Вы находитесь на странице: 1из 29

Available online at www.sciencedirect.

com

Russian Literature 109–110 (2019) 1–29


www.elsevier.com/locate/ruslit

ТИПОЛОГИЯ СУБЪЕКТА В СОВРЕМЕННОЙ


РУССКОЙ ПОЭЗИИ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ
(TYPOLOGY OF THE SUBJECT IN CONTEMPORARY
RUSSIAN POETRY: THEORETICAL FOUNDATIONS)

ХЕНРИКЕ ШТАЛЬ
(HENRIEKE STAHL)

stahl@uni-trier.de
Trier University

Abstract
Recent theory of the lyric shows no special interest in the subject, because the
subject is no longer considered a basic generic parameter of lyric poetry. Never-
theless, the subject has resurfaced in contemporary Russian lyric poetry across a
wide range of new and complex forms. This article suggests a multilevel model for
a typology of the subject in contemporary Russian lyric poetry, based on trans-
cendental philosophy and illustrated via the poems of Elena Shvarts, Aleksandr
Ulanov and Olga Sedakova.
Keywords: Lyric Theory; Narrative Theory; Implied Author; Elena Shvarts;
Aleksandr Ulanov; Olga Sedakova

0. Введение в спецномер “Формы субъекта в новейшей поэзии”

В начале 90 гг. XX века русская поэзия вступила в фазу интенсивного


развития не только в количественном, но и в качественном отношении.
Возник гетерогенный поэтический ландшафт, неоднородность кото-
рого обусловлена, с одной стороны, глубинными изменениями пост-
перестроечного времени, а с другой – возможностями цифровой об-

https://doi.org/10.1016/j.ruslit.2019.11.001
0304-3479/© 2019 Elsevier B.V. All rights reserved.
2 Хенрике Шталь

работки информации и общественно-политическими проблемами но-


вого тысячелетия. В особенности с 2000 года поэзия приобрела новую
актуальность и общественное значение. Несмотря на это, в отличие от
других родов литературы поэзия все еще остается малоисследованной.
2010 год положил начало активному развитию международных
контактов в сфере исследований новейшей русской поэзии; центрами
научной работы в данной области стали кафедра славистики Трирско-
го Университета, а также Институт языкознания РАН и Институт
русского языка им. В. В. Виноградова РАН в Москве. Результаты этого
плодотворного сотрудничества – ряд конференций, а также финанси-
руемые научными фондами проекты и публикации, в числе которых
созданная нами международная серия “Новейшая поэзия. Межкуль-
турные и междисциплинарные исследования”. 1 Недавно в Трирском
университете открылась международная коллегия группы исследо-
вателей (DFG-Kolleg-Forschungsgruppe), поддержанная престижным
грантом Немецкого научно-исследовательского сообщества (ННИС/
DFG) на четыре года (2017-2021). Коллегия посвящена изучению темы
“Русскоязычная поэзия в транзите: поэтические формы осмысления
границ жанра, языка, культур и общества между Европой, Азией и
Америкой”.2
Наш спецномер включает в себя статьи по результатам иссле-
дований в рамках двустороннего российско-немецкого проекта “Типо-
логия субъекта в русской поэзии 1990–2010-х гг.” (2015-2018)3 под
руководством Хенрике Шталь (Трирский университет) и Светланы
Бочавер (Институт языкознания РАН, Москва). Целью проекта стало
исследование многообразия русского поэтического ландшафта на
примере категории субъекта.4 Выбор данной категории обусловлен
тем, что субъект, традиционно рассматриваемый в качестве основопо-
лагающего определения лирики, после постмодернистского отрицания
и его дальнейшего теоретического опровержения снова приобретает
фундаментальное значение не только для современной поэзии, но и
для новейшей теории лирики.
“Субъект” понимается здесь как широкое общее понятие, кото-
рое позволяет применять различные литературоведческие и лингвисти-
ческие теории и методы в исследовании разнообразия поэтических
феноменов. Теоретический плюрализм находит свое отражение в меж-
дународных терминологических различиях в отношении лирики, поэ-
зии и субъекта. В задачи нашего специального тома не входила раз-
работка единого теоретического основания исследования и единой
терминологии. Напротив, многообразие исследовательских точек зре-
ния рассматривается здесь как некое преимущество, поскольку не-
нородность поэтических форм субъекта требует разносторонних мето-
дологических подходов к их исследованию.
Типология субъекта в современной русской поэзии 3

1. Субъект новейшей поэзии – вызов теории


Хотя постмодернизм давно объявил об “исчезновении субъекта”
(Bürger, Bürger 2000), в новейшей поэзии можно наблюдать прямо
обратную тенденцию: в ней, напротив, существует широкий диапазон
форм субъекта. Наряду с деконструкцией, редукцией или отсутствием
субъекта, встречается множество попыток реконструкции субъекта,
которые не только возрождают старый самотождественный субъект,
но и развивают новые формы подвижного, многослойного или мно-
жественного субъекта. Но несмотря на это, в новейшей теории лирики
все еще имеется своего рода постмодернистский скепсис по отноше-
нию к субъекту. 5
Вследствие определения жанра в эстетике Гегеля, субъект и
субъективность стали общепризнанными признаками лирики. В начале
ХХ века теория лирики создала понятие “лирическое я”, противо-
поставленное “автору” (“поэту”). Сегодня, однако, этот термин отри-
цается большинством теоретиков, с одной стороны, из-за своей не-
однозначности, с другой – ввиду отсутствия во многих случаях такого
“я”, как минимум – грамматически проявленного через местоимения
или личные формы слов.6 Взамен предлагается употреблять распро-
страненный в англоязычных странах термин “говорящий”, или, в более
обобщенной форме, понятие “текстуальной фигурации”, способной
включить и поэтические тексты без говорящего (нем. “Textfiguration”;
Zymner 2009: 20). Кроме того, и субъективность уже не считается
необходимым критерием определения лирики как жанра, а лишь исто-
рически значимым свойством, характерным для определенных эпох
(ср., например, Culler 2015: 2).
Более того, в новейших трудах по теории лирики как в англо-,
так и в немецкоязычном пространствах понятия “субъект”, “текстовой
субъект” или “абстрактный автор” также подвергаются критике, счи-
таются устаревшими и поэтому далее устраняются. Исключение пред-
ставляют собой подходы, с одной стороны, лингвистики, которые про-
должают рассматривать языковые обозначения и формы дейксиса
субъекта, и с другой – трансжанровые подходы, переносящие нарра-
тологические установки на лирику, как, например, это делают Дитер
Бурдорф (Burdorf 2015) или Петер Хюн и Йорг Шенерт (Hühn, Schönert
2002: 295), различающие “выражающую инстанцию” (“Äußerungsin-
stanz”), субъект перспективы (“фокализиция” [“Fokalisierung”]) и “тек-
стовой субъект” (“Textsubjekt”). 7 Хюн и Шенерт подчеркивают:
В целом, в этом широком диапазоне форм выявления и степеней
прямоты поэтического изображения сознания выделяется осно-
вополагающая применимость самореференциальности в отноше-
4 Хенрике Шталь

нии субъекта для жанра лирики (в смысле выражения и из-


ображения субъективности).8

Цимнер (Zymner) отрицает подход, заменяющий автора “структури-


рующей инстанцией” и вводящий “взамен эмпирического автора в тек-
сте субъект”, который как бы действует “за спиной говорящего и фока-
лизатора”:

[...] я не понимаю, зачем надо предполагать абстрактного автора


и к тому же скрывать или лишь наблюдать его действия за
чьими-нибудь спинами, и как это вообще было бы возможно.
(Zymner 2009: 18)

Вместо этого Цимнер предлагает отождествить субъект высказывания


или прямо с автором, или с персонажем, причем последний может
быть или действительным, или фиктивным. Субъект высказывания он
переименовывает в “текстуальную фигурацию” (“Textfiguration” [там
же: 20]), так как субъект всегда создается текстуально. Текстуальная
фигурация может быть маркирована (в виде персонажа или автора),
скрыта (относительно автора) или вовсе отсутствовать (там же). Таким
образом, оказывается лишним говорить о субъекте, тем более об
“абстрактном авторе” или же “текстовом субъекте”.
Но ни подход Хюна и Шенерта, ни подход Цимнера не являются
адекватными инструментами анализа сложных и многослойных форм
субъекта в поэзии. Инструментарий Цимнера не позволяет различать
соотношения субъектных инстанций в тексте, выходящих за рамки
различия категорий автора и действительного или фиктивного, экс-
или имплицитного персонажа. Для подхода, переносящего нарратоло-
гическую модель текста на лирику, оказывается проблемой, что “аб-
страктный автор” понимается как “безличный субъект текста”, кото-
рый является одновременно и смысловым центром текста, и герменев-
тическим конструктом читателя. Упускается из виду возможность
того, что образ автора в тексте может быть фиктивным, вымышлен-
ным конструктом реального автора и как таковой являться консти-
тутивной частью текста, которая может отличаться от следов самого
автора в тексте. В нарративных текстах такой феномен появляется, на-
верное, намного реже, чем в поэзии, для которой характерна тенден-
ция к “потенцированию” выражающей инстанции и ее метарефлексии
в тексте, как это можно наблюдать, в особенности, в новейшей поэзии.
Итак, для таких сложных субъектных структур коммуникативной
модели не хватает еще одного уровня, локализованного между “аб-
страктным автором”, т. е. автором в смысле понимания выражающей
инстанции читателем, и высказывающим субъектом (и персонажем, о
Типология субъекта в современной русской поэзии 5

