Вы находитесь на странице: 1из 16

Available online at www.sciencedirect.

com

Russian Literature 109–110 (2019) 31–46


www.elsevier.com/locate/ruslit

КАК НАЗВАТЬ “ГОВОРЯЩЕГО” В СТИХОТВОРЕНИИ?


(“ПОЭТ”, “ЛИРИЧЕСКИЙ СУБЪЕКТ”, “ЛИРИЧЕСКОЕ
‘Я’”, “ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ” И ДРУГИЕ ТЕРМИНЫ,
ПРИМЕНЯЕМЫЕ В АНАЛИЗЕ ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ)
(HOW TO DESCRIBE THE “SPEAKER” IN THE POEM? [“POET”,
“LYRIC SUBJECT”, “LYRIC ‘I’”, “LYRIC HERO” AND OTHER
TERMS USED IN THE ANALYSIS OF LYRIC POETRY])

ВИЛЛЕМ Г. ВЕСТСТЕЙН
(WILLEM G. WESTSTEIJN)

W.G.Weststeijn@uva.nl
University of Amsterdam

Abstract
In nineteenth-century Romantic poetry, the lyric “I” was usually identified with the
poet himself. This changed at the beginning of the twentieth century, when poets
(Pound and Eliot, for instance) introduced speakers (“personae”) into their poetry
who were clearly different from themselves. Instead of “the poet”, new terms were
introduced to refer to the speaker in the poem. In German lyric theory, the term
“das lyrische Ich” (“the lyric I”) became popular, as in Russian did “liricheskii
geroi” (“the lyric hero”). English and American critics generally use “the speaker”
and “the poet” (often indiscriminately in the same book or article). As the speaker
in the poem is, in principle, a fictive construct and cannot be identified with the
poet, and as many poems do not have an “I”, this paper argues for the use of the
term “the speaker”.
Keywords: Lyric Subject; Lyric “I”; Lyric Hero; Lyric Theory

https://doi.org/10.1016/j.ruslit.2019.11.002
0304-3479/© 2019 Elsevier B.V. All rights reserved.
32 Виллем Г. Вестстейн

В литературной критике о романтической поэзии XIX в. “я” или “го-


ворящий” в стихотворении обычно отождествляется с самим поэтом, с
реальным поэтом, существующим вне текста. Когда Пушкин пишет:
“Я вас любил, любовь еще, быть может, / В душе моей угасла не
совсем”, или Генрих Гейне: “Ich weiss nicht, was soll es bedeuten, / dass
ich so traurig bin”, поэт, предполагается, говорит о себе, о своих чув-
ствах, мыслях, воспоминаниях. Согласно английскому романтичес-
кому поэту Уильяму Вордсворту, поэзия – “непосредственный поток
сильных чувств” (“the spontaneous overfow of powerful feelings”).1 Эти
чувства – чувства реального, эмпирического поэта; нет основания
предполагать, что поэт, введя “я” в свое стихотворение, имеет в виду
другого человека, а не самого себя. В романтической поэзии поэт
оказывается сам в центре внимания.
В конце XIX-начале XX вв. это, как будто естественное, отож-
дествление реального поэта с “я” в стихотворении меняется. Это
связано с новой тенденцией в развитии европейской культуры и фило-
софии, а именно с исчезновением позитивистского мнения о человеке.
Уверенность позитивизма XIX в. в том, что каузально вполне можно
объяснить человека на основе его происхождения и среды – “race,
moment, milieu”, по известной формулировке французского исследо-
вателя Гипполита Тэна, 2 – заменяется принципиальным сомнением в
познаваемости человека. Типичным аспектом этого нового развития
является открытие, или, согласно более критичным умам, создание
подсознания.3 Зигмунд Фрейд стал одной из самых известных и влия-
тельных фигур европейской культуры первых десятилетий двадцатого
века.
Сомнение в познаваемости человека и в единстве субъекта харак-
терно для поэзии модернизма. Одним из первых авторов, выражающих
это сомнение, является французский поэт Артюр Рембо (1851-1891).
Верный своим общеизвестным афоризмам “On me pense” (“Меня ду-
мают”) и “Je est un autre” (“Я – это другой”), он ввел в свою поэзию
говорящего, или лирическое “я”, явно отличающееся от него самого. В
стихотворении ‘Le forgeron’ (‘Кузнец’), например, говорящим является
кузнец, в стихотворении ‘Le bateau ivre’ (‘Пьяный корабль’) говоря-
щий не персонаж, а предмет – корабль. В этой более “объективной”
поэзии поэт, кажется, не выражает непосредственно свои мысли и
чувства, как в субъективной поэзии романтизма, но прячется за другим
персонажем или даже предметом.
В поэзии модернизма поэт часто говорит не от своего имени,
своим голосом, но голосом другого. Он прячется за другим, надевает
маску. В американско-английской поэзии мы видим это, например, в
стихотворениях Паунда и Элиота. Первый сборник Паунда, опублико-
ванный в 1909 г., называется Personae (Персонажи; Pound 1909). Ла-
Как назвать “говорящего” в стихотворении? 33

