют русов из общей массы славянских


племен и выделяют главным образом по признаку общения с южными центрами.
Древности русов — это личные уборы воинов и их жен, живших на границе степи и
связанных постоянными и прочными связями с боспорскими городами, с южными
разноплеменными военными союзами, полем деятельности для которых были степные
просторы Причерноморья, Северного Кавказа, долины Дуная, равнины Ломбардии, средней
Франции и Испании. Древности русов по своему характеру очень близки к вещам
предмервингского стиля Западной Европы, что объясняется, разумеется, не готским или
лангобардским происхождением приднепровских фибул и поясных наборов, а давно
доказанным формированием этого стиля в Причерноморье. К берегам Понта издавна
тянулись выходцы из различных славянских племен. Участие славян можно предполагать и в
знаменитых походах на Дунай и на кавказское побережье Понта в 250-е годы.
Между коренной славянской землей и южными разноплеменными городами связь
поддерживалась славянскими «бродниками», которые были известны уже Тациту как
венеты, внедрявшиеся в сарматскую среду. Нам очень трудно уловить этих бродников по
каким-либо определенным признакам материальной культуры, т. к., оказавшись в степи, они
утрачивали славянское своеобразие, и их культура приобретала черты той общей дружинной
культуры Причерноморья, которая нивелировала племенные различия.
Бродники — это не только степная вольница, окончательно порвавшая с метрополией;
дружинники многих племен, вероятно, на время превращались в бродников, «рыскали по
полю, ищучи себе чести», а затем возвращались к себе на родину. Так бывало в VI в. во
время византийских походов антов (как об этом говорит Прокопий)57, так, очевидно, было и
во времена более ранних походов III–V вв.
Участие русов в общеантских походах VI в., а следовательно, участие их в таком
событии европейского значения, как победоносная борьба с Восточно-Римской империей,
доказывается, помимо прочего, наличием вещевых кладов V–VIII вв. в Русской земле.
Золотые и серебряные вещи, изделия со штемпелями константинопольских мастерских,
христианская церковная утварь — все это оказывалось в антской, русской лесостепи в
качестве трофеев победы. Народ «рос», люди-богатыри VI в., был активным творцом новой
истории Европы, начавшейся с завоевания Рима и почти полного овладения вторым Римом
— Византией.
Комплекс северянских женских украшений VI в. (близ г. Суджи)
Комплекс поляно-русских украшений VI в. и реконструкция убора. Наверху — русский
кокошник XIX в. из Каргополя

Совпадение летописных данных о Русской земле с ареалом определенных


археологических находок V–VII вв. позволило нам отождествить данную археологическую
культуру с древностями русов. Но что представляют собою эти русы? Насколько монолитна
их территория? Являются ли русы V–VI вв. одним племенем или группой племен? Без
решения этих вопросов мы не сможем исторически осознать установленное выше
археологическое единство в V–VI вв. лесостепной Русской земли.
Летописец XII в. помнил о существовании на этой территории по крайней мере четырех
славянских племен: полян, руси, уличей и северян.
Более пристальное изучение археологического материала V–VII вв. показывает, что
область древностей русов, будучи единой по ряду важней ших признаков, может быть по
некоторым признакам расчленена, по крайней мере, на два района: западный — Киево-
Полтавский с центром на р. Роси и восточный — Курско-Харьковский, который можно
назвать северянским. Одним из таких признаков являются височные кольца, различные в
обоих районах (двуспиральные в восточном и большие односпиральные в западном).
Вторым признаком могут служить зооморфные фибулы, не встреченные ни разу в восточном
районе.
Почти обязательное для всех кладов сочетание оружия, мужских вещей и женских
украшений снова заставляет нас вернуться к вопросу о погребениях — не являются ли все
эти «клады» остатками погребений и именно парных погребений воина с женой?
Как сообщает Псевдо-Маврикий (конец VI в.) «скромность их (антских) женщин
превышает всякую человеческою природу, так что большинство их считают смерть своего
мужа своей смертью и добровольно удушают себя, не считая пребывание во вдовстве за
жизнь»58. Как мы знаем из позднейших материалов (археологических и письменных),
парные погребения характерны для богатых и знатных русов. Наличие оружия и серебряных
вещей в кладах VI–VII вв. не противоречит этому, а, наоборот, подтверждает мысль о
погребениях, т. к. в кладах, спрятанных в землю в минуту опасности, не должно быть и не
бывает ни мужских вещей, ни оружия 16.
Датировка курско-харьковских кладов не представляет затруднений, т. к. многие вещи
из них аналогичны точно датированным комплексам Суук-Су и Чми с монетами Юстиниана
(527–565) и Хосрова I (531–579).
Для определения племенной принадлежности необходимо обратить внимание на
височные кольца, являющиеся надежным этнографическим признаком. Двуспиральные
височные кольца VI–VII вв. чрезвычайно близки односпиральным височным кольцам из
северянских курганов XI–XII вв. Близкими являются не только височные кольца, но и весь
женский головной убор. На карте ареалы височных колец VI–VII вв. и колец XI–XII вв.
налегают друг на друга.
Северянские клады (погребения в столпах?) располагаются юго-восточнее, в верховьях
Северского Донца и его притоков, доходя на юге до самой границы степи, а северянские
курганы располагаются несколько северо-западнее, тянут к Новгороду-Северскому и Севску,
расположенным уже в лесной зоне. Делать выводы из географического размещения ареалов
преждевременно, т. к. различие может объясняться неполнотой наших знаний в обоих
случаях.
Промежуточным звеном между двуспиральными кольцами VI в. и спиральными
кольцами из курганов XI–XII вв. может служить интересный клад, найденный в Полтаве в
1905 г. В составе клада десять серебряных спиральных височных колец курганного типа, два
радимичских семилучевых кольца, восемь серебряных браслетов архаичного типа с
расширенными концами и серебряная гривна ромбического сечения с петлей и но —
жевидными концами. Дата клада (судя по гривне) — IX в.59 Полтавский клад несомненно
старше всех северянских курганов и может быть сопоставлен с такими комплексами IX в.,
как Ивахники и Пастерское городище (с тонкими пластинчатыми фибулами). Следовательно,
переход от двуспиральных колец к односпиральным (что совершенно не сказывалось на
внешнем облике убора) совершился между VII и IX вв.
Историю лесостепных северян мы можем углубить до VI–VII вв. Здесь, на границе со
степью, перед нами уже вырисовываются предки отважных курян, «сведомых къметей, под
шеломы възлелеяных, конец копья въскормленых». Северяне в V–VI вв., в эпоху сложения
единой археологической культуры между Днепром и Доном, входили в состав Русской
земли, составляя ее восточную половину, и в этом смысле северяне должны быть
причислены к воинственному народу «рос»17.
Очевидно, не случайно арабский географ Идриси (1154) назвал Северский Донец
«рекой Русией». Сложение Северского племенного союза можно относить к значительной

16 В некоторых случаях перед нами бесспорные погребения (Балаклея, Буды), но иногда характер находки
говорит в пользу клада. Так, в Колоскове вещи были уложены в шлем; в с. Углы, близ Старого Оскола, две
пальчатые фибулы (с глазчатым орнаментом) шесть пряжек и три поясных наконечника были уложены в
глиняную кубышку.

17 На трех границах Северской земли (кроме западной, где они соприкасались с русами же) можно найти
следы русской топонимики: на юге — с. Русский Орчик при впадении р. Орчик в Орель; Русские Тишки,
Русское Лозовое на север от Харькова; р. Рось — правый приток Сейма; Русский брод на северо-западе от
Ливен.
древности. Из состава северян выделялись бродники, оказавшиеся на юге в таком
значительном количестве, что их и там, далеко от своей родины, называли в VI в.
северянами. В VI–VII вв. северские бродники жили в низовьях Дуная, откуда их в 689 г.
Аспарух переселил южнее Том и Преславы. Часть северян была переселена вверх по Дунаю
к Видину — Бдыну60.
Следует отметить, что именно в районе доаспаруховского поселения дунайских
северян позднейшая традиция указывала русские города. «А се имена градем всем русскым,
далним и ближним: на Дунае Видицов… Мдин… об ону страну Дуная Трънов, а по Дунаю
Дрествин, Дичин, Килия, на устье Дуная Новое Село, Аколятря, на море Карна,
Каварна…»61.
Курск, верховья Северского Донца и его притоков, Орел — вот восточная часть
Русской земли V–VII вв., отмеченная интенсивной исторической жизнью, усиленным
выделением рядовых воинов, погребенных с серебряными вещами местной и иноземной
работы, и богатых князей, владевших золотыми сокровищами, полученными во время
походов на юг. Установление в V в. значительного единства между Северской землей и
Средним Приднепровьем явилось, очевидно, результатом создания мощного племенного
союза лесостепных племен под главенством Руси. Расположенный на границе степей, этот
союз сыграл двоякую роль в жизни составивших его племен: с одной стороны, он сдерживал
натиск степных кочевников и в этом отношении оправдал себя — во всей лесостепной
полосе нет археологических следов ни гуннов, ни авар, ни хазар, а с другой стороны — он
позволил русским племенам, в том числе и северянам, активнее участвовать в событиях
мировой истории, ареной которых были Причерноморье и Балканский полуостров, где было
хорошо известно имя северян. Кроме того, северские русы, вероятно, принимали участие в
общерусском движении — вдоль лесостепной полосы на северо-восток к славянским и
мордовско-муромским племенам средней и нижней Оки, где позднее возникли русские
города Рязань и Муром, именно в тех местах, куда в V–VII вв. проникали киевско-северские
русы, о чем мы можем судить по фибулам (Борковский и Подболотьевский могильники) и по
появлению здесь в V в. отдельных случаев трупосожжений.
В приднепровской, западной части области древностей русов большинство находок
группируется в двух районах: во-первых, в низовьях Роси и Россавы и, во-вторых, в бассейне
Тясмина. В обоих случаях это — лесистые острова среди обширных полян. Одна из них,
тянущаяся на 70 км между Тясмином и Днепром, носит характерное название Русской
Поляны. В обоих случаях древности русов совпадают географически как со скифскими
курганами, так и с полями погребений. Как поля погребений, так и древности русов
одинаково обрываются на юге на границе лесостепи, не выходя в чистую ковыльную степь.
В тясминском районе особый интерес представляет знаменитое Пастерское (Галущинское)
городище, где найдены все типы фибул и других вещей с III до IX в. Наибольшее количество
фибул Приднепровья происходит именно из Пастерского городища.
Самым важным из кладов Поросья является Мартыновский клад, который может
служить ключом ко многим загадкам и неясностям. В 1909 г. в с. Мартыновке Каневского р-
на Киевской обл., где уже неоднократно находили вещи разных эпох, был найден
интереснейший клад серебряных вещей VI в., один из наиболее важных кладов этой эпохи.
Клад хранится сейчас в Киевском Государственном историческом музее за инвентарным №
17 251.
Село Мартыновка расположено недалеко от слияния Роси с Россавой, в 10 км на юго-
запад от Канева и в 5 км от Малого Ржавца. И в самой Мартыновке, и в окрестностях есть
скифские курганы, памятники эпохи полей погребений и средневековые русские XII в. Клад
состоит из посуды, мужских вещей, женских украшений и уникальных серебряных фигурок
коней и людей.
Дата Мартыновского клада определяется многочисленными аналогиями с вещами V–VI
вв. и византийскими клеймами VI в. Возможно, что клад составился из вещей,
накапливавшихся на протяжении некоторого времени. На мужских поясных наборах мы явно
ощущаем их неоднородность и две хронологические различные группы (хотя и недалеко
отстоящие друг от друга). Все фигуры коней и людей, фибулу и часть поясных пряжек
первой и второй групп, мне кажется, нужно отнести к V в. или к самому началу VI в. Клад,
очевидно, принадлежал нескольким лицам. Женский набор, судя по двум разрозненным
наушникам, составился из вещей двух особ. Более цельным в этом отношении
представляется Мало-Ржавецкий клад, принадлежавший одной владелице. В Мартыновском
же кладе есть и следы двух венчиков и большее, чем в Малом Ржавце, число височных колец
— восемь вместо шести. При этом в Мартыновском шесть колец (гарнитур?) целых, а два
раскрученных. Трудно решить, кому — мужчине или женщине — принадлежали серебряные
кони и люди. Исходя из единства стиля этих фигурок с женскими украшениями, их, быть
может, следует связать с женщинами. Тогда и двойственность стиля коней легко объяснить:
в одну группу пойдут кони № 55, 56, 58 с радиальной разделкой и позолотой грив и мужские
фигурки № 53, 54 с такой же радиальной разделкой волос; в другую — отойдут кони № 57 и
59 (без позолоты) и мужчины без разделки волос (№ 51, 52). Мужские вещи, вероятно,
принадлежали также не менее чем двум владельцам. Зарыт был Мартыновский клад, судя по
поясным наборам третьей группы, в VI в., скорее всего, в середине столетия.
Мартыновский клад — исключительный по богатству и разнообразию комплекс
местных вещей. Византийская часть клада очень бледна по сравнению с местными
изделиями, из которых первое место по художественному значению бесспорно принадлежит
златогривым коням и златокудрым мужам в вышитых одеждах. Почти полное тождество
женских вещей Мартыновского и Мало-Ржавецкого кладов позволяет говорить об
устойчивых типах височных колец и головных уборов, характерных только для данного
района. Богатые клады местных серебряных изделий V–VI вв. на реках Роси и Тясмине
являются важным источником для воссоздания истории этой части Русской земли.
Вещи из кладов на р. Роси весьма своеобразны. Части женских головных уборов,
височные кольца не имеют прямых аналогий нигде. Ни в многочисленных могилах Суук-Су,
ни в Чми, ни в Салтове, ни в древностях долины Дуная мы не найдем таких женских
украшений, какие так полно представлены в Мартыновском и Мало-Ржавецком кладах.
Попытка И. Феттиха объявить Мартыновский клад аварским ни на чем не основана62.
Никаких доказательств Феттих привести не мог, а для того чтобы скрыть своеобразие
Мартыновского клада, решился даже изъять из своей публикации все височные кольца и
наушники, оставив только фигурки коней и мужчин и поясные наборы, не являющиеся
исключительной принадлежностью древностей Поросья. На территории аварского каганата
женских (этнографически наиболее характерных) вещей мартыновского типа нет63.
Из всех древностей Восточной и Центральной Европы ближе всего к кладам на Роси
стоят древности Северской земли. Один и тот же тип фибул и очень близкие височные
кольца основаны и там и здесь на одном орнаментальном принципе спирали. Будучи
прикреплены к кокошнику, двуспиральные кольца северянок и односпиральные кольца
жительниц Поросья выглядели одинаково. Это близкое сходство и позволяет объединить
Поросье и Северу в одну область с двумя вариантами — западным и восточным. Западный и
восточный районы жили совместной жизнью, одновременно переживая многие явления.
Отдельные вещи проникали из одного райода в другой. Так, в северском Суджауском кладе
есть обломок одного височного кольца мартыновского типа; в окрестностях Змиева (хут.
Зайцева) есть односниральное височное кольцо несколько более позднего типа.
Односпиральные височные кольца известны нам не только в тех вариантах, которые дают
Мартыновский и Мало-Ржавецкий клады. С вещами несколько более поздних типов (VII–
VIII) встречены височные кольца с отогнутой спиралью. Такие находки известны из с.
Пекарей и из Княжьей Горы (оба пункта — в устье Роси), из Обухова (западнее Триполья) и
Самгородка (близ Черкасс). К этому типу относится и упомянутая выше находка близ
Змиева. География находок более поздних отогнуто-спиральных височных колец совпадает с
географией кладов V–VI вв. — Днепр, низовья Роси и бассейн Тясмина. Район
односпиральных височных колец всех вариантов совпадает с районом наибольшего
распространения пальчатых фибул V–VI вв.
Все перечисленные выше черты своеобразия и самобытности древностей Поросья
помогают нам подойти к определению племенной принадлежности населения этого района.
Для этого важно установить следующее:
1. Район и отдельные пункты распространения древностей V–VII вв. совпадают с
размещением полей погребений. Следовательно, эти древности размещены на славянской
(антской) территории.
2. Древности мартыновского типа совершенно своеобразны и являются местными
изделиями, хотя и носят следы связей с югом (пояса). На юге нет вещей, особо характерных
только для Поросья, — спиральных височных колец.
3. Характерные особенности костюма, выясняемые по инвентарям кладов, находят
прочные параллели в русском, украинском и белорусском этнографическом материале
(кокошники с «ушами», вышитые на груди мужские рубахи, вправленные в шаровары).
4. Знаки-тамги на поясах Мартыновского и Хацкового кладов близки к позднейшим
«знакам Рюриковичей» XI–XII вв.
5. В районе кладов примечательна топонимика: р. Рось, р. Россава, Русская Поляна.
6. Район кладов V–VII вв. совпадает с той частью Русской земли XII в. (в самом узком
смысле слова), которая во всех случаях именовалась Русью и представляла собою Русь как
таковую: Киевщина и Поросье. Формула «вся Русская земля и Черные клобуки» обозначала
Киевщину (Киев, Белгород, Вышгород) и русские города по р. Роси, где, кроме русского
населения, жили и Черные клобуки, охранявшие южную границу.
7. Соответствие между областью пальчатых фибул днепровско-северского типа
(область древностей русов) и районом кладов мартыновского типа такое же, как между
Русской землей XII в. от Киева до Курска и Русью в пределах только Киевщины и района
размещения торческих сторожей.
Все сказанное выше приводит к выводу, что древности V–VII вв., обнаруженные по р.
Роси, несколько севернее ее (до Киева?) и южнее ее (до начала луговой степи), следует
связать с конкретным славянским племенем — русами или росами.
Распространение имени росов-русов на соседнее антское племя северян произошло,
очевидно, в VI в., в связи с совместной борьбой против авар и Византии, когда анты
Посемья, верховьев Сулы, Пела, Ворсклы и Донца вошли в союз с могущественными и
богатыми росами-русами Среднего Приднепровья.

Серебряные фигурки VI в. из Мартыновского клада на р. Роси

Древнейшей формой самоназвания русских было, очевидно, «рос»,


засвидетельствованное и Псевдо-Захарией Ритором для VI в., и топонимикой, и
византийскими авторами. Смена «о» на «у» могла произойти позднее (в VIII–IX вв.), когда в
Приднепровье появилось много выходцев из северных славянских племен, для которых
более характерно «у» — «рус». Смену «о» на «у» мы видим и в названиях соседних народов:
булгары и болгары. «Русская Правда» в ее древнейшей части носит название — «Правда
Роськая». Арабоязычные и персоязычные авторы всегда употребляли форму «рус», а греки
— «рос». К этому можно добавить, что имя антского вождя звучит у автора VI в. — Боз, а у
автора XII в. — Бус.
В бассейне Роси, особенно в ее низовьях, в углу, образуемом Росью и Днепром, и
южнее, а также на левом берегу Днепра, по Суле мы встречаем в VI–VII вв. совершенно
особый тип фибул, более насыщенных своеобразным звериным орнаментом. Это — фибулы,
близкие по общей: схеме конструкции к пальчатым, но со следующими отличиями: нижний
щиток гладкий, лопатообразный, а верхний щиток представляет собой композицию из
сильно стилизованной человеческой фигуры и двух звериных, (конских?) голов, обращенных
в разные стороны. Двуглавые бронзовые фибулы известны в следующих местах: Пастерское,
Скибицы (в 40 км от Таращи, южнее Роси), Мартыновка, Хмельное (на Роси), Трощин (в 12
км севернее Канева), Поставмуки (близ впадения Удая в Сулу), Лебиховка (у устья Сулы),
бывш. Золотоношский у. без обозначения места64.
Наряду с употреблением простых воспроизведений южных образцов древние русы
создали причудливое сочетание местного и причерноморского. Эти фибулы, известные под
именем «антропозооморфных», содержат в основе схему круглощитковой фибулы с
дополнением, во-первых, той композиции, которая составляла сюжет двуглавых фибул, а во-
вторых — с усилением всех элементов звериной и птичьей орнаментики, которая в
стилизованном виде была на боспорских образцах. Птичьи головы почти везде сменены
мордами козлов и взнузданных коней, появляется мотив змей, осложняющий композицию.
Мотив ящера в узкой части фибулы сменяется головой человека, которая становится
доминирующей в орнаментике более поздних фибул.
Двуглавые фибулы VI–VII вв. охватывают на карте область среднего и нижнего
течения Рори, бассейн верхнего Тясмина и переходят на левый берег Днепра, где встречены
по Суле и от устья Сулы вверх по Днепру до Переяславля Русского. Эта область занимает
лесистее пространства Приднепровья.
Комплексы с двуглавыми фибулами встречены в южной части лесостепи, они как бы
прячутся от южных кочевников в лесных островках на берегу обширного степного моря.
Однако весь облик кладов VI–VII вв. свидетельствует о постоянных связях со степью, с
лежащими по ту сторону степи городами Причерноморья. Ведь от Пастерского городища до
Ольвии было всего пять дней конного пути по нормам средневековых географов. Область
двуглавых фибул IV–V вв. — это область росов-русов от р. Роси до Русской Поляны и
Переяславля Русского. В их обряде погребения, в облике прикладного искусства ощущается
верность тацитовского наблюдения над смешением венетов с сарматами. Росы как
земледельческий народ были сильнее в языковом отношении, и сарматы, оседавшие в
лесостепи, оказались ассимилированными; русский язык победил сарматский, как он
побеждал впоследствии многие другие.
Русские дружинники в IV–V вв. постоянно и регулярно «бродили» по степям между
Средним Приднепровьем и «Русским морем». Вероятно, часть их вливалась в те военные
союзы, которые потекли в конце IV в. в Западную Европу. Часть русов, как и других антов,
могла оседать на берегах Черного моря; этот процесс особенно усилился в VI в.
С областью двуглавых фибул Поросья, где известны также и пышные клады
мартыновского типа, мы можем сопоставлять упоминаемый Иорданом «народ росомонов»,
первым начавший борьбу с Германарихом и поэтому подвергшийся осуждению готского
историка, назвавшего этот народ «вероломным» (Rosomoiiorum gens infida»).
В названии народа «росомоны», сохранившемся у готского историка Иордана
(возможно, родом алана), легко расчленить две части: «росомойне», т. е. «росы-мужи»,
«люди-росы», т. к. «мойне» по-осетински значит «муж» (славянское МЖЖЪ). Где
произошло столкновение росов с Германарихом, сказать трудно; вероятнее всего, это было
вдали от земли Росомонов, где-нибудь в низовьях Днепра.
Проблема происхождения Руси в настоящее время на основании всей совокупности
источников может быть решена следующим образом.
1. Ядром Русской земли являлось Среднее Поднепровье от бассейна Роси до Тясмина
на правом берегу Днепра и часть Левобережья с Переяславлем Русским и нижним течением
Сулы, Пела и Ворсклы. Эта сравнительно небольшая область (около 180 км по течению
Днепра и 400 км в широтном направлении) располагалась на южном краю плодородной
лесостепи. Именно здесь во времена Геродота и несколько позже существовали
земледельческие «царства» сколотов («скифов-пахарей»), являвшихся славянами, или,
точнее, праславянами. Во II–IV вв. н.э. эта область была сердцевиной славянской
лесостепной части Черняховской культуры, но уловить какие-либо четкие племенные
особенности в этой нивелированной культуре археологам пока не удалось.
2. Большой интерес представляет взаимоотношение терминов «Поляне» и «Русь».
Летописец-киевлянин дал очень важную относительную хронологию этих двух терминов:
«поляне, яже ныне зовомая Русь», из чего явствует, что Русь является более поздним
обозначением, заменившим древнее имя полян. Вместе с тем тот же Нестор дает уравнение,
поясняющее этническое тождество полян и русов:

«Аще и поляне звахуся, но словеньская речь бе».


«А словеньскый язык и рускый одно есть»65

Когда произошла замена имени полян именем русов? Работы Б.Д. Грекова, М.Н.
Тихомирова и А.Н. Насонова окончательно похоронили норманскую теорию происхождения
летописных русов. Имя полян известно только летописцу-киевлянину (оно связано с
легендой о построении Киева). Потомки полян, по его словам, живут в Киеве «и до сего
дьне». Географически земля Полян стиснута древлянами и уличами, подступавшими на 30–
50 км к Полянскому Киеву. Создается впечатление, что поляне — очень древнее обозначение
приднепровских славян, оставшееся в памяти летописца, но мало связанное с реальной
жизнью средневековых славян. Летописец выделяет полян как «мудрый и смысленный
народ», но относит это к незапамятным языческим временам, предшествовавшим
построению Киева, т. е. до VI в. н.э. Наряду с формой «поляне» в летописи встречается и
краткая форма «поли». Возможно, что многое разъяснит указание греческого историка
Диодора Сицилийского (I в. до н.э.) на существование народа «палов», потомков одной
половины скифов66. Несмотря на все усилия киевлянина Нестора воскресить память о
полянах, мы ощущаем в упоминаниях о них больше эпического реликтового элемента, чем
отражения жизни IX–XI вв. Вполне возможно, что «палы» — «поли» («спады» у Плиния) —
это обширный союз славянских племен скифо-сарматского времени, занимавший во время
бытования Черняховской культуры II–IV вв. н.э. лесостепное Среднее Поднепровье.
Причисление славян к скифам было обычным для греков.
3. Имя народа «росов» впервые появляется при описании событий IV в. н.э. Готский
историк Иордан передает сказание о смерти готского короля Германариха: с готами было в
союзе «вероломное племя росомонов»; один из росомонов изменил Германариху, и тот
казнил его жену Сунильду («Лебедь»). Братья Сунильды, мстя за сестру, убили Германариха.
После смерти Германариха готы начали войну с антами («время Бусово»). Историки эпохи
Ивана Грозного отыскали где-то сведения о том, что византийский император Феодосии
(379–395 гг.), считавшийся другом готов, воевал с русами: «Еще же древле и царь Феодосии
Великий имяше брань с русскими вой»67. В этих событиях конца IV в. врагами готов (и их
союзника Византии) выступают: славянеанты, славяне-русы и неизвестные по этнической
принадлежности росомоны. Как уже говорилось, в слове росомоны вторая часть
соответствует осетинскому «мойне» — «муж», «человек». Тогда слово «росомоны» означает
«русские люди», «росы». Следует учесть, что в эпоху, предшествующую описанным
событиям, славянское население Среднего Поднепровья (в южной его части) в значительной
мере было пронизано сарматскими вклиниваниями, что могло содействовать смешению
славян с сарматами, начавшемуся еще во времена Тацита. Представляет интерес и
трагическая героиня сказания, сестра воинственных росомонов Сунильда — Сванильда. Имя
ее в готской легенде о смерти готского короля дано, естественно, в готской форме, но по
своему смысловому значению — Лебедь — оно невольно напоминает имя сестры
легендарных строителей Киева — Лыбедь. В прикладном искусстве земли росов-росомонов
по Роси и Суле очень част сюжет священного лебедя: два лебедя окружают женскую фигуру.
Приведенные данные не противоречат предположению, что в составе лесостепных
славянских племен, называвшихся «палами» или «полями» (а временно, от соседей,
получившими имя антов), обозначилось к IV в. племя «росов», живших, очевидно, в южной
части славянского мира, ближайшей к готам, на р. Роси.
Археологически племя росов-росомонов обозначается примерно для этого времени в
южной части приднепровского славянства по Роси, Тясмину и Суле. Память об этой
древнейшей и минимальной земле росов сохранилась (как мы видели выше) до середины XII
в., но исключительно в местной киевской летописи; летописцы других городов ее уже не
помнили.
4. Временем вытеснения древнего имени полян именем росов или русов следует
считать V–VI вв., когда после гуннского разгрома начиналось сложение новых племенных
союзов, строительство новых городов и противостояние новым врагам. Имя полян еще
главенствует в сказании о постройке Киева, но внешний мир, судя по географическому
очерку Захарии Ритора, знал уже народ рос.
Поразительное совпадение ареала археологической богатой дружинной культуры VI–
VII вв. с областью «Русской земли» (в узком смысле), установленной по киевским,
новгородским и владимиро-суздальским летописям, позволяет утверждать, что именно в это
время, в VI в., сложился мощный союз славянских племен, носивший по главному племени
название Руси. Область русского союза племен, в который входили северяне, какая-то часть
древних племен, сохранившая название полян и, возможно, другие племена, была примерно
в пять раз больше территории первичного племени руси.
Русь VI–VII вв., во-первых, отстояла свою независимость от новых кочевников авар
(«обров»), разрушивших соседний союз дулебов, а во-вторых, приняла известное участие в
общеславянском (славяно-антском) движении на Дунай, что отразилось и в археологическом
материале (пальчатые фибулы на левом берегу Дуная) и в архаичной топонимике на
левобережье Нижнего Дуная от Видина до р. Серета68.
5. Между «Русской землей» в узком смысле, представлявшей собою союз лесостепных
славянских племен VI–VII вв. и «Русской землей» в широком смысле, охватившей все
восточнославянские племена от Балтики до Черного моря и от бассейна Вислы до Волги,
хронологически лежит интереснейший промежуточный ареал Руси, начавшей поглощать
славянские племенные союзы, но еще не завершившей этот процесс.
В «Повести временных лет» между рассказом о княжении Кия (VI в.) и событиями,
близкими к временам императора Ираклия (610–641), помещена интереснейшая справка,
обрисовывающая территорию этой промежуточной Руси. Рассуждая о различных народах и
их языковой принадлежности, летописец очерчивает круг тех славянских племенных союзов,
которые в какое-то время (VII–VIII вв.) вошли в состав Руси:

«Се бо токмо словеньск язык в Руси:


Поляне
Древляне
(Новъгородьци)
Полочане
Дрьгъвичи
Север
Бужане, зане седоша по Бугу
Послеже же Велыняне»69.
В этом перечне сомнительными кажутся «новгородцы», т. к. все народы даны по своим
племенным (точнее земельным) именам, обозначающим определенный союз племен. Если
бы список писала одна рука, то следовало бы ожидать обозначения «словене». Примененное
же здесь слово образовано по городу, возникшему не ранее IX в., и обличает вставной
характер «новгородцев».
Приведенный перечень представляет очень большой исторический интерес, т. к.
обрисовывает нам важный промежуточный этап процесса превращения Руси из союза
племен в суперсоюз и из суперсоюза в восточнославянское государство. Конфигурация
владений Руси напоминает перевернутую букву Т: ее горизонтальная перекладина проходит
главным образом по лесостепи — от Западного Буга на западе (где был город Волынь) до
Курска или Воронежа на востоке. От середины этой полосы поднимался на север
перпендикуляр, охватывающий почти весь бассейн болотистой Припяти и доходивший на
севере до правого берега Западной Двины в области Полоцка и речки Полоты.
Среднеднепровские дружинники VI–VII вв. уже шли по пути подчинения себе ряда
славянских племенных союзов, у которых ранее были свои княжения.
6. Для нас чрезвычайно важно было бы установить более или менее точную дату этого
этапа собирания славянских племен в рамках рождающейся Руси.
Постепенное расширение понятия «Русская земля»

Нестор четко обозначает два этапа:


1) Поляне, древляне, дреговичи, словени, полочане имели «свои княжения»; это было
при потомках Кия.
2) Большинство перечисленных союзов племен вошло в состав Руси, что
подразумевало утрату самостоятельности этими землями. По прямому смыслу порядка
летописных статей вхождения древлян, дреговичей, волынян и полочан в состав Руси
должно было происходить до прихода болгар на Дунай; рассказав о славянских землях,
вошедших в Русь, летописец непосредственно продолжает: «Словеньску же языку, якоже
рекохом, живущю на Дунай, придоша от скиф, рекъше от козар рекомни българе и седоша по
Дунаеви и насильници словеном быша»70.
Здесь речь идет о походе болгарского хана Аспаруха в 681 г. на порубежные с
Византией славянские племена около Варны, где находился «союз семи племен» и северяне
(быть может, выселенцы из области Руси). К сожалению, события в этой части летописи
несколько перепутаны и датировать интересующий нас рост территории Руси концом или
второй половиной VII в. было бы несколько неосторожно.
Географ первой половины IX в. (так называемый персидский Аноним, автор книги
«Области мира») уже знает о далеких северных владениях Руси и сообщает, что на север от
Руси лежат «необитаемые пустыни Севера». Следовательно, утрату самостоятельности
племенными княжениями древлян, дреговичей и полочан и их включение в Русь следует
датировать отрезком времени в диапазоне от середины VII до начала IX в.
Знание действительной географии Руси VII–VIII вв. объясняет нам некоторые
неясности в описании славянского мира восточными авторами: они пишут о славянах или на
запад от Руси (приморские уличи и тиверцы) или же только о крайнем восточном союзе
племен — вятичах, находившихся между Киевом и Волжской Болгарией. Славянский мир,
действительно, был разрезан надвое новым образованием — Русью, владения которой шли в
меридиональном направлении к северу на 700 км от степной границы.
7. По данным императора Константина Багрянородного (середина X), Русь еще больше
расширила свои владения (включив кривичей и словен), но старое понятие исконной,
первоначальной Руси (Руси в узком смысле) не исчезло. Константин делит Русское
государство на «Внутреннюю Русь», соответствующую Русской земле VI–VII вв., и на
«Внешнюю Русь», в состав которой вошел ряд союзов славянских племен, покоренных
Русью на протяжении VII–IX вв.
Летописец Нестор перечисляет много неславянских племенных союзов (финно-
угорских, литовско-латышских): «а се суть инии языци, иже дань дають Руси», но мы, к
сожалению, бессильны определить время возложения на них русской дани.
Некоторые восточные авторы называют раздельно русов и славян. У исследователей
рождалась мысль о том, что «русы» — не народ (хотя автор середины IX в. писал, что «русы
— племя из славян»), а господствующая социальная группа. Эту мысль, неверную в такой
прямолинейной формулировке, следует, очевидно, выразить так: русы — жители наиболее
передовой из восточнославянских земель (получившей имя по племени-гегемону),
подчинившей себе за три столетия ряд других славянских земель; не все жители Руси были
главенствующей социальной группой, но князья и дружинники Русской земли стояли в VII–
IX вв. над князьями и дружинами других славянских земель.
8. В IX и X вв. в Русскую землю начали проникать с севера отряды норманнов-варягов.
Один раз при конунге Олеге они захватили даже Киев, но в дальнейшем они упоминаются
чаще как наемные отряды.
Вливаясь в русские войска как наемники русов или их временные союзники, варяги
принимали имя русов и считали это выгодным для себя, как это явствует из того, что в 839 г.
шведы, служившие «русскому кагану», прикинулись в Западной Европе и сами русами
(подробнее см. ниже). Ошибочность наименования варягов русами в русских летописях с
исчерпывающей аргументацией выяснена (как уже говорилось) в работах М.Н. Тихомирова,
А.Н. Насонова и И.П. Шаскольского71.
Итак, проблема происхождения Руси решается таким образом:
Племя росов, или русов, было частью славянского массива в первые века нашей эры.
Имя росов связано с рекой Росью, притоком Среднего Днепра. Первым свидетельством о
росах можно условно считать рассказ Иордана о росомонах, враждовавших с Германарихом
готским. Обе формы («рос» и «рус») сосуществовали одновременно. В летописях
преобладает форма «русь», но в источниках одновременно применялась и форма «рось»:
«росьские письмена», «Правда Росьская».
В VI–VII вв. в Среднем Подненровье сложился мощный союз славянских племен.
Иноземцы называли его «Рос» или «Рус». Память о границах этого Русского союза
сохранилась до XII–XIII вв.
К середине X в. Русью стали называть как все восточнославянские земли, платившие
дань Руси, так и наемные отряды варягов, принимавшие участие в делах Руси.
Объединение всех восточнославянских земель под именем Руси просуществовало до
конца XIV в. и ощущалось даже в более позднее время, несмотря на вычленение украинцев и
белорусов.

