Вы находитесь на странице: 1из 156

О ВАЖНОСТИ ЗНАНИЯ НАРОДАМИ ОСНОВ ВЕЛИКИХ РЕЛИГИЙ МИРА

Я уже давно задумал краткое и доступное большинству читателей


изложение главных религий мира и кое-что делал в этом направлении. В
последнее время мы с некоторыми друзьями задумали сделать это ос-
новательнее. Таких статей о главных религиях мира в виде отдельных
книжек издано и готовится к изданию уже несколько, а именно:
«Конфуцианство», «Изречения Магомета», «Кришна» (по древнеиндусской
религии). И вот теперь готова статья о буддизме, которую я посылаю вам с
предложением, прежде появления ее отдельной книжкой, напечатать в
вашем журнале.

Отличается эта статья от известных мне научных описаний буддизма


тем, что тогда как в большинстве таких сочинений главный интерес
полагается в научных исторических данных о появлении и распространении
буддизма, самое же религиозно-нравственное учение рассматривается боль-
шей частью только как исторический материал, – здесь, напротив, самая
сущность религиозно-нравственного учения буддизма излагается во всем его
значении и вместе с тем понятно и доступно самому неподготовленному
читателю.

Теперь несколько слов о том значении, которое я приписываю такому,


доступному большинству читателей, изложению сущности всех великих
религий мира, и, в том числе, и самой распространенной из них – буддизма.
Приписываю я особенное значение такого рода изложениям потому, что
считаю знание основ тех великих религий мира, которыми жило и живет все
человечество, одним из самых главных и нужных для всякого человека
знаний, невежество же в этом отношении – одной из главных причин
ослабления религиозного сознания среди людей нашего времени, как
большинства людей, так называемого простого народа, так и так называемой
интеллигенции. Ослабление это среди людей рабочего народа происходит,
по моему мнению, преимущественно оттого, что воспитываются люди из
народа при полном незнании вер других народов и в уверенности
исключительной истинности одной своей веры. Воспитанные так, люди
рабочего народа при теперешнем своем умственном развитии естественно
встречают в преподаваемых им, как несомненные истины, религиозных
положениях такие, в которые они уже не могут верить. А между тем, все
положения преподаваемой им веры так неразрывно связаны между собою
признанием боговдохновенности Писания и непогрешимости церкви, что,
будучи не в силах выделить наиболее существенные истины от менее
существенных, они перестают верить и во все учение церкви. Таких людей
среди рабочего народа с каждым днем становится все больше и больше.
Одни из таких людей скрывают свое неверие под внешними формами,
соблюдаемыми отчасти из страха, отчасти по инерции, из приличия, другие
же прямо признают свое полное неверие в учение церкви. Вот этому-то
опасному положению в наше время людей рабочего народа может, по
моему мнению, успешно противодействовать распространение знания всех
главнейших религиозных учений мира. Думаю я так потому, что такое знание
покажет сомневающимся то, что вызывающие их сомнения религиозные
положения не составляют главной сущности религий. Из познания других
религий такие люди увидят, что во всех великих религиях, так же, как и в той,
которую они исповедуют, есть два рода религиозных положений: одни
бесконечно различные, разнообразные, смотря по времени, месту и
характеру народа, в котором они появлялись, и другие, которые всегда во
всех религиях одни и те же, и что этим, общим всем религиям, положениям
не только должно, но нельзя не верить, потому что положения эти, кроме
того, что они одни и те же во всех религиях мира, записаны еще и в сердце
каждого человека как несомненные и радостные истины.
И потому думаю, что у нас и особенно в наше время сообщение
народу главных основ всех великих религий мира – дело самой первой
важности.

Теперь о последствиях такого незнания для второго разряда людей, так называемой интеллигенции. Незнание это
среди этого класса людей особенно поразительно. Как ни странно это сказать, не только молодежь, но старые, почтенные люди,
считающиеся вполне образованными, профессора, ученые, имеют большею частью об этом первой важности предмете – я
разумею о сущности религиозных учений других народов – или очень смутные, или, чаще всего, самое превратное
представление. Люди эти, если и знают по истории о том, что был когда-то Зороастр, что есть Веды, был Будда, Конфуций, не
имеют большей частью ни малейшего понятия о том, в чем состоит сущность всех этих религиозных учений. Не имея же никакого
понятия о сущности великих древних религиозных учений, так называемые образованные люди точно так же, как и люди
простого народа, не отделяя основных истин, общих всем народам, от извращений и наростов, свойственных распространению
религиозных учений, делают одно из двух: или ради приличия, тщеславных и корыстных целей притворяются, что верят во все то,
что преподает установленная церковь и во что невозможно уже верить людям, знающим все то, что они знают, или же утверж-
дают, что религия вообще есть психическое состояние, пережитое человечеством, и что наука гораздо яснее и точнее отвечает на
те вопросы, на которые, по их мнению, так неосновательно отвечает религия. Такие люди, – самая большая часть из них, пуб-
лицисты, литераторы, всякие преподаватели, да и вообще люди, считающие себя образованными – полагают, что религия уже
потому совершенно бесполезна, что на все основные вопросы жизни вполне удовлетворительно отвечает наука посредством
столь любимого ими учения эволюции, т.е. что проявляющийся в бесконечном пространстве и бесконечном времени человек со
всеми своими духовными свойствами есть только последствие движения бесконечно малых частиц материи в продолжение
бесконечного времени в бесконечном пространстве. Причем, как это и не может быть иначе, на место Будды, Конфуция, Христа,
Августина, Паскаля, Руссо, Канта, Эмерсона становятся Дарвины, Геккели, Марксы и т.п., и на место нравственного учения любви и
самоотречения становится учение борьбы и насилия.

Да, как ни жалко положение людей рабочего народа, лишенного блага


религиозного руководства вследствие неумения и даже невозможности
выделения из преподаваемого им религиозного учения самого
существенного от несущественного, люди так называемые образованные
находятся в этом отношении еще в гораздо более жалком положении. Люди
народа не могут выделить в религии существенное от несущественного,
потому что не имеют для этого достаточных знаний. Люди же, считающиеся
образованными, не не могут, а не хотят выделить из несущественного
существенное, а или притворяются, что верят в то, во что нельзя уже верить,
или, будучи не в состоянии понять высшую человеческую духовную
деятельность, с ненарушимой уверенностью невежества отрицают ее.

И потому я думаю, что и этому разряду людей было бы не бесполезно


ознакомиться с основными началами религиозных учений всего мира, из
познания которых они увидели бы ту грубую ошибку мышления, которую они
делают, принимая величайшие проявления человеческого разума за
суеверия, а за истинное знание те противоречивые и часто смешные научные
суеверия, которые только по недомыслию представляются им вполне
ясными.

Простите, что я так разговорился о предмете, только косвенно


касающемся статьи, но предмет этот уж очень близок моему сердцу.

Само собой разумеется, что и прежние статьи о древних религиях, и эта,


и те, которые мне удастся написать или хоть редактировать, далеко не
совершенны. Могу сказать только то, что, сознавая огромную важность этого
дела, старался делать, что мог. Надеюсь, что другие сделают лучше.

1910.

ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ

Если человек делает дело не для показу, а с «желанием совершить его,


то он неизбежно действует в одной, определенной сущностью дела,
последовательности. Если человек делает после то, что по сущности дела
должно быть сделано прежде, или вовсе пропускает то, что необходимо
сделать для того, чтобы можно было продолжать дело, то он наверное
делает дело не серьезно, а только притворяется. Правило это неизменно
остается верным как в материальных, так и в нематериальных делах. Как
нельзя серьезно желать печь хлебы, не замесив прежде муку, и не вытопив
потом, и не выметя печи и т.д., так точно нельзя серьезно желать вести
добрую жизнь, не соблюдая известной последовательности в приобретении
необходимых для того качеств.

Правило это в делах доброй жизни особенно важно, потому что в


материальном, как, например, в печении хлеба, можно узнать, серьезно ли
человек занимается делом, или только притворяется, по результатам его
деятельности; в ведении же доброй жизни поверка эта невозможна, люди,
не меся муки, не топя печи, как на театре делают только вид, что они пекут
хлеб, то по последствиям – отсутствию хлеба – очевидно для каждого, что
они только притворялись; но если человек делает вид, что он ведет добрую
жизнь, мы не имеем таких прямых указаний, по которым мы бы могли
узнать, серьезно ли он стремится к ведению доброй жизни, или только
притворяется, потому что последствия доброй жизни не только не всегда
ощутительны и очевидны для окружающих, но очень часто представляются
им вредными; уважение же и признание полезности и приятности для
современников деятельности человека ничего не доказывает в пользу
действительности его доброй жизни.

И потому для распознавания действительности доброй жизни от


видимости ее особенно дорог этот признак, состоящий в правильной
последовательности приобретения нужных для доброй жизни качеств. Дорог
этот признак преимущественно не для того, чтобы распознавать истинность
стремлений к доброй жизни в других, но для распознавания ее в самом себе,
так как мы в этом отношении склонны обманывать самих себя еще более,
чем других.

Правильная последовательность приобретения добрых качеств есть


необходимое условие движения к доброй жизни, и потому всегда всеми
учителями человечества предписывалась людям известная, неизменная
последовательность приобретения добрых качеств.
Во всех нравственных учениях устанавливается та лестница, которая, как
говорит китайская мудрость, стоит от земли до неба, и на которую
восхождение не может происходить иначе, как с низшей ступени. Как в
учениях браминов, буддистов, конфуцианцев, так и в учении мудрецов
Греции, устанавливаются ступени добродетелей, и высшая не может быть
достигнута без того, чтобы не была усвоена низшая. Все нравственные
Учители человечества, как религиозные, так и не религиозные, признавали
необходимость определенной последовательности в приобретении
добродетелей, нужных для доброй жизни; необходимость эта вытекает и из
самой сущности дела, и потому, казалось бы, должна бы быть признаваема
всеми людьми.

Но удивительное дело! Сознание необходимой последовательности


качеств и действий, существенных для доброй жизни, как будто утрачивается
все более и более и остается только в среде аскетической, монашествующей.
В среде же светских людей предполагается и признается возможность
приобретения высших свойств доброй жизни не только при отсутствии
низших добрых качеств, обусловливающих высшие, но и при самом широком
развитии пороков; вследствие чего и представление о том, в чем состоит
добрая жизнь, доходит в наше время в среде большинства светских людей
до величайшей путаницы. Утрачено представление о том, что есть добрая
жизнь.

II

Произошло это, как я думаю, следующим образом.


Христианство, заменяя язычество, выставило более высокие, чем
языческие, нравственные требования и, как и не могло быть иначе,
выставляя свои требования, установило, как и в языческой нравственности,
одну необходимую последовательность приобретения добродетелей или
ступеней для достижения доброй жизни.

Добродетели Платона, начинаясь воздержанием, через мужество и


мудрость, достигали справедливости; христианские добродетели, начинаясь
самоотречением, через преданность воле Божией достигают любви.

Люди, серьезно принявшие христианство и стремившиеся усвоить для


себя добрую христианскую жизнь, так и понимали христианство и всегда
начинали добрую жизнь отречением от своих похотей, включающим в себя
языческое воздержание.

Христианское учение потому только и заменило языческое, что оно иное


и выше языческого. Но христианское учение, как и языческое, ведет людей к
истине и добру; а так как истина и добро всегда одни, то и путь к ним должен
быть один, и первые шаги на этом пути неизбежно должны быть одни и те
же как для христианина, так и для язычника.

Различие христианского от языческого учения добра в том, что


языческое учение есть учение конечного, христианское же – бесконечного
совершенства. Платон, например, ставит образцом совершенства
справедливость; Христос же ставит образцом бесконечное совершенство
любви. «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный». От этого и различное
отношение языческого и христианского учения к различным ступеням
добродетелей. Достижение высшей добродетели по языческому учению
возможно, и всякая ступень достижения имеет свое относительное значение:
чем выше ступень, тем больше достоинства, так что люди с языческой точки
зрения разделяются на добродетельных и недобродетельных, на более или
менее добродетельных. По христианскому же учению, выставившему идеал
бесконечного совершенства, деления этого не может быть. Не может быть и
ступеней высших и низших. По христианскому учению, указавшему бесконеч-
ность совершенства, все ступени равны между собою по отношению к
бесконечному идеалу. Различие достоинства в язычестве состоит в той
ступени, которая достигнута человеком; в христианстве достоинство состоит
только в процессе достижения, в большей или меньшей скорости движения.
С языческой точки зрения человек, обладающий добродетелью
благоразумия, стоит в нравственном значении выше человека, не
обладающего этой добродетелью; человек, обладающий сверх
благоразумия и мужеством, стоит еще выше; человек, обладающий и
благоразумием, и мужеством, и сверх того справедливостью, стоит еще
выше; христианин же не может считаться ни один ни выше, ни ниже другого
в нравственном значении; христианин только тем более христианин, чем
быстрее он движется к бесконечному совершенству, независимо от той
ступени, на которой он в данную минуту находится. Так что неподвижная
праведность фарисея ниже движения кающегося разбойника на кресте.

Но в том, что движение к добродетели, к совершенству не может


совершаться помимо низших степеней добродетели как в язычестве, так и в
христианстве, – в этом не может быть различия.

Христианин, как и язычник, не может не начать работу


совершенствования с самого начала, т.е. с того же, с чего начинает ее
язычник, именно с воздержания, как не может тот, кто хочет войти на лест-
ницу, не начать с первой ступени. Разница только в том, что для язычника
воздержание само по себе представляется добродетелью, для христианина
же воздержание есть только часть самоотречения, составляющего
необходимое условие стремления к совершенству. И потому истинное
христианство в своем проявлении не могло отвергнуть добродетели,
которые указывало и язычество.

Но не все люди понимали христианство, как стремление к совершенству


Отца небесного; христианство, ложно понятое, уничтожало искренность и
серьезность отношения людей к нравственному его учению.

Если человек верит, что может спастись помимо исполнения


нравственного учения христианства, то ему естественно думать, что усилия
его быть добрым излишни. И потому человек, верующий в то, что есть
средства спасения помимо личных усилий к достижению совершенства*, не
может стремиться к этому с той энергией и серьезностью, с которою
стремится человек, не знающий никаких других средств, кроме личных
усилий. А не стремясь к этому с полною серьезностью, зная другие средства
кроме личных усилий, человек неизбежно будет пренебрегать и тем одним
неизменным порядком, в котором могут быть приобретаемы добрые
качества, нужные для доброй жизни. Это самое и случилось с большинством
людей, внешним образом исповедающих христианство.

III

Учение о том, что личные усилия не нужны для достижения человеком


духовного совершенства, а что есть для этого другие средства, является
причиной ослабления стремления к доброй жизни и отступления от
необходимой для доброй жизни последовательности.

Огромная масса людей, которая внешним только образом приняла


христианство, воспользовалась заменой язычества христианством для того,
чтобы, освободившись от требований языческих добродетелей, как бы не
нужных уже для христианина, освободить себя и от всякой необходимости
борьбы со своей животной природой.
То же самое сделали и люди, переставшие верить во внешнее только
христианство. Они точно так же, как и те верующие, выставляя вместо
внешнего христианства какое-нибудь принятое большинством мнимое
доброе дело, вроде служения науке, искусству, человечеству, – во имя этого
мнимого доброго дела освобождают себя от последовательности приобре-
тения качеств,

*как, например, индульгенции у католиков

нужных для доброй жизни, и довольствуются тем, что притворяются, как


на театре, что живут доброю жизнью.

Такие люди, отставшие от язычества и не приставшие к христианству в


его истинном значении, стали проповедывать любовь к Богу и людям без
самоотречения и справедливость без воздержания, т.е. проповедывать
высшие добродетели без достижения низших, т.е. не самые добродетели, а
только подобие их.

Одни проповедуют любовь к Богу и людям без самоотречения, другие


— гуманность, служение людям, человечеству без воздержания.

И так как проповедь эта поощряет животную природу человека под


видом введения его в высшие нравственные сферы, освобождая его от
самых элементарных требований нравственности, давным-давно выс-
казанных язычниками, и не только не отвергнутых, но усиленных истинным
христианством, то она охотно была принята как верующими, так и
неверующими.

На днях только вышла энциклика папы о социализме. Там после


опровержения мнения социалистов о незаконности собственности сказано
прямо, что «никто, несомненно, не обязан помогать ближнему, давая из
того, что ему или семье его нужно (Nul assurement n'est tenu de soulager le
prochain en prenant sur son necessaire ou sur celui de sa famille), ни даже
уменьшить что-либо из того, чего требуют от него приличия. Никто, в самом
деле, не должен жить противно обычаям». (Это место из святого Фомы:
Nullus enim inconvenienter debet vivere.) «Но после того, как отдано должное
нужде и внешним приличиям», говорит далее энциклика, «обязанность
каждого – отдавать излишек бедным».

Так проповедует глава одной из самых распространенных теперь


церквей. И рядом с этой проповедью эгоизма, предписывающей отдавать
ближнему то, что вам не нужно, проповедуется любовь, и постоянно с
пафосом приводятся знаменитые слова Павла из 13 главы 1-го Послания к
коринфянам о любви.

Несмотря на то, что все учение Евангелия переполнено требованиями


самоотречения, указаниями на то, что самоотречение есть первое условие
христианского совершенства, несмотря на такие ясные изречения, как: «кто
не возьмет креста своего... кто не отречется от отца, матери... кто не погубит
жизнь свою...» – люди уверяют себя и других, что возможно любить людей,
не отрекаясь не только от того, к чему привык, но и от того, что сам считаешь
для себя приличным.

Так говорят ложные христиане, и точь-в-точь так же думают и говорят, и


пишут, и поступают люди, отвергающие не только внешнее, но и истинное
христианское учение, люди свободомыслящие. Люди эти уверяют себя и
других, что, вовсе не уменьшая своих потребностей, не побеждая своих
похотей, можно служить людям и человечеству, т.е. вести добрую жизнь.

Люди отбросили языческую последовательность добродетелей и, не


усвоив христианского учения в его истинном значении, не приняли и
христианской последовательности и остались без всякого руководства.
IV

В старину, когда не было христианского учения, у всех учителей жизни,


начиная с Сократа, первою добродетелью в жизни было воздержание –
εγχρατεια или σωφρυνη, и было понятно, что всякая добродетель должна
начинаться с нее и проходить через нее. Было ясно, что человек, не
владеющий собой, развивший в себе огромное количество похотей и
подчиняющийся всем им, не мог вести добрую жизнь. Было ясно, что
прежде, чем человек мог думать не только о великодушии, о любви, но о
бескорыстии, справедливости, он должен был научиться владеть собою. По
нашим же взглядам этого ничего не нужно. Мы вполне уверены, что человек,
развивший свои похоти до той высшей степени, в которой они развиты в
нашем мире, человек, не могущий жить без удовлетворения сотни
получивших над ним власть ненужных привычек, может вести вполне
нравственную, добрую жизнь.

В наше время и в нашем мире стремление к ограничению своих похотей


считается не только не первым, но даже и не последним, а совершенно не
нужным для ведения доброй жизни делом.

По царствующему самому распространенному современному учению о


жизни увеличение потребностей считается, напротив, желательным
качеством, признаком развития, цивилизации, культуры и совершен-
ствования. Люди так называемые образованные считают, что привычки
комфорта, т.е. изнеженности, суть привычки не только не вредные, но
хорошие, показывающие известную нравственную высоту человека, почти
что добродетель.

Чем больше потребностей, чем утонченнее эти потребности, тем


считается это лучше.
Ничто так ясно не подтверждает этого, как описательная поэзия и в
особенности романы прошедшего и нашего века.

Как изображаются герои и героини, представляющие идеалы


добродетелей?

В большинстве случаев мужчины, долженствующие представить нечто


возвышенное и благородное, начиная с Чайльд-Гарольда и до последних
героев Фелье, Троллопа, Мопассана, – суть не что иное, как развратные
тунеядцы, ни на что, ни для кого не нужные; героини же – это так или иначе,
более или менее доставляющие наслаждение мужчинам любовницы, точно
так же праздные и преданные роскоши.

Я не говорю о встречающемся изредка в литературе изображении


действительно воздержных и трудящихся лиц, – я говорю о типе обычном,
представляющем идеал для массы, о том лице, похожим на которое ста-
рается быть большинство мужчин и женщин. Помню, когда я писал романы,
то тогда для меня необъяснимое затруднение, в котором я находился и с
которым боролся, – и с которым теперь, я знаю, борются все романисты,
имеющие хотя самое смутное сознание того, что составляет действительную
нравственную красоту, – заключалось в том, чтобы изобразить тип светского
человека идеально хороший, добрый и вместе с тем такой, который бы был
верен действительности.

Несомненным доказательством того, что действительно люди нашего


времени не только не признают того, что языческое воздержание или
христианское самоотречение суть свойства желательные и добрые, но
считают увеличение потребностей чем-то хорошим и возвышенным, служит
то, как в огромном большинстве воспитываются дети нашего мира. Их не
только не приучают к воздержанию, как это было у язычников, и к
самоотречению, как это должно быть у христиан, но сознательно прививают
им привычки изнеженности, физической праздности и роскоши.

Мне давно хотелось написать такую сказку: женщина, оскорбленная


другой, желая отмстить ей, похищает ребенка своего врага, идет к колдуну,
прося его научить, чем она злее всего может отмстить своему врагу на
единственном похищенном детище. Колдун научает похитительницу отнести
ребенка в место, которое он указывает, и утверждает, что месть будет самая
ужасная. Злая женщина делает это, но следит за ребенком и к удивлению
своему видит, что ребенок взят и усыновлен бездетным богачом. Она идет к
колдуну и упрекает его, но колдун велит ждать. Ребенок растет в роскоши и
изнеженности. Злая женщина в недоумении, но колдун велит ждать. И
действительно наступает время, когда злая женщина удовлетворена и даже
жалеет свою жертву. Ребенок вырастает в изнеженности и распущенности и,
благодаря своему доброму характеру, разоряется. И тут начинается ряд
физических страданий, нищеты и унижений, к которым он особенно чув-
ствителен и с которыми не умеет бороться. Стремление к нравственной
жизни – и бессилие изнеженной, приученной к роскоши и праздности плоти.
Тщетная борьба, падение все ниже и ниже, пьянство, чтоб забыться, и
преступление, или сумасшествие, или самоубийство.

В самом деле, нельзя без ужаса видеть воспитание некоторых детей в


нашем мире. Только злейший враг мог бы так старательно прививать
ребенку те слабости и пороки, которые прививаются ему родителями, в
особенности матерями. Ужас берет, глядя на это и еще более на последствия
этого, если уметь видеть то, что делается в душах лучших из этих старательно
самими родителями погубляемых детей.
Привиты привычки изнеженности, привиты тогда, когда еще молодое
существо не понимает их нравственного значения. Уничтожена не только
привычка воздержания и самообладания, но, обратно тому, что делалось
при воспитании в Спарте и вообще в древнем мире, совершенно атро-
фирована эта способность. Не только не приучен человек к труду, ко всем
условиям всякого плодотворного труда, сосредоточенного внимания,
напряжения, выдержки, увлечения делом, уменья исправить испорченное,
привычки к усталости, радости совершения, но приучен к праздности и
пренебрежению всяким произведением труда, приучен к тому, чтоб портить,
бросать и вновь за деньги приобретать все, что вздумается, не думая даже
никогда о том, как что делается. Человек лишен способности к
приобретению первой по порядку добродетели, необходимой для приоб-
ретения всех других, – благоразумия, и пущен в мир, в котором
проповедуются и как будто ценятся высокие добродетели справедливости,
служения людям, любви. Хорошо, если молодой человек – натура
нравственно слабая, не чуткая, не чующая разницы между показной доброй
жизнью и настоящей, и которая может удовлетворяться царствующим в
жизни злом. Если так, то все устраивается как будто хорошо, и с
непроснувшимся нравственным чувством такой человек иногда спокойно
доживает до гроба. Но не всегда это так бывает, в особенности в последнее
время, когда сознание безнравственности такой жизни носится в воздухе и
невольно западает в сердце. Часто, и все чаще и чаще, бывает так, что
требования настоящей, непоказной нравственности пробуждаются, и тогда
начинаются внутренняя мучительнейшая борьба и страдания, редко
кончающиеся победой нравственного чувства. Человек чувствует, что жизнь
его дурна, что ему надо изменить ее всю с самого начала, и он пытается это
сделать; но тут люди, прошедшие ту же борьбу и не выдержавшие ее, со всех
сторон нападают на пытающегося изменить свою жизнь и стараются всеми
средствами внушить ему, что этого вовсе и не нужно, что воздержание и
самоотречение не нужны для того, чтобы быть добрым, что можно,
предаваясь объядению, наряжанию, физической праздности, даже блуду,
быть вполне хорошим, полезным человеком. И борьба большей частью
кончается плачевно. Либо, измученный своей слабостью, человек
подчиняется этому общему голосу и подавляет в себе голос совести, кривит
свой ум, чтобы оправдать себя, и продолжает вести ту же развратную жизнь,
уверяя себя в том, что он выкупает ее верой во внешнее христианство или
служением науке, искусству; либо борется, страдает и сходит с ума, или
застреливается. Редко бывает то, чтобы среди всех соблазнов, окружающих
его, человек нашего мира понял то, что есть и было тысячелетия тому назад
азбучной истиной для всех разумных людей, – именно то, что для
достижения доброй жизни надо прежде всего перестать жить дурной
жизнью и что для достижения каких-либо высших добродетелей надо
прежде всего приобретать добродетель воздержания или самообладания,
как определяли ее язычники, или добродетель самоотречения, как
определяет ее христианство, – и стал бы понемногу, усилиями над собой,
достигать ее. <…>

VII

Заблуждение в том, что люди, предаваясь своим похотям, считая эту


похотливую жизнь хорошею, могут при этом вести добрую, полезную,
справедливую, любовную жизнь, так удивительно, что люди последующих
поколений, я думаю, прямо не будут понимать, что именно разумели люди
нашего времени под словами «добрая жизнь», когда они говорили, что
обжоры, изнеженные, похотливые ведут добрую жизнь. В самом деле, стоит
только на время отрешиться от привычного взгляда на нашу жизнь и
посмотреть на нее – не говорю с точки зрения христианской – но с точки
зрения языческой, с точки зрения самых низших требований справедливости,
чтобы убедиться, что здесь не может быть и речи ни о какой доброй жизни.

Всякому человеку в нашем мире для того, чтобы, не скажу начать


добрую жизнь, но только начать хоть немного подвигаться в ней, надо
прежде всего перестать вести злую жизнь, надо начать разрушать те условия
злой жизни, в которой он находится.

Как часто слышишь, как оправдание того, что мы не изменяем нашей


дурной жизни, рассуждение о том, что поступок, идущий в разрез с обычной
жизнью, был бы ненатуральным, был бы смешным, или желанием
выказаться, и был бы от того не добрым поступком. Рассуждение это как
будто сделано для того, чтобы люди никогда не изменили своей дурной
жизни. Ведь если бы вся жизнь наша была хорошею, справедливою, доброю,
то ведь только тогда всякий поступок, согласный с общею жизнью, был бы
добрый. Если же жизнь на половину хорошая, на половину дурная, то для
всякого поступка, не согласного с общей жизнью, столько же вероятия быть
хорошим, сколько и дурным. Если же жизнь вся дурная, неправильная, то
человеку, живущему этой жизнью, нельзя сделать ни одного доброго поступ-
ка, не нарушив привычного течения жизни. Можно сделать дурной поступок,
не нарушив обычного течения жизни, но нельзя сделать хорошего.

Человеку, живущему нашей жизнью, нельзя вести добрую жизнь,


прежде чем он не выйдет из тех условий зла, в которых он находится, нельзя
начать делать доброе, не перестав делать злое. Невозможно роскошно
живущему человеку вести добрую жизнь. Все его попытки добрых дел будут
тщетны, пока он не изменит своей жизни, не сделает то первое по порядку
дело, которое ему предстоит сделать. Добрая жизнь, как по языческому
мировоззрению, так тем более по христианскому, измеряется одним, и не
может измеряться ничем иным, как только отношением в математическом
смысле любви к себе – к любви к другим. Чем меньше любви к себе и
вытекающей из нее заботы о себе, трудов и требований от других для себя, и
чем больше любви к другим и вытекающих из нее заботы о других, трудов
своих для других, тем добрее жизнь.

Так понимали и понимают добрую жизнь все мудрецы мира и все


истинные христиане, и точно так же понимают ее все самые простые люди.
Чем больше человек дает людям и меньше требует себе, тем он лучше; чем
меньше дает другим и больше требует себе, тем он хуже.

Если передвинуть точку опоры рычага от длинного конца к короткому,


то этим не только увеличится длинное плечо, но укоротится еще и короткое.
Так что, если человек, имея одну данную способность любви, увеличил
любовь и заботу о себе, то этим он уменьшил возможность любви и заботы о
других не только на то количество любви, которое он перенес на себя, но во
много раз больше. Вместо того, чтобы кормить других, человек съел лишнее,
и этим не только уменьшил возможность отдать это лишнее, но еще себя
лишил, вследствие объядения, возможности заботиться о других.

Для того, чтобы точно, не на словах быть в состоянии любить других,


надо не любить себя – тоже не на словах, а на деле. Обыкновенно же бывает
так: других мы думаем, что любим, уверяем в этом себя и других, но любим
только на словах, себя же любим на деле. Других мы забудем покормить и
уложить спать, себя же никогда. И потому для того, чтобы точно любить
других на деле, надо выучиться забывать покормить себя и уложить себя
спать, так же, как мы забываем это сделать относительно других.

Мы говорим «добрый человек» и «ведет добрую жизнь» про человека


изнеженного, привыкшего к роскошной жизни. Но человек такой – мужчина
или женщина – может иметь самые любезные черты характера, кротости,
благодушия, но не может вести добрую жизнь, как не может быть острым и
резать самой хорошей работы и стали нож, если он не наточен. Быть добрым
и вести добрую жизнь – значит, давать другим больше, чем берешь от них.
Человек же изнеженный, и привыкший к роскошной жизни, не может этого
делать, во-первых, потому, что ему самому всегда много нужно (и нужно не
по эгоизму его, а потому что он привык, и для него составляет страдание
лишиться того, к чему он привык), а во-вторых, потому, что, потребляя все то,
что он получает от других, он этим самым потреблением ослабляет себя,
лишает себя возможности работать и потому служить другим. Человек
изнеженный, мягко, долго спящий, жирно, сладко и много едящий и
пьющий, соответственно тепло или прохладно одетый, не приучивший себя к
напряжению работы, может сделать только очень мало.

Мы так привыкли лгать сами себе и ко лжи других, – так выгодно нам не
видеть лжи других, чтобы они не увидали нашей, что мы нисколько не
удивляемся и не сомневаемся в справедливости утверждения добродетели,
иногда даже святости людей, живущих вполне распущенной жизнью.
Человек, мужчина или женщина, спит на постели с пружинами, двумя
матрацами и двумя чистыми глажеными простынями, наволочками, на
пуховых подушках. У кровати его коврик, чтобы ему не холодно было ступить
на пол, несмотря на то, что тут же стоят туфли. Тут же еще необходимые при-
надлежности так, что ему не надо выходить. Окна завешаны шторами так,
что свет не может разбудить его, и он спит до какого ему поспится часа.
Кроме того, приняты меры, чтобы зимой было тепло, а летом прохладно,
чтобы его не тревожили шум и мухи и другие насекомые. Он спит, а вода
горячая и холодная для умывания, иногда для ванны или для бритья, уже го-
това. Готовится чай или кофе, возбудительные напитки, которые выпиваются
тотчас же после вставания. Сапоги, башмаки, калоши, несколько пар,
которые он запачкал вчера, уже чистятся так, что они блестят, как стекло, и на
них нет ни пылинки. Также чистятся разные заношенные предшествующим
днем одежды, соответствующие не только зиме и лету, но весне, осени,
дождливой, сырой, жаркой погоде. Приготовляется вымытое, накрах-
маленное, разутюженное чистое белье с пуговками, запонками, петельками,
которые все осматриваются приставленными к тому людьми. Если человек
деятелен, он встает рано, т.е. в 7 часов, т.е. все-таки часа два, три после тех,
которые все это готовят для него. Кроме приготовления одежд для дня и
покрывала для ночи, есть еще одежда и обувь для времени одеванья,
халаты, туфли, и вот человек идет умываться, чиститься, чесаться, для чего
употребляет несколько сортов щеток, мыл и большое количество воды и
мыла. (Многие англичане, и женщины особенно, гордятся почему-то тем, что
они могут очень много вымылить мыла и вылить на себя воды.) Потом
человек одевается, причесывается перед особым от тех, которые висят почти
во всех комнатах, зеркалом, берет необходимые ему вещи, как то: большей
частью очки или pince-nez, лорнет, потом раскладывает по карманам: платок
чистый, чтобы сморкаться, часы на цепочке, несмотря на то, что везде, где он
будет, почти в каждой комнате есть часы; берет деньги разных сортов,
мелкие (часто в особой для того машинке, избавляющей от труда найти то,
что нужно) и бумажки, карточки, на которых напечатано его имя, из-
бавляющее от труда сказать или написать; книжку белую, карандаш. Для
женщины одеванье еще много сложнее: корсет, прическа, длинные волосы,
украшенья, тесемочки, ластики, ленточки, завязочки, шпильки, булавки,
брошки.

Но вот все кончено, начинается день обыкновенно едой, пьется


приготовленный кофе или чай с большим количеством сахара, едят булки;
хлеб первого сорта пшеничной муки с большим количеством масла, иногда
свиного мяса. Мужчины большей частью при этом курят папиросы или
сигары и затем читают газету свежую, только что принесенную. Потом
хождение из дома на службу или по делам, или езда в экипажах, нарочно
существующих для перевозки этих людей. Потом завтрак из убитых
животных, птиц, рыб, потом обед такой же, при большой скромности из трех
блюд, – сладкое блюдо, кофе, потом игра – карты, и игра – музыка, или
театр, чтение или беседа в мягких пружинных креслах при усиленном и
смягченном свете свечи, газа, электричества, – опять чай, опять еда, ужин и
опять в постель, приготовленную, взбитую с чистым бельем и с очищенной
посудой.

Таков день человека скромной жизни, про которого, если он мягкого


характера и не имеет исключительно неприятных для других привычек,
говорят, что это человек, ведущий добрую жизнь.

Но добрая жизнь есть жизнь того человека, который делает добро


людям; как же может делать добро людям человек, живущий так и
привыкший жить так? Ведь прежде, чем делать добро, он должен перестать
делать зло людям. А сочтите все то зло, которое он, часто сам не зная этого,
делает людям, и вы увидите, что ему далеко до добра людям, и много, много
ему надо совершить подвигов для того, чтобы искупить делаемое им зло, а
что подвигов-то он, расслабленный своей похотливой жизнью, никаких
производить и не может. Ведь спать он мог бы и здоровей и физически, и
нравственно, лежа на полу на плаще, как спал Марк Аврелий, и потому все
труды и работы матрацев и пружин, и пуховых подушек, и ежедневной
работы прачки, женщины, слабого существа со своими женскими слабостями
и родами, и кормлением детей, полоскающей его, сильного мужчины, белье,
– все эти труды могли бы не быть. Он мог бы лечь раньше и встать раньше, и
труды гардин и освещения вечером могли бы тоже не быть. Мог бы он спать
в той же рубахе, в которой ходил днем, мог бы ступать босыми ногами на
пол и выйти на двор, мог бы умыться водой у колодца, – одним словом, мог
бы жить так, как живут все те, которые работают все это на него, и потому
всех этих трудов на него могло бы не быть. Могло бы не быть и всех тех
трудов для его одежд, для его утонченной пищи, для его увеселений.

Так как же такому человеку делать добро людям и вести добрую жизнь,
не изменив свою изнеженную, роскошную жизнь. Не может нравственный
человек, не говорю христианин, но только исповедующий гуманность, или
хоть только справедливость, не может не желать изменить своей жизни и не
перестать пользоваться предметами роскоши, изготовляемыми иногда с вре-
дом для других людей.

Если человек точно жалеет людей, работающих табак, то первое, что он


невольно сделает, это то, что он перестанет курить, потому что, продолжая
курить и покупая табак, он этим поощряет производство табаку, губящее
здоровье людей. Но люди нашего времени рассуждают не так. Они
придумывают самые разнообразные и хитрые рассуждения, но только не то,
которое естественно представляется всякому простому человеку. По их
рассуждениям, воздерживаться от предметов роскоши совсем не нужно.
Можно соболезновать положению рабочих, говорить речи и писать книги в
их пользу и вместе с тем продолжать пользоваться теми трудами, которые
мы считаем для них губительными.

По одним рассуждениям выходит, что пользоваться губительными


трудами других людей можно, потому что, если я не буду пользоваться, то
будет пользоваться другой. Вроде того рассуждения, что надо выпить
вредное мне вино, потому что оно куплено, и если не я, то другие выпьют
его.

По другим выходит, что пользование для роскоши трудами этих людей


даже очень полезно для них, так как этим мы даем им деньги, т.е.
возможность существования, точно как будто нельзя давать им возможность
существования ничем иным, как только тем, чтобы заставлять их работать
вредные для них и излишние для нас вещи.

Все это происходит от того, что люди вообразили себе, что можно вести
добрую жизнь, не усвоив по порядку первое свойство, нужное для доброй
жизни.

И первое свойство это есть воздержание.

VIII

Доброй жизни не было и не может быть без воздержания. Помимо


воздержания не мыслима никакая добрая жизнь. Всякое достижение доброй
жизни должно начаться через него.

Есть лестница добродетелей, и надо начинать с первой ступени, чтобы


взойти на последующие; и первую добродетель, которую должен усвоить
человек, если он хочет усвоить последующие, есть то, что древние называли
εγχρατεια или σωφρυνη, т.е. благоразумие или самообладание.

Если в христианском учении воздержание включено в понятие


самоотречения, то тем не менее последовательность остается та же самая, и
приобретение никаких христианских добродетелей невозможно без
воздержания – не потому, что кто-либо это выдумал, а потому, что таково
существо дела.

Воздержание есть первая ступень всякой доброй жизни.

Но и воздержание достигается не вдруг, а тоже постепенно.

Воздержание есть освобождение человека от похотей, есть покорение


их благоразумию, σωφρυνη. Но похотей у человека много различных, и для
того, чтобы борьба с ними была успешна, человек должен начинать с
основных, — таких, на которых вырастают другие, более сложные, а не со
сложных, выросших на основных. Есть похоти сложные, как похоть украше-
ния тела, игр, увеселений, болтовни, любопытства и много других, и есть
похоти основные: обжорства, праздности, плотской любви. В борьбе с
похотями нельзя начинать с конца, с борьбы с похотями сложными надо
начинать с основных, и то в одном определенном порядке. И порядок этот
определен и сущностью дела, и преданием мудрости человеческой.

Объедающийся человек не в состоянии бороться с ленью, а


объедающийся и праздный человек никогда не будет в силах бороться с
половой похотью. И потому по всем учениям стремление к воздержанию
начиналось с борьбы с похотью обжорства, начиналось постом. В нашем же
мире, где до такой степени потеряно, и так давно потеряно всякое серьезное
отношение к приобретению доброй жизни, что самая первая добродетель –
воздержание, – без которой другие невозможны, считается излишней, –
потеряна и та постепенность, которая нужна для приобретения этой первой
добродетели, и о посте многими забыто и решено, что пост есть глупое
суеверие и что пост совсем не нужен.

А между тем, так же, как первое условие доброй жизни есть
воздержание, так и первое условие воздержанной жизни есть пост.

Можно желать быть добрым, мечтать о добре, не постясь; но в


действительности быть добрым без поста так же невозможно, как идти, не
вставши на ноги.

Пост есть необходимое условие доброй жизни. Обжорство же всегда


было и есть первый признак обратного – недоброй жизни, и, к сожалению,
этот признак относится в высшей степени к жизни большинства людей
нашего времени.
Взгляните на лица и сложения людей нашего круга и времени, – на
многих из этих лиц с висящими подбородками и щеками, ожиревшими
членами и развитыми животами лежит неизгладимый отпечаток развратной
жизни. Да это и не может быть иначе. Присмотритесь к нашей жизни, к тому,
чем движимо большинство людей нашего мира; спросите себя, какой глав-
ный интерес этого большинства? И как ни странно это может показаться нам,
привыкшим скрывать наши настоящие интересы и выставлять фальшивые,
искусственные, –главный интерес жизни большинства людей нашего
времени – это удовлетворение вкуса, удовольствие еды, жранье. Начиная с
беднейших до богатейших сословий общества, обжорство, я думаю, есть
главная цель, есть главное удовольствие нашей жизни. Бедный, рабочий
народ составляет исключение только в той мере, в которой нужда мешает
ему предаваться этой страсти. Как только у него есть время и средства к тому,
он, подражая высшим классам, приобретает самое вкусное и сладкое, и ест и
пьет, сколько может. Чем больше он съест, тем больше он не только считает
себя счастливым, но сильным и здоровым. И в этом убеждении поддержи-
вают его образованные люди, которые именно так и смотрят на пищу.
Образованные классы представляют себе счастье и здоровье (в чем уверяют
их доктора, утверждая, что самая дорогая пища, мясо – самая здоровая), во
вкусной, питательной, легко перевариваемой пище, – хотя и стараются
скрыть это.

Посмотрите на жизнь этих людей, послушайте их разговоры. Какие все


возвышенные предметы как будто занимают их: и философия, и наука, и
искусство, и поэзия, и распределение богатств, и благосостояние народа, и
воспитание юношества; но все это для огромного большинства – ложь, все
это их занимает между делом, между настоящим делом, между завтраком и
обедом, пока желудок полон, и нельзя есть еще. Интерес один живой,
настоящий, интерес большинства, и мужчин и женщин – это еда, особенно
после первой молодости. Как поесть, что поесть, когда, где?

Ни одно торжество, ни одна радость, ни одно освящение, открытие чего


бы то ни было не обходится без еды.

Посмотрите на путешествующих людей. На них это особенно видно.