котором этот субъект говорит – это может быть или он сам, или некто
другой): уровня собственно “поэтического субъекта”:9
Реальный или эмпирический автор
Абстрактный автор
Поэтический субъект
Высказывающий субъект
Персонаж
Многослойная нарратологическая модель возникла в контексте струк-
туралистской теории языковых функций и коммуникации и построена
по схеме высказывающего и адресата: 10 1) персонажи; 2) говорящий ‒
адресат; 3) абстрактный автор – абстрактный читатель в виде проек-
ции; 4) реального автора и читателя в текст. Такая дифференциация
четырех уровней имеет практический смысл, так как она помогает
различить иерархические отношения высказывающихся субъектов в
нарративных текстах. Но теоретическое обоснование “поэтического
субъекта” в рамках коммуникативной теории невозможно: уже “аб-
страктный автор” представляет собой трещину в этой модели, так как
эта инстанция является конструктом, соединяющим в себе как при-
знаки текста, так и интерпретацию читателя и даже связи с реальным
автором, т. е. “абстрактный автор” оказывается сомнительным гибри-
дом, но не отдельной инстанцией по схеме коммуникативного акта.11
Дело обстоит иначе, когда абстрактный и многослойный субъект
системно обосновывается при помощи трансцендентальной филосо-
фии, как мы это покажем в дальнейшем.

2. Трансцендентальное обоснование многослойности субъекта


В Критике чистого разума Кант впервые ввел в философский оборот
понятие “трансцендентального субъекта”.12 Трансцендентальный субъ-
ект не является явлением или каким-либо данным предметом13 и по-
этому принципиально непознаваем.14 Он соответствует “чистой” или
“трансцендентальной апперцепции”, представляющей собой необходи-
мое условие всякого познания и опыта вообще, и тем самим “транс-
цендентальному единству самосознания”, которое, сопровождая любое
представление и созерцание и одновременно им предшествуя, не вхо-
дит в чувственность. Эмпирическое, меняющееся сознание не может
обеспечить себе единство; оно предполагает то, что может придать
ему единство, т. е. трансцендентальное единство, являющееся гаран-
том возможности всякого единства, как сознания, так и его объектов:
Синтетическое единство сознания есть, следовательно, объектив-
ное условие всякого познания; не только я сам нуждаюсь в нем
6 Хенрике Шталь

для познания объекта, но и всякое созерцание, для того чтобы


стать для меня объектом, должно подчиняться этому условию,
так как иным путем и без этого синтеза многообразное не объе-
динилось бы в одном сознании.15

С отрицанием трансцендентальной апперцепции и тем самим пред-


посылки единства как условия эмпирического субъекта последний мо-
жет быть понят лишь как кажущееся единство, как агломерат влияний
и частей без внутренней связи, что и стало преобладающим пред-
ставлением о субъекте с XIX в. по сей день.
Швейцарский экзистенциальный философ Генрих Барт развил
концепцию Канта о трансцендентально обоснованном эмпирическом
субъекте.16 Для Барта “трансцендентальный субъект” “есть смысло-
придающий принцип актуализирующейся экзистенции. Как таковой он
мыслим лишь в отнесенности к этой актуализации. С другой стороны,
актуализация экзистенциального познания без отнесенности к своему
трансцендентальному принципу теряет всякий смысл и всякое
значение” (Barth 2007: 103, 15-19). “Субъект трансцендентального по-
рядка”, “TRANSCENDENS”, является предпосылкой для самого по-
нятия субъекта в явлении (95). Однако, в отличие от Канта, для Барта
данный в восприятии субъект как единство во множественности не
является собственно субъектом, так как кратковременное восприятие
схватывает лишь моментальные состояния, а не единство субъекта,
охватывающее все возможные признаки и состояния как целое. По-
этому Барт различает для эмпирической апперцепции два субъекта:
субъект как данность в восприятии и субъект, единство которого в
целостности его проявлений должно быть установлено и внутренне
воспроизведено в созерцании. Барт противопоставляет восприятию
субъекта как предрассудку и кажущемуся единству созерцание субъ-
екта. Лишь созерцание открывает субъект как “интегрирующий мо-
мент” “актуализирующейся экзистенции” (93, 23-24), т. е. этот субъект
выступает связью всех составляющих, их всесторонним соотноше-
нием. Этот субъект Барт называет “самостью” (“Selbst”).
“Самость” ни в коем случае нельзя определить как что-то осо-
бенное, эксплицитно данное: “Самость не является особой составной
частью экзистенции; но она есть нечто относительное в том смысле,
что она может быть усмотрена каждый раз в ином содержании экзи-
стенции” (94, 2-4). “Самость” есть структура как результат интерпре-
тирующего взгляда, направленного на смысловые соотношения всех
единичных составляющих и их взаимосвязей. 17 Поэтому “самость”
осуществляется для Барта исключительно в художественном созерца-
нии, которое одновременно есть и восприятие, и интерпретация. Как
таковое, созерцание способно увидеть подвижное соотношение связей:
Типология субъекта в современной русской поэзии 7

“Лишь эстетическое уразумение, при котором понятие не опережает


созерцание, способно уразуметь человека в том, каким он выступает в
явлении; в его интегральном, нерасщепленном проявлении” (88-89).
Так как “самость” дана лишь в самой реляции, она не может быть
определена, а только охарактеризована, точнее: показана для воспро-
изведения в собственном созерцании.
Итак, Барт расширяет оппозицию трансцендентального и эмпи-
рического субъектов третьим субъектом: эстетическим (“самостью”).
Поскольку эстетический субъект есть “относительный”, т. е. чистое
соотношение, его можно назвать “абстрактным”, хотя он на самом де-
ле вполне конкретен, так как выявляется лишь в живом созерцании.

3. Поэтический субъект и типы вертикальных и горизонтальных


соотношений
Применение субъектной философии Барта к текстам делает необхо-
димым некоторое уточнение, так как рассматривается не лицо самого
автора, а текст с установкой на создающий его субъект. Ибо су-
ществует возможность того, что человек как автор текста действует
по-иному, нежели частное лицо, создавая при помощи текстов опреде-
ленный образ самого себя. Поэтому имеет смысл различать эстети-
ческий субъект, или “самость” в смысле Барта, рассматриваемый с
установкой на биографию, и эстетический субъект в отношении к тек-
сту как некое “imago автора”, являющееся со своей стороны частью
эстетического субъекта. Условием конструкции этих двух форм
эстетического субъекта выступает предпосылка трансцендентального
субъекта, который обосновывает возможность поиска единства, но сам
по себе не дает никакого содержательного определения. Таким обра-
зом, мы получим следующую схему:
I. Трансцендентальный субъект
II. Реальный субъект (автор)
II.1. Эмпирический субъект
II.2. Эстетический субъект
II.2.1. как целое биографии
II.2.2. как imago автора
Эти субъектные формы находят свое соответствие в субъекте
самого текста, т. е. в текстовом субъекте (III). В нем можно различить
также эмпирический субъект, который выявляется посредством самого
высказывания, т. е. выражающаяся инстанция (III.1.). По аналогии с
эстетическим субъектом Барта можно далее установить текстовой
субъект как интегральную форму соотношений, т. е. поэтический
субъект текста (III.2.1.). Если учитывать отношение этого субъекта с
8 Хенрике Шталь