1.10. «КТО В КИЕВЕ НАЧА ПЕРВЕЕ КНЯЖИТИ?»

Начало государства Руси Нестор связывал с основанием города Киева в земле Полян,
которую он уравнивал с землей Руси («Поляне яже ныне зовомая Русь»).
Вопрос, поставленный здесь в заголовке, был и в заголовке исследовательской части
труда Нестора. Поэтому для нас сейчас важно выяснить степень легендарности или
историчности князя Кия и время его княжения, для того чтобы проверить исходную точку
начала русской государственности, как она рисовалась первому киевскому историку.
Еще в древности Киев считали «матерью городов русских», а во время феодальных
усобиц середины XII в. один из киевлян восклицал: «И кто убо не возлюбит Киевского
княжения, понеже вся честь и слава и величество и глава всем землям русским — Киев! И от
всех дальних многих царств стекахуся всякие человецы и купци и всяких благих от всех
стран бываше в нем»72. К тому времени, когда произносились эти слова, Киев уже перестал
быть «главою всех земель», но слава одного из крупнейших европейских рынков, куда «из
дальних стран стекались разные купцы», держалась прочно и насчитывала тогда уже около
четырех столетий. Византийцы и восточные географы, писавшие поарабски и по-персидски,
прекрасно знали красивый торговый город на горе — «Куябу» или «Куявию» (как называли
они столицу Руси), знали, что там изготавливают замечательные мечи, оснащают корабли
для плавания по южным морям.
Естественно, что очень давно появился интерес к тому, когда же возник этот
знаменитый город. Первая русская запись об основании Киева была сделана в одной из
самых древних летописей задолго до Нестора. К сожалению, она содержит краткий пересказ
давней легенды без каких бы то ни было хронологических примет. Эта запись стала
хрестоматийной; она известна всем еще по школьным учебникам:

«И быша 3 братия: единому имя — Кый, а другому Щек, а третиему Хорив, а


сестра их Лыбедь. И сидяше Кый на горе, идеже ныне увоз Боричев, а Щек седяше
на горе, идеже ныне зоветься Щековица, а Хорив на третией горе, от него же
прозъвася Хоревица. И сътвориша градък въ имя брата своего старейшаго и
нарекоша имя ему — Кыев. И бяше около града лес и бор велик и бяху ловяще
зверь. И бяху мужи мудри и съмысльни и нарицахусе Поляне. От них же суть
поляне Кыеве и до сего дьне»73. 18

18 В Новгородской летописи эта легенда пересказана почти дословно, но с небольшим дополнением о


Указания на топографию Киева («идеже ныне…») сделаны, очевидно, составителем
летописи 1073 г., любившим такие примечания74.
Политическое соперничество молодого Новгорода с древним Киевом привело в XI в. к
тому, что под пером новгородских летописцев, стремившихся поставить свой город в самых
истоках русской государственности, время основания Киева было определено непомерно
поздней датой — 854 г.75,19 Вероятно, таким же враждебным Киеву людям принадлежит и
та пренебрежительная этимология названия города, которую успешно опроверг летописец
Нестор: «Ини же несведуще, реша, яко Кый есть перевозьник был. У Кыева бо бяше перевоз
тъгда с оноя страны Дънепра — темь глаголаху: «на перевоз на Кыев»76. Киевские историки
эпохи Мономаха дали достойный отпор этим провинциальным комментаторам. Составитель
киевского летописного свода 1093–1095 гг. открывает свое сочинение торжественным
панегириком Киеву:

«Яко же бысть древле цесарь Рим и прозъвався в имя его град Рим. И пакы
Антиох — и бысть Антиохия… и пакы Александр — и бысть в имя его
Александрия. И по мънога места тако прозъвани быша гради в имена цесарь тех и
кънязь тех. Тако же и в нашей стране прозъван бысть град великый Кыев в имя
Кыя»77.

Спустя полтора десятка лет Нестор произвел дополнительные разыскания, изучив


современный ему исторический фольклор78. Он сообщил ряд интереснейших данных,
приближающих нас к установлению даты основания Киева:

«Аще бы Кый перевозьник был, то не бы ходил Цесарюграду. Но се Кый


къняжаше в роде своемь и приходившю ему к цесарю, которого не съвемы, но
тъкмо о семь вемы, якоже съказають, яко велику честь принял есть от цесаря, при
которомь приходив цесари. Идущю же ему вспять, приде к Дунаеви и възлюби
место и сруби градък мал и хотяше сести с родъм своим и не даша ему ту близь
живущий. Еже и доныне наречють дунайти «городище Киевець». Кыеви же
пришедъшю в свой град Кыев, ту живот свой съконьча; и брата его Щек и Хорив и
сестра их Лыбедь ту съконь-чашася. И по сих братьях держати почаша род их
княженье в Полях»79.

Лишь после этих разысканий Нестора легендарный Кий приобретает реальные черты
крупной исторической фигуры. Это — славянский князь Среднего Поднепровья,
родоначальник династии киевских князей; он известен самому императору Византии,
который пригласил Кия в Константинополь и оказал ему «великую честь». Речь шла,
очевидно, о размещении войск Кия на дунайской границе империи, где поляне построили

языческих обрядах полян: «И бяху же погани; жруще (приносили жертвы) озером и кладя — зем и рощением,
яко же прочий погани» (язычники) (Новг. I лет.,. С. 105). Летописной легендой интересовались все историки,
писавшие о Киевской Руси. Из специальных работ следует упомянуть: Тершаковець М. Переказ про Кия, Щека
i Хорива та ix сестру Либедь / / Юбiлений збiрник на пошану ак. М.С. Грушевського». Киïв, 1928. Автор
полагает, что киевская легенда повлияла на скандинавские саги о Германарихе. Материал Тершаковца
использован М.К. Картером и М.Ю. Брайчевским.

19 Неприемлемость такой датировки основания Киева доказывается существованием армянской версии


легенды о трех братьях (Куаре, Мелтеке и Хореване) из земли Палуни, датируемой началом VIII в. (см.: Марр
Н.Я. Книжные легенды об основании Куара в Армении и Киева на Руси / / Изв. гос. акад. истории
материальной культуры (далее: ГАИМК). Л., 1928. Т. III; Абегян М.Х. История древнеармянской литературы.
Ереван, 1948. Т. 1. С. 348). Запись киевской легенды в Армении в VIII в. предполагает ее сложение на Руси в
более раннее время. Контакты армян со славянами могли иметь место в конце VI в. во Фракии, где действовал
Смбат Багратуни, и во время армяно-персидских войн 610–641 гг., в которых участвовали какие-то «русы» (см.
Рыбаков Б.А. Древняя Русь… С. 27, 28).
укрепление, но затем оставили его и во главе со своим князем возвратились на Днепр.
Драгоценные сведения Нестора прояснили многое. К сожалению, ему осталось
неизвестным имя того императора, с которым Кий заключал союз. Научная
добросовестность летописца не позволила ему фантазировать на эту тему (что часто делали
его собратья по перу), и он признался, что имени его «не съвемы». Однако дело не
безнадежно: та историческая ситуация, которая отображена Нестором, сама в себе содержит
датирующие признаки80. Приглашение славянских (антских) князей с их дружинами на
византийскую службу широко практиковалось императором Юстинианом (527–565).
Летописный рассказ о князе Кие находит почти полную параллель в повествовании
византийского историка Прокопия Кесарийского.
Прокопий, современник Юстиниана, писал о том, что около 533 г. один из
военачальников императора, носивший славянское (антское) имя Хильбудий, был отправлен
на Дунай для защиты северной границы империи, но потерпел поражение от других славян,
попал в плен, а затем (по одной версии) вернулся на родину в землю антов. Вторично
Юстиниан обращается к антам (приднепровским славянам) в 546 г., когда отправляет к ним
посольство с предложением занять город на Дунае и оборонять империю. Анты на общем
вече выбрали Хильбудия и отправили его в Царьград к цесарю81. Не будем выяснять
запутанные рассказы Прокопия о Хильбудиях, в которых много противоречий и неясностей
для самого автора, но отметим, что общая схема событий в византийской хронике и в
русской летописи почти одинакова: восточнославянский (антский) князь приглашен цесарем
на византийскую службу.
Осведомленность императора о славянских князьях Среднего Поднепровья не должна
удивлять, т. к. ко времени Юстиниана о «русах — народе богатырей» знали не только в
Константинополе, но и на тысячу километров южнее, в Сирии, где Псевдо-Захария Ритор
составил в середине VI в. свое описание кочевников причерноморских степей и их оседлых
соседей («народ рос»). В большей степени удивляет другое, каким образом знаменитый
Юстиниан попал в разряд неведомых летописцу цесарей, ведь еще в XI в. в летопись
(которую потом продолжил Нестор) были внесены византийские сведения о комете,
появившейся в царствование этого императора: «Сице же бысть при Устиньяне цесари,
звезда восия на западе, испущающа луча, юже прозываху блистаницею и бысть блистающи
дней 20». Знали летописцы и последующих императоров (Макрикия, Ираклия и др.)82.
Невольно возникает вопрос: не могло ли приглашение Кия в Царьград исходить от другого,
более раннего и менее известного императора? Прямого ответа на него не будет, но
косвенные соображения возникают.
Обращение Византии к славянам за помощью могло иметь место лишь тогда, когда
славяне уже вошли в контакт с империей. Долгое время она была отделена от славянского
мира гуннами и готами. В 488 г. остготский король Теодорих увел свои войска с Балкан на
запад, начавши завоевание Италии, а через пять лет при императоре Анастасии Дикоре (491–
518) начались первые походы славян на Византию (493, 499, 502)83. Монеты императора
Анастасия, найденные в древнейшей части Киева (Замковая гора), дополняются рядом
косвенных свидетельств.
В итоге можно сделать следующий вывод: летописный рассказ Нестора о князе Кие
может быть с достаточной убедительностью отнесен не к IX в., как это сделал пристрастный
новгородский книжник, а по крайней мере ко времени на три сотни лет раньше — к VI в. н.э.
Учитывая же большую популярность императора Юстиниана в средневековой христианской
литературе, можно подразумевать под «неведомым цесарем» летописца другого, более
раннего императора, например, Анастасия. Дата заключения союза между князем полян и
императором Византии может колебаться в пределах трех-четырех десятилетий, захватывая
конец V и первую треть VI в.
Основание же города Киева, символизировавшее какой-то важный перелом внутри
Полянского племенного союза, следует, по всей вероятности, датировать временем,
предшествовавшим широкой славе Полянского князя, достигшей императорского дворца в
Царьграде. В этом вопросе решающее слово принадлежит археологическим материалам,
количество которых непрерывно возрастает.
Обращаясь к данным археологии, мы должны поставить перед собой два очень важных
для нашей темы вопроса, во-первых, следует выяснить, что происходило в V–VI вв. на
территории будущего Киева, а во-вторых, совершенно необходимо знать историко-
географическое положение Киева среди тогдашних племен Поднепровья.
Проясняя первый вопрос, следует начисто отказаться от мысли, что археологические
раскопки откроют классический средневековый город с кремлем и посадом, с торговыми
площадями, ремесленными кварталами и несколькими концентрами укреплений.
Рождающиеся города — это не сказочные палаты, возникающие в одну ночь, будучи
воздвигнуты неведомой волшебной силой. Город немыслим без той или иной порождающей
его округи; он рождается как своего рода «узел прочности» этой округи- Причины и формы
возникновения такого центра еще в первобытности могут быть различны и многообразны.
Он может представлять собой порубежное или центральное укрепление, постоянный стан
вождя, пункт сбора веча, место склада дани, племенной сакральный центр, перепутье
важных дорог, место периодического торга и т. п. Чем больше отдельных признаков
накопится в одной и той же точке, тем надежнее ее превращение из «узла прочности»
первобытной округи в город классового общества. Не государственность первоначально
создает города на пустом месте (хотя факты постройки городов феодалами известны), а сам
ход исторического развития родо-племенного строя приводит к умножению таких центров и
к усложнению их функций.

Схема киевских высот:


1 — древнейшее местоположение княжеской резиденции в V–VI вв. («Гора Кия» —
Замковая Гора, Киселевка); 2 — крепость князя Кия конца V — начала VI в. у
Андреевского спуска

Государственность в ее четкой форме возникает лишь тогда, когда сложится более или
менее значительное количество подобных центров, используемых для утверждения власти
над аморфной массой общинников. Первичные классовые отношения зарождаются
конвергентно в тех округах, где общество доросло до вычленения центров с наибольшим
набором функций. С появлением государства большого масштаба процесс превращения
разнородных центров в города, во-первых, ускоряется, а во-вторых, усложняется.
Государство повсеместно наделяет их административно-фискальными функциями, добавляя
нередко к ним и военные. Процесс, шедший ранее стихийно, теперь определяется уже
государственными задачами, что приводит к известной сортировке прежних центров: одни
из них становятся настоящими средневековыми городами в социологическом смысле слова,
другие превращаются в феодальные частновладельческие замки, третьи — во
второстепенные «становища», или «погосты», а иные могут и вовсе заглохнуть.
Историю каждого известного нам города нужно прослеживать не только с того
неуловимого момента, когда он окончательно приобрел все черты и признаки феодального
города, а по возможности с того времени, когда данная топографическая точка выделилась
из среды соседних поселений, стала в каком-то отношении над ними и приобрела какие-то
особые, ей присущие функции.
В отношении Киева летописная дата — 854 г. — перечеркнута историческими
разысканиями Нестора и должна быть отодвинута на 300–400 лет назад. Нумизматические
находки на территории Киева, сделанные при различных земляных работах XVIII–XX вв.,
показали, что здесь отложились как отдельные римские монеты, так и огромные сокровища,
зарытые в землю на протяжении II–IV вв. Топографически они тяготеют к прибрежной части
города, к древней пристани на Днепре (Подол, Замковая гора, овраги Глубочицы), но
встречаются и на Старокиевской горе и в Печерске84. 20 Погребения зарубинецкого и
Черняховского типа свидетельствуют о том, что жителями этих мест, а следовательно, и
владельцами римских монет были славяне, современники императоров Августа, Марка
Аврелия, Константина Великого и др.

Историческое значение многочисленных киевских монетных находок значительно


шире, чем только констатация торговых связей этого участка Поднепровья с Римской
империей. Если мы взглянем на общую карту монетных находок римского времени в
Восточной Европе, то увидим, что место будущего Киева — самая северная точка массовых
нумизматических находок. Следовательно, здесь кончались какие-то южные торговые пути,
здесь, очевидно, велся широкий торг с более северными племенами, здесь среди «бора
великого», вдали от опасных степняков, укрывали полученные от римлян сокровища.
Другими словами, место будущего Киева (носившее тогда, разумеется, какое-то иное имя)
уже в первые века нашей эры выделилось из среды других, стало отметной точкой на карте
Восточной Европы. В предшествующую скифскую эпоху окрестности Киева тоже
находились на порубежье, являясь северной границей праславянсколотов85, но тогда это
пограничное положение не создавало никакого особого преимущества для северной окраины
земли сколотов («скифов-пахарей»), жизненные центры которой располагались южнее, в
низовьях Роси и на Тясмине. В римское (зарубинецко-черняховское) время положение
изменилось, и впервые обозначилась торговая роль киевских высот и киевской гавани на
Почайне. Быть может, отдаленные эпические воспоминания о южных купцах и о ярмарках у
подножия Горы и позволили летописцу Сильвестру приурочить к киевским высотам
созданную им фантастическую легенду о пребывании здесь в I в. апостола Андрея?
Для эпохи исторического князя Кия территория будущего Киева не столь богата
монетными сокровищами, но не менее интересна исторически. Древности конца V — начала
VI в. есть и на Старокиевской горе и на прилегавших к Подолу высотках вроде Замковой
горы, где в мощном культурном слое были найдены монеты конца V–VI вв. (императоров
Анастасия I и Юстиниана). Очевидно, тогда же были впервые построены укрепления на
высокой Старокиевской горе, занимавшие северо-западную часть будущего города

20 Датировка деятельности князя Кия 560–630 гг., предлагаемая Брайчевским (с. 82), бездоказательна.
Владимира конца X в. Ранее здесь располагались только кладбища; теперь возникла
крепость, а внутри нее — большой каменный алтарь языческого святилища. Могильник
простирался далеко на восток от новой крепости. В культурном слое встречена керамика
типа «корчак», которая датируется концом V–VI в.86
Историческая роль киевских высот в V–VI вв. может быть понята только в свете тех
общеславянских событий, которые разыгрались на протяжении VI, а подготавливались в
предшествующем V столетии. Речь идет о грандиозном колонизационном потоке, который
хлынул в 530-е годы из славянских земель на Балканский полуостров, в пределы
Византийской империи. В результате этого передвижения образовалась, как известно, третья
славянская группа — южные славяне (болгары, сербы, хорваты, словене и др.).
В движении на юг, как доказывают лингвисты, принимали участие не только
окраинные южные славянские племена, но и более северные, глубинные 21. Как предполагал
П.Н. Третьяков, движение верхнеднепровских племен (дреговичей, кривичей, может быть,
радимичей) и части среднеднепровских (древлян) на юг началось в V в.87 Это были
восточнославянские племена, наследники зарубинецкой культуры, которые в I–IV вв.
постепенно продвигались на север в лесную зону, в протолитовскую, «балтскую» среду
(может быть, в результате роста торговли с Римом, в которой они оказывались страдающей,
эксплуатируемой стороной?). Теперь после гуннского разгрома, в пору затишья, часть этих
племен двинулась на юг и начала в V–VI вв. накапливаться на южной окраине славянского
мира. По всей вероятности, это были славяне, в известной мере смешавшиеся с балтами,
воспринявшие какие-то черты северной культуры. Путь, этих искателей новых земель шел
по Днепру, по древней магистрали, связывавшей север с югом еще со времен Геродота. А
хозяином этой магистрали был Киев88.
Киевские высоты запирали обширные бассейны таких рек, как Припять, Березина,
Верхний Днепр, Сож, Десна, Тетерев. Все это пространство занимало около четверти
миллиона квадратных километров! Все ладьи, плоты и челны-однодревки, на которых
лесные жители плыли к степным черноземным просторам, должны были неизбежно пройти
мимо старого торгового места, у высоких берегов Днепра. Славянские князья племени полян
получали в свои руки могучее средство управления потоками разноплеменных колонистов.
Из их числа могли пополняться Полянские дружины; с проплывающих лесных жителей
могла взиматься некая дань — мыто. В это самое время в лесостепи Среднего Поднепровья и
отчасти в прилегающих степях формируется новая археологическая культура пеньковского
типа. Она складывается усилиями, с одной стороны, местного славянского населения,
перенесшего войны с готами и гуннский разгром конца IV в., а с другой — прибывающих с
севера колонистов, пропущенных сюда владельцами киевских гор89.
Предположение о «таможенных сборах» в окрестностях будущего Киева подкрепляется
большим количеством находок красивых бронзовых предметов, украшенных многоцветной
выемчатой эмалью. Фибулы, декоративные цепи, детали питьевых рогов компактной массой
встречаются на пространстве от устья Десны до Роси. Изобилие этих драгоценностей в
ближайшем окружении Киева одно время наталкивало на мысль о местном их
изготовлении90, но Х.А. Моора убедительно показал их прибалтийское происхождение и
широкий ареал от Немана до Оки и от Финского залива до Киева91. Учитывая активное и
сравнительно быстрое колонизационное движение V в. как раз из тех славяно-балтийских
областей, где бытовали вещи с эмалью, следует сделать два (не исключающих один другого)
вывода: во-первых, в киевской округе могли оседать семьи северных дружинников, а во-

21 Бернштейн С.Б. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М., 1961. С. 73–75. Автор отмечает
ряд болгаро-балтийских изоглосс. После новых топонимических и археологических работ этот тезис становится
прочнее, т. к. теперь область древних балтов рассматривается не только как земля жителей Балтики, а как
широкая зона расселения балтов по всему Днепровскому бассейну, где происходило на протяжении нескольких
веков смешение их со славянами. На территорию будущей Болгарии попадали славяне-анты, воспринявшие
ранее, в зоне своего расселения в Поднепровье, ряд балтских языковых элементов.
вторых, предметы с эмалью могли быть частью платы за право прохода через землю Полян.
Главные центры «смысленных и мудрых» полян находились южнее Киева, на Роси и на
Тясмине, где складывалась богатая дружинная культура, особенно проявившаяся в VI в.92 Ее
демократический полюс представлен более широкой (географически) пеньковской
культурой, а дружинный, аристократический полюс — оружием, серебряными височными
украшениями, пальчатыми фибулами, заимствованными в Причерноморье. Возможно, что
создатели дружинной культуры Среднего Поднепровья носили имя русов, обитавших на
северо-запад от азовских амазонок; пеньковскую культуру убедительно связывают с антами,
занимавшими «неизмеримые пространства» севернее Азовского моря и атаковавшими
Византию. Русский племенной союз был, по всей вероятности, прочным ядром антских
земель с подвижным населением. В составе русов могли быть и потомки тех праславян,
которые в свое время входили в условную «Скифию» — наибольшее количество
земледельческих крепостей скифского времени находилось в бассейне Тясмина (летописной
Тисмени), где впервые были обнаружены древности пеньковского типа.
Как известно из летописи, поляне и русы некогда слились воедино, образовав общий
племенной союз: «Поляне, яже ныне зовомая Русь». Но и во времена летописца еще знали
полян, заслоненных русами:
«И до сев братия (Кий, Щек и Хорив) бяху поляне… от нихъ же суть поляне Кыеве и до
сего дьне»93. Мы не знаем достоверно, в какое время произошло объединение киевских
полян с русами (по Роси и Тясмину), но наиболее вероятной является эпоха накануне и во
время балканских походов славян, когда Среднее Поднепровье было и перепутьем северных
племен, и местом формирования новых союзов, и исходной точкой походов, устремленных
«в тропу трояню чрес поля на горы». Консолидацию важнейших славянских племен
ускоряла и внешняя опасность — появление в степях «обров» — авар, разгромивших
дулебов.
Русско-полянская земля устояла и сохранила свою независимость в VI в. Крепость близ
устья Десны на днепровских высотах была исторически необходима. Князь, создавший ее,
опираясь на среднеднепров-ские дружины полян, руси и «северы», получал известную
власть над всеми теми племенами, стержневые реки которых текли к Киеву: древлянами
(Ирпень, Тетерев), дреговичами (Припять, Днепр), кривичами (Десна, Днепр), северянами
(Десна с Сеймом) и радимичами (Сож).
В конце V — начале VI в. наряду с прежними неукрепленными селищами в землях
Кривичей, Дреговичей, Радимичей появляются укрепления, небольшие острожки; примером
может служить городище Коло-чин на Днепре выше устья Припяти. Исследователи
полагают, что эти острожки служили не для постоянного проживания в них, а лишь как
убежища на случай опасности; население жило постоянно в деревнях, расположенных
иногда у самого острожка или поодаль от него. Факт почти одновременного возникновения
сотен укрепленных острожков на огромной территории в высшей степени примечателен —
появилась какая-то опасность. Едва ли речь может идти о внешней опасности типа аварского
или хазарского нашествия — здесь, в глубине непроходимых лесов и болот, появление
кочевников невозможно. Вероятнее всего, эту повсеместную опасность, заставившую
строить «грады» — укрепления, убежища, следует видеть в изменении социальных условий
как внутри перечисленных племенных союзов, так и по соседству с ними.
Прежде всего это рост дружин и стратификация дружин по племенной
принадлежности: дружины и князья мелких племен, входивших в федерацию, и дружины
самой федерации того обширного союза восьми-десяти племен, который имел и свою
«столицу» и своего князя, как об этом и пишет Нестор, называя «свои княжения» у Полян,
Древлян, Дреговичей, Полочан, Словен. Опасностью было появление в землях того или
иного первичного племени не столько своих племенных дружинников (без ведома которых
нельзя было и «град» воздвигнуть), сколько «великого князя» всех кривичей или всех
дреговичей с дружинами с целью поборов. Эти князья племенных союзов (княжений) при
переходе от высшей ступени родо-племенного строя общества к государственности должны
были широко пользоваться такой полупервобытной формой, как полюдье. Можно думать,
что в древлянском княжении было свое полюдье, в кривичском — свое и т. д.
Киев возникает одновременно не только с массовым продвижением на юг, с созданием
мощного племенного союза Полян-Руси, но и с интереснейшим процессом создания
городищ-острожков на большой территории, служивших то ли убежищами от ставших
воинственными соседей, то ли укрытиями от племенных дружинников или же узловыми
пунктами княжеского полюдья. Следовательно, Нестор имел право поставить в один ряд
вопрос, «кто в Киеве нача первее княжить», с вопросом о становлении государственности,
«како Русская земля стала есть». Не будем упрекать средневекового историка за то, что
начало процесса феодализации он принял за окончательное оформление государства — он
уловил то, что не всегда улавливают современные нам историки: важный переломный
момент в социальной природе восточнославянского мира. Этот переломный момент он
символически изобразил как основание Киева в земле Полян.

Торговый, а может быть, и таможенный пункт у киевских высот существовал задолго


до постройки князем Кием «града», получившего его имя. Как назывался этот «докиевский»
Киев?
Константин Багрянородный и на этот счет сообщает интересные сведения. Рассказав о
том, что ладьи-однодревки сходятся к Киеву из Новгорода, Смоленска, Чернигова, цесарь
пишет, что все они «собираются в киевской крепости, называемой Самбатас (Σαμβατας)».
Император хорошо знал Киев и упоминал его неоднократно, но в данном случае назвал,
очевидно, какую-то часть города, связанную с рекою, гаванью, затоном. Уже высказывалась
мысль: не является ли название киевской крепости Самбат древним именем торгового
пункта, подступавшего (судя по находкам римских монет на Подоле) к самому Днепру? Это
могла быть одна из небольших гор, расположенных близ Подола. Этимология слова
неясна94.
Большой интерес представляет сопоставление легенды о трех братьях-строителях
города с реальной топографией киевских высот. Конфигурация правого берега Днепра в
районе Киева с его оврагами, мысами и крутобокими останцами является результатом
древних размывов коренного берега как потоками Почайны и Глубочицы, так и водами
древней Десны, оттеснившими воды Днепра к правому берегу. Высокий берег Днепра на
территорий Киева тянется с юго-востока на северо-запад, отступая от реки в том месте, где
Днепр образует луку. Здесь в Днепр широким устьем впадает Почайна, представляющая
собой превосходную гавань — затон. Полукруглое низменное пространство между Почайной
и высоким правым берегом носило название Подола и было заселено еще в первые века
нашей эры. Если смотреть на киевские высоты со стороны Почайны, то слева направо (с
юго-востока на северо-запад) открывается следующая обширная панорама: на левом ее краю
мыс основного киевского плато, по летописной терминологии, просто Гора. Она носила
название Андреевской, или Старокиевской. Коренной берег отступает далее вглубь плато, на
запад, почти перпендикулярно Днепру и образует мысы, овраги и останцы (Дитинка,
Копырев конец или Клинец, и др.). Овраги были использованы гончарами и кожевниками.
Прямо за Подолом, окаймляя его с юго-запада, находились вытянутые в одну линию три
горы: южная, ближайшая к Горе, — Замковая гора (Киселевка, Фроловская гора); далее на
северо-запад — Щековица, а за ней, в наибольшем отдалении от Днепра, — Лысая гора
(Юрковица, Иорданские высоты).
Между этими четырьмя горами исследователи и распределяли «грады» трех героев
летописной легенды. Конечно, при анализе тех приурочении, которые производились в связи
с легендой о трех братьях, следует исходить из того, что двое из них могли получить свои
имена от существовавших местных топонимических названий. Впервые такое
предостережение сделал еще В.Н. Татищев22. Большинство исследователей сходится на том,

22 Татищев В.Н. История Российская. М.; Л., 1963. Т. II. С. 200: «Что же имена князей от урочищ или предел
что город Кия это — Андреевская гора, город Щека — Щековица, а город Хорива — или
Лысая гора или же Замковая гора.
Щековица не вызывает сомнения потому, что так она называлась в эпоху Мономаха
(«идеже ныне зоветься Щековица»), так ее именовали в XVII в.95, так она называется и в
настоящее время.
Хоревица, с которой связали имя третьего брата, определяется различно. Ни
летописной, ни более поздней традиции нет. Возможно, следует присоединиться к давнему
мнению В.Б. Антоновича (поддержанному М. К. Каргером и П. П. Толочко), что Хоревица
— это Лысая гора. Судя по своеобразному наименованию, это была одна из тех ритуальных
гор, на которых, по народному поверью, проводили свой шабаш киевские ведьмы. Рядом с
Лысой горой находился огромный языческий курганный могильник23. Хоревица, названная
в армянской записи Хореан, в поздних источниках XVI–XVII вв. отождествлялась с
Вышгородом96. Теоретически это можно допустить, т. к. в той же армянской записи только
Хореан отмечен как город, находящийся «в области Палуни» (Полян), т. е. как бы в стороне
от городов старших братьев. Город (или область) Хореван знает Ибн-Русте, упоминая, что
здесь русы размещают пленных славян97. Но Вышгород ли это или гора Хоревица
(Юрковица) в Киеве, остается неясным.
Сложнее обстоит дело с городом основного героя легенды — Кия. Не оспаривая
единодушного мнения исследователей о том, что город построен на Андреевской,
Старокиевской горе, где впоследствии на протяжении четырех столетий (с IX по XIII)
находился центр жизни Киева, следует внести совершенно необходимую поправку: крепость
на Андреевской горе была не первичным, а вторичным местом пребывания князя Кия. Это
непреложно следует как из русской летописной записи, так и из армянской записи Зеноба
Глака в «Истории Тарона».
Вглядимся внимательнее в летописный текст.