«Музей, библиотеки, парламент – как интересно! А где мы будем обедать?
Кто лучше кормит?» Да взгляните только на людей, как они сходятся к обеду,
разодетые, раздушенные, к украшенному цветами столу, как радостно
потирают руки и улыбаются.

Если бы заглянуть в души, – чего ждет большинство людей? – Аппетита к


завтраку, к обеду. В чем наказание самое жестокое с детства? Посадить на
хлеб и воду. Кто получает из мастеровых наибольшее жалованье? Повара. В
чем главный интерес хозяйки дома? К чему в большинстве случаев
склоняется разговор между хозяек среднего круга? И если разговор людей
высшего круга не склоняется к этому, то это не потому, что они более
образованны и заняты высшими интересами, а только потому, что у них есть
экономка или дворецкий, которые заняты этим и обеспечивают их обеды. Но
попробуйте лишить их этого удобства, и вы увидите, в чем их забота. Все
сводится к вопросам об еде, о цене тетеревов, о наилучших средствах варить
кофе, печь сладкие пирожки и т.д. Собираются люди вместе, по какому бы
случаю они ни собирались: для крестин, похорон, свадьбы, освящения
церкви, проводов, встречи, празднования памятного дня, смерти, рождения
великого ученого, мыслителя, учителя нравственности, собираются люди,
занятые будто бы самыми возвышенными интересами. Так они говорят; но
они притворяются: все они знают, что будет еда, хорошая, вкусная еда, и
питье, и это главное собрало их вместе. За несколько дней уже для этой
самой цели били и резали животных, тащили корзины продуктов из
гастрономических магазинов, и повара, помощники их, поваренки, буфетные
мужики, особенно одетые, в чистых крахмальных фартуках, колпаках,
«работали». Работали получающие 500 и больше рублей в месяц chef’ы,
отдавая приказания. Рубили, месили, мыли, укладывали, украшали повара.
Еще с таким же торжеством и важностью работал такой же начальник
сервировки, считая, обдумывая, прикидывая взглядом, как художник.
Работал садовник для цветов. Судомойки... Работает армия людей,
поглощаются произведения тысяч рабочих дней, и все для того, чтобы
людям, собравшись, поговорить о памятном великом Учителе науки,
нравственности, или вспомнить умершего друга, или напутствовать молодых
супругов, вступающих в новую жизнь.

В низшем и среднем быту ясно видно, что праздник, похороны, свадьба


–это жранье. Так там и понимают это дело. Жранье так заступает место
самого мотива соединения, что по-гречески и по-французски свадьба и пир
однозначащи. Но в высшем кругу, среди утонченных людей, употребляется
большое искусство для того, чтобы скрыть это и делать вид, что еда есть дело
второстепенное, что это так только, приличие. Они и удобно могут представ-
лять это, потому что большей частью, в настоящем смысле слова, пресыщены
– никогда не голодны.

Они притворяются, что обед, еда им не нужны, даже в тягость; но это


ложь. Попробуйте вместо ожидаемых ими утонченных блюд дать им, не
говорю хлеба с водой, но каши и лапши, и посмотрите, какую бурю это
вызовет, и как окажется то, что действительно есть, именно то, что в
собрании этих людей главный интерес не тот, который они выставляют, а
интерес еды.

Посмотрите на то, чем торгуют люди, пройдите по городу и посмотрите,


что продается: наряды и предметы для объядения.
В сущности, это так и должно быть и не может быть иначе. Не думать об
еде, держать эту свою похоть в пределах можно только тогда, когда человек
покоряется необходимости есть; но когда человек, только покоряясь
необходимости, т.е. полноте желудка, перестает есть, тогда это не может
быть иначе. Если человек полюбил удовольствие еды, позволил себе любить
это удовольствие, находит, что это удовольствие хорошо (как это находит все
огромное большинство людей нашего мира, и образованные, хотя они и
притворяются в обратном), тогда нет пределов его увеличению, нет
пределов, дальше которых оно не могло бы разрастись. Удовлетворение
потребности имеет пределы, но удовольствие не имеет их. Для
удовлетворения потребности необходимо и достаточно есть хлеб, кашу или
рис; для увеличения удовольствия нет конца приправам и приспособлениям.

Хлеб есть необходимая и достаточная пища (доказательство этому –


миллионы людей сильных, легких, здоровых, много работающих на одном
хлебе). Но лучше хлеб есть с приправой. Хорошо мочить хлеб в воде,
наварной от мяса. Еще лучше положить в эту воду овощи, еще лучше разные
овощи. Хорошо съесть и мясо. Но мясо лучше съесть не вываренное, а только
зажаренное. А еще лучше с маслом слегка зажаренное и с кровью, известные
части. А к этому еще овощи и горчицу. И запить это вином, лучше всего
красным. Есть уже не хочется, но можно съесть еще рыбы, если приправить
ее соусом и запить вином белым. – Казалось бы, больше нельзя ни жирного,
ни вкусного. Но сладкое еще можно съесть, летом мороженое, зимой
компот, варенье и т.п. И вот обед, скромный обед. Удовольствие этого обеда
можно еще много, много увеличить. И увеличивают, и увеличению этому нет
пределов: и возбуждающие аппетит закуски, и entremets,* и десерты, и
разные соединения вкусных вещей, и цветы, и украшения, и музыка за
обедом.
И удивительная вещь, — люди, каждый день объедающиеся такими
обедами, перед которыми ничто Валтасаров пир, вызвавший чудесную
угрозу, наивно уверены, что они при этом могут вести нравственную жизнь.

IX

Пост есть необходимое условие доброй жизни; но и в посте, как и в


воздержании, является вопрос, с чего начинать пост, как поститься, – как
часто есть, что есть, чего не есть? И как нельзя заняться серьезно никаким
делом, не усвоив нужной в нем последовательности, так и нельзя поститься,
не зная, с чего начать пост, с чего начать воздержание в пище.

Пост. Да еще в посте разборка, как и с чего поститься. Мысль эта кажется
смешной, дикой большинству людей.

Помню, как с гордостью за свою оригинальность, нападавший на


аскетизм монашества евангелик говорил мне: мое христианство не с постом
и лишениями, а на бифштексах. Христианство и добродетель вообще с
бифштексом!

*легкое блюдо, подаваемое перед десертом

В нашу жизнь въелось столько диких, безнравственных вещей, особенно


в ту низшую область первого шага к доброй жизни, – отношения к пище, на
которое мало кто обращал внимания, – что нам трудно даже понять дерзость
и безумие утверждения в наше время христианства или добродетели с
бифштексом.

Ведь мы не ужасаемся перед этим утверждением только потому, что над


нами случилось то необычное дело, что мы смотрим и не видим, слушаем и
не слышим. Нет зловония, к которому человек бы не принюхался, нет звуков,
к которым бы не прислушался, безобразия, к которому бы не пригляделся,
так что уже не замечает того, что поразительно для непривыкшего человека.
Точно то же и в области нравственной. Христианство и нравственность с
бифштексом!

На днях я был на бойне в нашем городе Туле. Бойня у нас построена по


новому, усовершенствованному способу, как она устроена в больших
городах, так, чтобы убиваемые животные мучились как можно меньше. Это
было в пятницу, за два дня до Троицы. Скотины было много.

Еще прежде, давно, читая прекрасную книгу «Ethics of Diet», мне


захотелось побывать на бойне с тем, чтобы самому глазами увидать
сущность того дела, о котором идет речь, когда говорят о вегетарианстве. Но
все совестно было, как всегда бывает совестно идти смотреть на страдания,
которые наверное будут, но которых ты предотвратить не можешь, и я все
откладывал.

Но недавно я встретился на дороге с мясником, который ходил домой и


теперь возвращался в Тулу. Он еще неискусный мясник, а его обязанность –
колоть кинжалом. Я спросил его, не жалко ли ему убивать скотину? И как
всегда отвечают, он ответил: «Чего же жалеть? Ведь надо же». Но когда я
сказал ему, что питание мясом не необходимо, то он согласился и тогда
согласился, что и жалко. «Что же делать, кормиться надо», – сказал он. –
«Прежде боялся убивать. Отец, тот в жизнь курицы не зарезал». –
Большинство русских людей не могут убивать, жалеют, выражая это чувство
словом «бояться». Он тоже боялся, но перестал. Он объяснил мне, что самая
большая работа бывает по пятницам и продолжается до вечера.

Недавно я также разговорился с солдатом, мясником, и опять точно так


же он был удивлен моим утверждением о том, что жалко убивать; и, как
всегда, сказал, что это положено; но потом согласился: «Особенно, когда
смирная, ручная скотина. Идет сердешная, верит тебе. Живо жалко!»
Мы шли раз из Москвы, и по дороге нас подвезли ломовые извозчики,
ехавшие из Серпухова в рощу к купцу за дровами. Был Чистый четверг. Я ехал
на передней телеге с извозчиком, сильным, красным, грубым, очевидно
сильно пьющим мужиком. Въезжая в одну деревню, мы увидали, что из
крайнего двора тащили откормленную, голую, розовую свинью – бить. Она
визжала отчаянным голосом, похожим на человеческий крик. Как раз в то
время, как мы проезжали мимо, свинью стали резать. Один из людей
полоснул ее по горлу ножом. Она завизжала еще громче и пронзительней,
вырвалась и побежала прочь, обливаясь кровью. Я близорук и не видел всего
подробно, я видел только розовое, как человеческое, тело свиньи и слышал
отчаянный визг; но извозчик видел все подробности и, не отрывая глаз,
смотрел туда. Свинью поймали, повалили и стали дорезывать. Когда визг ее
затих, извозчик тяжело вздохнул. «Ужели ж за это отвечать не будут?» –
проговорил он.

Так сильно в людях отвращение ко всякому убийству, но примером,


поощрением жадности людей, утверждением о том, что это разрешено
Богом, и главное, привычкой, людей доводят до полной утраты этого
естественного чувства.

В пятницу я пошел в Тулу и, встретив знакомого мне кроткого доброго


человека, пригласил его с собой.

– Да, я слышал, что тут хорошее устройство, и хотел посмотреть, но если


там бьют, я не войду.

– Отчего же, я именно это-то и хочу видеть! Если есть мясо, то ведь надо
бить.

– Нет, нет, я не могу. Замечательно при этом, что этот человек – охотник,
и сам убивает птиц и зверей.
Мы пришли. У подъезда уже стал чувствителен тяжелый,
отвратительный гнилой запах столярного клея или краски на клею. Чем
дальше подходили мы, тем сильнее был этот запах. Строение – красное,
кирпичное, очень большое, со сводами и высокими трубами. Мы вошли в
ворота. Направо был большой, в 1/4 десятины, огороженный двор – это
площадка, на которую два дня в неделю пригоняют продажную скотину, – и
на краю этого пространства домик дворника; налево были, как они
называют, каморы, т.е. комнаты с круглыми воротами, с асфальтовым вог-
нутым полом и с приспособлением для подвешивания и перемещения туш. У
стены домика направо, на лавочке, сидело человек шесть мясников в
фартуках, залитых кровью, с засученными, забрызганными рукавами на
мускулистых руках. Они с полчаса как кончили работу, так что в этот день мы
могли видеть только пустые каморы. Несмотря на открытые с двух сторон
ворота, в каморе был тяжелый запах теплой крови, пол был весь
коричневый, глянцовитый, и в углублениях пола стояла сгущающаяся черная
кровь.

Один из мясников рассказал нам, как бьют, и показал то место, где это
производится. Я не совсем понял его и составил себе ложное, но очень
страшное представление о том, как бьют, и думал, как это часто бывает, что
действительность произведет на меня меньшее впечатление, чем
воображаемое. Но в этом я ошибся.

В следующий раз я пришел на бойню вовремя. Это было в пятницу


перед Троицыным днем. Был жаркий июньский день. Запах клея, крови был
еще сильнее и заметнее утром, чем в первое мое посещение. Работа была в
самом разгаре. Вся пыльная площадка была полна скота, и скот был загнан
во все загоны около камор.
У подъезда на улице стояли телеги с привязанными к грядкам и
оглоблям быками, телками, коровами. Полки, запряженные хорошими
лошадьми, с наваленными живыми, болтающими свесившимися головами,
телятами подъезжали и разгружались; и такие же полки с торчащими и
качающимися ногами туш быков, с их головами, ярко-красными легкими и
бурыми печенками отъезжали от бойни. У забора стояли верховые лошади
гуртовщиков. Сами гуртовщики-торговцы в своих длинных сюртуках, с
плетями и кнутами в руках ходили по двору, или замечая мазками дегтя ско-
тину одного хозяина, или торгуясь, или руководя переводом волов и быков с
площади в те загоны, из которых скотина поступала в самые каморы. Люди
эти, очевидно, были все поглощены денежными оборотами, расчетами, и
мысль о том, что хорошо или нехорошо убивать этих животных, была от них
так же далека, как мысль о том, каков химический состав той крови, которой
был залит пол каморы.

Мясников никого не видно было на дворе, все были в каморах, работая.


В этот день было убито около ста штук быков. Я вошел в камору и
остановился у двери. Остановился я и потому, что в каморе было тесно от
передвигаемых туш, и потому, что кровь текла внизу и капала сверху, и все
мясники, находившиеся тут, были измазаны ею, и, войдя в середину, я
непременно измазался бы кровью. Одну подвешенную тушу снимали,
другую переводили к двери, третья – убитый вол лежал белыми ногами
кверху, и мясник сильным кулаком подпарывал растянутую шкуру.

Из противоположной двери, той, у которой я стоял, в это же время


вводили большого красного сытого вола. Двое тянули его. И не успели они
ввести его, как я увидал, что один мясник занес кинжал над его шеей и
ударил. Вол, как будто ему сразу подбили все четыре ноги, грохнулся на брю-
хо, тотчас же перевалился на один бок и забился ногами и всем задом.
Тотчас же один мясник навалился на перед быка с противоположной
стороны его бьющихся ног, ухватил его за рога, пригнул ему голову к земле, и
другой мясник ножом разрезал ему горло, и из-под головы хлынула черно-
красная кровь, под поток которой измазанный мальчик подставил жестяной
таз. Все время, пока это делали, вол, не переставая, дергался головой, как бы
стараясь подняться, и бился всеми четырьмя ногами в воздухе. Таз быстро
наполнялся, но вол был жив и, тяжело нося животом, бился задними и
передними ногами, так что мясники сторонились его. Когда один таз
наполнился, мальчик понес его на голове в альбуминный завод, другой –
подставил другой таз, и этот стал наполняться. Но вол все так же носил
животом и дергался задними ногами. Когда кровь перестала течь, мясник
поднял голову вола и стал снимать с нее шкуру. Вол продолжал биться.
Голова оголилась и стала красная с белыми прожилками и принимала то
положение, которое ей давали мясники, с обеих сторон ее висела шкура. Вол
не переставал биться. Потом другой мясник ухватил быка за ногу, надломил
ее и отрезал. В животе и остальных ногах еще пробегали содрогания.
Отрезали и остальные ноги и бросили их туда, куда кидали ноги волов
одного хозяина. Потом потащили тушу к лебедке и там распяли ее, и там
движений уже не было.

Так я смотрел из двери на второго, третьего, четвертого вола. Со всеми


было то же: также снятая голова с закушенным языком и бьющимся задом.
Разница была только в том, что не всегда сразу попадал боец в то место, от
которого вол падал. Бывало то, что мясник промахивался, и вол вскидывался,
ревел и, обливаясь кровью, рвался из рук. Но тогда его притягивали под брус,
ударяли другой раз, и он падал.

Я зашел потом со стороны той двери, в которую вводили. Тут я видел то


же, только ближе и потому яснее. Я увидал тут главное то, чего я не видал из
первой двери: чем заставляли входить волов в эту дверь. Всякий раз, как
брали вола из загона и тянули его спереди на веревке, привязанной за рога,
вол, чуя кровь, упирался, иногда ревел и пятился. Силой втащить двум людям
его нельзя бы было, и потому всякий раз один из мясников заходил сзади,
брал вола за хвост и винтил хвост, ломая репицу, так что хрящи трещали и
вол подвигался.

Кончили волов одного хозяина, повели скотину другого. Первая скотина


из этой партии другого хозяина был не вол, а бык. Породистый, красивый,
черный с белыми отметинами и ногами, – молодое, мускулистое, энергичное
животное. Его потянули; он опустил голову книзу и уперся решительно. Но
шедший сзади мясник, как машинист берется за ручку свистка, взялся за
хвост, перекрутил его, хрящи хрустнули, и бык рванулся вперед, сбивая
тащивших за веревку людей, и опять уперся, косясь черным, налившимся в
белке кровью глазом. Но опять хвост затрещал, и бык рванулся и уже был
там, где и нужно было. Боец подошел, прицелился и ударил. Удар не попал в
место. Бык подпрыгнул, замотал головой, заревел и, весь в крови, вырвался
и бросился назад. Весь народ в дверях шарахнулся. Но привычные мясники с
молодцеватостью, выработанной опасностью, живо ухватили веревку, опять
хвост и опять бык очутился в каморе, где его притянули головой под брус, из-
под которого он уже не вырвался. Боец примерился живо в то местечко, где
расходятся звездой волосы, и, несмотря на кровь, нашел его, ударил, и
прекрасная, полная жизни скотина рухнулась и забилась головой, ногами,
пока ему выпускали кровь и свежевали голову.

– Вишь, проклятый черт, и упал-то не куда надо, – ворчал мясник,


разрезая ему кожу головы.
Через пять минут торчала уже красная, вместо черной, голова без кожи,
со стеклянно-остановившимися глазами, таким красивым цветом
блестевшими за пять минут тому назад.

Потом я пошел в то отделение, где режут мелкий скот. Очень большая


камора, длинная, с асфальтовым полом и со столами со спинками, на
которых режут овец и телят. Здесь уже кончилась работа; в длинной каморе,
пропитанной запахом крови, было только два мясника. Один надувал в ногу
уже убитого барана и похлопывал его ладонью по раздутому животу; другой,
молодой малый в забрызганном кровью фартуке, курил папироску загнутую.
Больше никого не было в мрачной, длинной, пропитанной тяжелым запахом
каморе. Вслед за мной пришел по виду отставной солдат и принес
связанного по ногам черного с отметиной на шее молодого нынешнего
баранчика и положил на один из столов, точно на постель. Солдат, очевидно,
знакомый, поздоровался, завел речь о том, когда отпускает хозяин. Малый с
папироской подошел с ножом, поправил его на краю стола и отвечал, что по
праздникам. Живой баран так же тихо лежал, как и мертвый, надутый,
только быстро помахивал коротеньким хвостиком и чаще, чем обыкновенно,
носил боками. Солдат слегка, без усилия придержал его подымающуюся
голову; малый, продолжая разговор, взял левой рукой за голову барана и
резнул его по горлу. Баран затрепыхался, и хвостик напружился и перестал
махаться. Малый, дожидаясь, пока вытечет кровь, стал раскуривать
потухавшую папироску. Полилась кровь, и баран стал дергаться. Разговор
продолжался без малейшего перерыва.

А те куры, цыплята, которые каждый день в тысячах кухонь, со


срезанными головами, обливаясь кровью, комично, страшно прыгают,
вскидывая крыльями?
И, смотришь, нежная утонченная барыня будет пожирать трупы этих
животных с полной уверенностью в своей правоте, утверждая два взаимо-
исключающие друг друга положения:

Первое, что она, в чем уверяет ее ее доктор, так деликатна, что не


может переносить одной растительной пищи и что для ее слабого организма
ей необходима пища мясная; и второе, что она так чувствительна, что не
может не только сама причинять страданий животным, но переносить и вида
их.

А между тем, слаба-то она, эта бедная барыня, только именно потому,
что ее приучили питаться несвойственной человеку пищей; не причинять же
страданий животным она не может потому, что пожирает их.

Нельзя притворяться, что мы не знаем этого. Мы не страусы и не можем


верить тому, что если мы не будем смотреть, то не будет того, чего мы не
хотим видеть. Тем более этого нельзя, когда мы не хотим видеть того самого,
что мы хотим есть. И главное, если бы это было необходимо. Но положим, не
необходимо, но на что-нибудь нужно? – Ни на что*. Только на то, чтобы вос-

*Те, которые сомневаются в этом, пусть прочтут те многочисленные, составленные


учеными и врачами, книги об этом предмете, в которых доказывается, что мясо не нужно
для питания человека. И пусть не слушают тех старозаветных врачей, которые отстаивают
необходимость питания мясом только потому, что это признавали очень долго их
предшественники и они сами; отстаивают с упорством, с недоброжелательностью, как
отстаивают всегда все старое, отживающее.

питывать зверские чувства, разводить похоть, блуд, пьянство. Что и под-


тверждается постоянно тем, что молодые, добрые, неиспорченные люди,
особенно женщины и девушки, чувствуют, не зная, как одно вытекает из
другого, что добродетель не совместима с бифштексом, и как только
пожелают быть добрыми, – бросают мясную пищу.

Что же я хочу сказать? То, что людям для того, чтобы быть
нравственными, надо перестать есть мясо? Совсем нет.

Я хотел сказать только то, что для доброй жизни необходим известный
порядок добрых поступков; что если стремление к доброй жизни серьезно в
человеке, то оно неизбежно примет один известный порядок; и что в этом
порядке первой добродетелью, над которой будет работать человек, будет
воздержание, самообладание. Стремясь же к воздержанию, человек
неизбежно будет следовать тоже одному известному порядку, и в этом
порядке первым предметом будет воздержание в пище, будет пост. Постясь
же, если он серьезно и искренно ищет доброй жизни, – первое, от чего будет
воздерживаться человек, будет всегда употребление животной пищи, потому
что, не говоря о возбуждении страстей, производимом этой пищей,
употребление ее прямо безнравственно, так как требует противного
нравственному чувству поступка – убийства, и вызывается только жадностью,
желанием лакомства.

Почему именно воздержание от животной пищи будет первым делом


поста и нравственной жизни, превосходно сказано, и не одним человеком, а
всем человечеством в лице наилучших представителей его в продолжение
всей сознательной жизни человечества. Но почему, если незаконность, т.е.
безнравственность животной пищи так давно известна человечеству, люди
до сих пор не пришли к сознанию этого закона? – спросят люди, которым
свойственно руководиться не столько своим разумом, сколько общим
мнением. Ответ на этот вопрос в том, что все нравственное движение
человечества, составляющее основу всякого движения, совершается всегда
медленно; но что признак настоящего движения, не случайного, есть его
безостановочность и постоянное его ускорение.

И таково движение вегетарианства. Движение это выражено и во всех


мыслях писателей по этому предмету, и в самой жизни человечества, все
больше и больше переходящего бессознательно от мясоедения к
растительной пище, и сознательно – в проявившемся с особенной силой и
принимающем все большие и большие размеры движении вегетарианства.
Движение это идет последние 10 лет, все убыстряясь и убыстряясь: все
больше и больше с каждым годом является книг и журналов, издающихся по
этому предмету; все больше и больше встречается людей, отказывающихся
от мясной пищи; и за границею с каждым годом, особенно в Германии,
Англии и Америке, увеличивается число вегетарианских гостиниц и
трактиров.

Движение это должно быть особенно радостно для людей, живущих


стремлением к осуществлению Царства Божия на земле, не потому, что само
вегетарианство есть важный шаг к этому Царству (все истинные шаги и
важны, и не важны), а потому, что оно служит признаком того, что
стремление к нравственному совершенствованию человека серьезно и
искренно, так как оно приняло свойственный ему неизменный порядок,
начинающийся с первой ступени.

Нельзя не радоваться этому так же, как не могли бы не радоваться


люди, стремившиеся войти на верх дома и прежде беспорядочно и тщетно
лезшие с разных сторон прямо на стены, когда бы они стали сходиться,
наконец, к первой ступени лестницы и все бы теснились у нее, зная, что хода
на верх не может быть, помимо этой первой ступени лестницы.

1891
Когда услышишь, как люди говорят о порочности других людей, не разделяй их
удовольствия. Когда услышишь о дурных делах людей, не дослушивай до конца и
старайся забыть то, что услышал. Слушая же разговоры о добродетели людей, запоминай
и рассказывай.

Делай так, и скоро ты так привыкнешь к этому, что когда услышишь о зле людей, то это
будет для тебя так же больно, как если бы бранили тебя самого, и, когда сорвется у тебя с
языка злое слово о ближнем, тебе будет это так же больно, как если бы ты сам ударил
себя.
(Лев Николаевич Толстой)

Перестанут же когда-нибудь люди драться, воевать, казнить людей, а


будут все любить друг друга. Времени этому не миновать прийти,
потому что в душе всех людей заложена не ненависть, а любовь друг к
другу.
Давайте же делать все, что можем, для того, чтобы поскорее пришло это
время.

Лев Толстой

То же, что Вам представляется много зла в


мире, никак не должно огорчать вас. Зло, которое Вы
видите, есть тот матерьял, над которым вы
призваны работать. Огорчаться на то, что зла
слишком много, все равно что плотнику огорчаться,
что лес, из которого он будет рубить, слишком велик.
Прием же работы над этим матерьялом только
один: самосовершенствование. Совершенствоваться
нельзя одному, совершенствование себя всегда
видится на других и только оно одно воздействует на
них.
Лев Толстой

Счастливые мои эпохи были только тогда, когда я всю жизнь


отдавал служению людям.
Лев Толстой

Брюллов поправил ученику этюд. Ученик, взглянув на изменившийся


этюд, сказал: «Вот чуть-чуть тронули этюд, а совсем стал другой». Брюллов
ответил: «Искусство только там и начинается, где начинается чуть-чуть».

Изречение это поразительно верно и не по отношению к одному


искусству, но и ко всей жизни. Можно сказать, что истинная жизнь
начинается там, где на-чинается чуть-чуть, там, где происходят кажущиеся
нам чуть-чуточными бесконечно малые изменения. Истинная жизнь
происходит не там, где совершаются большие внешние изменения, где
передвигаются, сталкиваются, дерутся, убивают друг друга люди, а она
происходит только там, где совершаются чуть-чуточные дифференциальные
изменения.

Истинная жизнь Раскольникова совершалась не тогда, когда он убивал


старуху или сестру ее. Убивая самую старуху и в особенности сестру ее, он не
жил истинною жизнью, а действовал как машина, делал то, чего не мог не
делать: выпускал тот заряд, который давно уже был заложен в нем. Одна
старуха убита, другая тут перед ним, топор у него в руке.

Истинная жизнь Раскольникова происходила не в то время, когда он


встретил сестру старухи, а в то время, когда он не убивал еще ни одной
старухи, не был в чужой квартире с целью убийства, не имел в руках топора,
не имел в пальто петли, на которую вешал его, – в то время, когда он даже и
не думал о старухе, а, лежа у себя на диване, рассуждал вовсе не о старухе и
даже не о том, можно ли или нельзя по воле одного человека стереть с лица
земли ненужного и вредного другого человека, а рассуждал о том, следует
ли ему жить или не жить в Петербурге, следует ли или нет брать деньги у
матери, и еще о других, совсем не касающихся старухи, вопросах. И вот
тогда-то, в этой совершенно независимой от деятельности животной
области, решались вопросы о том, убьет ли он или не убьет старуху? Вопросы
эти решались не тогда, когда он, убив одну старуху, стоял с топором перед
другой, а тогда, когда он не действовал, а только мыслил, когда работало
одно его сознание и в сознании этом происходили чуть-чуточные изменения.
И вот тогда-то бывает особенно важна для правильного решения
возникающего вопроса наибольшая ясность мысли, и вот тогда-то один
стакан пива, одна выкуренная папироска могут помешать решению вопроса,
отдалить это решение, могут заглушить голос совести, содействовать
решению вопроса в пользу низшей животной природы, как это и было с Рас-
кольниковым.

«Я признаю следующее положение не нуждающимся ни в каком


доказательстве: все, что человек думает делать угодного Богу, кроме доброй жизни,
есть только религиозное заблуждение и суеверие».

Кант

XI.

Стоит человеку отвернуться от разрешения внешних вопросов и поставить


себе единый истинно свойственный человеку внутренний вопрос: как ему
лучше прожить свою жизнь? чтобы все внешние вопросы получили
наилучшее разрешение.
Мы не знаем, не можем знать, в чем состоит общее благо, но твердо знаем,
что достижение блага возможно только при исполнении того закона добра,
который открыт каждому человеку.

Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя;
вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, — как
много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества!

Герце
н.

Разрешение не одного вопроса общественного устройства, а всех


вопросов, волнующих человечество, в одном, в перенесении вопроса из об-
ласти кажущейся широкой и значительной, но в сущности самой узкой,
ничтожной и всегда сомнительной: из области внешней деятельности
(имеющей, будто бы, в виду благо всего человечества, деятельности
научной, общественной), в область, кажущуюся узкой, но в сущности самую
широкую и глубокую и, главное, несомненную: в область своей личной, не
телесной, но духовной жизни, в область религиозную.

Только сделай это для себя каждый человек, спроси себя, настоящего
себя, свою душу, что тебе перед Богом или перед своей совестью (если не
хочешь признавать Бога) нужно, и тотчас же получатся самые простые,
ясные, несомненные ответы на самые казавшиеся сложными и нераз-
решимыми вопросы, уничтожатся большей частью и самые вопросы, и все
что было сложно, запутано, неразрешимо, мучительно, все тотчас же станет
просто, ясно, радостно и несомненно.

Кто бы ты ни был: император, король, палач, миллиардер, тюремщик,


нищий, министр, вор, писатель, монах, остановись на минуту в своей
деятельности и загляни в свою святую святых, в свое сердце и спроси себя,
что тебе, настоящему тебе нужно для того, чтобы прожить наилучшим
образом те часы или десятилетия, которые еще могут предстоять тебе. И кто
бы ты ни был, если ты только искренно и серьезно спросишь себя об этом, ты
не можешь не ответить себе то же, что отвечали и отвечают себе все люди,
серьезно и искренно ставившие и ставящие себе вопрос этот: нужно тебе
одно, наверное одно, то самое, что всегда было и теперь нужно для всех:
благо, истинное благо, не такое благо, которое нынче может быть благом, а
завтра может стать злом, и не такое, какое было бы благом для одного тебя,
а злом для других, а одно истинное несомненное благо, такое благо, которое
благо и для тебя, и для всех людей, и сегодня и завтра и во всяком месте. А
такое истинное благо дается только тому, кто исполняет закон своей жизни.
Закон же этот ты знаешь и по разуму, и по учениям всех мудрецов мира, и по
влечению своего сердца. Закон этот любовь: любовь к высшему со-
вершенству, к Богу и ко всему живому и в особенности к подобным себе
существам – людям.

Только пойми это каждый из нас, и он тотчас же поймет и то, что причина
страданий и своих и всего мира не в каких либо злых людях, виновных в том
зле, которое совершается, а только в одном: в том, что живут люди в
условиях жизни, сложившихся на насилии, условиях, противных любви,
несовместимых с нею, и что потому причина того зла, от которого мы все
страдаем, не в людях, а в том ложном устройстве жизни на насилии, которое
люди считают необходимым.

А пойми это каждый человек – и он поймет, что ворующий вор и богач,


скопляющий и удерживающий богатства, и властитель, подписывающий
смертный приговор, и палач, приводящий его в исполнение, и
революционер, бросающий бомбу, и дипломат, приготавливающий войну, и
проститутка, отдающая на поругание свою душу и тело, и солдат,
стреляющий в того, в кого ему велят, все одинаково не виноваты, а делают
то, что делают, только потому, что живут по ложной вере в [необходимость]
насилия, без которого они не могут себе представить жизни.

А поймет это человек, и он ясно увидит всю несправедливость,


жестокость, неразумность осуждения людей, приведенных своей отжившей
верой в насилие и вытекающими из нее сложными условиями жизни к своим
противным любви поступкам, поймет то, что люди делают дурное не потому
что они виноваты, а потому что существует то суеверие насилия, которое
может быть уничтожено никак не насилием же, а только освобождением
себя, каждым человеком, от этого губительного суеверия.

Освобождение же от суеверия насилия в одном: в освобождении себя от


общих мнимо-важных вопросов общественной жизни, в перенесении всех
усилий духа из области общественной, внешней деятельности, в исполнении
требований своей внутренней духовной жизни. Требования же эти ясно
выражены в учениях всех религиозных учителей человечества, а также в
внутреннем сознании каждого человека; требования эти в увеличении в себе
каждым человеком способности любви.

Предметов наук бесчисленное количество; и без знания того, в чем


состоит назначение и благо всех людей, нет возможности выбора в этом
бесконечном количестве предметов, и потому, без этого знания, все
остальные знания и искусства становятся, как они и сделались у нас,
праздной, а если праздной, то и вредной забавой.
Единственное объяснение той безумной жизни, противной своему
сознанию, которую ведут люди нашего времени, заключается именно в этом,
– в том, что молодые поколения обучаются бесчисленным, самым сложным,
трудным и ненужным предметам; не обучаются только тому, что одно
нужно, – тому, в чем смысл человеческой жизни, чем она должна быть
руководима, и что думали об этом вопросе, и как решили его мудрейшие
люди всех времен и всего мира».

__
IZ STATJI “ODUMAJTESJ”

С другой стороны, – чтобы те люди, которые сознательно и


бессознательно проповедуют под видом христианства грубые суеверия,
поняли, что все те догматы, таинства, обряды, которые они поддерживают и
проповедуют, не только не безразличны, как они думают, а в высшей
степени вредны, скрывая от людей ту единую религиозную истину, которая
выражена в исполнении воли Бога, братстве людей, служении людям, и что
правило о том, чтобы поступать с другими, как хочешь чтобы поступали с
тобой, не есть одно из предписаний христианской религии, а вся
практическая религия, как это и сказано в Евангелии.

IX

Письма крестьянина, отказавшегося от военной службы.

«1895 года октября 15-го дня я был призван к отбыванию воинской


повинности. Когда пришла очередь мне тянуть жребий, я сказал, что жребия
тянуть не буду. Чиновники посмотрели на меня, потом поговорили друг с
другом и спросили меня, почему я не буду тянуть.

Я отвечал, что это потому, что я ни присягать, ни ружья брать не буду.

Они сказали, что это дело будет после, а жребий тянуть надо.

Я опять отказался. Тогда велели тянуть старосте жребий. Староста


вытянул; оказался № 674. Записали.

Входит воинский начальник, вызывает меня в канцелярию и


спрашивает: кто тебя всему этому научил, что ты не хочешь присягать?

Я ответил: сам научился, читая Евангелие.


Он говорит: не думаю, чтобы ты сам понял так Евангелие, ведь там все
непонятно; чтобы понимать, для этого надо много учиться.

На это я сказал, что Христос учил не мудрости, потому что самые


простые, неграмотные люди, и те понимали его учение.

Тогда он сказал солдату, чтобы отправил меня в команду. С солдатом


мы пошли на кухню, там пообедали.

После обеда стали спрашивать меня, почему не присягал?

Я сказал: потому что в Евангелие сказано: "Не клянись вовсе".

Они удивились; потом опросили: да разве это есть в Евангелии? А ну,


найди.

Я нашел, прочитал, они послушали.

– Хотя и есть, а все-таки нельзя не присягать, потому что замучат.

Я сказал на это: кто погубит земную жизнь, тот наследует жизнь


вечную».

«20-го числа меня поставили в ряд с другими молодыми солдатами и


рассказали нам солдатские правила. Я им сказал, что я ничего этого делать
не буду. Они спросили: почему?

Я сказал: потому что, как христианин, не буду носить оружия и


защищаться от врагов, потому что Христос велел любить и врагов. Они
сказали: да разве только ты один христианин? Ведь мы же все христиане. Я
сказал: про других я ничего не знаю, знаю только про себя, что Христос
говорил делать то, что я делаю.

Воинский начальник сказал: если ты не будешь заниматься, то я тебя


сгною в тюрьме.
На это я сказал: что хотите, то и делайте со мной, а служить я не буду».

«Сегодня смотрела комиссия. Генерал говорит офицерам: "Какие


убеждения находит этот молокосос, что отказывается от службы? Какие-
нибудь миллионы служат, а он один отказывается, его выпороть хорошо
розгами, тогда он оставит свои убеждения".

Ольховика отправили на Амур. На пароходе все говели, он отказался.


Солдаты спрашивали его почему. Он объяснил. В разговор вмешался солдат
Кирилл Середа. Он раскрыл Евангелие и начал читать 5-ю главу Матвея.
Прочитавши, начал говорить: вот Христос запрещает клятву, суды и войну, а у
нас все это делается и считается за законное дело. Тут стояли, столпившись
кучей, солдаты и заметили, что у Середы нет на шее креста. Его спросили: а
где твой крест?

Он говорит: в сундуке.

Они опять спрашивали: почему же ты его не носишь на шее?

Он говорит: потому что я люблю Христа, а потому и не могу носить того


орудия, на котором распят Христос.

Потом вошли два ефрейтора, стали говорить с Середой. Они сказали


ему: почему же ты говел недавно, а теперь сбросил крест?

Он отвечал так: потому что я тогда был темный, не видел света, а теперь
начал читать Евангелие и узнал, что все это не нужно делать по-христиански.

Они опять спросили: значит, и ты служить не будешь, как и Ольховик?

Он сказал, что не будет.

Они спросили: почему?


Он сказал: потому что я христианин, а христиане не должны
вооружаться против людей.

Середу арестовали и вместе с Ольховиком сослали в Якутскую область,


где они и теперь находятся».

Из книги «Письма П. А. Ольховика».

Но если это и так, говорят на это, то прекратиться войны могут только


тогда, когда все люди или большинство их откажется от участия в них. Отказ
же одного человека, будет ли он царь или солдат, только напрасно, без
всякой пользы для кого бы то ни было погубит его жизнь. Откажись теперь
русский царь от войны, его свергли бы с престола, может быть, убили бы,
чтобы избавиться от него; откажись от военной службы обыкновенный
человек, его отдадут в дисциплинарный батальон, а может быть, и
расстреляют. Для чего же без всякой пользы губить свою жизнь, могущую
быть полезной обществу? – говорят обыкновенно люди, не думавшие о
значении всей своей жизни и потому не понимающие его.

Но не то чувствует и говорит человек, понимающий назначение своей


жизни, то есть человек религиозный. Такой человек руководится в своей
деятельности не предполагаемыми последствиями своих поступков, а
сознанием своего назначения в жизни. Фабричный рабочий идет на фабрику
и делает на ней предписанное ему дело без соображения о том, какие будут
последствия его работ. Так же поступает солдат, исполняя волю начальства.
То же делает религиозный человек, делая то дело, которое предписано ему
Богом, не рассуждая о том, что именно выйдет из его работы. И потому для
религиозного человека нет вопроса о том, много или мало людей поступают
так же, как он, и что с ним может случиться, если он сделает то, что должно.
Он знает, что, кроме жизни и смерти, ничего не будет, а что жизнь и смерть в
руках Бога, которому он повинуется.
Религиозный человек поступает так, а не иначе, не потому, что он хочет
поступить так, или потому, что это выгодно ему или другим людям, а потому,
что он, веруя в то, что жизнь его в воле Бога, не может поступить иначе.

В этом особенность деятельности религиозных людей.

И потому-то и спасение людей от тех бед, которые они причиняют сами


себе, произойдет только в той мере, в которой они будут руководиться в
своей жизни не выгодой, не рассуждениями, а религиозным сознанием.

…. Таков закон жизни: практическое благо достигается не тогда, когда


человек стремится к этому практическому благу – такое стремление,
напротив, большей частью отдаляет человека от достижения того, чего он
ищет, – а только тогда, когда человек, не думая о достижении практического
блага, стремится к наисовершенному исполнению того, что он перед Богом,
перед Началом и Законом своей жизни считает должным. Только тогда,
попутно, достигается и практическое благо…..

Христос говорил: одумайтесь, т.е. каждый человек остановись в своей


начатой деятельности и спроси себя: кто ты? откуда ты взялся и в чем твое
назначение? И, ответив на эти вопросы, соответственно ответу реши,
свойственно ли твоему назначению то, что ты делаешь. И стоит только
каждому человеку нашего мира и времени, то есть человеку, знающему
сущность христианского учения, на минуту остановиться в своей
деятельности, забыть то, чем его считают люди: императором, солдатом,
министром, журналистом, и серьезно спросить себя: кто он и в чем его
назначение, – чтобы усомниться в полезности, законности, разумности своей
деятельности. Прежде чем я император, солдат, министр, журналист, –
должен ответить себе всякий человек нашего времени и христианского мира,
– прежде всего я человек, т.е. ограниченное существо, посланное высшей
волей в бесконечный по времени и пространству мир для того, чтобы,
пробыв в нем мгновенье, умереть, т.е. исчезнуть из него. И потому все те
личные, общественные и даже общечеловеческие цели, которые я могу
ставить себе и которые ставят мне люди, вследствие краткости моей жизни,
так же как и вследствие бесконечности жизни мира, все ничтожны и должны
быть подчинены той высшей цели, для достижения которой я послан в мир.
Конечная цель эта, вследствие моей ограниченности, недоступна мне, но она
есть (как должна быть цель всего существующего), и мое дело в том, чтобы
быть орудием ее, то есть назначение мое в том, чтобы быть работником
Бога, исполнять Его дело. И поняв так свое назначение, всякий человек
нашего мира и времени, от императора до солдата, не может не посмотреть
иначе на те обязанности, которые он сам или люди наложили на него.