формами субъекта других текстов, а также прочих данных реального


субъекта (II.), которое может показать градацию сходств или различий,
то имеет смысл отграничить собственно поэтический субъект текста от
расширенной формы поэтического субъекта автора (III.2.2.).
Поэтический субъект автора нельзя отождествить с автором ни
как с эмпирическим (II.1.), ни как с эстетическим субъектом (II.2.1.),
так как речь идет не о реальном авторе с его биографией, но об образе
субъекта автора в текстовом отражении. Его нельзя отождествлять
также с imago автора (II.2.2.), так как последнее является социально
действующим образом поведения автора, созданным не в текстах, а
посредством текстов (или других актов выражения). Поэтический
субъект автора (III.2.2.) приблизительно соответствует понятию “аб-
страктного автора” с той разницей, что внимание направлено не на
смысл, возникающий в коммуникативном отношении читателя с це-
лым текста, но на форму субъекта, создающего основы этого смысла в
тексте.18 Обе формы поэтического субъекта надо отличать от эмпи-
рического субъекта текста (III.1.), так как последний выражается экс-
плицитно (посредством или без посредства местоимений). В отличие
от него, обе формы поэтического субъекта являются результатом ин-
терпретирующего созерцания, способного схватить их в формах соот-
ношений текстовых составляющих. Без установки на формы таких со-
отношений невозможно обнаружить поэтический субъект, так как он
принципиально не выступает эксплицитно и в этом смысле является
“абстрактным”. Таким образом, мы различаем следующие формы тек-
стового субъекта:
III. Текстовой субъект
III.1. эмпирический субъект текста
III.2. поэтический субъект
III.2.1. поэтический субъект текста
III.2.2. поэтический субъект автора
Отношения между субъектными уровнями II. и III. могут иметь
различный характер. Например, III.2.1. и III.2.2. могут быть едва за-
метны или даже совпадать с уровнем III.1. Или между II.1. и III.1.
(может быть, также III.2. и/или III.3.) есть некоторая дистанция, или
наоборот, они максимально приближены друг к другу вплоть до слия-
ния. Фиктивность или автобиографичность таким образом можно бо-
лее точно определить как градацию форм отношений между уровнями
II.1.-3. и III.1.-3.
Однако субъект, понятый как соотношение, затрагивает не толь-
ко вертикальное измерение различных уровней самореференциальнос-
ти субъекта, но и горизонтальное измерение, т. е. отношения субъекта
и объекта на одном из уровней. Это горизонтальное отношение ка-
сается границ субъекта и объекта, так что можно задать следующие во-
Типология субъекта в современной русской поэзии 9

просы о природе этих границ: 1) образуются ли замыкающиеся един-


ства? 2) вступают ли они в оппозицию или конфликт? 3) оказываются
ли имеющиеся границы проницаемыми? 4) или, наоборот, растворяют-
ся ли границы, или же 5) отсутствуют, точнее, оказываются более-ме-
нее явно выраженными? 6) сдвигаются ли границы, или 7) трансфор-
мируются ли границы?
Эти вопросы относятся преимущественно к эмпирическому субъ-
екту текста (говорящему, инстанции высказывания III.1.), но и к поэти-
ческим субъектам (III.2.1., III.2.2.), а также к отношению уровней (II. и
III.) друг к другу. Возможности комбинации вертикальных уровней и
форм отношений как в горизонтальном, так и вертикальном планах
позволяют создать типологию субъекта. На основе комбинации типов
можно определить конкретную субъектную модель одного текста или
ряда текстов и сравнить их между собой.
В дальнейшем на трех примерах попытаемся выявить различные
субъектные модели, основанные на использовании типов субъектных
отношений, более или менее характерных для новейшей поэзии.

4. Многослойный поэтический субъект у Елены Шварц

Для Елены Шварц характерно сознание многослойности субъекта, как


это показывают, с одной стороны, ее дневники, отражающие ее склон-
ность к игре с ролями и масками, а с другой – ее теоретические и по-
этологические размышления, свидетельствующие о ее уверенности в
существовании высшего “Я” в некоей метафизически, религиозно
осмысленной сфере и его связи с поэтическим творчеством.19 Соот-
ветственно, ее поэтические тексты развивают многообразные субъект-
ные формы. Есть стихотворения, в которых существует не только раз-
личие между говорящим и переживающим субъектами, но и их опро-
вержение третьей, создающей текст инстанцией, т. е. поэтическим
субъектом текста III.2.1., который при помощи звуковых, ритмических
или смысловых соотношений и символических аллюзий оценивает
говорящего и/или переживающего по-другому, нежели тот сам это экс-
плицитно делает. 20 Однако и эта инстанция может быть еще и вы-
мышленной и явно отличаться от самой Шварц, точнее, от субъекта
III.2.2. В текстах Шварц эти субъекты образуют иерархически относя-
щиеся друг к другу уровни, так как субъект высшего уровня оценивает
или осмысляет субъект нижнего уровня иначе, чем тот сам это делает.
При этом все уровни могут быть окрашены автобиографически, хотя
чаще всего заметна определенная дистанция от реального автора (II.).
Примером многослойной субъектной организации может слу-
жить один из стихотворных циклов, в которых автор цикла является
10 Хенрике Шталь

воображаемым персонажем, как в случае сочинения ‘Труды и дни


Лавинии, монахини из ордена обрезания сердца (От Рождества до
Пасхи)’ (1984; Шварц 2002, II: 165-220). Лавиния выступает как осо-
бый переживающий персонаж (или фокализатор в нарратологической
терминологии), как говорящий и как поэт, создающий самого себя в
качестве переживающего и говорящего. Говорящая Лавиния пережи-
вает, вспоминает или комментирует пережитое, а субъект-поэт создает
еще один смысловой и оценочный слой, который релятивизирует свое
говорящее (и переживающее) Я. Для этого используются, с одной
стороны, композиционные соотношения стихотворений в цикле, а с
другой – употребление как опровергающих говорящее Я персонажей,
так и смыслообразующих поэтических приемов. Лавиния-поэт вопло-
щает самопонимание монахини, но именно это самопонимание реля-
тивизируется своими мегаломаническими чертами и тем самым по-
казывает следы еще и другой инстанции, созданием которой оказы-
вается Лавиния-поэт как таковая: поэтического субъекта автора
(III.2.2.).
При помощи многослойного обрамления цикла, представляюще-
го собой аллюзию на ‘Повести Белкина’ Пушкина, сама Елена Шварц
явно сигнализирует, что игра с субъектными уровнями, а также с
инстанциями интерпретации вполне осознана. Не только Лавиния есть
фиктивный персонаж, но и издатели – сестра Лавинии, которая со-
провождает цикл своим стихотворением вместо введения и передает
рукопись психиатру для публикации; тот же, с его стороны, добавляет
предисловие и название цикла “Собственно труды монахини Лави-
нии”, поставленное непосредственно перед началом самого цикла.
Предисловию фиктивного издателя предшествуют десять эпиграфов и
настоящее название цикла, которые отсылают к реальному автору Еле-
не Шварц.
Тройственное слоение субъектных инстанций заметно и в самом
цикле. Примером может служить стихотворение № 10 ‘Уроки Абба-
тисы’ (Шварц 2002, II: 173-174), где Лавиния получает урок, который
она не понимает ни как переживающий, ни как говорящий об этом
субъект. Сама она думает, что потерпела неудачу, так как в своем
визионерском путешествии во времени на тайную вечерю она хотя и
увидела двенадцать учеников Христа и “пьяную муху”, болтающую
“лапками” в луже вина (с которой она, посвящая ей целые три строки,
косвенно отождествляет себя), но при этом так и не увидела Самого
Христа:

“Что видела ты?” – “Видела я вечер.


Все с рынка шли. В дому горели свечи.
Мужей двенадцать, кубок и ножи,
Типология субъекта в современной русской поэзии 11

Вино на стол пролитое. В нем – муху.


Она болтала лапками, но жизнь
В ней, пьяной, меркла…” ‒ “Ну а Спаситель?”
‒ “Его я не видала.

Аббатиса впервые “довольна” Лавинией, именно поскольку ее “глаз-


кам больно” и она не могла видеть Христа. 21 Символический подтекст
показывает, почему аббатиса “довольна”, и подтверждает ее взгляд, а
не мнение Лавинии: Христос есть именно тот яркий (солнечный) свет,
который ослепляет Лавинию так, что она ничего не могла увидеть.
Согласно апофатическому богословию, Бог есть ярчайший свет, кото-
рый равен темноте – Бог принципиально непознаваем и не созерцаем.
Кроме того, Лавиния-поэт играет здесь символами Бога “альфа-и-
омега” и геометрическим символом Бога как шара (или круга) (круг
графически дан в гласном “о”, ср. ударные фонемы: 2xOA-AO /
Стоило Глаза поднять […] солнцем выжигало – Шар золотой). Таким
образом, ослепление характеризуется в смысле, противоположном по-
ниманию Лавинии: оно есть богоявление (теофания) и к тому же под-
тверждение его истинности:
Нет, врать не буду. Стоило
Глаза поднять – их будто солнцем выжигало,
Шар золотой калил. Как ни старалась –
Его не видела, почти слепой осталась.
Она мне улыбнулась: “Глазкам больно?”
И в первый раз осталась мной довольна.

Именно не видя Христа своими ослепленными визионерскими глазами


(что напоминает Павла на пути в Дамаск), Лавиния на самом деле, не
зная это, его видит. Предположение о различии между говорящей Ла-
винией и Лавиней-поэтом (а не автором Еленой Шварц) подтверж-
дается контекстом с предшествующим стихотворением № 9 поэто-
логического характера (Шварц 2002, II: 172-173). Это стихотворение
показывает, что Бог не является в видениях, но входит в человека
посредством его голоса, пения, т. е. поэтического творчества. Поющий
человек, “шатаясь” под влиянием вдохновения, которое намечается
рифмой “толкаясь” и влетающим “Херувимом” (или, в контексте ци-
кла, также и хмелем, так как монахиня пьет), “одет в божество”. Стать
монахом или монахиней означает в православном контексте “одеть
ангела”, т. е. Лавиния считает, что монашество осуществляется и пе-
нием, или поэтическим творчеством:
Так свет за облаками бьется,
Как мысль за бельмами слепого,
Так – будто кто-то рвется, льется
12 Хенрике Шталь

Через надрезанное слово.