тинское слово “persona” существует в английском языке в значении


“маска”, “принятая роль” или “действующее лицо”. Среди таких дей-
ствующих лиц в сборнике Паунда – старый советник (‘La Fraisne’),
итальянский поэт четырнадцатого века (‘Cino’), Изольда, славосло-
вящая Тристана (‘Praise of Ysolt’) и др. В это же время Элиот написал
свое знаменитое стихотворение ‘The Love Song of J. Alfred Prufrockʼ
(‘Любовная песня Ю. Альфреда Пруфрока’) и немного позже ‘Geron-
tionʼ, в котором говорящий является старым мужчиной:

Here I am, an old man in a dry month,


Being read to by a boy, waiting for rain.
(Eliot 1969: 37)

(Здесь я, старый человек в сухом месяце,


мальчик мне читает, и я жду дождя.)4

В немецкой поэзии начала 20 в. мы не видим такого обилия


разных personae, как в американско-английской поэзии, но можно ска-
зать, что поэзия вообще стала более объективной. У позднего Рильке
(‘Sonnette an Orpheusʼ [‘Сонеты к Орфею]’), Кристиана Моргенштерна,
Георга Гейма, Георга Тракля и др. “я” в стихотворениях почти не су-
ществует: поэт говорит не о себе, а о ком-то другом или других. В
русской футуристической поэзии “я” не исчезает, но, например, у
Хлебникова, это “я” часто не “я” поэта, а совсем другое “я”, например,
какой-то бог, или же богиня, или элемент природы:

Я, волосатый реками…
Смотрите! Дунай течет у меня по плечам.5

Особый случай – португальский поэт Фернандо Пессоа. Его поэтичес-


кое “я” включало в себя четырех разных поэтов, которые все писали
по-разному и публиковали свои стихотворения под своими собствен-
ными именами. Один из них писал рапсодические оды в свободном,
риторическом стиле, другой медитативные стихотворения и т. д. Пес-
соа является крайним случаем “множественной личности” в модер-
нистской поэзии.
В скором времени в литературной критике и литературоведении
начали обращать внимание на новые тенденции в поэзии. Уже в
1910 г. немецкая поэтесса и критик Маргарита Зусман в своем эссе
‘Das Wesen der modernen deutschen Lyrik’ (‘Сущность современной не-
мецкой лирики’) оспаривает мнение о том, что говорящий или “я” в
стихотворении тождественны реальному поэту, существующему вне
текста. Она впервые ввела термин “das lyrische Ich” (“лирическое ‘я’”),
о котором она пишет, что это не заранее существующая инстанция, но
34 Виллем Г. Вестстейн

инстанция, которая реализуется в стихотворении. Как писатель создает


рассказчика и действующие лица в романе или пьесе, так и поэт
создает лирическое “я” в стихотворении. 6 Немного позже литературо-
вед Оскар Вальцель в своем эссе ‘Schicksale des lyrischen Ichs’ (‘Судь-
бы лирического “я”’), впервые опубликованном в 1916 г., конста-
тирует, что в модернистской поэзии слово “я” часто отсутствует. Он
говорит об “Entichung der Lyrik” (“Деяизация” лирики; Walzel 1926:
271) и, как Зусман, отделяет говорящего в стихотворении от реаль-
ного, эмпирического поэта.
Как показывает Вольфганг Мюллер в своей книге Das lyrische Ich
(Лирическое “я”; Müller 1979), вопреки этому правильному опреде-
лению, немецкая критика в принципе осталась верной гегелевскому
отождествлению лирического и биографического “я” поэта. Мы видим
это на примере авторитетной книги Кете Хамбургер Die Logik der
Dichtung (Логика литературы). Согласно этой исследовательнице, ли-
рика не вымышлена, она не фикция, как эпические и драматические
жанры. Лирика, по ее словам, – “Wirklichkeitsaussprache” (“высказы-
вание о действительности”), и лирическое “я” (субъект высказывания)
тождественно поэту (Hamburger 1957: 216).
Только в семидесятые годы прошлого века немецкое литера-
туроведение стало подробнее изучать проблематику лирического “я”.
Критики обсуждали лирическое “я” как часть коммуникативной
структуры поэтического произведения, в которой адресант, реальный
поэт, по факту существует вне текста, а говорящий, или лирический
субъект, или лирическое “я”, является внутритекстовой инстанцией. 7 В
своей книге Zur Struktur des lyrischen Ich (О структуре лирического
“я”) Каспар Спиннер рассматривает лирическое “я” как “пустое
место” (“Leerdeixis”), т. е. можно определить лирическое “я” только
читая стихотворение и на основании всех внутритекстовых данных. 8
В то время как Спиннер и другие осуществляют структурный
анализ лирического “я”, некоторые другие немецкие исследователи
особым образом связывают термин “лирическое ‘яʼ” с реальным по-
этом. Хотя они в принципе отделяют “я” в стихотворении от эмпи-
рического поэта, они все-таки определяют лирическое “я” как инстан-
цию, в которой находит свое выражение личность поэта. Поэтому в
вышеназванной книге Мюллера Das lyrische Ich автор отрицает су-
ществование лирического “я”, например, в балладе. Если там присут-
ствует “я”, это, по его мнению, не лирическое “я”, а некий говорящий,
единственной функцией которого является быть рассказчиком собы-
тий. В этом значении лирическое “я” не тождественно реальному
поэту, но все-таки тесно связано с ним – термин широко распро-
странен в немецкой критике. 9 См., например, книгу Бернарда Зорга
Как назвать “говорящего” в стихотворении? 35