Прежде чем меня короновали, признали императором, – должен


сказать себе император, – прежде чем я обязался исполнять свои обязанно-
сти главы государства, я тем самым, что живу, обещался исполнить то, чего
требует от меня та высшая воля, которая послала меня в жизнь. Требования
эти я не только знаю, но чувствую в своем сердце. Они состоят в том, как это
выражено в христианском законе, который я исповедую, чтобы я покорялся
воле Бога и исполнял то, чего она хочет от меня, любил бы ближнего, служил
ему, поступал бы с ним, как я хочу, что бы поступали со мной. То ли я делаю,
управляя людьми, предписывая насилия, казни и самое ужасное дело –
войны?
Второе: руководителям и счетчикам обращать внимание на жителей,
требующих помощи, и работать для них самим и указывать их тем, которые
захотят работать на них. Но у меня спросят: что значит работать на людей?
Отвечу: делать добро людям. Не давать деньги, а делать добро людям. Под
словами «делать добро» понимается обыкновенно – давать деньги. Но, по
моему понятию, делать добро и давать деньги – есть не только не одно и то
же, но две вещи совсем разные и, большей частью, противоположные.
Деньги сами по себе зло. И потому, кто дает деньги, тот дает зло.
Заблуждение это, что давать деньги – значит делать добро, произошло
оттого, что, большей частью, когда человек делает добро, то он
освобождается от зла и в том числе и от денег. И потому давать деньги есть
только признак того, что человек начинает избавляться от зла. Делать добро
– значит делать то, что хорошо для человека. А чтобы узнать, что хорошо для
человека, надо стать с ним в человеческие, т. е. дружеские отношения. И
потому, чтобы делать добро, не деньги нужны, а нужна прежде всего
способность хоть на время отречься от условности нашей жизни; нужно не
бояться запачкать сапоги и платье, не бояться клопов и вшей, не бояться
тифа, дифтерита и оспы; нужно быть в состоянии сесть на койку к оборванцу
и разговориться с ним по душе так, чтобы он чувствовал, что говорящий с
ним уважает и любит его, а не ломается, любуясь на самого себя. А чтобы это
было, нужно, чтобы человек находил бы смысл жизни вне себя. Вот что
нужно, чтобы было добро, и вот что трудно найти.

ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА


(Обращение к кружку молодежи)
Мне хотелось бы на прощание (в мои годы всякое свидание с людьми
есть прощание) вкратце сказать вам, как, по моему понятию, надо жить
людям для того, чтобы жизнь наша не была злом и горем, какою она теперь
кажется большинству людей, а была бы тем, чего желает Бог, и чего мы все
желаем, то есть благом и радостью, какою она и должна быть.
Все дело в том, как понимает человек свою жизнь. Если понимать свою
жизнь так, что жизнь эта дана мне в моем теле, Ивану, Петру, Марье, и что
все дело жизни в том, чтобы добыть как можно больше всяких радостей,
удовольствий, счастья этому своему «я», Ивану, Петру, Марье, то жизнь
всегда и для всех будет несчастна и озлобленна.
Несчастная и озлобленная жизнь будет потому, что всего, чего хочется
для себя одному человеку, того же самого хочется и всякому другому. А так
как каждому хочется всякого для себя добра как можно больше и добро это
одно и то же для всех таких людей, то добра этого для всех никогда не
достает. А потому, если люди живут каждый для себя, то не миновать им
отнимать друг у друга, бороться, злиться друг на друга, и от этого жизнь их
не бывает счастливою. Если же временами люди и добудут себе того, чего им
хочется, то им всегда мало, и они стараются добыть все больше и больше, и,
кроме того, еще и боятся, что у них отнимут то, что они добыли, и завидуют
тем, которые добыли то, чего у них нет.
Так что если люди понимают свою жизнь каждый в своем теле, то жизнь
таких людей не может не быть несчастною. Такая она и есть теперь для всех
таких людей. А такою, то есть несчастною, жизнь не должна быть.
Жизнь дана нам на благо, и так мы все и понимаем жизнь. Для того же,
чтобы жизнь была такою, людям надо понимать, что жизнь наша настоящая
никак не в нашем теле, а в том духе, который живет в нашем теле, и что
благо наше не в том, чтобы угождать и делать то, чего хочет тело, а в том,
чтобы делать то, чего хочет этот дух, один и тот же, живущий в нас, так же,
как и во всех людях. Хочет же этот дух блага себе, духу. А так как дух этот
во всех людях один и тот же, то и хочет он блага всем людям. Желать же
блага всем людям – значит любить людей. Любить же людей никто и ничто
помешать не может; а чем больше человек любит, тем жизнь его становится
свободнее и радостнее.
Так что выходит, что угодить телу человек, сколько бы он ни старался,
никогда не в силах, потому что то, что нужно телу, не всегда можно добыть,
а если добывать, то надо бороться с другими, угодить же душе человек
всегда может, потому что душе нужна только любовь, а для любви не нужно
ни с кем бороться, не только не нужно бороться с другими, а напротив, чем
больше любишь, тем больше сближаешься с другими людьми. Так что любви
ничто помешать не может, и всякий человек, что больше любит, то все
больше и больше не только сам делается счастливым и радостным, но и
делает счастливыми и радостными и других людей.
Так вот это-то, милые братья, мне хотелось сказать вам на прощание,
сказать то, чему учили вас все святые и мудрые люди, и Христос, и все
мудрецы мира, а именно тому, что жизнь наша бывает несчастна от нас
самих, что та сила, которая послала нас в жизнь и которую мы называем
Богом, послала нас не за тем, чтобы мы мучились, а затем, чтобы имели то
самое благо, какого мы все желаем, и что не получаем мы это
предназначенное нам благо только тогда, когда понимаем жизнь не так, как
должно, и делаем не то, что должно.
А то мы жалуемся на жизнь, что жизнь наша плохо устроена, а не
думаем того, что не жизнь наша плохо устроена, а что мы делаем не то, что
нужно. А это все равно, как если бы пьяница стал жаловаться на то, что
спился он оттого, что много завелось трактиров и кабаков, тогда как завелось
много трактиров и кабаков только оттого, что много развелось таких же, как
он, пьяниц.
Жизнь дана людям на благо, только бы они пользовались ею, как
должно ею пользоваться. Только бы жили люди не ненавистью друг к другу,
а любовью, и жизнь была бы неперестающим благом для всех.
Теперь вот со всех. сторон говорят только одно: жизнь, говорят, наша
дурная и несчастная оттого, что она дурно устроена, – давай переделаем
дурное устройство на хорошее, и жизнь наша будет хорошая
Милые братья, не верьте этому, не верьте тому, что от такого или иного
устройства жизнь ваша может быть хуже или лучше. Не говорю уже о том,
что все те люди, которые заботятся об устройстве лучшей жизни, – все
несогласны между собою, все спорят промежду собою: одни предлагают
одно устройство, считая его самым лучшим, другие же говорят, что это
устройство самое дурное, а что хорошо только то, которое они предлагают. А
третьи забраковывают и это и предлагают свое самое лучшее и т.д. Но если
бы даже и было такое, самое лучшее устройство, – если даже согласиться с
тем, что придумано самое лучшее устройство, то как же сделать, чтобы люди
жили по этому устройству, как удержать это хорошее устройство, когда люди
привыкли и любят жить дурно? А то мы теперь привыкли и любим жить
дурно, за что ни возьмемся, все гадим, а говорим, что хорошо станем жить,
когда будет устройство хорошее. Да как же быть хорошему устройству, когда
люди плохие?
Так что если и есть такое самое лучшее устройство жизни, то для того,
чтобы добиться его, надо людям становиться лучше. Вам же обещают
хорошую жизнь после того, как вы, кроме вашей теперешней дурной жизни,
будете еще бороться с людьми, насиловать людей, даже убивать их, чтобы
ввести это хорошее устройство, то есть вам обещают хорошую жизнь после
того, как вы сами сделаетесь еще хуже, чем теперь.
Не верьте, не верьте этому, милые братья! Для того, чтобы жизнь была
хорошая, есть только одно средство: самим людям быть лучше. А будут
люди лучше, и сама собою устроится та жизнь, какая должна быть среди
хороших людей.
Уже давно живет среди людей обман о том, что посредством хорошего
устройства можно из плохих людей сделать хорошую жизнь (как из гнилого
зерна испечь хороший хлеб), и обман этот много сделал и теперь делает зла
людям. Прежде обманом этим занимались одни правители. Они старались
(по крайней мере, говорили, что стараются) и теперь стараются посредством
разных насилий – отобрания имущества, заключениями, казнями – сделать из
недобрых людей доброе и мирное общество. Теперь это самое стараются
сделать революционеры и вас призывают к этому. Милые братья, не
поддавайтесь этому обману. Пускай правители, цари, министры, стражники,
урядники делают свое дурное дело; вы же, как были чисты от него, так и
старайтесь оставаться чистыми. Точно так же старайтесь быть чистыми и от
участия в тех делах насилия, к которым вас призывают революционеры.
Спасение ваше и всех людей никак не в греховном, насильническом
устройстве жизни, а в устройстве своей души. Только этим, таким
устройством души, добудет каждый человек и себе, и другим людям самое
большое благо и самое лучшее устройство жизни, какого могут только
желать люди. Истинное благо, то, какое ищет каждое сердце человеческое,
дано нам не в каком-либо будущем устройстве жизни, поддерживаемом
насилием, а сейчас, всем нам, везде, во всякую минуту жизни и даже смерти,
достигаемом любовью.
Благо это дано нам из века; но люди не понимали его и не брали его.
Теперь же пришло время, когда нам нельзя уже не принять его, нельзя не
принять, первое, потому что безобразия и страдания нашей жизни довели нас
до того, что жизнь наша становится непереносимо мучительной. Второе то,
что все более и более раскрывающееся нам истинное учение Христа стало
теперь так ясно, что нам уже для нашего спасения нельзя не признать и не
принять его. Спасение наше теперь в одном: в признании того, что истинная
жизнь наша не в теле нашем, а в том духе Божьем, который живет в нас, и
что поэтому все те усилия, которые мы клали прежде на улучшение нашей
телесной, как отдельной, так и общественной жизни, мы можем и должны
класть на одно единственно нужное и важное для человека дело, на то, чтобы
каждому в самом себе воспитывать и утверждать любовь, не только к
любящим нас, а, как говорил Христос, ко всем людям, и в особенности к
чуждым нам людям, к ненавидящим нас.
Жизнь наша теперь так далека от этого, что в первую минуту такое
перенесение всех своих усилий, вместо заботы о мирских делах, на одно
невидное, непривычное нам дело – на любовь ко всем людям – кажется
невозможным.
Но это только так кажется: любовь ко всем людям, даже к ненавидящим
нас, гораздо больше свойственна душе человека, чем борьба с ближними и
ненависть к ним. Перемена понимания смысла жизни не только не
невозможна в наше время, но, напротив, невозможно продолжение той
озлобленной всех против всех жизни, которую мы ведем теперь. Перемена
эта не только не невозможна, но, напротив, только она одна может вывести
людей из тех бедствий, от которых они страдают, и потому перемена эта
неизбежно рано или поздно должна совершиться.
Милые братья, зачем, за что вы мучаете себя? Только поймите, что вам
предназначено величайшее благо, и возьмите его. Все – в вас самих. Это так
легко, так просто и так радостно. Но, может быть, люди страдающие, бедные,
угнетенные скажут: «Да, это может быть хорошо для богатых и
властвующих; легко богатым и властвующим любить врагов, когда враги эти
во власти их. Но это трудно для нас, страдающих и угнетенных». Но это
неправда. Милые братья, изменить свое понимание жизни одинаково нужно
и властвующим, и богатым, и подчиненным, бедным. И подчиненным и
бедным это легче, чем богатым. Подчиненным и бедным нужно только, не
изменяя своего положения, не только не делать дел, противных любви, но не
принимать участия в этих делах, как дела насилия, полиции, стражи, войска,
– и все это враждебное любви устройство падет само; властвующим же
гораздо труднее принять и исполнить учение любви. Для того чтобы им
исполнить это учение, им надо отказаться от обладающих ими соблазнов
власти, богатства; и это труднее им; бедным же и подчиненным надо только
не делать новых насилий и, главное, не принимать участия в старом.
Как растет человек, так растет и человечество. Сознание любви росло,
растет в нем и доросло в наше время до того, что мы не можем не видеть, что
оно должно спасти нас и стать основой нашей жизни. Ведь то, что теперь
делается, – это последние судороги умирающей насильнической, злобной,
нелюбовной жизни.
Ведь теперь уже не может быть не ясно, что все эти борьбы, вся эта
ненависть, все эти насильственные устройства, отстаивания властей,
государств разных народов, что все это бессмысленные, ни к чему, кроме как
к все увеличивающимся бедствиям, не ведущие обманы. И не может не быть
ясно, что единственное, самое простое и легкое спасение от всего этого есть
сознание основного начала жизни всех людей – любви – того начала, которое
неизбежно, без всякого усилия, заменяет величайшее зло величайшим
благом.
Есть предание о том, что апостол Иоанн, достигши глубокой старости,
был весь поглощен одним чувством и все одними и теми же словами
выражал его, говоря только одно: «Дети, любите друг друга». Так выразилась
старость, то есть дожившая до известного предела жизни жизнь одного
человека. Так точно должна выразиться жизнь человечества, дожившая до
известного предела.
Ведь это так просто, так ясно: ты живешь, то есть родился, растешь,
мужаешь, стареешься и вот-вот умрешь. Неужели цель твоей жизни может
быть в тебе? – наверное нет. Что же такое, – спрашивает себя тогда человек,
– что я такое? – И ответ один: я что-то такое любящее – в первое время
кажется, что любящее только себя, но стоит немного пожить, немного
подумать, чтобы увидать, что любить себя, проходящего через жизнь,
умирающего, нельзя, незачем. Чувствуешь, что я должен любить и люблю
себя. Но, любя себя, я не могу не чувствовать, что предмет моей любви
недостоин ее; но не любить я не могу. В любви – жизнь. Как же тут быть?
Любить других, близких, друзей, любящих. Сначала кажется, что это
удовлетворяет потребности любви, но все эти люди, во-первых,
несовершенны, во 2-х, изменяются, и главное, умирают. Что же любить? И
ответ один: любить всех, любить начало любви, любить любовь, любить
Бога. Любить не для того, кого любишь, не для себя, а для любви. Стоит
понять это, и сразу уничтожается все зло человеческой жизни и становится
ясным и радостным смысл ее.
«Да, это хорошо бы было. Чего же лучше? – скажут люди. – Хорошо
было бы любить и жить для любви, если бы все так жили. А то я буду жить
для любви, отдавать все другому, а другие будут жить для себя, для своего
тела; что же будет со мною, да еще и не со мною одним, а с семьей, с теми,
кого я люблю, не могу не любить. Разговоры о любви давно говорятся, да
никто им не следует. Да и нельзя следовать. Отдать свою жизнь любви
можно бы было только тогда, когда все люди сразу каким-то чудом
переменят жизнь мирскую, телесную, на жизнь духовную, Божескую. Но
чуда этого нет, и потому все это слова, а не дело». Так говорят люди,
успокаивая себя в своей ложной, привычной жизни. Они говорят так, но в
глубине души они знают, что они не правы. Они знают, что рассуждения эти
неверны. Они неверны, потому что только для выгоды мирской, телесной
жизни нужно, чтобы люди все сразу изменили свою жизнь; но не то для
духовной жизни: любви, любви к Богу и людям. Любовь дает благо человеку
не в своих последствиях, а в самой любви, дает ему благо совершенно
независимо от того, как поступают другие люди, и что вообще совершается
во внешнем мире. Любовь дает благо тем, что человек, любя, соединяется с
Богом и не только ничего не желает для себя, но желает отдать все, что
имеет, и свою жизнь другим, и в этом отдавании себя Богу находит благо. И
потому все то, что делают другие люди, все то, что может совершиться в
мире, не может иметь влияния на его поступки. Любить – значит отдаться
Богу, делать то, чего хочет Бог, а Бог есть любовь, то есть хочет блага всем и
потому не может хотеть того, чтобы человек погибал, исполняя Его закон.
Любящий человек и один среди нелюбящих не погибает. А если и
погибает среди людей, как Христос погиб на кресте, то и смерть его – и
радостная для него, и значительная для других, а не отчаянная и ничтожная,
каковы бывают смерти мирских людей.
Так что отговорка о том, что я не отдаюсь любви потому, что не все
сделают то же и я останусь один, – и неправильная, и нехорошая. Это то же,
как если бы человек, которому нужно работать для того, чтобы кормить себя
и детей, не брался бы за работу потому, что другие не работают.
Да, милые братья, положим нашу жизнь в усилении в себе любви и
предоставим миру идти, как он хочет, то есть как определено ему свыше.
Поступим так, и поверьте мне, что мы получим наибольшее благо себе,
сделаем все то добро другим людям, какое мы только можем сделать.
Ведь это так просто, так легко и так радостно. Только люби каждый
человек, люби не одних любящих, а всех людей, особенно ненавидящих, как
учил Христос, и жизнь – неперестающая радость, и все вопросы, которые
заблудшие люди так тщетно пытаются разрешить насилием, не только
разрешаются, а перестают существовать. «И мы знаем, что перешли от
смерти в жизнь, если любим братьев. Не любящий брата не имеет жизни
вечной. Только любящий брата своего имеет жизнь вечную, пребывающую в
нем».
Еще одно слово, милые братья. Ни про одно дело нельзя узнать, хорошо
ли оно, или дурно, если не испытать его на деле в жизни. Если земледельцу
говорят, что хорошо сеять рожь рядами, или пчеловоду, что хорошо ульи
делать рамочные, то paзумный земледелец и пчеловод, чтобы верно узнать,
правда ли, что ему говорят, сделает опыт, и следует или не следует тому, что
ему предлагали, смотря по тому, насколько он находит подтверждения в
опыте.
То же и во всем деле жизни. Для того чтобы верно узнать, насколько
применимы в жизни поучения о любви, испытайте их.
Попробуйте: возьмите на себя на известный срок следовать во всем
требованиям любви: жить так, чтобы во всех делах прежде всего помнить,
чтобы со всяким человеком, с вором, пьяницей, с грубым начальником или
подчиненным не отступить от любви, то есть, имея с ним дело, помнить о
том, что нужно ему, а не о себе. И, прожив так положенный срок, спросите
себя: тяжело ли вам было и испортили ли вы себе или улучшили жизнь, и,
смотря по тому, что даст вам опыт, решайте уже, правда ли то, что
исполнение любви дает в жизни благо, или это только одни слова. Испытайте
это, постарайтесь вместо того, чтобы отплатить злом за зло обидчику, вместо
того, чтобы осудить за глаза человека, живущего дурно, и т.п., вместо этого
постарайтесь отвечать добром назло, ничего не сказать дурного о человеке,
не обойтись грубо даже со скотиной, с собакой, а с добротой и с лаской; и
проживите так день, два или больше (для опыта) и сравните ваше за это
время душевное состояние с тем, какое бывало прежде. Испытайте это, и вы
увидите, как вместо хмурого, сердитого и тяжелого состояния вы будете
светлы, веселы, радостны. А живите так и другую, и третью неделю, и вы
увидите, как душевная радость ваша все будет расти и расти, и дела ваши не
только не будут разлаживаться, а будут все только больше и больше
спориться.
Только испытайте это, милые братья, и вы увидите, что учение о любви
не слова, а дело - самое, самое близкое, всем понятное и нужное дело.

1907
ЧТО ТАКОЕ ИСКУССТВО?

Возьмите какую бы то ни было газету нашего времени, и во


всякой вы найдете отдел театра и музыки; почти в каждом номере
вы найдете описание той или другой выставки или отдельной
картины и в каждом найдете отчеты о появляющихся новых книгах
художественного содержания, стихов, повестей и романов.
Подробно и тотчас же, как это совершилось, описывается, как такая-то
актриса или актер в такой-то драме, комедии или опере играл или играла
такую или иную роль, и какие выказали достоинства, и в чем содержание
новой драмы, комедии или оперы, и их недостатки и достоинства. С такою
же подробностью и заботливостью описывается, как спел или сыграл на
фортепиано или скрипке такой-то артист такую-то пьесу и в чем достоинства
и недостатки этой пьесы и его игры. В каждом большом городе всегда есть
если не несколько, то уже наверное одна выставка новых картин,
достоинства и недостатки которых с величайшим глубокомыслием
разбираются критиками и знатоками. Каждый день почти выходят новые ро-
маны, стихи, отдельно и в журналах, и газеты считают своим долгом в
подробности давать отчеты своим читателям об этих произведениях
искусства.

На поддержание искусства в России, где на народное образование


тратится только одна сотая того, что нужно для доставления всему народу
средств обучения, даются миллионные субсидии от правительства на
академии, кон-серватории, театры. Во Франции на искусства назначается
семь миллионов, то же в Германии и Англии. <…>
П

<…> Что же такое это искусство, которое считается столь важным и


необходимым для человечества, что для него можно приносить те жертвы не
только трудов и жизней человеческих, но и добра, которые ему приносятся?
<…>

Для среднего человека кажется ясным и понятным то, что искусство есть
проявление красоты и красотою объясняются для него все вопросы
искусства.<…>

Что же такое красота, как ее понимают европейские народы?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, выпишу здесь хоть маленькую
часть тех определений красоты, которые наиболее распространены в
существующих эстетиках. Очень прошу читателя не поскучать и прочесть эти
выписки или, что было бы еще лучше, прочесть хоть какую-нибудь ученую
эстетику.<…>

1Y

<…> Вместо того, чтобы дать определение истинного искусства и потом,


судя по тому, подходит или не подходит произведение под это определение,
судить о том, что есть и что не есть искусство, известный ряд произведений,
почему-либо нравящихся людям известного круга, признается искусством, и
определение искусства придумывается такое, которое покрывало бы все эти
произведения. Замечательное подтверждение этого приема я встретил
недавно еще в очень хорошей книге «История искусства XIX века» Мутера.
Приступая к описанию прерафаэлитов, декадентов и символистов, уже
принятых в канон искусства, он не только не решается осудить это
направление, но усердно старается расширить свою раму так, чтобы
включить в нее прерафаэлитов, и декадентов, и символистов, представ-
ляющихся ему законной реакцией против крайностей натурализма. Какие бы
ни были безумства в искусстве, раз они приняты среди высших классов
нашего общества, тотчас же вырабатывается теория, объясняющая и
узаконяющая эти безумства, как будто никогда не было в истории эпох, в
которые в известных, исключительных кругах людей не было принимаемо и
одобряемо ложное, безобразное, бессмысленное искусство, не оставившее
никаких следов и совершенно забытое впоследствии. А до какой степени
может дойти бессмысленность и безобразие искусства, особенно когда оно
знает, что оно считается, как в наше время, непогрешимым, мы видим по
тому, что делается теперь в искусстве нашего круга.

Так что теория искусства, основанная на красоте и изложенная в


эстетиках и в смутных чертах исповедуемая публикой, есть не что иное, как
признание хорошим того, что нравилось и нравится нам, то есть известному
кругу людей.

Для того чтобы определить какую-либо человеческую деятельность,


надо понять смысл и значение ее. Для того же, чтобы понять смысл и
значение какой-либо человеческой деятельности, необходимо прежде всего
рассматривать эту деятельность саму в себе, в зависимости от ее причин и
последствий, а не по отношению только того, удовольствия, которое мы от
нее получаем.

Если же мы признаем, что цель какой-либо деятельности есть только


наше наслаждение, и только по этому наслаждению определяем ее, то,
очевидно, определение это будет ложно. Это самое и произошло в
определении искусства. Ведь разбирая вопрос о пище, никому в голову не
дойдет видеть значение пищи в том наслаждении, которое мы получаем от
принятия ее. Всякий понимает, что удовлетворение нашего вкуса никак не
может служить основанием определения достоинства пищи и что поэтому
мы никакого права не имеем предполагать, что те обеды с каенским перцем,
лимбургским сыром, алкоголем и т. п., к которым мы привыкли и которые
нам нравятся, составляют самую лучшую человеческую пищу.

Точно так же и красота, или то, что нам нравится, никак не может
служить основанием определения искусства, и ряд предметов,
доставляющих нам удовольствие, никак не может быть образцом того, чем
должно быть искусство.

Видеть цель и назначение искусства в получаемом нами от него


наслаждении – все равно, что приписывать, как это делают люди, стоящие на
самой низшей степени нравственного развития (дикие, например), цель и
значение пищи в наслаждении, получаемом от принятия ее.

Точно так же, как люди, считающие, что цель и назначение пищи есть
наслаждение, не могут узнать настоящего смысла еды, так и люди,
считающие целью искусства наслаждение, не могут узнать его смысла и
назначения, потому что они приписывают деятельности, имеющей свой
смысл в связи с другими явлениями жизни, ложную и исключительную цель
наслаждения. Люди поняли, что смысл еды есть питание тела, только тогда,
когда они перестали считать целью этой деятельности наслаждение. То же и
с искусством. Люди поймут смысл искусства только тогда, когда перестанут
считать целью этой деятельности красоту, то есть наслаждение. Признание
целью искусства красоты или известного рода наслаждения, получаемого от
искусства, не только не содействует определению того, что есть искусство,
но, напротив, переводя вопрос в область совершенно чуждую искусству – в
метафизические, психологические, физиологические и даже исторические
рассуждения о том, почему такое-то произведение нравится одним, а такое
не нравится или нравится другим, делает это определение невозможным. И
как рассуждение о том, почему один любит грушу, а другой мясо, никак не
содействует определению того, в чем состоит сущность питания, так и
решение вопросов о вкусе в искусстве (к которому невольно сводятся
рассуждения об искусстве) не только не содействует уяснению того, в чем
состоит та особенная человеческая деятельность, которую мы называем
искусством, но делает это уяснение совершенно невозможным.

На вопрос о том, что такое то искусство, в жертву которому приносятся


труды миллионов людей, самые жизни людские и даже нравственность, мы
получили из существующих эстетик ответы, которые все сводятся к тому, что
цель искусства есть красота, красота же познается наслаждением,
получаемым от нее, и что наслаждение искусством есть хорошее и важное
дело. То есть что наслаждение хорошо потому, что оно наслаждение. Так что
то, что считается определением искусства, вовсе и не есть определение
искусства, а есть только уловка для оправдания как тех жертв, которые
приносятся людьми во имя этого воображаемого искусства, так и
эгоистического наслаждения и безнравственности существующего искусства.
И потому-то, как ни странно это сказать, несмотря на горы книг, написанных
об искусстве, точного определения искусства до сих пор не было сделано.
Причиною этому то, что в основу понятия искусства положено понятие кра-
соты.

Что же такое искусство, если откинуть путающее все дело понятие


красоты? Последние и наиболее понятные определения искусства,
независимые от понятия красоты, будут следующие: искусство есть
возникшая еще в животном царстве от полового чувства и от склонности к
игре деятельность (Шиллер, Дарвин, Спенсер), сопровождаемая приятным
раздражением нервной энергии (Грант Аллен). Это будет определение
физиолого-эволюционное. Или: искусство есть проявление во вне,
посредством линий, красок, жестов, звуков, слов, эмоций, испытываемых
человеком (Veron). Это будет определение опытное. <…>

Неточность всех этих определений происходит от того, что во всех этих


определениях, так же как и в определениях метафизических, целью
искусства ставится получаемое от него наслаждение, а не назначение его в
жизни человека и человечества.

Для того, чтобы точно определить искусство, надо прежде всего


перестать смотреть на него как на средство наслаждения, а рассматривать
искусство, как одно из условий человеческой жизни. Рассматривая же так ис-
кусство, мы не можем не увидеть, что искусство есть одно из средств
общения людей между собой.

Всякое произведение искусства делает то, что воспринимающий


вступает в известного рода общение с производившим или производящим
искусство и со всеми теми, которые одновременно с ним, прежде или после
его восприняли или воспримут то же художественное впечатление.

Как слово, передающее мысли и опыты людей, служит средством


единения людей, так точно действует и искусство. Особенность же этого
средства общения, отличающая его от общения посредством слова, состоит в
том, что словом один человек передает другому свои мысли, искусством же
люди передают друг другу свои чувства.

Деятельность искусства основана на том, что человек, воспринимая


слухом или зрением выражения чувства другого человека, способен
испытывать то же самое чувство, которое испытал человек, выражающий
свое чувство.

Самый простой пример: человек смеется – и другому человеку


становится весело; плачет – человеку, слышащему этот плач, становится
грустно; человек горячится, раздражается, а другой, глядя на него, приходит
в то же состояние. Человек высказывает своими движениями, звуками
голоса бодрость, решительность или, напротив, уныние, спокойствие, – и
настроение это передается другим. Человек страдает, выражая стонами и
корчами свое страдание, – и страдание это передается другим; человек
высказывает свое чувство восхищения, благоговения, страха, уважения к
известным предметам, лицам, явлениям, – и другие люди заражаются,
испытывают те же чувства восхищения, благоговения, страха, уважения к тем
же предметам, лицам, явлениям.

Вот на этой-то способности людей заражаться чувствами других людей и


основана деятельность искусства.

Если человек заражает другого и других прямо непосредственно своим


видом или производимыми им звуками в ту самую минуту, как он
испытывает чувство, заставляет другого человека зевать, когда ему самому
зевается, или смеяться, или плакать, когда сам чему-либо смеется или
плачет, или страдать, когда сам страдает, то это еще не есть искусство.

Искусство начинается тогда, когда человек с целью передать другим


людям испытанное им чувство снова вызывает его в себе и известными
внешними знаками выражает его.

Так, самый простой случай: мальчик, испытавший, положим, страх от


встречи с волком, рассказывает эту встречу и, для того чтобы вызвать в
других испытанное дм чувство, изображает себя, свое состояние перед этой
встречей, обстановку, лес, свою беззаботность и потом вид волка, его
движения, расстояние между ним и волком и т. п. Все это, если мальчик
вновь при рассказе переживает испытанное им чувство, заражает
слушателей и заставляет их пережить все, что и пережил рассказчик, – есть
искусство. Если мальчик и не видал волка, то часто боялся его и, желая
вызвать чувство испытанного им страха в других, придумал встречу с волком
и рассказывал ее так, что вызвал своим рассказом то же чувство в
слушателях, какое он испытывал, представляя себе волка, – то это тоже
искусство. Точно так же будет искусство то, когда человек, испытав в
действительности или в воображении ужас страдания или прелесть на-
слаждения, изобразил на полотне или мраморе эти чувства так, что другие
заразились ими. И точно так же будет искусство, если человек испытал или
вообразил себе чувство веселья, радости, грусти, отчаяния, бодрости, уныния
и переходы этих чувств одного в другое и изобразил звуками эти чувства так,
что слушатели заражаются ими и переживают их так же, как он переживал
их.

Чувства, самые разнообразные, очень сильные и очень слабые, очень


значительные и очень ничтожные, очень дурные и очень хорошие, если
только они заражают читателя, зрителя, слушателя, составляют предмет
искусства. Чувство самоотречения и покорности судьбе или богу,
передаваемое драмой; или восторга влюбленных, описываемое в романе;
или чувство сладострастия, изображенное на картине; или бодрости,
передаваемой торжественным маршем в музыке; или веселья, вызываемого
пляской; или комизма, вызываемого смешным анекдотом; или чувство
тишины, передаваемое вечерним пейзажем или убаюкивающею песней, –
все это искусство.

Как только зрители, слушатели заражаются тем же чувством, которое


испытывал сочинитель, это и есть искусство.

Вызвать в себе раз испытанное чувство и, вызвав его в себе,


посредством движений, линий, красок, звуков, образов, выраженных
словами, передать это чувство так, чтобы другие испытали то же
чувство, – в этом состоит деятельность искусства. Искусство есть
деятельность человеческая, состоящая в том, что один человек
сознательно известными внешними знаками передает другим ис-
пытываемые им чувства, а другие люди заражаются этими чувствами
и переживают их.

Искусство не есть, как это говорят метафизики, проявление какой-то


таинственной идеи, красоты, бога; не есть, как это говорят эстетики-
физиологи, игра, в которой человек выпускает излишек накопившейся
энергии; не есть проявление эмоций внешними знаками; не есть
производство приятных предметов, главное – не есть наслаждение, а есть
необходимое для жизни и для движения к благу отдельного человека и
человечества средство общения людей, соединяющее их в одних и тех же
чувствах.

Как благодаря способности человека понимать мысли, выраженные


словами, всякий человек может узнать все то, что в области мысли сделало
для него все человечество, может в настоящем, благодаря способности по-
нимать чужие мысли, стать участником деятельности других людей, и сам,
благодаря этой способности, может передать усвоенные от других и свои,
возникшие в нем, мысли современникам и потомкам; так точно и благодаря
способности человека заражаться посредством искусства чувствами других
людей ему делается доступно в области чувства все то, что пережило до него
человечество, делаются доступны чувства, испытываемые современниками,
чувства, пережитые другими людьми тысячи лет тому назад, и делается
возможной передача своих чувств другим людям.

Не будь у людей способности воспринимать все те переданные словами


мысли, которые были передуманы прежде жившими людьми, и передавать
другим свои мысли, люди были бы подобны зверям или Каспару Гаузеру.
Не будь другой способности человека – заражаться искусством, люди
едва ли бы не были еще более дикими и, главное, разрозненными и
враждебными.

И потому деятельность искусства есть деятельность очень важная, столь


же важная, как и деятельность речи, и столь же распространенна.

Как слова действует на нас не только проповедями, речами и книгами, а


всеми теми речами, которыми мы передаем друг другу наши мысли и
опыты, так и искусство, в обширном смысле слова, проникает всю нашу
жизнь, и мы только некоторые проявления этого искусства называем
искусством, в тесном смысле этого слова.

Мы привыкли понимать под искусством только то, что мы читаем,


слышим и видим в театрах, концертах и на выставках, здания, статуи, поэмы,
романы... Но все это есть только самая малая доля того искусства, которым
мы в жизни общаемся между собой. Вся жизнь человеческая наполнена
произведениями искусства всякого рода, от колыбельной песни, шутки,
передразнивания, украшений жилищ, одежд, утвари до церковных служб,
торжественных шествий. Все это деятельность искусства. Так что называем
мы искусством в тесном смысле этого слова не всю деятельность людскую,
передающую чувства, а только такую, которую мы почему-нибудь выделяем
из всей этой деятельности и которой придаем особенное значение.

Такое особенное значение придавали всегда все люди той части этой
деятельности, которая передавала чувства, вытекающие из религиозного
сознания людей, и эту-то малую часть всего искусства называли искусством в
полном смысле этого слова.

Так смотрели на искусство люди древности: Сократ, Платон, Аристотель.


Так же смотрели на искусство и пророки еврейские, и древние христиане; так
же понималось оно и понимается магометанами и так же понимается
религиозными людьми народа в наше время.

Некоторые учители человечества, как Платон в своей «Республике», и


первые христиане, и строгие магометане, и буддисты часто даже отрицали
всякое искусство.

Люди, смотрящие так на искусство в противоположность нынешнему


взгляду, по которому считается всякое искусство хорошим, как скоро оно
доставляет наслаждение, считали и считают, что искусство, в противополож-
ность слову, которое можно не слушать, до такой степени опасно тем, что
оно заражает людей против их воли, что человечество гораздо меньше
потеряет, если всякое искусство будет изгнано, чем если будет допущено ка-
кое бы то ни было искусство.

Такие люди, отрицавшие всякое искусство, очевидно, были не правы,


потому что отрицали то, чего нельзя отрицать, – одно из необходимых
средств общения, без которого не могло бы жить человечество. Но не менее
не правы люди нашего европейского цивилизованного общества, круга и
времени, допуская всякое искусство, лишь бы только оно служило красоте,
то есть доставляло людям удовольствие.

Прежде боялись, как бы в число предметов искусства не попали


предметы, развращающие людей, и запрещали его все. Теперь же только
боятся, как бы не лишиться какого-нибудь наслаждения, даваемого
искусством, и покровительствуют всякому. И я думаю, что последнее за-
блуждение гораздо грубее первого и что последствия его гораздо вреднее.

VI
Но как же могло случиться, что то самое искусство, которое в древности
или только допускалось, или вовсе отрицалось, стало в наше время считаться
делом всегда хорошим, если только оно доставляет удовольствие?

Случилось это по следующим причинам.

Оценка достоинства искусства, то есть чувств, которые оно передает,


зависит от понимания людьми смысла жизни, от того, в чем они видят благо
и в чем зло жизни. Определяется же благо и зло жизни тем, что называют
религиями.

Человечество не переставая движется от низшего, более частного и


менее ясного к высшему, более общему и более ясному пониманию жизни.
И как во всяком движении, и в этом движении есть передовые: есть люди,
яснее других понимающие смысл жизни, и из всех этих передовых людей
всегда один, более ярко, доступно, сильно – словом и жизнью – выразивший
этот смысл жизни. Выражение этим человеком этого смысла жизни вместе с
теми преданиями и обрядами, которые складываются обыкновенно вокруг
памяти этого человека, и называется религией. Религии суть указатели того
высшего, доступного в данное время и в данном обществе лучшим
передовым людям, понимания жизни, к которому неизбежно и неизменно
приближаются все остальные люди этого общества. И потому только религии
всегда служили и служат основанием оценки чувств людей. Если чувства
приближают людей к тому идеалу, который указывает религия, согласны с
ним, не противоречат ему, - они хороши, если удаляют от него, не согласны с
ним, противоречат ему, - они дурны.<…>

Как только искусство высших классов выделилось из всенародного


искусства, так явилось убеждение о том, что искусство может быть
искусством и вместе с тем быть непонятно массам. А как только было
допущено это положение, так неизбежно надо было допустить, что искусство
может быть понятным только для самого малого числа избранных и,
наконец, только для двух или одного –лучшего своего друга – самого себя.
Так и говорят прямо теперешние художники: «Я творю и понимаю себя, а
если кто не понимает меня, тем хуже для него». <…>

Х1

Становясь все беднее и беднее содержанием и все непонятнее и


непонятнее по форме, оно в последних своих проявлениях утратило даже все
свойства искусства и заменилось подобиями искусства.

Мало того, что, вследствие своего отделения от всенародного, искусство


высших классов стало бедно содержанием и дурно по форме, то есть все
более и более непонятно,— искусство высших классов с течением времени
перестало даже и быть искусством и стало заменяться подделкой под искус-
ство.

Произошло это по следующим причинам. Искусство всенародное


возникает только тогда, когда какой-либо человек из народа, испытав
сильное чувство, имеет потребность передать его людям. Искусство же
богатых классов возникает не потому, что в этом потребность художника, а
преимущественно потому, что люди высших классов требуют развлечений,
за которые хорошо вознаграждают. Люди богатых классов требуют от
искусства передачи чувств, приятных им, и художники стараются
удовлетворять этим требованиям. Но удовлетворять этим требованиям
очень трудно, так как люди богатых классов, проводя свою жизнь в
праздности и роскоши, требуют неперестающих развлечений искусством;
производить же искусство, хотя бы и самого низшего разбора, нельзя по
произволу,—надо, чтобы оно само родилось в художнике. И потому
художники, для того чтоб удовлетворить требованиям людей высших
классов, должны были выработать такие приемы, посредством которых они
могли бы производить предметы, подобные искусству. И приемы эти вы-
работались.

Приемы эти следующие: 1) заимствование, 2) подражательность, 3)


поразительность и 4) занимательность. Первый прием состоит в том, чтобы
заимствовать из прежних произведений искусства или целые сюжеты, или
только отдельные черты прежних, всем известных поэтических
произведений, и так переделывать их, чтобы они с некоторыми
добавлениями представляли нечто новое.

Такие произведения, вызывая в людях известного круга воспоминания о


художественных чувствах, испытанных прежде, производят впечатление,
подобное искусству, и сходят между людьми, ищущими наслаждения от
искусства, за таковое, если при этом соблюдены еще и другие нужные
условия. Сюжеты, заимствованные из прежних художественных про-
изведений, называются обыкновенно поэтичными сюжетами. Предметы же
и лица, заимствованные из прежних художественных произведений,
называются поэтичными предметами. Так считаются в нашем кругу всякого
рода легенды, саги, старинные предания поэтичными сюжетами. Поэтичны-
ми ясе лицами и предметами считаются девы, воины, пастухи, пустынники,
ангелы, дьяволы во всех видах, лунный свет, грозы, горы, море, пропасти,
цветы, длинные волосы, львы, ягненок, голубь, соловей; поэтичными вообще
считаются все те предметы, которые чаще других употреблялись прежними
художниками для своих произведений. <…>

И поэтичность, и подражательность, и поразительность, и


занимательность могут встречаться в произведении искусства, но не могут
заменить главного свойства искусства: чувства, испытанного художником. В
последнее же время в искусстве высших классов большинство предметов,
выдаваемых за предметы искусства, суть именно такие предметы, только
подобные искусству, но не имеющие в основе главного свойства искусства —
чувства, испытанного художником.

Для того, чтобы человек мог произвести истинный предмет искусства,


нужно много условий. Нужно, чтобы человек этот стоял на уровне высшего
для своего времени миросозерцания, чтобы он пережил чувство и имел
желание и возможность передать его и при этом еще имел талантливость к
какому-либо роду искусств. Все эти условия, нужные для произведения
истинного искусства, очень редко соединяются. Для того же, чтобы
производить с помощью выработавшихся приемов: заимствования,
подражательности, эффектности и занимательности, подобия искусства,
которые в нашем обществе хорошо вознаграждаются, нужно только иметь
талант в какой-нибудь области искусства, что встречается очень часто.
Талантом я называю способность: в словесном искусстве — легко выражать
свои мысли и впечатления и подмечать и запоминать характерные
подробности; в пластическом искусстве — способность различать,
запоминать и передавать линии, формы, краски; в музыкальном —
способность отличать интервалы, запоминать и передавать
последовательность звуков. Как только в наше время человек имеет такой
талант, так, научившись технике и приемам подделки своего искусства, он
может, если у него атрофировано эстетическое чувство, которое сделало бы
ему противными его произведения, и если у него есть терпение, уже не
переставая до конца дней своих сочинять произведения, считающиеся в
нашем обществе искусством.