Так херувим, сочась, толкаясь,
Чрез голоса влетает в клирос,
И человек поет, шатаясь,
Одетый в божество – на вырост.
Однако поэт носит божественный хитон “на вырост”, так как он еще
недостаточно вырос для него, т. е. он еще недостаточно развит или
преображен, равно как и его “надрезанное” слово, т. е. поврежденное
грехом. Возрастающая градация сопряженных параллелизмом (“так
[…] как”) лексем “мысль”, “свет”, “кто-то”, “Херувим”, “божество”,
которые проникают во внешний мир через слово и пение человека, не
становясь при этом видимыми, позволяет понять проникающую силу
как духовную и божественную. “Надрезанное слово”, в усиленной
форме – пение, т. е. поэтическое творчество, становится носителем и
посредником невидимой, но действующей божественной силы.22 Не-
случайно “слово” рифмуется со “слепого”, намекая на античный миф о
слепом, но мудром поэте-пророке Тейрезиасе. В этом стихотворении
поэтическая композиция подтверждает и обогащает высказывания
говорящего субъекта – переживающее, говорящее и творящее субъекта
как бы по сути сливаются в нем.
Композиция целого цикла осуществляет программу соединения с
Богом посредством поэтического творчества, сформулированную в де-
вятом стихотворении: Лавиния-поэт идет по символическому пути от
Рождества до Пасхи, к воскресению Христа. В самом конце цикла она,
выгнанная из-за пьянства из монастыря и валяющаяся в канаве,
преображает саму себя поэтическим актом в святую, летящую “перед
Богом” (2002, II: 220-221):
Встаю я с солнцем, и водицу пью,
И с птицами пою Франциску, Деве,
И в темный полый Крест встаю,
Как ворот, запахнувши двери.
Текут века – я их забыла
И проросла травой-осокой,
Живой и вставшею могилой
Лечу пред Богом одиноко.
Говоря перформативно в настоящем времени, Лавиния имагинирует
себя крестообразно стоящей в церкви своего воображаемого скита,
т. е. в самом стихотворении (которое так и называется: ‘Скит’). Рас-
кинутые крестом руки подобны крыльям, и Лавиния летит, как это
делают ангелы, “перед Богом”. Цепь рифм “встаю”, “пью”, “пою”,
снова “встаю” и “лечу” отождествляет воображение с поэтическим
Типология субъекта в современной русской поэзии 13

актом: полет есть поэтическое воображение, и в нем осуществляется


спасение монахини. Сам поэтический акт – соединение с Богом.
С этим концом цикла Лавиния-поэт реализует свое предсказание
из первого стихотворения, в котором она воображает себя “черной
лошадкой”, т. е. грешницей, которая “белеет и тончает” в побеге к
Богу, т. е. которая трансцендирует саму себя до такой степени, что
“Бог ее [...] догоняет” (169):

На черную лошадку – на лету


Она белеет и тончает,
Хрипит, скелетится, вся в пене и поту,
И Бог ее, как вечер, догоняет.

На самом деле конец цикла, однако, означает не ее настоящее освя-


щение, но по факту смерть изгнанной монахини, от которой остается
только рукопись самого цикла стихотворений.
Цикл содержит пять точек зрения для возможных интерпрета-
ций: 1) издатель-психиатр определяет Лавинию как сумасшедшую
(психологическая интерпретация); 2) сестра Лавинии считает ее святой
вне рамок конфессиональных религий; 3) Лавиния как говорящая
характеризует себя как грешную, но способную визионерку; а 4) поэт-
Лавиния релятивизирует свои видения и, напротив, подчеркивает зна-
чимость поэтического творчества, в котором она осуществляет свою
святость и достигает теофании; 5) сама автор добавлением десяти эпи-
графов открывает различные возможности для интерпретации, кото-
рые не только развивают вышеназванные четыре, но и прибавляют но-
вые (например, Лавиния как олицетворение России и, тем самым, как
диагноз ее духовного состояния).
Хотя Шварц переносит некоторые автобиографические признаки
на Лавинию и наделяет ее собственными идеями (как, например, при-
писывает ей проблемы с алкоголем, маниакальное колебание между
эйфорией и депрессией, поиск Бога, идеи апофатического богословия,
сакрализацию поэзии),23 она отграничивает себя от Лавинии-поэта,
выставляя напоказ ее нарциссизм и мегаломаническое самопонимание
через освящение поэтическим творчеством. Однако Шварц не раз са-
крализирует творчество и в других, не приписываемых персонажу,
стихотворениях как мистический акт самотрансцендирования, а стихо-
творение истолковывает как Божий “храм”,24 но в таких случаях она
обычно избегает нарциссического самовозвышения.
Итак, для этого цикла можно установить многослойную субъект-
ную структуру: переживающий, говорящий (III.1.) и поэтический
субъект (III.2.1.) Лавинии как фиктивные конструкты, которые то
приближаются или сливаются друг с другом, то расходятся друг от
14 Хенрике Шталь

друга, и “потенцированный” поэтический субъект высшего порядка,


который ответствен за эту конструкцию или весь цикл, за которым
стоит сам автор, распределяющий некоторые автобиографические при-
знаки по этим субъектам и дающий их изображением повод то для
критической, то для утвердительной оценки субъектных форм Лави-
нии. Для установления этих оценок помогает знание других текстов
Шварц, которые показывают, что высший поэтический субъект текста
совпадает с поэтическим субъектом автора (III.2.2.).
Современная поэзия развивает и противоположные такой много-
слойной субъектной модели формы, в которых эмпирический автор
отождествляется с эмпирическим и поэтическим субъектом до полного
слияния. Такие формы характерны для активистской поэзии в со-
циальных сетях. Роль поэта, по традиции наделенная повышенным
культурным статусом, употребляется для идеологических целей. Слия-
ние роли с частным лицом нацелено на аутентичность в медиальном
пространстве. Искусственному синтезу субъектных инстанций способ-
ствуют видео, в которых сам автор читает свои произведения, и его
сознательно конструированное imago, якобы слитое с реальным ли-
цом. Такое нарочитое слияние уровней имеет своей целью, как, напри-
мер, в случае с Анастасией Дмитрук,25 “гипостазирование обществен-
ной идентичности, созданной посредством лирических текстов” (Hühn,
Schönert 2002: 291), т. е. imago автора с определенным социальным и
политическим значением. Дмитрий Пригов, наоборот, может служить
примером игры с различением эмпирического субъекта II.1., imago
автора II.2.2. и поэтического субъекта автора текста (III.2.2.). Пригов
при помощи поэтического субъекта создает автора определенного ряда
текстов и художественных акций (III.2.2.), imago автора с его именем и
лицом, но различающееся с ним как частным лицом (II.1.).
Эти примеры показывают, что переплетения различных иерархи-
чески относящихся друг к другу субъектных уровней текста, т. е.
уровней эмпирического и поэтического субъекта текста и его автора
(III.1.-2.), а также imago автора и его эмпирического субъекта (II.1.-2.),
значимы для поэзии, в которой уровни то частично или целиком раз-
личаются, то сливаются частично или до полного их отождествления.
Теоретический подход, который не позволяет различения таких уров-
ней, не способен к описанию сложных субъектных соотношений, в
контрасте с которыми и более простые формы приобретают особый
смысл.
Но и на горизонтальном плане уровней требуется утонченный
инструментарий для описания субъектно-объектных соотношений, не
менее плодотворно и разнообразно развитых в современной поэзии,
как это будет показано в следующих разделах.
Типология субъекта в современной русской поэзии 15

5. Уланов: Непрозрачный и трансформативный субъект

Александр Уланов отвергает как трансцендентальное мировоззрение,


так и установку на единство субъекта. В своем поэтическом сборнике
2012 г. Уланов стремится к снятию как субъектно-объектного проти-
вопоставления, так и данности границ времени и пространства, т. е. к
преодолению границ субъекта (Уланов 2012: 110):

Пространство предстоит, впускает, обволакивает. Вошедший те-


ряется – для пути, для других. Но теряется в нем и пространство,
переставая там быть, не находя в нем – не себя, себя искать не
слишком интересно – просто не находя.
Потеряно то, что не встречено. Но можно быть потерянным и
во встрече.
Идти – терять себя (идти – только потеряв равновесие, падая).
Потерянность различна, как падение. Есть падение на месте,
никуда не идущее, ‒ и потерянность в других, а не в поиске
иного (в том числе иного себя).
Ищет – не кто потерял, а кто потерян. Искать, сохраняя по-
терю, поиск, нахождение. Потерянность – не потеря. Может
быть, возможность.

