Вы находитесь на странице: 1из 14

Available online at www.sciencedirect.

com

Russian Literature 109–110 (2019) 69–82


www.elsevier.com/locate/ruslit

ПРИГОВ И ДРАГОМОЩЕНКО: СУБЪЕКТ СКОЛЬЗЯЩИЙ


И СУБЪЕКТ САМОСОЗДАЮЩИЙ
(PRIGOV AND DRAGOMOSHCHENKO: SLIDING SUBJECT AND
SELF-CONSTRUCTING SUBJECT)

АЛЕКСАНДР УЛАНОВ
(ALEXANDER ULANOV)

seastone2222@gmail.com
Samara State University

Abstract
The subject as modelled in contemporary literature has to be capable of making
choices, but without suppressing the other. In other words it must both have free
will and not have it. In Russian poetry we can find such models in the texts of
Dmitrii Prigov and Arkadii Dragomoshchenko. Prigov offers two levels of the
subject. The first represents a subject-mask as an incarnation of any language
practice: on this level, the will as a stereotype is deconstructed. The subject of the
second level slides between subjects of the first; but this movement is evidence of
free will. In contrast, Dragomoshchenko’s subject is fluid: he has no fixed
boundaries, erases himself, and limits his own will in order to clear a space for the
will of other subjects that interest him. In this manner, Dragomoshchenko’s subject
accesses a stream of events from which he draws material for self-construction.
Prigov’s subject is social, whereas Dragomoshchenko’s subject is asocial;
however, they have a similar foundation in will. An approach to the problem of
will for both lies in changes that lead the subject to new and interesting forms not
yet ossified in any definite structure.
Keywords: Prigov; Dragomoshchenko; Subject; Will; Change

https://doi.org/10.1016/j.ruslit.2019.11.004
0304-3479/© 2019 Elsevier B.V. All rights reserved.
70 Александр Уланов

Невозможность непротиворечиво освободить великую куль-


туру модернизма от ответственности за исторические ката-
строфы ХХ века [...]; осознание насилия, заложенного в ло-
гоцентричном культурном сознании, организованном бинар-
ными оппозициями; разочарование в метанарративах модер-
ности, скомпрометированных оправдываемым, а часто и
вдохновленным ими террором большинства против мень-
шинства; поиски методов нейтрализации и трансформации
дискурсивного насилия – вот, пожалуй, важнейшие предпо-
сылки формирования постмодернистских стратегий в после-
военной американской и европейской культурах.
(Липовецкий 2008: XXI)

Ряд проблем модернизма представляется связанным с типом субъекта,


склонного навязывать свою волю окружающим, без внимания к куль-
туре, истории (“клячу истории загоним” – предлагал в ‘Левом марше’
В. Маяковский (Маяковский 1987: 106) и тем более – к отдельным
индивидуальностям. Однако отказывающийся от выбора, претерпе-
вающий обстоятельства субъект, возникающий, например, в произве-
дениях Ф. Кафки или С. Беккета, также оказывается недостаточным,
так как выбор – одна из основных характеристик субъекта.

В конечном итоге человек неподвластен условиям, с которыми


он сталкивается; скорее эти условия подвластны его решению.
Сознательно или бессознательно, он решает, будет ли он проти-
востоять, или сдастся, позволит ли он себе быть определенным
этими условиями. (Франкл 1990: 78)

Современная литература оказалась перед необходимостью создания


модели субъекта, в котором воля одновременно присутствует, обеспе-
чивая возможность выбора, и отсутствует, не подавляя другого чело-
века. При этом, в условиях вышеупомянутого “разочарования в мета-
нарративах”, воля не может быть легитимирована извне субъекта, он
должен усмотреть ее основания в самом себе.
Можно проследить формирование таких моделей в русской поэ-
зии на примерах существенно отличающихся поэтик Д. А. Пригова и
А. Т. Драгомощенко. Еще в 1980-е годы концептуализм (одним из ос-
новных представителей которого является Пригов) и метареализм (к
которому можно отнести поэзию Драгомощенко) рассматривались как
полюса, между которыми расположена разнообразная карта современ-
ной русской поэзии (Эпштейн 1988: 152). С тех пор картина подвер-
глась значительным уточнениям, более пристальный взгляд может вы-
делить иные полюса и обнаруживает также значительную неоднород-
ность как концептуализма, так и метареализма. Однако характерно,
Пригов и Драгомощенко 71

что и в самое последнее время один из наиболее плодотворных ис-


следователей М. Ямпольский посвятил свои книги именно Пригову и
Драгомощенко, других отдельных книг о творчестве того или иного
современного поэта у Ямпольского нет.
Несмотря на усилия Пригова по созданию отдельных масок-
имиджей, у него существует и субъект, объединяющий их и гораздо
более близкий традиционному пониманию субъекта. Его носителем
является, прежде всего, узнаваемый авторский стиль.