Для производства таких подделок существуют в каждом роде искусства


свои определенные правила или рецепты, так что талантливый человек,
усвоив их, может уже а fгоid, холодным способом, без малейшего чувства,
производить такие предметы. Для того, чтобы писать стихотворения,
талантливому к словесности человеку только нужно приучить себя к тому,
чтобы уметь на место каждого, одного настоящего, нужного слова
употреблять, смотря по требованию рифмы или размера, еще десять
приблизительно то же означающих слов, и приучиться потом всякую фразу,
которая, для того чтобы быть ясной, имеет только одно свойственное ей
размещение слов, уметь сказать, при всех возможных перемещениях слов,
так, чтобы было похоже на некоторый смысл; приучиться еще, руководясь
попадающимися для рифмы словами, придумывать к этим словам подобия
мыслей, чувств или картин, и тогда такой человек может уже не переставая
изготовлять стихотворения, смотря по надобности, короткие или длинные,
религиозные, любовные или гражданские. <…> И такие романы и повести,
если только они будут уснащены хорошо подмеченными и записанными
подробностями, лучше всего эротическими, будут считаться произведениями
искусства, хотя бы в них не было и искры пережитого чувства. <…>

XII

Производству в нашем обществе предметов поддельного искусства


содействуют три условия. Условия эти 1) значительное вознаграждение
художников за их произведения и потому установившаяся
профессиональность художника, 2) художественная критика и 3) художест-
венные школы.

Пока искусство не раздвоилось, а ценилось и поощрялось одно


искусство религиозное, безразличное же искусство не поощрялось, – до тех
пор вовсе не было подделок под искусство; если же они были, то, будучи
обсуживаемы всем народом, они тотчас же отпадали. Но как только
совершилось это разделение и людьми богатых классов было признано
хорошим всякое искусство, если только оно доставляет наслаждение, и это
искусство, доставляющее наслаждение, стало вознаграждаться больше, чем
какая-либо другая общественная деятельность, так тотчас же большое
количество людей посвятило себя этой деятельности, и деятельность эта
приняла совсем другой характер, чем она имела прежде, и стала профес-
сией.

А как только искусство стало профессией, то значительно ослабилось и


отчасти уничтожилось главное и драгоценнейшее свойство искусства – его
искренность.

Профессиональный художник живет своим искусством, поэтому ему


надо не переставая выдумывать предметы своих произведений, и он
выдумывает их. И понятно, какая разница должна быть между
произведениями искусства, когда они творились людьми, подобными проро-
кам еврейским, сочинителям псалмов, Франциску Ассизскому, сочинителю
Илиады и Одиссеи, всех народных сказок, легенд, песен, не только не
получавшими никакого вознаграждения за свои произведения, но даже не
связывавшими с ними своего имени, или когда искусство производилось
сначала придворными поэтами, драматургами, музыкантами, получающими
за это почет и вознаграждение, а потом присяжными художниками,
живущими своим ремеслом и получающими вознаграждение от
журналистов, издателей, импрессариев, вообще посредников между
художниками и городскою публикой – потребителями искусства.

В этой профессиональности первое условие распространения


поддельного, фальшивого искусства.

Второе условие – это возникшая в последнее время художественная


критика, то есть оценка искусства не всеми, и главное, не простыми людьми,
а учеными, то есть извращенными и вместе с тем самоуверенными людьми.
Один мой приятель, выражая отношение критиков те художникам,
полушутя определил его так: критики – то глупые, рассуждающие об умных.
Определение это как ни односторонне, неточно и грубо, все-таки заключает
долю правды и несравненно справедливее того, по которому критики будто
бы объясняют художественные произведения.

«Критики объясняют». Что же они объясняют?

Художник, если он настоящий художник, передал в своем произведении


другим людям то чувство, которое он пережил; что же тут объяснять?

Если произведение хорошо, как искусство, то независимо от того,


нравственно оно или безнравственно, – чувство, выражаемое художником,
передается другим людям. Если оно передалось другим людям, то они испы-
тывают его, и мало того, что испытывают, испытывают каждый по-своему, и
все толкования излишни. Если же произведение не заражает людей, то
никакие толкования не сделают того, чтобы оно стало заразительно. Толко-
вать произведения художника нельзя. Если бы можно было словами
растолковать то, что хотел сказать художник, он и сказал бы словами. А он
сказал своим искусством, потому что другим способом нельзя было передать
то чувство, которое он испытал. Толкование словами произведения искусства
доказывает только то, что тот, кто толкует, не способен заражаться
искусством. Так оно и есть, и как это ни кажется странным, критиками всегда
были люди, менее других способные заражаться искусством. Большею
частью это люди, бойко пишущие, образованные, умные, но с совершенно
извращенною или с атрофированною способностью заражаться искусством.
И потому эти люди всегда своими писаниями значительно содействовали и
содействуют извращению вкуса той публики, которая читает их и верит им.

Критики художественной не было и не могло и не может быть в


обществе, где искусство не раздвоилось и потому оценивается религиозным
мировоззрением всего народа. Критика художественная возникла и могла
возникнуть только в искусстве высших классов, не придающих религиозного
сознания своего времени.

Искусство всенародное имеет определенный и несомненный


внутренний критерий – религиозное сознание-искусство же высших классов
не имеет его, и потому ценители этого искусства неизбежно должны
держаться какого-либо внешнего критерия. И таким критерием является для
них, как и высказал это английский эстетик, вкус the best nurtured men,
наиболее образованных людей, то есть авторитет людей, считающихся
образованными, и не только этот авторитет, но и предание авторитетов таких
людей. Предание же это весьма ошибочно к потому, что суждения the best
nurtured men часто ошибочны, и потому, что суждения, когда-то бывшие
справедливыми, со временем перестают быть таковыми. Критики же, не
имея оснований для суждений, не переставая повторяют их. Считались
когда-то древние трагики хорошими, и критика считает их таковыми. Считали
Данта великим поэтом, Рафаэля – великим живописцем, Баха – великим
музыкантом, и критики, не имея мерила, по которому они могли бы
выделить хорошее искусство от плохого, не только считают этих художников
великими, но и все произведения этих художников также считают великими
и достойными подражания. Ничто не содействовало и не содействует в такой
мере извращению искусства, как эти устанавливаемые критикой авторитеты.
Молодой человек производит какое-нибудь художественное произведение,
как и всякий художник, выражая в нем своим особенным способом
пережитые им чувства, – большинство людей заражаются чувством
художника, и произведение его становится известным. И вот критика,
обсуждая художника, начинает говорить, что его произведение не дурно, а
все-таки это не Дант, не Шекспир, не Гете, не Бетховен последнего периода,
не Рафаэль. И молодой художник, слушая такие суждения, начинает
подражать тем, кого ему ставят в образцы, и производит не только слабые,
но поддельные, фальшивые произведения.

Так, например, наш Пушкин пишет свои мелкие стихотворения, «Евгения


Онегина», «Цыган», свои повести, и это всё разного достоинства
произведения, но всё произведения истинного искусства. Но вот он под
влиянием ложной критики, восхваляющей Шекспира, пишет «Бориса
Годунова», рассудочно-холодное произведение, и это произведение критики
восхваляют и ставят в образец, и являются подражания подражаниям:
«Минин» Островского, «Царь Борис» Толстого и др. <…>

искусства, и обучение это не только не содействует распространению


истинного искусства, но, напротив, распространяя подделки под искусство,
более всего другого лишает людей способности понимать истинное
искусство.

В словесном искусстве людей обучают тому, чтобы они умели, не желая


ничего сказать^ написать во много страниц сочинение на тему, о которой они
никогда не думали, и написать так, чтобы это было похоже на сочинение
авторов, признанных знаменитыми. Этому учат в гимназиях.

В живописи главное обучение состоит в том, чтобы рисовать и писать с


оригиналов и с натуры преимущественно голое тело, то самое, которое
никогда не видно и почти никогда не приходится изображать человеку,
занятому настоящим искусством, и рисовать и писать так, как рисовали и
писали прежние мастера; сочинять же картины учат, задавая такие темы,
подобные которым трактовались прежними признанными знаменитостями.
Также и в драматических школах учеников обучают произносить монологи
точно так, как их произносили считающиеся знаменитыми трагики. То же
самое в музыке. Вся теория музыки есть не что иное, как бессвязное
повторение тех приемов, которые для сочинения музыки употребляли
признанные мастера композиции.

Я уже приводил где-то глубокое изречение русского живописца Брюллова об


искусстве8, но не могу не привести его еще раз, потому что оно лучше всего
показывает, чему можно и чему нельзя учить в школах. Поправляя этюд
ученика, Брюллов в нескольких местах чуть тронул его, и плохой, мертвый
этюд вдруг ожил. «Вот, чуть-чуть тронули, и все изменилось», сказал один
из учеников. «Искусство начинается там, где начинается чуть-чуть», сказал
Брюллов, выразив этими словами самую характерную черту искусства.
Замечание это верно для всех искусств, но справедливость его особенно
заметна на исполнении музыки. Для того, чтобы музыкальное исполнение
было художественно, было искусством, то есть производило заражение,
нужно соблюдение трех главных условий (кроме этих условий, есть еще
много условий для музыкального совершенства: нужно, чтобы переход от
одного звука к другому был отрывистый или слитный, чтобы звук равномер-
но усиливался или ослаблялся, чтобы он сочетался с таким, а не другим
звуком, чтобы звук имел тот, а не другой тембр, и еще многое другое). Но
возьмем три главных условия — высоту, время и силу звука. Музыкальное
исполнение только тогда есть искусство и тогда заражает, когда звук будет
ни выше, ни ниже того, который должен быть, то есть будет взята та
бесконечно малая середина той ноты, которая требуется, и когда протянута
будет эта нота ровно столько, сколько нужно, и когда сила звука будет ни
сильнее, ни слабее того, что нужно. <…>

XV

В нашем обществе искусство до такой степени извратилось, что не


только искусство дурное стало считаться хорошим, но потерялось и самое
понятие о том, что есть искусство, так что для того, чтобы говорить об
искусстве нашего общества, нужно прежде всего выделить настоящее
искусство от поддельного.

Признак, выделяющий настоящее искусство от поддельного, есть один


несомненный — заразительность искусства. Если человек без всякой
деятельности с своей стороны и без всякого изменения своего положения,
прочтя, услыхав, увидав произведение другого человека, испытывает
состояние души, которое соединяет его с этим человеком и другими, так же,
как и он, воспринимающими предмет искусства людьми, то предмет,
вызвавший такое состояние, есть предмет искусства. Как бы ни был
поэтичен, похож на настоящий, эффектен или занимателен предмет, он не
предмет искусства, если он не вызывает в человеке того, совершенно
особенного от всех других, чувства радости, единения душевного с другим
(автором) и с другими (с слушателями или зрителями), воспринимающими то
же художественное произведение.

Правда, что признак этот внутренний и что люди, забывшие про


действие, производимое настоящим искусством, и ожидающие от искусства
чего-то совсем другого,— а таких среди нашего общества огромное
большинство,— могут думать, что то чувство развлечения и некоторого
возбуждения, которые они испытывают при подделках под искусство, и есть
эстетическое чувство, и хотя людей этих разубедить нельзя, так же как нельзя
разубедить больного дальтонизмом в том, что зеленый цвет не есть красный,
тем не менее признак этот для людей с неизвращенным и
неатрофированным относительно искусства чувством остается вполне
определенным и ясно отличающим чувство, производимое искусством, от
всякого другого.

Главная особенность этого чувства в том, что воспринимающий до


такой степени сливается с художником, что ему кажется, что
воспринимаемый им предмет сделан не кем-либо другим, а им самим, и что
все то, что выражается этим предметом, есть то самое, что так давно уже ему
хотелось выразить. Настоящее произведение искусства делает то, что в со-
знании воспринимающего уничтожается разделение между ним и
художником, и не только между ним и художником, но и между ним и всеми
людьми, которые воспринимают то же произведение искусства. В этом-то
освобождении личности от своего отделения от других людей, от своего
одиночества, в этом-то слиянии личности с другими и заключается главная
привлекательная сила и свойство искусства.

Испытывает человек это чувство, заражается тем состоянием души, в


котором находится автор, и чувствует свое слияние с другими людьми, то
предмет, вызывающий это состояние, есть искусство; нет этого заражения,
нет слияния с автором и воспринимающими произведение,—и нет искусства.
Но мало того, что заразительность есть несомненный признак искусства,
степень заразительности есть и единственное мерило достоинства искусства.

Чем сильнее заражение, тем лучше искусство, как искусство, не


говоря о его содержании, то есть независимо от до стоинства тех
чувств, которые оно передает.
Искусство же становится более или менее заразительно вследствие
трех условий: 1) вследствие большей или меньшей особенности того чувства,
которое передается; 2) вследствие большей или меньшей ясности передачи
этого чувства и 3) вследствие искренности художника, то есть большей или
меньшей силы, с которой художник сам испытывает чувство, которое
передает.

Чем особеннее передаваемое чувство, тем оно сильнее действует на


воспринимающего. Воспринимающий испытывает тем большее
наслаждение, чем особеннее то состояние души, в которое он переносится, и
потому тем охотнее и сильнее сливается с ним.

Ясность же выражения чувства содействует заразительности, потому


что, в сознании своем сливаясь с автором, воспринимающий тем более
удовлетворен, чем яснее выражено то чувство, которое, как ему кажется, он
уже давно знает и испытывает и которому теперь только нашел выражение.

Более же всего увеличивается степень заразительности искусства


степенью искренности художника. Как только зритель, слушатель, читатель
чувствует, что художник сам заражается своим произведением и пишет,
поет, играет для себя, а не только для того, чтобы воздействовать на других,
такое душевное состояние художника заражает воспринимающего, и
наоборот: как только зритель, читатель, слушатель чувствует, что автор не
для своего удовлетворения, а для него, для воспринимающего, пишет, поет,
играет и не чувствует сам того, что хочет выразить, так является отпор, и
самое особенное, новое чувство, и самая искусная техника не только не
производят никакого впечатления, но отталкивают.

Я говорю о трех условиях заразительности и достоинства искусства, в


сущности же условие есть только одно последнее, то, чтобы художник
испытывал внутреннюю потребность выразить передаваемое им чувство.
Условие это заключает в себя первое, потому что если художник искренен, то
он выскажет чувство так, как он воспринял его. А так как каждый человек не
похож на другого, то и чувство это будет особенно для всякого другого и тем
особеннее, чем глубже зачерпнет художник, чем оно будет задушевнее,
искреннее. Эта же искренность заставит художника и найти ясное выражение
того чувства, которое он хочет передать.

Поэтому-то это третье условие – искренность – есть самое важное из


трех.<…>
ХYIII

Как ни страшно это сказать, с искусством нашего круга и времени


случилось то, что случается с женщиной, которая свои женские
привлекательные свойства, предназначенные для материнства, продает для
удовольствия тех, которые льстятся на такие удовольствия.

Искусство нашего времени и нашего круга стало блудницей. И это сравнение


верно до малейших подробностей. Оно так же не ограничено временем, так
же всегда разукрашено, так же всегда продажно, так же заманчиво и губи-
тельно.

Настоящее произведение искусства может проявляться в душе


художника только изредка, как плод предшествующей жизни, точно так же
как зачатие ребенка матерью. Поддельное же искусство производится
мастерами, ремесленниками безостановочно, только бы были потребители.

Настоящее искусство не нуждается в украшениях, как жена любящего


мужа. Поддельное искусство, как проститутка, должно быть всегда
изукрашено.

Причиной появления настоящего искусства есть внутренняя


потребность выразить накопившееся чувство, как для матери причина
полового зачатия есть любовь. Причина поддельного искусства есть корысть,
точно так же как и проституция.

Последствие истинного искусства есть внесенное новое чувство в


обиход жизни, как последствие любви жены есть рождение нового человека
в жизнь. Последствие поддельного искусства есть развращение человека,
ненасытность удовольствий, ослабление духовных сил человека.
Вот это должны понять люди нашего времени и круга, чтобы
избавиться от заливающего нас грязного потока этого развратного, блудного
искусства.

XX

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Я сделал, как умел, занимавшую меня 15 лет работу о близком мне


предмете – искусстве. Говоря, что предмет этот 15 лет занимал меня, я не
хочу сказать того, что я пятнадцать лет писал это сочинение, а только то, что
15 лет тому назад я начал писать об искусстве думая, что, взявшись за эту
работу, тотчас же без отрыва окончу ее; но оказалось, что мысли мои об этом
предмете были тогда еще настолько неясны, что я не мог удовлетворительно
для себя изложить их. С тех пор я не переставая думал об этом предмете и
раз шесть или семь принимался писать, но всякий раз, написав довольно
много, чувствовал себя не в состоянии довести дело до конца и оставлял
работу. Теперь я кончил эту работу, и, как ни плохо я ее сделал, я надеюсь на
то, что основная мысль моя о том ложном пути, на которой стало и по
которому идет искусство нашего общества, о причине этого, и о том, в чем
состоит истинное назначение искусства, – верна, и что поэтому труд мой,
хотя и далеко неполный, требующий многих и многих разъяснений и
добавлений, не пропадет даром и искусство рано или поздно сойдет с того
ложного пути, на котором оно стоит. Но для того, чтобы это было и чтобы
искусство приняло новое направление, нужно, чтобы другая, столь же
важная духовная человеческая деятельность – наука, в тесной зависимости
от которой всегда находится искусство, – точно так же, как и искусство, также
сошла с того ложного пути, на котором она находится.

…….Лаборатория для выработки пищи устроена в мире растений и


животных такая, лучше которой не устроят никакие профессора, и для
пользования плодами в этой лаборатории и для участия в ней человеку
нужно только отдаваться всегда радостной потребности труда, без которой
жизнь человека мучительна. И вот люди науки нашего века вместо того,
чтобы все силы свои употребить на устранение того, что препятствует
человеку пользоваться этими уготованными для него благами, признают то
положение, при котором человек лишен этих благ, неизменным и вместо
того, чтобы устроить жизнь людей так, чтобы они могли радостно работать,
питаться от земли, придумывают средства сделать его искусственным
уродом. Все равно как вместо того, чтобы вывести человека из заперти на
чистый воздух, придумывать средства, как бы накачать в него кислорода
сколько нужно и сделать так, чтоб он мог жить не дома, а в душном подвале.

…..

Искусство не есть наслаждение, утешение или забава; искусство есть


великое дело. Искусство есть орган жизни человечества, переводящий
разумное сознание людей в чувство. В наше время общее религиозное
сознание людей есть сознание братства людей и блага их во взаимном
единении. Истинная наука должна указать различные образы приложения
этого сознания к жизни. Искусство должно переводить это сознание в
чувство.

Задача искусства огромна: искусство, настоящее искусство, с помощью


науки руководимое религией, должно сделать то, чтобы то мирное
сожительство людей, которое соблюдается теперь внешними мерами, –
судами, полицией, благотворительными учреждениями, инспекциями работ
и т. п., – достигалось свободной и радостной деятельностью людей.
Искусство должно устранять насилие.

…….

Искусство должно сделать то, чтобы чувства братства и любви к


ближним, доступные теперь только лучшим людям общества, стали
привычными чувствами, инстинктом всех людей. Вызывая в людях, при
воображаемых условиях, чувства братства и любви, религиозное искусство
приучит людей в действительности, при тех же условиях, испытывать те же
чувства, проложит в душах людей те рельсы, по которым естественно пойдут
поступки жизни людей, воспитанных искусством. Соединяя же всех самых
различных людей в одном чувстве и уничтожая разделение, всенародное
искусство воспитает людей к единению, покажет им не рассуждением, но
самою жизнью радость всеобщего единения вне преград, поставленных
жизнью.

Из познания других религий такие люди увидят, что во всех великих


религиях, так же, как и в той, которую они исповедуют, есть два рода ре-
лигиозных положений: одни бесконечно различные, разнообразные, смотря
по времени, месту и характеру народа, в котором они появлялись, и другие,
которые всегда во всех религиях одни и те же, и что этим, общим всем
религиям, положениям не только должно, но нельзя не верить, потому что
положения эти, кроме того, что они одни и те же во всех религиях мира,
записаны еще и в сердце каждого человека как несомненные и радостные
истины.

ВЕРЬТЕ СЕБЕ
(Обращение к юношеству)
Верьте себе, выходящие из детства юноши и девушки, когда впервые
поднимаются в душе вашей вопросы: кто я такой, зачем живу я и зачем
живут все окружающие меня люди? и главный, самый волнительный вопрос,
так ли живу и все окружающие меня люди? Верьте себе и тогда, когда те
ответы, которые представятся вам на эти вопросы, будут несогласны с теми,
которые были внушены вам в детстве, будут несогласны и с той жизнью, в
которой вы найдете себя живущими вместе со всеми людьми, окружающими
вас. Не бойтесь этого разногласия; напротив, знайте, что в этом разногласии
вашем со всем окружающим выразилось самое лучшее, что есть в вас, – то
божественное начало, проявление которого в жизни составляет не только
главный, но единственный смысл нашего существования. Верьте тогда не
себе, известной личности, – Ване, Пете, Лизе, Маше, сыну, дочери царя,
министра или рабочего, купца или крестьянина, а себе, тому вечному,
разумному и благому началу, которое живет в каждом из нас и которое в
первый раз пробудилось в вас и задало вам эти важнейшие в мире вопросы и
ищет и требует их разрешения. Не верьте тогда людям, которые с
снисходительной улыбкой скажут вам, что и они когда-то искали ответов на
эти вопросы, но не нашли, потому что нельзя найти иных, кроме тех, которые
приняты всеми.
Не верьте этому, а верьте только себе, и не бойтесь несогласия со
взглядами и мыслями людей, окружающих вас, если только несогласные с
ними ответы ваши на представляющиеся вам вопросы основаны не на ваших
личных желаниях, а на желании исполнить назначение своей жизни,
исполнить волю той силы, которая послала вас в жизнь. Верьте себе,
особенно когда ответы, представляющиеся вам, подтверждаются теми
вечными началами мудрости людской, выраженной во всех религиозных
учениях и в наиболее близком вам учении Христа в его высшем духовном
значении.
Помню, как я, когда мне было 15 лет, переживал это время, как вдруг я
пробудился от детской покорности чужим взглядам, в которой жил до тех
пор, и в первый раз понял, что мне надо жить самому, самому избирать путь,
самому отвечать за свою жизнь перед тем началом, которое дало мне ее.
Помню, что я тогда, хотя и смутно, но глубоко чувствовал, что главная цель
моей жизни это то, чтобы быть хорошим, в смысле евангельском, в смысле
самоотречения и любви. Помню, что я тогда же попытался жить так, но это
продолжалось недолго. Я не поверил себе, а поверил всей той внушительной,
самоуверенной, торжествующей мудрости людской, которая внушалась мне
сознательно и бессознательно всеми окружающими. И мое первое
побуждение заменилось очень определенными, хотя и разнообразными
желаниями успеха перед людьми, быть знатным, ученым, прославленным,
богатым, сильным, то есть таким, которого бы не я сам, но люди считали
хорошим.
Я не поверил себе тогда, и только после многих десятков лет,
потраченных на достижение мирских целей, которых я или не достиг или
которых достиг и увидел бесполезность, тщету, а часто и вред их, я понял,
что то самое, что я знал 60 лет тому назад и чему не поверил тогда, и может и
должно быть единственной разумной целью усилий всякого человека.
А какою иною, более радостною для себя и более полезной людям могла
бы быть моя жизнь, если бы я тогда, когда голос истины, Бога, в первый раз
заговорил в не подвергшейся еще соблазнам душе моей, поверил бы этому
голосу и отдался бы ему?
Да, милые юноши, искренно, самостоятельно, не под влиянием
внешнего внушения, а самостоятельно и искренно пробудившиеся к
сознанию всей важности своей жизни, да, не верьте людям, которые будут
говорить вам, что ваши стремления только неисполнимые мечты молодости,
что и они так же мечтали и стремились, но что жизнь скоро показала им, что
она имеет свои требования и что надо не фантазировать о том, какая бы
могла быть наша жизнь, а стараться наилучшим образом согласовать свои
поступки с жизнью существующего общества и стараться только о том,
чтобы быть полезным членом этого общества.
Не верьте и тому особенно усилившемуся в наше время опасному
соблазну, состоящему в том, что высшее назначение человека – это
содействие переустройству существующего в известном месте, в известное
время общества, употребляя для этого всевозможные средства, даже и прямо
противоположные нравственному совершенствованию. Не верьте этому; цель
эта ничтожна перед целью проявления в себе того Божественного начала,
которое заложено в душе вашей. И цель эта ложна, если она допускает
отступления от начала добра, заложенного в душе вашей.
Не верьте этому. Не верьте тому, что осуществление добра и истины
невозможно в душе вашей. Такое осуществление добра и истины не только
не невозможно в душе вашей, но вся жизнь, и ваша, и всех людей, только в
одном этом и только это осуществление в каждом человеке ведет не только к
лучшему переустройству общества, но и ко всему тому благу человечества,
которое предназначено ему, и которое осуществляется только личными
усилиями каждого отдельного человека.
Да, верьте себе, когда в душе вашей будут говорить не желания
превзойти других людей, отличиться от других, быть могущественным,
знаменитым, прославленным быть спасителем людей, избавителем их от
вредного устройства жизни (такие желания часто подменивают желание
добра), а верьте себе, когда главное желание вашей души будет то, чтобы
самому быть лучше, я не скажу: совершенствоваться, потому что в
самосовершенствовании есть нечто личное, удовлетворяющее самолюбие, а
скажу: делаться тем, чем хочет тот Бог, который дал нам жизнь, открывать в
себе то вложенное в нас, подобное ему, начало, жить по-Божьи, как говорят
мужики.
Верьте себе и живите так, напрягая все свои силы на одно: на
проявление в себе Бога, и вы сделаете все, что вы можете сделать и для
своего блага, и для блага всего мира.
Ищите царствия Божия и правды его, а остальное приложится вам. Да,
верьте себе в то великой важности время, когда в первый раз загорится в
вашей душе свет сознания своего Божественного происхождения. Не тушите
этот свет, а всеми силами берегите его и давайте ему разгореться. В этом
одном, в разгорании этого света – единственный великий и радостный смысл
жизни всякого человека.
1906

Благо Любви (Обращение к


людям-братьям) Толстой Лев Николаевич
Милые братья, особенно те, кто теперь у нас в России борется за такое или иное никому
не нужное государственное устройство. Нужно тебе, милый брат, кто бы ты ни был, царь,
министр, работник, крестьянин, нужно тебе одно. Это одно - прожить тот неопределенно
короткий миг жизни так, как этого хочет от тебя тот, кто послал тебя в жизнь.

Мы все знаем, и я всегда смутно чувствовал это, и чем дальше в жизни, тем яснее; теперь
же, с нынешнего дня, когда я в первый раз ясно почувствовал такую же, как для живого
человека близость завтрашнего дня, естественную близость смерти, не только не
страшной, но такой переход, который так же естественен и благ, как переход к
завтрашнему дню, - теперь, почувствовав это, мне и страшно и, главное, странно думать о
той ужасной ненавистнической жизни, которой живет теперь большинство из нас, людей,
рожденных для любви и для блага.

Кто мы, что мы? Ведь только ничтожные, могущие всякую минуту исчезнуть слабые
существа, выскочившие на мгновение из небытия в жизнь прекрасную, радостную, с
небом, солнцем, лесами, лугами, реками, птицами, животными, блаженством любви и к
близким, и к своей душе, к добру и ко всему живому… И что же? Мы, существа эти не
находим ничего лучшего, как то, чтобы этот короткий, неопределенный, каждую минуту
могущий прерваться миг жизни отдавать на то, чтобы, изуродовав десятиэтажными
домами, мостовыми, дымом, копотью, зарыться в эти трущобы, лезть под землю,
добывать камни, железо для того, чтобы строить железные дороги, развозящие по всему
миру ненужных никому людей и ненужные товары, и, главное, вместо радостной жизни,
жизни любви, ненавидеть, бояться, мучать, мучаться, убивать, запирать, казнить, учиться
убивать и убивать друг друга.

Ведь это ужасно!


Те кто делают это, говорят, что все это они делают для того, чтобы избавиться от всего
дурного и, что еще лживее, - говорят, что они делают это для того, чтобы избавить людей
от зла, что они, делая это, руководятся любовью к людям.

Милые братья, опомнитесь, оглянитесь, подумайте о своей слабости, мгновенности, о том,


что в этот неопределенный, короткий срок жизни между двумя вечностями или, скорее,
безвременностями, жизни, не знающей высшего блага, чем любовь, - подумайте о том, как
безумно не делать, что вам свойственно делать, а делать то, что вы делаете.

Вам в вашем невольном поддерживаемом общественном мнением затемнении кажется,


что все то, что вы делаете, есть неизбежное условие жизни людей нашего времени, что то,
что вы делаете, это участие в всемирной жизни человечества, что вы не можете не делать
того, что все делали и делают и считают необходимым делать. Но ведь хорошо бы было
думать так, если бы то, что вы делаете, совпадало с требованиями вашей души, если бы
это давало благо вам и другим людям. Да ведь этого нет. Жизнь мира, человечества всего,
как она идет теперь, требует от вас злобы, участия в делах нелюбви к одним братьям ради
других, не дает блага ни другим, ни вам.

«Но мы работаем для будущего», говорят на это. Но почему жизнью любви в настоящем,
сейчас, жертвовать ради неизвестной нам жизни будущей?

Разве не очевидно, какое это странное, губительное суеверие. Я знаю, несомненно знаю,
что жизнь - в любви и законе Бога и требовании моего сердца и дает благо мне и другим, и
вдруг какие-то отвлеченные рассуждения заставят меня отказаться от верного
несомненного блага моего, обязанности, закона моего… Ради чего? Ни чего. Ради обычая,
привычки, подражания.

Пусть только борец за «свободу» или «порядок» положит одну сотую тех усилий, тех
жертв, которые он полагает на борьбу ради своей цели, - на увеличение любви в себе и
других, и он - не так, как при деятельности борьбы, где не видны последствия, а только
ожидаются, а тот час же и увидит плоды своей любовной деятельности не только в себе: в
великой радости любви, но и в следах, которые неизменно на других людях оставляет эта
деятельность.

Милые братья, опомнитесь, освободитесь от той ужасной инерции заблуждения


(заблуждения, что борьба, животная борьба, может быть свойственна и не губительна
человеку); и вы узнаете радость, благо, святость жизни, ненарушимые ничем: ни
нападками других людей, потому что нападки эти будут только поводом усиления любви,
ни страхом смерти, потому что для любви нет смерти.

Милые братья, не смею говорить: «поверьте, поверьте мне», не верьте, но проверьте то,
что я говорю, проверьте хоть один день. Хоть один день, оставаясь в тех условиях, в
которых застал вас день, поставьте себе задачей во всяком деле этого дня руководиться
одной любовью. И я знаю, что сделай это вы, вы уже не вернетесь к старому, ужасному,
губительному заблуждению.

Об одном прошу вас, милые братья: усумнитесь в том, что та жизнь, которая сложилась
среди нас, есть та, какая должна быть (жизнь эта есть извращение жизни), и поверьте, что
любовь есть назначение, сущность, благо нашей жизни, что то стремление к благу,
которое живет в каждом сердце, та обида за то, что нет того, что должно быть: благо, - что
это законное чувство должно быть удовлетворенно и удовлетворяется легко, только бы
люди не считали, как теперь, жизнью то, что есть извращение ее.
Милые братья, ради вашего блага, сделайте это: усумнитесь в той, кажущейся вам столь
важной внешней жизни, которой вы живете, поймите, что, не говоря уже о личной славе,
богатстве и т.п., все те воображаемые вами устройства общественной жизни миллионов и
миллионов людей, все эти ничтожные и жалкие пустяки в сравнении с той душой,
которую вы сознаете в себе в этот короткий миг жизни между рождением и смертью и
которая не переставая заявляет вам свои требования. Живите только для нее и ею, тою
любовью, к которой она зовет вас, и все те блага и вам, и всем людям, о которых вы
только можете мечтать, и в бесчисленное число раз больше приложатся вам.

Только поверьте открытому и зовущему вас к себе благу любви.

21 августа 1908.
Я думал, что умираю в тот день, когда писал это. Я не умер, но вера моя в то, что я
высказал здесь, остается та же, и я знаю, что не изменится до моей смерти, которая во
всяком случае, должно наступить очень скоро.

ВОЗЗВАНИЕ

Нельзя медлить и откладывать. Нечего бояться, нечего обдумывать, как


и что сказать. Жизнь не дожидается. Жизнь моя уже на исходе и всякую
минуту может оборваться. А если могу я чем послужить людям, если могу
чем загладить все мои грехи, всю мою праздную, похотливую жизнь, то
только тем, чтобы сказать людям братьям то, что мне дано понять яснее
других людей, то, что вот уже 10 лет мучает меня и раздирает мне сердце.

Не мне одному, но всем людям ясно и понятно, что жизнь людская идет
не так, как она должна идти, что люди мучают себя и других. Всякий человек
знает, что для его блага, для блага всех людей нужно любить ближнего не
меньше себя, и если не можешь делать ему того, что себе хочешь, не делать
ему, чего себе не хочешь; и учение веры всех народов, и разум, и совесть
говорят то же всякому человеку. Смерть плотская, которая стоит перед
каждым из нас, напоминает нам, что не дано нам вкушать плода ни от какого
из дел наших, что смерть всякую минуту может оборвать нашу жизнь, и
потому одно, что мы можем делать, и что может дать нам радость и
спокойствие, это то, чтобы всякую минуту, всегда делать то, что велит нам
наш разум и наша совесть, если мы не верим откровению, и откровению
Христа, если мы верим ему, то есть, если уж мы не можем делать ближнему
того, что нам хочется, не делать ему, по крайней мере, того, чего мы себе не
хотим. – И как давно, и как всем одинаково известно это, и несмотря на то не
делают люди другим, чего себе желают, а убивают, грабят, обворовывают,
мучат друг друга люди и вместо того, чтобы жить в любви, радости и
спокойствии, живут в мучениях, горести, страхе и злобе. И везде одно и то
же: люди страдают, мучаются, стараясь не видеть той безумной жизни,
стараются забыться, заглушить свои страдания и не могут, и с каждым годом
все больше и больше людей сходит с ума и убивает себя, не будучи в силах
переносить жизнь, противную всему существу человеческому.

Но, может быть, такова и должна быть жизнь людей. Так, как живут
теперь люди с своими императорами, королями и правительствами, с
своими палатами, парламентами, с своими миллионами солдат, ружей и
пушек, всякую минуту готовых наброситься друг на друга. Может быть, так и
должны жить люди с своими фабриками и заводами ненужных или вредных
вещей, на которых, работая 10, 12, 15 часов в сутки, гибнут миллионы людей,
мужчин, женщин и детей, превращенных в машины. Может быть, так и
должно быть, чтобы все больше и больше пустели деревни и наполнялись
людьми города с их трактирами, борделями, ночлежными домами,
больницами и воспитательными домами. Может быть, так и должно быть,
чтобы все меньше и меньше становилось честных браков, а все больше и
больше проституток и женщин, в утробе убивающих плод. Может быть, так и
должно быть, чтобы сотни и сотни тысяч людей сидели по тюрьмам, в общих
или одиночных камерах, губя свои души. Может быть, так и надо, чтобы та
вера Христа, которая учит смирению, терпению, перенесению обид, деланию
ближнему того, чего себе хочешь, любви к нему, любви к врагам,
совокуплению всех воедино, может быть, так и нужно, чтоб вера Христа,
учащая этому, передавалась бы людям учителями разных сотен враждующих
между собою сект в виде учения нелепых и безнравственных басен о
сотворении мира и человека, о наказании и искуплении его Христом, об
установлении таких или таких таинств и обрядов. Может быть, что все это так
нужно и свойственно людям, как свойственно муравьям жить в
муравейниках, пчелам в ульях, и тем и другим воевать и работать для
исполнения закона своей жизни. Может быть, это самое нужно людям, таков
их закон. И может, требование разума и совести о другой, любовной и
блаженной жизни, – может быть, это требование мечта и обман, и не надо и
нельзя думать о том, что люди могут жить иначе. Так и говорят некоторые.
Но сердце человеческое не верит этому; и как всегда, оно громко вопияло
против ложной жизни, призывало людей к той жизни, которую требуют
откровение, разум и совесть, так еще сильнее, сильнее, чем когда-нибудь,
оно вопиет в наше время.

Прошли века, тысячелетия – вечность времени, и нас не было. И вдруг


мы живем, радуемся, думаем, любим. – Мы живем, и срок этой жизни нашей
по Давиду 70 крошечных лет, пройдут они, и мы исчезнем, и этот 70-летний
предел закроет опять вечность времени, и нас не будет такими, какими мы
теперь, уж никогда. И вот, нам дано прожить эти в лучшем случае 70 лет, а
то, может быть, только часы даже, прожить или в тоске и злобе или в радости
и любви, прожить их с сознанием того, что все то, что мы делаем, не то и не
так, или с сознанием того, что мы сделали, хотя и несовершенно и слабо, но
то, именно то, что должно и можно было сделать в этой жизни.

«Одумайтесь, Одумайтесь, Одумайтесь!» – кричал еще Иоанн


Креститель; «одумайтесь», провозглашал Христос; «одумайтесь», провозг-
лашает голос Бога, голос совести и разума. Прежде всего остановимся
каждый в своей работе или своей забаве, остановимся и подумаем о том, что
мы делаем. Делаем ли то, что должно, или так, даром, ни за что прожигаем
ту жизнь, которая среди двух вечностей смерти дана нам.

Знаю я, что со всех сторон на тебя налягают люди и не дают тебе минуты
покоя, и что тебе, как лошади на колесе, кажется, что тебе никак нельзя
остановиться, хотя и колесо, движущееся под тобой, разогнано самим тобою;
знаю я, что сотни голосов закричат на тебя, как только ты попытаешься
остановиться, чтобы одуматься.

– «Некогда думать и рассуждать, надо делать», – закричит один голос.

– «Не следует рассуждать о себе и своих желаниях, когда дело,


которому ты служишь, есть дело общее, дело семьи, дело торговли, ис-
кусства, науки, государства. Ты должен служить общему», – закричит другой
голос.

– «Все это уже пробовано обдумывать, и никто ничего не обдумал,


живи, вот и все», — закричит третий голос. – «Думай или не думай, все будет
одно: поживешь недолго и умрешь; и потому живи в свое удовольствие».

– «Не думай! Если станешь думать, увидишь, что эта жизнь хуже, чем не
жизнь, и убьешь себя. Живи как попало, но не думай», – закричит четвертый
голос.

Как в сказке рассказывают, что когда уже виду искателя клада было то,
что он искал, тысяча страшных и соблазнительных голосов закричали вокруг
него, чтобы помешать ему взять, что давало ему счастье. Так и голоса слуг
мира сбивают искателя истины, когда он уже в виду ее. Не слушай этих
голосов. И в ответ на все, что они могут сказать тебе, скажи себе одно:
Позади своей жизни я вижу бесконечность времени, в котором меня не
было. Впереди меня та бесконечная тьма, в которую вот-вот придет смерть и
погрузит меня. Теперь я в жизни и могу – знаю, что могу – могу закрыть глаза
и, не видя ничего, попасть в самую злую и мучительную жизнь, и могу не
только открыть глаза, смотреть, но могу видеть и оглядывать все вокруг себя
и избрать самую лучшую и радостную жизнь. И потому, что бы мне ни
говорили голоса, и как бы ни тянули меня соблазны, как бы ни тянула меня
уже начатая мною, и как бы ни поощряла меня текущая вокруг меня жизнь, я
остановлюсь, оглянусь вокруг себя и одумаюсь.

И стоит человеку сказать себе это, как он увидит, что не он один


одумывается, а что прежде его, и при нем много и много людей так же, как
он, одумывались и избирали тот лучший путь жизни, который один дает
благо и ведет к нему.

25 мая 1889
IZ DNEVNIKOV 1828-1910

1847

Уединение равно полезно для человека, живущего в обществе, как общественность для человека,
не живущего в оном. Отделись человек от общества, взойди он сам в себя, и как скоро скинет с
него рассудок очки, которые показывали ему все в превратном виде, и как уяснится взгляд его на
вещи, так что даже непонятно будет ему, как не видал он всего того прежде. Оставь действовать
разум, он укажет тебе на твое назначение, он даст тебе правила, с которыми смело иди в
общество. Все, что сообразно с первенствующею способностью человека - разумом, будет равно
сообразно со всем, что существует; разум отдельного человека есть часть всего существующего, а
часть не может расстроить порядок целого. Целое же может убить часть. Для этого образуй твой
разум так, чтобы он был сообразен с целым, с источником всего, а не с частью, с обществом
людей; тогда твой разум сольется в одно с этим целым, и тогда общество, как часть, не будет
иметь влияния на тебя.

([7] апреля. 8 часов утра.) Я никогда не имел дневника, потому что не видал никакой пользы от
него. Теперь же, когда я занимаюсь развитием своих способностей, по дневнику я буду в
состоянии судить о ходе этого развития. В дневнике должна находиться таблица правил, и в
дневнике должны быть тоже определены мои будущие деяния. Через неделю ровно я еду в
деревню. Что же делать эту неделю? Заниматься английским и латинским языком, римским
правом и правилами.

Женщина восприимчивее мужчины, поэтому в века добродетели женщины были лучше нас, в
теперешний же развратный, порочный век они хуже нас.

1851

. Правило. Помнить при всяком деле, что первое и единственное условие, от которого зависит
успех, есть терпение и что более всего мешает всякому делу и что особенно мне много повредило
- есть торопливость.

Как меняется взгляд на жизнь, когда живешь не для себя, а для других! Жизнь перестает быть
целью и делается средством. Несчастие делает добродетельным - добродетель делает
счастливым - счастье делает порочным.

Есть два рода счастья: счастье людей добродетельных и счастие людей тщеславных. Первое
происходит от добродетели, второе от судьбы. Нужно, чтобы добродетель глубоко пустила корни,
чтобы последнее не имело вредное влияние на первое. Счастие, основанное на тщеславии,
разрушается им же: слава злоречием, богатство - обманом. Основанное на добродетели счастие -
ничем.
Сладость чувства, которое испытал я на молитве, передать невозможно. Я прочел молитвы,
которые обыкновенно творю: Отче, Богородицу, Троицу, Милосердия Двери, воззвание к ангелу-
хранителю и потом остался еще на молитве. Ежели определяют молитву просьбою или
благодарностью, то я не молился. Я желал чего-то высокого и хорошего; но чего, я передать не
могу; хотя и ясно сознавал, чего я желаю. Мне хотелось слиться с существом всеобъемлющим. Я
просил его простить преступления мои; но нет, я не просил этого, ибо я чувствовал, что ежели оно
дало мне эту блаженную минуту, то оно простило меня. Я просил и вместе с тем чувствовал, что
мне нечего просить и что я не могу и не умею просить. Я благодарил, да, но не словами, не
мыслями. Я в одном чувстве соединял все, и мольбу и благодарность. Чувство страха совершенно
исчезло. Ни одного из чувств веры, надежды и любви я не мог бы отделить от общего чувства. Нет,
вот оно чувство, которое испытал я вчера это любовь к богу. Любовь высокую, соединяющую в
себе все хорошее, отрицающую все дурное.