Das lyrische Ich (Лирическое я; Sorg 1984), в которой исследователь


обсуждает немецкую поэзию от Грифиуса до Готфрида Бенна.
В отличие от немецкого литературоведения, в английско-амери-
канской литературной критике проблема лирического “я” мало из-
учена.10 По всей вероятности, это связано с практикой таких поэтов,
как Паунд, Элиот и Стивенс, которые сознательно ввели целый ряд
personae в свои стихотворения. С тех пор для большинства критиков и
теоретиков стало очевидным и само собой разумеющимся, что нельзя
отождествлять “я” или говорящего в стихотворении с реальным поэ-
том. Это ясно видно, например, в таких известных книгах как The Poet
in the Poem. The personae of Eliot, Yeats and Pound (Поэт в стихо-
творении. Персонажи Элиота, Йейтса и Паунда; Wright 1960) Жоржа
Т. Урайта, и The Truth of Poetry (Правда поэзии) Михаила Хамбургера
(Hamburger 1969).11
Интересна статья Элиота ‘The Three Voices of Poetry’ (‘Три го-
лоса поэзии’; Eliot 1971). В этой статье Элиот определяет три воз-
можных голоса поэта. Первый голос – голос поэта, говорящий с самим
собой или ни с кем; второй голос – голос поэта, обращающийся к
другому или какой-то публике и идущий от самого поэта или от
какого-то persona, и третий голос – когда поэт создает драматический
персонаж, говорящий в стихах. В этой статье Элиот в определенной
степени описывает свое собственное развитие – от лирического поэта,
говорящего от себя, до драматического поэта и драматурга. Согласно
Элиоту, поэт “присутствует” во всех своих голосах; за всеми воз-
можными масками всегда скрывается сам поэт.
Точка зрения Элиота присутствует повсеместно в англоязычной
критике. В главе “Persona and Addressee” (“Персонаж и адресат”) в
своей книге An Introduction to the Language of Poetry (Вступление к
языку поэзии) американский исследователь Сеймур Четман (Chatman
1968), с одной стороны, подчеркивает обособление “я” в стихотво-
рении от реального поэта и считает, что “я” в стихотворении является
персонажем так же, как и рассказчик от первого лица в романе. С дру-
гой стороны, он признает, что во многих стихотворениях говорящий
голос не может быть четко ограничен от голоса поэта, и поэтому нет
причины их различать. Подобный “четмановский” взгляд на вещи стал
едва ли не самым доминантным в англоязычной критике о поэзии.
Когда очевидно, что “я” в стихотворении является “persona”, критики,
как правило, пользуются термином “the speaker” (“говорящий”), но
когда поэт в первом лице как будто пишет о своей жизни или пе-
реживаниях, критики часто отождествляют “я” в стихотворении с
поэтом и вместо “the speaker” пользуются просто термином “the poet”.
Укажем, например, недавнюю книгу известного американского крити-
ка поэзии Хелен Вендлер (Vendler 2015). Она часто пользуется терми-
36 Виллем Г. Вестстейн