В этом тексте “кто”, субъект, потерян, когда он ищет, т. е. когда пре-


бывает в чистом действии, еще не находя искомого, т. е. не имея ре-
зультата, которому он может противополагаться, т. е. установить субъ-
ектно-объектное отношение. Сам акт поиска есть возможность нахож-
дения, но когда субъект акта найдет искомое, он снова и по-другому
потеряет себя – в разделении он пребывает в качестве своего про-
шедшего, установленного, а не действительного и настоящего. Поэто-
му потеря субъекта в акте именно не потеря, но собственно возмож-
ность его существования:
Ищет – не кто потерял, а кто потерян. Искать, сохраняя потерю,
поиск, нахождение. Потерянность – не потеря. Может быть, воз-
можность.

Решение для проблемы субъектно-объектного разделения Уланов на-


ходит в текучем потоке сознания, который, останавливаясь или опре-
деляя что-то, какое-то восприятие или понятие, распадается в субъект-
но-объектном разделении. Поток сознания есть источник субъектно-
объектных форм, но он одновременно способен и к их растворению и
трансформации. Уланов показывает, что и время, и пространство
созданы сознанием (“но теряется в нем [вошедшем в пространство] и
пространство”), а не наоборот, что сознание предопределено простран-
16 Хенрике Шталь

ством, временем и субъектом, как предполагал Кант. Сознание, будучи


их создателем, может их и преодолеть. Но такое преодоление стано-
вится возможным только тогда, когда сознание остается в непрерыв-
ном акте трансформации, плавно переходя от создания одного к со-
зданию другого. Как только оно останавливается – распадается един-
ство пространства, времени и субъекта, пребывающее единством лишь
в модусе возможности. Встреча как соединение с другим возможна в
поэтическом мире Уланова только в самом акте. Акт длится, образно
говоря, в горизонтали. Уланов избегает вертикали, представляющей
собой образ иерархичности и тем самым статичности и системности
(Уланов 2012: 113: “Укладывая всякую вертикаль”). Акт замещает
трансцендентально обоснованное единство.
Поэтически Уланов воплощает это идейное ядро, присутствую-
щее во многих его текстах, при помощи говорящего, который постоян-
но трансформирует речь от слова к слову. Например, в данном тексте
это происходит в последовательном описании действий: “Простран-
ство предстоит, впускает, обволакивает”. Его поэтические тексты теку-
чи: от начала до конца происходит постоянное движение как путь, ве-
дущий в данном примере от понятия “пространства” к “возможности”.
Кроме того, есть приемы, побуждающие к процессуальному чтению,
которое должно безостановочно переосмысливать текст. Например,
отсутствие пунктуации требует от читателя, чтобы он решил, какие
слова образуют синтагму, причем слова могут попадать одновременно
в разные синтагмы. Такое же воздействие оказывает двойное грамма-
тическое соответствие, позволяющее относить одно слово одновре-
менно к двум разным словам. 26 Тем самым осознается тот факт, что
чтение означает создание смысла и посредством выбора и установле-
ния грамматических отношений.
В акт трансформаций смыслов Уланов втягивает и субъект, кото-
рый редко эксплицитно обозначается местоимением или глагольными
формами. “Я” появляется наедине с другими образами и понятиями
как частица в потоке сознания. Говорящий субъект часто остается в
третьем лице. Поэтические тексты Уланова представляют собой поток
сознания говорящего, который существует только в самом акте, или
же и есть этот акт, так как вне этого акта его нет: говорящий не объек-
тивирует самого себя. Говорящий есть чисто действующий субъект,
перформативно самого себя создающий.
Однако парадоксальным образом актуализация субъекта как су-
губо действующего приводит к результату, противоположному иско-
мой цели. Искомое снятие субъектно-объектного разделения осущест-
вляется для переживания самого субъекта (и воспроизводящего его
читателя), но сам действующий субъект все создает из своего собст-
венного сознания – весь мир есть его конструкт и продукт. Таким
Типология субъекта в современной русской поэзии 17

образом, не остается места для чего-то чуждого его сознанию. В тек-


стах это показывается тем, что говорящий Уланова выстраивает друг
за другом вполне личные ассоциации, мнения, рассуждения. Нет вос-
приятий, не пропущенных через фильтр субъективного. Все, что вхо-
дит в текст, субъективно окрашено, нет фактов или данностей самих
по себе, нет других людей или голосов, отличаемых от говорящего и
показанных вне субъективной репрезентации в потоке сознания. Гово-
рящий – словно опак, непрозрачен, хотя текуч и перформативно транс-
формативен. Стихотворение Уланова предстает как радикализованная
индивидуация.
Итак, субъект этого сборника Уланова противоречив. Как говоря-
щий, он стремится к снятию границ субъекта в самом исполнении
актов сознания. Но в своем потоке сознания он создает самого себя –
как раз в виде непрозрачного единства. Преодоление пространства и
времени оказывается созданием собственного времени и пространства
‒ и тем самым и субъекта, заключающего себя в себе. Единство
субъекта, которое отрицается, возвращается структуральным принци-
пом постоянных, текущих в презенсе трансформаций. В этом потоке
превращений нет места для различения субъектных уровней – эмпи-
рический субъект текста и поэтический субъект сливаются и не отгра-
ничиваются от реального автора. Радикальное замещение вертикали
горизонталью ведет к монолитному, самотождественному субъекту,
неспособному как к четкому отграничиванию от другого, так и к слия-
нию с ним или хотя бы к прозрачности для другого в себе.
То, что допущение трансцендентального субъекта не обязательно
ведет к заключенным в себе единствам субъектов, а как раз, наоборот,
к возможности через “третье” найти мост к совсем другому, показы-
вает следующий пример.

6. Седакова: Прозрачный и проницаемый субъект


В поэзии Ольги Седаковой эмпирический субъект текста, говорящий,
становится прозрачным как для чужих голосов, так и для внешних и
внутренних восприятий, образов или мыслей других персонажей. В
последнем случае центр восприятия переносится от говорящего к
другому персонажу или на его позицию, а иногда это происходит и в
отношении нескольких различных лиц. Таким образом, стихотворение
приобретает полицентричный характер. Эти перемещения могут быть
выделены прямой речью, но могут осуществляться и посредством
внутреннего монолога или несобственно прямой речи, причем переход
с говорящего на персонаж совершается плавно и без маркировки. Есть
и такие примеры, когда центр восприятия, т. е. перспектива, пере-
18 Хенрике Шталь

мещается на другого персонажа, но голос говорящего при этом остает-


ся неизмененным. Говорящий плавно меняет перспективу и точку зре-
ния, как бы перемещаясь в другое лицо (что называется в наррато-
логии “фокализацией”), не обозначая это эксплицитно. Персонажи
часто остаются неконкретны, так что читателю приходится угадывать
их идентичность по признакам. Встречаются и примеры, в которых
перспектива и речевой акт могут быть отнесены к различным персо-
нажам, как, например, в стихотворении ‘Другая колыбельная’.
К говорящему третьего лица можно однозначно отнести только
последнее предложение: “Маку ребенок не хочет, / плачет, а никто не
слышит.” Утверждение “никто не слышит” не могут высказать ни
мать, ни старухи, ни сам ребенок. Первая строфа, наоборот, амбива-
лентна, так как ее можно понять как введение говорящего, но эту пря-
мую речь также можно отнести или к старухам (волчицам), о которых
позже сообщается, что “Качают они, утешают”, или к матери, которую
потом зовет ребенок. Призывы ребенка передаются эксплицитно как
таковые особо-маркированной прямой речью. При этом возможно
усомниться в том, что маленький ребенок, который еще лежит в колы-
бели, уже способен к формулировке таких предложений. Правдопо-
добнее, что говорящий передает словами то, что сам ребенок лишь
чувствует. Следует передача его фантастических восприятий, точнее
представлений, так как эти восприятия не имеют коррелята в дейст-
вительности – ведь в последней строке сообщается, что “никто” не
слышит его.
Таким образом можно установить, что в этом стихотворении есть
голос говорящего, становящийся прозрачным для голосов и внутрен-
них образов и мыслей других лиц (Седакова 2010, 1: 203):
Другая колыбельная
Спи, голубчик, не то тебя бросят,
бросят и глядеть не будут,
как жница оставила сына
на краю ячменного поля.
Сама жнет и слезы утирает.
– Мама, мама, кто ко мне подходит,
кто это встал надо мною?
То стоят три чудные старухи,
то три седые волчицы.
Качают они, утешают,
нажуют они мелкого маку.
Маку ребенок не хочет,
плачет, а никто не слышит.
Типология субъекта в современной русской поэзии 19

Еще более прозрачным становится говорящий в стихотворении ‘Детст-


во’ (1: 183), 27 причем сохраняя в целом текста свой единый, подчерк-
нуто лирический голос:

Детство

Помню я раннее детство


и сон в золотой постели.

Кажется или правда? –


кто-то меня увидел,
быстро вошел из сада
и стоит улыбаясь.

– Мир – говорит, – пустыня.


Сердце человека – камень.
Любят люди, чего не знают.