«И сидяще Кый на горе, идеже ныне увоз Боричев… И сътвориша градък во


имя брата своего старейшего и нарекоша имя ему Кыев»98.

Здесь совершенно ясно речь идет о двух разных ситуациях: 1. Резиденция Кия на
какой-то горе близ Боричева взвоза. 2. Постройка городка во имя Кия (местоположение
городка не указано)» Во всей литературе об основании Киева указание летописца на
«Боричев увоз» понимается как не подлежащее сомнению указание на Старокиевскую гору,
где в X в. был город Владимира, а в одном из его углов археологами еще в 1908–1910 гг.
выявлены следы небольшой крепости конца V–VII вв., справедливо сопоставляемой с
«градком» времен Кия. При этом молчаливо подразумевалось, что и гора, на которой сидел
Кий до постройки градка, и место, где этот градок воздвигнут, являются одним и тем же
топографическим пунктом.
Обратим внимание на то, что если принять такое отождествление горы Кия и града
Кия, то крайне странно будет выглядеть топографическое пояснение летописца Никона:
«там, где ныне Боричев увоз». Подходит ли оно к древнейшей части Киева на Старокиевской
горе? Ведь здесь находились каменные княжеские дворцы, стояла Успенская Десятинная
церковь («Святая Богородица»). Для того чтобы пояснить киевлянам XI в. местоположение
крепости Кия, вполне достаточно было бы такого общеизвестного ориентира, как
Десятинная церковь, примыкавшая вплотную к засыпанному рву древнего градка Кия.

вымышлены, того во многих историях с избытком видим».

23 Языческий ритуальный характер данной горы явствует из описания событий 980 г., когда Владимир,
подступая к Киеву, «обрывся на Дорогожичи, межю Дорогожичьмь и Капичемь; и есть ров и до сего дьне».
Капичь, очевидно, «капищь» — языческий храм. Лысая гора — соседняя с Дорогожичами, ближе к Киеву;
здесь капище было вполне уместно.
Летописец, воскрешавший прежнюю топографию Киева, именно так и поступал в других
случаях, пользуясь сопоставлениями с самыми заметными городскими ориентирами.
Церковь Ильи определена «яже есть над Ручаем, конец Пасынъче беседы и Козаре»;
построенная Владимиром церковь в Херсонесе — как находящаяся «на месте посреди града,
идеже торг деют корсуняне». Битва с печенегами в 1036 г. локализована на поле, «идеже
стоить ныне святая Софья». Использована в качестве ориентира и Десятинная церковь, но с
ее помощью отмечается не городок Кия, а местоположение бронзовой квадриги,
привезенной из Корсуни и поставленной «за святой Богородицей». Определяя
местоположение терема Ольги, летописец снова упоминает Десятинную церковь: «за святой
Богородицей над горою», т. е. прямо на месте древнего городка Кия.
Если бы летописец Никон, делая свои топографические примечания, хотел обозначить
малый городок Кия, достоверно определенный археологами как часть Владимирова города
(«за святой Богородицей»), то он и воспользовался бы непременно указанием на хорошо
знакомый киевлянам храм. Летописец же предпочел определить место первичной
резиденции Кия не тем или иным городским ориентиром, а дорогой, идущей вне города, по
его окрестностям. Это настолько странно, что заставляет искать эту резиденцию где-то за
пределами летописного киевского кремля, там, куда может вывести Боричев увоз.
Местоположение Боричева увоза определялось в деталях различно, но после
специального исследования Д.И. Блифельда можно уверенно считать его тождественным
современному Андреевскому спуску, начинающемуся невдалеке от городища VI–VII вв.99
Наиболее доказательным этот автор считает сообщение грамоты 1694 г. о том, что в пользу
Трехсвятительской церкви должны давать «куницу» киевляне, живущие «под горою и на
горе… почав от церкви Воздвиженской даже до фортки острожской в ров Боричев по взвоз
Рождественский»100. По упомянутому выше плану Киева 1695 г.101 эта куничная дань
налагалась на жителей города по обе стороны от «Киевских ворот и киевского вывода»;
Боричев ров, таким образом, совпадает с современным Андреевским спуском, обходящим
Андреевскую церковь с запада. Урочище Боричев упоминается в летописи под 945 г.; послы
древлян к Ольге «присташа под Боричевом в лодии». При свержении идолов в 988 г. князь
приказал Перуна «влещи с Горы но Бори-чеву на Ручай». «Ручай» протекал посреди Подола
и вливался в По-чайну у самого ее впадения в Днепр.
Последний раз в средневековых источниках Боричев упоминается в 1185 г. в «Слове о
полку Игореве»: «Игорь едет по Боричеву к святей богородици Пирогощеи». Князь Игорь
уезжал из Киева (где он просил помощи у великого князя) к себе в Северскую землю. Он
ехал из княжеского дворца и из города вниз по Боричеву спуску к Пирогощеи, находившейся
посреди Подола. План 1695 г., на котором нанесены и дороги, помогает представить путь
Игоря к Пирогощеи: дорога идет от Киевских ворот вниз прямо к Замковой горе (Киселевка)
и от ее южной оконечности поворачивает резко на северо-восток именно к месту бывшей
Успенской Пирогощеи церкви102. За 500 лет путь по Боричеву не изменился.
Возможно, что с именем Боричева связан не только непосредственный спуск с горы, но
и дальнейший путь мимо Замковой горы через Подол к Днепру. На это намекает и
упоминание пристани под Боричевом (945) и последний путь идола Перуна к Ручаю и
Днепру (988). Возможно, что после спуска с горы («увоза») путь по ровному месту
назывался «током». Боричев ток — улица, сохранившая это архаичное наименование, идет
от подножия Андреевской горы к подножию Замковой. Важно отметить, что почти во всех
случаях «Боричев» (сначала «увоз», а потом «ток») связывается топографически с Замковой
горой, у подножия которой Боричев путь сворачивал к Пирогощеи24.
Замковая гора, лишенная таких общеизвестных ориентиров, как Десятинная церковь,

24 В далекой древности Боричев путь мог начинаться у Замковой горы как путь к Днепру-Борисфену.
Население здесь жило уже в те времена, когда приезжающие с юга купцы еще называли Днепр его древним
скифским именем Борисфен. Не связаны ли топонимы «Боричев увоз» и «Боричев ток» с именем Днепра —
Борисфена?
или Софийский собор, могла быть обозначена летописцем для опознания ее киевлянами XI в.
близостью к наезженной дороге, ведшей из княжеского кремля к пристани и
соприкасавшейся с Замковой горой. Это и наталкивает на логический вывод: гора, на
которой «сидел Кий» до постройки «градка», — это и есть Замковая гора. Такой вывод
полностью подкрепляется наличием мощного культурного слоя на замковом плато; слой
содержит как зарубинецкий горизонт с римскими монетами, так и горизонты V–XI вв. с
византийскими и восточными монетами V–X вв. (начиная с фолиса императора Анастасия —
498–518 гг.).
Замковая гора выделялась в V–VI вв. из всех киевских высот, заселенных в то время.
Не касаясь совершенно никаких исторических соображений (что в данном случае даже
хорошо, т. к. обеспечивает независимость суждений), П.П. Толочко констатирует: «Как
показывают материалы, местом древнейшего поселения была Замковая гора… Не
исключено, что именно она являлась тем древнейшим городским ядром-плацдармом, из
которого произошло заселение окружающих возвышенностей»103. В.сочетании с
приведенными выше разысканиями эта археологическая констатация приобретает особый
интерес.
Продолжим анализ топогидронимики Киева. Крепостные ворота, выводящие на трассу
Боричева увоза на плане 1695 г., носили своеобразное название «Киевских». Обычно ворота,
как и дороги, именуются в связи с тем пунктом, к которому они ведут. В московском
Земляном городе, например, ворота назывались по городам: Смоленские, Тверские,
Серпуховские и т. п. «Киевские» ворота в Киеве вели на Замковую гору, которую в данном
случае следует понимать как «Киевскую гору». Возможно, что историческая традиция здесь
преобладает над представлениями киевлян XVII в. о Подоле как основной части Киева.
Важным топографическим аргументом в пользу отождествления Замковой горы с
резиденцией Кия является ручей Киянка. Он вытекает не от оврагов Андреевской горы, а
много западнее — из оврага между горой Детинкой и Копыревым концом. Течет Киянка
сначала на север, омывая юго-западную часть подошвы Замковой горы, а затем, огибая
Замковую гору, идет по Подолу, впадая в Глубочицу. Таким образом, основная часть течения
Киянки связана с таким ориентиром, как Замковая гора. Откуда ж Киянка получила свое имя,
если от градка Киева она отстоит достаточно далеко и ни истоком, ни течением с ним не
связана? Ответ подсказан предыдущим: речка Киянка получила свое древнее имя от
первоначальной резиденции князя, от той горы, на которой Кий пребывал до постройки
крепости на Горе, т. е. по Замковой горе, которую теперь мы еще более уверенно можем
считать первоначальным Киевом.
Замковая гора со всех сторон окружена надежными «киевскими» ориентирами: с запада
и с севера ее омывает Киянка, несомненно связанная с Кием, а с юга и востока к ней
подходит тот Боричев путь, при помощи которого летописец Нестор в 1070-е годы обозначил
местоположение горы, где в свое время «седяше Кый». Керамика корчаковского типа,
ранние формы которой датируются концом V–VI вв.104, и византийские монеты конца V в.
определяют время возобновления жизни на «Киевой горе». Таким образом, историко-
топографические разыскания позволяют уверенно отождествлять первоначальную
резиденцию Кия (а может быть, и его предков?) с Замковой горой (Киселевкой, Фроловской
горой). Она на какой-то отрезок времени предшествует постройке городка на Андреевской
горе105.
Не противоречит ли мысль о двух разных резиденциях Кия летописному
свидетельству? Рассмотрим его текст с этой точки зрения. Первый этап: Кий находится на
горе, где во времена летописца (середина XI) проходил «увоз Боричев»; Щек — на горе,
носившей и во времена летописца название «Щековица»; гора Хоревица названа по третьему
брату. Второй этап: построен городок во имя Кия; около крепости — «лес и бор велик», где
охотились на зверей. По смыслу легенды, три горы трех братьев были неукрепленными. Близ
новопостроенного градка был лес, о котором нет речи при описании трех гор. Очевидно,
крепость Кия находилась в ином месте, чем три горы.
Значительно более определенные данные мы получим, если обратимся к той армянской
записи киевской легенды, на которую впервые обратил внимание Н.Я. Марр. В этой записи
Зеноба Глака (VII–VIII вв.) два этапа строительства выражено четко. Первый этап: царь дал
власть трем сыновьям Деметра и Гисанея: «Куару, Мелтею и Хореану»;

«Куар построил город Куары и назван он был Куарами по его имени. А


Мелтей построил на поле том свой город и назвал его по имени Мелтей. А Хореан
построил свой город в области Палуни и назвал его по имени Хореан»106.

Второй этап:

«И по прошествии времен, посоветовавшись, Куар и Мелтей и Хореан


поднялись на гору Каркея и нашли там прекрасное место с благорастворением
воздуха, т. к. были там простор для охоты и прохлада, а также обилие травы и
деревьев. И построили они там селение и поставили они двух идолов: одного по
имени Гисанея, другого по имени Деметра»107.

К отмеченным Марром совпадениям (три брата, три города, лес и охотничьи угодья на
новом месте) можно добавить еще одно: Зеноб Глак говорит о постановке на новом месте
двух идолов, а мы знаем благодаря раскопкам В.В. Хвойко, что именно в городке Кия на
Андреевской горе в его средней части были обнаружены еще в 1908 г. два языческих
жертвенника; один из них простой, цилиндрический, а другой, расположенный рядом,
сложной эллиптической формы с четырьмя выступами по странам света. К сожалению,
разгадать славянскую первооснову Гисанея и Деметра пока не удалось108.
Главным выводом из сопоставления армянской и киевской записей является тот, что в
первичной основе древней легенды говорилось о двух этапах жизни на киевских высотах:
первоначально были заселены «Киева гора» (Замковая), Щековица и Хоревица. Имена
«братьев» Кия (эпическое требование троичности) заимствованы, вероятно, от названий двух
последних гор. Эта первоначальность заселения Замковой горы и Щековицы подтверждена и
археологически, особенно в отношении первой из них.
Замковая гора представляет собой сильно вытянутый с юго-востока на северо-запад
останец высокого берега, с крутыми обрывистыми краями, господствующий над пойменным
Подолом (высота над уровнем Подола — 40 м). По своему протяжению она равняется городу
Владимира на Андреевской горе, но Замковая — более узкая. По площади же (около трех га)
она в 3 раза превосходит градок Кия. По своему срединному положению эта гора
контролировала и гавань Почайну, и Подол, и побережье Днепра. Ее крутые склоны делали
ее неприступной крепостью. Здесь, вероятно, и находились Полянские князья до постройки
крепости на Андреевской горе. Замковая гора не была покинута в пору расцвета Киева, и
жизнь на ней продолжалась. На ее площади, помимо монетных находок IX–X вв., была
обнаружена даже какая-то кирпичная постройка, отнесенная Н.И. Петровым к X в.109
События V–VI вв., перекроившие карту Европы, начались где-то близ Киева, севернее
его и завершились в архипелаге Эгейского моря. Киев был воротами, через которые
проходили на юг дружины дреговичей, радимичей и полулитовцев — кривичей. В эти же
века происходил процесс усиления дружин, консолидации славянских племен; новые волны
кочевников делали опасной южную зону славянского расселения, да и сами славяне-
колонисты, вливавшиеся в южные степи, были достаточно беспокойной массой.
У приднепровского славянства появился еще один центр — Киев, укрытый лесами от
южных напастей и господствовавший над такой важной стратегической магистралью, как
Днепр. Все перечисленное предопределило важную историческую роль Киева и выдвинуло
его на главное место. Возникла потребность в создании новой крепости, и князь Кий строит
эту крепость на той горе, которая господствует над всеми старыми поселениями, на горе, с
вершины которой хорошо обозримо и устье Десны, и обводная старица Черторый, и далекий
Вышгород, возвышающийся над Днепром. Новая крепость, возникшая на рубеже V и VI вв.
н.э., невелика, она занимает всего два гектара, в ней нет еще ни ремесленных кварталов, ни
торговых площадей, но как капитанская рубка, она возвышается над старыми горами,
Подолом, пристанями и позволяет управлять складывающимся государством, границы
которого первоначально простирались от Западного Буга (г. Волынь близ современного
Грубешова) до Северского Донца и от Роси до Полоцка, а в дальнейшем охватили все
восточнославянские племена, предков украинцев, русских, белорусов.
У истоков древнерусской государственности стоит мощный союз племен Среднего
Поднепровья, объединивший вокруг себя десятки других племен. В этом союзе главную роль
играли поляне, слившиеся с Русью, очевидно, уже в VI в., а центром зарождавшейся
государственности стали киевские высоты полян: сначала «Киева гора» (Замковая,
Киселевка), а вскоре к ней добавился и «градок Киев» на Андреевской горе, где в наши дни
символично разместился Киевский исторический музей.

***

При написании этой книги, приуроченной к полуторатысячелетнему юбилею Киева,


мною частично использованы тексты следующих моих работ, опубликованных в 1950–1980-
е годы:
1. Древние русы. (К вопросу об образования ядра русской народности) / / Советская
археология. Том XVII. М., 1953.
2. Славяне и Византия в VI в. // Очерки истории СССР. М., 1958.
3. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.
4. Первые века русской истории. М., 1964.
5. Былины // Русское народное поэтическое творчество. М., 1969, 1-е изд.; М., 1978, 2-е
изд., с. 188–215.
6. Геродотова Скифия. М., 1979.
7. Смерды // История СССР. 1979. № 1,2.
8. Город Кия / / Вопросы истории. 1980. № 5.
9. Новая концепция предыстории Киевской Руси / / История СССР. 1981. №1, 2.
Радзивилловская летопись. Верхняя миниатюра: Святослав принимает побежденных
вятичей. 964 г. миниатюра: Святослав побеждает хазар. 965 г.

ЧАСТЬ 2.
ОБРАЗОВАНИЕ КИЕВСКОЙ РУСИ

2.1. ПЛЕМЕННЫЕ СОЮЗЫ VI–IX ВВ. НА ТЕРРИТОРИИ ДРЕВНЕЙ РУСИ

К VIII–IX вв. славяне занимали половину европейского континента — от Адриатики до


Верхней Волги и от Эльбы до верховий Дона. Восточная ветвь славянства населяла
значительную часть великой Русской равнины, доходя на севере почти до Финского залива, а
на юге — до Черного («Русского») моря в низовьях таких рек, как Дунай, Днестр и Днепр.
Историческим центром восточного славянства, определившимся еще во времена Геродота,
было Среднее Поднепровье с его тремя «скифскими» («сколотскими» — славянскими)
царствами VI–IV вв. до н.э. Именно здесь, в плодородной лесостепи, ярче всего проявляются
элементы прогрессивного исторического развития во все эпохи: здесь строились задолго до
Киевской Руси грандиозные «Змиевы валы», ограждавшие Поднепровье от кочевников;
здесь возникли три старейших города, упоминаемые договорами с Византией — Киев,
Переяславль, Чернигов; здесь, по-видимому, находились три города русов, упоминаемые
многими восточными географами как находящиеся на одной реке: Куяба (Киев), Славия
(Переяславль) и Арта (Родень-Родня) (см. Приложение 1). С этим же созвездием древних
городов связаны и три митрополичьих кафедры, созданные на Руси в XI в. Этими городами
обозначено исторически обусловленное ядро Киевской Руси.
Размещение восточнославянских племен подробно описано летописцем. Он не считал
нужным перечислять конкретные племена, которых было, по всей вероятности, около
полутора сотен, — летописец назвал крупные группировки, большие устойчивые союзы
племен, насчитывающие восемь-десять племен в своем составе и сохранившиеся в памяти
русских людей вплоть до XII в.
Имена племенных союзов в летописи резко делятся на две группы: одни из них
образованы как бы по географическому, земельному, признаку (Древляне, «Бужане») или же
отражают какую-то очень древнюю не этимологизируемую форму («Хорваты», «Север»).
Другие очень четко образованы по патронимическому принципу: «Радимичи» (от Радима),
«Вятичи» (от Вятка) и др.
Чрезвычайно интересно различие обеих групп в географическом отношении: названия
первой группы встречаются только в зоне древней славянской прародины, а названия второй
группы — в зоне позднейшего расселения, начавшегося в первые века нашей эры.
Зона прародины. Поляне размещались на берегах Днепра и Десны. Им принадлежали
Киев, Чернигов и Переяславль, составлявшие ядро Русской земли. В южной части этого
пространства на р. Роси и южнее по Тясмину мы должны искать поселения первичного
племени русов, распространившего свое имя на всю Полянскую землю: «Поляне, яже ныне
зовомая Русь».
В Среднем Поднепровье, в этом давнем историческом центре, происходило много
различных событий, которые могли перекраивать и изменять племенной состав того или
иного племенного союза в этом регионе. Возможно, что термин «поляне» в более раннее
время отражал какую-то иную консолидацию славянских племен, чем та, которая
образовалась примерно в VI в. под гегемонией племени русов-росов.
Восточными соседями полян были северяне, занимавшие лесостепное Левобережье
Днепра. «А друзии седоша по Десне и по Семи и по Суле и нарекошася Север», — писал о
них летописец. Земля Северян очерчена такими топонимами, хранящими память о них, как
Новгород-Северский, Севск, Северский Донец. Южная граница северян была южной,
степной границей Руси и славянских поселений вообще. Археологические материалы
помогают уточнению расселения славян110.
На запад от полян располагались древляне, давние враги полян, «обижавшие» их после
смерти князя Кия. Их городами были Овруч, Искоростень. Древляне занимали южную часть
бассейна Припяти, ограниченную с запада р. Горынью, а с востока Ирпенем111.
В географию славянских племенных союзов западнее древлян судьба вносила много
изменений, связанных с аварским натиском VI–VII вв. Летописец знал о них и отразил в
своем тексте:
1. «Дулеби же живяху по Бъгу, къде ныне Велыняне».
2. «Бужане, зане седоша по Бугу, послеже же Велыняне»112. Расшифровка этих
летописных фраз затруднена тем, что в ближайшем соседстве друг с другом существуют две
реки с одинаковым названием — Буг Южный и Буг Западный; они почти соприкасаются
своими верховьями. Летописец не указал, какой именно Буг он подразумевал в том или ином
случае. Город Волынь, общеплеменной центр волынян, находился на левом берегу Западного
Буга; следовательно, дулебы, восточные соседи белых хорватов, обитали когда-то в
верховьях Западного Буга, где во времена летописца («ныне») были волыняне и город
Волынь. В VI–VII вв. на дулебов напали авары («си же Объри воеваша на Словены и
примучиша Дулебы…»). Дулебский союз на Буге распался, а дулебские племена
переместились на запад и вклинились в чешские и польские племена. Смена племенных
союзов на Западном Буге выяснена: разбитых аварами дулебов заменил новый союз,
принявший имя волынян. Во второй летописной фразе река Буг написана иначе: не «Бъг», а
«Буг»; можно допустить, что на Южном Буге был союз племен «Бужане», который в
дальнейшем влился в соседний союз волынян и принял его имя. Возможно, что это второе
отражение процесса интеграции союзов племен — поляне объединились с русами, а бужане
с волынянами. Это вполне естественно для бурной эпохи VI–VII вв.
Хорватами в Прикарпатье и волынянами по Западному Бугу заканчивалась на западе та
широкая полоса восточнославянских племен, которая шла в лесостепи по древним землям
славянской прародины.
Зона расселения и ассимиляции. Колонизационное движение славян шло как в южном,
так и в северо-восточном направлении. На юг от «прародины» в VI–VII вв. изливались
огромные массы перемешанных между собой восточнославянских племен. Возможно, что
некоторые союзы племен расщеплялись и часть оставалась на старом месте, а часть заселяла
завоеванные византийские земли. В пользу этого свидетельствует наличие повторяющихся
названий:
ДРЕГОВИЧИ на Припяти — ДРАГОВИТЫ на Балканах ; на р. Быстрице; на Марице
СЕВЕРЯНЕ на Десне и Сейме — СЕВЕРЯНЕ на Нижнем Дунае
г. СМОЛЕНСК — СМОЛЯНЕ на р. Мсте
Часть колонистов могла оседать не на Балканах, а поблизости от старых славянских
земель, в юго-западном углу Причерноморья, где лесостепная зона подходила почти к
самому морю. Таковы, вероятно, были уличи и тиверцы, которые первоначально жили по
Южному Бугу и по Днепру «оли до моря», а в дальнейшем «седяху по Дъестру и приседяху к
Дунаеви… И бе мъножьство их»113. Это о них, очевидно, говорили византийцы, упоминая
русов «еже живяху в Евксинопонте», т. е. на берегу Черного (Русского) моря.
Колонизация в южном, степном направлении трудноуловима, но ряд разрозненных
сведений у нас все же есть: то восточный историк упоминает, что арабский полководец
Мерван в 737 г. пленил 20 000 славянских семей где-то в Приазовье, то Нижний Дон
географы назовут «Славянской рекой», то упомянут о том, что Азовское море является
крайним пределом славян.
По русским источникам мы знаем, что в степях, кроме иноязычных кочевников,
находились какие-то русские «бродники», возможно, предшественники позднейшего
казачества. Археологически южная колонизация почти неуловима. Славянские племенные
союзы на север от зоны славянской прародины формировались в течение нескольких
столетий как результат мирного постепенного проникновения славян в лесную зону, где
происходила медленная и тоже мирная ассимиляция ими местного литовско-латышского и
финно-угорского населения.
Обряд трупосожжения с наземным захоронением пепла в деревянном срубе (без
земляных насыпей-курганов) не оставил нам славянских погребальных памятников времен
ранней колонизации.
Подсечное и переложное земледелие, требовавшее постоянного перемещения
небольших родовых коллективов, врубавшихся в обширные северные леса, не содействовало
созданию больших устойчивых поселений, а недолговременные лесные заимки редко
обнаруживаются археологами. Получается так, что в ряде случаев славяне в силу своего
образа жизни и своих верований как бы прячутся от археологов в этой шапке-невидимке.
Поэтому процесс колонизации, шедшей в северном и северо-восточном направлении,
хорошо прослеженный по археологическим материалам зарубинецкого времени, в
дальнейшем теряет по временам свою четкость и опознаваемость.
Можно вполне допустить, что широкое стихийное расселение славян в лесной зоне не
вытесняло местные неславянские племена, а пополняло их территорию разрозненными
славянскими ячейками.
Сложение крупных племенных союзов могло не предусматривать полной этнической
чистоты и исключительности. В состав обширного союза могли, по всей вероятности,
входить как славянские, так и иноязычные объединения разного калибра — от отдельного
рода до целого племени. Вплоть до середины XII в. на р. Протве просуществовало какое-то
литовское племя «голядь», со всех сторон окруженное славянами: вятичами, кривичами и
радимичами. Летописец умолчал о нем в своем общем перечне самостоятельных племенных
союзов. Очевидно, голядь входила в один из соседних славянских племенных союзов.
Вероятно, такова же была судьба летописной «веси», на землях которой с очень давних
времен соседствовали славяне и финны-вепсы, сохранившиеся до наших дней114.
Непосредственно к зоне прародины с севера примыкают земли следующих племенных
союзов: дреговичей, радимичей и вятичей. Их летописные характеристики дополняются
подробными археологическими данными115: «А друзии седоша межю Припетию и Двиною
и нарекошася дрьгъвичи». Дреговичи занимали болотистое левобережье Припяти. Отсюда и
их имя — дреговичи — «болотники» от белорусского «дрыгва» — болото (может быть,
балтского происхождения). Наличие дреговичей — другубитов — за Дунаем, в горных
местностях, где нет никаких болот, может, во-первых, подтверждать мысль о выселенцах с
берегов Припяти, а во-вторых (если верно первое допущение), свидетельствовать о том, что
племенной союз дреговичей уже сложился к моменту колонизации Балкан. Соседями
дреговичей были радимичи; их разделял только Днепр: на правом, западном, берегу жили
дреговичи, на восточном — радимичи. Еще далее на восток жили вятичи.

«Радимичи же и Вятичи от Ляхов. Бяста бо дъва брата в Лясех: Радим, а


другый — Вятъко. И прешьдъша седоста Радим на Съжю и прозвашася Радимичи,
а Вятъко седе с родъмь своимь по Оце, от него же прозъвашася Вятичи»116.