ном “the speaker”, но иногда, когда речь идет о возможно автобио-


графической поэзии, как у поэта Аммонса, “the speaker” становится
“the poet”. 12 Категории “lyric I” или “lyric subject” (“лирическое ‘яʼ”
или “лирический субъект”) не встречаются в ее критике, и мы редко
находим эти категории в произведениях других критиков.13
В 2015 году появилась новая книга известного американского
исследователя Джонатана Каллера Theory of the Lyric (Теория лирики;
Culler 2015). В этой книге автор обсуждает всевозможные проблемы
лирики, от теории жанра и истории лирики, лирических структур,
ритмики и рифмы, до коммуникативной ситуации в лирическом стихо-
творении: то есть инстанций говорящего и адресата. Калер признает,
что существуют стихотворения, в которых лирическое “я” действи-
тельно явно отличается от самого поэта, но что это в длинной истории
лирики все-таки составляет исключение. Он возвращается к взглядам
Гегеля о субъективности лирического жанра и поддерживает теорию
немецкой исследовательницы Кете Хамбургер (Hamburger 1957), что
лирическое стихотворение является непосредственным сообщением
какого-то субъекта, а не передачей фиктивного высказывания. Други-
ми словами, лирика, в отличие от художественной, нарративной прозы
– немиметична и нефиктивна. Это не значит, что можно отождествлять
лирический субъект с поэтом самим. Субъект лирического высказы-
вания не личность, но, как повествователь в романе или рассказе,
лингвистическая инстанция, принадлежащая лирическому тексту. 14
Хотя лирический субъект не есть личность, пишет Калер (2015:
105), утверждая мнение Хамбургер, существует некое особое соотно-
шение между лирическим субъектом и биографическим субъектом,
автором вне текста. Это соотношение между лирическим “я” и поэтом
можно охарактеризировать как логическую идентичность; опыт лири-
ческого субъекта не опыт поэта, но может быть идентичен ему. В
принципе, не существует точного критерия, на основании которого мы
можем отождествлять лирического субъекта с поэтом.
Действительно, опыт лирического субъекта может быть похож
или даже идентичен опыту самого поэта, но мне кажется, что, если мы
предполагаем, что лирический субъект является внутритекстовой ин-
станцией, созданной поэтом, внутритекстовой инстанцией литератур-
ного произведения, он, в принципе, во-многом все-таки фиктивная
инстанция. Поэт не сам напрямую говорит в своем тексте, но он
создает говорящую инстанцию, которая рассказывает о своем опыте,
обращаясь к другой инстанции, адресату, выражает свои чувства и
мысли и т. д. Этот говорящий существует в практически любом поэти-
ческом тексте,15 иногда только как инстанция, формулирующая некую
сентенцию, иногда как фиктивная личность – лирическое “я”. Поэт
ответственен за текст стихотворения и за создание образа говорящего
Как назвать “говорящего” в стихотворении? 37

внутри текста. Говорящий внутри текста ответственен за свои слова, и


в принципе совершенно неважно, выражает ли он взгляды или чувства
поэта или нет. Важно только, что он убедительно выражает какие-то
взгляды и чувства, так что появляется художественно удовлетвори-
тельный результат. Поэт, конечно, создатель этого результата, но этот
результат не зависит от степени совпадения мыслей и чувств поэта и
говорящего.
В повествовательной прозе рассказчик рассказывает, в лиричес-
ком стихотворении говорящий говорит. И рассказчик, и говорящий
созданы автором как инстанции в художественном произведении, и
потому они фиктивные инстанции, они принадлежат тексту и реально
не существуют. Если говорящий в лирическом стихотворении фиктив-
ная инстанция, то значит, что все, что он говорит, в принципе фик-
тивно. Трудно, может быть даже невозможно, узнать настоящие мысли
и чувства автора, да это и не является необходимостью: вполне до-
статочно слов говорящего, формирующих стихотворение, которое мы
оцениваем как художественное произведение.
Любопытна книга немецкого исследователя англоязычной поэ-
зии Пауля Гeтша. Как немецкий ученый, он знаком с дискуссией о
лирическом “я” (“das lyrische Ich”) и пользуется этим термином в
своих немецкоязычных статьях. Его книга Motifs and Themes in Modern
British and American Poetry (Мотивы и темы в современной английской
и американской поэзии; Goetsch 2013) частично написана на немецком,
частично на английском языках. В его англоязычных главах мы не
встречаем термина “lyric I”, но зато находим целый ряд других обо-
значений “я” в стихотворении: “the poet’s persona” (“персона поэта”),
“the speaker” (“говорящий”), “the protagonist” (“протагонист”), “the
poet-speaker” (“поэт-говорящий”), “the poet-figure” (“поэт-фигура”) и
даже “the poet” (“поэт”). В случае с поэтом-женщиной “я” в стихотво-
рении у него всегда – “the speaker”, “she” (“говорящая”), с поэтом-
мужчиной – “the speaker”, “he” (“говорящий”). С точки зрения теории,
это весьма сомнительно. В англоязычной поэзии по грамматическим
признакам нельзя определить род говорящего. В русской поэзии это
иногда возможно, например, на основе окончания глаголов в прошед-
шем времени, и оказывается, что у женщин-поэтов, например, у Зи-
наиды Гиппиус или Анастасии Афанасьевой, мы часто встречаем ли-
рическое “я” мужского рода.
В русском литературоведении проблема “лирического “я” впер-
вые встречается в статье Юрия Тынянова о поэзии Александра Блока
(1921). В этой статье Тынянов пишет:

Блок – самая большая лирическая тема Блока. Это тема при-


тягивает как тема романа еще новой, не рожденной (или не-
38 Виллем Г. Вестстейн

осознанной) формации. Об этом лирическом герое и говорят


сейчас. (Комментарии в: Тынянов 1977: 118)

В своей статье Тынянов еще не делает различия между терминами


“лирический герой” и “литературная личность”, которые он позднее
ввел в свои работы. 16 Как было упомянуто в комментариях к тыня-
новской статье ‘Литературный факт’:

В отличие от “лирического героя”, который мог, по-видимому,


связываться и с представлением об одном каком-нибудь тексте,
“литературная личность” – категория более широкая, преиму-
щественно межтекстовая – относящаяся ко многим или ко всем
текстам писателя. С большой определенностью очерченная Ты-
няновым, она осталась им, однако, не разработанной [...].
(Тынянов 1977: 512)