Примет этого стиля, не просто распространенных, а явно наме-


ренно подчеркиваемых в самых разных произведениях Пригова,
более чем достаточно: например, иронически-восторженная и в
то же время отстраненная интонация, поддерживаемая при помо-
щи избыточного синтаксиса, изобилующего перечислениями;
неологизмы, созданные с помощью произвольно передвинутого
словораздела и отброшенных букв в реально существующих сло-
вах. (Кукулин 2010: 604)

Единство корпуса текстов Пригова подчеркивается и тем, что практи-


чески все, пишущие о нем, поясняют тексты, принадлежащие одному
имиджу, текстами, принадлежащими другому имиджу. Это и позво-
ляет выявить субъект, гораздо более интересный, чем отдельно взятая
речевая маска.

Имиджевая стратегия, оказавшаяся в поэтических текстах Приго-


ва столь совершенно воплощенной, привела к результату, проти-
воположному по отношению к декларированному замыслу: инте-
ресными и содержательными стали именно тексты Дмитрия
Александровича Пригова. (Зубова 2010: 565)

Имиджевая стратегия позволила найти подход к вопросу о воле.


Представляется, что в поэзии Д. А. Пригова он решается жестким
разделением субъекта на два уровня. Первый уровень – субъект-маска
как воплощение той или иной речевой практики. Каждая такая прак-
тика тщательно отграничена Приговым от других, отрефлектирована
(часто – в Предуведомлении к соответствующему сборнику) и зафик-
сирована в своей ограниченности. Любая идеология в этой ситуации –
только очередной набор клише среди прочих других. Демоны и ангелы
– только риторические фигуры, позволяющие говорить о противоре-
чиях, раздирающих текст. Часто фигурирующий в изобразительных
работах Пригова глаз сопоставляется Ямпольским со всеприсутст-
вующим оком Бога (Ямпольский 2016: 55). Но для Пригова такое
утверждение должно быть дополнено словами о пародировании этого
всеприсутствия.
72 Александр Уланов

Видимо, так обезвреживается подавляющая воля, которая не мо-


жет выйти из отведенных ей строгих границ. Внутри этих границ пре-
град для воли нет. Пригов говорил, что “любой язык может стать со-
ветской властью” (Пригов, Шаповал 2003: 12), то есть тоталитарным.
Поскольку любая идеология так или иначе маскируется, критичность
Пригова исключает вопрос о степени и обстоятельствах такого тота-
литарного превращения. Если невозможно абсолютно неклиширо-
ванное высказывание – значит, оно всегда абсолютно клишированное.
Воля выбора передана Приговым субъекту второго уровня, кото-
рый свободно скользит между субъектами первого уровня. Это обес-
печивает уклонение от фиксации в той или иной идеологии. Поскольку
скольжение происходит от одного клише к другому, воля выбора
работает лишь в момент перехода, но этого достаточно, чтобы воля
могла проявиться даже как произвол. Так, тексты Пригова из цикла “В
смысле” стремятся показать произвольность сопряжения тех или иных
смысловых рядов: “миры абсолютно различны, но художник насильст-
венно переносит один в другой с помощью некоего риторического
жеста” (Ямпольский 2016: 106).
Субъект первого уровня у Пригова заведомо одномерен, поэтому
анализ отдельных текстов Пригова вряд ли способен принести много в
данной области. Представляется более целесообразным анализ выска-
зываний самого Пригова в интервью (или хотя бы Предуведомлениях,
значительно более рефлексивных, чем сами сборники) и восприятия
поэтики Пригова в целом (в частности, в работах тех или иных
исследователей).
Сомнение субъекту Пригова не свойственно. На первом уровне
он последовательно реализует ту или иную речевую практику, на
втором он уверен в истинности принятых установок, обеспечивающих
скольжение. Текстов, посвященных процессу перехода от одной прак-
тики к другой, у Пригова нет, они нарушили бы целостность задачи,
решаемой в каждом отдельном случае.
Можно согласиться с Ямпольским, что “никаких человеческих
характеров Пригов не рисует. Он сосредоточен исключительно на
стратегиях художественного поведения” (187). Эти стратегии автор
реализует не для себя, а для внешнего – читателя/зрителя, куратора,
рынка. Пригов вполне последовательно сводит человека к реакции на
внешнее. По словам Пригова, чем “гениальней” художник, тем меньше
в нем человеческого, тем более всякая аффективность, “пафосность”
души уступает место чисто культурным стратегиям поведения: тем
больше он “мертвец”. В одном из текстов Пригов определяет художни-
ков и писателей как “нелюдей”, то есть как неких созданий, которые
руководствуются в своей деятельности не “человеческими” побужде-
ниями, а исключительно текстовыми стратегиями. Пригов закономер-
Пригов и Драгомощенко 73

но определяет художника как “зверя” (Пригов, Шаповал 2003: 124). Не


рефлексивны ли художественные стратегии в биологическом смысле
рефлекса как автоматической реакции на ситуацию?