Археология полностью подтвердила размещение одного племенного союза на Соже,


между Днепром и Десной, а другого — на верхней и средней Оке и Москве-реке. Польское
(«от ляхов») происхождение радимичей и вятичей ничем не подтверждено. Возможно, что на
летописном предании сказались какие-то воспоминания о первичной славянской
колонизации, начавшейся в первые века нашей эры и шедшей с юго-запада на северо-восток,
в бассейн средней Десны, откуда в равной мере славяне зарубинецкого времени могли
проникать и на радимичский Сож и на вятическую Оку. Загадочные «ляхи» могли появиться
в связи с тем, что колонизационный поток шел из Среднего Поднепровья, из земли Полян, а
у польских племен был значительный союз, называвшийся тоже Полянами (в бассейне
Варты). Патронимическую легенду мог сочинить один из летописцев, хорошо знавший весь
славянский мир.
Археология не только документирует описанный летописцем погребальный обряд
вятичей и радимичей (трупосожжение и прах в срубе), но и подтверждает родство этих двух
племенных союзов: долгое время, вплоть до Х-XII вв., женские височные украшения
(являющиеся надежным этнографическим признаком) радимичей и вятичей были сходны
между собой и резко отличались от украшений соседних племен.
Кроме того, археологический материал позволил наметить и у вятичей и у радимичей
локальные варианты, которые, очевидно, соответствовали конкретным племенам,
образовавшим союз (подробнее см. ниже).
Восточная граница вятичей доходила до Верхнего Дона в районе Воронежа.
Северные союзы племен — кривичи, полочане и словене новгородские — занимали
обширные пространства Валдайской возвышенности, Верхней Волги, Западной Двины и
бассейна озер Ильменя и Чудского. Самым значительным по территории был союз кривичей,
«иже седять на вьрх Вългы и на вьрх Двины, и на вьрх Дънепра; их же град есть
Смольньск…» В древности вся эта область была занята пралитовскими племенами.
Продвижение славян сюда было постепенным и малозаметным. Со временем местное
балтское население смешалось со славянами и было в известной мере ассимилировано ими,
но в самом названии этого огромного славянского союза племен, раскинувшегося в
широтном направлении почти на тысячу километров, сохранилось имя литовского
верховного бога Криве-Кривейте.
Особым небольшим племенным союзом были Полочане, всегда выделяемые
летописцем как самостоятельная единица. Они названы по небольшой речке Полоте,
правому притоку Западной Двины117.
Самым северным племенным союзом славян были Словене Новгородские. По одному
географическому примечанию, введенному в летопись, по всей вероятности, Сильвестром:
«Словене же, прешьдъше с Дуная, седоша около озера Илмеря и прозвашася своим
именьмь»118. Археологи предполагают, что ильменские славяне пришли с запада, с самого
восточного края западнославянского региона119. Это находит подтверждение в самом их
имени — «словене», согласно высказанному выше предположению обозначающему
«выселенцев из земли Вене» (западных венедов). Соседние с ними эстонцы (чудь) всех
русских называют «вене» (vana). На западе восточные славяне соприкасались со словацкими
и польскими племенами (вислянами, мазовшанами и др.). На северо-западе соседями были
литовские и латышские племена, а на берегу Финского залива славяне соседили с чудью-
эстонцами.
Вся северная граница и граница расселения славян на востоке шла в соприкосновении с
различными финно-угорскими народами: корелой, весью, чудью заволочской, мерей,
муромой, мещерой и мордвой. Собственно говоря, никакой устойчивой границы не было,
была подвижная зона славянской земледельческой колонизации, по следам которой
двинулась в дальнейшем русская государственность.
Славянские племена занимали в Восточной Европе примерно 700 000 кв. км. Природа
на этой огромной площади была крайне разнообразна и степень ее благоприятствования
человеку заметно убывала по мере продвижения на север. Это многовековое движение не
было поиском лучших земель и едва ли являлось результатом простого размножения, каких-
то демографических взрывов. Здесь действовали, по-видимому, две различных и не
связанных друг с другом причины: во-первых, создание социальной напряженности в период
полного созревания родо-племенного строя, а во-вторых, усиление натиска кочевников на
южные области, заставлявшие население уходить в леса. Первая причина действовала, по
всей вероятности, в эпоху балканских походов, но продолжала существовать и тогда, когда
пути на юг оказались перекрыты новым пополнением кочевников в степях; оставался только
путь в малонаселенные и обширные лесные пространства.
В природном отношении Восточная Европа делится на несколько ландшафтных зон.
Всю Русскую равнину по диагонали от Казани и почти до Львова рассекает граница леса и
лесостепи. Ширина лесостепной зоны, колыбели славянства, около 300 км. Лесостепное
пространство от Карпат до Дона было главной областью формирования предпосылок
восточнославянской государственности. Центром этого важнейшего участка лесостепи было
Среднее Поднепровье, «Русская земля» в понимании VI–VII вв. н.э. На запад от него лежала
Волынь, а на восток — Северская земля. Важнейшие древнерусские княжества
сформировались именно здесь, в плодородной, мягкой по климату лесостепной зоне:
Киевское, Черниговское, Переяславское, Волынское, Северское, Курское. Граница степной
зоны проходила примерно по линии Саратов-Харьков-Кременчуг.
Обширная зона лиственных лесов (с вкраплением боров) шла от лесостепи на север до
линии озер Ладожского и Онежского, а на востоке охватывала бассейн Верхней Волги и Оки.
В почвенном отношении лесная зона менее благоприятна, чем лесостепная. Среди
суглинистых и супесчаных почв лесной зоны выгодно выделялось Суздальское «ополье»,
черноземный остров в Северо-восточной Руси. За Волгой начиналась не менее обширная
таежная зона, простирающаяся до Белого моря. Она была хорошо известна русским людям
XI–XII вв., но массовая земледельческая колонизация ее в бассейне Сухоны и Северной
Двины началась только после татарского нашествия (может быть, вследствие его).
Неравномерность природных условий сказывалась на видах хозяйствования и его уровне.
Несмотря на то что древнерусское земледелие было достаточно документировано
письменными источниками (дань нередко взималась «от рала» или «от плуга») и данными
славянских языков, историки Киевской Руси долгое время почему-то полагали, что основой
славянского и древнерусского хозяйства была охота, а земледелие появилось будто бы лишь
тогда, когда оно отразилось в «Русской Правде», т. е. во второй половине XI в. (!), когда Русь
уже была покрыта сетью городов, украшенных дворцами, соборами, библиотеками, а поля и
нивы назывались «жизнью»120.
Вопрос об истинном облике славянского хозяйства исключительно важен при
рассмотрении проблемы возникновения государственности. Норманистов вполне устраивал
взгляд на славян как на первобытных звероловов, не знающих земледелия, — все культурные
навыки можно было приписать благотворному влиянию варягов, а за всеми славянами
закрепить ту характеристику, которую Нестор дал отдаленным предкам своих соседей
(заглядывая вглубь веков на сотни лет): «живяху в лесе, якоже всякый зверь».
В советской историографии Б.Д. Греков очень убедительно и весомо выступил против
такого вопиющего искажения исторической действительности, посвятив в своей известной
книге «Киевская Русь» большой специальный раздел «Место земледелия в хозяйстве
древней Руси»121.
Б.Д. Греков в своем анализе земледелия опирался на обильные археологические
материалы, вводя их в широкую науку. С тех пор количество этих материалов разных эпох и
из разных мест неизмеримо возросло. Появился целый ряд исследований, посвященных
истории земледелия122.
В настоящее время не подлежит сомнению высокий уровень земледелия у
среднеднепровских праславян-сколотов еще во времена Геродота (V в. до н.э.). Помимо
археологических находок деревянных пахотных орудий (рало, плуг), об этом убедительно
говорят два сообщенных Геродотом факта: днепровские славяне — «борисфениты»
экспортировали хлеб в Грецию, а их священным предметом, объектом общесколотского
культа, была золотая модель плуга и упряжки (ярма) для пары волов. Большой интерес
представляют огромные ритуальные кострища скифского времени (так называемые
«зольники»), в которых находят любопытные увеличенные модели зерен, изготовленные
древними пахарями из смеси муки и глины и предназначавшиеся для каких-то магических
заклинаний будущего урожая. Моделировали зерна проса, пшеницы, ячменя, ржи, гороха и
бобовых, что дает нам важные сведения об ассортименте высеваемых за полторы тысячи лет
до Киевской Руси злаков. К этому списку следует добавить волокнистые — коноплю, а на
севере — лен.
Столь же высоко было развито земледелие в Среднем Поднепровье и в так называемые
«трояновы века», т. е. в эпоху Черняховской культуры II–IV вв., в века благоденствия
лесостепных славян, возобновивших экспорт хлеба в земли античного мира. Об экспортной
торговле говорит, во-первых, заимствование славянами римской хлебной меры — четверика-
квадрантала (26 л), а во-вторых, огромное количество кладов римских монет, зарытых в
южной части территории восточных славян.
К этому времени появилось такое пахотное орудие, как «рало с полозом». Учитывая то,
что слово «пълугъ» лингвистически однородно слову «полоз», можно думать, что под
летописным словом «плуг» (как единица обложения) подразумевался не
усовершенствованный плуг в нашем понимании, а «рало с полозом», представлявшее тогда
шаг вперед в развитии сельскохозяйственной техники. Такое рало снабжалось железным
лемехом. В это же время появилось и чересло (плужный нож) для вспарывания дернового
слоя почвы. С успехами земледелия связано и появление ротационных жерновов,
заменивших собой первобытные зернотерки. Урожай убирали серпами. Показателем
высокого уровня агротехники приднепровских славян является интереснейший ритуальный
кувшин IV в. н.э., найденный на Киевщине. Он, очевидно, предназначался для языческих
молений о дожде, о которых говорит летопись применительно к полянам: «бяху же погане —
жруще (приносят жертвы) озером и кладязем и рощением…»123. Моления у озер или у
колодцев обычны для аграрной заклинательной магии: манипуляции с водой (например,
окропление земли «святой водой») должны были, по представлениям язычников, вызвать
дождь на поля. Эта мысль четко выражена автором одного из церковных поучений против
язычества, который именно в этом и упрекает своего современника: «ин требы кладет
студенцу, дождя искы от него» («а иной приносит жертвы источнику, стремясь получить от
него дождь»).
Кувшин интересен тем, что на нем тщательно, еще по сырой глине, изображен
календарь тех летних месяцев, когда колосья растут на ниве: от 2 мая (первые всходы) до 7
августа (жатва); в конце календаря изображены серпы и снопы, обозначающие конец
полевой жизни колосьев. В календаре отмечены такие языческие праздники, как ярилин день
(4 июня), Купала (24 июня) и перунов день (Ильин день 20 июля). Самым важным является
обозначение четырех периодов дождей, необходимых полям. Сличение этого календаря с
агротехническими разработками для Киевщины в XIX в. показало почти полное их
совпадение. А это означает, что приднепровские славяне за пятьсот лет до образования
Киевской Руси не только отлично знали технику возделывания своих полей, но и установили
уже оптимальные сроки дождей для своих яровых посевов. Здесь сами они были бессильны и
могли только обратиться к своим богам за помощью, но они точно знали, о чем им следует
просить богов124.
Высокий уровень земледельческой культуры в лесостепной полянско — русской зоне
документирован достаточно убедительно. Однако не следует думать, что соседняя лесная
зона не знала земледелия. Земледелие в лесах было известно еще в I тысячелетии до н.э., но
оно, разумеется, не достигало того уровня, на котором оно находилось в плодородном
Среднем Поднепровье125. Было бы крайне неосторожно резко разграничивать лесную и
лесостепную зоны в отношении их хозяйственных возможностей в период вызревания
славянской государственности. Различие было, и оно четко обозначено приведенными выше
примерами, но это различие скорее количественное, чем качественное. Одни и те же виды
хозяйственной деятельности были возможны тогда и в лесостепи, и в более северной зоне
лиственных лесов. И земледелие, и скотоводство (рогатый скот, кони, свиньи), и охота, и
рыболовство были доступны в I тысячелетии н.э. как славянину, жившему в черноземной
или лессовой лесостепи, так и славянину, поселившемуся в более северных районах. Разным
был объем урожая, разным было количество труда, затрачиваемого крестьянином на
распашку открытой земли или на расчистку земли из-под векового леса.
Историческая тенденция выражалась в выравнивании севера и юга. Упорный труд по
расчистке леса и лядин приводил к появлению в лесной зоне больших площадей
старопахотных земель, что уменьшало различие севера и юга и устраняло необходимость
больших родовых коллективов, которым под силу были эти первичные культиваторские
работы по вырубке лесных участков, организации грандиозного сожжения деревьев и
выкорчевке пней. Огни подсечного земледелия уходили все дальше и дальше на север,
раздвигая зону земледелия и оставляя после себя значительные пространства расчищенных и
распаханных земель, отвоеванных пахарями-пионерами у леса.
Хозяйство древнерусского крестьянина было комплексным независимо от того, велось
ли оно в лесостепной зоне или в лесной. Его нельзя представить себе без развитого
скотоводства, которое непрерывно существовало со времен широкого расселения
индоевропейцев по Восточной Европе в начале бронзового века. В лесной зоне тягловой
силой при вспашке была лошадь. Коневодство было высоко развито во многих регионах
Русской равнины126. Образ коня-кормильца, коня-друга, коня-вещего, доброжелательного
животного, помогающего человеку, наполняет русский фольклор с давних времен. Не
меньшее значение имел и крупный рогатый скот: мясо, молоко, кожа, рог и кость — все это
широко использовалось в хозяйстве. На юге же волы были тягловой силой пахарей, и
значение крупных рогатых еще более возрастало. Овцы и козы разводились главным образом
ради шерсти, но русский человек не забывал и о том, что голод можно утолить и «бараньим
ходилом», окороком.
Широко практиковалось свиноводство. Свиное мясо, ветчина, было ритуальным
кушаньем в такие торжественные дни, как празднование Нового года.
Очень важным разделом народного хозяйства было бортничество, добывание
пчелиного меда и воска из лесных бортей. Мед шел в дело и как сладкая приправа и как
сырье для изготовления крепкого хмельного напитка, известного с глубокой древности.
Более легкий напиток, общий многим индоевропейцам, — «ол» (эль, пиво) делался из
ячменя. Бортничество давало воск, необходимый для разных целей, но главным образом для
изготовления свечей127.
И на юге и на севере широчайшим образом применялось такое подспорье к основному
земледельческо-скотоводческому хозяйству, как охота и рыболовство. Охота имела два
направления: мясное, пищевое (лоси, олени, серны, медведи, лебеди, гуси, тетерева и т. д.) и
меховое (медведи, бобры, лисы, волки, белки, соболя, куницы и т. д.). С усилением
социальной дифференциации и особенно после включения славянской знати в
международную торговлю необычайно оживился спрос на пушнину, на воск и мед. Эти
статьи крестьянского приработка стали самыми доходными статьями дружинного экспорта.
Взимание дани «кунами» и «веверицами» вовсе не означало господства охотничьего
хозяйства у славян, а отмечало лишь целеустремленный интерес социальных верхов к
предметам вывоза, к выгодной статье заморского торга.

Главный успех развития производительных сил славянского общества заключался в


постоянном возрастании площадей земли, подготовленных для земледелия. Для того чтобы
рухнул родовой строй, нужен был переход от громоздкой и чрезвычайно трудоемкой
подсечной, «огневой», системы земледелия к вспашке одного и того же фонда
старопахотных, культивированных земель по двупольной или трехпольной системе.
Необходимо было не только накапливать лесные росчисти, «лядины», но и иметь более
совершенный железный и стальной инвентарь — топоры, тесла, лемехи, чересла и др.
VI столетие — время широкого выхода разных славянских племен па просторы степей,
морей и бесчисленных римских дорог — было полно таким количеством соблазнов за
пределами родной земли, что особых хозяйственных успехов внутри славянских территорий
мы не видим. Жили в наскоро построенных полуземлянках, никто особенно не заботился об
укреплении поселков, не было заметно серьезных сдвигов в ремесле; все было, очевидно,
подчинено мыслям о дальних сказочных землях, о сборах в походы и о переселении.
Хозяйственные успехи мы наблюдаем в VII–VIII вв., когда наступило значительное
успокоение. В это время усиленно сглаживался контраст между лесостепным югом и лесным
севером. И там и здесь совершенствовалась техника обработки железа и стали, что дало
ощутимые результаты к IX–X вв. Земледелие становилось повсеместно господствующей
отраслью хозяйства. Следствием земледельческого прогресса было то, что на смену большим
родовым коллективам в 100 человек приходило хозяйство одной крестьянской семьи, одного
«дыма», одного «рала» (плуга).
Кризис первобытнообщинного строя затянулся на несколько столетий; он постепенно
охватывал все большее пространство, проникая в северную лесную зону, где к IX в. тоже
появляются огромные земледельческие села площадью в несколько гектаров с хорошими
общими для всего села укреплениями. На севере вплоть до XII в. сохраняются родовые
кладбища членов единой кровной «верви». Таковы новгородские «сопки», «длинные
курганы» смоленских кривичей и засыпанные землей «столпы» вятичей.
Процесс выделения отдельных семей, «дымов», сказался в сооружении
индивидуальных и парных курганов, которые, появившись кое-где уже в середине I
тысячелетия, к концу его покрыли почти всю великую Русскую равнину. Переход от
родовых усыпальниц к курганам, насыпанным над одним или двумя (мужем и женой)
умершими, был отражением такого крупного исторического явления, как переход от
родового коллектива, имевшего общее подсечное хозяйство, к отдельной семье, «дыму»,
ведшему свое парцеллярное хозяйство на старопахотных землях, возделанных трудами
предков — «дедов», вынужденных сообща корчевать пни и расчищать лядины.
Распад родовых общин приводил к группировке хозяйственно самостоятельных семей
на основе принципа соседства. Рождалась соседская община, способная выдержать тяжесть
классовой организации общества. Уничтожение принудительного родового равенства и
замена родовой собственности семейной и личной вели к неравномерному накоплению
прибавочного продукта в разных семьях, к росту имущественного неравенства. Ослабление
родовых связей и превращение единого трудового коллектива в сумму самостоятельных
семей — «дымов» — сделало каждый «дым» более беззащитным, более доступным для
экономического и внеэкономического принуждения. Хозяйственная устойчивость каждого
отдельного крестьянского двора в условиях тогдашнего негарантированного урожая была
очень невелика. Каждое стихийное бедствие, каждый недород разорял тысячи семей, обрекая
их на голодную смерть или на возврат к забытому охотничьему быту. На место старой
общественной ячейки — рода — должна была встать новая структурная форма, придававшая
некоторую устойчивость обществу в целом. Этой формой явился феодальный двор с его
стадами скота, закромами зерна как для прокорма, так и на семена, с его запасами «тяжелого
товара» — продукции усадебных кузнецов, ковавших не только оружие, но и плужные
лемехи, чересла, топоры, удила. Феодалы-бояре не были благотворителями разорившегося
крестьянства; войной и голодом, применяя все виды насилия, выбирая наиболее слабые
участки внутри сельских «миров», они постепенно утверждали свое господство, порабощая
слабейшую часть общин, превращая общинников в холопов и закупов.
При всей неприглядности этой картины мы должны учесть, что превращение
свободного крестьянина в условиях неурожая, падежа скота, пожара и грозящей поэтому
смерти в закупа, во временнозависимого, было в какой-то мере добровольным актом.
Крестьянин мог бросить свой «дым» и уйти «полевать» — охотиться в лесу, но тогда он
отрезал себе путь к возвращению к прежней жизни земледельца, его судьба становилась
судьбой изгоя, насильственно выбитого из привычной, проложенной отцами и дедами колеи.
Наличие рядом с крестьянскими общинами прочно стоящего феодального двора давало
возможность выбора: можно было идти не в лес, а к боярину, к его тиунам и рядовичам,
просить у них «купу» — зерно, скотину, «железный товар» для поддержания своего
неустойчивого крестьянского хозяйства в тяжелую годину недорода, когда не оправдывались
дедовские приметы погоды и не помогали языческие заклинания Рожаниц и Даждь-бога.
Боярская усадьба была ячейкой нарождающегося феодального общества — здесь
накапливались людские и материальные резервы и создавались условия для расширения
производства.
Путь прогрессивного развития славянского общества неизбежно вел от родовых общин
и разрозненных «дымов» к вотчине с боярским феодальным двором в центре. Выделение
племенной знати началось задолго до оформления феодальных отношений.
«Миры», состоявшие из нескольких родовых коллективов, в свою очередь
объединялись в племена, или земли. Чем примитивнее был родовой быт славян, чем больше
была замкнутость «миров», тем слабее были внутриплеменные связи. Расширение росчистей,
распашек и земледельческих угодий («куда топор и коса ходила»), бортных ухожаев и
охотничье-рыболовческих «гонов», «перевесищ» и «езов» неизбежно приводило к
соприкосновению «миров», к спорам и распрям по поводу межей и «знамений», вызывало
все больше обращений к власти племенного веча или к суду племенного князя.
Процесс выделения отдельных семей из общего хозяйства рода и связанный с этим
выдел скота и инвентаря неизбежно приводил к спорам и сварам внутри рода, т. к. подобный
выдел ослаблял хозяйство рода и был своеобразным восстанием против прав родовладыки. В
этой борьбе «отцов и детей» старейшины родов применяли жестокие санкции вроде
изгойства, а стремящиеся к самостоятельности члены рода вынуждены были искать правды
где-то вне своего рода. Им трудно было найти эту правду в своем «миру», где вече состояло
из тех же родовладык, из «старой чади». Приходилось апеллировать к высшей инстанции —
к власти племенного князя, стоявшего над «мирами». Все это усиливало позиции
общеплеменных властей и делало их все более и более необходимым элементом
общественного устройства.

Русское войско. Миниатюра Радзивилловской летописи


Русское оружие Х-XII вв.

Общее развитие производительных сил, успехи земледелия, скотоводства и ремесла


увеличивали как общую сумму прибавочного продукта, так и в особенности долю,
получаемую «мирскими» и племенными властями — князьями, волхвами, воеводами.
Усиливалась роль межобщинного обмена и увеличивалось некоторое разделение труда
между отдельными «мирами», что в свою очередь укрепляло внутриплеменные связи.
Так как развитие родового строя никогда не представляло собой идиллической
картины, а было наполнено соперничеством родов и племен, военными столкновениями,
захватом «челяди» и жизненных запасов, то роль родовых и племенных дружин постоянно
возрастала по мере обострения противоречий и конфликтов, когда «восставал род на род»,
когда одно племя было «обидимо» соседями.
Изучение процесса возникновения классов неотделимо от вопроса об эволюции родо-
племенных дружин, приобретавших все большую и большую независимость от рядовых
соплеменников и даже от веча. Рост производительных сил позволял содержать все большее
количество воинов за счет общинных запасов и лучше снабжать их оружием и боевыми
конями. Это вело к нарушению первобытного равновесия и к возможности такого положения
внутри «мира», когда возросшая количественно группа воинов-«отроков», испытавшая
сладость побед и вольготной жизни за счет сородичей, отказывалась по истечении срока
своей военно-сторожевой службы вернуться в свои общины и не желала корчевать там пни и
пасти общинное стадо.
Илья Муромец, «крестьянский сын», как только почуял в себе силу богатырскую, так
пробыл на работе простого «оратая» только один день. Отпросившись у родичей («простите
меня со рожденного со места»), он отправился откапывать зарытые под камнем доспехи и
поехал в город служить князю в качестве дружинника. Слово «отрок» приобретало новый
смысл члена постоянной дружины, группирующейся вокруг князя. Изгои, лишенные доли в
общинном хозяйстве, были, вероятно, желанными гостями во дворах племенных князьков и
попадали здесь в состав «отроков». Таким образом, выдвижение части низовых элементов
родового общества шло рука об руку с усилением дружинно-княжеского элемента в системе
славянских племен.
Хорошим подтверждением тех новшеств, которые происходили накануне образования
Киевской Руси, является археологический комплекс у с. Хотомель на Волыни. Там, посреди
обширного селища VIII–IX вв., возвышается небольшое городище с поставленными по кругу
«хоромами» внутри его укреплений. Здесь нет еще богатого боярского дома, все постройки
скромны и однородны, но они уже несколько выделялись из ряда обычных построек. На этом
городище найдено много предметов вооружения и серебряных украшений. От такого
дружинного поселка, занявшего срединное положение в общине и обладающего
возможностями господства над ней, оставался только один шаг до феодального замка, до
укрепленного боярского двора, уже осуществляющего это господство.
Многогранный и сложный процесс распада родовых связей не ослабил, а укрепил связи
между «мирами» и делал все более прочной и реальной власть племенных князей.
Создавались возможности и потребности объединения отдельных племен в союзы,
достигавшие иногда значительных размеров и силы. Появилась многоступенчатая структура
родо-племенного общества эпохи его кризиса: родовые общины объединялись вокруг
погостов в «миры» (может быть, «верви»); совокупность нескольких миров представляла
собой племя, а племена все чаще объединялись во временные или постоянные союзы.
Временные союзы неуловимы для нас, т. к. они заключались на короткий срок, иногда для
одного совместного похода, а устойчивые постоянные союзы, просуществовавшие десятки и
сотни лет, нашли отражение в летописной терминологии, в топонимике и в археологических
особенностях отдельных славянских земель VI–X вв. Культурная общность внутри
устойчивых племенных союзов ощущалась иногда довольно долго после вхождения такого
союза в состав Русского государства и прослеживается по курганным материалам XII–XIII
вв. и по еще более поздним данным диалектологии.
Летописцу Нестору было известно 14 крупных восточнославянских областей, из
которых сложилось Русское государство.
К IX столетию ясно обозначилось сложение в ряде областей слоя русского боярства,
или «рыцарства». Письменные и археологические источники говорят нам не только о
существовании такого дружинного слоя, но и о значительной дифференциации внутри его, о
наличии простых воинов и богатой знати, владевшей таким количеством золота и серебра,
что иностранным купцам казалось, будто в землях Руси где-то есть серебряный рудник.
Богатый и знатный рус рисуется восточными авторами как воин, повелевающий слугами и
рабами; он одет в парчовый кафтан с золотыми пуговицами и высокую соболью шапку,
носит золотые обручи (гривны), подтверждающие его богатство и знатность. Знатный воин
отлично вооружен: у него есть боевой топор, нож, лук, доспехи, а у пояса висит меч,
подаренный ему, еще мальчику, отцом как символ воинственного наследства. Он —
владелец корабля, хозяин партии пленных и ценной пушнины; его доходы исчисляются
десятками тысяч серебряных арабских дирхемов (от каждых 10 тыс. дирхемов рус делает
своей жене подарок — серебряную цепь); признаком богатства является многоженство.
Запасы меда у некоторых богатых славян доходят до 100 бочек. Десятую часть своих военно-
торговых прибылей они уплачивают царю Руси.
Персидский Аноним, автор «Худуд ал-Алем», сочинения, написанного в первой
половине IX в., говорил о русах, что «одна часть населения у них — рыцарство».
Первобытность, дошедшая в своем развитии до самых высших ступеней, превращалась в
феодализм.

Период IV–IX вв. характеризуется следующими крупными историческими явлениями,


которые причудливо переплетались между собой в различных сочетаниях: во-первых,
продолжался и ширился кризис первобытнообщинного строя у значительной части
земледельческих и кочевых народов; во-вторых, обострился до предела кризис
рабовладельческого строя в рабовладельческих государствах; в-третьих, эта эпоха
ознаменовалась рождением новой формации, несравненно более прогрессивной, чем
первобытнообщинный строй или рабовладение, — феодализма.
У рабовладельческого строя и феодализма есть черты сходства и различия. В обеих
формациях существуют как свободные общинники, так и рабы, но последние при
феодализме не играли, разумеется, главной роли, хотя в период распада
первобытнообщинного строя, при переходе к феодализму, рабство в его патриархальной
форме имело весьма существенное значение в жизни общества. Различие между этими
формациями состоит в следующем: рабовладение основано на принудительном
использовании в господском хозяйстве труда рабов — людей, составляющих полную
собственность господина и не имеющих своих средств производства. Феодализм же основан
на принудительном использовании труда людей (крестьян), ведущих свое хозяйство и
обладающих средствами производства, кроме земли (принадлежащей господину).
Кризис первобытнообщинного строя происходил, разумеется, только там, где еще не
было рабовладения, в более северных областях с иными условиями ведения хозяйства и
расслоения общества. В свое время, когда в бронзовом и железном веках впервые на
территории нашей страны складывались классовые отношения, они родились на юге в форме
эксплуатации рабов. На севере, в степях и лесах не было условий для развития рабовладения,
не появились они и к изучаемому нами времени. Распад родовых общин, неравномерное
распределение прибавочного продукта, рост дружин и усиление власти племенных князей —
все это приводило в земледельческих лесных областях со сравнительно редким населением
не к рабовладельческим формам эксплуатации, а к феодальным.
Условия производства здесь были таковы, что не позволяли сконцентрировать большие
массы рабов и направляли возникавший господствующий класс на путь эксплуатации
общинников.
Основой производственных отношений при феодальном строе является собственность
господина на средства производства (в первую очередь на землю) и неполная собственность
на работника производства — крепостного крестьянина. Наряду с феодальной
собственностью существует общинная собственность на земельные угодья и единоличная
собственность крестьянина и ремесленника на орудия производства и на свое частное
хозяйство, основанная на личном труде. Класс феодалов — владельцев важнейшего средства
производства — земли — путем прямого насилия и экономического закабаления
крестьянства получал прибавочный продукт его труда — земельную ренту. На протяжении
развития феодального строя существовало три вида ренты: отработочная (барщина),
натуральная (оброк продуктами) и денежная, появляющаяся позднее двух первых. Для
феодализма характерно господство натурального хозяйства в деревне и в усадьбе феодала.
Центрами ремесленного производства и торговли были укрепленные города, в которых
наряду с работой на заказ развивалось и товарное производство, рассчитанное на рынок. В
городах существовали денежное обращение и ростовщичество.
Феодализм возникал в результате распада первобытнообщинного строя, достигшего
такого уровня развития производительных сил, при котором было возможно не общинное, а
индивидуальное хозяйство, а также в результате распада рабовладельческих отношений,
зашедших в тупик вследствие низкой производительности рабского труда, физического
вымирания рабов и постоянных восстаний угнетенных. Феодализм в обоих случаях
представлял собой прогрессивное явление, т. к., несмотря на барщину и феодальные поборы,
средневековый крестьянин был несравненно свободнее, чем античный раб. На место
коллективного труда общинников, объединенных лишь благодаря примитивности техники,
или на место труда бесправных рабов, приравнивавшихся господами к скоту, новая
формация поставила труд многих тысяч крестьянских семей, ведших свое хозяйство своим
сельскохозяйственным инвентарем и поэтому заинтересованных в результатах своего труда.
Для феодализма с его неразвитыми экономическими связями и экономической
самостоятельностью небольших областей характерно дробление политической власти,
которое буржуазные ученые ошибочно считали главным признаком феодализма. Отдельное
феодальное княжество или королевство представляло собой с самого начала объединение
сотен и тысяч более мелких земельных владений, каждое из которых являлось в известной
мере «государством в государстве». Феодал сам устанавливал размер и срок внесения оброка
крестьянами, характер барщинной работы, устанавливал наказания не выполняющим
повинности крестьянам. Феодал располагал для этого штатом вооруженных слуг,
являвшихся своего рода войском и полицией такого микроскопического «государства».
Самостоятельность отдельных феодальных владений приводила к стремлению
землевладельцев оградить их от всякого вмешательства со стороны государства, иметь
«иммунитет» (русское «заборонь») по отношению к княжеским или королевским
чиновникам, лишенных права въезда в эти владения.
Основных форм феодального землевладения было две: вотчинное землевладение —
полное наследственное владение землей, усадьбой и крестьянами с правом продажи земли,
раздела ее между наследниками, дарения и т. п., и поместье — часть населенных земель,
предоставленная крупным феодалом (или государством) во временное владение дружиннику
или управителю в качестве обеспечения и условия его военной или административной
службы. Кроме того, существовало крестьянское общинное и индивидуальное
землевладение, сохранившееся вдали от феодальных замков и городов, там, куда еще не
проникли феодальные отношения. Но эти области свободного крестьянского труда с каждым
десятилетием все более сокращались, и с появлением здесь феодалов крестьянское
землевладение превращалось в землепользование — земля становилась феодальной
собственностью.
Первичный процесс захвата земли феодалами и последующее взимание феодалами
земельной ренты, сопровождавшиеся применением вооруженной силы и закабалением
крестьян, например, путем предоставления займов в голодные и неурожайные годы, — все
это вызывало сопротивление крестьянства. Классовая борьба в эпоху феодализма была
направлена прежде всего против землевладельцев, а также против богатой городской
верхушки, жившей ростовщичеством. Классовая борьба велась непосредственными
производителями с целью оградить себя от непомерной, не знающей границ жадности
феодалов, отстоять право и возможность своего дальнейшего развития и большую долю
полученного своим трудом прибавочного продукта, чтобы не позволить феодальному
обществу вернуться к старым нормам эпохи рабовладения, когда рабы физически вымирали
от недоедания, а весь насильственно взятый у них прибавочный продукт не шел на
воспроизводство, а истреблялся на пышную, но бесполезную роскошь. В этом великое
прогрессивное значение классовой борьбы в эпоху феодализма, включая и ранние этапы
развития этой формации, когда установление феодальных отношений надо рассматривать
как передовое явление.
Феодальная формация существовала на, протяжении полутора тысяч лет; в России
феодализм, как это показано В.И. Лениным, длился тысячу лет — от IX до XIX в.128 На
своих начальных стадиях феодализм был прогрессивным общественным строем,
несравненно более передовым, чем первобытнообщинный, и более гуманным, чем
рабовладельческий строй. К концу своей тысячелетней истории феодализм принял жесткие
формы крепостничества, порою близкого к рабовладению. Это тормозило рождение новой,
капиталистической, формации и обостряло социальные противоречия.
На протяжении своей длительной жизни феодальный строй в России прошел несколько
фаз: первой фазой была раннефеодальная монархия, механически объединявшая старые
племенные союзы. Затем, около XI в., наступил период феодальной раздробленности, когда
кристаллизуются политические образования меньших размеров и первоначально на более
прочных основаниях. Политическая форма может быть двоякой: монархия с князем, королем
или каганом-ханом во главе или феодальная республика (как в Новгороде Великом) с
аристократическим боярским управлением.