Как страшно было мне смотреть на всю мелочную - порочную сторону жизни. Я не мог постигнуть,
как она могла завлекать меня. Как от чистого сердца просил я бога принять меня в лоно свое. Я не
чувствовал плоти, я был - один дух. Но нет! плотская - мелочная сторона опять взяла свое, и не
прошло часу, я почти сознательно слышал голос порока, тщеславия, пустой стороны жизни; знал,
откуда этот голос, знал, что он погубит мое блаженство, боролся и поддался ему. Я заснул, мечтая
о славе, о женщинах; но я не виноват, я не мог.

Вечное блаженство здесь невозможно. Страдания необходимы. Зачем? не знаю. И как я смею
говорить: не знаю. Как смел я думать, что можно знать пути провидения. Оно источник разума, и
разум хочет постигнуть... Ум теряется в этих безднах премудрости, а чувство боится оскорбить его.
Благодарю его за минуту блаженства, которая показала мне ничтожность и величие мое. Хочу
молиться; но не умею; хочу постигнуть; но не смею - предаюсь в волю твою! Зачем писал я все
это? Как плоско, вяло, даже бессмысленно выразились чувства мои; а были так высоки!!

22 декабря 1851. Видел странный сон о Митеньке. 21 декабря того же года в 12 часов ночи мне
было что-то, вроде откровения. Мне ясно было существование души, бессмертие ее - (вечность) -
двойственность нашего существования и сущность воли. Свобода сравнительна: в отношении
материи человек свободен, в отношении бога - нет.

1852 (24 goda)

Я давно не был так весел, как сегодня, это потому, что занимался. Сколько выгод, кажется, в труде;
а в лени ни пользы, ни удовольствия, и все-таки она большей частью берет верх.

Постоянство и решительность - вот два качества, которые обеспечивают успех во всяком деле.

Совесть рано или поздно упрекает во всякой минуте, употребленной без пользы (хотя бы и без
вреда).
Написать в жизни одну хорошую книгу слишком достаточно. И прочесть тоже.

Основания "Романа русского помещика". Герой ищет осуществления идеала счастия и


справедливости в деревенском быту. Не находя его, он, разочарованный, хочет искать его в
семейном. Друг его, она, наводит его на мысль, что счастие состоит не в идеале, а [в] постоянном,
жизненном труде, имеющем целью - счастие других. [...]

1853

Труд, труд! Как я чувствую себя счастливым, когда тружусь.

Встать рано и писать, не останавливаясь на том, что кажется слабо, только чтобы было дельно и
гладко. Поправить можно, а потерянное без пользы время не воротишь.

Верь рассудку только тогда, когда убедишься, что никакая страсть не говорит в тебе.

В бесстрастном состоянии рассудок руководит человеком, но когда страсти обладают им, они
руководят и его разумом, придавая только больше пагубной смелости в дурных поступках.

Большая часть мужчин требуют от своих жен достоинств, которых сами они не стоят. [...]

Мне пришла мысль пересмотреть все мои пра 1000 вила, привести их в порядок и приучать себя к
исполнению их. По нескольку месяцев каждого. До тех пор не задавать себе нового, пока месяц
ни разу не изменю тому, которое задал.

[...] 3) В тяжелом положении старайся чаще думать, что оно могло быть еще хуже.

4) Бойся праздности и беспорядка.

5) Ничего не ожидай от будущего.

1854

21 генваря. [Галюгаевская.] [...] Вот факт, который надо вспоминать почаще. Теккерей 30 лет
собирался написать свой первый роман, а Александр Дюма пишет по два в неделю.

Странно, что только теперь я заметил один из своих важных недостатков: оскорбительную и
возбуждающую в других зависть - наклонность выставлять все свей преимущества. Чтобы внушить
любовь к себе, напротив, нужно скрывать все то, чем выходишь из общего разряда.

1855

Надо больше жить жизнью. Совершенства нет. Хорошо, ежели нет худа.

1857
Я убежден, что в человека вложена бесконечная не только моральная, но даже физическая
бесконечная сила, но вместе с тем на эту силу положен ужасный тормоз - любовь к себе, или
скорее память о себе, которая производит бессилие. Но как только человек вырвется из этого
тормоза, он получает всемогущество. Хотелось бы мне сказать, что лучшее средство вырваться
есть любовь к другим, но, к несчастью, это было бы несправедливо. Всемогущество есть
бессознательность, бессилие - память о себе. Спасаться от этой памяти о себе можно посредством
любви к другим, посредством сна, пьянства, труда и т. д.; но вся жизнь людей проходит в искания
этого забвения. Отчего происходит сила ясновидящих, лунатиков, горячечных или людей,
находящихся под влиянием страсти? Матерей, людей и животных, защищающих своих детей?
Отчего вы не в состоянии произнести правильно слова, ежели вы только будете думать о том, как
бы его произнести правильно? Отчего самое ужасное наказание, которое выдумали люди, есть -
вечное заточение? (Смерть как наказание выдумали не люди, они при этом слепое орудие
провиденья.) Заточение, в котором человек лишается всего, что может его заставить забыть себя,
и остается с вечной памятью о себе. И чем человек спасается от этой муки? Он для паука, для
дырки в стене хоть на секунду забывает себя. Правда, что лучшее, самое сообразное с
общечеловеческой жизнью спасенье от памяти о себе есть спасенье посредством любви к другим;
но не легко приобрести это счастье.

<Странная грустная вещь - всегда несогласуемое противоречие во всех стремлениях человека, но


жизнь как-то странно по-своему соединяет все эти стремления, и из всего этого выходит что-то
такое неоконченное, не то дурное, не то хорошее, грустное, жизненное. Всегда полезное
противоположно прекрасному. Цивилизация исключает поэзию. Полей с нарциссами уже остается
мало, потому что скотина не любит их в сене.>

1862

Zhenilsja

1863

. Меня удивляет, как мне никого не нужно, и одиночество поражает меня, но не стесняет; а ей все
кажется, что даром проходит время.

Идеал есть гармония. Одно искусство чувствует это.

. Отдать все - не холостую кутежную жизнь у Дюссо и метресок, как другие женившиеся, а всю
поэзию любви, мысли и деятельности народной променять на поэзию семейного очага, эгоизма
ко всему, кроме к своей семье, и на место всего получить заботы кабака, детской присыпки,
варенья, с ворчаньем и без всего, что освещает семейную жизнь, без любви и семейного тихого и
гордого счастья. А только порывы нежности, поцелуев и т. д. Мне ужасно тяжело, я еще не верю,
но тогда бы я не болен, не расстроен был целый день - напротив.

1870

Для того, чтобы сказать понятно то, что имеешь сказать, говори искренно, а чтобы говорить
искренно, говори так, как мысль приходила тебе.

1878
Раскол наводит меня сильнее и сильнее на важность мысли о том, что признак истинности церкви
есть единство ее (всеобщее единство), но что единство это не может быть достигнуто тем, что я, А
или В, обратит всех других к своему взгляду на веру (так делалось до сих пор, и все расколы,
папство, лютеранство и др. - плод этого), но только тем, что каждый, встречаясь с несогласными,
откидывая в себе все причины несогласия, отыскивает в другом те основы, в которых они
согласны. Осьмиконечный или четырехконечный крест, и пресуществление вина или
воспоминание, разве не то же ли самое.

Подо все в службе я могу подвести объяснение, меня удовлетворяющее. Но многая лета и
одоление на врагов есть кощунство. Христианин должен молиться за врагов, а не против их.

1879

30) Одна свеча другие зажжет, а сама в своем свете не умалится.

1881

[1881.] Жить в Ясной. Самарский доход отдать на бедных и школы в Самаре по распоряжению и
наблюдению самих плательщиков. Никольский доход (передав землю мужикам) точно так же.
Себе, то есть нам с женой и малыми детьми, оставить пока доход Ясной Поляны, от 2-х до 3-х
тысяч. (Оставить на время, но с единственным желанием отдать и его весь другим, а самим
удовлетворять самим себе, то есть ограничить как можно свои потребности и больше давать, чем
брать, к чему и направлять все силы и в чем видеть цель и радость жизни.) Взрослым троим
предоставить на волю: брать себе от бедных следующую часть самарских или Никольских денег,
или, живя там, содействовать тому, чтобы деньги эти шли на добро, или живя с нами, помогать
нам. Меньших воспитывать так, чтобы они привыкали меньше требовать от жизни. Учить их тому,
к чем 1000 у у них охота, но не одним наукам, а наукам и работе. Прислуги держать только
столько, сколько нужно, чтобы помочь нам переделать и научить нас и то на время, приучаясь
обходиться без них. Жить всем вместе, мужчинам в одной, женщинам и девочкам в другой
комнате. Комната, чтоб была библиотека для умственных занятий, и комната рабочая, общая. По
баловству нашему и комната отдельная для слабых. Кроме кормления себя и детей и учения,
работа, хозяйство, помощь хлебом, лечением, учением. По воскресениям обеды для нищих и
бедных и чтение и беседы. Жизнь, пища, одежда все самое простое. Все лишнее: фортепьяно,
мебель, экипажи - продать, раздать. Наукой и искусством заниматься только такими, которыми бы
можно делиться со всеми. Обращение со всеми, от губернатора до нищего, одинаковое. Цель
одна - счастье, свое и семьи - зная, что счастье это в том, чтобы довольствоваться малым и делать
добро другим.

ЗАПИСКИ ХРИСТИАНИНА

Знаю, что за это заглавие меня осудят. Одни - большая часть - скажут: пора уж эти глупости
оставить. Нынче все понимают, что христианская вера - одна из религий. А все религии - суеверия,
то самое зло, которое больше всех мешает развитию человечества. Другие скажут: как
христианина? Кто может сказать про себя: я христианин? Настоящий христианин прежде всего
смиренен и не дерзает называть себя и печатно объявлять христианином. Пускай судят, я все-таки
выставляю это заглавие. Я не боюсь осуждения в отсталости потому, что не только не считаю
религию суеверием, но напротив, [считаю], что религиозная истина есть единственная истина,
доступная человеку, христианское же учение считаю такой истиной, которая - хотят или не хотят
признавать это люди - лежит в основе всех людских знаний, и не боюсь осуждения в гордости
названия себя христианином, потому что я понимаю слова: я христианин - иначе, чем они обычно
понимаются.

Слова: я христианин - обыкновенно понимаются или так: я крещен, следовательно, я христианин,


или если тот, кто крещен, говорит, я христианин, то слова эти понимают так, что он как будто
говорит то, что он, кроме крещенья, чем-то особенно христианин, и будто хвастается, что он
исполнил учение, и действительно, говорит или бессвязные, или безумно-гордые слова. Но я
понимаю слова: я христианин - иначе. Я был крещен и прожил жизнь язычником и потому не
считаю христианином того, кто крещен, и говоря: я христианин, я не говорю ни то, что я исполнил
учение, ни то, что я лучше других, я говорю только то, что смысл человеческой жизни есть учение
Христа, радость жизни есть стремление к исполнению этого учения, и потому все, что согласно с
учением, мне любезно и радостно, все, что противно, мне гадко и больно

И я пишу это заглавие, потому что оно вполне выражает смысл моих записок.

Я прожил на свете 52 года и за исключением 14-ти, 15-ти детских, почти бессознательных, 35 лет я
прожил ни христианином, ни магометанином, ни буддистом, а нигилистом в самом прямом и
настоящем значении этого слова, то есть без всякой веры.

Два года тому назад я стал христианином. И вот с тех пор все, что я слышу, вижу, испытываю, все
представляется мне в таком новом свете, что мне кажется, этот новый взгляд мой на жизнь,
происходящий оттого, что я стал христианином, должен быть занимателен, а может быть, и
поучителен, и потому я пишу эти записки. О том, как я сделался из нигилиста христианином, я
написал длинную книгу. В книге этой я подробно описал то, как я больше 30 лет прожил,
пользуясь всеобщим уважением, даже похвалами за мои сочинения, совершеннейшим
нигилистом. Слово нигилист у нас принято теперь употреблять в смысле социал-революционера;
но я употребляю его в его настоящем значении - неверия ни во что, кроме мамона. Там, в этой
книге, я описываю, как я таким нигилистом прожил 35 лет, как я написал в поучение русских
людей 11-ть томов сочинений, за которые, кроме всякого рода восхвалений, получил тысяч
полтораста денег, как я убедился, что не только ничему не могу учить людей, но решительно сам
не имею ни м 1000 алейшего понятия о том, что я такое, что хорошо, что дурно. И как, убедившись
в своем незнании, не видя из него выхода, я пришел в отчаяние и чуть было не повесился, и как
потом различными мучительными и сложными путями пришел к вере в христианское учение, и
как я понял это учение. Книги этой, как мне говорили, напечатать нельзя. Если я хочу описывать,
как дама одна полюбила одного офицера, это я могу; если я хочу писать о величии России и
воспевать войны, я очень могу; если я хочу доказывать необходимость народности, православия и
самодержавия, я очень и очень могу. Если хочу доказывать то, что человек есть животное и что,
кроме того, что он ощущает, в жизни ничего нет, я могу; если хочу говорить о духе, начале,
основах, об объекте и субъекте, о синтезе, о силе и материи, и, в особенности, так, чтобы никто
ничего не мог понять, я могу. Но этой книги, в которой я рассказывал, что я пережил и передумал,
я никак не могу и думать печатать в России, как мне сказал один опытный и умный старый
редактор журнала. Он прочел начало моей книги, ему понравилось. Так как он просил моего
сотрудничества, я сказал: "Так вот, напечатайте". Он поднял руки и воскликнул: "Батюшка! Да за
это и журнал мой сожгут, да и меня с ним". Так я и не печатаю.

Я знаю, что мысль, если она настоящая, не пропадет, и потому книгу я отложил: и знаю, что если
там есть настоящая мысль, то правда со дна моря выплывает; и труд мой, если в нем правда, не
пропадет.

Но пока это будет, мне кажется, что, сообщивши столько дребедени - и боюсь, что вредной и
соблазнительной дребедени, - русским читателям, мне следует сообщить им и тот мой новый
взгляд на мир, который дали мне мои христианские убеждения; тем более, что взгляд этот, мне
кажется по тем беседам, какие мне случалось вести в эти два, три года, не очень распространен и
небесполезен другим.

Записки мои будут именно записки, почти дневник тех событий, которые совершаются в моей
уединённой деревенской жизни. Я буду писать только то, что было, ничего не прибавляя и не
придумывая, буду писать так, как будто ожидаю, что все, что я пишу, будет проверяться и
исследоваться. Время, место, имена, лица - все будет настоящее. Не буду выбирать событий и
дней, а буду писать подряд то, что случается, по мере того как я буду успевать записывать.

1882

Если любишь бога, добро (кажется, я начинаю любить его), любишь, то есть живешь им - счастье в
нем, жизнь в нем видишь, то видишь и то, что тело мешает добру истинному - не добру самому,
но тому, чтобы видеть его, плоды его. Станешь смотреть на плоды добра - перестанешь его
делать, мало того - тем, что смотришь, портишь его, тщеславишься, унываешь. Только тогда то, что
ты сделал, будет истинным добром, когда тебя не будет, чтобы портить его. Но заготовляй его
больше. Сей, сей, зная, что не ты, человек, пожнешь. Один сеет, другой жнет. Ты, человек, Лев
Николаевич, не сожнешь. Если станешь не только жать, но полоть - испортишь пшеницу. Сей, сей.
И если сеешь божье, то не может быть сомненья, что оно вырастет. То, что прежде казалось
жестоким, то, что мне не дано видеть плодов, теперь ясно, что не только не жестоко, но благо и
разумно. Как бы я узнал истинное благо - божие - от неистинного, если б я, человек плотский, мог
пользоваться его плодами?

Теперь же ясно: то, что ты делаешь, не видя награды, и делаешь любя, то наверно божие. Сей и
сей, и бог возрастит, и пожнешь не ты, человек, - а то, что в тебе сеет.

1884
[Март. Москва.] Мужик вышел вечером за двор и видит: вспыхнул огонек под застрехой. Он
крикнул. Человек побежал прочь от застрехи. Мужик узнал своего соседа-врага и побежал за ним.
Пока он бегал - крыша занялась, и двор и деревня сгорели.

[...] Я сейчас перечел среднюю и новую историю по краткому учебнику.

Есть ли в мире более ужасное чтение? Есть ли книга, которая могла бы быть вреднее для чтения
юношей? И ее-то учат. Я прочел и долго не мог очнуться от тоски. Убийства, мучения, обманы,
грабежи, прелюбодеяния, и больше ничего.

Говорят - нужно, чтобы человек знал, откуда он вышел. Да разве каждый из нас вышел оттуда? То,
откуда я и каждый из нас вышел с своим миросозерцанием, того нет в этой истории. И учить тому
меня нечего.

Мое хорошее нравственно состояние я приписываю тоже чтению Конфуция и, главное, Лаоцы.
Надо себе составить круг чтения: Эпиктет, Марк Аврелий, Лаоцы, Будда, Паскаль, Евангелие. Это и
для всех бы нужно.

Читал Конфуция. Все глубже и лучше. Без него и Лаоцы Евангелие не полно. И он ничего без
Евангелия.

Две вещи мне вчера стали ясны: одна неважная, другая важная. Неважная: я боялся говорить и
думать, что все 99/100 сумасшедшие. Но не только бояться нечего, но нельзя не говорить и не
думать этого. Если люди действуют безумно (жизнь в городе, воспитание, роскошь, праздность),
то наверно они будут говорить безумное. Так и ходишь между сумасшедшими, стараясь не
раздражать их и вылечить, если можно. 2) Важная: Если точно я живу (отчасти) по воле бога, то
безумный, больной мир не может одобрять меня за это. И если бы они одобрили, я перестал бы
жить по воле бога, а стал бы жить по воле мира, я перестал бы видеть и искать волю бо 1000 га.
Таково было твое благоволение.

Очень тяжело в семье. Тяжело, что не могу сочувствовать им. Все их радости, экзамен, успехи
света, музыка, обстановка, покупки, все это считаю несчастьем и злом для них и не могу этого
сказать им. Я могу, я и говорю, но мои слова не захватывают никого. Они как будто знают не
смысл моих слов, а то, что я имею дурную привычку это говорить. В слабые минуты - теперь такая
- я удивляюсь их безжалостности. Как они не видят, что я не то что страдаю, а лишен жизни вот
уже три года. Мне придана роль ворчливого старика, и я не могу в их глазах выйти из нее: прими я
участие в их жизни - я отрекаюсь от истины, и они первые будут тыкать мне в глаза этим
отречением. Смотри я, как теперь, грустно на их безумство - я ворчливый старик, как все старики.

Из разговора с Олсуфьевым вышел следующий остаток: если верить в то, что цель и обязанность
человека есть служение ближнему, то надо и доходить до того, как служить ближнему, - надо
выработать правила, как нам, в нашем положении, служить? А чтобы нам, в нашем положении,
служить, надо прежде вс 1000 его перестать требовать службы от ближних. Странно кажется, но
первое, что нам надо делать, - это прежде всего служить себе. Топить печи, приносить воду,
варить обед, мыть посуду и т. п. Мы этим начнем служить другим.
Попытки не курить - глупы. Бороться не надо. Надо очищать, освящать ум.

Я ослабел в прямоте - признак, что я ослабел в нравственной жизни.

. Еще сознание того, что надо только делать добро около себя, радовать людей вокруг себя без
всякой цели, и это великая цель.

Чудная ночь. Мне так было ясно, что жизнь наша есть исполнение возложенного на нас долга. И
все сделано для того, чтобы исполнение это было радостно. Все залито радостью. Страдания,
потери, смерть - все это добро. Страданья производят счастье и радость, как труд, отдых, боль,
сознание здоровья, смерть близких - сознание долга, потому что это одно утешение. Своя смерть -
успокоение. Но обратного нельзя сказать; отдых не производит усталости, здоровье боли,
сознание долга смерти. Все радость, как только сознание долга. Жизнь человека, известная нам -
волна, одетая вся блеском и радостью.

[...] Главное несчастье наше - это то, что мы потребляем больше, чем работаем, и потому путаемся
в жизни. Работать больше, чем потреблять, но может быть вредно. Это высший закон.

Перечитывал дневник тех дней, когда отыскивал причину соблазнов. Все вздор, одна - отсутствие
физической напряженной работы. Я недостаточно ценю счастье свободы от соблазнов после
работы. Это счастье дешево купить усталостью и болью мускулов.

Утром разговор с Таней. И я себе уяснил, что в числе ряда дел, наполняющих жизнь, есть дела
настоящие и пустые. Знать настоящие и пустые - в этом все знание жизни.

[12 сентября.] Читал буддизм - учение. Удивительно. Все то же учение. Ошибка только в том,
чтобы спастись от жизни - совсем. Будда не спасается, а спасает людей. Это он забыл. Если бы
некого было спасать - 681 не было бы жизни. Учение о том, что вопросы о вечности не даны, -
прелестны. Сравнение с раненным стрелою, который не хочет лечиться прежде, чем не узнал, кто
его ранил.

1885

Еще думал: творить волю пославшего меня - это моя пища. Какое глубокое и простое значение.
Спокойным, всегда удовлетворенным можно быть только, когда целью своей ставишь не что-либо
внешнее, но исполнение воли пославшего. Я не хочу печатать своего портрета в сочинениях, - мне
противно, неприятно. Но если я буду делать свою волю, я не соглашусь, оскорблю, огорчу. Если же
я исполню не свою волю, я попрошу не делать этого. А если сделают, буду спокоен, потому что
исполнил волю пославшего.

Еще какое ясное выражение: это - моя пища. Большинство людей делают для себя только то, что
нужно для тела: пищу, и половое, и забавы, а то все для людей. Так вот про всю ту область,
которую люди делают не для себя, а для славы людской, Христос говорит, что в ней надо
работать, исполняя волю пославшего - не для людей. И про эту-то деятельность он говорит, что
она для него, как пища, также необходима и не зависима от мнения людского. Творить волю
пославшего так же, как есть и пить, не для людей, а для своего удовлетворения. Вот это-то и
нужно, и это-то и можно, и это-то единственный путь жизни, дающий благо всегда, везде.

1886
1886. 28 августа. Главное заблуждение жизни людей то, что каждому отдельно кажется, что
руководитель его жизни есть стремление к наслаждениям и отвращение от страданий. И человек
один, без руководства, отдается этому руководителю, - он ищет наслаждений и избегает
страданий и в этом полагает цель и смысл жизни. Но человек никогда не может жить,
наслаждаясь, и не может избежать страданий. Стало быть, не в этом цель жизни. А если бы была,
то - что за нелепость: цель - наслаждения, и их нет и не может быть. А если бы они и были, - конец
жизни, смерть, всегда сопряженная с страданием. Если бы моряк решил бы, что цель его -
миновать подъемы волн, - куда бы он заехал? Цель жизни вне наслаждений и страданий. Она
достигается, проходя через них.

Наслаждения, страдания это дыхание жизни: вдыхание и выдыхание, пища и отдача ее. Положить
свою цель в наслаждении и избежании страданий - это значит потерять путь, пересекающий их.

1887

Что же как? Как жить? Как же жить? Блаженно. Этого нужно всему живущему и мне. И
возможность этого дана всему живущему и мне. И это решение исключает вопросы отчего и
зачем.

Но отчего и зачем не сразу находится блаженство? Опять ошибка разума. Блаженство есть
делание своего блаженства, другого нет.

1888

23 ноября 1888. Москва. На днях была девушка, спрашивая (такой знакомый фальшивый вопрос!),
что мне делать, чтоб быть полезной? И, разговорившись с ней, я сам себе уяснил: великое горе, от
которого страдают миллионы, это не столько то, что люди живут дурно, а то, что люди живут не по
совести, не по своей совести. Люди возьмут себе за совесть чью-нибудь другую, высшую против
своей, совесть (например, Христову - самое обыкновенное) и, очевидно, не в силах будучи жить
по чужой совести, живут не по ней и не по своей, и живут без совести. Я барышню эту убеждал,
чтобы она жила не по моей, чего она хотела, а по своей совести. А она, бедняжка, и не знает, есть
ли у нее какая-нибудь своя совесть. Это великое зло. И самое нужное людям - это выработать,
выяснить себе свою совесть, а потом и жить по ней, а не так, как все - выбрать себе за совесть
совсем чужую, недоступную и потом жить без совести и лгать, лгать, лгать, чтобы иметь вид
живущего по избранной чужой совести. Потому-то я, истинно, предпочитаю кутилу-весельчака, не
рассуждающего и отталкивающего всякие рассуждения, умствователю, живущему по чужой
совести, то есть без нее. У первого может выработаться совесть, у второго никогда, до тех пор пока
не вернется к состоянию первого.

Книг слишком много, и теперь какие бы книги ни написали, мир пойдет все так же. Если бы
Христос пришел и отдал в печать Евангелия, дамы постарались бы получить его автографы, и
больше ничего. Нам надо перестать писать, читать, говорить, надо делать.

1 декабря. Чтение газет и романов есть нечто вроде табаку - средство забвения. Тоже и разговор
праздный. Стоит не делать этого, чтобы вместо этого: сидеть смирно и думать, или играть с
ребенком, утешая его, или говорить по душе с человеком, помогая ему, или главное - работать
руками.

. Вчера думал: служить людям? но как, чем служить? Не деньгами, не услугами телесными даже:
расчистить каток, сшить сапоги, вымыть белье, посидеть ночь за больным. Все это и хорошо,
может быть, и лучше, чем делать это для себя, но, может быть, и дурно и, в сущности, бесполезно.
Одно полезно, одно нужно - это научить его жить добро. А как это сделать? Одно средство:
самому жить хорошо.

1989

Читал и "Мормонскую библию" и "Жизнь Смита" и ужасался. Да, религия, собственно религия,
есть произведение обмана. Лжи для доброй цели. Иллюстрация этого очевидная, крайняя в
обмане: "Жизнь Смита"; но и другие религии (собственно религии) тоже, только в разных
степенях. В

13 января. Москва. 89. Поздно. Был Воейков, все яснее его проект возможен. Хочется писать. [...]
Читал мормонов, понял всю историю. Да, тут с очевидностью выступает тот умышленный обман,
который составляет частью всякую религию. Даже, думается - не есть ли исключительный признак
того, что называется религией, именно этот элемент - сознательной выдумки - не холодной, но
поэтической, восторженной полуверы в нее, - выдумки? Выдумка эта есть в Магомете и Павле. Ее
нет у Христа. На него наклепали ее. Да из него и не сделалось бы религии, если бы не выдумка
воскресения, а главный выдумщик Павел.

. Да, да, да, необходимо бросить всякие затеи писать и что-то для себя делать, а блюсти одно:
готовность к оскорблению и унижению - смирение и заботу одну о возможности добра другим.
[...] Neskoljko raz pishet ob etom

Со мной стало делаться недавно странное и очень радостное - я стал чувствовать возможность
всегдашней радости любви. Прежде я так был завален, задушен злом, окружающим и
наполняющим меня, что я только рассуждал о любви, воображал ее, но теперь я стал чувствовать
благость ее. Как будто из-под наваленных сырых дров изредка стали проскакивать струйки света и
тепла; и я верю, знаю, чувствую любовь и благость ее. Чувствую то, что мешает, затемняет ее.
Теперь я совсем по-новому сознаю свое недоброжелательство к кому-нибудь к Тане было вчера, -
я пугаюсь, чувствуя, что заслоняю себе тепло и свет. Кроме того, часто чувствую такую теплоту, что
чувствую то, что, любя, жалея, не может прерваться состояние тихой радости жизни истинной. [...]

Все глупости людские ясны только до тех пор, пока сам не вступил в них. А как вступил, так
кажется, что иначе и быть не может. [...]

Все хочется умереть. Да, мне кажется, что я дожил до того, что, думая о будущем, отыскивая
впереди цели, к которым стремишься в будущем, я знаю и вижу одну крайнюю цель в этой жизни
- выход из нее, и стремлюсь к ней почти радостно, по крайней мере, уже наверно без
противления. Благодарен за это. Хорошо.

. Как говорит Эпиктет: если ты не решаешься прослыть за дурака, ты далек от (философии)


мудрости.
Вечером были Марья Александровна и Ольга Алексеевна, а потом пришел Фет. Я не сумел в
радость перенести его. А можно бы. Радость ведь не в том, что Фет, а что я делаю волю бога по
отношению к Фету.

. Спал, думая. Проснулся на том, что кому-то говорил: не говорите о нужде бедных материально и
о помощи им. Нужда и страдания не от материальных причин. Если помогать, то только
духовными дарами, нужными одинаково и бедным и богатым. Посмотрите на жизнь среднего
сословия. Мужья с отвращением, напряжением, тоской наживают деньги противными для них
самих средствами, а жены неизбежно с недовольством, с завистью к другим, с тоскою проживают
все, и им мало, и в воображении утешаются надеждой на выигрыш билета, если не в 200, то в 50
тысяч;

Встал так же рано, работал много. Читал Quental'a. Хорошо. Он говорит, что узнал, что, несмотря
ни на какие неопровержимые доказательства (детерминизма) зависимости жизни от внешних
причин, свобода есть - но она есть только для святого. Для святого мир перестает быть тюрьмой.
Напротив, он (святой) становится господином мира, потому что он высший истолкователь его.
"Только через него и знает мир, зачем он существует. Только он осуществляет цель мира".
Хорошо. Засну.

.)]. Они бы издержали только доллар на покупку моих книг "What to do" и "Life" ["Так что же нам
делать?" и "О жизни" (англ.)], и только два дня на прочтение их и узнали бы меня, то есть то, что
есть во мне, много лучше.

Думал: удаление в общину, образование общины, поддержание ее в чистоте - все это грех -
ошибка. Нельзя очиститься одному или одним; чиститься, так вместе; отделить себя, чтобы не
грязниться, есть величайшая нечистота, вроде дамской чистоты, добываемой трудами других. Это
все равно, как чистить или копать с края, где уж чисто. Нет, кто хочет работать, тот залезет в самую
середину, где грязь, если не залезет, то, по крайней мере, не уйдет из середины, если попал туда.
[...]

Да, искусство, чтобы быть уважаемым, должно производить доброе. А чтобы знать доброе,
надо иметь миросозерцание, веру. Доброе есть признак истинного искусства. Признак искусства
вообще, - новое, ясное и искреннее. Признак истинного искусства - новое, ясное и искреннее
доброе. [...]

С утра взялся писать в книжечке воззвание. Чувствую, что жить недолго, а сказать еще, кажется,
многое нужно. [...]

. Думал: по случаю Ильи, который опять занят постройкой. Люди, не воскресшие к жизни, заняты
всегда и все только приготовлениями к жизни, а жизни нет. Заняты едой, сном, ученьем, отдыхом,
продолжением рода, воспитаньем. Одного нет - жизни, роста своей жизни. Да, дело наше, как
дело няньки - возрастить порученное нам - нашу жизнь. И пусть не говорят столь любимую
пошлость, что растить свою жизнь эгоизм. [...]

От Файнермана письмо, которое прочла Соня и которое очень огорчило ее. Он пишет о моем
кресте, предвидя мои мучения в том, что я живу в таких условиях, которые мне противны и
которые я хочу и колеблюсь изломать. Противны да, но колебаний в том, чтоб изломать, нет,
потому что я знаю, что это как болезнь, старость, смерть, благие условия жизни моей, а потому и
противность не болезненная, а крест, значение которого он не понимает. Крест значит
неприятное, больное, тяжелое, несомое как неизбежное, необходимое, от бога посланное и
потому уж не неприятное, не больное, не тяжелое, а такое, без которого бы было неприятно,
неловко и неестественно. Это то же, что получить на спину неожиданную, непризнаваемую
необходимой тяжесть, скажем, в пуд (ведь это мука) или несение мешка с пудом муки для пищи
своей и детей.

Лева сказал, на меня глядя: грибы - это та же охота. Тоже жалко грибков маленьких, как и
дупелей, только маленькая разница. Я промолчал, а потом думал: да, маленькая разница; но как
Брюллов говорил, на то, что вот он, поправляя, чуть-чуть изменил, а все стало другое, что
искусство только тогда, когда дело в "чуть-чуть", так и еще с большей справедливостью можно
сказать, что добрая жизнь начинается там, где чуть-чуть.

. Думал: 1) Как в организме боль указывает на нарушение закона - предупреждает, так и в


обществе людском страдание от враждебности указывает на нарушение закона единения,
предупреждает. Если, делая дело, которое считаешь добрым, испытываешь страдание
враждебности или заставляешь других испытывать враждебность к себе, тотчас остановись:
значит, ты не умеешь еще делать то дело, за которое взялся.

Да: об искусстве. 1) Труды людей, занятия, приписывающие себе важность под знаменем
деятельностей научной и художественной, загромождают мир. Требования к людям
предъявляются огромные, и деятельность граничит часто с безумием и развратом: (по науке)
классицизм, реализм, дарвинизм, гипнотизм, бактерии, (по искусству) развратные картины,
статуи, театры, балеты, романсы, песни и др. Оперы Вагнера. Необходимо разобраться и
проверить справедливость требований уважения к себе людей, запятых этими дсятелыюстями.

Какое объяснение этих деятельностей? Наука движет вперед человечество, содействует его благу.
Искусство приводит в сознание человечества его самого. Такое обычное всеобщее. Найти его
можно не в писаниях эстетиков, а в общественном мнении. Это совершенно несправедливо по
отношению к науке теперешней: благо матерьяльное - опытом, а не теорией, благо же духовной
жизни - почти отрицается. Приведение же в сознание совсем не нужно. Что ж, неужели все это
вздор и обман? Сравнение с церковью. Молебен казанской божьей матери в христианской
церкви. Неужели все христианство от этого вздор? Нет, но дегенерация, отклонение, извращение.
Точно то же и с наукой и искусством. Посмотрим же, что это. Это передача людьми друг другу
своего внутреннего содержания. Передача внутреннего содержания для единения есть самое
важное и святое. В передаче важно передача доброго - признак ведущего к единению.
Разделения на науку и искусство в действительности нет, есть два рода передачи.

Характер первого рода есть логический довод, второго рода есть воздействие на свойство
подражания (зевота).
Теперь передача тем или другим способом нужного для единения есть важное дело, и передача
эта совершается только при соблюдении 3-х условий, чтобы было ново, было хорошо ясно и было
правдиво. Так оно всегда и было и будет. Всегда это было делом религии; но всем
злоупотребляют, и вот является передача не важного и нужного, а только нового, красивого и
правдивого, и вот являются псевдонаука и псевдоискусство, в области которых является и прямо
ложная наука и ложное искусство, не соблюдающее даже 3-х условий. Не ново, или не ясно
(красиво), или не правдиво. Но бывают и соблюдающие все три, но не передающие важного -
софисты в науке и софисты, или скорее эстеты в искусстве, является в избыточествующих классах
забава псевдонаукой и псевдоискусством. Наука для науки, искусство для искусства. Чтение
Петрушки Гоголя для процесса чтения. И догмат о том, что всякое открытие науки на что-нибудь
да пригодится и всякое проявление художества что-то производит хорошее. Подстраиваются
теории. Теория Шопенгауэра и Конта для наук.

Как же должно быть? Передавать важно и том и другим способом только то, что содействует
истинному благу, ведет к единению, и то важно. Баловать же, как Петрушка книгой для процесса
чтения, и знаниями, не зная зачем, а также искусством - вредно и гадко. Dixi [Я сказал (лат.)]. [...]

[...] 3) Думал о том, что я вожусь с своим писаньем "Крейцеровой сонаты" из-за тщеславия; не
хочется перед публикой явиться не вполне отделанным, нескладным, даже плохим. И это
скверно. Если что есть полезного, нужного людям, люди возьмут это из плохого. В совершенстве
отделанная повесть не сделает доводы мои убедительнее. Надо быть юродивым и в писании.
[...]

Читал о калмыках, о том, что им мало нужно и они не мучают себя работой, как европейцы,
приучившие себя к тысячам прихотей и потом отдающие всю жизнь на удовлетворение их.
Думал: Радоваться! Радоваться! Дело жизни, назначение ее - радость. Радуйся на небо, на
солнце, на звезды, на траву, на деревья, на животных, на людей. И блюди за тем, чтобы радость
эта ничем не нарушалась. Нарушается эта радость, значит, ты ошибся где-нибудь ищи эту
ошибку и исправляй. Нарушается эта радость чаще всего корыстью, честолюбием, и то и другое
удовлетворяется трудом. Избегай труда для себя, мучительного, тяжелого труда. Деятельность
для другого не есть труд. Будьте как дети - радуйтесь всегда. Какое страшное заблуждение
нашего мира, по которому работа, труд есть добродетель. Ни то, ни другое, но скорее уж порок.
Христос не трудился. Это надо разъяснить. Ходил в баню с И. А. Он рассказывал свою историю.
Он очень добрый.

Апатия, грусть, уныние. Но недурно мне. Впереди смерть, то есть жизнь, как же не радоваться? По
этому самому, по тому, что чувствую уменьшение интереса, не говорю уже к своей личности, к
своим радостям (это, слава богу, отпето и похоронено), а к благу людей: к благу народа, чтобы
образовались, не пили, не бедствовали, охлаждение даже к благу всеобщему, к установлению
царства божия на земле, по случаю этого охлаждения думал:

Человек переживает три фазиса, и я переживаю из них теперь третий. Первый фазис: человек
живет только для своих страстей, еда, питье, веселье, охота, женщины, тщеславие, гордость и
жизнь полна. Так у меня было лет до тридцати, до седых волос (у многих это раньше гораздо),
потом начался интерес блага людей, всех людей, человечества (началось это резко с деятельности
школ, хотя стремление это проявлялось, кое-где вплетаясь в жизнь личную, и прежде). Интерес
этот затих было в первое время семейной жизни, но потом опять возник с новой и страшной
силой при сознании тщеты личной жизни. Все религиозное сознание мое сосредоточивалось в
стремлении к благу людей, в деятельности для осуществления царства божия. И стремление это
было так же сильно, так же наполняло всю жизнь, как и стремление к личному благу. Теперь же я
чувствую ослабление этого стремления: оно не наполняет мою жизнь, оно не влечет меня
непосредственно; я должен рассудить, что это деятельность хорошая, деятельность помощи
людям матерьяльной, борьбы с пьянством, с суевериями правительства и церкви. Во мне, я
чувствую, вырастает новая основа жизни, - не вырастает, а выделяется, высвобаживается из своих
покровов, новая основа, которая заменит, включив в себя стремление к благу людей, так же как
стремление к благу людей включило в себя стремление к благу личному. Эта основа есть
служение богу, исполнение его воли по отношению к той его сущности, которая поручена мне. [...]

нынче пришел странник, я дал ему 15 копеек, он стал просить панталоны, я отказал, а у меня
были. Думал о том, что вчера читал в книге Эванса, что жизнь есть любовь, и когда жизнь любовь,
то она радость, благо. Да, стало быть, все, что нужно, одно, что нужно, - это любить, уметь,
привыкнуть любить всех всегда, отвыкнуть не любить кого бы то ни было в глаза и за глаза. Думал;
ведь я знаю это, ведь я писал об этом, ведь я как будто верю в это. Отчего ж я не делаю этого? не
живу только этим? Вся та жизнь, которую я веду, ведь только tatonnement [нащупывание (фр.)], a
надо твердо поставить всю жизнь на это: искать, желать, делать одно - доброе людям любить и
увеличивать в них любовь, уменьшать в них нелюбовь.

Доброе людям? Что доброе? Одно: любовь. Я это по себе знаю и потому одного этого желаю
людям, для одного этого работаю. Не нащупывая, а смело жить этим значит то, чтобы забыть то,
что ты русский, что ты барин, что ты мужик, что ты женат, отец и т. п., а помнить одно: вот пред
тобой живой человек, пока ты жив, ты можешь сделать то, что даст тебе и ему благо и исполнит
волю бога, того, кто послал тебя в мир, можешь связать себя с ним любовью. То, что в сказочке я
писал, только лучше.

Нынче утром подумал о Домашке: что же, мы лечим ее тело, а не думаем о ее душе, просто не
утешаем ее, сколько можем. И стал думать. Вот тут-то являются утешения Армии спасения,
утешения, состоящие в том, чтобы, действуя на нервы пением, торжественной речью и тоном,
поднять дух, вызвать загробную надежду. Я понимаю, как они успевают и как это им самим
кажется важным, когда умирающий подбадривается и проводит в экстазе свои последние
минуты. Но хорошо ли это? Мне чувствуется, что нехорошо. Я не мог бы это делать. Сделавши это,
я умер бы от стыда. Но ведь оттого, что я не верю. Они же верят. Этого я не могу делать; но что-то
я могу и должен делать делать то, что я желал бы, чтобы мне делали; желал бы, чтобы не
оставили меня умирать, как собаку, одного, с моим горем покидания света, а чтобы приняли
участие в моем горе, объяснили мне, что знают об этом моем положении. Так мне и надо делать,
И я пошел к ней. Она сидит, опухла - жалка и просто - говорит. Мать ткет, отец возится с девочкой,
одевая ее. Я долго сидел, не зная как начать, наконец спросил, боится ли она смерти, не хочет ли?
Она сказала просто: да. Мать стала, смеясь, говорить, что девочка двенадцати лет, сестра, говорит,
что поставит семитную свечку, когда Домашка умрет. Отчего? Наряды, говорит, мне останутся. А я
говорю, я тебя работой замучаю, ты за нее работай. Я, говорит, что хочешь буду работать, только
бы наряды мне остались. Я стал говорить, что тебе там хорошо будет, что не надо бояться смерти,
что бог худого не сделает нам ни в жизни, ни в смерти. Говорил дурно, холодно, а лгать и
напускать пафос нельзя. Тут сидит мать, ткет, и отец слушает. А сам я знаю, сейчас только сердился
за то, что вид сада, который я не считаю своим, для меня испортили. [...]