Тыняновский термин “литературный герой” бытует сегодня в русской


критике и литературоведении, в различных значениях. Согласно уче-
нице Тынянова, Лидии Гинзбург, “в подлинной лирике всегда присут-
ствует личность поэта, но говорить о лирическом герое имеет смысл
тогда, когда она облекается устойчивыми чертами – биографическими,
сюжетными. [...] Лирический герой не существует в отдельном стихо-
творении. Это непременно единство если не всего творчества, то пе-
риода, цикла, тематического комплекса” (Гинзбург 1974: 155).
Другие исследователи, например, Тамара Сильман в своей книге
Заметки о лирике (1977), полагают, что “лирический герой” – это та
же самая категория, что и “лирическое ‘яʼ”, и применяется лишь к
одному стихотворению:

В центре лирического стихотворения стоит лирический герой


(лирическое “я”), который чаще всего прямо именует себя с
помощью местоимения первого лица, обращаясь либо к другому
“я” (лирическое “ты” или “вы”), либо рисуя свое отношение к
миру, ко вселенной, к общественной или природной жизни и т. д.
(Сильман 1977: 37)

До сих пор термин “лирический герой” встречается в вышеназванных


двух значениях. Часто он описывается как “своего рода художест-
венный двойник автора-поэта, выступающий из текста обширных ли-
рических композиций” (Роднянская 1981: 258). Для других “лири-
ческий герой” может существовать и в одном тексте. Цитирую Вла-
димира Новикова в его повести о Михаиле Панове в седьмом номере
Нового мира 2015 г.:
Как назвать “говорящего” в стихотворении? 39

Например, литературоведы могут на десятках страниц рассуж-


дать о соотношении “лирического героя” и “лирического субъек-
та”. Панов же пользуется только понятием “лирического героя”,
введенного не доцентами, а творцами – Андреем Белым и Ты-
няновым. Более того, он эту категорию выводит за пределы
поэзии и применяет, например, к книгам научным, мемуарным –
словом, ко всему нон-фикшну: “Текст художественен, если в нем
есть лирический герой”. (Новиков 2015: 38)

В этом же номере Нового мира, в анализе стихотворения Владислава


Ходасевича, Артем Скворцов, ссылаясь на “я” в стихотворении, поль-
зуется терминами “лирический герой” и “лирический субъект” (Сквор-
цов 2015: 183, 190).

Несколько исходных пунктов и выводов:


Говорящий или лирическое “я” не тождественны реальному
поэту.
Как художественный текст лирическое стихотворение является
фикцией, фикциональным текстом – так же, как роман или пьеса.
Поэтому все элементы в лирическом стихотворении, включая гово-
рящего и его чувства, переживания, мысли и т. д. в принципе вымы-
шлены.
Это не значит, однако, что говорящий или лирическое “я” не
могут выражать чувства, мысли реального поэта. Они часто это де-
лают, так же, как и рассказчик от первого лица в романе.
Лирическое “я”, опять же как рассказчик в романе, является
пустым местом (“Leerdeixis”). Оно не является пред-данным, но интер-
претируется читателем во время чтения стихотворения. Эта интер-
претация зависит от знания и, возможно, от интуиции читателя. Боль-
шую роль в интерпретации играет знание о жанре лирики, о поэти-
ческой традиции и о других произведениях поэта.
Так как термины “лирическое ‘яʼ”, “лирический субъект”, “лири-
ческий герой”, а в немецкой критике “das lyrische Ich” – несколько
двусмысленны, в анализе стихотворения видимо лучше избегать этих
терминов и применять категорию “говорящий”, “the speaker”, об эф-
фективности которой можно судить по англоязычной критике. “Гово-
рящий”, в конце концов, присутствует в любом поэтическом произве-
дении и в тех случаях, когда нет лирического “я”. В случае экспери-
ментальной поэзии, когда “я” отсутствует и поэтический язык сам вы-
ходит на передний план, целесообразно использовать термин “лири-
ческий голос”, в случае визуальной поэзии – “лирический взгляд”.
40 Виллем Г. Вестстейн

В заключение – цитата из несколько лет тому назад опубликованного


номера журнала Russian Literature, посвященного русскому поэту и
ученому Александру Кондратову. Одно из его стихотворений назы-
вается ‘Ликвидация поэзииʼ. Однако с полным основанием можно
назвать его “квинтэссенцией поэзии”. Кондратов пишет:

Поэзия. Поэзия!
Оэзия поэзия
Эзия оэзия!

Эзия, эзия,
Эзия зия!
Зия, зия,
и я – зия…

И я, и я,
я и я,
я, я
я
…….
(Кондратов 2015: 186)

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Из введения к The Lyrical Ballads (cм. Wordsworth, Coleridge 1965: 10).