Ты не забудь меня, Ольга,


а я никого не забуду.

Говорящий носит имя автора – входящий из сада зовет ребенка Оль-


гой. Взрослая говорящая ставит себя на место своего детского alter ego
и воспроизводит восприятие ребенка. Описание прибытия входящего
из сада лица и его обращения к ребенку дается без эксплицитной
оценки и объяснения говорящей. Вопрос о природе этого события –
реальность или сон – высказан с позиции ребенка и остается открытым
(“Кажется или правда?”). Однако на уровне поэтической композиции,
т. е. с точки зрения поэтического субъекта текста (III.2.1.), импли-
цитно, но все же достаточно явно указывается на то, что входящий –
воскресший Христос. Аллюзия на встречу Марии Магдалены с мни-
мым садовником, которым на самом деле оказывается Христос, в утро
воскресения (Ин. 20, 11-18) придает событию характер истинного ви-
дения. Также имплицитно заложена поэтологически значимая интер-
претация события в детстве: взрослая говорящая выполняет поруче-
ние, с которым говорящий в конце текста обращается к ребенку: “не
забудь меня”, а стихотворение открывается словами: “помню я”, т. е.
само стихотворение оказывается актом веры.
Но говорящая ставит себя не только на место ребенка. Она пере-
носится и в перспективу восприятия входящего: событие вхождения в
дом из сада описывается не с точки зрения ребенка в постели, но
наоборот, с точки зрения входящего, кто увидел его:
20 Хенрике Шталь

кто-то меня увидел,


быстро вошел из сада
и стоит улыбаясь.

Сначала входящий видит ребенка (а не ребенок его) и поэтому входит.


Он не выйдет из сада, что соответствовало бы перспективе восприятия
ребенка, но входит из сада в дом. Переход времени глагола с про-
шедшего в настоящее указывает на то, что процесс прибытия (увидеть
– войти – стоять и улыбаться) вспоминается с точки зрения входящего.
Лишь результат процесса, само прибытие, становится воспринимае-
мым для ребенка. Употребление “обратной перспективы” в очередной
раз означает перемещение позиции субъекта.
В этой структуре создается модель субъекта, которая не только
движется в горизонтальном плане, но имеет установку на вертикаль с
предположением, что существует другой, духовный план мира. На
уровне рассказанного движение в вертикали выполняется не говоря-
щим или его младшим alter ego, но самим представителем божест-
венного плана. Эмпирический субъект текста у Седаковой может стать
проницаемым для божественного, мир которого не только охватывает
“дом” или прикрепленное к телу и земному миру сознание человека,
бессознательно укорененное в божественном, но и даже входит в него.
Это стихотворение – пример поэтики имманентности трансцен-
дентности, которой отличается творчество Седаковой в целом. Эта
поэтика несет в своей основе христианское мировоззрение автора,
согласно которому Христос в своем воскресении соединил земной мир
или человека с Богом и тем самим навел мост между трансцендент-
ностью и имманентностью. Формально соединению миров соответст-
вует связь эксплицитного и имплицитного смыслов – Седакова строит
поэтический текст по образу пластов мира, внутренне соединенных и
переходящих друг в друга. Как трансцендентность обрамляет, но и
входит в имманентность, так и говорящий субъект охватывается по-
этически созданным подтекстом, а последний – поэтикой целого твор-
чества автора. Говорящий субъект (III.1.) перемещается в перспективу
ребенка и Христа, а поэтический субъект текста (III.2.1.) выражает
взгляд говорящего субъекта как взрослого и как поэта данного текста,
являясь, тем самым, рупором поэтического субъекта автора (III.2.). Так
как поэтически созданный смысловой пласт гармонирует с другими
текстами Седаковой, в том числе и с ее эссе, и распространяется на
достаточно долгий период ее творчества, можно установить, что и
поэтический субъект автора поддерживает как субъекта текста, так и
говорящую.
Итак, эмпирический субъект текста у Седаковой способен стать
прозрачным для других субъектов, на примере, ‘Детства’ – для
Типология субъекта в современной русской поэзии 21

детского alter ego и для входящего “кого-то”, Христа. Но при этом


эмпирический субъект текста не становится множественным – он
сохраняет свою идентичность, становясь транспарентным для других,
как в случае с ‘Колыбельной’, или же перемещаясь в них, как в сти-
хотворении ‘Детство’. 28 Поэтический субъект текста (III.2.1.) не расхо-
дится с эмпирическим (говорящим, III.1.), а обогащает его точку зре-
ния подтекстом, образованным аллюзиями и поэтическими приемами
композиции и придающим тексту как религиозный, так и поэтологи-
ческий смысл. Уровни этих форм субъектов различаются – экспли-
цитный смысл на уровне говорящего заметно расширяется импли-
цитно при помощи поэтического оформления текста, а этот поэти-
чески созданный смысл вписывается в авторскую поэтологию, данную
эксплицитно в эссеистическом творчестве Седаковой.
Субъектная модель Седаковой простирается не только в горизон-
тали, как у Уланова, но одновременно строится и по вертикали. По-
этический субъект в стихах Седаковой сдвоен, как и мир – на одной
стороне находится рефлексивное сознание говорящего, но, с другой,
его сознание может стать как проницаемым для божественного (снови-
дение или видение), так и прозрачным для земного мира и других лиц,
или может перемещаться в них. Проницаемость относится к вертикали
(к божественному), прозрачность и способность к перемещениям в
земном плане – к миру и другим лицам. Различие при соединении
уровней отражается в соотношении эмпирического и поэтического
субъектов, наслоенных друг на друге наподобие концентрических кру-
гов.
Основной принцип построения субъектной модели у Седаковой –
имманентность трансцендентности. В этом и заключается ее отличие
от поэтики Елены Шварц, в творчестве которой трансцендентность не
входит в имманентность, а, наоборот, сам субъект способен к транс-
цендированию имманентности, к преодолению границ обычного зем-
ного сознания и его средств изображения. Поэтому слияние уровней
как отображение имманентности трансцендентности и прозрачность
эмпирического субъекта для других субъектов по горизонтали у
Шварц неслучайно отсутствуют.

7. Итоги

На основе предлагаемой субъектной теории можно развить целую ти-


пологию субъекта в поэзии. Рассматривая поэтические тексты на при-
сутствие различаемых субъектных уровней и форм границ субъекта в
них, а также их соотношений между собой, можно установить кон-
22 Хенрике Шталь

кретные субъектные модели текстов и выделить типы, использованные


для их построения.
Для описания сложных субъектных форм требуется подход, спо-
собный к тонкому дифференцированию уровней и соотношений
субъекта как по иерархической вертикали, так и по горизонтали. Такой
подход можно обосновать при помощи трансцендентальной филосо-
фии, преимущество которой состоит в том, что она позволяет как
различить уровни экзистенции, так и понять субъект как имплицитный
принцип, организующий соотношения или структуру, но который не
привязывается к определенному понятию субъекта с точки зрения он-
тологии, метафизики, религии, или наоборот, психологии, материа-
лизма и проч. Все возможные концепты субъекта не исключаются, а
только описываются с установкой на их структурные принципы. Та-
ким образом, можно как применять этот подход к различным, друг
друга исключающим мировоззрениям, выраженным в поэтических
текстах, так и осмыслять потом выявленные субъектные модели по
любой из теории субъекта, подходящей для определенного автора и
определенной цели концептуализации. Трансцендентально обоснован-
ная теория поэтического субъекта нацелена не на концептуализацию
субъекта, а на развитие методологии для выявления субъектных форм
в текстах, а потому она носит метатеоретический характер.
Применение предлагаемой теории позволило установить и сопо-
ставить на примерах три субъектных модели конкретных поэтических
текстов. В отличие от субъектной модели у Уланова, характеризую-
щейся перформативностью, подвижными трансформациями и принци-
пиальной имманентностью с отсутствием субъектных уровней в тек-
сте, Шварц и Седакова развивают модели с отношением к трансцен-
дентности – у Шварц это многослойный субъект с установкой на
трансцендирование, а у Седаковой субъект имманентности трансцен-
дентности с прозрачностью субъектных границ как по вертикали, так и
по горизонтали. Но, как и в случае с Улановым, модели Шварц и
Седаковой также отличаются подвижностью субъекта, хотя у них не
сам субъект пребывает в постоянной трансформации: субъект подви-
жен по отношению к границам как на уровне эмпирического субъекта
и других субъектов или объектов этого уровня, так и относительно
границ между уровнями. Такая прозрачность границ не свойственна
субъектной модели Уланова.
Противоположность радикальной имманентности, выражающей-
ся отказом от различения субъектных уровней, и форм соотношения
между трансцендентностью и имманентностью с несколькими субъ-
ектными уровнями обозначает полюсы, между которыми простирается
целый диапазон субъектных типов в современной поэзии. Эти полюсы
охарактеризованы общим стремлением к преодолению замкнутости
Типология субъекта в современной русской поэзии 23