Сопоставляя первую, начальную фазу сложения и развития феодальных отношений в


Западной Европе и в России, мы обязаны учесть существенные различия как в основных
слагаемых феодального общества там и здесь, так и в степени фиксированности социальных
и юридических отношений.
На Западе, в классических землях феодализма, существовало значительное наследие
римского рабовладельческого строя (латифундии, города, контингент рабов и колонов и т.
п.); у нас ничего этого не было — сколотское земледельческое общество (возможно,
рабовладельческое), равно как и славянское общество «трояновых веков» (возможно, тоже
рабовладельческое), не идут ни в какое сравнение с античной Галлией или Италией.
Второе отличие — вторжение и внедрение в рабовладельческое общество германских
племен с их общинным устройством. На славянских землях никакого иноплеменного и
иноукладного адстрата не было. Третьим отличием является то, что формирование западного
феодализма проходило под внимательными взорами целого сословия уцелевших от римских
времен грамотных юристов, нотариев, законодателей, оставивших огромные архивы
разнородных и очень важных для историков документов. Ничего подобного древняя Русь не
знала; лишь с конца IX в. появляются скупые летописные строки о важнейших событиях.
Глубинный процесс зарождения феодальных отношений в славянских землях лишен
подробной документации. В силу этого абсолютно неправомерно сопоставлять Западную
Европу и Русь по такому примитивному принципу, как наличие или отсутствие документов,
фиксирующих феодальные нормы. Нельзя путать жизненные явления как таковые и
отражение этих явлений в дошедших до нас записях, нельзя в этом случае сравнивать
наличие с отсутствием.
В том невыгодном положении, в каком находится историк Восточной Европы,
необходимо полностью использовать все виды источников и, исходя из общей обрисовки
государства Русь, попытаться создать условную и подлежащую дальнейшему уточнению
модель государства и его социальной стратиграфии.
Одним из путей проникновения во внутреннюю структуру такого огромного
комплекса, как Русь VIII–IX вв., может быть учет (и сопоставление с реалиями) десятичного
принципа членения общества, сохраненного нам отрывочно разными и разновременными
источниками.
Принцип этот в основе своей первобытно общинный (вероятно, первоначально военно-
учетный), но пережитки его прослеживаются вплоть до XV в. Применительно к эпохе
формирования Киевской Руси его можно осмыслить примерно так:
«Сто» — группа небольших земледельческих поселков, состоящих каждый примерно
из десяти домов. (Новгородские сотни XIII в. не подходят под это определение).
«Тысяча» — небольшая область, в древности, очевидно, соответствовавшая племени
(имена этих племен не сохранились). В XII в. известна «Сновская тысяча»; протяжение всей
реки Снови — около 100 км. На этом пространстве вполне умещается десять крестьянских
сотен. В составе «тысячи», как центр ее, должен быть город, во главе которого стоит
тысяцкий.
«Тьма» — (10 000). В древности, очевидно, обозначала союз племен, а в более позднее
время — большое княжество («Черниговская тьма», «Киевская тьма» и т. д.). Слово «тьма»
лингвистически близко к греческому обозначению области — «фема» (θήμα). Общее
устойчивое имя (например, «Радимичи», «Лютичи», «Кривичи») обозначало всю
совокупность первичных племен. Позднее «княжения» обозначались по главным городам:
союз племен — Кривичи; «их же град — Смоленск»; княжество называлось Смоленским,
«тьма» — тоже Смоленской.
Первобытная систематизация дальше союза племен не пошла. Даже Русь VII–VIII вв.
уже не имела числового обозначения: следующий порядок чисел 100 000, по-древнерусскому
— «легион», нигде в источниках не встречается как обозначение большой области.
Рождение новой формации представляло собою как бы два процесса, протекавших
одновременно, но на двух разных уровнях и постепенно смыкавшихся: в «сотнях» и
«тысячах» шло стихийно освобождение от родового закостенения, усиливалась
имущественная дифференциация, происходило усиление местной племенной знати и
возникновение замков. На верхнем уровне (союз племен и «союз союзов») происходило
оформление войска, складывалась военная иерархия, создавались крупномасштабные формы
эксплуатации «сотен» и «тысяч».
Младшее звено древнего десятичного деления — «сто» должно соответствовать
«верви» и позднейшему крестьянскому «миру» («мирской сход»), обозначая группу родовых
поселков, хорошо известных нам по археологическим данным VI–VII вв. Единицей
обложения (примерно в VII) был «дым»; в X в. новой единицей обложения стало «рало», т. е.
пахотное орудие парцеллярной семьи. В таком случае старую единицу «дым» следует
приравнять к «огнищу», к большой семье. Вот на этом хронологическом отрезке, между VII
и X вв., и происходил, очевидно, выдел парцелл из распадающихся родовых и
большесемейных коллективов. Экономическая неустойчивость парцеллы толкала простых
людей в случае неурожая к родовой и племенной знати за займом («купой») или в состав
клиентелы — челяди. Возникали отношения зависимости и господства.
К VIII–IX вв. складывается соседская община, археологическим выражением которой
явились более крупные поселки. К упоминавшимся роменско-боршевским городищам
уместно отнести слова восточного автора, информаторы которого проходили путем из
Булгара в Киев через область этих городищ примерно в начале IX в.: «И у них (у славян) есть
обычай строить крепости. Несколько человек объединяются, чтобы строить укрепление, т. к.
мадьяры на них постоянно нападают…» Здесь явно речь идет о соседских, а не родовых
связях.
Исключительно важен вопрос о захвате знатью разного рода общинных укреплений и о
постройке новых крепостиц замкового типа. Пока в нашем распоряжении есть только
несколько примеров VIII–IX вв. Проблема возникновения замков может быть решена только
после тщательного археологического изучения всех видов укрепленных поселений.
Важность такого изучения явствует из того, что феодальные (или протофеодальные) замки с
их запасами зерна, семян, «тяжкого товара» (железный инструментарий) являлись новыми
«узлами прочности» общества, утратившего старые родовые опорные пункты.

Родо-племенное общество в высшей фазе своего развития обладает столькими


признаками будущего феодального общества, что уловить грань между уходящей
первобытностью и утверждающимся феодализмом очень трудно. Затушевыванию этой грани
способствует и сохранение новым классовым обществом старой доклассовой терминологии;
в одно и то же слово вкладывался новый смысл, но у нас при чтении источников далеко не
всегда есть уверенность в том, как следует понимать тот или иной термин — в архаичном
или новом смысле. Слово «князь» («кънязь» от «кон» — начало, основа) первоначально
означало главу семьи (еще в XIX в. жених и невеста — «князь и со княгинею»), главу рода
или племени. Позднее — властелин феодального княжества. «Воевода» — предводитель
племенного войска; позднее — феодальный военачальник, наместник. «Отроки», «детские»
— молодежь племени, несущая сторожевую службу; позднее — военные слуги князя.
«Вервь» — родовая община, члены, которые связаны «вервью», «узами родства»; позднее —
соседская община. К первобытности восходят такие термины, как «дань» (дары), «изгои» и
«изверги» (изгнанники, изверженные родом), «мир» (община), «съмерды» (соумирающие с
властелином), «староста» (старейшина «съта» — поселка) и многие другие.
Для определения времени перелома необходимо уловить те явления, которые
оказываются результатом перехода количества в качество, которые приподнимаются над
широким, но малоприметным общим процессом накопления предпосылок классового
общества в каждом племени, в каждой группе поселков. Нужно обозначить явления,
интегрирующие отдельные звенья этого процесса.
Средневековые историки связывали начало государственности с принятием
христианства. Верно то, что в условиях средневековой Европы большинство новых
государств стремилось закрепить свое реальное существование принятием христианства, но
здесь церковниками следствие выдается за причину. Обращение в христианство аборигенов
Австралии или Новой Гвинеи никак не может являться показателем развития у них
государственности.
Историки нередко ищут внешние импульсы возникновения государственности:
указывают на набеги норманнов или на взимание дани со славян Хазарским каганатом как
начальную фазу русской государственности Норманны-варяги брали дань со славянских и
эстонских племен отдаленного северо-запада, но к возникновению Русского государства на
юге, к древней «Русской земле», это не имеет никакого отношения; на юге варяги были лишь
соучастниками походов славянских племен как 1/12 общего войска из девяти славянских и
двух финских племенных союзов (поход 907 г.).
Историческая роль Хазарского каганата VIII–IX вв. в судьбах Руси и славянства сильно
преувеличена в научной литературе. Хазары этнически занимали сравнительно небольшое
степное пространство в треугольнике, образуемом Нижним Доном, Нижней Волгой (к югу от
Волго-донской переволоки) и линией Керченский пролив-дельта Волги. Письменные
свидетельства самих хазар X в. удивительно совпадают в этом вопросе с археологическими
данными. Власть каганата распространялась на Крым, Приазовье и часть степных племен
между Донцом и Волгой. Слишком широкие выводы делались из перечня тех народов,
которые платили дань хазарам.
Данью, как известно, могут именоваться поборы в четырех случаях: при вхождении
«подданных» в состав государства, при наложении контрибуции на побежденных, а также
при уплате транзитными купцами из других стран проездных таможенных пошлин; наконец,
данью может быть назван откуп государства от назойливых наездов (так, Русь откупалась от
варяжских набегов и вплоть до времен Ярослава Мудрого платила им дань в 300 гривен
«мира деля»). К этой последней категории, очевидно, и следует отнести дань, платившуюся,
согласно летописи, северянами и радимичами. Применительно к северянам хазарские
источники тоже говорят о дани, а о радимичах, живших в левобережном Полесье, они
умалчивают. Очевидно, речь идет не о коренной земле радимичей, а о радимичских
выселенцах, живших в Северянской земле на Пеле и Ворскле. Северяне и радимичи-
колонисты, входившие в состав «Русской земли», жили на самом пограничье со степью, и
дань-откуп вполне естественна. Вятичи в X в. (до 964 г.) платили дань хазарам. Здесь опять-
таки маловероятно обложение коренной земли лесных племен, а скорее всего
подразумеваются проездные пошлины по донскому и волжскому пути (см. ниже). Ни
летопись, ни хазарские источники нигде не говорят о завоевании каких-либо славянских
племен хазарами. Что же касается Руси как политического организма, то здесь не может
быть сомнений: ни один источник (включая и хазарские X) не говорит ни в настоящем, ни в
прошедшем времени о власти хазар над Русью. А равенство титулатуры хазарского кагана и
киевского князя, тоже именуемого каганом (еще до 839 г.), окончательно отвергает
возможность признания киевского князя вассалом хазар.
В русской летописи сохранилась запись эпического сказания о походе хазар на полян.
На требование какой-либо дани поляне «въдаша от дыма — мечь», т. е. символически
выразили свою полную независимость и возможность силой оружия отстоять ее. Выплата
дани хазарам ограничивалась, очевидно, только окраинными, выдвинутыми в степь,
районами, где она являлась, по существу, откупом. Хазары взимали торговые пошлины в
Керченском проливе (которым широко пользовались русы) и в Итиле на Волге, через
который проходили маршруты разных славянских купцов. Однако взять в свои руки русскую
внешнюю торговлю и сделать ее транзитной с выгодой для себя хазары не смогли.
Никакого содействия зарождавшемуся Русскому государству хазары не оказывали.
Поиски внешних импульсов безрезультатны. Государственность не импортируется
извне и не может возникнуть из необходимости уплаты дани окраинными племенами тем
или иным воинственным соседям.
Общеславянский процесс накопления хозяйственных и социальных предпосылок
государственности для VIII–IX вв. обозначен достаточно ясно; южные лесостепные области
безусловно первенствовали, став уже известными во внешнем мире, но процесс шел и в
северной лесной зоне, постепенно приближавшейся по уровню развития к более передовому
югу. Важен момент скачка из первобытности в феодализм, тот момент, когда веками
складывавшиеся предпосылки интегрируются в масштабе союза племен или «союза союзов»,
каким стала Русь где-то в VIII–IX вв. Признаком такого перехода в новое качество следует
считать «полюдье», громоздкий институт прямого, внеэкономического принуждения,
полувойна, полуобъезд подчиненного населения, в котором в обнаженной форме выступают
отношения господства и подчинения, равно как и начальная фаза превращения земли в
феодальную собственность. Произведенное выше уточнение географических сведений
восточных авторов позволяет впервые провести интереснейший в историко-
социологическом плане сопоставительный анализ одного из восточнославянских племенных
союзов, с одной стороны, и рождающегося государства из пяти-шести племенных союзов —
с другой. Время — начало IX в. В обоих случаях на видное место выступает полюдье,
сравнительно небольшое для союза племен (поперечник земли 250–300 км) и грандиозное
для Руси: около полутора тысяч километров пути объезда и двух-трех тысяч километров
пути сбыта дани в Византии и Халифате.

2.2. ПЛЕМЕННОЙ СОЮЗ ВЯТИЧЕЙ

Ценнейшие сведения о племенном союзе Вятичей, содержащиеся у Ибн-Русте,


Гардизи, в «Худуд ал-Алем», (см. Приложение 1) не были в надлежащей мере использованы
наукой, т. к. расценивались не как описание конкретного региона, а как общие сведения о
славянах или даже более узко — славянах западных, подданных князя Святополка
Моравского. Главный город страны славян искали то в Хорватии, то в Прибалтике;
отождествляли его то с Киевом, то с Краковом, исходя из предполагаемой общеславянской
сущности рассказа Ибн-Русте и Гардизи25.
Несмотря на то что первое местоположение славян с востока ВАН-ТИТ давно
сопоставлено с Вятичами129, исследователи продолжают искусственно отделять этот
важный географический признак от всего остального описания славян, что сильно размывает
эти сведения, мешает их исторической конкретности и, по существу, отодвигает на второй
план. Существенно влияет на восприятие смысла источника и то, что ВАНТИТ часто
определяется как «город», хотя употребленное в источниках арабское слово «мадина»
означает и город, и подвластную городу округу, и страну, территорию. Будем опираться на
тот анализ географии Восточной Европы, который произведен в разделе о восточных
источниках.

«Вабнит — первый город на востоке (страны славян), и некоторые из его


жителей похожи на русов» («Худуд ал-Алем»)130.
«В самом начале пределов славянских находится город, называемый ВаТ (Ва.
иТ). Путь в эту сторону идет по пустыням и бездорожным землям через ручьи и
дремучие леса» (Ибн-Русте). «И на крайних пределах славянских есть город,
называемый Вантит» (Гардизи).

25 См. Приложение 1, раздел «Восточные источники».


Путь по лесам, пустым местам и бездорожью, который приводит к «городу», или
стране Вятичей, — это магистральный путь из Булгара в Киев, точно измеренный в почтовых
станциях. Его восточная половина действительно идет по лесам и незаселенным
полустепным пространствам. На середине пути находится граница государства Руси. Это
приходится примерно на район современного Воронежа. До этих же мест действительно
доходят южные поселения ранних вятичей с характерными для них погребениями «в
столпах», прикрытых земляными насыпями курганов131. Есть здесь и городища, среди
которых встречаются и очень значительные по размерам. Таково, например, городище у
Михайловского кордона, равное по периметру своих стен одному из важнейших городов
Волжской Болгарии — Сувару132. Такой город, расположенный среди вятических курганов,
вполне мог носить имя «Вантит», т. е. «вятический». Впрочем, восточные географы часто
употребляли одно и то же слово для обозначения и города и страны. Персидский Аноним
отмечает смешанный состав населения города Вантит; археологические материалы
подтверждают это, обнаруживая в Михайловском городище смесь славянских и салтовских
признаков133.
О русах и Руси наши авторы говорят особо, в другом месте. Здесь же, упомянув город
вятичей, они описывают самих вятичей под именем славян. Понимать этих славян
расширительно нельзя, т. к. они отделены от всего остального славянского мира широкой
полосой племен, уже вошедших в состав Руси, простирающейся теперь до «необитаемых
пустынь Севера». Путешественник, ехавший из Булгара, достигал восточной границы Руси, и
здесь же начиналась (к северу) неподвластная Руси земля вятичей, которая совершенно
справедливо описана как земля славян. Это утверждение подкрепляется еще одним очень
важным аргументом — местоположением главного города «славян» — Хордаба.

«Местопребывание его (царя) находится в середине страны славян… Город,


в котором он живет, называется Джарваб и в этом городе ежемесячно в
продолжении трех дней проводится торг, покупают и продают» (Ибн-Русте)134.
«Хордаб — большой город и место пребывания царя» («Худуд ал-
Алем»)135. 26

Разноречия в определении местонахождения этого города проистекали прежде всего


оттого, что его искали как центр всего славянского мира, и тогда в равной мере подходил
(или не подходил) и Киев и Краков. Если же мы можем искать его только в той крайней с
востока части славянства, которая отрезана владениями Руси от остального славянского
мира, то область поиска сильно сужается, до трех племенных союзов Вятичей, Радимичей и
Кривичей. Упоминание Вантит еще более сужает район поиска. Физическая география
Восточной Европы, разработанная автором «Худуд ал-Алем» (см. Приложение 1),
окончательно определяет место города славян-вятичей.

«Река Ука (другое чтение Рута) течет от горы, расположенной на пограничье


между печенегами, мадьярами и Русью. Потом она входит в пределы Руси и течет к
славянам. Затем достигает города Хордаба, принадлежащего славянам…»136.

В.Ф. Минорский правильно определил эту реку как Оку. Вытекая из сердцевины
пространной Среднерусской возвышенности, Ока касается северо-восточного края «Русской
земли» и течет к славянам-вятичам, для которых Ока была главным географическим
определителем («а Вятко седе с родом своим на Оце…»). К нашему счастью,
местоположение Хордаба определено персидским Анонимом еще раз в разделе о горах.
Следует напомнить, что, как выяснено выше, этот географ называл горами не только

26 Разноречия в написании (Хордаб — Хурдаб, Джерваб) обычны для восточных авторов.


настоящие горные хребты, вроде Кавказа, но и все водоразделы, отделяющие одну речную
систему от другой. На Русской равнине он с поразительной точностью обозначил шесть
самых главных водоразделов, сведения о которых были, очевидно, получены от степняков-
кочевников, для которых эти «горы» были не менее важными географическими
ориентирами, чем реки, расположенные меридионально. Водоразделы являлись отличными
дорогами для летне-зимних перекочевок. Описав Донецкий кряж и огромный водораздел,
идущий к Авратынской возвышенности (с которого стекают в Днепр его правобережные
притоки), автор пишет:

«Кроме того, они («горы» — водоразделы) имеют и северное направление,


проходя через (область) славян, достигая города славян, который называется
Хордаб, после которого они доходят до края земли славян и там кончаются»137.

Описанный здесь водораздел тянется от «Венендерских гор» (Донецкого кряжа) прямо


на север на протяжении более 600 км, рассекая пополам всю Русскую равнину. Северная
часть водораздела идет по земле вятичей, отделяя воды Оки и Дона; кончаются эти «горы»
почти у северного предела вятичей. Около 200 км водораздел идет параллельно верхнему
течению Оки, отстоя от реки на 70–80 км. Где-то здесь, в бассейне Зуши или Упы, в
промежутке между «горами», «проходящими через область славян» и рекой Окой,
«достигающей главного города славян», и должен находиться искомый город Хордаб.
Из всего сказанного непреложно вытекает, что под славянами автор «Худуд ал-Алем»
здесь подразумевает именно вятичей и главный город славян («местопребывание царя
славян») — это какая-то столица Вятической земли, расположенная на правом берегу Оки,
на пространстве не далее конца «гор», т. е., примерно, до участка Оки у Рязани. Судя по
археологическим данным, именно здесь, в этой верхнеокской полосе, встречены наиболее
архаичные вятические памятники. Здесь же, как увидим далее, обнаружено значительное
количество кладов восточных монет VIII–X вв., что частично объясняет хорошую
осведомленность восточного географа об этих краях (местные жители вели торг с Востоком).
В связи со столицей Вятичей городом Хордабом нельзя не вспомнить того места из
«Поучения» Владимира Мономаха, где князь повествует о своих походах в землю Вятичей
около 1082–1083 гг.

«А въ Вятичи ходихом по две зиме на Ходоту и на сына его и ко Корьдну


ходихъ 1-ую зиму…»

Сопоставление Хордаба с Корьдном (именительный: Корьдно или Корьден) вполне


правомерно и много убедительнее, чем целый ряд других сопоставлений географических
имен, переданных арабской графикой. Сближение Хордаба и Корьдна важно в том
отношении, что еще раз подтверждает именно вятический характер всего описания «славян»
восточным автором. К сожалению, географическое приурочение Корьдна еще менее
надежно, чем локализация Хордаба. В поиске Хордаба-Корьдна мы располагаем
следующими ориентирами:
1. Середина земли Вятичей («славян»).
2. Близ реки «Уки» («Руты»?).
3. Около «гор» — водораздела, идущего еще несколько далее на север.
Геометрическим центром вятичей являлся древний город Дедославль, позднейшая
Дедиловская слобода, современный Дедилов близ Тулы: на речке Шиворони, притоке Упы.
Дедославль находился близ наивысшей точки водораздела: Упа и ее притоки принадлежат
бассейну Каспийского моря, а в 20 км к востоку от Дедославля начинался Дон (бассейн
Азовского моря). «Горы» — водораздел — шли от Дедославля на северо-восток еще около
100 км, что соответствует определению «Худуд ал-Алем».
В Дедославле в 1146 г. собиралось вече всех вятичей, к которым обращались
черниговские князья Давидовичи, искавшие у вятичей поддержки против своего врага
Святослава Всеволодича138. Дедославль мог быть в XI в. столицей вятического князя
Ходоты, но этот город нельзя отождествлять с Корьдном, т. к. сказано, что Мономах воевал с
Ходотой «и к Корьдну ходих…». Недалеко от Дедославля есть городище с обширным
селищем у с. Городня. Культурный слой (17 000 кв. м) достигает толщины в 50 см139. Не
изменилось ли архаичное «Корьдно» со временем в более понятное «Городня»?
Окончательно решить вопрос помогут лишь специальные археологические изыскания в
очерченной полосе между Окой и окско-донским водоразделом. То обстоятельство, что для
страны славян указаны только два города, из которых один был расположен в самой
сердцевине земли Вятичей, а другой, где бы он ни находился, носил имя вятичей (ВАНТИТ),
непреложно свидетельствует о том, что под «славянами» «Худуд ал-Алем», Ибн-Русте и
Гардизи понимаются только вятичи.
Природа земли славян-вятичей описана авторами в полном соответствии с
действительностью: «Это — большая страна и в ней очень много деревьев, растущих близко
друг от друга. И они живут между этими деревьями» («Худуд ал-Алем»); «Страна славян —
ровная и лесистая» (Ибн-Русте); «Страна славян ровная, изобилует деревьями, и они живут
большей частью среди деревьев» (Гардизи). Все три автора черпали свои сведения из одного
очень раннего источника, примерно середины IX в., что и объясняет сходство их
взаимодополняющих друг друга текстов. Лесистость земли Вятичей общеизвестна. Вятичи
«…живяху в лесех, яже и всякий зверь»140. Художник, иллюстрировавший
Радзивилловскую летопись (копия иллюстрированных книг XII–XIII вв.), трижды изобразил
вятичей как жителей лесной страны141.27
Южная часть земли Вятичей была лесостепной, но и она благодаря отдельным лесным
массивам контрастировала с широчайшей степной полосой, примыкавшей к Вятичам с юго-
востока.
Благодаря решению частных географических задач мы располагаем интереснейшей
возможностью обрисовать один из славянских племенных союзов, долго живший
самостоятельной политической жизнью и противостоявший Киеву, многократно
пытавшемуся покорить Вятичей. Вятичи долго сопротивлялись киевским, а впоследствии (в
XI в.) черниговским князьям и, подобно балтийским славянам на другом конце славянского
мира, упорно держались за свою древнюю языческую религию, сурово расправляясь с
миссионерами.
И современникам и историкам было трудно заглянуть в эту отдаленную лесную страну,
куда не было проложено «дороги прямоезжей», где на девяти дубах сидел Соловей-
Разбойник, и если удавалось былинному богатырю или реальному князю побывать в тех
местах, то он гордился поездкой, как подвигом: «…проехахом сквозе Вятичи», — писал в
своих воспоминаниях Мономах.
Мы теперь располагаем тремя группами источников, которые дополняют и
корректируют друг друга: летописными сведениями начала XII в., археологическими
данными IX–XII вв. и драгоценными сведениями восточных географов, восходящими к
середине IX в. Летописец-киевлянин, монах Печерского монастыря, дал очень мрачную
характеристику современным ему вятичам, на что могла повлиять печальная судьба
сотоварища летописца по монастырю монаха Кукши: «Его же вси сведають, како бесы
прогна и Вятичи крести и дождь с небесе съведе и озеро исъсуши и много чудеса сътворив и
по многых муках усечен бысть с учеником своим»142.
Археология дает, как всегда, достоверный подлинный материал, обрисовывающий
хозяйство, быт, поселения, погребальный обряд. В данном случае ценность археологических
материалов особенно возрастает, т. к. именно благодаря им удается установить, что
обширная страна Вятичей представляла собой союз племен. Вятическую общность впервые

27 Иллюстратор летописи, мысливший символами, очень редко изображал лес, деревья. Деревья в
миниатюрах появляются или для характеристики лесной страны (как в случае с вятичами) или же для
обозначения священной рощи языческого Киева (л. 43, 48 об., 49).
обозначил археолог А.А. Спицын, а детально разработал на обширном материале А.В.
Арциховский143.
Вятические племена заселяли бассейн Оки почти от истоков и до старорязанской
излучины. Характерные вятические курганы с такими находками в них, как семилопастные
височные кольца, встречены на реках Жиздре, Угре, Зуше, Упе, Наре, Москве, Осетре,
Проне.
У западных славян, где сохранились подробные письменные источники, мы знаем, что
на приблизительно равновеликой территории размещалось 8–10 первичных племен
(название каждого племени отмечено источниками), объединенных в союз, называющийся
или особым именем (Лютичи), или по племени-гегемону (Бодричи). В русскую летопись
попали только эти имена крупных племенных союзов, и Вятичи названы наравне с
Лютичами. Это дает нам право предполагать, что внутри такой обширной территории, как
вятическая, могли размещаться несколько первичных племен (по летописцу «родов»).
Летописец, писавший свою историю в стенах монастыря, мог и не знать местных названий
мелких племен. В русской письменности есть два случая упоминания такого микроплемени.
Одно из них относится к походу воеводы Волчьего Хвоста на Радимичей, победившего их на
р. Пищане в 984 г. Потом бытовала поговорка, укорявшая радимичей: «Пищаньци волъчья
хвоста бегають». В этом случае хронист расценивает пищаньцев как некую органическую
часть Радимичей.
Более определенно звучит второе упоминание. Оно принадлежит не монаху-
затворнику, а полководцу, «утершему много поту за Русскую землю». Владимир Мономах
вспоминает, что около 1080 г. он разбил половцев хана Белкатгина, «а семечи и полон весь
отъяхом»144. Половцы перед этим прошли через р. Сейм (древнюю «Семь») и дошли до
Стародуба. Вскоре, воюя под Прилуком (два дня пути от Сейма), Владимир вынужден был
укрыться в городе от превосходящих сил врага почти без потерь, «только семцю яша
одиного живого, ти смерд неколико»145.
«Семичи» — типичное по своей форме племенное имя. Это, очевидно, одно из племен
Северянского племенного союза, размещенное на Сейме: «А друзии седоша по Десне и по
Семи, по Суле и нарекошася Север».
«Но мы на предлежащее возвратимся», как писали древние авторы, когда им
приходилось отступать от своей основной темы. Археологические материалы позволили
выявить внутри всей вятической территории отдельные небольшие районы; они выявлены
лишь в северной части Вятичей146. Таких районов-племен удалось обнаружить шесть, но,
исходя из их размера, во всей земле Вятичей их должно быть не менее 10. Таким образом,
археология помогает нам осознавать всю вятическую общность именно как союз племен.
Анализ распространения вятических семилопастных височных колец, изготовленных одним
мастером (отлитых в одной литейной форме!), показывает, что существовала еще более
мелкая структурная единица, чем племя: на всей территории Вятичей должно было быть по
расчету около сотни мелких мастерских с незначительным районом сбыта в 10–15 км в
поперечнике каждая147. Другими словами, по археологическим данным мы можем нащупать
элементы десятичного деления, характерного для высшей ступени первобытности и
сохраняющегося некоторое время и позднее.
Группа поселков — «сто» (район сбыта одной мастерской).
Племя — «тысяча» — особенности погребального обряда.
Союз племен «тьма» — Вятичи — этнографическое единство.
Приведенные сопоставления не являются окончательными, т. к. они получены на
основе довольно поздних материалов, часть которых относится к XI–XII вв., но, учитывая
долгую сохранность племенного строя у Вятичей, с которым должны были считаться даже
князья XII в., эти материалы допустимо рассматривать как проявление архаичных черт.
Третий вид источников, кроме летописи и археологии, — это единственные в своем
роде записи неизвестного восточного географа середины IX в., из которых с разной степенью
подробности черпали свои сведения и персидский Аноним, современник этих записей, и
Ибн-Русте (начало X), и Гардизи (середина XI) (см. Приложение 1). Ни один из славянских
племенных союзов не был так детально и добросовестно описан, как земля славян-вятичей
ВАНТИТ. Путешественник-информатор видел землю Вятичей не только проездом; он, почти
несомненно, жил у вятичей некоторое время: путешественник знал, как проводят вятичи
зиму и лето, он видел языческий обряд во время жатвы, ему приходилось наблюдать и
похороны и ежегодные поминки, а также ежегодное княжеское полюдье; он успел изучить
быт, юридические обычаи, отдельные славянские слова, торговлю в столице и все виды
музыкальных инструментов. Путешественник, очевидно, был в столице вятичей, т. к. он
точно знал, что этот город находится у реки «Уки» (Оки), что где-то близ города кончается
один из длиннейших водоразделов. Он знает царский быт и даже то, как выглядят кольчуги
его дружины. Все это в значительной степени повышает ценность источника и доверие к
нему. Информатора, сообщившего сведения сочинителю древнейшей записи середины IX в.,
будем условно называть «Путешественником»148.
На основе археологии, летописи и записей восточного Путешественника мы можем
впервые разносторонне и подробно описать один из славянских племенных союзов,
существовавших в IX–XI вв. параллельно государству Руси, и сопоставить его с самой
Русью.
Хозяйство. Археология дает нам обычное славянское комплексное хозяйство:
земледелие, скотоводство, охота и рыболовство. Земледелие было, очевидно, подсечным, т.
к. Путешественник сообщает, что зимой славяне живут большей частью в «замках и
крепостях (городищах), а летом — в лесах». Это — обычное разделение сезонов при
господстве подсеки, когда летние работы, начиная с весны, проводятся в лесу: корчевка
пней, расчистка лядины от сучьев, сожжение их, пахота и уборка урожая. В своих
полуземлянках вятичи «остаются до весны». Подсечная форма земледелия привела к
кажущемуся противоречию в свидетельствах Путешественника: «и нет у них виноградников
и пахотных полей», «риса у них нет и нет засеянных полей». Очевидно, Путешественник
подразумевал под «полями» привычные для южанина возделанные и орошенные земли,
характерные для ирригационного земледелия. Поля-лядины вятичей были в какой-то мере
скрыты от него лесами, но он все же знал, что «большая часть их посевов — просо», и
описывал аграрно-магический обряд на сжатой ниве. Земледелие вятичей отличалось от
ближневосточного (не было ни риса, ни винограда), но посевы разных культур с
преобладанием проса отмечены Путешественником.
Говоря о скотоводстве вятичей, Путешественник отмечает, что лошадей у них мало
(очевидно, по сопоставлению с табунами коней у степняков). Крупный рогатый скот
упомянут в связи с культом быка. Особое внимание автор-мусульманин обратил на
свиноводство: «и разводят они свиней и имеют они стада свиней так же, как мы имеем стада
баранов». Обилие дубрав в земле Вятичей (например, «Тульские засеки») позволяло выпас
свиней стадами.
Кроме зерновых культур, у славян были и посевы льна, о чем свидетельствует
упоминание о льняной одежде.
Особенно важны сведения Путешественника о пчеловодстве у вятичей. Археология
редко дает нам прямые или косвенные следы пчеловодства, хотя мы твердо знаем о важности
меда и воска как основных статей дани и экспорта у всех славян вообще. По отношению к
древнеславянскому пчеловодству обычно применяется термин бортничество, а борть иногда
понимается как естественное дупло в дереве. Однако борть была искусственно сделанной
колодой, выдолбленным ульем, привязанным высоко к дереву. Борть можно было украсть:
«Аже украдеть кто борть, то 12 гривне продаже» («Русская Правда»). Именно о таких
искусственно изготовленных бортях и говорит Путешественник: «И есть у них нечто вроде
бочонков, сделанных из дерева, в которых находятся ульи (может быть, соты?) и мед.
Называется это у них улишдж и из одного бочонка добывается до 10 кувшинов меду». Слово
«улишдж» следует осмыслить как «ульище» — улей, равнозначное борти. Исходя из того,
что одна пчелиная семья дает за год около 150 кг меда, кувшин представлял собою емкость,
вмещавшую около пуда меда. В археологическом материале мы знаем глиняные сосуды-
корчаги примерно такой вместимости.
Вятичи из меда делали разные сорта хмельных напитков: «у них много напитков из
меда». Выделялись владельцы больших запасов меда: «Есть у них люди, которые имеют у
себя 100 больших кувшинов медового напитка». Автор «Худуд ал-Алем» иначе изложил это
место: у славян «очень много меда, из которого они изготовляют вино и тому подобные
напитки. Сосуды для вина (хмельного меда) делаются у них из дерева и случается, что один
человек делает до 100 таких сосудов». Здесь речь идет не о «больших кувшинах», которые
археологически неизвестны, а о деревянных бочках, которые могли как-то соответствовать
по вместимости восточным большим кувшинам-хумам (античным пифосам). Сто бочек
хмельного меда, по средневековым понятиям, составляли целый капитал. Недаром
Путешественник оговорил, что это — исключение: «есть у них люди…», «случается…»
Поселки и жилища. Славянские поселения VIII–X вв. были как неукрепленными
(селища), так и укрепленными (городища). Археологически селища недостаточно изучены, т.
к. у них отсутствуют внешние признаки и часть их заросла лесом, часть превратилась в
современные села. Лучше изучены городища, представляющие собой небольшие крепостицы
с земляными валами, усиленными тыном. Городища были и постоянным поселением, и
местом убежища на случай опасности для населения окрестных деревень и лесных заимок.
Городища так называемого «ромейско-боршевского типа» нередко выделяют как особую
археологическую культуру, охватывающую лесостепь днепровского Левобережья (в
основном землю Северян) и доходящую на востоке до Дона в районе Воронежа. На севере
эти городища доходят до Брянска и Средней Оки, захватывая тем самым южную, наиболее
архичную часть земли Вятичей.
Правильнее смотреть на всю область городищ роменско-боршевского типа не как на
особую археологическую культуру, а как на русскую деревню в условиях постоянной
мадьярско-печенежской опасности. Славянские земледельцы в областях Северян, отчасти
Радимичей и Вятичей приспособили свою жизнь к противостоянию набегам кочевников,
построив множество крепостей-»градов» в VIII–IX вв. «Грады» обычно располагались
гнездами по 8–12 городищ, что, очевидно, отражало оборонительную систему одного
племени. Центральное городище такого гнезда нередко упоминалось в летописи XII в. уже
как город. Таковы, например, у Северян города Прилук, Ромен, Лтава, Гадяч, Путивль, Курск
и др. Ввятическои лесостепи тоже имелись городища роменского типа. Эта картина очень
хорошо отражена Путешественником:

«И у них есть обычай строить крепости. Несколько человек объединяются,


чтобы строить укрепление, т. к. мадьяры на них постоянно совершают нападения и
грабят их.
Мадьяры приходят, а славяне запираются в эти укрепления, которые
построили. Зимой большей частью они находятся в замках и крепостях, а летом —
в лесах» (Гардизи).