2 См. особенно его Philosophie de l’art (5 томов, 1865-1869).
3
См., например: Ellenberger (1970). Определение “создание” мы находим
в издании Uspenskij et al. (1973: 4): “As a fact of culture the problem of
the subconscious is not so much a discovery as a creation of the twentieth
century.”
4
Здесь и далее все переводы мои ‒ В. В.
5
Хлебников (2002: 278). См. также: Weststeijn (1986; 1987).
6 “[...] das lyrische Ich [ist] eine Form [...], die der Dichter aus seinem ge-
gebenen Ich erschafft. [...] Es ist kein gegebenes, sondern ein erschaffenes
Ich, das, wie das Kunstwerk selbst völlig unabhängig von seinen indivi-
duellen oder allgemeinen Inhalten seinen rein formalen Charakter bewahrt.
Der Dichter findet dieses Ich nicht in sich vor, sondern ähnlich den redenden
und handelnden Gestalten eines Dramas muss er auch das lyrische Ich erst
aus dem gegebenen erschaffen” (Susman 1910: 16-18; “[...] лирическое ‘я’
является формой [...], созданной поэтом из своего пред-данного ‘я’. [...]
Она не пред-данное ‘я’, но созданное ‘я’, которое, точно как произве-
дение искусство само, вполне независимо от своих индивидуальных
Как назвать “говорящего” в стихотворении? 41

или общих содержаний, сохраняет свой чисто формальный характер.


Поэт не находит это ‘я’ в себе, но, как и говорящих и действующих лиц
пьесы, он должен создавать лирическое ‘я’ из пред-данного ‘я’”).
7
См., например, Seemann (1984).
8
См. Spinner (1975).
9
Подробное обсуждение лирического “я” мы также находим у Petalozzi
(1970; последняя глава).
10 В таких теоретических книгах о лирике, как Jeffreys (Ed., 1995) и
Jackson, Prins (Eds., 2014), мы почти ничего не находим о лирическом
“я”. Большая “поэтическая” энциклопедия The Princeton Encyclopedia
of Poetry and Poetics не включает статей по ключевым словам “lyric I”
или “lyric subject”. Релевантными для нашей темы ключевыми словами
являются только “persona” и “voice”. “Persona” определяется следую-
щим образом: “Denotes the speaker (or more generally, the source) of any
poem that is imagined to be spoken in a distinctive voice or narrated from a
determinate vantage – whether that speaker is presumed to be the poet, a
fictional character, or even an inanimate object” (Encyclopedia 2012: 1024).
Кажется, проблема лирического “я” в англоязычной критике не су-
ществует.
11
См. также Friedrich (1956).
12 Иногда критик просто отождествляет говорящего в стихотворении с
поэтом: “Literally, the speaker of the poem, whom I refer to simply as
Larkin [...]” (“Буквально, говорящий стихотворения, которого я просто
называю Ларкин [...]”; Hallberg 2008: 82).
13 Одной из причин, почему термин “the lyric subject” едва ли исполь-
зуется в англоязычной критике, по всей вероятности, является то, что
этот термин представлается двусмысленным. Он не только означает
“лирический субъект”, “говорящий”, но и “то, о чем говорится”. Та же
самая двусмысленность присутствует во французском термине “le sujet
lyrique”. См., например, Rabaté (1996).
14 “Her [Käte Hamburger’s] work is valuable in taking the essential first step
of treating lyric enunciation not as the fictional imitation of an ordinary
speech act but as a linguistic event of another type, an act of poetic
enunciation which one can only attribute – why not? – to the poet, but a poet
who remains in a biographical indeterminate relation to the claims of the
poem itself” (Culler 2015: 109).
15
В своей книге о лирике Каллер, обсуждая ритуалистические стихотво-
рения, пишет, что существуют отдельные стихотворения без говоря-
щего (“in the case of individual lyrics that do not have speakers”; Culler
2015: 124). Мне кажется, что единственные стихотворения без говоря-
щих мы находим только в визуальной поэзии.
16
См. Veldhues (2003). В этой книге в рамках теорий русских форма-
листов об авторе в литературных произведениях, исследователь по-
дробно пишет о проблеме литературной личности. Он также отличает
лирического героя от лирического субъекта (99).
42 Виллем Г. Вестстейн