субъектных границ и субъектно-объектного расщепления а также под-


вижностью субъекта по отношению к своим границам.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См.: https://www.peterlang.com/view/serial/NEULY.
2
См.: http://www.literatur-in-transition.uni-trier.de.
3 Проект осуществляется при содействии Немецкого научно-иссле-
довательского сообщества (ННИС/DFG, GZ STA 1010/7-1) и Российс-
кого гуманитарного научного фонда (РГНФ проект №14-28-00130) в
Трирском университете и в Институте языкознания РАН.
4
См.: www.lyrisches-subjekt-slavistik.uni-trier.de. Новый сборник проекта
на данную тему вышел в 2018 г. в издательстве Peter Lang: Шталь,
Евграшкина (ред.; 2018).
5 См. нашу типологию теорий о субъекте в поэзии: Шталь (2016а); Stahl
(2017).
6 См. об истории понятия “лирическое я” и критической дискуссии на
эту тему: Borkowski / Winko (2011).
7 Нарратологическая коммуникативная модель со своими уровнями и
инстанциями (Schmid 2008) была несколько раз перенесена на поэзию
(например, Grübel 1987; Bernhart 1993; Burdorf 1997; Schönert 1999;
Hühn, Schönert 2002). Но это трансжанровое применение нарратоло-
гических установок было и оспорено (см. Müller 2004: 95).
8 Hühn, Schönert (2002: 300). Здесь и далее переводы мои – Х. Ш.
9
Эта инстанция не совпадает с расщеплением понятия “абстрактного
автора” (ср. о попытках расщепления понятия “абстрактного автора”:
Schmid 2008: 56-59), так как она представляет собой фиктивный кон-
структ, образование которого можно приписать “абстрактному автору”
и тем самым подчинить его ему.
10
Понятие “абстрактного автора” генетически связано с “поэтической
функцией” Романа Якобсона, которая позволяет установить “за” (или
“под”) эксплицитно выраженным смыслом имплицитный смысл, со-
зданный при помощи внутритекстовых эквивалентностей.
11
Ср. обсуждение возражений критиков у Шмид (Schmid 2008: 53-59).
12
См. более подробно: Круглов (2005: 279).
13
KrV B 506/A 478 Anm. Кант (1994: 299 прим.).
14 KrV В 520/А 492. Кант (1994: 306-307).
15
KrV B 138. Кант (1994: 103).
16
См. более подробно о Барте и исследованиях его философии: Шталь
(2015).
24 Хенрике Шталь

17 Barth (2007: 99, 26-28). Барт развивает понятие “Самость” в смысле


“актуализации проявления-в-явлении, которое по существу ускользает
от любого присутствия” (1965: 122).
18
В статье Шталь (2015) еще не различаются поэтический субъект текста
и поэтический субъект автора: последняя форма употребляется, когда
принимаются во внимание еще и другие тексты или документы автора.
19
Шварц предполагает, что существует высшее (трансцендентное, бес-
смертное) Я, к познанию которого может привести поэтическое твор-
чество. Ср.: “Когда запел вдруг невыразимо прекрасную и простую ме-
лодию тенор – Спаси... сохрани... Говорят, что эстетические впечатле-
ния в храме мешают молитве. Вдруг поняла, какая это неправда! [...]
Потом думала о подлинном ‘я’, что его нельзя изменить, но можно
познать, как достать ядро ореха, и понять, из какой ты духовной стра-
ны, кто ты воистину. И жизнь (может, не одна) уходит на это. [...]
творчество [...] это лучший способ самопознания” (Шварц 2008, III:
256). В своем дневнике к концу своей жизни, уже болея, Шварц от-
мечает: “Но моя страсть ‒ ныне угасшая ‒ к перевоплощениям ‒ не
попытка ли не только уйти от себя, но и войти в другое, в чужое”
(2013: 207; 6-го июня 2009 г.).
20
См. анализ стихотворения ‘Поминальная свеча’: Шталь (2013).
21 Шварц достаточно часто использует рифму для замещения причинной
связи, как и в этом случае парной рифмы, одной из редких рифм этого
стихотворения.
22 В этой строке наблюдается умножение фонем гласных “о” и “а”,
символически указывающее на Бога как Альфа и Омега.
23 См. ее дневники в пятом томе (Шварц 2013: 46-393).
24 Ср., например, одно из ее последних стихотворений (2009 г.): “Не из
камня, не из древа ‒ / Из живой волны слóва, / Выдуваемого как стекло,
/ Переливчатого, текучего, / Пылающего, / Храм возвести ‒ / Дело
жизни ‒ / Словесная церковь” (Шварц 2013: 39).
25 См. более подробно: Stahl (2015).
26 См.: “[...] ниоткуда зерен дождя буквы плывут не снять не сдать опе-
реться подпрыгнуть сквозь цветок царапины слагают тяжесть [...]”
(Уланов 2012: 38 Курсив – мой, Х.Ш.): и буквы, и царапины слагают,
или царапины стоит в родительном падеже: цветок царапины.
27 См. более подробный анализ этого стихотворения и характеристику
поэтики Седаковой как “имманентность трансцендентности”: Шталь
(2016б).
28
Перемещение воспринимающей и говорящей инстанций во внешний
мир и других персонажей связано с характерной для Седаковой эмпа-
тией, ср.: “[...] Sedakova can find bits of self reflected in the world around
her, but also in the psyche of the poet to whom her words are addressed. She
is deeply empathetic, a selftransforming poet [...]” (Sandler 1996: 316).
Типология субъекта в современной русской поэзии 25

ЛИТЕРАТУРА

Кант, Иммануил
1994 Критика чистого разума. Москва.
Круглов, Алексей Н.
2005 ‘Был ли у Канта трансцендентальный субъект?’. Историко-
философский ежегодник 2004, 279-295.
Седакова, Ольга
2010 Стихи. Переводы. Poetica. Moralia. Москва.
Уланов, Александр
2012 Способы видеть. Москва.Шварц, Елена
2002-2013 Сочинения в четырех томах. Сочинения. Санкт-Петербург.
Шталь, Хенрике
2013 ‘‘Поминальная свеча’ Елены Шварц – поэтика трансценден-
тирования.’ Хенрике Шталь, Марион Рутц (ред.), Имидж –
диалог – эксперимент: поля современной русской поэзии.
München, 435-449.
2016а ‘Опыт философского обоснования мета-теории поэтического
субъекта: современное прочтение Генриха Барта’. Поэтичес-
кий и философский дискурсы: история взаимодействия и
современное состояние. Сборник статей. Ред.-сост. Наталья
Азарова, Светлана Бочавер. Москва, 162-181.
2016б “пока тебя это не коснулось”. Имманентность трансцендент-
ности: поэтологические размышления о мистических и духов-
ных аспектах поэзии Ольги Седаковой’. Ольга Седакова: Сти-
хи, смыслы, истолкования. Ред.-сост. Стефани Сандлер, Мария
Хотимска, Маргарита Криммель. Москва, 252-292.
Шталь, Хенрике; Евграшкина, Екатерина (ред.)
2018 Субъект в новейшей русскоязычной поэзии – теория и прак-
тика. Berlin.

Barth, Heinrich
1965 Erkenntnis der Existenz. Grundlinien einer philosophischen Syste-
matik. Basel, Stuttgart.
2007 Grundriß einer Philosophie der Existenz. Herausgegeben von
Christian Graf, Cornelia Müller und Harald Schwaetzer. Regens-
burg.
Bernhart, Walter
1993 ‘Überlegungen zur Lyriktheorie aus erzähltheoretischer Sicht’.
Herbert Foltinek (Hg.), Tales and their Telling Difference. Zur
Theorie und Geschichte der Narrativik. Festschrift zum 70. Ge-
burtstag von Franz K. Stanzel. Heidelberg. 359-375.
26 Хенрике Шталь