Нам известно, что мадьяры приводили своих пленников в Керчь (пристань «Карх») и
там продавали славянских пленников грекам (Ибн-Русте)149. Указание на вывоз пленников к
Керчи ценно для нас и географически и хронологически. Географически оно определяет тех
славян, которые подвергались набегам, — это зона бассейна Азовского моря, т. е. земли
Северян и Вятичей, зона наибольшего распространения городищ роменского типа.
Хронологически оно важно в том отношении, что определяет время не позже середины IX в.,
после чего мадьяры продвинулись далеко на запад и не могли уже пользоваться Керчью как
рынком сбыта живого товара; на новом месте к ним был ближе Белгород в устье Днестра.
Конец VIII — начало IX в. — время основания большинства роменских городищ.
Путешественник, очевидно, был свидетелем того, как «объединялись несколько человек,
чтобы строить укрепление». Вооруженная деревня русского юго-востока была интересным
историческим явлением. Жилища в городищах роменской культуры представляли собой
полуземлянки, углубленные в землю на 100–120 см. В углу землянки — печь, поставленная
прямо на полу; печь иногда делалась из специальных глиняных конусов, придававших
большую прочность печному своду. В углах землянок обычно прослеживаются ямы от
столбов, поддерживавших крышу. Землянки непомерно малы (2,5 x 2,5 м; 3 x 3 м): их
площадь не превышала 9–10 кв. м, а за вычетом входа и места печи жилая площадь
колебалась от 5 до 8 кв. м. Многие археологи ошибочно полагали, что пределами такой
землянки ограничивалась вся изба древнего вятича или северянина. Но средняя крестьянская
семья в 5–8 человек (муж, жена, свекор со свекровью и трое-четверо детей) не могла
уместиться в крохотной землянке. Тщательные раскопки роменской землянки в окрестностях
Путивля показали, что изба IX–X вв. была более сложной и более просторной. К квадрату
землянки с двух сторон примыкали неширокие полосы (около 2 м), шедшие вдоль всей
землянки. Это были «полати», примыкавшие к углубленному квадрату землянки и покрытые
крышей.
Эта теплая часть жилища должна была именоваться «истъбой», «истобкой», т. е.
«отапливаемым жилищем». Углубленный квадрат землянки с печью мог носить древнее
название «гълбец», «глъбец» от корня «глуб», «глыбь» — глубина, название, сохранившееся
до XIX в. для околопечной ямы или подполья.
Полати, как и в позднейших крестьянских избах, предназначались для спанья. На
роменских земляных полатях, или «лежанках», вполне могли уместиться все члены семьи;
эти приподнятые над полом на 100–120 см места были наиболее теплыми в избе, т. к. жар от
печи поднимался кверху. Жилище роменского типа с поправками на полати имело по фасаду
около 7 м при боковой стороне около 3 м. Таким образом: его общая площадь (землянки и
полатей) составляла около 20 кв. м.
Наличие в славянских языках общих терминов, обозначающих верхнее помещение,
второй этаж постройки, заставляет нас внимательнее отнестись к реконструкции всего
славянского жилого комплекса. Верх жилья обозначался словами: «горница», «горище»,
«чердак» (может быть, «чертог»), «светлица», «терем». Славянская терминология
противопоставляет верх низу, углубленной части: горница (горнее, вышнее) и глъбец
(углубленное).
Рассмотренное славянское жилище по своей конструкции вполне допускает наличие
верхней надстройки над углубленной частью. Для этого достаточно было только срубить
несколько более длинные угловые столбы — стойки (4–5 м) и настлать потолок на половине
их высоты. Получалось два помещения — нижнее, теплое, а верхнее — холодное, летнее
(площадь в 7–9 кв. м). Крыша над горницей должна была обязательно быть двускатной, а над
полатями — пониженной метра на два и односкатной. Внешние стены были (судя по
отсутствию остатков бревен), очевидно, плетеными, турлучными, промазанными глиной.
Жилую постройку окружали хозяйственные ямы; грушевидные для овощей и молочных
продуктов и большие бочкообразной формы для «жита» (зерна вообще).
На некоторых городищах IX–X вв. (например, Вщижском) на мысу, в углу поселка
строилось помещение большего размера, чем обычное жилище, и без признаков обычного
жилого слоя. Обилие пряслиц для веретен и гадательных камней говорит о том, что
подобные помещения являлись «беседами», просторными избами для посиделок, где по
зимам пряли пряжу, пели песни, слушали сказки и гадали о судьбе.
Восточный Путешественник видел у вятичей жилища того типа, который археологи
находят при раскопках ромейско-боршевских городищ.

«В их стране холод до того силен, что каждый из них выкапывает себе в


земле род погреба, к которому пристраивает деревянную остроконечную крышу,
наподобие христианской церкви. На крышу накладывают землю. В такие погреба
переселяются со всем семейством. Взяв дров и камней, разжигают огонь и
раскаляют камни на огне докрасна. Когда же камни раскалятся до высшей степени,
их обливают водой, от чего распространяется пар, нагревающий жилье до того, что
снимают даже одежду. В таком жилье остаются они до весны» (Ибн-Русте).
Вторую половину этого интересного сообщения обычно считают описанием
славянской бани, но автор явно и последовательно говорит о жилище, рассчитанном на всю
зиму, и ни словом не упоминает мытье. На мысль о бане наводил обильный пар, подробно
описанный Путешественником, но следует учесть, что при топке по-черному напускание
пара было средством очищения задымленного жилья: с оседанием пара воздух в избе
становился чище.
Большой интерес представляет тот зрительный образ, который возник у
Путешественника при знакомстве со славянскими зимними избами. Он их сравнил с
христианской церковью, а для жителя юга это прежде всего базилика с двускатной кровлей.
Полностью воспроизводит внешнюю геометрическую форму базилики старинный русский
овин с его приподнятой срединной частью и двускатной кровлей. Избы вятичей и северян
IX–X вв. в сильно уменьшенном виде могли быть сходными с позднейшими овинами, а
следовательно, и с базиликами VII–IX вв., известными Путешественнику. Предложенная
выше реконструкция славянской избы с «голбцом» (землянкой) и горницей-чердаком
основывается на этой аналогии.
Одежда и оружие вятичей частично известны нам по археологическим данным.
Наиболее интересен женский головной убор с несколькими красивыми семилопастными
височными кольцами по бокам. Они делались из белого сплава или из серебра и украшались
чеканным орнаментом. В раннее время вятические височные кольца были близки к
радимическим. Трудно сказать, объясняется ли это родственным происхождением, о чем
пишет летописец, или же наоборот, этнографическая близость вятичей и радимичей
породила у летописца мысль об их общем происхождении. Путешественник сообщает об
одежде вятичей:

«Одежда их — рубаха и высокие сапоги. Обувь их подобна длинным


табаристанским сапогам, которые носят женщины» (Гардизи). «Они носят высокие
сапоги и рубахи до лодыжек» [до колен?] (Аноним).

Вооружение славян описано так: оно состоит из луков, стрел, копий, метательных
копий, щитов. К этому следует добавить находимые в курганах топоры. «У «царя славян»
есть «прекрасные, прочные и драгоценные кольчуги».
Семейный быт. На ежегодные поминки, о которых пишет Гардизи, по толкованию
А.П. Новосельцева, собирается «большая родственная семья»150. По буквальному значению
соответственных слов речь должна идти о «людях, живущих в одном доме», но
исследователь прав, приводя более обобщенную форму, т. к. археология не знает для этого
времени больших домов («огнищ») у вятичей. Единственное расширительное понятие —
жители всего поселка, всего городища. Летопись Нестора сохранила интересное описание
нравов «мудрых полян» и противопоставленных им лесных жителей — радимичей, вятичей
и северян.
Рассказ о древнем быте славян построен Нестором по принципу антитезы. Поэтому то,
что указано как достоинство полян, следует понимать и как утверждение отсутствия этих
качеств у вятичей и их лесных соседей.
Брачные обычаи у вятичей отсутствовали; существовали пережитки матрилокального
брака — будущий зять приходил в дом невесты на брачную ночь. Летописец намекает па
предосудительные нравы внутри семьи — жены сыновей не имеют «стыденья» к отцу и
братьям своего мужа (к свекру и деверям), а мужская часть семьи не имеет стыденья к
снохам, к сестрам и даже к матерям, что может быть понято как пережитки эндогамии.
Эти черты первобытности отразились и в той киевской былине, которая повествует о
борьбе Киева с лесными вятичами — былине об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике.
Живет Соловей со своим гнездом в тереме или подворье, обнесенном тыном; на тыне —
человечьи черепа. Соловей-Разбойник вокруг своего двора «захватывает вор-собака на семи
верстах» и в то же время никому не позволяет ездить через его леса: «ни конному, ни
пешему пропуску нет». Это — представитель уходящего родового строя с его
ограниченностью и замкнутостью. Место, где засел Соловей, — земля Вятичей, Брынские
леса, где он сидит на «тридевяти дубах», залегая дорогу прямоезжую. Соловей — глава
целого клана; с ним вместе живут и его многочисленные сыновья, дочери и зятья,
действующие «рогатинами звериными». Все младшие члены Соловьиного рода — на одно
лицо, что объясняется эндогамией. Сам Соловей толкует это так:

«Я сына-то вырощу — за него дочь отдам,


Дочь-то вырощу — отдам за сына,
Чтобы Соловейкин род не переводился»151.

Когда Илья Муромец узнал об этих первобытных обычаях, то они «за досаду ему
показалися», и он вырубил все племя Соловьиное.
Большой интерес представляет ставшее хрестоматийным летописное описание
славянских обычаев:

«А радимичи и вятичи и север один, обычай имеяху: живяху в лесе, якоже


вьсякый зверь, ядуще вьсе нечисто. И срамословие в них пред отьци и пред
снъхами. И браци не бываху в них, но игрища межю селы. И съхожахуся на
игрища, на плясания и на вься бесовьскыя песни и ту умыкаху жены собе, с нею же
кто съвещавъся. Имеяху же по дъве и по три жены»152.

Указание на то, что игрища, на которых юноши «совещаются» со своей избранницей,


происходили не внутри одного села, а «межю селы», говорит о преодолении древней
традиции эндогамии и о победе экзогамных порядков.
На миниатюре Радзивилловской летописи, иллюстрирующей эти слова летописца,
изображены две группы людей и музыканты (двое играющих на свирелях и тамбур-мажор).
В центре — фигура девушки с распущенными волосами, в широком платье с длинными
спущенными рукавами намного ниже запястий. Это — типичный танец русалий, широко
отраженный как в русском прикладном искусстве XII–XIII вв., так и в фольклоре153.
Русалии — ритуальные пляски, связанные с молениями о дожде (русалки — божества
орошения нив), были одним из главных обрядов языческих славян; церковь долго не могла
истребить этот древний земледельческий обряд. Во время священного танца девушка
изображала русалку-птицу, и длинные рукава ее одежды символизировали и крылья
доброжелательного божества, и льющуюся на землю воду.
Русская сказка о царевне-лягушке, сложившаяся, возможно, в вятической (или
кривичской) земле по соседству с финно-угорским населением, дает нам красочный образ
женщины, танцующей ритуальный танец с распущенными рукавами: каждый взмах рукавом
рождал озера, птиц и деревья. Миниатюра с подписью «Игрища» вполне достоверно
изображает древние обычаи вятичей. Внутри семьи существовал жесткий патриархат: жену,
которая «предается прелюбодеянию, муж убивал, не принимая извинений». Многоженство,
отмеченное и Путешественником и Нестором, свидетельствует о социальной
дифференциации, о различии достатка у разных вятичей.
Погребальные обычаи вятичей (как и радимичей и северян) подробно и добросовестно
описаны Нестором:

«И аще къто умьряше — творяху тризну над нимь и по семь сътво — ряху
краду велику и възложаху на краду мьртвьца и съжьжаху. И по семь, събравъше
кости, въложаху в судину малу и поставляху на стълпе на путьх, еже творять
Вятичи и ныне»154.

Данный отрывок требует перевода некоторых архаичных слов, ставших непонятными


русским людям уже в XIII в.155
«Тризна» — не погребальный пир, а воинские игры, конные состязания в честь
умершего. «Крада» — большой погребальный костер, округлый в плане. «Столп» —
небольшой погребальный домик, сруб, «домовина». Подобные домовины дожили в России
до начала XX в.
Археология полностью подтверждает наличие деревянных срубов-домовин у вятичей
IX–X вв., в которые помещали «судины малые», погребальные горшки со сгоревшими
останками. Отличие лишь в одном: Нестор пишет о погребении в столпе-домовине, не
упоминая о насыпке сверху кургана. Деревянные домики мертвых не могли долго
сохраняться на поверхности земли и поэтому до археологов не дошли. Нестор был прав,
говоря, что так делали вятичи «и ныне», в его время, — на основной территории вятичей
курганы без трупосожжения появляются именно в конце XI — начале XII в. Только на самом
юго-востоке земли Вятичей, близ Воронежа, обычай насыпки курганов возник раньше, еще в
эпоху языческих трупосожжений. Внутри курганов IX–X вв. находились засыпанные землей
«столпы» с урнами и сожженным прахом. Часто бывает так, что появление обычая насыпки
курганов связано с внешней угрозой со стороны чужаков, иноплеменников. Юго-восточные
вятические курганы боршевского типа были ближе всех к враждебному пограничью.
Интереснейшие дополнения о вятическом погребальном обряде сообщает нам
Путешественник. Его сведения так же ценны и так же добросовестны, как общеизвестный
рассказ Ибн-Фадлана о похоронах руса в 922 г. на Волге.

«Когда умирает у них кто-либо, труп его сжигают. Женщины же, когда
случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. При сожжении
покойника они предаются шумному веселью, выражая радость по поводу милости,
оказанной ему богом» (Ибн-Русте). «И на струнных инструментах они играют при
сжигании мертвого»(Гардизи).

В полном согласии с Ибн-Фадланом, писавшем о желании жен умершего последовать


за ним, Ибн-Русте, писавший до того, как Ибн-Фадлан отправился в свое путешествие,
говорит о захоронении женщины:

«И если у покойника было три жены и одна из них утверждает, что она
особенно любила его, то она приносит к его трупу два столба; их вбивают стоймя в
землю, потом кладут третий столб поперек, привязывают посреди этой
перекладины веревку. Она становится на скамейку и конец завязывает вокруг
своей шеи. После того, как она так сделает, скамью убирают из-под нее, и она
остается повисшей, пока не задохнется и не умрет, после чего ее бросают в огонь,
где она и сгорает».

Ворота-виселица у «крады великой» есть и у Ибн-Фадлана; через эти ворота


обреченная женщина заглядывает в потусторонний мир и будто бы видит там своих умерших
родичей. Смерть достигается в обоих случаях одинаково посредством удавления, но у
вятичей обреченная вешается сама, а при похоронах руса, умершего в пути, ее душила
колдунья — «ангел смерти». В больших курганах с домовинами внутри археологами
обнаружены ограды в виде тына из вертикально врытых столбов. В ограде могли быть те
ворота, через которые участники погребального обряда заглядывали в царство мертвых.
Путешественник в стране Вятичей видел и сожжение и поминки:

«На другой день после сожжения покойника они идут на место, где это
происходило, собирают пепел с того места и кладут его на холм. И по прошествии
года после смерти покойника берут они бочонков двадцать меда, отправляются на
тот холм, где собирается семья покойного, едят там и пьют, а затем расходятся».

О других языческих обычаях сообщается мало. Одна фраза из недошедшего до нас


протооригинала Путешественника по-разному передана тремя пользовавшимися им
авторами:

«Все они — огнепоклонники» (персидский Аноним). «И все они


поклоняются огню» (Ибн-Русте). «Они почитают быка» (Гардизи).

Огонь-Сварожичь почитался всеми славянами. Один обряд сожжения трупов мог дать
основание иноземцу сделать вывод о культе огня. Что касается культа быка (если это не
описка?), то именно в земле древних Вятичей вплоть до конца XIX в. сохранился девичий
головной убор с огромными тряпичными рогами («турица»). Полуметровые рога калужских
девушек настолько напоминали древнее язычество, что священники не пускали в церковь
невест, наряженных по старинному обычаю.
К языческим пляскам относится и описание музыкальных инструментов вятичей:

«Их свирели длиной в два локтя. Лютня же их восьмиструнная».

В земле Вятичей (д. Акулинино) был найден интересный каменный идол


неопределенного времени. Это — женская голова в натуральную величину, вырезанная
рельефно на толстой каменной плите. К сожалению, точное место находки (там могло быть
святилище) неизвестно. Особенно интересна языческая молитва-заклинание, произносимая
на поле после жатвы:

«Во время жатвы они берут ковш с просом, поднимают к небу и говорят:
“Господи! Ты, который снабжал нас пищей, снабди и теперь нас ею в изобилии!”»
(Ибн-Русте).

Социальный строй. Князь. Полюдье. Совершенно особый исторический интерес


представляют для нас сведения Путешественника начала IX в. о социальном строе
племенного союза Вятичей. При ознакомлении с теми извлечениями, которые сделали в
разное время персидский Аноним (автор «Худуд ал-Алем»), Ибн-Русте и Гардизи из
предполагаемой «Анонимной записки» середины IX в., основанной в интересующей нас
части на сообщениях информатора, побывавшего в земле Вятичей (наш условный
«Путешественник» начала IX), нам прежде всего бросается в глаза расхождение этой
информации с суммой археологического материала. Археология полностью подтверждает
всю материальную, бытовую часть информации Путешественника (хозяйство, жилище,
погребальные обычаи), на чем и основывается вывод о личном знакомстве информатора с
землей Вятичей. Но на археологическом материале исследователи не могут сделать тех
выводов, которые получаются при чтении восточных географов. Страна Вятичей всегда
рисовалась (не без воздействия оценок летописца-киевлянина) наиболее отсталой, диким,
лесным, медвежьим углом Руси. Очевидно, здесь должна быть внесена принципиальная
поправка: происходившие на переломе первобытности перемены не успели еще оставить
следа в бытовой, материальной сфере настолько значительный, чтобы он отразился в
сохранившейся до нас части археологического материала. Трупосожжение нивелировало
мужчин и женщин; мы не можем определить парные погребения в той кучке пепла, который
собрали с общего костра. Ранние курганы с домовинами и сожженным прахом, быть может,
являются погребениями вятической знати, а простые члены племени, быть может,
хоронились по-прежнему в домовинах, без последующей засыпки землей, в домовинах,
которые давно сгнили и до археологов не дошли. Еще одни пример: восточные авторы с
одинаковой тщательностью выписали из «Анонимной записки» сведения о столице Вятичей,
где живет «царь» и где ежемесячно производится торг разными вещами. А много ли
достанется археологам от такого «царя», если он, подобно Святославу, поразившему
императора Византии своей предельно скромной одеждой, имел всего лишь одну серьгу в
ухе? Ежемесячный торг мог оставить после себя археологам лишь то, что остается после
многолюдной ярмарки у стен города или у пристани — почти неуловимые следы палаток,
наскоро сколоченных прилавков или просто ярмарочный мусор.
Поправка такова: археологический материал не в полной мере и не тотчас отражает
перемены в социальном строе, происходящие на рубеже первобытности и
государственности. Первобытный археологический (т. е. доступный нам, спустя
тысячелетие) облик общества может маскировать некоторое время уже происшедшие
перемены. Тем драгоценнее для нас свидетельства современников, своими глазами видевших
жизнь этого общества во всем ее объеме, со всеми неуловимыми для нас, но весьма
существенными сторонами. Рассказ Путешественника ценен еще и тем, что во всех случаях,
когда он поддается археологической проверке, он эту проверку полностью выдерживает.
Основу населения земли Вятичей составляли те люди, «средства существования
которых не очень обильны», которые сообща строили крепостицы-городища, жили в избах,
напоминавших по форме христианские базилики, расчищали лес, пахали землю, собирались
на «игрища межю селы», совместно сжигали своих родичей и воевали, если приходилось,
копьями, стрелами и сулицами-дротиками. Их быт еще пронизан пережитками
первобытности: следы матрилокального брака, снохачество, самоубийство вдов, языческое
мировоззрение. Но на этом ровном фоне обозначаются уже два полюса; с одной стороны это
— рабы: «У них много рабов» (Гардизи). Речь идет, очевидно, о патриархальном рабстве (о
«челяди»), т. к. в другом месте текста говорится о том, что одежда жены подданного
приравнивается к одежде его рабыни. На более высокой ступени социальной лестницы, чем
общая масса вятичей, стоят люди, имеющие по три жены, люди, обладающие огромными
запасами меда в 100 бочек. Вероятно, именно эти богатые люди обуты в длинные
табаристанского типа сапоги.
Особенно интересны сведения о славянском (вятическом!) «царе», «падишахе».
Примем за основу текст Ибн-Русте, приводя варианты других авторов:

«Глава их коронуется. Они ему повинуются и от слов его не отступают


(«Они считают своим долгом по религии служение падишаху» — «Худуд ал-
Алем»).
Местопребывание его находится в середине страны славян. («Столичный
город его называется Джерваб» — Гардизи). «Место пребывания царя — большой
город Хордаб» — «Худуд ал-Алем»).
И упомянутый глава их, которого они называют «главою глав», зовется у них
«свиет-малик».
И он выше супанеджа, а супанедж является его заместителем (наместником).
Царь этот имеет верховых лошадей и не имеет иной пищи, кроме кобыльего
молока. Есть у него прекрасные прочные и драгоценные кольчуги» (Ибн-Русте).

Царь вятичей обладает судебной властью и применяет разные меры наказания.

«И если поймает царь в стране своей вора («забирают его имущество» —


Гардизи), то либо приказывает его удушить, либо отдает под надзор одного из
правителей на окраинах своих владений» (Ибн-Русте).

Особое внимание должна привлечь титулатура царя вятичей и организация власти.


Неясным пока остается титул второго лица после «царя» — так называемого супанеджа.
Переводили его как «жупан», но теперь выясняется, что буквы в этом испорченном слове
могут читаться по-разному156. А это дает 60 различных комбинаций! По своему значению
это слово может обозначать наместника, посадника, воеводу, мажордома.
Поскольку теперь, когда мы знаем, что сведения перечисленных восточных авторов
относятся не к западным славянам, не к Святополку Моравскому и не ко всем славянам
вообще, а только к племенному союзу Вятичей, для нас особенно важно, что «царя» всех
Вятичей (выступающих в источниках как «славяне») именуют «главою глав» или в переводе
на понятия русского средневековья — «князем князей».
Неоценимую услугу историкам оказывают востоковеды-филологи, раскрывающие
социальный смысл титулатуры. Титул царя — «райис ар-руаса» расшифровывается глубже,
чем только «глава глав». «Термином райис, — пишет Б.Н. Заходер, — в домонгольских
арабо-персидских источниках обычно именуется также суверенный глава племени… власть
которого была отлична как от власти государя, так и от власти родовых старейшин»157.
Таким образом, подтверждается структура того политического организма, который
назван расплывчатым термином «славяне». «Славяне» в данном случае не славяне вообще, а
только один союз племен, где во главе мелких племен стоят главы-раисы (князья), а над всем
союзом стоит глава глав или князь князей, приравненный к падишаху, но имеющий свой
титул — «свиет-малик». В самом этом составном титуле «царя» явно ощущается и составной
характер державы этого «царя». Он — князь над князьями отдельных племен; он — князь
всего племенного союза Вятичей. Мы присутствуем здесь при зарождении феодальной
иерархии: над князьями отдельных племен (которые в свою очередь властвуют над
старейшинами родов) появляется высшая власть, князь князей, глава глав. К моменту
появления феодальных отношений иерархия уже будет существовать, вырастая из недр
племенного строя, не требуя обязательного «дарения» власти сверху, без бенефиция, без
пожалования власти вассалам.
Специального рассмотрения требует второй титул «главы глав» — «свиет-малик»,
расшифрованный востоковедами, как «свиет» — царь, «свиет» — князь158. Ближайшую
аналогию этому титулу мы находим в договоре Руси с Византией 911 г., где несколько раз
упоминаются «светлые князи». Восточные записи сохранили даже фонетику русской
титулатуры: слово «свътлый» писалось через «e», и произношение было близко к дифтонгу
«ие»; так что титул «свиет-малик» очень точно передает русское «свeт»-князь. Договор 911 г.
заключен от имени
1) «великаго кънязя Русьскаго и от вьсех иже суть под рукою его свeтьлых и великых
къyязь и его великых бояр…»;
2) не должно быть никакой вины «от сущих под рукою наших кънязь светьлых…»;
3) «да храните такуже любъвь к кънязем нашим светьлым Русьскым и к вьсем, иже суть
под рукою светьлаго кънязя нашего…»159.
Здесь перед нами, во-первых, постоянное напоминание греческой стороне о том, что
договор заключается не только от имени киевского князя, но и от всей совокупности его
вассалов, от «светлых князей Русских», а во-вторых, здесь тоже очень четко обозначена
феодальная иерархия, греки должны любить не только «великого князя Русского», не только
его вассалов «светлых князей», но и всех тех, которые находятся под рукой каждого
«светлого князя», что для того времени могло означать только князей племен, составивших
союз под главенством общего «светлого князя», «свиет-малика» восточных источников.
Как мы видели выше (из формулы «се бо токмо словенеск язык в Руси»), киевскому
князю, примерно за столетие до Олега, уже подчинялось пять или шесть племенных союзов.
Олег после своего набега на Среднее Поднепровье собирал здесь дань с четырех союзов
(885); к моменту заключения договора их могло быть больше. Юридическая забота о светлых
князьях, которые то и дело отпадали от Киева, свидетельствует о большой
заинтересованности такого временного киевского князя, каким был Олег, в удовлетворении
интересов всех звеньев той местной системы, во главе которой он оказался благодаря захвату
Киева. А система эта давняя, корни ее уходят в эпоху наивысшего расцвета племенного
строя, в эпоху интеграции мелких племен в союзы с последующим превращением их в
феодальные княжества.
Драгоценные сведения Путешественника, видевшего племенной союз Вятичей под
властью «падишаха» (именуемого вятичами светлым князем), связывают воедино иерархию
князей 911 г. с политической ситуацией в одном из окраинных племенных союзов
значительно более раннего времени (примерно начала IX), где светлый князь всех Вятичей
(всей земли Вятичей) уже был сюзереном, «главою глав» племенных князей, «иже суть под
рукою светлого князя».
Как видим, система вассалитета естественно вырастала из племенного строя и начала
оформляться еще в пору интеграции племен. Ни о каких пожалованиях сверху ни в одном
источнике нет и речи. Летописная фраза о князьях в разных городах, «под Олегом сущих»,
только об этом одном и говорит, что местные князья были подвластны киевскому князю, но
ничем не намекает на пожалование. Единственное летописное упоминание о местных
городских властях, поставленных князем, относится к 882 г., но и оно никоим образом не
может быть истолковано как пожалование: «И приде (Олег) к Смольньску в Кривиче и прея
град и посади мужь свои… и възя Любьчь и посади мужь свой». Завоеватель сажает своих
управителей, посадников, но эти мужи не становятся князьями, а тем более светлыми
князьями. Любеч был домениальным замком, и наличие в нем княжеского коменданта
естественно; в Смоленске был один из центров сбора дани, и княжий муж-распорядитель
тоже был нужен там. Эта единственная фраза окончательно разграничивает управление в
двух городах (в принципе и оно еще не бенефиций) и устойчивую систему соподчинения
племен с их «главами» союзу в целом, его «главе глав». В рассказе Путешественника
присутствует, однако, не только князь всех Вятичей, но и князья мелких племен, которых
можно видеть в тех «правителях на окраинах его (падишаха) владений», к которым под
надзор ссылают преступников (Ибн-Русте). Летопись тоже сохранила память о многих
князьях, одновременно существовавших в пределах одного союза племен. Древляне, убив
князя Игоря, отвечали его вдове, что «бяше бо мужь твои акы вълк, въсхыщая и грабя, а
наши кънязи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю…»160. Древлянский князь
Мал, сватавшийся за Ольгу, был, очевидно, «главою глав», «светлым князем» всего союза
Древлян.
Не меньший интерес, чем «главы» и «глава глав» представляет сообщение о ежегодном
объезде всех славян (Вятичей) своим «царем».

«Царь ежегодно объезжает их. И если у кого из них есть дочь, то царь берет
по одному из ее платьев в год, а если сын, то также берет по одному из платьев в
год. У кого же нет ни сына, ни дочери, тот дает по одному из платьев жены или
рабыни в год» (Ибн-Русте).