ЛИТЕРАТУРА

Гинзбург, Л.
1974 О лирике. Ленинград
Кондратов, А.
2015 ‘Избранные произведения’ (подготовка текста и комментарии
М. Павловца и Ю. Орлицкого)’. Russian Literature, LXXVIII-
III, 43-507.
Новиков, В.
2015 ‘По ту сторону успеха. Повесть о Михаиле Панове’. Новый
мир, 7, 9-68.
Роднянская, И.
1981 ‘Лирический герой’. Лермонтовская энциклопедия. Москва,
258-262.
Сильман, Т.
1977 Заметки о лирике. Ленинград.
Скворцов, А.
2015 ‘Буря внутри. Опыт прочтения одного стихотворения Влади-
слава Ходасевича’. Новый мир, 7, 182-192.
Тынянов, Ю.
1977 ‘Блок’. Поэтика. История литературы. Кино. Москва, 118-
123.
Хлебников, В.
2002 Собрание сочинений в шести томах. Т. 3. Поэмы 1905-1922.
Москва.
Chatman, S.
1968 An Introduction to the Language of Poetry. Boston.
Culler, J.
2015 Theory of the Lyric. Cambridge, Massachusetts-London
Eliot, T.S.
1969 The Complete Poems and Plays of T.S. Eliot. London.
1971 ‘The Three Voices of Poetry’. On Poetry and Poets. London, 89-
102.
Ellenberger, H.
1970 The Discovery of the Unconscious: The History and Evolution of
Dynamic Psychiatry. New York.
Encyclopedia
2012 The Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics. Princeton,
Oxford.
Friedrich, H.
1956 Die Struktur der modernen Lyrik. Von der Mitte des neunzehnten
bis zur Mitte des zwanzigsten Jahrhunderts. Hamburg.
Goetsch, P.
2013 Motifs and Themes in Modern British and American Poetry. Trier.
Как назвать “говорящего” в стихотворении? 43

Hallberg, R. von
2008 Lyric Powers. Chicago, London.
Hamburger, K.
1957 Die Logik der Dichtung. Stuttgart.
Hamburger, M.
1969 The Truth of Poetry. Tensions in Modern Poetry from Baudelaire
to the 1960s. London.
Jackson, V.; Prins, Y. (Eds.)
2014 The Lyric Theory Reader. A Critical Anthology. Baltimore.
Jeffreys, M. (Ed.)
1998 New Definition of Lyric. Theory, Technology, and Culture. New
York, London.
Müller, W.G.
1979 Das lyrische Ich. Erscheinungsformen gattungseigentümlicher
Autor-Subjektivität in der englischen Lyrik. Heidelberg.
Pestalozzi, K.
1970 Die Entstehung des lyrischen Ich. Studien zum Motiv der Erhebung
in der Lyrik. Berlin.
Pound, E.
1909 Personae. London.
Rabaté, D.
1996 Figures du sujet lyrique. Paris.
Seemann, K.D.
1984 ‘Die Kommunikationsstruktur im lyrischen Gedicht’. J.R. Döring-
Smirnov, P. Rehder, W. Schmid (Hrg.), Text, Symbol, Weltmodell.
Johannes Holthusen zum 60. Geburtstag. München, 533-554.
Sorg, B.
1984 Das lyrische Ich. Untersuchungen zu deutschen Gedichten von
Gryphius bis Benn. Tübingen.
Spinner, K.
1975 Zur Struktur des lyrischen Ich. Frankfurt a.M.
Susman, M.
1910 Das Wesen der modernen deutschen Lyrik. Stuttgart.
Taine, Hyppolyte
1865-1869 Philosophie de l’art. Paris.
Uspenskij, B.A.; Ivanov, V.V.; Toporov, V.N.; Pjatigorskij, A.M.; Lotman, Ju.M.
1973 ‘Theses on the Semiotic Study of Cultures (as Applied to Slavic
Texts)’. J. van der, Eng, M. Grygar (Eds.), Structures of Texts and
Semiotics of Culture. Amsterdam, 1-28.
Veldhues, Ch.
2003 Formalistischer Autor-Funktionalismus. Wie Tynjanovs Puškin
gemacht ist. Wiesbaden.
Vendler, H.
2015 The Ocean, the Bird and the Scholar. Essays on Poets and Poetry.
Cambridge, Mass.-London.
44 Виллем Г. Вестстейн

Walzel, O.
1926 ‘Schicksale des lyrischen Ichs’. Das Wortkunstwerk. Mittel seiner
Erforschung. Leipzig, 260-276.
Weststeijn, W.G.
1986 ‘The Role of the “I” in Chlebnikov’s Poetry. On the Typology of
the Lyrical Subject’. W.G. Weststeijn (Ed.), Velimir Chlebnikov
(1885-1922): Myth and Reality. Amsterdam, 217-238.
1987 ‘Das Lyrische Ich bei Chlebnikov’. W. Schmid (Hg.), Mythos in
der slawischen Moderne. Wiener Slawistischer Almanach. Sonder-
band 20. Wien, 119-138.
1988 ‘Liricheskii sub”ekt v poezii russkogo avangarda’. Russian Lite-
rature, XXIV-II, 235-257.
Wordsworth, W.; Coleridge, S.T.
1965 The Lyrical Ballads 1798-1805. London.
Wright, G.T.
1960 The Poet in the Poem. The Personae of Eliot, Yeats and Pound.
Berkeley, Los Angeles.