Posle togo, kak razozlilsja na zhenu. Ходил и думал: как ужасно то, что я забываю, именно забываю
главное, то, что если не смотреть на свою жизнь, как на послание, то нет жизни, а ад. Я это давно
знаю, давно писал в дневнике и в письмах (нынче прочел это в письмах у Маши), и могу забывать,
а забыв, страдаю и грешу, как нынче. [...]

Вчера была репетиция, пропасть народа, всем тяжело. Вера разревелась, и я пошел утешать ее и,
утешая ее, говорил: мне понравилось оттого, что очень просто и понятно. А именно: жить для себя
одного нельзя. Это смерть. Жизнь только тогда, когда живешь для других или хоть готовишь себя к
тому, чтобы быть способным жить для других. Но как? Другим я не нужен, не нужна. В том-то и
дело, что когда живешь для себя, то ищешь общения с людьми, которые тебе могут быть полезны
- это все люди богатые, сильные, довольные, и потому, когда живешь для себя, оглянешься вдруг,
отыскивая, кому бы я мог быть полезен, кажется, что никому я не могу быть нужен. Но если понял,
что жизнь в служении другим, то будешь искать общения с бедными, больными, недовольными, и
тогда не поспеешь служить всем, кому будет хотеться служить.

То, что думал еще 23 и что показалось мне очень важным, вот что: грубая философская ошибка -
это признание трех духовных начал: 1) истина, 2) добро, 3) красота. Таких никаких начал нет. Есть
только то, что если деятельность человека освящена истиной, то последствия такой деятельности
добро (добро и себе и другим); проявление же добра всегда прекрасно. Так что добро есть
последствие истины, красота же - последствие добра. Истина, не имеющая последствием добро,
как, например, теория чисел, воображаемая геометрия, туманные пятна при нахождении мира и
т. п., так же как добро, не имеющее в основе своей истину, как, например, милостыня
набранными, скопленными деньгами и т. п. Также красота, не имеющая в основании своем
добро, как, например, красота цветов, форм, женщины не суть ни истина, ни добро, ни красота, но
только подобие их.

Странное дело эта забота о совершенстве формы. Недаром она. Но недаром тогда, когда
содержание доброе. Напиши Гоголь свою комедию грубо, слабо, ее бы не читали и одна
миллионная тех, которые читали ее теперь. Надо заострить художественное произведение, чтобы
оно проникло. Заострить и значит сделать ее совершенной художественно - тогда она пройдет
через равнодушие и повторением возьмет свое. [...]

1990

.] Думал одно: мы едим соусы, мясо, сахар, конфеты - объедаемся, и нам кажется ничего. В голову
даже не приходит, что это дурно. А вот катар желудка повальная болезнь нашего быта. Разве не то
же самое сладкая эстетическая пища - поэмы, романы, сонаты, оперы, романсы, картины, статуи.
Тот же катар мозга. Неспособность переваривать и даже принимать здоровую пищу, и смерть. [...]
Еще думал, лежа в лесу и глядя на дальний лес и небо: не нужна мне, бесполезна мне красота
природы, как и красота искусства, гораздо низшая. Другое нужно и радует. А это только
развлекает, отвлекает. Но зачем же это? Зачем? Да, пчеле надо любить все это, чтобы был мед,
перга, летва; пчеле, липе надо любить землю, воздух, влагу, чтобы была липа; всем животным,
всему нужно это, чтобы размножаться, как и мне нужно это было для низшей животной жизни.
Теперь нужно нечто другое, не имеющее выражения в материальном мире и ищущее этого
выражения вне его, там, за гробом. Я могу себе представить существа, которым те проявления
добра, которые влекут меня к себе, так же не нужны станут, как мне проявления красоты.

[...] Думал о своих дневниках старых, о том, как я гадок в них представляюсь, и о том, как не
хочется, чтобы их знали, то есть забочусь о славе людской и после смерти. Как страшно трудно
отрешиться от славы людской, не заботиться совсем о ней. Не страдать о том, чтобы прослыть за
негодяя. Трудно, но как хорошо! Как радостно, когда отбросишь заботу о славе людской, как сразу
попадаешь в руки богу, и как легко и твердо. Вроде как тот мальчик, который попал в колодезь и
висел на руках, страдая, а стоило только перестать держаться, и он стал бы на материк, который
тут же, под ногами, попал бы в руки богу. [...]

Hronologija: vozzvanie, ob iskusstve, krejcerova sonata, otec sergij.

Утром же во время гулянья было еще более радостно, когда я почувствовал возможность забыть
себя настолько, чтобы не думать о будущей своей жизни, а только делать дело божие, участвовать
в нем.

Думал: Маша рассказывала, как Лева с Стаховичем говорили о том, что не надо смешивать
благотворительность с хозяйством: в "хозяйстве справедливость, а благотворительность - совсем
другое". Так говорят с уверенностью, что это умно и мило, а в сущности, это не что иное, как
отмежевание себе произвольной области, в которой вперед уж освобождаешь себя от всякого
человеческого чувства, в которой разрешаешь себе быть жестоким. Так говорят про службу,
дисциплину, государство. Какое прекрасное художественное произведение возможно на эту тему.
И как нужно! И как мне хочется!

Вчера думал: иду по деревне и смотрю - копают разные мужики. Каждый для себя картофельную
яму, и каждый для себя кроет, и многое другое подобное. Сколько лишней работы! Что, если бы
все это делать вместе и делить. Казалось бы, не трудно: пчелы и муравьи, бобры делают же это. А
очень трудно. Очень далеко до этого человеку, именно потому, что он разумное, сознательное
существо. Человеку приходится делать сознательно то, что животные делают бессознательно.
Человеку прежде еще общины пчелиной и муравьиной надо сознательно дойти до скота, от
которого он еще так далек: не драться (воевать) из-за вздоров, не обжираться, не блудить, а потом
уж придется сознательно доходить до пчел и муравьев, как это начинают в общинах. Сначала
семья, потом община, потом государство, потом человечество, потом все живое, потом весь мир,
как бог. [...]

1891
Кухаркин сын Кузька, ровесник Ванечки, пришел к нему. Ванечка так обрадовался, что стал
целовать его руки. Так естественно радоваться всякому человеку при виде другого; естественно,
увидав швейцара, отворившего дверь, так быть радым ему, чтобы целовать его руку.

Я фарисей: но не в том, в чем они упрекают меня. В этом я чист. И это-то учит меня. Но в том, что я,
думая и утверждая, что я живу перед богом, для добра, потому что добро - добро, живу славой
людской, до такой степени засорил душу славой людской, что не могу добраться до бога. Я читаю
газеты, журналы, отыскивая свое имя, я слышу разговор, жду, когда обо мне. Так засорил душу,
что не могу докопаться до бога, до жизни добра для добра. А надо. Я говорю каждый день: не
хочу жить для похоти личной теперь, для славы людской здесь, а хочу жить для любви всегда и
везде; а живу для похоти теперь и для славы здесь.

Думал: я читал статью Козлова против меня, и мне не было нисколько больно. И думаю, это
оттого, что последнее время много мне было уроков, уколов в это место: притупилось,
замозолилось, или, скорее, я немного исправился, стал менее тщеславен. И думаю, как же
благодетельна не только физическая, но нравственная боль! Только она и учит. Всякая боль:
раскаянье дурного дела как нужно; если не мне уж самому, то другим, кому я скажу. Так это со
мной. Все страдания нравственные я хочу и могу сказать людям. Думал о себе, что для того, чтобы
выйти из своего тяжелого положения участия в скверной жизни, самое лучшее и естественное
написать то, что я пишу и хочу, и издать. Хочется пострадать. Помоги, отец. Теперь 11. Иду наверх
и спать.

[...] 2) Бросил щепку в водоворот ручья и смотрю, как она крутится. Пароход - только побольше
немного - такая же щепка, земля - пылинка, 1000 лет, минута - все ничто, все материальное ничто,
одно реальное, несомненное, закон, по которому все совершается, и малое и большое - воля
божия. [...]

3) Читал прелестное определение Henry James (senior) [Генри Джемса (старшего) (англ.)] того, что
есть истинный прогресс. Прогресс есть процесс, подобный образованию, высеканию статуи из
мрамора, elimination [исключение (фр.)] всего лишнего. Мрамор, материал - ничто. Важно
высекание, отделение лишнего.

Люди мало знают, оттого что они или думают о том, что не дано их пониманию, недоступно им:
бог, вечность, дух и т. п., или о том, о чем не стоит думать: о том, как мерзнет вода, о теории
чисел, о том, какие бактерии в какой болезни и т. п. То перехватят, то недохватят. Один узкий
путь знаний, как и добра. Знать нужно только то, как жить.

7) Как легко мы говорим, что простили обиды. 3-го дня Ванечка ударил Кузьку. Я сказал, что он
дурной мальчик. Он обиделся и был не в духе и стал избегать меня и говорить, что он не будет
ходить со мной, не пустит меня в свою комнату. И что ж! Я оскорбился, во мне поднялось
недоброе чувство к нему, желание сломить его. Я с видом игнорирования его нарочно прошел в
его комнату, в которую он не пускал. [...] 10) Путешествия, чтения, знакомства, приобретения
впечатлений нужны до тех пор, пока эти впечатления перерабатываются жизнью, когда они
отпечатываются на более или менее чистой поверхности; но как скоро их так много, что одни не
переварились, как получаются другие, то они вредны: делается безнадежное состояние поноса
душевного - все, всякие впечатления проскакивают насквозь, не оставляя никакого следа. Таких я
видал туристов-англичан, да и всяких. Таковы герцоги разные, короли, богачи.
Нет, трудно нам, порченым гордецам, прощать обиду, забывать ее, любить врагов, даже таких,
как милый 3-хлетний сын Ванечка.

Нынче 9 апреля. Ясная Поляна. 91. Ничего особенного. Соня все в Петербурге, меня иногда
огорчает ее поездка, но нынче ночью проснулся, стал думать и досадовать, но сказал себе: это
хорошо, мне хорошо, испытание. И сейчас же легче стало, исчезло лицо, а осталось дело -
испытанье. И совсем легко стало, так легко, что заснул.

Записано: 1) Труд для других не тот, которым воспользуются другие, а только тот, цель которого
служение другим. Только этот труд плодотворен, служит истинной жизни людей, тот, про который
люди знают, что он по любви делается для них.

[...] 3) Лихтенберг говорит: люди - ученики, природа - учитель; ученики в состоянии понимать
учителя, но они, вместо того чтобы слушать учителя, сдирают друг у друга, уродуя сдираемое
ошибками. Прекрасно.

Мэри играет на фортепьяно прекрасно. Но совсем затуманенная искусством девушка. С нею


сделано то самое, чего боялся ее отец. Она не замечает, что она, потратив столько жизни на
искусстве, должна себя подстегивать, чтобы считать искусство чем-то возвышающим, небесным. И
чем лучше, тем хуже - все заслонено.

3) Главная забота людей и главное занятие людей, это не кормиться кормиться не требует много
труда, - а обжорство. Люди говорят о своих интересах, возвышенных целях, женщины о высоких
чувствах, а об еде не говорят; но главная деятельн 1000 ость их направлена на еду. У богатых
устроено так, чтобы это имело вид, что мы не заботимся, а это делается само собой. Все вообще, в
среднем, едят, я думаю, по количеству втрое того, что нужно, и по ценности, по труду
приобретения - в 10 раз больше того, что нужно. Это одна из главных перемен, которые предстоят
людям. [...]

Думал: [...] 8) Запутавшийся юноша жил у приятеля: денег нет, места нет, приятеля утруждать
совестно. "Я несчастный!" Зачем жить. Продал пальто, пошел в баню, взял номер с ванной и
отворил себе вены бритвой. Пришли, он без чувств. Перевязали раны, стали лечить. Остался жив,
но слепой и без владения рук и ног. Теперь дрожит за свою жизнь, и все силы его посвящены на
поддержание здоровья. Если бы человек убивал себя не сразу, а ступенями, ступенями десятью, и
так, чтобы на каждой ступени, то есть отбавив жизни на известную долю, он мог бы спросить себя:
продолжаешь ли хотеть умереть, то, я думаю, чем больше бы отбавлял себе человек жизни, тем
больше дорожил бы остатком и в каких-то огромных степенях, так что человек никогда бы не убил
себя. (Это неясно.)

9) К художественному: Я не то что ем или пью, а я занимаюсь искусством, играю на фортепьяно,


рисую, пишу, читаю, учусь, а тут приходят бедные, оборванные, погорелые, вдовы, сироты, и
нельзя в их присутствии продолжать, совестно. Что их нелегкая носит, держались бы своего места,
- не мешали. Такое явление среди еды, lown tennis [Лаун-теннис (англ.)] и занятий искусством и
наукой доказывает больше всяких рассуждений.

Думал: 1) Женщина не верит разуму, не понимает, что нужно отвергнуться себя, что в этом жизнь;
но когда надо отвергнуться себя - броситься в воду за утопающим, сделает это скорее мужчина.
2) Я скучаю, огорчен тем, что не пишется, что не произвожу ничего. Новое подтверждение того,
что все, что огорчает, все, все на пользу. Неспособность писать исправляет заблуждение, что
жизнь есть писание. [...]

[.. 1000 .] Встал рано, поехал в Тулу с Петой Раевским по поезду. Был на бойце. Тащат за рога,
винтят хвост, так что хрустят хрящи, не попадают сразу, а когда попадают, он бьется, а они режут
горло, выпуская кровь в тазы, потом сдирают кожу с головы. Голова, обнаженная от кожи, с
закушенным языком, обращена кверху, а живот и ноги бьются. Мясники сердятся на них, что они
не скоро умирают. Прасола-мясники снуют около с озабоченными лицами, занятые своими
расчетами.

1) Есть два средства не чувствовать материальной нужды: одно - умерять свои потребности,
другое - увеличивать доход. Первое само по себе всегда нравственно, второе само по себе всегда
безнравственно: от трудов праведных не наживешь палат каменных.

[...] 5) К "Отцу Сергию". Он узнал, что значит полагаться на бога, только тогда, когда совсем
безвозвратно погиб в глазах людей. Только тогда он узнал твердость, полную жизни. Явилось
полное равнодушие к людям и их действиям. Его берут, судят, допрашивают, спасают - ему все
равно. Два состояния: первое славы людской - тревога, второе - преданность воле божьей, полное
спокойствие.

Думал: 1) Ошибка о возможности христианской добродетели без воздержания происходит от


представления о возможности любви без самоотречения. Теперь 11 час. Иду на террасу. Помоги
мне любить.

Думал только две вещи: 1) То, что быть в нужде по отношению к пище и одежде и помещению
есть наивыгоднейшее положение человека - не переесть, не перегреться, не перепокоиться.
Особенно первое: есть надо так, как будто не достанет на всех, и всегда оставлять другим.

1) Все науки, искусства, все просвещение хорошо, только бы для приобретения плодов его не
нужно было задавить, не дать жить, лишить блага, огорчить ни одного человека. А оно, все наше
просвещение, построено на трупах задавленных людей.

. Жизнь как шаги ребенка, которого мать выпустила из объятий и опять примет. Завтра.

1892

[...] 2) Когда проживешь долго - как я 45 лет сознательной жизни, то понимаешь, как ложны,
невозможны всякие приспособления себя к жизни. Нет ничего stable [устойчивого (англ.)] в жизни.
Все равно как приспособляться к текущей воде. Все - личности, семьи, общества, все изменяется,
тает и переформировывается, как облака. И не успеешь привыкнуть к одному состоянию
общества, как уже его нет и оно перешло в другое. [...]

6) Говорил о музыке. Я опять говорю, что это наслаждение только немного выше сортом кушанья.
Я не обидеть хочу музыку, а хочу ясности. И не могу признать того, что с такой неясностью и
неопределенностью толкуют люди, что музыка как-то возвышает душу. Дело в том, что она не
нравственное дело. Не безнравственная, как и еда, безразличное, но не нравственное. Я за это
стою. А если она не нравственное дело, то совсем и другое к ней отношение.

За это время записано (много пропущено): 1) Говорил о музыке. Это наслаждение чувства, как
чувства, как (sens [ощущения (фр.)]) вкуса, зрения, слуха. Я согласен, что оно выше, т. е. менее
похотливо, чем вкус, еда, но я стою на том, что в нем нет ничего нравственного, как стараются нас
уверить.

2) Соблазны не случайные явления, приключения, что живешь, живешь спокойно, и вдруг соблазн,
а постоянно сопутствующее нравственной жизни условие. Идти в жизни всегда приходится среди
соблазнов, по соблазнам, как по болоту, утопая в них и постоянно выдираясь.

3) Условия жизни, одежда, привычки, остающиеся на человеке - после того как он изменил жизнь,
все равно как одежда на актере, когда он, среди спектакля, от пожара выбежал на улицу в
костюме и румянах.

думал в первый раз: как ни страшно это думать и сказать: цель 1000 жизни есть так же мало
воспроизведение себе подобных, продолжение рода, как и служение людям, так же мало и
служение богу. Воспроизводить себе подобных. Зачем? Служить людям. А тем, кому мы будем
служить, тем что делать? Служить богу? Разве он не может без нас сделать, что ему нужно. Да ему
не может быть ничего нужно. Если он и велит нам служить себе, то только для нашего блага.
Жизнь не может иметь другой цели, как благо, как радость. Только эта цель - радость - вполне
достойна жизни. Отречение, крест, отдать жизнь, все это для радости. И радость есть и может
быть ничем ненарушимая и постоянная. И смерть переходит к новой, неизведанной, совсем
новой, другой, большей радости. И есть источники радости, никогда не иссякающие: красота
природы, животных, людей, никогда не отсутствующая. В тюрьме - красота луча, мухи, звуков. И
главный источник: любовь - моя к людям и людей ко мне. Как бы хорошо было, если бы это была
правда. Неужели мне открывается новое. Красота, радость, только как радость, независимо от
добра, отвратительная. Я узнал это и бросил. Добро без красоты мучительно. Только соединение
двух и не соединение, а красота, как венец добра. Кажется, что это похоже на правду.

1) Нынче, рубя дрова, вдруг живо вспомнил какое-то прошедшее состояние, очень
незначительное, малое, ничтожное, вроде того, что ловил рыбу и был беззаботен, и это
прошедшее показалось таким значительным, важным, радостным, что как будто такого уже
никогда не может быть, и вместе с тем это только жизнь. Так что все мое стремление к жизни есть
только стремление к этому. Так что моя жизнь, цепкость к жизни, не есть ли это смутное сознание
того, что пережито мною в прежней, скрытой от меня за рождением жизни... Это кажется
неясным, но je m'entends [я понимаю, что хочу сказать (фр.)]. Я стремлюсь к такому же счастью в
теперешней и будущей жизни, какое я знал в предшествующей.

4) Злой человек! Негодяй, мерзавец, злодей! Преступник. Страшный! Люди слишком слабы и
жалки, для того чтобы они могли быть злы. Все они хотят быть добры, только не умеют, не могут.
Это неумение быть добрым и есть то, что мы называем злым.

1893
1) Представил себе людей, для полноты мужчину и женщину - мужа [и] жену, брата [и] сестру,
отца [и] дочь, мать [и] сына - богатого класса, которые живо поняли грех жизни роскошной и
праздной среди нищеты и задавленности трудом народа и ушли из города, отдали кому-нибудь,
так или иначе избавились от своего излишка, оставили себе в бумагах, скажем, 150 р. в год на
двоих, даже ничего не оставили, а зарабатывают это каким-либо мастерством - положим,
рисованием на фарфоре, переводы хороших книг, и живут в деревне, в середине русской
деревни, наняв или купив себе избу и своими руками обрабатывая свой огород, сад, ходят за
пчелами, и вместе с тем подавая помощь сельчанам медицинскую, насколько они знают, и
образовательную - учат детей, пишут письма, прошения и т. п. Казалось бы, чего лучше такой
жизни. Но жизнь эта будет адом и сделается адом, если люди эти не будут лицемерить, лгать,
если они будут искренни.

Ведь если люди эти отказались от тех выгод и радостей, украшений жизни, которые им давали и
город и деньги, то сделали они это только потому, что они признают людей братьями, равными
перед отцом - неравными по способностям, достоинствам, если хотите, но равными в своих
правах на жизнь и все то, что она может дать им. Если возможно сомненье о равенстве людей,
когда мы их рассматриваем взрослыми, с отдельным прошедшим каждого, то сомненья этого уже
не может быть, когда мы видим детей. Почему этот ребенок будет иметь все заботы, всю помощь
знания для своего физического и умственного развития, а этот прелестный ребенок, с теми же и
еще лучшими задатками, сделается рахитиком, вырожденным, полукарликом от недостатка
молока и останется безграмотным, диким, связанным суевериями человеком, только грубой
рабочей силой? Ведь если люди эти уехали из города и поселились жить так, как они живут в
деревне, то только потому, что они не на словах, но на деле верят в братство людей и хотят если
не осуществить, то осуществлять его в своей жизни. И эта-то попытка осуществления должна, если
только они искренни, должна п 1000 ривести их в ужасное, безвыходное положение. С своими с
детства приобретенными привычками порядка, удобства, главное, чистоты, они, переехав в
деревню и наняв или купив избу, очистили ее от насекомых, может быть, даже сами оклеили ее
бумажками, привезли остатки мебели, не роскошной, а нужной: железную кровать, шкаф,
письменный столик. И вот они живут. Сначала народ дичится их: ожидает, как и от всех богатых,
насилием ограждения своих преимуществ, и потому не приступает к ним с просьбами и
требованиями. Но вот понемногу настроение новых жителей уясняется: сами они вызываются
служить безвозмездно, и самые смелые, назойливые люди из народа опытом узнают, что новые
люди эти не отказываются и можно поживиться около них. И вот начинаются заявления всякого
рода требований, которых становится все больше и больше. Начинается как бы рассыпание и
разравнивание возвышающегося над общим уровнем зерна до тех пор, пока не будет
возвышения. Начинаются не только выпрашивания, но и естественные требования поделиться
тем, что есть лишнего против других. И не только требования, но сами поселившиеся в деревне
люди, войдя в близкое общение с народом, чувствуют неизбежную необходимость отдавать свои
излишки там, где есть крайняя нужда. Но мало того, что они чувствуют необходимость отдавать
свой излишек до тех пор, пока у них останется то, что должно быть у всех, то есть у среднего -
определения этого среднего, того, что должно быть у всех, нет никакого, - и они не могут
остановиться, потому что всегда вокруг них есть вопиющая нужда, а у них излишек против этой
нужды.

Казалось бы, нужно удержать себе стакан молока, но у Матрены двое детей, грудной, не
находящий молока в груди матери, и двухлетний, начинающий сохнуть. Казалось, подушки и
одеяло можно бы удержать, чтобы заснуть в привычных условиях после трудового дня, но
больной лежит на вшивом кафтане и зябнет ночью, покрываясь дерюжкой. Казалось, можно бы
удержать чай, пищу, но ее пришлось отдать странникам, ослабевшим и старым. Казалось, можно
бы удержать хоть чистоту в доме. Но пришли нищие мальчики, и их оставили ночевать, и они
напустили вшей, которых они только что с трудом вычесали, придя от больного.

Нельзя остановиться, и где остановиться? Только те, которые не знают совсем того чувства
сознания братства людей, вследствие которого эти люди приехали в деревню, или которые так
привыкли лгать, что и не замечают разницу лжи от истины, скажут, что есть предел, на котором
можно и должно остановиться. В том-то и дело, что предела этого нет, что то чувство, во имя
которого делается это дело, таково, что предела ему нет, что если есть ему предел, то это значит
только то, что этого чувства совсем не было, а было одно лицемерие.

Продолжаю себе представлять этих людей. Они целый день работали, вернулись домой. Кровати
у них уже нет, подушки нет, они спят на соломе, которую достали, и вот, поев хлеба, легли спать.
Осень; идет дождь с снегом. К ним стучатся. Могут ли не отпереть? Входит человек, мокрый и в
жару. Что делать? Пустить ли его на сухую солому? Сухой больше нет. И вот приходится или
прогнать больного и положить его мокрого на полу, или отдать свою солому и самому, потому что
надо где-нибудь спать, лечь с ним.

Но и этого мало: приходит человек, которого вы знаете за пьяницу и развратника, которому вы


несколько раз помогали и который всякий раз пропивал то, что вы ему давали, приходит теперь с
дрожащими челюстями и просит дать ему 3 р., которые он украл и пропил и которые, если он не
отдаст, его посадят в тюрьму. Вы говорите, что у вас только и есть 4 р. и они необходимы вам
завтра для уплаты. Тогда пришедший говорит: "Да, это, значит, все только разговоры, а когда дело
до дела, то вы такие же, как и все: пускай погибает тот, кого мы на словах считали братом, только
бы мы были целы".

Как тут поступить? Что сделать? Положить лихорадочного больного на сыром полу, а самим лечь
на сухое, еще хуже не заснешь. Положить его на свою постель и лечь с ним: заразиться и вшами и
тифом. Дать просящему пос 1000 ледние 3 рубля - значит остаться завтра без хлеба. Не дать,
значит, как он и говорит: отречься от того, во имя чего живешь. Если можно остановиться здесь, то
почему не остановиться было раньше. Почему было помогать людям? Зачем отдавать состояние,
уходить из города? Где предел? Если есть предел тому делу, которое ты делаешь, то все дело не
имеет смысла, или имеет только один ужасный смысл лицемерия.

Как тут быть? Что делать? Не остановиться, значит, погубить свою жизнь, завшиветь, зачахнуть,
умереть, и без пользы как будто. Остановиться, значит, отречься от всего того, во имя чего
делаешь то, что делаешь, во имя чего делал что-либо доброе. И отречься нельзя, потому что ведь
это не выдумано мною или Христом, что мы братья и должны служить друг другу: ведь это так. И
нельзя вырвать этого сознания из сердца человека, когда оно вошло в него. Как же быть? Нет ли
еще какого выхода? И вот представим себе, что люди эти, испугавшись того положения, в которое
их ставила их необходимость жертвы, приводящей к неизбежной смерти, решили, что их
положение происходит оттого, что средства, с которыми они пришли на помощь народу, слишком
малы и что этого не было бы и они принесли бы большую пользу, если бы у них было много денег.

И вот представим себе, что люди эти нашли источники помощи, собрали большие, огромные
суммы денег и стали помогать. И не прошло бы недели, как случилось бы то же самое. Очень
скоро все средства, как велики бы они ни были, разлились бы в углубления, которые образовала
бедность, и положение осталось бы то же.
Но, может быть, есть еще третий выход. И есть люди, которые говорят, что он есть и состоит в том,
чтобы содействовать просвещению людей, и тогда уничтожится это неравенство. Но выход этот
слишком очевидно лицемерный. Нельзя просвещать население, которое всякую минуту находится
на краю погибели от голода, а главное, неискренность людей, проповедующих этот выход, видна
уже потому, что не может человек, стремящийся к установлению равенства хотя бы через науку,
поддерживать это неравенство всей своей жизнью. Но есть еще четвертый выход, тот, чтобы
содействовать уничтожению тех причин, которые производят неравенство, содействовать
уничтожению насилия, производящему его. И выход этот не может не прийти в голову тем
искренним людям, которые будут пытаться в жизни своей осуществлять свое сознание братства
людей.

"Если мы не можем жить здесь, среди этих людей, в деревне, - должны будут сказать себе те
люди, которых я представляю себе, - если мы поставлены в то ужасное положение, что мы
неизбежно должны зачахнуть, завшиветь и умереть медленной смертью или отказаться от
единственной нравственной основы нашей жизни, то это происходит оттого, что у одних
скопление богатств, у других нищета; неравенство же это происходит от насилия, и потому, так как
основа всего - это насилие, то надо бороться против него". Только уничтожение этого насилия и
вытекающего из него рабства может сделать возможным такое служение людям, при котором не
было бы неизбежности жертвы всей своей жизнью.

Но как уничтожить это насилие? Где оно? Оно в солдате, в полицейском, в старосте, в замке,
которым запирают мою дверь. Как же мне бороться с ним? Где, в чем? И вот тут-то есть люди, все
живущие насилием, и борющиеся с насилием, и насилием же борющиеся с ним. Но для человека
искреннего это невозможно. Насилием бороться с насилием, значит, ставить новое насилие на
место старого. Помогать просвещению, основанному на насилии, значит, делать то же самое.
Собрать деньги, приобретенные насилием, и употреблять их на помощь людей, обделенных
насилием, значит, насилием лечить раны, произведенные насилием. Даже в том случае, который
я представлял себе: не пустить больного к себе и на свою постель и не дать 3 рубля, потому что я
силою могу удержать их, есть тоже насилие. И потому борьба с насилием не исключает
необходимости в нашем обществе человеку, желающему жить по-братски, отдать свою жизнь,
завшиветь и умереть, но при этом борясь с насилием: борясь проповедью н 1000 енасилия,
обличением насилия и, главное, примером ненасилия и жертвы.

Как ни страшно и ни трудно положение человека, живущего христианской жизнью среди жизни
насилия, ему нет другого выхода, как борьба и жертва жертва до конца. Надо видеть ту пучину,
которая разделяет завшивевших, заморенных миллионы людей с перекормленными, в кружевах,
другими людьми, и, чтобы заполнить ее, нужны жертвы, а не то лицемерие, которым мы теперь
стараемся скрыть от себя глубину этой пропасти.

Человек может не найти в себе сил броситься в эту пропасть, но миновать ее нельзя ни одному
человеку, ищущему жизни. Можно не идти в нее, но так и знать и говорить, а не обманывать себя,
не лицемерить.

Да и нет, совсем не так страшна эта пучина. И если страшна, то страшнее те ужасы, которые
предстоят нам на пути мирской жизни.

На днях были известия, справедливые ли, нет (в этих случаях любят выдумывать), что адмирал
Тройон для соблюдения чести (честь флота, предназначенного на убийство), чести флота,
отказался спастись и, как герой (скорее, как дурак), умер с своим кораблем. Ведь умереть от вшей,
заразы, нужды, помогая людям и отдавая последнее, меньше шансов, чем умереть на маневрах,
на войне.

Ведь эти вши, и черный хлеб, и нужда кажутся так страшны. Ведь дно нужды не глубоко, и мы
часто, как тот мальчик, который с ужасом провисел целую ночь на руках в колодце, в который он
упал, боимся воображаемой глубины и воды: под мальчиком на пол-аршина ниже было сухое
дно.

Но не надо надеяться на это дно, надо идти на смерть. Только та любовь, для которой нет конца
жертвам до самой смерти.

[...] 5) Противники христианства в жизни говорят: вы хотите уродства, разрушения всего.


Посмотрите, как правильно и красиво идет наша жизнь. А послушаться вас, и будет разгром. Это
все равно, что те люди, которые подштукатурят и подкрасят заваливающийся дом и, указывая на
вырытые ямы для фундамента нового, скажут: вот, чего вы хотите.

3) Есть два способа познавания внешнего мира: один самый грубый и неизбежный способ
познавания пятью чувствами. Из этого способа познания не сложился бы в нас тот мир, который
мы знаем, а был бы хаос, дающий нам различные ощущения. Другой способ состоит в том, чтобы,
познав любовью к себе себя, познать потом любовью к другим существам эти существа;
перенестись мыслью в другого человека, животное, растение, камень даже. Этим способом
познаешь изнутри и образуешь весь мир, как мы знаем его. Этот способ есть то, что называют
поэтическим даром, это же есть любовь. Это есть восстановление нарушенного как будто
единения между существами. Выходишь из себя и входишь в другого. И можешь войти во все. Всё
- слиться с богом, со Всем.

9) Да, добро только тогда, когда не знаешь, что его делаешь. Как только оглянулся, как в сказке о
добывании живой воды, поющего дерева, так и пропало то, что добыл. Чтоб левая не знала, что
делает правая - не предписание, а утверждение того, что когда левая знает, то это уже не добро.

[...] 4) Жить до вечера и до веку. Жить так, как будто доживаешь последний час и можешь успеть
сделать только самое важное. И вместе с тем так, как будто то дело, которое ты делаешь, ты
будешь продолжать делать бесконечно.

5) Не думай никогда, что ты не любишь или что тебя не любят. Это только нарушена чем-то всегда
существовавшая и существующая любовь между тобой и людьми, и тебе надо только постараться
устранить то, что нарушает эту вечно связывающую между собой людей любовь - которая всегда
есть.

Думаю иногда, что я вышел уже и не в силах писать. И мне грустно, точно как будто я и умирая
буду писать и после смерти тоже. Недаром я записал в своей книжечке, скоро после приезда в
Москву, что я забыл бога. Как страшно это забыть бога. А это делается незаметно. Дела для бога
подмениваются делами для людей, для славы, а потом для себя, для своего скверного себя. И
когда ткнешься об эту скверность, хочется опять подняться.

1) Неясность определения искусств, музыки, например, происходит оттого, что мы хотим


приписать им значение, соответственное тому несвойственному им высокому положению, в
которое мы их поставили. Значение их: 1) помощь для передачи своих чувств и мыслей словом;
вызывание настроения, соответствующего тому, что передается, и 2) безвредное и даже полезное,
в сравнении со всеми другими, следовательно, полезнейшее из всех других удовольствий.

1) Никак не отделаешься от иллюзии, что знакомство с новыми людьми дает новые знания, что
чем больше людей, тем больше ума, доброты, как чем больше вместе углей горящих, тем больше
тепла. С людьми ничего подобного: всё те же, везде те же. И прежние и теперешние, и в деревне
и в городе, и свои и чужие, и русские, и исландцы, и китайцы. А чем больше их вместе, тем скорее
тухнут эти уголья, тем меньше в них ума, доброты.

2) Смотрел, подходя к Овсянникову, на прелестный солнечный закат. В нагроможденных облаках


просвет, и там, как красный неправильный уголь, солнце. Все это над лесом, рожью. Радостно. И
подумал: нет, этот мир не шутка, не юдоль испытания только и перехода в мир лучший, вечный, а
это один из вечных миров, который прекрасен, радостен и который мы не только можем, но
должны сделать прекраснее и радостнее для живущих с нами и для тех, кто после нас будет жить
в нем.

[...] 2) Говорят: искусство естественно, птица поет. На то она птица. А человек - человек - имеет
высшие требования. Да и если он поет, как птица, то он прекрасно делает, но если он собирает
сотни музыкантов, изуродованных людей, в своих консерваториях, которые в белых галстуках
играют непонятную симфонию, то он не может уже отговариваться птицей: он тратит разум,
данный ему для высших целей, на подражание - и неудачное - птице. [...]

3) Вспомнил свою изломанность, испорченность. Я испорчен и ранней развращенностью, и


роскошью, обжорством и праздностью. Если бы этого всего не было, я бы теперь, в 65 лет, был
свеж и молод. Но разве эта испорченность пропала даром. Все мои нравственные требования
выросли из этой испорченности. Теперь утро. Мне хочется спать. Не могу писать. Вечером был у
Черткова, он болен.

3) Целей искусства две: одна - животная игра, плясать, как теленок, петь, как птица поет,
развлекать сказками, как развлекали сказочники, и другая, человеческая - двигаться вперед и
этим содействовать движению людей к установлению царства божия. И потому есть две точки
зрения на искусство, которые обыкновенно смешиваются: животная и человеческая, и с животной
точки зрения можно судить только про животное искусство, а с человеческой можно судить про то
и другое. И с человеческой животное хорошо только тогда, когда оно содействует требованиям
человека. Когда же оно не содействует, но и не противоречит, оно безразлично, когда же
противодействует, оно дурно. Из этого смешения происходят все недоразумения об искусстве;
человек с животной точки зрения судит об искусстве человеческом или об искусстве,
противодействующем человеческим целям, и т. п. в разных перемещениях. [...]

Думал еще: то, что только с сильными, идеальными стремлениями люди могут низко падать
нравственно. Только птица с крыльями может стремглав броситься вниз с дерева или крыши.
Сознание силы подъема духовного - крыльев.
Еще думал: увидал Ваксу, собаку, изуродованного, безногого, и хотел прогнать его, но потом
стыдно стало. Он болен, некрасив, уродлив, за это его гнать. Но красота влечет к себе, уродство
отталкивает. Что же это значит? Значит ли то, что надо искать красоту и избегать уродства? Нет.
Это значит то, что надо искать того, что дает своим последствием красоту, и избегать того, что дает
своим последствием уродство: искать добра, помощи, служения существам и людям, избегать
того, что делает зло существам и людям. А последствие будет красота. Если все будут добры, все
будет красиво. Уродство есть указание греха, красота - указание безгрешности - природа, дети. От
этого в искусстве поставление целью его красоты - ложно.

". Я ослабел, и мой светик любви, который так радостно освещал мою жизнь, начал затемняться.
Не надо забывать, что не в делах этого мира жизнь, а только в этом свете. И я как будто вспомнил.
[...]

1) Теперь люди носятся с теорией искусства - ставя идеалом его одни красоту, другие - полезность,
третьи - игру. Вся путаница происходит оттого, что люди хотят продолжать считать идеалом то, что
уже пережито и перестало быть им. Таковы - полезность и красота. Искусство есть умение
изображать то, что должно быть, то, к чему должны стремиться все люди, то, что дает людям
наибольшее благо. Изобразить это можно только образами. Таких идеалов человечество
пережило два и теперь живет для третьего. Прежде всего полезность: и все полезное было
произведением искусства, так оно и считалось; потом прекрасное и теперь доброе, хорошее,
нравственное. Путаница происходит оттого, что хотят пережитое поставить опять идеалом, как бы
взрослых заставить играть в куклы или лошадки. Надо бы сказать это ясно и кратко. [...]

Нынче умер Павел, сапожник. Все спрашивал жену: Не заходили за мной? И все прислушивался к
окнам. А ночью вскрикнул: Идут. Сейчас. И умер. Только старикам, как мне, заметна эта краткость,
временность жизни. Это так ясно, когда один за другим вокруг тебя исчезают люди. Только
удивляешься, что сам все еще держишься. И стоит ли того (хоть только с этой точки зрения),
появившись на такой короткий промежуток времени, в этот короткий промежуток наврать,
напутать и наделать глупости. Точно, как актер, у которого только одна короткая сцена, который
долго готовился к этой сцене, одет, гримирован, и вдруг выйдет и соврет, осрамится сам и
испортит всю пьесу.

1895

Служба, торговля, хозяйство, даже филантропия не совпадают с делом жизни: служением царству
божию, то есть содействию вечному прогрессу.

Жизнь истинная - в движении вперед, в улучшении себя и улучшении жизни мира через
улучшение других людей. Все, что не ведет к этому, не жизнь, тем более то, что препятствует
этому.

1) Сумасшествие это эгоизм, или наоборот: эгоизм, т. с. жизнь для себя, для одной своей
личности, есть сумасшествие. (Хочется сказать, что другого сумасшествия нот, но еще не знаю,
правда ли.) Человек так сотворен, что он не может жить один, так же как не могут жить одни
пчелы; в него вложена потребность служения другим. Если вложена, т. е. естественна ему
потребность служения, то положена и естественна потребность быть услуживаемым, eire servi.
Если человек лишится второй, т. е. потребности пользоваться услугами людей, он сумасшедший,
паралич мозга, меланхолия; если он лишится первой потребности служить другим, он
сумасшедший всех самых разнообразных сортов сумасшествий, из котор 1000 ых самый
характерный мания величия.

Самое большое количество сумасшедших это сумасшедшие второго рода - те, которые лишились
потребности служить другим - сумасшествие эгоизма, как я это и сказал сначала. [...] Такие
сумасшедшие: все составители богатств, честолюбцы гражданские и военные.

Нынче 26 - ночь. 1895. Москва. Похоронили Ванечку. Ужасное - нет, не ужасное, а великое
душевное событие. Благодарю тебя, отец. Благодарю тебя.

Нынче 12 марта 95. Москва. Так много перечувствовано, передумано, пережито за это время, что
не знаю, что писать. Смерть Ванечки была для меня, как смерть Николеньки, нет, в гораздо
большей степени, проявление бога, привлечение к нему. И потому не только не могу сказать,
чтобы это было грустное, тяжелое событие, но прямо говорю, что это (радостное) - не радостное,
это дурное слово, но милосердное от бога, распутывающее ложь жизни, приближающее к нему
событие.

[...] 8) Несколько дней после смерти Ванечки, когда во мне стала ослабевать любовь (то, что дал
мне через Ванечкину жизнь и смерть бог, никогда не уничтожится), я думал, что хорошо
поддерживать в себе любовь тем, чтобы во всех людях видеть детей - представлять их себе
такими, какими они были [в] 7 лет. Я могу делать это. И это хорошо.

10) С особенной новой силой понял, что жизнь моя и всех только служение, а не имеет цели в
самой себе.

[...] 2) Ездил с девочками - Саша и Н. Мартынова - в театр, и, возвращаясь оттуда, они стали
говорить про то, какой будет скоро матерьяльный прогресс, как - электричество и т. п. И мне
жалко их стало, и я им стал говорить, что я жду и мечтаю, и не только мечтаю, но и стараюсь, о
другом единственно важном прогрессе - не электричества и летанья по воздуху, а о прогрессе
братства, единения, любви, установления царства божия на земле. Они поняли, и я сказал им, что
жизнь только в том и состоит, чтобы служить приближению, осуществлению этого царства божия.
Они поняли и поверили. Серьезные люди - дети, "их же есть царство божие". Нынче читал еще
мечтания какого-то американца о том, как хорошо будут устроены улицы и дороги и т. п. в 2000
году, и мысли нет у этих диких ученых о том, в чем прогресс. И намека нет. А говорят, что
уничтожится война только потому, что она мешает матерьяльному прогрессу.