Перед нами типичное полюдье подобное тому, которое так красочно и деловито
описано византийским императором Константином Багрянородным применительно к Руси
середины X в., но только значительно меньших масштабов — там речь пойдет о грандиозном
объезде земель нескольких племенных союзов, здесь же — только об одном союзе Вятичей.
Помимо большого общерусского полюдья середины X в., мы знаем о полюдье
несравненно меньшего масштаба по соседству с Вятичами, правда для значительно более
позднего времени. В 1190 г. владимиро-суздальский князь Всеволод Большое Гнездо
совершал полюдье зимой. И по времени (февраль — начало марта), и по маршруту мы
застаем лишь финальную стадию кругового объезда: Переяславль-Залесский (8 февраля),
Ростов (25 февраля), Суздаль (10 марта), Владимир (16 марта)161
Полюдье сопровождалось сбором дани, судебным разбирательством на местах и
двигалось неспешно. Средняя скорость — около 7–8 км с сутки162.
Полюдье в земле Вятичей можно представить себе только предположительно.
Рассуждая логически, оно должно было бы начинаться в столице, например, в Дедославле
близ Тулы, затем вниз по Упе идти до Оки (близ Мценска), а далее — долгим путем вниз по
течению магистральной реки вятичей — Оки — до самого конца вятических поселений на
юго-востоке, до района Старой Рязани. Обратный путь на запад к Дедославлю — через
Пронск, вверх по Проне. Такой воображаемый маршрут составил бы около 700 км и занял бы
около трех зимних месяцев. К этому маршруту сходятся устья девяти притоков Оки,
текущих со всех концов земли Вятичей. Между прочим, очерченный район является местом
сосредоточения ранних монетных кладов IX–X вв.
В описании полюдья у вятичей некоторое недоумение вызывает то, что «царь» взимает
дань «платьями». Б.Н. Заходер пояснил, что соответствующее слово могло означать вообще
«подарок», «подношение»163, но в данном случае едва ли его можно толковать так
расширительно: подарок должен был бы идти от самого подданного, от главы семьи, а здесь
дань перечислена по нисходящим степеням:
Платье дочери; платье сына; платье жены; платье рабыни.
Учитывая непременное присутствие пушнины как в составе дани («белая веверица»,
«черная куна» и др.)» так и в составе экспорта (обобщенно «скора» — мех вообще), можно
думать, что дань платьями подразумевала или реальную меховую одежду, что маловероятно,
или же некое количество выделанного меха, потребное для изготовления какого-то
условного вида одежды.
Беличья шкурка равна по площади 200–400 кв. см; на изготовление одежды из
беличьего меха требуется около трех квадратных метров меха, что в среднем соответствует
примерно 100 беличьим шкуркам. Это количество резко расходится с тем, что сообщают
летописи о взимании дани пушниной: одна шкурка с одного «дыма» — двора. «Одежда»,
упоминаемая Ибн-Русте (если она меховая), такова, что требует сбора белок с целой сотни
«дымов».
Противоречие устраняется, если мы допустим, что царь во время своего полюдья имел
дело не с каждым крестьянским дымом в отдельности, а со старостами «сотен», главами
родовых или соседских общин, плативших дань в 100 вевериц или кун за все «сто». В пользу
того, что князь князей брал дань не с простых общинников непосредственно, говорит и
упоминание о рабыне. Тот подданный, с которого полагается «платье», владеет рабыней (или
вообще челядью) и, конечно, стоит на один разряд выше, чем обычный крестьянин.
Нумизматы считают, что древняя русская денежная единица «куна» (в основе термина —
шкурка куницы) соответствовала ходовой арабской монете-дирхему (вес 2,73 г серебра)164.
Клады восточных монет IX–X вв. в Восточной Европе (по В.Л. Янину)

Вывоз дани. Внешняя торговля. По отношению к полюдью киевских князей середины


X в. мы благодаря подробному рассказу Константина Багрянородного знаем не только
процесс сбора дани, но и те грандиозные торгово-военные экспедиции, при посредстве
которых осуществлялся сбыт русского полюдья в Византию; восточные авторы сообщают
дополнительно о сбыте дани на восточных рынках. Картину сбыта дани знатью одного союза
племен — Вятичей — приходится восстанавливать по разным отрывочным данным. На
первом месте здесь данные нумизматики. В.Л. Янин привел в строгую систему все
имеющиеся в науке сведения о кладах монет времени образования Киевской Руси. Основной
вывод автора таков: «Становление торговых связей Восточной Европы со странами
Халифата начинается в 70–80-х годах VIII в.». В другом месте В.Л. Янин делает более
широкий вывод о торговле Европы вообще: «Европейско-арабская торговля возникает в
конце VIII в. как торговля Восточной Европы со странами Халифата»; начало торговых
связей арабов с обширным восточноевропейским рынком относится ко времени халифа
Харуна ар-Рашида165. Большой интерес представляет серия нумизматических карт,
отражающих распределение кладов в разные периоды, составленная В.Л. Яниным.
Рассмотрим интересующую нас область Вятичей на этих общих картах Восточной Европы.
Первая карта показывает распространение арабских дирхемов с конца VIII в. по 833 г.166
В области Вятичей найдено четыре клада, расположенные именно в той излучине Оки,
до которой доходят «горы», указанные в «Худуд ал-Алем». Вокруг Окского района кладов на
сотни километров — полное отсутствие кладов. Кроме того, монетные клады есть в Среднем
Поднепровье и Верхнем Поволжье.
Вторая карта (833–900 гг.)167 отражает наиболее интересное для нас время: это время
создания основы «Худуд ал-Алем», время Ибн-Хордадбеха и той «Анонимной записки»
середины IX в., из которой черпали свои сведения Ибн-Русте и позднее Гардизи. Окский
район по-прежнему окружен широчайшей полосой, совершенно лишенной монетных кладов.
Клады в земле Вятичей составляют почти половину всех кладов на славянских землях (!)
Это, несомненно, свидетельство оживленных торговых связей Вятичей со странами
Халифата в середине и второй половине IX в. По плотности размещения кладов арабского
серебра земля Вятичей далеко превосходит остальные районы Восточной Европы. Это
обстоятельство хорошо объясняет нам интерес арабских и персидских авторов к «первой с
востока» славянской земле ВАНТИТ.
Третья карта (900–970 гг.) дает нам сильное сокращение числа кладов, а четвертая
карта (после 970) фиксирует почти полное исчезновение монетных кладов в земле
Вятичей168. Нельзя не поставить это в связь с покорением Вятичей Киевом. В 964 г.
Святослав познакомился с вятичами во время похода на Волгу, а в 966 г. «Победи Вятиче
Святослав и дань на ня възложи». Вятичи сопротивлялись Киевской Руси и при князе
Владимире:

981 г. «В семь же лете (Владимир) и Вятичи победи и възложи на ня дань от


плуга, якоже и отьць его имаше. В лето 6491 (982) Заратишася Вятичи и иде на ня
Володимер и победи я второе»169.

Три войны Киева с Вятичами за 16 лет привели к падению самостоятельности этого


племенного союза и к прекращению его торговых связей со странами Востока. Очевидно,
вятической данью пользовалась уже не местная вятическая знать, а киевская. Недаром
Гардизи, писавший уже после покорения вятичей, не включил в свой труд рассказ о полюдье.
Кроме монетных кладов, представляют интерес и вещевые находки VIII–IX вв.
восточного происхождения. Таков, например, клад вещей и монет из с. Железницы (близ
Зарайска) с арабскими монетами VII–IX вв. (618–878 гг.). Среди вещей есть серебряные
шейные гривны, серьги салтовского типа и серебряные височные кольца, которые можно
счесть прототипом вятических и радимичских семилучевых и семилопастных височных
колец, восточное происхождение образцов которых предугадывали еще археологи XIX в.170
Привозные восточные вещи VIII–IX в в. в земле Вятичей (с. Железницы близ Зарайска)

Из состава железницкого клада особенно интересен серебряный наконечник пояса с


типично восточным сюжетом: на золоченом фоне рельефно изображена сцена,
символизирующая круговорот жизни: в левой части пространства изображено ветвистое
дерево (яблоня?) с раздвоенными корнями. У дерева стоит лань и щиплет листья; за ланью
находится лев, занесший лапу над ланью.
В связи с этими несомненными следами торговли Вятичей с Востоком в IX в. следует
внимательнее отнестись к такому магистральному пути, как Дон, текущему из самой
сердцевины земли Вятичей и называвшемуся у восточных авторов в своем нижнем течении
«Славянской рекой».
В «Худуд ал-Алем» описывается река, имя которой востоковеды читают то как Дуна,
то как Руса. Описание ее течения таково, что заставляет предполагать путаницу, смешение
двух рек с близкими названиями и близкими начертаниями на карте. Так как в начале
говорится о реке, текущей из области славян (в данном случае не вятичей) к Киеву и к двум
другим русским городам, то ясно, что речь идет о Днепре. Продолжение же описания
перескакивает на реку, текущую рядом с кипчаками и печенегами (кочевавшими между
Доном и Волгой), изгибающуюся к югу (и Днепр и Дон изгибаются сходно) и впадающую в
Итиль-Волгу! Во втором случае речь идет несомненно о Доне, конфигурация которого в
южной части близка к Днепру; корень «Дон», «Дън» присутствует в именах обеих рек. Дон
не впадает в Волгу, но проплыть по Дону и волоками добраться до Волги было возможно, и
этим широко пользовались в IX–XI вв.
Такая отрывочность описания рек, облегчающая возможность возникновения ошибки,
объясняется тем, что информаторы хорошо знали наезженный и измеренный путь из Булгара
в Киев, путь, пересекавший реки, а не шедший по рекам. Поэтому ни об одной реке, кроме
Волги, не сказано, куда она впадает, где ее устье. Поэтому и возникла путаница. В этой
путанице есть одна ценная деталь: ошибиться относительно впадения Дона в Волгу можно
было только в том случае, если информатору говорили о том, что по этой реке можно
попасть в Волгу и добраться до Итиля-города.
Несомненные связи края Вятичей с Востоком в конце VIII — начале IX в. могли
осуществляться путем Дон-Переволока-Волга и город Итиль на Волге. Обратный путь
славян-вятичей (учитывая сложность подъема вверх по течению) мог идти сначала по Волге,
затем вниз по Нижнему Дону («реке славян»), а потом от Азовского моря, которое считалось
«крайним пределом славян, идущих далее на север», по знаменитому водоразделу, который в
XVI–XVII вв. получит наименование Муравской дороги, на север к славянам-вятичам, к их
столице Хордабу-Корьдну, где-то близ древнего Дедославля. Самые южные поселения
вятичей, дотягивающиеся до Воронежа, могут объясняться стремлением закрепиться в
воронежских лесах на важном перекрестке путей из Булгара в Киев и из Хордаба в Итиль.
Впрочем, самый перекресток принадлежал Руси, и жители первого с востока города
ВАНТИТ «были похожи на русов».
Предположение о таком круговом пути, шедшем из Вятичей вниз по Дону, а обратно из
Хазари по Муравскому шляху объясняет нам распространение древнейших форм
семилучевых височных колец поблизости от обратной сухопутной дороги и проникновение
их к радимичам. Если один из узлов древних путей приходился на лесистый район
Воронежа, где донской речной путь пересекался «гостинцем» Киев-Булгар, то вторым узлом
было пересечение сухопутной водораздельной дороги верховьями днепровских рек Пела и
Сейма и тем же самым «гостинцем». Главенствовал в этом районе древний Курск. Отсюда
восточные вещи и монеты (в значительно меньшем размере, чем у вятичей)
распространялись на северо-запад к радимичам.
Предложенный маршрут (Дон-Итиль; Итиль-Меотида-водоразделом до Хордаба)
объясняет многое в истории внешних связей вятичей, а отчасти и радимичей. Прежде всего
это разъясняет частые отождествления в восточных источниках Нижнего Дона со
«Славянской рекой» и указание на Азовское море как на предел распространения славян.
Славяне и именно их вятическая часть должны были часто встречаться и в самом Итиле (об
этом мы хорошо знаем), и на Нижнем Дону, который они использовали при обратных
поездках из Итиля, и на северном побережье Азовского моря, откуда они двигались далее на
север по гребню водораздела (близкого к позднейшему Муравскому пути), ведшего к району
Дедославля, возможному району расположения Корьдна-Хордаба (Городни?). Установление
донско-муравского кругового маршрута, проходившего в своих южных отрезках через
хазарские владения, возможно, разъяснит нам еще одно недоумение, связанное с летописным
упоминанием дани хазарам. Обычно дань выражалась в тех или иных меховых единицах
(белая веверица, черная куна) и только в тех случаях, когда речь идет о дани вятичей и
радимичей хазарам, летопись упоминает звонкую монету «шеляг» (885, 964 гг.). Не связано
ли это с уплатой таможенных, проездных пошлин теми славянскими дружинами, которые
везли свои товары в хазарскую столицу Итиль? Трудно было требовать уплаты дани
монетами с рядового земледельческого населения земли Вятичей и вполне естественно
взимать дань серебром с той славянской знати, которая везла товары в Итиль (об участии
славян, не входивших в состав Руси, в более далеких поездках, никто из авторов не говорит),
входила в какой-то мере в судебную администрацию Итиля и, судя по кладам, накапливала
огромное количество монетного серебра у себя дома.
Дань хазарам была, очевидно, исторической реальностью, но едва ли она означала
власть хазар над землями Вятичей и Радимичей, подданство в политическом смысле. Скорее
всего это были ежегодные уплаты за провоз товаров, исчисляемые по количеству товара,
которое в конечном счете сводилось к количеству тех людей, с которых собрано полюдье
(этим и может быть объяснен счет дани «от рала»).
О взимании проездных пошлин с русских купцов в Хазарии пишет еще Ибн-
Хордадбех: «Затем они отправляются из моря Славян (Азовского), пока они не приходят к
проливу хазар, и взимает с них десятину владетель Хазар»171. Такова же была, вне
сомнения, и судьба славянских (вятических) экспортеров меда и скоры.
Мы рассмотрели один из полутора десятков племенных союзов восточных славян —
Вятичей — в тот наиболее интересный исторический момент, когда здесь складывались
классовые отношения и из федерации племен складывалось «княжение» со «светлым
князем» («главою глав») в качестве верховного правителя. Это удалось сделать только
благодаря тому, что с известными ранее летописными сведениями и археологическими и
нумизматическими материалами оказалось возможным сопоставить ценнейшие сведения
восточных авторов, восходящие примерно к середине IX в. Понимаемое ранее слишком
расширительно обозначение «славяне», под которым исследователи подразумевали или все
славянство, или его западную половину (княжество Святополка Моравского), оказалось
описанием только одного племенного союза восточных славян — Вятичей. Описание было
сделано подробно и добросовестно; оно выдержало проверку другими источниками.
Далее нам следует сопоставить социологическую картину, полученную на примере
одного союза племен с тем, что нам даст анализ федерации нескольких союзов славянских
племен, с тем, что современники обозначали одним коротким, но многозначительным
словом — Русь.

2.3. РУСЬ — ГОСУДАРСТВО

Обильный материал разнородных источников убеждает нас в том, что


восточнославянская государственность вызревала на юге, в богатой и плодородной
лесостепной полосе Среднего Поднепровья. Здесь за тысячи лет до Киевской Руси было
известно земледелие. Темп исторического развития здесь, на юге, был значительно более
быстрым, чем на далеком лесном и болотистом севере с его тощими песчаными почвами. На
юге, на месте будущего ядра Киевской Руси, за тысячу лет до основания Киева сложились
«царства» земледельцев-борисфенитов, в которых следует впдеть праславян; в «трояновы
века» (II–IV вв. н.э.) здесь возродилось экспортное земледелие, приведшее к очень высокому
уровню социального развития. Смоленский, Полоцкий, Новгородский, Ростовский Север
такого богатого наследства не получил и развивался несравненно медленнее. Даже в XII в.,
когда Юг и Север во многом уже уравнялись, лесные соседи южан все еще вызывали у них
иронические характеристики «звериньско — го» образа жизни северных лесных племен.
При анализе неясных и порою противоречивых исторических источников историк
обязан исходить из аксиомы неравномерности исторического развития, которая в нашем
случае проявляется четко и контрастно. Мы обязаны отнестись с большой
подозрительностью и недоверием к тем источникам, которые будут преподносить нам Север
как место зарождения русской государственности, и должны будем выяснить причины такой
явной тенденциозности.
Второе примечание, которое следует сделать, приступая к рассмотрению ранней
государственности Руси, касается уже не географии, а хронологии. Средневековые
летописцы непозволительно сжали весь процесс рождения государства до одного-двух
десятилетий, пытаясь уместить тысячелетие создания предпосылок (о чем они и понятия не
имели) в срок жизни одного героя-создателя державы. В этом сказывался и древний метод
мифологического мышления, и средневековая привычка заменять целое его частью, его
символом: в рисунках город подменялся изображением одной башни, а целое войско —
одним всадником. Государство подменялось одним князем. Сжатие исторического времени
сказалось в том что основание Киева, которое (как мы установили теперь) следует относить к
концу V или к первой половине VI в. н.э., некоторые летописцы ошибочно поместили под
854 г., сделав Кия современником Рюрика и сплющив до нуля отрезок времени в 300–350
лет. Подобная ошибка равна тому, как если бы мы представляли себе Маяковского
современником Ивана Грозного.
Из русских историков XI–XII вв. Нестор был ближе всех к исторической истине в
обрисовке ранних фаз жизни государства Руси, но его труд дошел до нас сильно искаженным
его современниками именно в этой вводной части. Первый этап сложения Киевской Руси на
основании уцелевших фрагментов «Повести временных лет» Нестора, подкрепленных, как
мы видели, многочисленными материалами V–VII вв. и ретроспективно источниками XII в.,
рисуется как сложение мощного союза славянских племен в Среднем Поднестровье в VI в.
н.э., союза, принявшего имя одного из объединившихся племен — народа РОС или РУС,
известного в VI в. за рубежами славянского мира в качестве «народа богатырей».
Как бы эпиграфом к этому первому этапу истории русской государственности киевский
летописец поставил два резко контрастирующих рассказа о двух племенных союзах, о двух
различных судьбах. Дулебы подверглись в VI–VII вв. нападению авар-«обров». Авары
«примучиша Дулебы, сущая словены и насилие творяху женам ду-лебьскым: аще поехати
будяще обърину, не дадяще въпрячи ни коня, ни волу, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли
жен в телегу и повезти обърина…» Дулебы бежали к западным славянам, и осколки их союза
оказались вкрапленными в чешские и польские племена.
Трагическому образу славянских женщин, везущих телегу с аварским вельможей,
противопоставлен величественный образ Полянского князя («поляне, яже ныне зовомая
Русь») с великою честью принятого во дворце византийского императора в Царьграде.
Основание Киева в земле полян-руси сопоставлено другим летописцем с основанием
Рима, Антиохии и Александрии, а глава русско-полянского союза славянских племен
великий князь киевский приравнен к Ромулу и Александру Македонскому. Исторический
путь дальнейшего развития славянских племен Восточной Европы был намечен и
предопределен ситуацией VI–VII вв., когда русский союз племен выдержал натиск кочевых
воинственных народов и использовал свое выгодное положение на Днепре, являвшемся
путем на юг для нескольких десятков северных племен днепровского бассейна. Киев,
державший ключ от днепровской магистрали и укрытый от степных набегов всей шириной
лесостепной полосы («и бяше около града лес и бор велик»), стал естественным центром
процесса интеграции восточнославянских племенных союзов, процесса возникновения таких
социально-политических величин, которые уже выходили за рамки самой развитой
первобытности.
Вторым этапом исторической жизни Киевской Руси было превращение
приднепровского союза лесостепных славянских племен в суперсоюз, включивший в свои
границы несколько десятков отдельных славянских племен (неуловимых для нас),
объединенных в четыре союза. Что представлял собою союз племен в IX в., мы уже видели
на примере Вятичей: здесь самостоятельно, изнутри, рождались отношения господства и
подчинения, создавалась иерархия власти, установилась такая форма взимания дани, как
полюдье, сопряженная с внешней торговлей, происходило накопление сокровищ. Примерно
такими же были и другие союзы славянских племен, имевших «свои княжения». Процесс
классообразования, шедший в каждом из племенных союзов, опережался процессом
дальнейшей интеграции, когда под властью единого князя оказывалось уже не «княжение»,
объединявшее около десятка первичных племен, а несколько таких союзов-княжений.
Появлявшееся новое грандиозное объединение было в прямом, математическом смысле на
порядок выше каждого отдельного союза племен вроде рассмотренных нами Вятичей.
Славянские украшения VIII в. Среднее Поднепровье
Славянские украшения VIII в. Среднее Поднепровье

Приблизительно в VIII — начале IX в. начался тот второй этап развития Киевской


Руси, который характеризуется подчинением ряда племенных союзов власти Руси, власти
киевского князя. В состав Руси вошли еще не все союзы восточнославянских племен; еще
были независимы южные Уличи и Тиверцы, Хорваты в Прикарпатье, Вятичи, Радимичи и
могущественные Кривичи.

«Се бо тъкъмо (только) Словеньск язык в Руси: Поляне, Древляне,


Новъгородьци, Полочане, Дрьгъвичи, Север, Бужане, зане седоша по Бугу, поел
еже же Велыняне»172.

Хотя летописец и определил этот этап как период неполного охвата


восточнославянских племен, однако при взгляде на карту Восточной Европы мы видим
большую территорию, охватившую всю исторически значимую лесостепь и широкую полосу
лесных земель, идущую от Киева на север к Западной Двине и Ильменю. По площади (но не
по населенности, разумеется) Русь того времени равнялась всей Византийской империи на
814 г. или империи Каролингов того же времени.
Если внутри отдельных союзов племен существовала и иерархия княжеской власти
(князья племен-волостей и «князь князей») и полюдье, которое, как увидим ниже,
представляло собой необычайно сложное и громоздкое государственное мероприятие, то
создание союза союзов подняло все эти элементы на более высокую ступень. Восточные
путешественники, видевшие Русь первой половины IX в. своими глазами, описывают ее как
огромную державу, восточная граница которой доходила до Дона, а северная мыслилась где-
то у края «безлюдных пустынь Севера».
Показателем международного положения Руси в первой половине IX в. является, во-
первых, то, что глава всего комплекса славянских племенных союзов, стоявший над
«князьями князей», обладал титулом, равнявшимся императорскому, — его называли
«каганом», как царей Хазарии или главу Аварского каганата (839). Во-вторых, о размахе
внешней торговли Руси (сбыт полюдья) красноречиво говорит восточный географ,
написавший «Книгу путей и государств».

«Что же касается до русских купцов, а они — вид славян, то они вывозят


бобровый мех и мех чернобурой лисы и мечи из самых отдаленных частей страны
Славян к Румскому (Черному, называвшемуся тогда и Русским) морю, а с них
десятину взимает царь Византии, и если они хотят, то они отправляются по
Танаису (?), реке Славян и проезжают проливом столицы Хазар, и десятину с них
взимает их правитель»173.

До столицы Хазарии могли добираться, как показано выше в разделе о Вятичах, и


купцы из отдельных племенных союзов, выгодно расположенных на путях, ведших к
Нижней Волге. Славяне (вятичи и др.) были полноправными контрагентами хазар в самой их
столице, но за пределами Итиля мы славянских купцов не знаем; в более далекие заморские
страны попадали лишь славяне, проданные в рабство. О русах же говорится, что они уходили
на юг, далеко за пределы Хазарии, преодолевая Каспийское море длиною в 500 фарсангов:

«Затем они отправляются к Джурджанскому морю и высаживаются на каком


угодно берегу… (и продают все, что с собой привозят, и все это попадает в Рей).
Иногда они привозят свои товары на верблюдах из Джурджана в Багдад, где
переводчиками для них служат славянские рабы. И выдают они себя за
христиан»…174.

На первый взгляд может показаться невероятным путешествие русских купцов из


отдаленных концов Славонии в самый центр мусульманского мира — Багдад. Но
отдаленные земли Полочан уже принадлежали Руси; это документировано, как мы видели,
перечнем племенных союзов. Путь по морю и далекая экспедиция от южного берега Каспия
до Багдада документированы рассказом очевидца: Ибн-Хардадбех, труд которого цитирован
выше, писал не с чужих слов — он был начальником почт в Рее (крупнейшем торговом
городе), и ему была подведомственна область Джебел, через которую лежал путь Рей-Багдад.
Писатель своими глазами должен был видеть русских купцов и мог слышать славянскую
речь переводчиков. Дополнительным свидетельством очень давнего знакомства славян с
караванными путями Азии является и описание «вавилонского столпа», древнего зиггурата в
окрестностях Багдада с точными замерами руин («есть останък его промежю Асура и
Вавилона и есть в высоту и в ширину лакот 5433»), и старославянское название верблюда
(«сълучи ся купьцу некоторууму, гънавъшу вельбады своя», XI).
У народов Европы (в том числе и у потомков варягов — шведов) название верблюда
восходит к греческой (κάμηλοσ) или к латинской (camelus) форме. У славян же это
выносливое животное названо своим, славянским, словом («вельбладъ», «вельблудъ»),
прекрасно этимологизируемым. Оно образовано слиянием двух корней, обозначающих
«множество» («велеречие», «великоимение» и др.) и «хождение», «блуждание» («не блудил
— ли бех по чюжим землям»)175.
Наличие носового звука Ж говорит о древности образования этого слова, означающего
«много ходящий», «много блуждающий». Для того чтобы дать верблюду название,
выражающее его выносливость, его способность преодолевать большие расстояния,
недостаточно было видеть горбатых животных где-то на восточных базарах — нужно было
испытать их свойство «велеблуждания». Очевидно, на таких караванных путях, как путь от
Рея до Багдада (около 700 км), и родилось у славянских купцов новое слово 28.
Сбыт полюдья русской знатью производился не только в страны Ближнего Востока, но
и в византийские причерноморские владения, о чем бегло говорит Ибн-Хардадбех, упомянув
о «десятине» (торговой пошлине), которую русы платят императору. Возможно, что
блокирование Византией устья Днепра и того побережья Черного моря, которое было
необходимо русам для каботажного плавания к Керченскому проливу или в Царьград, и
послужило причиной русского похода на византийские владения в Крыму, отраженного в
«Житии Стефана Сурожского». Поход «новгородского князя» Бравлина исследователи
относят к концу VIII или к первой трети IX в.176 Русы взяли Сурож (современный Судак), а
князь русов крестился; быть может, принятие какой-то частью русов христианства объясняет
упоминание Ибн-Хор-дадбеха о том, что русы выдают себя за христиан и платят в странах
Халифата подушную подать (как христиане).
Появившись в Черном море, вооруженные флотилии русов не ограничились юго-
восточным побережьем Тавриды, лежавшим на их обычном пути в Хазарию и на Каспий, но
предпринимали морские походы и на южный анатолийский берег Черного моря в первой
половине IX в., как об этом свидетельствует «Житие Георгия Амастридского». Черное море,
«море Рума» Византии, становилось «Русским морем», как его и именует наш летописец.
Каспийское море он называл «Хвалисьским», т. е. Хорезмийским, намекая тем на связи с
Хорезмом, лежащим за Каспием, откуда можно было «на восток дойти в жребий Симов», т.
е. в арабские земли Халифата. Черное море, прямо связанное с Киевом, летописец описывает
так:

«А Дънепр вътечеть в Понтьское море (античный Понт Эвксинский) треми


жерелы еже море словеть Русьское».

Сведения VIII — начала IX вв. о русских флотилиях в Черном море, несмотря на их


отрывочность, свидетельствуют о большой активности государства Руси на своих южных
торговых магистралях. Знаменитый поход русов на Царьград в 860 г. был не первым
знакомством греков с русскими, как это риторически изобразил константинопольский
патриарх Фотий, а первым мощным десантом русов у стен «Второго Рима». Целью похода
русской эскадры к Босфору было стремление утвердить мирный договор с императором177.
Второй этап исторического существования Киевской Руси (VIII — середина IX в.)
характеризуется не только огромным территориальным охватом от границы со степью
«безлюдных пустынь Севера», до «отдаленнейших частей славянского мира», но и
небывалой ранее важнейшей активностью от Русского моря и «Славянской реки» до
Византии, Анатолии, Закаспия и Багдада. Государство Русь уже поднялось на значительно
большую высоту, чем одновременные ему отдельные союзы племен, имевшие «свои
княжения».
Внутренняя жизнь Киевской Руси этого времени может быть освещена за отсутствием
синхронных источников лишь после ознакомления с последующим периодом при помощи
ретроспективного поиска истоков тех явлений, которые возникли на втором этапе, а
документированы лишь для последующего времени.

28 Не исключена возможность того, что славянское «вельблуд» является лишь осмыслением арабского
названия верблюдов «ибилун». Если бы это оказалось верным, то послужило бы еще одним подкреплением
свидетельств о знакомстве русов с караванными дорогами Востока.
Русь начала IX в. и ее внешние связи
1 — ядро русского союза племен (поляне, русы, север) в VI–VII вв.; 2 — владения курганов
X–XIII вв.); 4 — локальные варианты археологических данных у вятичей (племена); 5 —
путь восточных купцов из Булгара в Киев в IX в.; 6 — пути сбыта полюдья Киевской
Русью в IX–X вв.; 7 — предполагаемый путь сбыта полюдья вятичами в IX в.
Восточные монеты X в., носившиеся киевлянками как монисто
Литейная форма для изготовления подражаний восточным дирхемам

Третий этап развития Киевской Руси не связан с каким-либо новым качеством.


Продолжалось и развивалось то, что возникло еще на втором этапе: увеличивалось
количество восточнославянских племенных союзов, входящих в состав Руси, продолжались
и несколько расширялись международные торговые связи Руси, продолжалось
противостояние степным кочевникам.
Третий этап жизни Киевской Руси определяется тем, что налаженные регулярные связи
со сказочными странами Востока, сведения о которых в той или иной форме достигали
отдаленнейших концов славянства (дань у полочан или словен собирали дружинники, только
что возвратившиеся из тысячеверстной экспедиции в заморские южные земли), стали
известны и тем северным соседям славян, о которых восточным географам IX в. не было
известно даже то, что они существуют. Думал же автор «Областей мира», что теплое течение
Гольфстрим омывает земли славян, а не скандинавов и лопарей.
Из «безлюдных пустынь Севера» стали появляться в юго-восточной Прибалтике
«находники» варяги, привлеченные слухами о том, что из Оковского леса «потечеть Волга на
восток и вътечеть седмиюдесят жерел в море Хвалисьское», что есть где-то далеко за лесами
Русь, совершающая ежегодные торговые экспедиции и в Византию, и в страны Хвалынского
моря, откуда шел на север поток восточных серебряных монет.
По поводу оживленных связей Руси с Востоком, отраженных в многочисленных
нумизматических находках, В.Л. Янин пишет: «Характер движения восточной монеты через
территорию Восточной Европы представляется следующим образом. Европейско-арабская
торговля возникает в конце VIII в. как торговля Восточной Европы (т. е. Руси, славян и
Волжской Болгарии. — Б. Р.) со странами Халифата… Миф об исконности организующего
участия скандинавов в европейско-арабской торговле не находит никакого обоснования в
источниках»178. Все сказанное относится еще к нашему второму этапу.
Норманны-мореходы проложили морской путь вокруг Европы, грабя побережье
Франции, Англии, Испании, Сицилии и добираясь до Константинополя; у народов Запада
сложилась специальная молитва: «Господи! Избави нас от норманнов!» Для скандинавов,
привычных к морю, не представляла особой трудности организация флотилий из сотен
кораблей, которые терроризировали население богатых приморских городов, используя
эффект внезапности. Вглубь континента норманны не проникали. Все восточнославянские
земли находились вдали от моря, а проникновение балтийских мореплавателей в Смоленск
или Киев было сопряжено с колоссальными трудностями: нужно было плыть по рекам вверх,
против течения; плывущая по реке флотилия могла быть обстреляла с обоих берегов.
Наибольшие трудности представляли водоразделы, через которые нужно было
переправляться посуху, вытащив ладьи на землю и переволакивая их на лямках через
«волоки». Беззащитность норманской армады увеличивалась; ни о какой грозной
внезапности не могло быть и речи.
Киевскому князю достаточно было поставить на волоках и разветвлениях путей
(например, на месте Новгорода, Русы или Смоленска) свою заставу, чтобы преградить путь
на юг «сухопутным мореходам». В этом было существенное отличие Европы Восточной от
Европы Западной. Просачивание варягов в восточнославянские земли началось значительно
позже, чем к берегам европейских морей. В поисках путей на Восток норманны далеко не
всегда пользовались так называемым путем «из Варяг в Греки», а, огибая с северо-востока
дальние владения Руси, проникали на Волгу и Волгой шли на юг к Каспию.
Путь же «из Варяг в Греки», будто бы шедший из Балтики в Ладогу, из Ладоги в
Ильмень, а далее по Днепру в Черное море, является домыслом норманистов, настолько
убедивших всех ученых людей XIX и XX вв. в своей правоте, что описание это стало
хрестоматийным. Обратимся к единственному источнику, где употреблено это
словосочетание, к «Повести временных лет». В начале помещен общий заголовок,
говорящий о том, что автор собирается описать круговой путь через Русь и вокруг всего
европейского континента. Самое же описание пути он начинает с пути «из Грек» на север,
вверх по Днепру.