LITERATURE
Chatman, S.
1968 An Introduction to the Language of Poetry. Boston.
Culler, J.
2015 Theory of the Lyric. Cambridge, Massachusetts-London
Eliot, T.S.
1969 The Complete Poems and Plays of T.S. Eliot. London.
1971 The Three Voices of Poetry. On Poetry and Poets. London, 89-102.
Ellenberger, H.
1970 The Discovery of the Unconscious: The History and Evolution of
Dynamic Psychiatry. New York.
Encyclopedia
2012 The Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics. Princeton,
Oxford.
Friedrich, H.
1956 Die Struktur der modernen Lyrik. Von der Mitte des neunzehnten
bis zur Mitte des zwanzigsten Jahrhunderts. Hamburg.
Ginsburg, L.
1974 O lirike. Leningrad.
Goetsch, P.
2013 Motifs and Themes in Modern British and American Poetry. Trier.
Hallberg, R. von
2008 Lyric Powers. Chicago, London.
Hamburger, K.
1957 Die Logik der Dichtung. Stuttgart.
Как назвать “говорящего” в стихотворении? 45

Hamburger, M.
1969 The Truth of Poetry. Tensions in Modern Poetry from Baudelaire
to the 1960s. London.
Jackson, V.; Prins, Y. (Eds.)
2014 The Lyric Theory Reader. A Critical Anthology. Baltimore.
Jeffreys, M. (Ed.)
1998 New Definition of Lyric. Theory, Technology, and Culture. New
York, London.
Khlebnikov, V.
2002 Sobranie sochinenii v shesti tomakh. T. 3. Poemy 1905-1922.
Moskva.
Kondratov, A.
2015 ‘Izbrannye proizvedeniia (podgotovka teksta i kommentarii M.
Pavlovtsa i Iu. Orlitskogo)‘. Russian Literature, LXXVIII-III, 43-
507.
Müller, W.G.
1979 Das lyrische Ich. Erscheinungsformen gattungseigentümlicher
Autor-Subjektivität in der englischen Lyrik. Heidelberg.
Novikov, V.
2015 ‘Po tu storonu uspekha. Povest’ o Mikhaile Panove’. Novyi mir, 7,
9-68.
Pestalozzi, K.
1970 Die Entstehung des lyrischen Ich. Studien zum Motiv der Erhebung
in der Lyrik. Berlin.
Pound, E.
1909 Personae. London.
Rabaté, D.
1996 Figures du sujet lyrique. Paris.
Rodnianskaia, I.
1981 ‘Liricheskii geroi’. Lermontovskaia entsiklopediia. Moskva, 258-
262.
Seemann, K.D.
1984 ‘Die Kommunikationsstruktur im lyrischen Gedicht’. J.R. Döring-
Smirnov, P. Rehder, W. Schmid (Hrg.), Text, Symbol, Weltmodell.
Johannes Holthusen zum 60. Geburtstag. München, 533-554.
Sil’man, T.
1977 Zametki o lirike. Leningrad.
Skvortsov, A.
2015 ‘Buria vnutri. Opyt prochteniia odnogo stikhotvoreniia Vladislava
Khodasevicha’, Novyi mir, 7, 182-192.
Sorg, B.
1984 Das lyrische Ich. Untersuchungen zu deutschen Gedichten von
Gryphius bis Benn. Tübingen.
Spinner, K.
1975 Zur Struktur des lyrischen Ich. Frankfurt a.M.
46 Виллем Г. Вестстейн

Susman, M.
1910 Das Wesen der modernen deutschen Lyrik. Stuttgart.
Taine, Hyppolyte
1865-1869 Philosophie de l’art. Paris.
Tynianov, Iu.
1977 ‘Blok’. Poetika. Istoriia literatury. Kino. Мoskva, 118-123.
Uspenskij, B.A.; Ivanov, V.V.; Toporov, V.N.; Pjatigorskij, A.M.; Lotman, Ju.M.
1973 ‘Theses on the Semiotic Study of Cultures (as Applied to Slavic
Texts)’. J. van der, Eng, M. Grygar (Eds.), Structures of Texts and
Semiotics of Culture. Amsterdam, 1-28.
Veldhues, Ch.
2003 Formalistischer Autor-Funktionalismus. Wie Tynjanovs Puškin
gemacht ist. Wiesbaden.
Vendler, H.
2015 The Ocean, the Bird and the Scholar. Essays on Poets and Poetry.
Cambridge Mass.-London.
Walzel, O.
1926 ‘Schicksale des lyrischen Ichs’. Das Wortkunstwerk. Mittel seiner
Erforschung. Leipzig, 260-276.
Weststeijn, W.G.
1986 ‘The Role of the “I” in Chlebnikov’s Poetry. On the Typology of
the Lyrical Subject’. W.G. Weststeijn (Ed.), Velimir Chlebnikov
(1885-1922): Myth and Reality. Amsterdam, 217-238.
1987 ‘Das Lyrische Ich bei Chlebnikov’. W. Schmid (Hg.), Mythos in
der slawischen Moderne. Wiener Slawistischer Almanach. Sonder-
band 20. Wien, 119-138.
1988 ‘Liricheskii sub”ekt v poezii russkogo avangarda’. Russian Lite-
rature, XXIV-II, 235-257.
Wordsworth, W.; Coleridge, S.T.
1965 The Lyrical Ballads 1798-1805. London.
Wright, G.T.
1960 The Poet in the Poem. The Personae of Eliot, Yeats and Pound.
Berkeley, Los Angeles.

Оценить