1) Часто тратишь свои душевные силы бесполезно. Это грех. Силы эти даны на служение. Только
на это они и должны быть расходуемы. А то из приличия, из тщеславия, из апатии тратишься так,
что не остается сил и времени на служение.

2) Не надо смешивать: тщеславия с славолюбием и еще менее желанием любви любвелюбием.


Первое - это желание отличиться перед другими ничтожными, даже иногда дурными делами,
второе - это желание быть восхваляемым за полезное и доброе, третье - это желание быть
любимым. Первое: хорошо танцевать, второе - прослыть между людьми добрым, умным, третье -
видеть выражение любви людей. Первое - дурное, второе - лучше, что бы ни было, третье -
законно. [...]
Читал вчера об Ибсене, что он говорит, что, отрекшись от плотской любви, застынешь, что она
приведет к истинной. Какое заблуждение! Только отрекшись от нее или пока не знаешь ее,
знаешь истинное умиление любви.

. Благодарю бога, до сих пор не забывал ни с С 1000 оней, ни с детьми того, что отношение не с
людьми, а с богом.

4) Наука, искусство - все прекрасно, но только при братской жизни они будут другие. А то, чтобы
была братская жизнь, нужнее того, чтобы наука и искусство оставались такими, какими они
теперь.

5) Любовь настоящая только та, предмет которой непривлекателен.

12 июля 95. Ясная Поляна. За это время приехал Страхов. Я очень рад ему. Я писал Веселитской,
что, когда мы знаем, что человек приговорен к смерти, мы добры к нему - любим. Как же мы
можем кого-нибудь не любить, когда знаем, что все приговорены. Он - удивительное дело - не
знает своего положения.

2) Сколько раз замечал: вы относитесь к человеку с обычным презрением, не как к человеку, он не


недоволен вами, не имеет к вам враждебного чувства; но только войдите с ним в немного
человеческие отношения, не отдавшись ему совсем и серьезно, и он возненавидит вас.

2) Матерьяльный мир подлежит закону борьбы за существование, ему подлежим и мы, как
матерьяльные существа. Но, кроме нашего матерьяльного существования, мы сознаем в себе еще
и другое, не только независимое от закона борьбы начало, но противуположное ему начало
любви. Проявление в нас этого начала есть то, что мы называем свободой воли.

1) Вот кто настоящая волшебница - это любовь. Стоит полюбить, и то, что полюбил, становится
прекрасным. Как только сделать, чтобы полюбить, чтоб все любить? Не по хорошу мил, а по милу
хорош. Как сделать? Одно знаю:

не мешать любви соблазнами и, главное, любить любовь, знать, что в ней только жизнь, что без
нее страданье.

думал о том, что надо не на словах, а на деле жить не для себя и для людей, а для бога. А чтобы
действительно так жить, надо приучать себя к этому, как приучаешь себя жить для себя, потом для
любимых людей. Правда, будет сначала неловко, не будет простоты, естественности, будешь
срываться, но потом привыкнешь и будешь жить так, не думая. Буду стараться. Нарочно записал,
чтобы заметить, что будет через месяц. Станешь писать, говорить, работать, есть, спать даже, и все
можно делать для себя и для бога. И если приучиться делать только для бога, какое спокойствие и
сила! [...]

Пока человек не сознает себя, он не знает, живет ли он или нет, и потому не живет. Когда же он
сознает себя живущим, он невольно задает себе вопрос: зачем он живет. Задав же себе этот
вопрос, он ищет на него ответа, найдя же ответ, он не успокаивается до тех пор, пока не делает
того, для чего он живет.

! 2) То, что я видел нынче во сне, что меня прибили по лицу, и я стыжусь, что не вызвал на дуэль, а
потом соображаю, что я могу не вызывать, так как это доказывает мою последовательность -
непротивлен 1000 ия. Вообще соображения во сне бывают только самые низменные. Вот во сне
действует ум, а разум, сила нравственного движения отсутствует.

Получил итальянскую книгу. О преподавании христианства в школе. Прекрасна мысль о том, что
преподавать религию есть насилие - тот соблазн детей, про который говорил Христос. Какое право
имеем мы преподавать то, что оспариваемо огромным большинством. Троицу, чудеса Будды,
Магомета, Христа? Одно, что мы можем преподавать и должны, это нравственное учение.
Прекрасная мысль.

2) Записано так: как только разум откинет соблазны, т. е. благо низшего порядка, так человек
неизбежно начинает стремиться к истинному благу, т. е. к любви. Постараюсь выразить точнее.

Пока человек живет животной жизнью (в детстве всегда), у него только один путь. Но как только в
нем проснулся разум, сознание своего существования, у него всегда два пути: либо подчинять
свою животную природу разуму, либо разум заставить служить животной. Соблазны состоят, в
том, чтобы заставить служить разум животной природе. Если человек подчинит свою животную
природу разуму, откинет соблазны, то разум откроет человеку другой, единственный путь, и
человек будет стремиться к нему.

[...] 4) Неделание важнее, чем - чем я сам думал - думают. В минуты упадка духа не заставляй себя
делать. Только хуже: и испортишь прежде сделанное и помешаешь тому, что сделал бы после. В
минуты энергии удерживай себя, чтобы иметь силы направить.

[...] 7) Часто меня поражали уверенные, красивые, внушительные интонации людей, говоривших
глупости. Теперь я знаю, что чем внушительнее, импозантнее и звуки и зрелища, тем пустее и
ничтожнее.

2) У всякого искусства есть два отступления от пути. пошлость и искусственность. Между обеими
только узкий путь. И узкий путь этот определяется порывом. Есть порыв и направление, то
минуешь обе опасности. Из двух страшнее: искусственность.

Я лег заснуть, но не мог заснуть, и так ясно, ярко представилось мне такое понимание жизни, при
котором мы бы чувствовали себя путниками. Перед нами одна станция в знакомых, одних и тех
же условиях. Как же можно пройти эту станцию иначе, как бодро, весело, дружелюбно, совокупно
деятельно, не огорчаясь тому, что сам уходишь или другие прежде тебя уходят туда, где опять
будем все еще больше вместе.
Тогда думал я то, что есть искусство, как верно определяют его, происшедшее от игры, от
потребности всякого существа играть. Игра теленка прыжки, игра человека - симфония, картина,
поэма, роман. Это одно искусство искусство и играть и придумывать новые игры - исполнять
старое и сочинять. Это дело хорошее, полезное и ценное, потому что увеличивает радости
человека. Но понятно, что заниматься игрою можно только тогда, когда сыт. Так и общество
может заниматься искусством только тогда, когда все члены его сыты. И пока все члены не сыты,
не может быть настоящего искусства. А будет искусство пресыщенных - уродливое и искусство
голодных - грубое, жалкое; как оно и есть. И потому в этом первом роде искусства-игры ценно
только то искусство, которое доступно всем, увеличивает радости всех. Если оно таково, то оно не
дурное дело, в особенности если оно не требует увеличения труда угнетенных, как это происходит
теперь. (Можно бы и нужно бы лучше выразить.)

Искусство только одно и состоит в том, чтобы увеличивать радости безгрешные общие, доступные
всем - благо человека. Хорошее здание, веселая картина, песня, сказка дает небольшое благо,
возбуждение религиозного чувства любви к добру, производимое драмой, картиной, пением,
дает большое благо.

[...] 20) Главная цель искусства, если есть искусство и есть у него цель, та, чтобы проявить,
высказать правду о душе человека, высказать такие тайны, которые нельзя высказать простым
словом. От этого и искусство. Искусство есть микроскоп, который наводит художник на тайны
своей души и показывает эти общие всем тайны людям.

1) Очень важное об искусстве:, что такое красота? Красота - то, что мы любим. Не по хорошу мил, а
по милу хорош. Вот в том и вопрос, почему мил? Почему мы любим? А говорить, что мы любим
потому, что красиво, это все равно, что говорить, что мы дышим потому, что воздух приятен. Мы
находим воздух приятным потому, что нам нужно дышать. И так же находим красоту потому, что
нам нужно любить: и кто не умеет видеть красоту духовную, видит хоть телесную и любит.

Вспомнил нашу в Ясной Поляне неумолкаемую в четыре фортепьяно музыку, и так ясно стало, что
все это: и романы, и стихи, и музыка не искусство, как нечто важное и нужное людям вообще, а
баловство грабителей, паразитов, ничего не имеющих общего с жизнью: романы, повести 1000 о
том, как пакостно влюбляются, стихи о том же или о том, как томятся от скуки. О том же и музыка.
А жизнь, вся жизнь кипит своими вопросами о пище, размещении, труде, о вере, об отношении
людей... Стыдно, гадко. Помоги мне, отец, разъяснением этой лжи послужить тебе.

9) Еду от Чертковых 5 июля. Вечер и красота, счастье, благо на всем. А в мире людей? Жадность,
злоба, зависть, жестокость, похоть, разврат. [Вымарано 5 - 6 слов] Когда будет в людях то же, что в
природе? Там борьба, но честная, простая, красивая. А тут подлая. Я знаю ее и ненавижу, потому
что сам человек. (Не вышло.) [...]

Вчера шел в Бабурине и невольно (скорее избегал, чем искал) встретил 80-летнего Акима
пашущим, Яремичеву бабу, у которой в дворе нет шубы и один кафтан, потом Марью, у которой
муж замерз и некому рожь свозить, и морит ребенка, и Трофим, и Халявка, и муж и жена умирали,
и дети их. А мы Бетховена разбираем, и молился, чтобы он избавил меня от этой жизни. И опять
молюсь, кричу от боли. Запутался, завяз, сам не могу, но ненавижу себя и свою жизнь.

15) Свободен только тот, кому никто и ничто не может помешать сделать то, что он хочет. Такое
дело есть только одно: любить.
[...] 17) Эстетическое наслаждение есть наслаждение низшего порядка. И потому высшее
эстетическое наслаждение оставляет неудовлетворенность. Даже, чем выше эстетическое
наслаждение, тем большую оно оставляет неудовлетворенность. Все хочется чего-то еще и еще. И
без конца. Полное удовлетворение дает только нравственное благо. Тут полное удовл 1000
етворение - дальше ничего не хочется и не нужно.

. Идеал всякого искусства, к которому оно должно стремиться, это общедоступность, а они,
особенно теперь музыка, лезет в утонченность.

7) Главное же, что хотелось бы сказать об искусстве, это то, что его нет в том смысле какого-то
великого проявления человеческого духа, в каком его понимают теперь. Есть забава, состоящая в
красоте построек, в изваянии фигур, в изображении предметов, в пляске, в пении, в игре на
разных инструментах, в стихах, в баснях, сказках, но все это только забава, а не важное дело,
которому можно сознательно посвящать свои силы. Так всегда и понимал и понимает это
рабочий, неиспорченный народ. И всякий человек, не удалившийся от труда и жизни, не может
смотреть на это иначе. Надо бы, надо бы высказать это. Сколько зла от этой важности,
приписываемой паразитами общества своим забавам!

Нельзя говорить про произведение искусства: вы не понимаете еще. Если не понимают, значит,
произведение искусства не хорошо, потому что задача его в том, чтобы сделать понятным то, что
непонятно.

Не переставая думаю об искусстве и об искушениях или соблазнах, затемняющих ум, и вижу, что к
их разряду принадлежит искусство, но не знаю, как разъяснить. Очень, очень это занимает меня.
Засыпаю и просыпаюсь с этой мыслью и до сих пор не пришел к решению. [...]

Эстетика есть выражение этики, то есть по-русски: искусство выражает те чувства, которые
испытывает художник. Если чувства хорошие, высокие, то и искусство будет хорошее, высокое, и
наоборот. Если художник нравственный человек, то и искусство его будет нравственным, и
наоборот. (Ничего не вышло.)

3) Искусство, становясь все более и более исключительным, удовлетворяя все меньшему и


меньшему кружку людей, становясь все более и более эгоистичным, дошло до безумия - так как
сумасшествие есть только дошедший до последней степени эгоизм. Искусство дошло до крайней
степени эгоизма и сошло с ума.

1) Приводят в доказательство того, что искусство хорошо, то, что оно производит на меня большое
впечатление. Да кто ты? На декадентов производят сильное впечатление их произведения. Ты
говоришь, что они испорчены. А Бетховен, не производящий впечатления на рабочего человека,
производит такое впечатление на тебя только потому, что ты испорчен. Кто же прав? Какая
музыка несомненна по своему достоинству? А та, которая производит впечатление и на
декадента, и на тебя, и на рабочего человека: простая, понятная, народная музыка.

10) Вера в авторитеты делает то, что ошибки авторитетов берутся за образцы.

11) Говорят, музыка усиливает впечатление слов в арии, песне. Неправда. Музыка перегоняет бог
знает насколько впечатление слов. Ария Баха. Какие слова могут с ней тягаться во время ее
воспроизведения. Другое дело слова сами по себе. На какую музыку ни положи Нагорную
проповедь, музыка останется далеко позади, когда вникнул в слова. Crucifixe Фора. Музыка жалка
подле слов. Совсем два разных чувства - и несовместимые. В песне они сходятся только потому,
что слова дают тон. Неточно. Об этом в другом месте.

1897

[...] 2) (К "Запискам сумасшедшего" или к драме.) Отчаяние от безумия и бедственности жизни.


Спасение от этого отчаяния в признании бога и сыновности своей ему. Признание сыновности есть
признание братства. Признание братства людей и жестокий, зверский, оправдываемый людьми
небратский склад жизни неизбежно приводит к признанию сумасшедшим себя или всего мира.
[...]

9) Если искусства цель не добро, а наслаждение, то и распределение искусства буд 1000 ет иное.
Если цель его - добро, то оно неизбежно распространится на наибольшее число людей; если цель
его наслаждение, то оно сосредоточится в малом числе. (Неточно и еще неясно.)

10) Искусство есть (я написал пища) - но лучше сказать сон, необходимый для поддержания
духовной жизни. Сон полезен, необходим после труда, но сон искусственный вреден - не
освежает, не ободряет, но ослабляет.

6) Мы совершенно ложно приписываем ум и доброту таланту, так же, как и красоте. В этом
большой самообман.

1) Нет большей причины заблуждений и путаницы понятий, самых неожиданных и иначе


необъяснимых, как признавание авторитетов - то есть непогрешимой истинности или красоты лиц,
книг, произведений искусства. Тысячу раз прав Мэтью Арнольд, что дело критики в том, что 1000
бы выделять из всего того, что написано и сделано, хорошее от дурного и преимущественно
дурного из среды того, что признано прекрасным, и хорошего из того, что признано плохим или
вовсе не признано.

Самый резкий пример такого заблуждения и страшных последствий этого, задержавших на века
движение вперед христианского человечества, это авторитет священного писания и Евангелий.
Сколько самых неожиданных, иногда нужных для своего оправдания, иногда ни на что не нужных
и удивительных, наговорено и написано на тексты священного писания, иногда самые глупые или
даже дурные. Вместо того чтобы сказать: а вот это очень глупо и, вероятно, или приписано
Моисею, Исайе, Христу, или переврано, начинаются рассуждения, объяснения, нелепые, которые
никогда бы не появлялись на свет, если бы не было этих нелепых стихов, а они не признавались
бы вперед священными и потому разумными. Стоит только вспомнить нелепый Апокалипсис. То
же самое с греческими трагиками, Вергилием, Шекспиром, Гете, Бахом, Бетховеном, Рафаэлем и
новыми авторитетами.

Вы скажете: вы живете так, как живете, для детей. Зачем? Зачем воспитать еще поколение таких
же обманутых рабов, не знающих, зачем они живут, и живущих такою нерадостною жизнью?
5) (К воззванию.) Мы так запутаны, что каждый шаг в жизни есть участие в зле: в насилии, в
угнетении. Не надо отчаиваться; а медленно распутываться из тех сетей, в которые мы пойманы,
не рваться (этим хуже запутаешься), а осторожно распутывать. [...]

7) Как хорошо бы было, если бы мы могли с тем же вниманием жить, делать дело жизни, главное,
общение между людьми, с тем же вниманием, с которым мы играем в шахматы, читаем ноты и т.
п.

[...] 13) Как только неприятное чувство к человеку, так значит, ты чего-то не знаешь, а тебе нужно
узнать; нужно узнать мотивы того поступка, который неприятен тебе. А как только ясно понял
мотивы, то сердиться можно так же мало, как на падающий камень.

2) Еще думал нынче же совсем неожиданно о прелести - именно прелести зарождающейся


любви, когда на фоне веселых, приятных, милых отношений начинает вдруг блестеть эта
звездочка. Это вроде того, как пахнувший вдруг запах липы или начинающая падать тень от
месяца. Еще нет полного цвета, нет ясной тени и света, но есть радость и страх нового,
обаятельного. Хорошо это, но только тогда, когда в первый и последний раз.

Нынче ночью думал о том моем старинном тройном рецепте против горя и обиды: 1) подумать о
том, как это будет неважно через 10, 20 лет, как теперь стало неважно то, что мучало 10, 20 лет
тому назад; 2) вспомнить, что сам делал, вспомнить такие дела, которые не лучше тех, которые
тебя огорчают. 3) Подумать о том, в сто раз худшем, что могло бы быть. Можно прибавить к этому
еще то, чтобы вдуматься в положение, в душу огорчающего тебя человека, понять, что он не
может поступать иначе.

1) Нам всегда кажется, что нас любят за то, что мы хороши. А не догадываемся, что любят нас
оттого, что хороши те, кто нас любит. Заметить это можно, если послушать то, что говорит тот
жалкий и отвратительный и тщеславный человек, которого вы с великим усилием над собой
пожалели: он говорит, что он так хорош, что вы и не могли поступить иначе. То же и когда тебя
любят.

Konchil “iskusstvo”

Получены угрожающие убийством письма. Жалко, что есть ненавидящие меня люди, но мало
интересует и совсем не беспокоит. Записал кое-что. [...]

1898

1) Все мы думаем, что наша обязанность, призвание - это делать разные дела: воспитать детей,
нажить состояние, написать книгу, открыть закон в науке и т. п., а дело у всех нас только одно:
делать свою жизнь, сделать так, чтобы жизнь была цельным, разумным, хорошим делом. [...]

8) Стал соображать о столовых, о покупке муки, о деньгах, и так нечисто, грустно стало на душе.
Область денежная, то есть всякого рода упот 1000 ребление денег, есть грех. Я взял деньги и
взялся употреблять их только для того, чтобы иметь повод уехать из Москвы. И поступил дурно.

Чудесная мысль моя была три вопроса: какое время важнее всего? какой человек? и какое
дело? Время сейчас, сию минуту, человек тот, с которым сейчас имеешь дело, и дело то, чтобы
спасти свою душу, то есть делать дело любви. [...]
Только одно, одно настоящее дело нам задано: жить любовно с братьями, со всеми - нужно
отрешение от себя. Писал об этом друзьям и буду для себя стараться. 2) Мне бывает особенно
неприятно, когда люди, мало жившие и думавшие, мне не верят и, не понимая меня, спорят в
вопросах нравственных. Это от того же, от чего ветеринару было бы досадно, если бы с ним
спорили люди, не сведущие в его искусстве. Разница только в том, что ветеринарное, поварское,
самоварное, какое хотите искусство или знание признается искусством или знанием, в котором
компетентны только изучавшие эту область; в деле же нравственности все считают себя
компетентными, потому что каждому нужно оправдывать свою жизнь, а жизнь оправдывается
только теориями нравственности. И каждый составляет себе их.

Только одно, одно настоящее дело нам задано: жить любовно с братьями, со всеми - нужно
отрешение от себя. Писал об этом друзьям и буду для себя стараться. [...]

3) Я часто думал о влюблении, о хорошем, идеальном, исключающем всякую чувственность -


влюблении, и не мог найти ему место и значение. А место и назначение это очень ясное и
определенное; оно в том, чтобы облегчать борьбу похоти с целомудрием. Влюбление должно у
юношей, не могущих выдержать полного целомудрия, предшествовать браку и избавить юношей
в самые критические годы от 16 до 20 и больше лет от мучительной борьбы. Тут и место
влюблению. Когда же оно врывается в жизнь людей после брака, оно неуместно и отвратительно.

1) Помыслы ведут к мечтаниям, мечтания к страстям, страсти к бесам. (Из "Добротолюбия

2) Эстетическое наслаждение, получаемое от природы, доступно всем. Все различно


воспринимают его, но не на всех оно действует, так же должно действовать и искусство.

[...] 4) К "Отцу Сергию". Один хорош - с людьми падает. [...]

[...] 2) Есть два приема деятельностей людских, и по тому, какого из этих двух родов
деятельностей они преимущественно держатся, и два рода людей: одни употребляют свой разум
на то, чтобы узнать, что хорошо и что дурно, и поступают сообразно этому знанию; другие
поступают, как им хочется, и потом уже употребляют свой разум на то, чтобы доказать, что то, что
они сделали, хорошо, а чего не сделали, дурно.

[...] 5) Ты хочешь служить человечеству? Хорошо. То, что ты хотел сделать, сделает другой.
Доволен ли ты? Нет, недоволен потому, что важно для меня не то, что сделается, а то, что я
сделаю, то, что сделаю свое дело. Лучшее доказательство, что дело не в деле, а в своем движении
к. добру.

8) Человек отдается иллюзии эгоизма, живет для себя и страдает. Стоит ему начать жить для
других, и страдание облегчается, и получается лучшее благо мира: любовь людей.

9) Как отучают себя от куренья, от дурных привычек, так можно и должно отучать себя от эгоизма.
Захочешь увеличить свое удовольствие, захочешь выставить себя, вызвать любовь других,
остановись. Если нечего делать для других или не хочется ничего делать, не делай ничего, но
только не делай для себя.
[...] 2) Жить для других кажется трудно так же, как кажется трудно работать. Но как и в работе, за
заботу о других может быть лучшая награда: любовь других. Может и не быть. Тогда как в работе
награда внутренняя: наработался, устал и хорошо.

[...] 9) Смотришь на людей, целующих икону, подлезающих под нее, обожающих и боящихся ее.
Если людей могли обмануть так, то нет обмана, на который бы они не поддались.

Так с разными вариациями разговор приходил все к тому же. Она старалась показать, что чувство
это очень неважное, и потому не может быть осуждаемо, и нет причин бороться с ним. Я все
время возвращался к тому, что если в душе чувство признается хорошим, то от него нет
избавления и нет избавления от тех сотен тысяч мелочных поступков, которые вытекают из этого
чувства и поддерживают его.

О. Ну что же будет, если я признаю чувство дурным?

Я. То, что ты будешь бороться с ним, будешь избегать всего того, что поддерживает его. Будешь
уничтожать все то, что было связано с ним.

1899

[...] 3) Искусство наше есть то же, что соус к пище. Если есть один соус вкусно, но не будешь сыт и
испортишь желудок.

[...] 17) Нам кажется, что настоящая работа - это работа над чем-нибудь внешним - производить,
собирать что-нибудь: имущество, дом, скот, плоды, а работать над своей душой - это так,
фантазия, а между тем всякая другая, кроме как работа над своей душой, усвоение привычек
добра, всякая другая работа пустяки.

30) Будущего нет. Оно делается нами. [...] 33) Мы сердимся на обстоятельства, огорчаемся, хотим
изменять их, а все возможные обстоятельства суть не что иное, как указания того, в каких сферах,
как нужно действовать. Ты в нужде - работай, в тюрьме - думай, в богатстве - освобождайся... и т.
п.

[...] 3) Я сорвал цветок и бросил. Их так много, что не жалко. Мы не ценим этой неподражаемой
красоты живых существ и губим их, не жалея - не только растения, но животных, людей. Их так
много. Культура - цивилизация есть не что иное, как загубление этих красот и заменение их. Чем
же? Трактиром, театром...

[...] 5) Дороже всего на свете добрые отношения между людьми, а устанавливаются эти
отношения не вследствие разговоров - напротив, от разговоров портятся. Говорить как можно
меньше, и в особенности с теми людьми, с которыми хочешь быть в хороших отношениях.

1900

1) Нельзя быть достаточно осторожным в поощрении в себе тщеславия - любви к похвале. Если бы
враг хотел погубить человека, то вернее чем споить захвалить его. Развивается болезненная
чувствительность - при похвале, ведущая к праздному расслаблению, при порицании - к
озлоблению и унынию. Главное, увеличивает болезненность и уязвимость.
5) Видел во сне: один стоит на столбе и люди любуются им и хвалят, другой, чтобы победить,
превзойти его, пляшет на гвоздях. Третий просто добрый.

6) Искусство, поэзия: "Для берегов отчизны дальней" и т. п., живопись, в особенности музыка,
дают представление о том, что в том, откуда оно исходит, есть что-то необыкновенно хорошее,
доброе. А там ничего нет. Это только царская одежда, которая хороша только тогда, когда она
на царе жизни - добре (что-то нехорошо, но так записано).

7) ничего неприятного тебе быть не может - если неприятно, то значит, ты спутался.

1) Подошел к ломовым извозчикам и стал против головы молодого, добродушного, сильного,


косматого, вороного жеребца и понял его характер и полюбил его. И так понятно и несомненно
стало, что начало всего, первое знание, из которого исходят все другие, то, что я - отдельная
личность и другие существа - такие же.

[...] 5) Всякие внешние обязанности мешают, заслоняют важнейшие обязанности к самому себе.
Несчастные цари воспитываются и поддерживаются в признании такого огромного количества
внешних обязанностей, что не остается совсем места для обязанностей к себе. Я это заметил,
когда говорил о том, что нашему царю надо главное исполнять требования нравственности -
оказалось, что таких нет, кроме супружеской ве 1000 рности; он должен и казнить, и грабить, и
развращать. [...]

1) Сердишься иногда на людей, что они не понимают тебя, не идут за тобой и с тобой, тогда как ты
совсем рядом стоишь с ними. Это все равно, что, ходя по лабиринту (какие бывают в садах),
требовать, чтобы человек, стоящий совсем рядом с тобой, только за стенкой, шел по одному
направлению с тобой. Ему надо пройти целую версту, чтобы сойтись с тобой, и сейчас идти не
только не в одном, но в обратном направлении, чтобы сойтись с тобою. Знаешь же ты, что ему
надо идти за тобой, а не тебе за ним, только потому, что ты уж был на том месте, на котором он
стоит.

2) Каждое искусство представляет свое отдельное поле, как клетка шахматной доски. У каждого
искусства есть соприкасающееся ему искусство, как у шахматной клетки клетки соприкасающиеся.
Когда верхняя поверхность клетки использована, - чтобы работать на ней, то есть чтобы
произвести что-либо новое, надо идти глубже. Это трудно. Тогда люди захватывают
соприкасающиеся клетки и производят этой смесью нечто новое. Но смесь эта - музыки с драмой,
с живописью, лирикой, и обратно - не есть искусство, а извращение его.

[...] 4) Страшный, неразрешимый вопрос: как могут люди умные, образованные - католики,
православные - верить в нелепости церковной веры, может быть объяснен только гипнозом. В
детском возрасте и потом в минуты подавленного состояния людям внушаются идеи, и они так
крепко засаживаются, что люди потом не в силах освободиться от них. Читая прошлого года книги
о гипнозе, я не нашел в них ответа на вопрос: как освобождаться от гипноза? Я думаю, что одно
средство: нарушение связи с гипнотизатором, естественный образ жизни и главное подъем в
область духовной самодеятельности. (Zadatj vopros maharadzhu ob etom)
3) Сейчас ходил и думал: есть религия, философия, наука, поэзия, искусство большого
большинства народа:

религия, хотя и прикрытая суевериями, вера в бога - начало, в неистребимость жизни; философия
бессознательная: фатализма, матерьяльности и разумности всего существующего; поэзия сказок,
жизненных истинных событий, легенд; и искусство красоты животных, произведений труда,
вырезушек и петушков, песен, пляски. И есть религия истинного христианства: философия от
Сократа до Амиеля, поэзия: Тютчев, Мопассан - искусство (не могу найти примеров живописи) -
Шопен в некоторых произведениях, Гайдн. И есть религия, философия, поэзия, искусство толпы
культурной: религия - евангелики, Армия спасения, философия - Гегель, Дарвин, Спенсер, поэзия -
Шекспир, Дант, Ибсен. Искусство - Рафаэль, декаденты, Бах, Бетховен, Вагнер.

2) Один человек придумывает себе предлоги, чтобы спешить, не поспевать, делать торопливо,
он весь суета; другой видит во всем повод злобы, третий - во всем повод своего возвеличения,
четвертый - во всем повод печали, пятый - во всем повод любви. И все совершающиеся
события, которыми пользуются эти люди для проявления себя, - ничто, одна иллюзия; важны
же духовные свойства этих людей, их сочетания, взаимодействие. В этом одном жизнь,
истинная реальность.

6) Сейчас Саша грубо сказала. Я огорчился, а потом постарался вызвать любовь, и все прошло. Как
удивительно любовь все, все развязывает.

7) Очень важная дорогая мне мысль. Обыкновенно думают, что на культуре, как цветок, вырастает
нравственность. Как раз обратное. Культура развивается только тогда, когда нет религии и потому
нет нравственности (Греция, Рим, Москва). Вроде жирующего дерева, от которого незнающий
садовод будет ждать обильного плода оттого, что много пышных ветвей. Напротив, много пышных
ветвей оттого, что нет и не будет плода. Или толка яловая.

[...] 2) Художник для того, чтобы действовать ef7 на других, должен быть ищущим, чтоб его
произведение было исканием. Если он все нашел и все знает и учит или нарочно потешает, он не
действует. Только если он ищет, зритель, слушатель, читатель сливается с ним в поисках. [...]

1) Читал об удивительных машинах, заменяющих труд и страдания человека. Но это все равно, как
выдумать сложный аппарат, посредством которого можно сечь и убивать без труда и напряжения.
Проще не сечь и не убивать. Так и машины, производящие пиво, вино, бархат, зеркала и т. п. Вся
сложность нашей городской жизни в том, что придумают себе и приучат себя к вредным
потребностям, а потом все усилия ума употребляют на то, чтобы удовлетворять им или уменьшать
вред от удовлетворения их: вся медицина, гигиена, освещение и вся городская вредная жизнь.
Прежде, чем говорить о благе удовлетворения потребностей, надо решить, какие потребности
составляют благо. Это очень важно.

3) Когда человек ищет благо во всем, кроме любви, он все равно как во мраке ищет пути. Когда же
он познал, что благо и его и всего существующего - в любви, так солнце взошло, и он видит свой
путь и не может уже хвататься за то, что не дает ему благо. [...]
31 декабря 1900. Москва. Все не пишу и очень нравственно низок. Сейчас получил письмо от
господина, устраивающего библиотеку. Он как будто укоряет меня в корыстолюбии при продаже
моих сочинений: налог на бедных и т. п.... И мне стало ужасно обидно, что он, не зная моего
отношения к этому, подозревает, упрекает меня. Мало того, я почувствовал к нему ненависть и
был в недоумении, как поступить: молчать, сказать, чтобы обратился в склад к жене. И все было
нехорошо. Хотел подняться выше этого и не мог, до тех пор пока не догадался, что все дело в
моем отношении к нему. Надо не ненавидеть, а любить его: разъяснить ему его ошибку, ему
помочь. Да, только одна любовь развязывает все узлы.

1901

[...] 5) Мужчина должен подняться до целомудрия женщины, а не женщина, как это происходит
теперь, спуститься до распущенности мужчины.

[...] 8) Помочь нужде других можно только жертвой.

Жертва всегда тиха, легка и радостна. Люди же желают помогать, не жертвуя - через других. И для
этого всегда нужен шум и усилия, и даже страдания. И люди, пытающиеся помогать так, всегда и
хвастаются и жалуются.

[...] 6) Часто слышишь, что молодежь говорит: я не хочу жить чужим умом, я сам обдумаю. Зачем
же тебе обдумывать обдуманное. Бери готовое и иди дальше. В этом сила человечества. [...]

1) Когда ровно течет струя воды, то кажется, что она стоит. Так же кажется с жизнью своей и
общей. Но замечаешь, что струя не стоит, а течет, когда она убывает, особенно когда каплет; так
же и с жизнью.

Чудные стихи:

Зачал старинушка покряхтывать,

Зачал ..... [Многоточие в подлиннике. Должно стоять: старинушка. (Примеч. ред.)] покашливать,
Пора старинушке под холстинушку, Под холстинушку да и в могилушку. ..Что за прелесть народная
речь. И картинно, и трогательно, и серьезно.

[...] 5) Как ясно, когда стоишь на пороге смерти, что это несомненно так, что нельзя жить иначе. Ах,
как благодетельна болезнь. Она, хоть временами, указывает нам, что мы такое и в чем наше дело
жизни.

[...] 2) Как радостно замечать в себе свободные, бессознательно почти совершаемые поступки,
которые прежде были делом усилия. Ничто так не показывает роста, как заметка на стене.

Эпиктет говорит: укрепляй в себе довольство своею судьбой. С этим все победишь.

2) Любовь настоящая есть только любовь к ближнему, ровная, одинаковая для всех. Одинаково
нужно заставить себя любить тех, которых мало любишь или ненавидишь, и перестать слишком
любить тех, которых слишком любишь. Одно не дошло, другое перешло линию. От того и другого
все страдания мира. [...]
1903

1) Мы живем только тогда, когда помним о своем духовном я. А это бывает в минуты духовного
восторга или минуты борьбы духовного начала с животным.

[...] 4) Читал "Opinions sociales Anatole France'a". Как и все правоверные социалисты и поклонники
науки и потому отрицатели религии, он говорит, что не нужно милосердие, любовь, нужно только
justice [справедливость (фр.)]. Это справедливо, но для того, чтобы в действительности была
justice, нужно, чтобы в стремлении, в идеале было самоотречение, любовь. Для того, чтобы был
честный брак, нужно стремление к полному целомудрию. Для того, чтобы было истинное знание,
нужно стремиться к познанию духовного мира. (Тогда будет знание матерьяльного. А иначе будет
невежество.) Для того, чтобы было справедливое распределение услуг, надо стремиться отдать
все, ничего не беря себе. (А иначе будет грабеж чужого труда.) Для того, чтобы попасть в цель,
надо целить выше и дальше ее. Для того, чтобы подняться высоко на исполинских шагах, надо
бежать прочь от столба. [...]

1) Обыкновенно думают, что жизнь старика суживается, сходит на нет. Все зависит от того, как
смотреть на жизнь. Если смотреть на жизнь, как на матерьяльную силу, сейчас на наших глазах
видоизменяющую отношения ближайших предметов и людей, то жизнь молодого человека
представляется могущественной, а жизнь старика - ничтожной; если же смотреть на жизнь, как на
силу духовную, дающую духовное направление деятельности людей, то жизнь старика, чем он
старше, тем могущественнее изменяет огромное количество отношений предметов и людей. [...]

1) Обыкновенно меряют прогресс человечества по его техническим, научным успехам, полагая,


что цивилизация ведет к благу. Это неверно. И Руссо, и все восхищающиеся диким,
патриархальным состоянием, так же правы или так же не правы, как и те, которые восхищаются
цивилизацией. Благо людей, живущих и пользующихся самой высшей, утонченной цивилизацией,
культурой, и людей самых первобытных, диких совершенно одинаково. Увеличить благо людей
наукой цивилизацией, культурой так же невозможно, как сделать то, чтобы на водяной плоскости
вода в одном месте стояла бы выше, чем в других. Увеличение блага людей только от увел 1000
ичения любви, которая по свойству своему равняет всех людей; научные же, технические успехи
есть дело возраста, и цивилизованные люди столь же мало в своем благополучии превосходят
нецивилизованных, сколько взрослый человек превосходит в своем благополучии не взрослого.
Благо только от увеличения любви. [...]

5) Как молодости радостно сознание роста, так старости должно быть радостно сознание
распадения ограничивающих пределов.

[...] 13) Кто-то спрашивает меня: судьба ли от человека или человек от судьбы? - Чем больше
живешь духовной жизнью, тем независимее от судьбы; и наоборот.

14) В наш век существует ужасное суеверие, состоящее в том, что мы с восторгом принимаем
всякое изобретение, сокращающее труд, и считаем необходимым пользоваться им, не спрашивая
себя о том, увеличивает ли это изобретение, сокращающее труд, наше счастье, не нарушает ли
оно красоты. Мы, как баба, через силу доедающая говядину, потому что она досталась ей, хотя ей
и не хочется есть и еда наверное будет ей во вред. Железные дороги вместо пешей ходьбы,
автомобили вместо лошади, чулочные машины вместо спиц.

[...] 3) Обыкновенно думают, что прогресс в увеличении знаний, в усовершенствовании жизни, - но


это не так. Прогресс только в большем и большем уяснении ответов на основные вопросы жизни.
Истина всегда доступна человеку. Это не может быть иначе, потому что душа человека есть
божеская искра, сама истина. Дело только в том, чтобы снять с этой искры божьей (истины) все то,
что затемняет ее. Прогресс не в увеличении истины, а в освобождении ее от покровов. Истина
приобретается, как золото, не тем, что оно приращается, а тем, что отмывается от него все то, что
не золото.

1904

Все помню свое (не знаю, как ясно, коротко выразить) - свою истинную жизнь, что она в
настоящем. И очень хорошо. Стоит вспомнить, и то, что тревожило - перестает, что сердило -
перестает, что огорчало - радует. Саша идет - беспокоюсь. Да ведь это не моя жизнь. Что будет, то
хорошо. Сердит то, что Ухтомский глупо пишет, да ведь он не знает, и опять это не я в настоящем.
Из книги чужой листы пропали. Да ведь это так должно было быть. Твое дело отнестись к этому
как должно. [...]

[...] 7) Избавиться совсем от желания славы людской невозможно. Слава людская, любовь людей
не может не радовать. Надо только не искать ее, не делать ничего для нее.

1) Люди придумывают себе признаки величия: цари, полководцы, поэты. Но это все ложь.
Всякий видит насквозь, что ничего нет и царь - голый. Но мудрецы, пророки?.. Да, они нам
кажутся полезнее других людей, но все-таки они не только не велики, но ни на волос не
больше других людей. Вся их мудрость, святость, пророчество ничто в сравнении с
совершенной мудростью, святостью. И они не больше других. Величия для людей нет, есть
только исполнение, большее или меньшее исполнение или неисполнение должного. И это
хорошо. Так лучше. Ищи не величия, а должного. [...]

14) Мы не любим людей не потому, что они злы, а мы считаем их злыми потому, что не
любим их.

Помни всегда все то, что не только угрожает, но свойственно тебе: разрушение, страдания, смерти
близких, своя смерть, и ты будешь ценить всякий час свободный от всего этого, и радость жизни
будет самое естественное твое чувство. [...]

Духовно меньше хорошо, оттого что не могу привыкнуть к мысли, что моя деятельность кончена.
Надо не только примириться, но радоваться. Значит, бог не хочет

1905

1) Мы гадаем, ищем, желаем счастия, то есть таких условий, при которых нам бы было хорошо, а
между тем нам хорошо может быть только от нашего усилия побороть то, что нам нехорошо. Так
что выходит совершенно обратное того, что мы думали: то самое, что мы называем счастьем:
здоровье, богатство, слава, красота, все это - Капуи, все это ослабляет нашу энергию, устраняет
возможность или, по крайней мере, не вызывает потребность проявить усилие, то самое, что дает
истинное благо. И обратно: все, что считается несчастием, вызывает эти усилия. На этом зиждется
и то ужасное заблуждение, что внешние формы общественной жизни есть благо, и надо
устраивать их. Хочется сказать парадокс, что чем лучше формы общественной жизни, тем ниже и
умы и характеры людей (Америка до освобождения негров). Искать того, что называется
счастливыми условиями жизни: богатства, славы, здоровья, красоты, привлекательности, - это все
равно, что согреваться у печки, а не здоровым трудом на свежем воздухе.

1) Слушал политические рассуждения, споры, осуждение и вышел в другую комнату, где с гитарой
пели и смеялись. И я ясно почувствовал святость веселья. Веселье, радость - это одно из
исполнений воли бога.

[...] 3) Как нужно, нужно отвыкнуть от мысли о награде, похвал, одобрении. За все хорошее, что
мы можем сделать, нам не может быть никакой отплаты. Плата вперед получена нами такая, что с
самым большим усердием не отработаешь ее. [...]

Япония в несколько десятков лет не только сравнялась с европейскими и американскими


народами, но превзошла их в технических усовершенствованиях. Этот успех японцев в технике не
только войны, но и всех матерьяльных усовершенствований ясно показал, как дешевы эти
технические усовершенствования, то, что называется культурой. Перенять их и даже дальше
придумать ничего не стоит. Дорого, важно и трудно добрая жизнь, чистота, братство, любовь, то
самое, чему учит христианство и чем мы пренебрегли. Это нам урок.

[...] 14) Очень важное: полезно заниматься особым родом молитвы. В мыслях перебирать людей
нелюбимых, вникая в их душу и думая о них с любовью. У меня длинный список такого
поминания. И у всех есть. Это очень полезно. [...]

[...] 16) Ничто так не подвигает к добру, как сознание того, что тебя любят. Оно подвигает и тем,
что радостно быть любимым, и делаешь то, что вызывает любовь, подвигает и прямо,
непосредственно тем умилением, которое возбуждает любовь, возбуждаемая и испытываемая.

20) Сидим на дворе, обедаем десять кушаний, мороженое, лакеи, серебро, и приходят нищие, и
люди добрые продолжают есть мороженое спокойно. Удивительно!!!!

Просыпаюсь утром и спрашиваю себя: что у меня впереди? и отвечаю: ничего, кроме смерти.
Ничего не желаю. Все хорошо. Что же делать? Как же жить? Наполнять остающуюся жизнь
делами, нужными пославшему. И как легко! Как спокойно! Как свободно! Как радостно!

[...] 7) В детстве желают всего, в юности и мужестве - чего-либо одного, в старости - ничего.

8) Жизнь есть умирание. Хорошо жить - значит хорошо умирать. Постарайся хорошо умирать. [...]

И много раз думал и говорил и писал, но нынче особенно живо чувствую: когда грустно, тяжело,
стыдно, стоит только подумать, что это-то мне и нужно побороть, и все проходит, а иногда и
радостно становится.