«Бе путь из Варяг в Грькы и из Грьк: по Дънепру и вьрх Дънепра волок до


Ловоти и по Ловоти вънити в Илмерь езеро великое из негоже езера потечеть
Вълхов и вътечеть в езеро великое Нево (Ладожское) и того езера вънидеть устие
(р. Нева) в море Варяжьское (Балтийское)…»179.

Здесь детально, со знанием дела описан путь из Византии, через всю Русь на север, к
шведам. Это — путь «из Грек в Варяги». Летописцем он намечен только в одном
направлении, с юга на север. Это не означает, что никто никогда не проходил этим путем в
обратном направлении: вверх по Неве, вверх по Волхову, вверх по Ловати и затем по
Днепру, но русский книжник обозначил путь связей южных земель со скандинавским
Севером, а не путь варягов. Путь же «из Варяг в Греки» тоже указан летописцем в
последующем тексте, и он очень интересен для нас:

«По тому морю (Варяжскому) ити доже и до Рима, а от Рима прити по тому
же морю к Цесарюграду, а от Цесаряграда прити в Понт-море, в неже вътечеть
Дънепр река».

Действительный путь «из Варяг в Греки», оказывается, не имел никакого отношения к


Руси и славянским землям. Он отражал реальные маршруты норманнов из Балтики и
Северного моря (оба они могли объединяться под именем Варяжского моря) вокруг Европы
в Средиземное море, к Риму (и норманским владениям в Сицилии и Неаполе), далее на
восток «по тому же морю» — к Константинополю, а затем и в Черное море. Круг замкнут.
Русский летописец знал географию и историю норманнов много лучше, чем
позднейшие норманисты.
Первые сведения о соприкосновении норманнов со славянами помещены в летописи
под 859 г. (дата условна).

«Имаху дань варязи, приходяще из замория на Чуди и на Словенех и на Мери


и на Вьси и на Кривичих».

Перечень областей, подвергшихся нападению варягов, говорит, во-первых, о племенах,


живших или на морском побережье (чудь-эстонцы) или поблизости от моря, на больших
реках, а, во-вторых, о том обходном пути, огибающем владения Руси с северо-востока, о
котором говорилось выше (Весь и Меря). (См. карту на с. 167).

Стены Царmграда-Константинополя (совр. Стамбул)

Славянские и финские племена дали отпор «находникам» — варягам:

«В лето 862. Изгънаша варягы за море и не даша им дани и почаша сами собе
владети…»180.

Далее в «Повести временных лет» и других древних летописях идет путаница из


фрагментов разной направленности. Одни фрагменты взяты из новгородской летописи,
другие из киевской (сильно обескровленной при редактировании), третьи добавлены при
редактировании взамен изъятых. Стремления и тенденции разных летописцев были не
только различны, но и нередко прямо противоположны. Именно из этой путаницы, без
какого бы то ни было критического рассмотрения извлекались отдельные фразы создателями
норманской теории, высокомерными немцами XVIII в., приехавшими в медвежью Россию
приобщать ее к европейской культуре. З. Байер, Г. Миллер, А. Шлецер ухватили в
летописном тексте фразы о «звериньском образе» жизни древних славян, произвольно
отнесли их к современникам летописца (хотя на самом деле контрастное описание «мудрых
и смысленых» полян и их лесных соседей должно быть отнесено к первым векам нашей эры)
и были весьма обрадованы легендой о призвании варягов северными племенами,
позволившей им утверждать, что государственность диким славянам принесли норманны-
варяги.
Мы неправильно называем эту вторую путаницу из произвольно отобранных в XVIII в.
фрагментов «норманской теорией». Теории здесь нет; гипотезой это тоже нельзя назвать, т.
к. преподносились эти выводы не как один из возможных вариантов, а совершенно
безапелляционно, как явная и не требующая доказательств аксиома. На всем своем
дальнейшем двухсотлетнем пути норманизм все больше превращался в простую
антирусскую, а позднее антисоветскую политическую доктрину, которую ее пропагандисты
тщательно оберегали от соприкосновения с наукой и критическим анализом181.
Основоположником антинорманизма был М.В. Ломоносов; его последователи шаг за
шагом разрушали нагромождение домыслов, при помощи которых норманисты стремились
удержать и укрепить свои позиции. Появилось множество фактов (особенно
археологических), показывающих второстепенную и вторичную роль варягов в процессе
создания государства Руси. На Международном историческом конгрессе, происходившем в
1960 г. в стране древних варягов, в Стокгольме, вождь норманистов Стендер-Петерсен
вынужден был признать, что все аргументы норманистов опровергнуты. Вывод из этого он
сделал более чем странный: надо создавать «неонорманизм»… А зачем, с какой научной
целью?
Вернемся к тем источникам, из которых были заимствованы первые опорные
положения норманистов. Для этого нам следует вникнуть прежде всего в ту историческую
обстановку, в которой создавались летописные концепции русской истории при написании
вводных глав к летописям в эпоху Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Для русских
людей того времени смысл легенды о призвании варягов был не столько в самих варягах,
сколько в политическом соперничестве древнего Киева и нового Новгорода, догонявшего в
своем развитии Киев.
Благодаря своему наивыгоднейшему географическому положению Новгород очень
быстро вырос чуть ли не до уровня второго после Киева города Руси. Но его политическое
положение было неполноправным. Здесь не было в первобытной древности «своего
княжения»; город и его непомерно разраставшаяся область рассматривались в XI в. как
домен киевского князя, где он обычно сажал своего старшего сына. Новгород был как бы
коллективным замком многочисленного северного боярства, для которого далекий Киев был
лишь сборщиком дани и препятствием на пути в Византию. Новгородцы согласились в 1015
г. помочь своему князю Ярославу в его походе на Киев и использовали это для получения
грамот, ограждавших Новгород от бесчинств нанятых князем варягов. Киев был завоеван
Ярославом с его новгородско-варяжским войском; «варяг бяшеть тысяща, а новгородцов
3000». Эта победа, во-первых, положила начало сепаратистским устремлениям
новгородского боярства, а во-вторых, поставила Новгород (в глазах самих новгородцев) как
бы впереди побежденного Киева. Отсюда был только один шаг до признания новгородцами в
своих исторических разысканиях государственного приоритета Новгорода. А.А. Шахматов
выделил новгородский летописный свод 1050 г., который по ряду признаков можно считать
летописью новгородского посадника Остромира182.
«Волокут волоком». Картина Н.К. Рериха

Автор «Остромировой летописи» начинает изложение русской истории с построения


Киева и тут же уравнивает хронологически с этим общерусским событием свою местную
северную историю, говоря о том, что словене, кривичи и другие племена платили дань «в си
же времена». Описав изгнание варягов, «насилье деявших», за море, автор описывает далее
войны между племенами:

«Словене свою волость имяху. (И поставиша град и нарекоша и Новъгород и


посадиша старейшину Гостомысла). А Кривичи — свою, а Меря — свою, а Чюдь
— свою (волость) и въсташа сами на ся воевать и бысть межю ими рать велика и
усобица и въсташа град на град и не беше в них правды. И реша к себе: «поищем
собе кънязя, иже бы владел нами и рядил по праву». Идоша за море к Варягам и
реша: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нету. Да пойдете к нам
къняжить и владеть нами»183.

Далее описывается приход Рюрика, Синеуса и Трувора к перечисленным северным


племенам: Рюрик княжил у Словен, Трувор — у Кривичей (под Псковом в Изборске), а
Синеус — у Веси на Белоозере; меря, по этой легенде, осталась без князя.
Историки давно обратили внимание на анекдотичность «братьев» Рюрика, который
сам, впрочем, являлся историческим лицом, а «братья» оказались русским переводом
шведских слов. О Рюрике сказано, что он пришел «с роды своими» («sine use» — «своими
родичами») и верной дружиной («tru war» — «верной дружиной»):
«Синеус» — sine hus — «свой род»;
«Трувор» — thru varing — «верная дружина».
Другими словами, в летопись попал пересказ какого-то скандинавского сказания о
деятельности Рюрика, а новгородец, плохо знавший шведский, принял традиционное
окружение конунга за имена его братьев. Достоверность легенды в целом и в частности ее
географической части, как видим, невелика. В Изборске, маленьком городке под Псковом, и
в далеком Белоозере были, очевидно, не мифические князья, а просто сборщики дани.
Легенды о трех братьях, призванных княжить в чужую страну, были очень
распространены в Северной Европе в Средние века. Известны легенды о «добровольном»
призвании норманнов в Ирландию и Англию. В Ирландию прибыли три брата с мирными
целями под предлогом торговли (как Олег в Киев). Вече ирландцев оставило братьев у себя.
Видукинд Корвейский в своей «Саксонской хронике» (967) рассказывает о посольстве
бриттов к саксам, которые сказали, что «предлагают владеть их обширной и великой
страной, изобилующей всякими благами» (вспомним летопись: «земля наша велика и
обильна…»). Саксы послали три корабля с тремя князьями184. Во всех случаях иноземцы
прибывали со своими родичами («синеусами») и верной дружиной («труварами»). Близость
летописной легенды о призвании варягов к северноевропейскому придворному фольклору не
подлежит сомнению. А двор князя Мстислава, как увидим ниже, был родственно близок к
тому, о котором писал Видукинд.
Было ли призвание князей или, точнее, князя Рюрика? Ответы могут быть только
предположительными. Норманские набеги на северные земли в конце IX и в X в. не
подлежат сомнению. Самолюбивый новгородский патриот мог изобразить реальные набеги
«исходников» как добровольное призвание варягов северными жителями для установления
порядка. Такое освещение варяжских походов заданью было менее обидно для самолюбия
новгородцев, чем признание своей беспомощности.
Могло быть и иначе: желая защитить себя от ничем не регламентированных варяжских
поборов, население северных земель могло пригласить одного из конунгов на правах князя с
тем, чтобы он охранял его от других варяжских отрядов. Приглашенный князь должен был
«рядить по праву», т. е. мыслилось в духе событий 1015 г., что он, подобно Ярославу
Мудрому, оградит подданных какой-либо грамотой.
Рюрик, в котором некоторые исследователи видят Рюрика Ютландского, был бы
подходящей фигурой для этой цели, т. к. происходил из самого отдаленного угла Западной
Балтики и был чужаком для варягов из Южной Швеции, расположенных ближе к чуди и
восточным славянам. Наукой недостаточно разработан вопрос о связи летописных варягов с
западными, балтийскими славянами. Археологически связи балтийских славян с Новгородом
прослеживаются вплоть до XI в. Письменные источники XI в. говорят о торговле Западной
Балтики с Новгородом. Можно допустить, что если призвание иноземного князя имело место
в действительности, как один из эпизодов противоваряж-ской борьбы, то таким князем мог
быть Рюрик Ютландский, первоначальное место княжения которого находилось по
соседству с балтийскими славянами. Высказанные соображения недостаточно обоснованы,
для того, чтобы на них строить какую-либо гипотезу. Продолжим рассмотрение летописи
1050 г., впервые в русской книжности введшей легенду о призвании варягов:

«И от тех варяг, находьник тех, прозъвашася варягы, и суть новъго-родьстии


людие до дьньшеняго дьне от рода варяжьска».

Эта обыкновенная фраза, объясняющая наличие шведов среди горожан Новгорода


(подтвержденное разными вариантами Русской Правды), у других летописцев, как увидим
далее, претерпела изменения, использованные норманистами.
Далее летопись 1050 г. говорит:

«И бысть у них (у варягов) кънязь именьм Ольг, мужь мудр и храбр…»


(далее описывается разбойнический захват Олегом столицы Руси Киева) «и беша и
у него мужи варязи, словене и отъто-ле прозъвашася русию».

По совершенно ясному смыслу фразы войско Олега, состоявшее, как позже у Ярослава
Мудрого, из варягов и словен, после овладения Киевом стало называться Русью. «Оттоле», т.
е. с того срока, как Олег оказался временным князем Руси, его воины и стали именоваться
русью,русскими.
Совершенно исключительный интерес с точки зрения уяснения отношения варягов к
северорусскому политическому строю представляет сообщение о дани варягам.

«А от Новагорода 300 гривен на лето мира деля, еже и ныне дають».

Дань, выплачиваемая «мира деля», есть откуп от набегов, но не повинность подданных.


Подобную дань киевские князья позднее выплачивали половцам, для того чтобы обезопасить
себя от неожиданных наездов. Византия в X в. откупалась такой «данью» от русов.
Упомянутая дань Новгорода варягам выплачивалась вплоть до смерти Ярослава Мудрого в
1054 г. (летописец, писавший около 1050 г., говорил о том, что «и ныне дають»). Выплата
этой дани никоим образом не может быть истолкована как политическое господство
норманнов в Новгороде. Наоборот, она предполагает наличие местной власти в городе,
могущей собрать значительную сумму (по ценам XI в. достаточную для закупки 500 ладей) и
выплатить ее такой внешней силе, как варяги, ради спокойствия страны. Получающие откуп
(в данном случае варяги) всегда выглядят первобытнее, чем; откупающиеся от набегов.
Олег после победоносного похода на Царьград (911) вернулся не в Киев, а в Новгород и
«отътуда в Ладогу. Есть могыла его в Ладозе». В других летописях говорится о месте
погребения Олега иначе: «друзииз же сказають (т. е. поют в сказаниях), яко идущу ему за
море и уклюну змия в ногу и с того умре»185.
Разногласия по поводу того, где умер основатель русской державы (как характеризуют
Олега норманисты), любопытны — русские люди середины XI в. не знали точно, где он умер
— в Ладоге ли или у себя па родине, за морем. Через семь десятков лет появится еще один
неожиданный ответ: могила Олега окажется па окраине Киева. Все данные новгородской
Остромировой летописи таковы, что не позволяют сделать вывод об организующей роли
норманнов не только для давно организованной Киевской Руси, но даже и для той федерации
северных племен, которые испытывали на себе тяжесть варяжских набегов. Даже легенда о
призвании князя Рюрика выглядит здесь как проявление государственной мудрости самих
новгородцев.
Рассмотрим историческую обстановку другой эпохи, когда подробный и значительный
труд Нестора дважды переделывался сначала при участии игумена Сильвестра Выдубицкого,
а потом неизвестным по имени писателем, являвшимся доверенным лицом князя Мстислава
Владимировича Мономашича. Этот писатель от первого лица вел рассказ о своем посещении
Ладоги в 1114 г. (там он проявил археологический интерес к древним бусам, вымываемым из
почвы водой). Назовем его условно Ладожанином. По мнению А.А. Шахматова, он
переделывал свод Нестора в 1118 г. (так называемая третья редакция «Повести временных
лет»).
Владимир Мономах, талантливый государственный деятель и полководец, оказался на
киевском великокняжеском столе не по праву династического старшинства — он был сыном
младшего из Ярославичей (Всеволода), а были живы и представители старших ветвей.
Взаимоотношения Мономаха с богатым и могущественным киевским боярством были
сложными. Последние годы жизни Всеволода Ярославича Владимир состоял при больном
отце и фактически управлял государством. После смерти Всеволода в 1093 г. боярство,
недовольное Владимиром, передало киевский стол бездарному Святополку (по
старшинству), и Мономах двадцать лет безуспешно добивался престола. Только в 1113 г.
(после смерти Святополка) в самый разгар народного восстания боярство обратилось с
приглашением к Владимиру, княжившему тогда в Переяславле Русском (ныне — Переяслав-
Хмельницкий), призывая его на киевский престол. Мономах согласился, прибыл в Киев и
немедленно дополнил Русскую Правду особым Уставом, облегчавшим положение простых
горожан.
Как истинный государственный муж, Мономах, действуя среди князей-соперников,
всегда заботился об утверждении своих прав, о правильном освещении своих дел. Без
лишней скромности он самолично написал знаменитое «Поучение», которое является
отчасти мемуарами (где, как во всех мемуарах, автор заботится о выгодном освещении своей
деятельности), отчасти конспектом для летописца, в котором перечисляются «83 похода
Владимира в разные концы Европы. Его внимание к летописи, к тому, как будут показаны в
книгах его дела, его законы, его походы современникам и потомкам, проявилось в том, что
он ознакомился с летописью Нестора (писавшего при его предшественнике) и передал
рукопись из Печерского монастыря в Выдубицкий, основанный его отцом. Игумен этого
монастыря Сильвестр кое-что изменил в полученной книге (1116), но это, очевидно, не
удовлетворило высокого заказчика. Новая переделка была поручена Ладожанину.
В новгородской Остромировой летописи Мономаху импонировали три идеи: первая —
законность приглашенного со стороны князя (каким являлся и он сам); вторая — князь
появляется как успокоитель волнений, напоминающих киевскую ситуацию 1113 г. («…рать
велика и усобица и въсташа град на град…», летопись 1050); третья — приглашенный князь
устраняет беззаконие («…и не бе в них правды…») и должен «рядить по «праву». Мономах к
этому времени уже издал свой новый Устав.
Созвучие летописи 1050 г. состоянию дел при Мономахе достаточно полное. О варягах,
как таковых, здесь нет и речи; смысл несомненной аналогии, как мы видим, совершенно в
другом. Однако поправки к рукописи Нестора (1113), сделанные Ладожанином, носят явно
проваряжский характер. Здесь мы должны упомянуть о сыне Мономаха Мстиславе, с именем
которого А.А. Шахматов связывал редакцию 1118г., создававшуюся под его надзором.
Все тяготение вставок в «Повести временных лет» к северу, все проваряжские
элементы в них и постоянное стремление поставить Новгород на первое место, оттеснить
Киев — все это становится вполне объяснимым, когда мы знакомимся с личностью князя
Мстислава Владимировича. Сын англичанки Гиты Гаральдовны (дочери английского
короля), женатый первым браком на шведской, варяжской, принцессе Христине (дочери
короля Инга Стенкильсона), а вторым браком на новгородской боярышне, дочери посадника
Дмитрия Зави-довича (брат ее, шурин Мстислава, тоже был посадником), выдавший свою
дочь за шведского короля Сигурда, Мстислав всеми корнями был связан с Новгородом и
Севером Европы. Двенадцатилетним отроком княжич был отправлен дедом в Новгород
(1088), а с 1095 г. он княжил непрерывно до отъезда в Киев к отцу в 1117 г. Когда в 1102 г.
соперничество Мономаха со Святополком Киевским привело к тому, что Мономах должен
был отозвать сына из Новгорода, то новгородцы послали посольство в Киев, которое заявило
великому князю Святополку, хотевшему своего сына послать в Новгород: «Се мы, къняже,
присылали к тобе и рекли ны тако: не хощем Святопълка, ни сына его». Далее следовала
прямая угроза: «Аще ли дъве главе имееть сын твой — то посъли и, а сего (Мстислава) ны
дал Вьсеволод (сын Ярослава Мудрого) и въскърмили есмы собе кънязь…»186.
«Воскормленный» новгородцами Мстислав имел прямое отношение к летописному
делу. К аргументам Шахматова можно добавить еще анализ миниатюр Радзивилловской
летописи. С момента приезда Мстислава в Киев в 1117 г. в этой летописи наблюдается
большое внимание к делам Мстислава; иллюстратор посвящает миниатюры событиям из его
жизни, появляется новый архитектурный стиль в рисунках, продолжающийся до смерти
Мстислава в 1132 г. На протяжении этого времени художник использует символические
фигуры животных (половцы — змея; свары и ссоры — собака; победа над соседом — кот и
мышь и т. п.).
Очевидно, во времена Мстислава в Киеве велась особая иллюстрированная летопись
Мстислава Владимировича187. Посмотрим теперь, как сказалось все это на изложении в
«Повести временных лет» начальных эпизодов русской истории.
У нас нет никаких сомнений в том, что кругу лиц, причастных к переделке летописи
Нестора в духе, угодном Мономаху, была хорошо известна новгородская летопись 1050 г.
(доведенная с продолжением до 1079 г.). Князь Мстислав переехал, по желанию отца, в Киев
в 1117 г. (и отсюда управлял Новгородом), а в 1118 г. была закончена переработка рукописи
Нестора. Новгородская летопись была использована прежде всего потому, что там имелась
неизвестная киевлянам легенда о добровольном призвании князей, созвучная призванию
Мономаха в Киев в 1113 г. и избранию Мстислава новгородцами в 1102 г. Но, как мы
выяснили, великий князь имел право обижаться на киевское боярство, отвергшее его в 1093
г. и два десятка лет не допускавшее к «отню злату столу». С этим связана вторая тенденция
редакции 1118 г. — оттеснить Киев в начальной фазе истории русской государственности на
второе место, заменив его Новгородом, и выпятить роль призванных из-за моря варягов.
Редактору было важно дезавуировать киевские, русские, традиции.
Ладожанин ввел в текст летописи отсутствовавшее ранее отождествление варягов с
Русью как исконное. Автор летописи 1050 г. четко написал, что пришельцы с севера,
варяжские и словенские отряды Олега, стали называться русью лишь после того, как они
утвердились внутри Руси, в завоеванном ими Киеве. Ладожанин же уверял, что был
варяжский народ «русь», вроде норвежцев, англичан или гот-ландцев. На самом деле такого
народа на севере Европы не было, и никакие поиски ученых его не обнаружили.
Единственно, что можно допустить, это то, что автор принял за варягов фризов, живших в
западной Ютландии (см. выше раздел «Источники»).
Приглядимся к тому, как под пером людей, подчиненных зятю шведского короля,
рождалось отождествление шведов-варягов с русью.
1. Летопись 1050 г.:

«И от тех варяг, находник тех, прозвашася варягы. И суть новъгородьстии


людие до дьныньняго дьне от рода варяжьска…»188.

2. Вторая редакция «Повести временных лет» 1116 г. (игумен Сильвестр):

«И от тех варяг прозъвася Русьская земля Новъгород. Ти суть людие


новъгородьстии от рода варяжьска, преже бо беша словене»189.

3. Третья редакция «Повести временных лет» 1118 г.

«И от тех варяг прозъвася Русьская земля»190.

В первоисточнике, в летописи 1050 г., речь идет о первом появлении варягов в


Новгороде, о появлении самого этнонима и о том, что в городе в середине XI в. еще жили
люди варяжского происхождения, называвшие себя варягами, что мы знаем и по «Русской
Правде». Здесь все верно. Сильвестр, иронически относившийся к новгородцам (он
издевался над обычаем мыться вениками в бане), внес в заимствованную им фразу
совершенно иной смысл: Новгород стал называться Русской землей в те времена, когда
появились варяги. Запись автора 1050 г. о том, что варяги и словене стали называться русью
после того, как оказались в Киеве, и после того, как предводитель стал князем Руси,
киевлянин Сильвестр повернул на Новгород: город, откуда пришли в Русь словене и
находники-варяги, после завоевания ими Киева стал частью Русской земли. По существу это
было верно, но выражена эта мысль была недостаточно складно. Автор 1050 г. сказал в
своем месте точнее: «и отътоле прозъвашася русию». Ладожанин же устранил из текста и
варягов и Новгород, объявив всю Русскую землю прозванной по варягам, которые будто бы
еще на берегу Балтийского моря назывались Русью. Ладожанин довольно бесцеремонно
обошелся с текстом Нестора в разделе о грамоте славянской, выкинув из него некоторые
куски и дав свои примечания в том же проваряжском духе:

«А словеньск язык и русьской един есть; от варяг прозъвашася русию, а


пьрвее беша словене…»

Мысль Нестора состояла в том, что он указывал на близость книжного


старославянского языка (на котором Кирилл и Мефодий создавали письменность) к
русскому языку. Ладожанин же внес сюда свой собственный домысел о происхождении
имени «Русь» от варягов, домысел, порожденный неправильным истолкованием одного
места в полуисправленной рукописи Сильвестра.
Единственным объяснением такому неожиданному отождествлению русов с варягами
может быть только одно обстоятельство: в руках редактора был извлеченный из княжеского
архива договор Руси с Византией 911 г., начинающийся словами: «Мы от рода русьскаго…»
Далее идет перечисление имен членов посольства, уполномоченных заключить договор. В
составе посольства были и несомненные варяги: Иньгелд, Фарлоф, Руалд и др. Однако
начальная фраза договора означала не национальное происхождение дипломатов, а ту
юридическую сторону, ту державу, от имени которой договор заключался с другой
державой: «Мы от рода (народа) русьского… послани от Ольга великого кънязя русьского и
от всех, иже суть под рукою его светьлых и великых кънязь и его великых бояр к вам,
Львови и Александру и Костянтину…» Юридически необходимая фраза «Мы от рода
русского» присутствует и в договоре 944 гг., где среди послов было много славян, не
имевших никакого отношения к варягам: Улеб, Прастен, Воист, Синко Борич и др. Если
Ладожанин знал варяжский именослов, то он мог сделать вывод о том, что «русский род»
есть варяжский род. Но дело в том, что во всем тексте договора слово «русский» означает
русского человека вообще, русских князей, русские города, граждан государства Руси, а само
слово «род» означало «народ» в широком смысле слова, в переводных памятниках оно
соответствовало широкому понятию то το ετνοj191. Текст договора — прекрасная
иллюстрация к рассказу о том, что, попав в Киев, варяги «оттоле» стали называться русью,
став подданными государства Руси. К моменту заключения договора с императорами Львом
и Александром от появления варягов в Киеве прошло три десятка лет.
Следует сделать одну оговорку — Ладожанин нигде не говорит о власти варягов над
славянами; он только утверждает, что славяне получили свое имя от придуманных им
варягов-руси. Это не столько историческая концепция, сколько попутные этнонимические
замечания, не являвшиеся странными в XII в. для той среды, где варяги-шведы были и
торговыми соседями, и частью княжеского придворного окружения (двор княгини
Христины), и некоторой частью жителей города.
Утверждать на основании единственной фразы (правда, повторяемой как рефрен) «от
варяг прозвася Русская земля», что норманны явились создателями Киевской Руси, можно
было только тогда, когда история еще не стала наукой, а находилась на одном уровне с
алхимией.
Появление норманнов на краю «безлюдных пустынь Севера» отражено еще одним
русским источником, очень поздно попавшим в поле зрения историков. Это — записи в
Никоновской летописи XVI в. о годах 867–875, отсутствующие в других, известных нам
летописях, в том числе и в «Повести временных лет» (в дошедших до нас редакциях 1116 и
1118 гг.). Записи эти перемешаны с выписками из русских и византийских источников,
несколько подправлены по языку, но сохранили все же старое правописание, отличающееся
от правописания самих историков эпохи Василия III, составлявших Никоновскую летопись.
Записи о событиях IX в. … Текст о событиях XVI в.
събравъшеся … собрание
възвратишася … возвратишася
въсташа … возсташа192
сътвориша …
Дополнительные сведения за 867–875 гг. можно было бы счесть за вымысел
московских историков XVI в., но против этого предостерегает отрывочный характер записей,
наличие мелких несущественных деталей (как, например, смерть сына князя Осколда) и
полное отсутствие какой бы то ни было идеи могущей, с точки зрения составителей, придать
смысл этим записям. Более того, записи о Рюрике противоречили своим антиваряжским
тоном как соседним статьям, почерпнутым из «Повести временных лет» (1118), так и общей
династической тенденции XVI в., считавшей Рюрика прямым предком московского царя. Что
же касается допущения о вымысле этих записей, то и в этом отношении они резко выпадают
из стиля эпохи. В XVI в. придумывали много, но придумывали целые композиции,
украшенные «сплетением словес». С точки зрения литераторов XVI в., отдельные
разрозненные фактологические справки не представляли ценности.
Хронология в этих дополнительных записях очень сложна, запутанна и отличается от
хронологии «Повести временных лет». Она расшифровывается только после анализа
византийского летоисчисления IX–X вв. и сопоставления с точно известными нам
событиями193.
Представляет большой интерес то, что записи Никоновской летописи восполняют
пробелы в «Повести временных лет», где между событиями первых датированных годов
существуют значительные интервалы.
«Повесть временных лет»Дополнения Никоновской летописи859 г. 862 г. 866 г. записей
нет867 г.« «815 г879 г. 882 г. и далее Рассмотрим все первые датированные (даты условны)
события русской истории по обеим группам.
«Повесть временных лет» (1118)
859 г. … Варяги берут дань с Чуди, Словен, Мери, Веси и Кривичей.
862 г. … Северные племена изгнали варягов. Усобицы. Призвание варягов. Рюрик
обосновался в Ладоге (ред. 1118), а через два года в Новгороде. Рюрик раздает города своим
мужам: Полоцк, Ростов, Белоозеро, Двое «бояр» рюриковых — Асколд и Дир —
отправились в Киев и стали там княжить.
866 г. … Аскольд и Дир совершили поход на Царьград.
Никоновская летопись
867 г. (дата условна) … «Въсташа Словене, рекше новгородци и Меря и Кривичи на
варяги и изгнаша их за море и не даша им дани. Начата сами себе владети и городы ставити.
И не бе в них правды и возста род на род и рати и пленения и кровопролитна безпрестани. И
по сем събравъшеся реша к себе: «Да кто бы в нас князь был и владел нами? Поищем и
уставим такового или от нас или от Козар или от Полян или от Дунайчев или от Варяг». И
бысть о сем молва велия — овем сего, овем другаго хотящем. Та же совещавшеся, послаша в
Варяги».
870 г. … Прибытие Рюрика в Новгород.
872 г. … «Убиен бысть от болгар Осколдов сын». «Того же лета оскорбишася
новгородци, глаголюще: «яко быти нам рабом и многа зла всячески пострадати от Рюрика и
от рода его». Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго и иных многих изби новгородцев
съветников его».
873 г. … Рюрик раздает города: Полоцк, Ростов, Белоозеро. «Того же лета воеваша
Асколд и Дир Полочан и много зла сътвориша».
874 г. … «Иде Асколд и Дир на Греки…»
875 г. … «Възвратишаяся Асколд и Дир от Царяграда в мале дружине и бысть в Киеве
плачь велий…» «Того же лета избиша множество печенег Осколд и Дир. Того же лета
избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много новогородцких мужей»194.
Приведенные отрывочные записи, не составляющие в Никоновской летописи
компактного целого, но разбавленные самыми различными выписками из Хронографа 1512
г. и других источников, представляют в своей совокупности несомненный интерес. Те
события, которые в «Повести временных лет» очень искусственно сгруппированы под одним
862 г., здесь даны с разбивкой по годам, заполняя тот пустой интервал, который существует
в «Повести…» между 866 и 879 гг. Абсолютная датировка сопоставимых событий в этих
двух источниках не совпадает (и вообще не может считаться окончательной), но
относительная датировка соблюдается. Так, в «Повести…» говорится о прибытии Рюрика
первоначально не в Новгород, а в Ладогу; пишет это Ладожанин, посетивший Ладогу за
четыре года до редактирования им летописи и, очевидно, с опорой на какие-то местные
предания. В Новгороде же Рюрик оказался «по дъвою же лету», что и отражено записями
Никоновской летописи.
Главное отличие «Повести временных лет» (2-я и 3-я редакции) от никоновских
записей заключается в различии точек зрения на события. Сильвестр и Ладожанин оба
излагали дело с точки зрения варягов: варяги брали дань, их изгнали; начались усобицы —
их позвали; варяги разместились в русских городах, а затем завоевали Киев. Автор
никоновских записей смотрит на события с точки зрения Киева и Киевской Руси, как уже
существующего государства. Где-то на крайнем славяно-финском севере появляются
«находники» — варяги. Соединенными силами северные племена заставили норманнов уйти
к себе за море, а затем после усобиц начали обдумывать свой новый государственный
порядок, предполагая поставить единого князя во главе образовавшегося союза племен.
Обсуждалось несколько вариантов: князь мог быть избран из среды объединившихся племен
(«или от нас…»), но здесь, очевидно, и содержалась причина конфликтов, т. к.
антиваряжский союз образовался из разных и разноязычных племен. Названы и варианты
приглашения князя со стороны: на первом месте — Хазарский каганат, мощная кочевая
держава прикаспийских степей; на втором месте — Поляне, т. е. Киевская Русь; на третьем
месте — «Дунайцы», загадочное, но чрезвычайно интересное понятие, географически
связанное с низовьями и гирлами Дуная, вплоть до конца XIV в. числившимися (в
истор