Borkowski, Jan; Winko, Simone


2011 ‘Wer spricht das Gedicht? Noch einmal zum Begriff “lyrisches
Ich” und zu seinen Ersetzungsvorschlägen’. Hartmut Bleumer,
Caroline Emmelius (Hg.), Lyrische Narrationen ‒ narrative Lyrik.
Gattungsinterferenzen in der mittelalterlichen Literatur. Berlin,
New York, 43-77.
Burdorf, Dieter
2015 Einführung in die Gedichtanalyse. 3., aktualisierte und erweiterte
Auflage [vollständige Neubearbeitung von 2.]. Stuttgart.
Bürger, Peter; Bürger, Christa
2000 Das Verschwinden des Subjekts. Das Denken des Lebens. Frag-
mente einer Geschichte der Subjektivität. Frankfurt a.M.
Culler, Jonathan
2015 Theory of the Lyric. Cambridge, Mass. London.
Grübel, Rainer
1987 ‘The Personal Pragmatic Institutions of Poetic Discourse'. I.M. Za-
vala, M. Diaz-Diocaretz, Th.A. van Dijk (Eds.), Approaches to
Discourse, Poetics and Psychiatry. Amsterdam, 149-170.
Hühn, Peter; Schönert, Jörg
2002 ‘Zur narratologischen Analyse von Lyrik‘. Poetica, 34, 287-305.
Kant, Immanuel
1983 Werke in zehn Bänden. Herausgegeben von Wilhelm Weischedel.
Darmstadt.
Müller, Wolfgang G.
2004 ‘Das Problem der Subjektivität der Lyrik und die Dichtung der
Dinge und Orte’. Ansgar Nünning (Hg.), Literaturwissenschaft-
liche Theorien, Modelle und Methoden. Eine Einführung. 4. Aufl.
Trier, 93-105.
Sandler, Stephanie
1996 ‘Thinking Self in the Poetry of Ol’ga Sedakova’. Rosalind Marsh
(Transl., Ed.), Gender and Russian Literature: New Perspectives.
Cambridge. 302-325.
Schmid, Wolf
2008 Elemente der Narratologie. 2 verbesserte Auflage. Berlin, New
York.
Schönert, Jörg
1999 ‘Empirischer Autor, Impliziter Autor und Lyrisches Ich’. Fotis
Jannidis, Gerhard Lauer, Matias Martínez, Simone Winko (Hg.),
Rückkehr des Autors. Zur Erneuerung eines umstrittenen Begriffs.
Tübingen. 289-294.
Stahl, Henrieke
2015 ‘Poesie als politische Partizipation: Der virale poetopolitische
Diskurs um Anastasija Dmitruks Videogedicht “Nikogda my ne
budem brat’jami” auf YouTube’. Zeitschrift für slavische Philo-
logie 71, 2, 441-477.
Типология субъекта в современной русской поэзии 27

2017 ‘Towards a Historical Typology of the Subject in Lyric Poetry’.


Journal of Literary Theory, 11, 1, 125-135.
Zymner, Rüdiger
2009 Lyrik. Umriss und Begriff. Paderborn.

LITERATURE

Barth, Heinrich
1965 Erkenntnis der Existenz. Grundlinien einer philosophischen
Systematik. Basel, Stuttgart.
2007 Grundriß einer Philosophie der Existenz. Herausgegeben von
Christian Graf, Cornelia Müller und Harald Schwaetzer. Regens-
burg.
Bernhart, Walter
1993 ‘Überlegungen zur Lyriktheorie aus erzähltheoretischer Sicht’.
Herbert Foltinek (Hg.), Tales and “their telling difference”. Zur
Theorie und Geschichte der Narrativik. Festschrift zum 70.
Geburtstag von Franz K. Stanzel. Heidelberg, 359-375.
Borkowski, Jan; Winko, Simone
2011 ‘Wer spricht das Gedicht? Noch einmal zum Begriff ‘lyrisches Ich’
und zu seinen Ersetzungsvorschlägen’. Hartmut Bleumer, Caroline
Emmelius (Hg.), Lyrische Narrationen ‒ narrative Lyrik. Gat-
tungsinterferenzen in der mittelalterlichen Literatur. Berlin, New
York, 43-77.
Burdorf, Dieter
2015 Einführung in die Gedichtanalyse. 3., aktualisierte und erweiterte
Auflage [vollständige Neubearbeitung von 2.]. Stuttgart.
Bürger, Peter; Bürger, Christa
2000 Das Verschwinden des Subjekts. Das Denken des Lebens. Frag-
mente einer Geschichte der Subjektivität. Frankfurt a.M.
Culler, Jonathan
2015 Theory of the Lyric. Cambridge, Mass., London.
Grübel, Rainer
1987 ‘The Personal Pragmatic Institutions of Poetic Discourse’.
I.M. Zavala, M. Diaz-Diocaretz, Th.A. van Dijk (Eds.), Ap-
proaches to Discourse, Poetics and Psychiatry. Amsterdam, 149-
170.
Hühn, Peter; Schönert, Jörg
2002 ‘Zur narratologischen Analyse von Lyrik’. Poetica, 34, 287-305.
Kant, Immanuel
1983 Werke in zehn Bänden. Herausgegeben von Wilhelm Weischedel.
Darmstadt.
1994 Kritika chistogo razuma. Moskva.
28 Хенрике Шталь

Kruglov, Aleksei N.
2005 ‘Byl li u Kanta transtsendental’nyi sub”ekt?’. Istoriko-filosofskii
ezhegodnik 2004, 279-295.
Müller, Wolfgang G.
2004 ‘Das Problem der Subjektivität der Lyrik und die Dichtung der
Dinge und Orte’. Ansgar Nünning (Hg.), Literaturwissenschaft-
liche Theorien, Modelle und Methoden. Eine Einführung. 4. Aufl.
Trier, 93-105.
Sandler, Stephanie
1996 ‘Thinking Self in the Poetry of Ol’ga Sedakova’. Rosalind Marsh
(Transl., Ed.), Gender and Russian Literature: New Perspectives.
Cambridge, 302-325.
Schmid, Wolf
2008 Elemente der Narratologie. 2., verbesserte Auflage. Berlin, New
York.
Schönert, Jörg
1999 ‘Empirischer Autor, Impliziter Autor und Lyrisches Ich’. Fotis
Jannidis, Gerhard Lauer, Matias Martínez, Simone Winko (Hg.),
Rückkehr des Autors. Zur Erneuerung eines umstrittenen Begriffs.
Tübingen, 289-294.
Sedakova, Ol’ga
2010 Stikhi. Perevody. Poetica. Moralia. Moskva.
Shvarts, Elena
2002 Sochineniia v chetyrekh tomakh. Sochineniia. Sankt-Peterburg.
Stahl, Henrieke
2013 ‘Pominal’naia svecha Eleny Shvarts – poetika transtsendentiro-
vaniia’. Khenrike Shtal’, Marion Rutts (red.), Imidzh – dialog –
eksperiment: polia sovremennoi russkoi poezii. München, 435-449.
2015 ‘Poesie als politische Partizipation: Der virale poetopolitische Dis-
kurs um Anastasija Dmitruks Videogedicht “Nikogda my ne bu-
dem brat’iami” auf YouTube’. Zeitschrift für slavische Philologie
71, 2, 441-477.
2016а ‘Opyt filosofskogo obosnovaniia meta-teorii poeticheskogo
sub”ekta: sovremennoe prochtenie Genrikha Barta’. Poeticheskii i
filosofskii diskursy: istoriia vzaimodeistviia i sovremennoe sostoia-
nie. Sbornik statei. Red.-sost. Nataliia M. Azarova, Svetlana Bo-
chaver. Moskva, 162-181.
2016b “poka tebia eto ne kosnulos’”. Immanentnost’ transtsendentnosti:
poetologicheskie razmyshleniia o misticheskikh i dukhovnykh as-
pektakh poezii Ol’gi Sedakovoi. Ol’ga Sedakova: Stikhi, smysly,
istolkoveniia. Red.-sost. Stefani Sandler, Mariia Khotimska, Mar-
garita Krimmel. Moskva, 252-292.
2017 ‘Towards a Historical Typology of the Subject in Lyric Poetry’.
Journal of Literary Theory, 11, 1, 125-135.
Типология субъекта в современной русской поэзии 29

2019 Sophia im Denken Vladimir Solov’evs – eine ästhetische Rekon-


struktion. Texte und Studien zur Europäischen Geistesgeschichte,
Reihe B, Band 18. Münster, Aschendorff.
2019a Lyrik als Medium auratischer Naturerkenntnis: Eine Antwort auf
die Herausforderungen des Anthropozäns (Gennadij Ajgi, Keijiro
Suga, Christian Lehnert). In: Internationale Zeitschrift für Kultur-
komparatistik. Band 1: Lyrik und Erkenntnis. Herausgegeben von
Ralph Müller und Friederike Reents, 119-161. DOI: 10.25353/ubtr-
izfk-54f4-f35a.
2019b Культурный трансфер и субъект в мета-эпосе “недич” Марии
Рыбаковой (Kulturtransfer und Subjekt im Metaepos “Gnedič“
von Maria Rybakova). Критика и семиотика (Kritik und Se-
miotik) 1/2019. 40-52 (DOI 10.25205/2307-1737-2019-1-40-52).
http://www.philology.nsc.ru/journals/kis/article.php?id=519
https://izfk.uni-trier.de/index.php/izfk/article/view/26/12/.
2019c Gedächtnisraum Literatur – Gedächtnisraum Sprache:
Europäische Dimensionen slavischer Geschichte und Kultur.
Festschrift für Gerhard und Svetlana Ressel. Herausgegeben von
Alexander Bierich, Thomas Bruns, Henrieke Stahl. (= Trierer
Studien zur Slavistik, Band 50. Frankfurt am Maine
Stahl, Henrieke; Evgrashkina, Ekaterina (red.)
2018 Sub”ekt v noveishei russkoiazychnoi poezii – teoriia i praktika.
Berlin.
Ulanov, Aleksandr
2012 Sposoby videt’. Moskva.
Zymner, Rüdiger
2009 Lyrik. Umriss und Begriff. Paderborn.

Оценить