21 сентября 1905. Ясная Поляна. Унылое состояние. Начал думать, что это оттого, что никто меня
не любит. Стал перечислять всех нелюбящих. Но вспомнил, за что меня любить? Именно не за что.
Только бы мне любить, а это их дело. И любят меня много больше, чем я того стою.
Сейчас - утро - письмо от интеллигентного сына крестьянина с ядовитым упреком, под видом
похвалы "Великому греху", что я сам не отдаю свою землю. Ужасно стало обидно. И оказалось на
пользу. Понял, что я забыл то, что живу не для доброго мнения этого корреспондента, а перед
богом. И стало легко, 1000 и даже очень. Да, никогда не забывать всю серьезность жизни.

Кто-то говорит мне: вы хороший человек? Я говорю: сказать, что я хороший человек, будет
несмирение, то есть что я не - хороший человек; сказать, что я дурной, будет рисовка. Правда в
том, что я бываю и хороший и дурной человек. Вся жизнь в том проходит, что, как гармония,
стягивается и растягивается и опять стягивается - от дурного до хорошего и опять к дурному. Быть
хорошим значит только то, чтобы желать чаще быть хорошим. И я желаю этого.

Сейчас начало нового, 1906 года. Помоги, господи, исполнять твою волю. Не для того, чтобы что-
то сделать, а только для того, чтобы делать, что должно.

1906

Думал нынче о том, что мне, старику, делать? Сил мало, они слабеют заметно. Я несколько раз в
жизни считал себя близким к смерти. И - как глупо забывал, старался забывать это - забывать что?
То, что я умру, и что во всяком случае - 5, 10, 20, 30 лет, смерть все-таки очень близка. Теперь я
уже по годам своим естественно считаю себя близким к смерти, и забывать это уже не к чему, да и
нельзя. Что же мне, старому, бессильному, делать? спрашивал я себя. И казалось, что нечего, ни
на что сил нет. И нынче так ясно понял ясный и радостный ответ. Что делать? Уже показано, что
умирать. В этом теперь, в этом и всегда оно было, мое дело. И надо сделать это дело как можно
лучше: умирать и умереть хорошо. Деле перед тобой, прекрасное и неизбежное, а ты ищешь
дела. Это мне было очень радостно. Начинаю привыкать смотреть на смерть, на умиранье не как
на конец дела, а как на самое дело.

[...] 4) Видел во сне: живет человек и работает на земле, как Робинзон или русские крестьяне, и
обстраивается, одевается, кормится с семьей. Приходят люди и говорят: дай часть твоего труда на
то, что мы считаем для тебя нужным. По какому праву? И зачем ему отдавать? (pro nalogi tak
mozhno skazatj)

[...] 2) Особенно живо и ясно понял, лежа в темноте в постели, щупая свой череп, что то, что мне
кажется крепким, как мой череп, только таким мне кажется. Вспомнил на оружейном заводе
молот, легко, мягко продавливающий в блин толщиною стальные кружки. Для существа с
органами такой же силы череп мой мягок, а есть существа, для которых паутина крепка. Гладко,
шершаво, велико, мало, даже зелено, красно, коротко, долго и т. п., все это условно. Только
скучно повторять, а надо бы всякий раз говорить: для меня. Само же по себе оно ничто. [...]

...] 5) Трудно победить дурное расположение духа и недоброжелательство к человеку, но можно.


И если хоть раз удастся, то испытаешь такую радость, что захочется испытать ее и другой раз.

[...] 13) В глубокой старости обыкновенно думают и другие и часто сами старики, что они только
доживают век. Напротив, в глубокой старости идет самая драгоценная, нужная жизнь и для
себя, и для других. Ценность жизни обратно пропорциональна в квадратах расстояния от
смерти. Хорошо бы было, если бы это понимали и сами старики, и окружающие их. [mame]
1) Можно и должно приучить себя к любовному отношению ко всем людям, ко всем живым
существам. Для этого надо не только в сношениях с людьми и животными быть добрым,
любовным, а это будет только тогда, когда обо всех, всех, всех людях будешь думать любовно, не
только о тех, с которыми живешь и с которыми встречаешься, но о тех, о ком слышишь, читаешь, о
живых и умерших. Можно приучить себя к этому. И тогда какая радость!

1) Совершенно ясно стало в последнее время, что род земледельческой жизни не есть один из
различных родов жизни, а есть жизнь, как книга - Библия, сама жизнь, единственная жизнь
человеческая, при которой только возможно проявление всех высших человеческих свойств.
Главная ошибка при устройстве человеческих обществ и такая, которая устраняет возможность
какого-нибудь разумного устройства жизни, - та, что люди хотят устроить общество без
земледельческой жизни или при таком устройстве, при котором земледельческая жизнь - только
одна и самая ничтожная форма жизни. Как прав Бондарев!

2) Удивительное дело! Стоит только рассказать, как-нибудь раскрыть людям то доброе, которое
чувствуешь, делаешь или хочешь делать, и тотчас же та внутренняя сила и радость, которую
давало это сознание добра, - исчезает. Точно как выпущенный пар из паровика. Если делаешь для
бога, то делай только для бога. Держи тайну с богом, и он поможет тебе. Как разболтал людям, он
отворачивается от тебя. "Ты, мол, сказал людям, от них и жди помощи".

17) В книгах с важностью пишут, что там, где есть права, там есть и обязанности. Какой это смелый
вздор - ложь. У человека есть только обязанности. У ЧЕЛОВЕКА ЕСТЬ ТОЛЬКО ОБЯЗАННОСТИ.

4) Умиление и восторг, которые мы испытываем от созерцания природы, это воспоминание о том


времени, когда мы были животными, деревьями, цветами, землей. Точнее: это - сознание
единства со всем, скрываемое от нас временем.

1) Эпиктет говорит: ты не сердишься на слепого за то, что он не видит... Да, но трудно не


сердиться, когда слепой уверен, что он видит, а что ты слепой, и тянет тебя в яму. Надо не идти
за ним, но все-таки сердиться незачем.

2) Чем больше служишь другим (с усилием), тем радостнее; чем больше служишь себе (без
усилия), тем тяжелее жизнь.

[...] 2) Прочел у Менделеева, что назначение, идеал человека размножение. Ужасно нелепо. Вот
глупость (не свойство, а поступок слова) последствие самоуверенности. Животные поедают друг
друга, и потому им надо размножаться, и размножение может быть идеалом кроликов. Поедание
и размножение взаимно ограничиваются. У людей же, освободившихся от поедания другими
животными, размножение ничем не может быть ограничено, кроме сознанием добра,
совершенствованием. Совершенствование включает целомудрие. Оно-то и ограничивает. Как
ужасно безнравственно и просто глупо менделеевское размножение. Ведь если люди выдумают
химическую пищу, то размножение все-таки дойдет до того, что будут стоять плечо с плечом.
Поедание и размножение животных есть экилибри [равновесие (от фр. - equilibre)],
устанавливаемый в области эгоистической телесной жизни. В области духовной жизни - любовь,
приручение и целомудрие.

[...] 5) Записано так, после очень тяжелого настроения: Уж очень отвратительна наша жизнь:
развлекаются, лечатся, едут куда-то, учатся чему-то, спорят, заботятся о том, до чего нет дела, а
жизни нет, потому что обязанностей нет. Ужасно!!!! Все чаще и чаще чувствую это.

6) Ходил гулять. Чудное осеннее утро, тихо, тепло, зеленя, запах листа. И люди вместо этой чудной
природы, с полями, лесами, подои, птицами, зверями, устраивают себе в городах другую,
искусственную природу, с заводскими трубами, дворцами, локомобилями, фонографами...
Ужасно, и никак не поправишь...

7) Очень важное. Люди нашего времени гордятся своей наукой. То, что они гордятся так ею, лучше
всего показывает то, что она ложная. Истинная наука тем и познается, или, скорее, несомненный
признак истинной науки - сознание ничтожности того, что знаешь, в сравнении с тем, что
раскрывается. А что наука ложная, в этом нет никакого сомнения. Не в том, что то, что она
исследует, неверно, а в том, что это не нужно: некоторое относительно, в сравнении с тем, что
важно и не исследовано, а многое и совсем не нужно. И я твердо уверен, что люди поймут это и
начнут разрабатывать единую истинную и нужную науку, которая теперь в загоне - НАУКУ О ТОМ,
КАК ЖИТЬ.

[...] 11) Хотел написать о перенаселении и спасении от него в свойственном разумному человеку
целомудрии.

10) (Очень важное.) Я по старой привычке ожидаю событий извне, своего здоровья, и близких
людей, и событий, и успеха. И все это не только глупо, но вредно. Перестань только думать,
заботиться о внешнем, и ты невольно перенесешь все силы жизни на внутреннее, а оно одно
нужно и одно в твоей власти.

5) Братство, равенство, свобода - бессмыслица, когда они понимаются, как требования внешней
формы жизни. От этого-то и была прибавка: "ou la mort" [или смерть (фр.)]. Все три состояния -
последствия свойств человека: братство это любовь. Только если мы будем любить друг друга,
будет братство между людьми. Равенство - это смирение. Только если мы будем не
превозноситься, а считать себя шике всех, мы все будем равны. Свобода - это исполнение общего
всем закона бога. Только исполняя закон бога, мы все наверно будем свободны. (Хорошо.)

[...] 28) Как трудно различить, служишь ли людям для их блага (ради внутреннего стремления
любви), или для благодарности, похвалы от них. Поверка одна: будешь ли делать то же, зная, что
никто не узнает. При каждом поступке не животного побуждения, спроси: для кого?

30) Человеку свойственно стремиться к увеличению. Это может быть увеличение количества
рублей, картин, лошадей, увеличение чинов, мускулов, знаний, а увеличение одно только нужно:
увеличение доброты. [...]

1907
[...] 6) Ошибаюсь или нет, но мне кажется, что только теперь - хороши ли, дурны ли? - но созрели
плоды на моем дереве.

[...] 11) Не хотелось бы умереть, не выразив того, что нынче особенно ясно чувствовал и понимал.
Смешно писать такую всем известную истину в конце жизни, а истина эта для меня, как я ее
теперь понимаю, скорее, чувствую, представляется совершенно новой. Истина эта в том, что надо
всех любить и всю жизнь строить так, чтобы можно было всех любить.

2 февраля 1907. Ясная Поляна. Не писал больше полмесяца. Был нездоров - и теперь не
поправился вполне. Вчера было письмо от сына Льва, очень тяжелое. Я прочел только начало и
бросил. Я написал было ответ серебряных слов, но, успокоившись, предпочел золотые. Ездил
верхом и только тогда опомнился. Именно на эти-то случаи и нужна любовь к богу - добру,
правде, и если не любовь, то не нелюбовь к 1000 людям. Удивительное и жалостливое дело - он
страдает завистью ко мне, переходящей в ненависть. Да и этому можно и должно радоваться, как
духовному упражнению. Но мне оно еще не под силу, и я вчера был очень плох - долго не мог (да
и теперь едва ли вполне) побороть недоброго чувства, осуждения к нему. Соблазн тут тот, что мне
кажется главным то, что он мешает мне заниматься моими "важными делами". А я забываю, что
важнее того, чтобы уметь добром платить за зло, ничего нет. Заботиться о том, чтобы исправить
его, даже помочь ему, нельзя и не нужно. Одно нужно: не чувствовать к нему недоброго чувства,
вызвать простое, независимое от его поступков доброжелательство. И это я, к счастию, сейчас, но
только сейчас (после 24 часов) испытываю.

[...] 18) Почему мы стремимся вперед, все вперед? - потому что жизнь только в раскрытии.

[...] 13) Как должно бы быть мучительно тем, у кого много денег. У них много просят, и как им
разоб 1000 рать, кому дать? Одно средство - отдать все.

14) Себя забыть хорошо бы, да нельзя, и потому надо хоть равнять: поступать с другими, как
хочешь, чтоб поступали с тобой.

[...] 22) Живут истинной жизнью только старики и дети, свободные от половой похоти. Остальные
только завод для продолжения животных. Оттого так отвратителен разврат в стариках и детях. А
люди думают, что вся поэзия только в половой жизни. Вся истинная поэзия всегда вне ее. [...]

[...] 20) Читал письмо Веригина и подумал об ужасном вреде осуждения. Да, лучше 100 раз
ошибиться, считая дурного за хорошего, чем один раз разлюбить одного.

Сейчас после обеда и урока с детьми, - пришли только двое, - сидел один и думал, что только
теперь совершенно, вполне предаюсь воле бога. Будь что будет. Нечего ни желать сделать какое-
либо дело: написать закон божий для детей, ни что бы то ни было, а совершенно 1000 отдаться
ему, соблюдая только в себе любовь к нему в себе и людях...

4) Можно любить всякого человека. Только, чтобы любить так человека, надо любить его не за
что-нибудь, а ни за что. Только начни любить так - и найдешь, за что.

[...] 4) Какая обворожительная черта лица - прелесть улыбки!

. Думал о том, как вредно писать статьи, составлять статьи, а не излагать мысли, чувства, как они
приходят.
[...] 10) Все страсти - только преувеличение естественных влечений законных: 1) тщеславие -
желание знать, чего хотят от нас люди; 2) скупость бережливость чужих трудов; 3) любострастие -
исполнение закона продолжения рода; 4) [гордость - ] сознание своей божественности; 5) злоба,
ненависть к людям - ненависть к злу.

1) Как хорошо быть виноватым, униженным и уметь не огорчаться. Это можно. И как это нужно. И
как дурно считать себя правым, возвышенным перед людьми и радоваться этому! Очень дурно, и
я испытываю это. Это губительно для истинной жизни.

5) Старость уже тем хороша, что уничтожает заботу о будущем. Для старика будущего нет, и
потому вся забота, все усилия переносятся в настоящее, т. е. в истинную жизнь.

6) Мы все оправдываем себя, а нам, напротив, для души нужно быть, чувствовать себя виноватым.
Надо приучать себя к этому. А чтобы было возможно приучить, надо радоваться случаю, когда
можешь признать себя виноватым. А только поищи, и случай этот всегда найдется.

[...] 3) Дело жизни, кроме внутреннего, есть только одно: увеличивать в людях любовь делами и
словами, убеждением.

1) К старости проходит интерес к будущему и прошедшему, уничтожается память и воображение,


но остается, разрастается жизнь в настоящем, сознание этой настоящей жизни.

[...] 7) Ничто так не больно, как дурное мнение о тебе людей, а ничто так не полезно, ничто так не
освобождает от ложной жизни. [...]

[...] 3) Настоящая, серьезная жизнь только та, которая идет по сознаваемому высшему закону;
жизнь же, руководимая похотями, страстями, рассуждениями, есть только преддверие жизни,
приготовление к ней, есть сон.

[...] 11) Какое счастье жизнь! Иногда теперь, все дальше и дальше подвигаясь в старости, я
чувствую такое счастье, что больше его, кажется, не может быть. И пройдет время, и я чувствую
еще большее, чем прежнее, счастье. Так чувствую я это теперь, записывая сейчас

2) Когда люди говорят, то кажется, что всякое говоренье есть одно и то же дело. А между тем
этих говорений есть два совершенно различных, и по причинам, вызывающим говоренье,
и по последствиям. Большей частью люди говорят только для того, чтобы дать ход всем
своим чувствам. Это говоренье праздное; и второе, говорят тогда, когда хотят передать
свою мысль другому для его пользы. Это говоренье хорошее... (pro Svetu)
3) [...] 9) Человек не знает, что хорошо, что дурно, а пишет исследование об упавшем
аэролите и о происхождении слова "куколь"!

Средства воздействия культуры могут быть благодетельны только тогда, когда большинство,
хотя и небольшое, религиозно-нравственно. Желательно отношение нравственности и
культуры такое, чтобы культура развивалась только одновременно и немного позади
нравственного движения. Когда же культура перегоняет, как это теперь, то это - великое
бедствие. Может быть, и даже я думаю, что оно бедствие временное, что вследствие
превышения культуры над нравственностью, хотя и должны быть временные страдания,
отсталость нравственности вызовет страдания, вследствие которых задержится культура и
ускорится движение нравственности и восстановится правильное отношение.
1) Чем больше себялюбие, тем труднее понять другого, перенестись в другого, а в этом все. И
наоборот.

[...] 13) Отчего неразумны так называемые - образованные? Оттого, что головы их набиваются
ненужными пустяками, выдаваемыми им за самое важное.

[...] 5) Жалуешься на жизнь, а только вспомни, сколь 1000 ко людей любят тебя.

6) Любить - благо, быть любимым - счастье.

25) Дело жизни не в том, чтобы быть великим, богатым, славным, а в том, чтобы соблюсти
душу

1908

[...] 8) В газете: "Мне говорят: будь целомудрен, а я говорю: если это не вредит моему здоровью".
Какой ужас: во-1-х, нарушение целомудрия гораздо больше угрожает здоровью, чем соблюдение
его, а во-2-х, главное, здоровье и нравственный закон - два несоизмеримые условия жизни.
Нарушать нравственный закон для здоровья - все равно как разламывать дом, в котором живешь,
чтобы топить им.

[...] 11) Простота - необходимое условие и признак истины.

[...] 5) Как бы хорошо и как нужно для жизни не забывать, что звание человека настолько выше
всех возможных человеческих званий, что нельзя не относиться одинаково к царице и проститутке
и т. п.

И все это делается среди тех людей и теми людьми, которые говорят, что поклоняются и считают
богом того, кто сказал: "Вам сказано... Все братья... Любить всех, прощать всем не семь, а
семьдесят раз семь, кто сказал про казнь, что пусть тот, кто без греха, бросит первый камень". В
этом страшное дело, это самое ужасное, запрещенное дело делается наиболее почитаемыми
людьми и с участием учителей этой веры.

Положение человека, идущего вперед к благу, которое все отодвигается от него, подобно тому,
что, как говорили мне, делают с упрямыми лошадьми. К оглоблям впереди их утверждают кусок
хлеба с солью так, что лошадь чует его, но не может достать. И она тянется и движется, желая
достать хлеб, но это самое движение отодвигает хлеб, и так до бесконечности. То же и с людьми:
благо никогда не достигается, потому что при достижении одного блага сейчас же представляется
новое. А благо - совершенство бесконечное, как бог. Какой же из этого вывод? А только тот, что
человек может и должен знать, что благо его жизни не в достижении стоящей перед ним цели, а в
движении для цели высшей, недоступной ему.
Записал: себялюбие, т. е. любить себя больше всего, - и величайшее заблуждение и высшее
совершенство. Заблуждение, когда любишь больше всего свою личность, и высшее совершенство,
когда любишь больше всего то духовное начало, которое живет и проявляется во мне.

Последнее время испытываю очень радостное сознание: как только в чем-либо сомненье: сказать
- не сказать, пойти - не пойти, большей частью для похоти или славы людской, или пожалеешь о
чем, - скажешь себе: а тебе что за дело? Жизнь только для бога в себе и вне себя, и сейчас
уничтожается сомнение, и спокойно, хорошо, радостно. Записываю утром, только что встал.

Очень хорошо было на душе, и теперь хорошо, а только болит очень голова. "А тебе что за дело?"

Почувствовал нынче в первый раз возможность, как говорит Вивекананда, чтобы все вместо "я"
сделалось "ты", - почувствовал возможность самоотречения не во имя чего-нибудь, а во имя
здравого смысла. Трудно отвыкать от табаку, пьянице от вина, а труднее и вместе с тем нужнее
всего отучиться от этого ужасного пьянства собою, своим "я". А я начинаю - теперь, перед смертью
- чувствовать возможность такого отречения. Не велика заслуга.

1) Я все забыл и забываю, так что прошедшее исчезает для меня. Так же, еще больше, исчезает
будущее. Как это хорошо! Вся сила жизни - а сила эта страшно умножилась - переносится в
настоящее. Я сознаю это. Как это радостно!

. Идет работа. Только теперь настоящая работа, только теперь, в 80 лет, начинается жизнь. И это
не шутка, если понимать, что жизнь меряется не временем.

1) Получаю письма от юношей, вдребезги разбивающие все мое миросозерцание. Прежде я


досадовал на легкомысленную самоуверенность и ограниченность, потом хотелось показать ему
всю его глупость, теперь же почти не интересует. То есть интересует, пока я ищу, нет ли
справедливого упрека, но потом оставляю. Ведь только подумать о том, как в моей семье никакие
доводы, никакая близость, даже любовь не могут заставить людей перестать утверждать, что 2 х
2=5; как же хотеть переубедить чужих, далеких людей? Как вчерашнего социалиста или
озлобленного христианина-крестьянина. Да, великое слово Франциска Ассизского: когда будет
радость совершенная. Да, мн 1000 ого из моих последователей берут из христианства только его
отрицающую зло сторону. Истинное христианство не сердится на нехристианские поступки людей,
а старается только самому не поступать не христиански - сердиться.

3) Как я прекрасно забыл все прошедшее и освободился от мысли о будущем. Да, начинаю в этой
жизни выходить из нее, из главного условия ее: времени.

Pishet “krug chtenija”

28 октября 1908. Ясная Поляна. Вчера очень тяжело болел. Слабость и сон. Так ясно было, что
такова смерть: уничтожение сознания этой жизни, то есть этого проявления жизни. И так хорошо!

2) Какая ни с чем не сравнимая, удивительная радость - и я испытываю ее любить всех, все,


чувствовать в себе эту любовь или, вернее, чувствовать себя этой любовью. Как уничтожается все,
что мы по извращенности своей считаем злом, как все, все - становятся близки, свои... Да не надо
писать, только испортишь чувство.
Да, великая радость. И тот, кто испытал ее, не сравнит ее ни с какой другой, не захочет никакой
другой и не пожалеет ничего, сделает все, что может, чтобы получить ее. А для того, чтобы
получить се, нужно одно небольшое, но трудное в нашем извращенном мире, - одно: отучить себя
от ненависти, презрения, неуважения, равнодушия ко всякому человеку. А это можно. Я сделал в
этом отношении так мало, а уже как будто вперед получил незаслуженную награду.

С особенной силой чувствую сейчас - или, скорее, чувствовал сейчас на гулянье эту великую
радость - любви ко всем. Ах, как бы удержать ее или хоть изредка испытывать ее. И довольно.

. Ах, если бы приучиться всю, всю энергию класть на служение богу, на приближение к нему. А
приближение к нему невозможно без служения людям. [...]

15 ноября 1908. Ясная Поляна. Вчера до 12 часов играл в карты. Совестно, гадко. Но подумал:
люди скажут: "Хорош учитель, играет в винт три часа сряду". И по-насто 1000 ящему подумал: это-
то и нужно. В этом-то настоящее, нужное для доброй жизни смирение. А то генерал должен
держаться, как генерал, посланник как посланник, а учитель - как учитель. Неправда. Человек
должен держаться как человек. А человеку свойственно прежде всего смирение, желать быть
униженным. Это не значит, что надо играть в карты, если можешь делать другое, нужное людям,
но значит, что не надо бояться суждений людей, а, напротив, хорошо уметь переносить их sans
sourciller [не поведя бровью (фр.)]. [...]

[...] 3) Большая ошибка думать, что все изобретения, увеличивающие власть людей над природой
в земледелии, в добывании и химическом соединении веществ, и возможность большого
воздействия людей друг на друга, как пути и средства сообщения, печать, телеграф, телефон,
фонограф, есть благо. И власть над природой, и увеличение возможности воздействия людей друг
на друга будут благом только тогда, когда деятельность людей будет руководима любовью,
желанием блага другим, и будут злом, когда она будет руководима эгоизмом, желанием блага
только себе. Выкопанные металлы могут пойти на удобства жизни людей или на пушки,
последствие увеличения плодородности земли может дать обеспеченное питание людям и может
быть причиной усиленного распространения и потребления опиума, водки, пути сообщения и
средства сообщения мыслей могут разносить добрые и злые влияния. И потому в
безнравственном обществе, каково наше мнимо христианское, все изобретения, увеличивающие
власть человека над природою, и средства общения - не только не благо, но несомненное и
очевидное зло. [...]

Чувствую близость смерти, и если умирать - это то, что я чувствовал вчера и отчасти нынче, то это
одно из лучших состояний, испытанных в этой жизни.

Napisal “Vozzvanie”

4) Приучать себя думать о себе, как о постороннем; а жалеть о других, как о себе.

[...] 8) И теперь самое для меня дорогое, важное, радостное; а именно: Как хорошо, нужно,
пользительно, при сознании всех появляющихся желаний, спрашивать себя: чье это желание:
Толстого или мое. Толстой хочет осудить, думать недоброе об NN, а я не хочу. И если только я
вспомнил это, вспомнил, что Толстой не я, то вопрос решается бесповоротно. Толстой боится
болезни, осуждения и сотни и тысячи мелочей, которые так или иначе действуют на него. Только
стоит спросить себя: а я что? И все кончено, и Толстой молчит. Тебе, Толстому, хочется или не
хочется того или этого - это твое дело. Исполнить же то, чего ты хочешь, признать справедливость,
законность твоих желаний, это мое дело. И ты ведь знаешь, что ты и должен и не можешь не
слушаться меня, и что в послушании мне твое благо. Не знаю, как это покажется другим, но на
меня это ясное разделение себя на Толстого и на Я удивительно радостно и плодотворно для
добра действует.

Chitaet o Krishne. I pishet

"Если буду жив", потому что чувствую себя слабо очень, спал десять часов прекрасно, но чувствую
близость - не смерти (смерть скверное, испорченное слово, с которым соединено что-то страшное,
а страшного ничего нет) - а чувствую близость перехода, важного и хорошего перехода, перемены.
[...] Такое состояние близости к перемене очень, смело скажу, радостно. Так ясно видишь, что
нужно делать, чего не нужно

[...] Сейчас вышел: одна - Афанасьева дочь с просьбой денег, потом в саду поймала Анисья
Копылова о лесе и сыне, потом другая Копылова, у которой муж в тюрьме. И я стал опять думать о
том, как обо мне судят. "Отдал будто бы все семье, а сам живет в свое удовольствие и никому не
помогает" - и стало обидно, и стал думать, как бы уехать, как будто и не знаю того, что надо жить
перед богом в себе и в нем и не только не заботиться о суде людском, но и радоваться унижению.
Ах, плох, плох. Одно хорошо, что знаю, - и то не всегда, а только нынче вспомнил. Что ж - плох,
постараюсь быть менее плохим.

Сел отдыхать, вижу - идет баба ко мне. Вспомнил хорошо, что идет в ней бог. Оказалась Шураева,
бедная, у ней умерла внучка, просит денег, я постарался войти ей в душу, в основе которой тот же
бог, какой во мне и во всем, и так хорошо стало. Помогай бог. Всегда бы так.

1) Наша особенная, исключительная любовь к ближним только затем и нужна, чтобы показать, как
надо бы любить всех. В проститутках видеть дочерей и так же, как за любимую дочь, страдать за
них.

. Все подвигаюсь в внутренней работе. Никогда не поверил бы, что это возможно в 81 год. Все
большая и большая строгость к себе и оттого все большее и большее удовлетворение. [...]

1) Дурное расположение духа не только не вредно, но всегда полезно для работы над собой.

2) Нельзя ли вместо того, чтобы думать, что мысль плохо работает от неприлива крови к мозгу,
или на душе мрачно оттого, что печень не в порядке, думать, что недостаточно прилива крови к
мозгу и печень не в порядке от слабости работы мысли и от мрачности души. Одно нераздельно с
другим. Что причина и что следствие. Признаем же мы обыкновенно вещество причиной
духовного потому, что внимание наше направлено на вещественные изменения, а не на
духовные.

3) Когда человек один, ему легко быть хорошим. Только сойдись с другими и он становится дурен.
И чем больше людей сходится вместе, тем труднее им удержаться от дурного. От этого-то так
важна, нужна любовь. Только с нею, не делаясь хуже, могут сходиться люди.

1) Самый трудный, критический возраст - это когда человек перестает телесно расти, сильнеть... я
думаю, около 35 лет. Развитие, рост тела кончается, и должно начинаться развитие, рост
духовный. Большей частью люди не понимают этого и продолжают заботу о росте телесном, и
ложное взятое направление бывает губительно.

Соне немного лучше, но она очень жалка. Вот где помочь, а не отворачиваться, думая о себе.

Да, это хорошее определение любви: Etre un homme n'est rien; etre homme est quelque chose; etre
l'homme voila ce que m'attire. - Amiel [Быть одним из людей - это ничто; быть просто человеком -
это уже нечто; быть вполне человеком - вот то, что меня привлекает. - Амиель (фр.)].

1) Очень важное и старое, но в первый раз ясно понятое: то, что для того, чтобы жизнь была
радостна (чем она должна быть), надо (точно, не на словах, а на деле) полагать свои цели ни в
себе, Льве, а в делах любви, и дела любви все всегда вне меня в других. Я в первый раз понял, что
это можно. Буду учиться. [...]

Испытал на прогулке особенно радостное, веселое чувство любви ко всем, ко всему и подумал, от
всей души подумал и пожалел тех людей, которые лишают себя этого, которые думают устраивать
себе увеселения внешними средствами.

Сейчас сломал ноготь, и немного больно. И подумал, как мало мы, здоровые и не страдающие,
ценим свое здоровье и сострадаем чужой боли.

31 августа. Вчера был не добр в душе и даже на словах с Сережей (сыном). Вот уже именно cercle
vicieux; [заколдованный круг (фр.)] как только не в духе, так не любишь людей, а чем больше
позволяешь себе не любить, тем больше и больше становишься не в духе.

Ночью и поутру нашло, кажется, никогда не бывшее прежде состояние холодности, сомнения во
всем, главное, в боге, в верности понимания смысла жизни. Я не верил себе, но не мог вызвать
того сознания, которым жил и живу. Только нынче с утра опомнился, вернулся к жизни. Все это
казнь за недобрые, нелюбовные чувства, на которые я попустил себя в предшествующие дни. И
поделом. Как ни странно это сказать: знание бога дается только любовью. Любовь есть
единственный орган познания его.

[...] 5) Произведение искусства только тогда истинное произведение искусства, когда,


воспринимая его, человеку кажется - не только кажется, но человек испытывает чувство радости о
том, что он произвел такую прекрасную вещь. Особенно сильно это в музыке. Ни на чем, как на
этом, не видно так главное значение искусства, значение объединения. "Я" художника сливается с
"я" всех воспринимающих, сливающихся в одно.

Все думаю: за что мне такое счастье. Все, что мне нужно, есть у меня; и что важнее всего, знаю,
что это - то, что одно нужно мне, есть у меня, а именно, сознание своей жизни в очищении,
проявлении, освобождении духа. Была величайшая помеха - забота о славе людской, и на меня
навалился такой излишек этой славы и в таком пошлом виде славы перед толпой, что внешним
образом, отталкивая - лечит. Так что борьба легка и радостна даже. [...]10 сентября. Злоба
происходит от бессилия, сказал Руссо. Как это верно!

Злится тот, кто хочет сделать то, что вне его власти, встречает препятствия и злится. А все
вещественное вне власти человека. Не знает препятствий человек только в деятельности
духовной. Что хочу, то делаю. А если не осиливаю, то сержусь на себя (а к себе всегда более
снисходителен, чем к другим), да и сердиться не так больно, а главное, не бесполезно. Есть только
один выход деятельности, не встречающей препятствий, это деятельность духовная - любви,
подобно тому, как бы запертое животное билось в запертом помещении, тогда как есть дверь, но
дверь, отворяющаяся на себя (нехорошо сравнение).

[...] 2) Произведение искусства только тогда настоящее, когда воспринимающий не может себе
представить ничего иного, как именно то самое, что он видит, или слышит, или понимает. Когда
воспринимающий испытывает чувство, подобное воспоминанию, - что это, мол, уже было и много
раз, что он знал это давно, только не умел сказать, а вот ему и высказали его самого. Главное,
когда он чувствует, что это, что он слышит, видит, понимает, не может быть иначе, а должно быть
именно такое, как он его воспринимает. Если же воспринимающий чувствует, что то, что ему
показывает художник, могло бы быть и иначе, видит художника, видит произвол его, тогда уже
нет искусства.

. У Hас eсть результаты мыслей величайших мыслителей, выделившихся в продолжение


тысячелетий из миллиардов и миллиардов людей, и эти результаты мышления этих великих
людей просеяны через решето и сито времени. Отброшено все посредственное, осталось одно
самобытное, глубокое, нужное; остались веды, Зороастр, Будда, Лаодзе, Конфуций, Ментце,
Христос, Магомет, Сократ, Марк Аврелий, Эпиктет, и новые: Руссо, Паскаль, Кант, Шопенгауэр и
еще многие. И люди, следящие за современностью, ничего не знают этого, а следят и набивают
себе голову мякиной, сором, который весь отсеется и от которого ничего не останется. [...]

1910

То, что должно бы быть основою всех знаний, если не единственным предметом знания - учение
нравственности - стало для некоторых не лишенным интереса предметом, для большинства
"образованных" - ненужной фантазией отсталых, необразованных людей.

[...] 3) Часто в письмах спрашивают у меня: хорошо ли, нужно ли жениться, выходить замуж.
Думаю, что такой ответ ясно выразит то, что я думаю и чувствую по этому вопросу: Всегда лучше
воздержаться, если можешь, - уничтожить в себе пол, если можешь, то есть быть ни мужчиной, ни
женщиной, а человеком. Это первое. Если же не в силах и не можешь видеть мужчина в
женщинах - сестер, а женщина в мужчинах - братьев, если половое чувство нарушает главное дело
жизни братское, равно духовное, любовное отношение ко всем людям, то женись, сойдясь
неразрывно, на всю жизнь с одним или одною, разумеется, стараясь найти в том или той, с кем
сходишься, наибольшее согласие с своим жизнепониманием, и, вступая в такое половое общение,
знай, что ты этим общением берешь на себя обязательство растить и воспитывать детей, -
естественное, оправдывающее последствие брака.

Потом читал вслух с Буланже письма Соловьева. И я слушая разревелся. Такая удивительная сила
у этого человека. Тоже Иконников. Еще не читал.

Бог - любовь, это так. Мы знаем его только потому, что любим; а то, что бог есть сам в себе, это -
рассуждение, и часто излишнее и даже вредное. Если спросят: а сам в себе есть бог? - я должен
сказать и скажу: да, вероятно, но я в нем, в этом боге самом в себе, ничего не понимаю. Но не то с
богом любовью. Этого я наверно знаю. Он для меня все, и объяснение и цель моей жизни.
I) Общаясь с человеком, заботься не столько о том, чтобы он признал в тебе любовное к нему
отношение, сколько о том, чувствуешь ли ты сам к нему истинную любовь. (Очень важно.)

1) Нам дано одно, но зато неотъемлемое благо любви. Только люби, и все радость: и небо, и
деревня, и люди, и даже сам. А мы ищем блага во всем, только не в любви. А это искание его в
богатстве, власти, славе, исключительной любви - все это, мало того, что это не даст блага, но
наверное лишает его.

[...] Говорят, что нельзя без вина при покупках, продажах, условиях, а пуще всего на праздниках,
крестинах, свадьбах, похоронах. Казалось бы, для всякой продажи, покупки, условия - хорошенько
подумать, обсудить надо, а не дожидаться спрыску, выпивки. Ну да это еще меньшее горе. А вот
праздник. Праздник значит - ручному труду перерыв, отдых. Можно сойтись с близкими, с
родными, с друзьями, побеседовать, повеселиться. Главное дело - о душе подумать можно. И тут-
то заместо беседы, веселья с друзьями, родными напиваются вином и вместо того, чтобы о душе
подумать, - сквернословие, часто ссоры, драки. А то крестины. Человек родился, надо подумать,
как его хорошо воспитать. А чтобы хорошо воспитать, надо самому себя получшить, от плохого
отвыкать, к хорошему приучать, и тут вместо - вино и пьянство.

То же и еще хуже на свадьбах. Сошлись молодые люди в любви жить, детей растить. Надо,
казалось бы, пример доброй жизни показать. Вместо этого опять вино. А уж глупее всего на
похоронах. Ушел человек туда, откуда пришел, от бога и к богу. Казалось бы, когда о душе
подумать, как не теперь, вернувшись с кладбища, где зарыто тело отца, матери, брата, который
ушел туда, куда мы все идем и чего никто не минует. И что же вместо этого? Вино и все, что от
него бывает. А мы говорим: нельзя не помянуть, так стариками заведено. Да ведь старики не
понимали, что это дурно. А мы понимаем. А понимаем, так и бросать надо. А брось год, другой, да
оглянись назад, и увидишь, что, первое дело, в год рублей тридцать, пятьдесят, а то и вся сотня
дома осталась, второе, много глупых и скверных слов, а также и плохих дел осталось
несказанными и несделанными, в-третьих, в семье и согласия, и любви больше, и, четвертое,
главное, у самого на душе много лучше станет.

1) Мы живем безумной жизнью, знаем в глубине души, что живем безумно, но продолжаем по
привычке, по инерции жить ею, или не хотим, или не можем, или то и другое, изменить ее.

: 1) Привычка - великое дело. Привычка делает то, что те поступки, которые прежде всякий раз
требовали усилия, борьбы духовного с животным, уже перестают требовать усилия и внимания,
которые могут быть употреблены на следующие в работе дела. Это - известка, которая скрепляет
положенные камни так, что на них можно класть новые. Но та же благодетельная сторона
привычки может быть причиною безнравственности, когда борьба была решена в пользу
животного: есть людей, казнить, воевать, владеть землей, пользоваться проституцией и т. п.

1) Какая странность: я себя люблю, а меня никто не любит.


2) Вместо того, чтобы учиться жить любовной жизнью, люди учатся летать. Летают очень скверно,
но перестают учиться жизни любовной, только бы выучиться кое-как летать. Это все равно, как
если бы птицы перестали летать и учились бы бегать или строить велосипеды и ездить на них.

1) Помнить, что в отношениях к Софье Андреевне дело не в моем удовольствии или


неудовольствии, а в исполнении в тех трудных условиях, в которые она ставит меня, дела любви.

1) В первый раз ясно понял все значение жизни в настоящем: избегать всего, что делаешь и
думаешь, имея в виду будущее: игры, загадывания, забота от впечатлений от моих поступков, и
главное, в каждый момент, что теперь может и должно быть хорошо, потому что в моей власти
отнестись к тому, что совершается, как к работе внутренней. Несколько раз испытывал и всегда с
успехом.

Сейчас, гуляя, раза два ловил себя на недовольстве то тем, что отказался от своей воли, то тем, что
будут продавать на сотни тысяч новое издание, но оба раза поправлял себя тем, что только бы
перед богом быть чистым. И сейчас сознаешь радость жизни. [...]

[...] 2) Музыка, как и всякое искусство, но особенно музыка, вызывает желание того, чтобы все, как
можно больше людей, участвовали в испытываемом наслаждении. Ничто сильнее этого не
показывает истинного значения искусства: переносишься в других, хочется чувствовать через них.

1) Гуляя, особенно ясно, живо чувствовал жизнь телят, овец, кротов, деревьев, - каждое,
кое-как укоренившееся, делает свое дело - выпустило за лето побег; семечко - елки,
желуди превратились в дерево, в дубок, и растут, и будут столетними, и от них новые, и
так же овцы, кроты, люди. И происходило это бесконечное количество лет, и будет
происходить такое же бесконечное время, и происходит и в Африке, и в Индии, и в
Австралии, и на каждом кусочке земного шара. А и шаров-то таких тысячи, миллионы. И
вот когда ясно поймешь это, как смешны разговоры о величии чего-нибудь
человеческого или даже самого человека. Из тех существ, которых мы знаем, да -
человек выше других, но как вниз от человека - бесконечно низших существ, которых
мы отчасти знаем, так и вверх должна быть бесконечность высших существ, которых мы
не знаем потому, что не можем знать. И тут-то при таком положении человека говорить
о каком-нибудь величии в нем - смешно. Одно, что можно желать от себя, как от
человека, это только то, чтобы не делать глупостей. Да, только это. [...]
2) Спрашивать надо: не зачем я живу, а что мне делать.

1) Любовь к детям, супругам, братьям - это образчик той любви, какая должна и может быть ко
всем.

2) Надо быть, как лампа, закрытым от внешних влияний ветра - насекомых и при этом
чистым, прозрачным и жарко горящим.

Все чаще и чаще при общении с людьми воспоминаю, кто я настоящий и чего от себя требую,
только перед богом, а не перед людьми.

если есть ненависть хоть к одному человеку, то не может быть истинной любви.

1) Я потерял память всего, почти всего прошедшего, всех моих писаний, всего того, что привело
меня к тому сознанию, в каком живу теперь. Никогда думать не мог прежде о том состоянии,
ежеминутного памятования своего духовного "я" и его требований, в котором живу теперь почти
всегда. И это состояние я испытываю без усилий. Оно становится привычным. Сейчас после
гулянья зашел к Семену поговорить об его здоровьи и был доволен собой, как медный грош, и
потом, пройдя мимо Алексея, на его здоровканье почти не ответил. И сейчас же заметил и осудил
себя. Вот это-то радостно. И этого не могло бы быть, если бы я жил в прошедшем, хотя бы
сознавал, помнил прошедшее. Не мог бы я так, как теперь, жить большей частью безвременной
жизнью в настоящем, как живу теперь. Как же не радоваться потере памяти? Все, что я в
прошедшем выработал (хотя бы моя внутренняя работа в писаниях), всем этим я живу, пользуюсь,
но самую работу - не помню. Удивительно. А между тем думаю, что эта радостная перемена у всех
стариков: жизнь вся сосредотачивается в настоящем. Как хорошо!

У меня пропала память, да совсем, и, удивительное дело, я не только ничего не потерял, а


выиграл и страшно много - в ясности и силе сознания. Я даже думаю, что всегда одно в ущерб
другому.

В первый раз вчера, когда писал письмо Гале, почувствовал свою виноватость во всем и
естественное желание - просить прощение и сейчас, думая об этом, почувствовал "радость
совершенную". Как просто, как легко, как освобождает от славы людской, как облегчает
отношения с людьми. Ах, если бы это не было самообман и удержалось бы.