Гений-зверь у Пригова отказывается от совершеннолетия, свобо-


ды, и добровольно подчиняет себя некой внешней детерминации,
которая понимается не как природа, но как культура.
(Ямпольский 2016: 190)

Человеку остаются только рефлексия над своей несвободой и выбор


варианта этой несвободы. При этом Пригов с уважением относится,
например, к далекой от него по занимаемой литературной позиции
Елене Шварц, которая последовательно ведет себя в рамках стратегии
поэта-пророка, и критически – к художнику-концептуалисту Э. Була-
тову, когда тот начинает вести себя не как концептуалист (192). По-
казателен интерес Пригова к математике, в которой (во всяком случае,
в привычном ее понимании) многое выводится из системы аксиом, а
не к физике, где неожиданный эксперимент всегда может изменить
теорию. Однако заметим, что предсказуемость и последовательность
являются основами социального поведения. Таким образом, субъект
Пригова полностью социализирован и на втором уровне. Высокая
степень социализации оказывается характерна и для самого Пригова:

В центре его рассуждений стояла востребованность творчества,


его девизом было: “Делай все, что душе угодно, но будь успеш-
ным.” (Рыклин 2010: 90)

Однако иные проявления воли, кроме выбора из имеющегося, для


такого субъекта представляются исключенными. Не репрезентирует ли
Пригов в значительной степени мир безволия? В его текстах часто
встречается мотив расползания массы, не сдерживаемой внешней обо-
лочкой, внутренние связи, одной из которых является воля, отсут-
ствуют.

Как растекается его не сдерживаемое внешней формой жидко-


ватое тело. Оно распирало слабую резинку штанов, переваливало
через край и отвисало до полу. Чуть сплющившись, полежавши,
оно начинало расползаться по кухне. Оно плыло бесшумно, но с
чуть слышным шипением. Поднималось, как тесто, постепенно
заполняло всю кухню, вываливалось в коридор.
(Пригов 2000: 130-131)

Автор отдается течению клише в гарантированно пустом мире, без


риска попыток выйти из него. Пригов считал заслугой своего культур-
74 Александр Уланов

ного круга, что его представители научились не ненавидеть власть, а


понимать ее как язык (Ямпольский 2016: 251). Но понимание не ме-
шает ненависти, скорее делает ее более целенаправленной. Вероятно, у
Пригова речь идет более о способе достижения душевного комфорта.
Не соответствует ли Пригову современное атомизированное россий-
ское общество, не способное на действие?
Граница между субъектами первого и второго уровней у Пригова
не является непроницаемой. М. Липовецкий отмечает:

Пригов говорит о том, что, работая над текстами [...], он “в ка-


кой-то момент искренне впадает в этот дискурс”, стремясь со-
вместить временное “влипание” с необходимым отчуждением и
критикой дискурса (именно такую стратегию он определяет как
“мерцание”). (Липовецкий 2013; 1: 28)

У значительного количества авторов-постконцептуалистов эта граница


оказалась практически уничтоженной. Д. Кузьмин пишет о кардиналь-
ном отличии постконцептуализма от концептуализма: в концептуализ-
ме автор стоит “над каждым из высказываний, обнажая и высвечивая
их беспомощность, клишированность, внутреннюю пустоту”, в то вре-
мя как в постконцептуализме автор “показывает, как лирический
субъект готов отождествиться с каждым из них, в том числе с со-
вершенно противоположными, он видит в каждом из них как свою
долю пустоты и клишированности, так и свою долю истинности,
выстраданности, полноты” (Кузьмин 2002). Но не ведет ли эта позиция
к увековечиванию клише в субъекте? Не является ли более пригодной
для устранения клише более критическая (хотя и более отстраненная,
более холодная) позиция Пригова?
В отличие от текстов Пригова, тексты Драгомощенко полностью
проникнуты сомнением. Характерно отсутствие восклицательных зна-
ков при обилии вопросительных. Субъект не уверен даже в том, встре-
чает он предмет или атрибут:

Тополь? Письмо? Катахреза? Прямоугольно? Синева в


прорехах сепии? (Драгомощенко 2000: 287)

Неуверенность простирается вплоть до сомнений в самоидентичности


и своем существовании. Скольжение происходит не между рамками
тех или иных практик, а посредством выхода за рамки той или иной
практики.

Совпасть с тем, что потом окажется как бы предназначенным,


или же скользнуть мимо, оставаясь обреченным незаканчиваю-
Пригов и Драгомощенко 75

щемуся ожиданию. Последнее относится ко мне в полной мере.


(Драгомощенко 2013б: 282)

Совпадение с собственными границами Драгомощенко рассматривает


как смерть.1
М. Ямпольский говорит о внимании Драгомощенко к предметам
вроде дождя – которые не позволяют занять позицию стороннего на-
блюдателя.

Когда ты входишь в дождь, он перестает быть предметом,


утрачивает предметную материальность и становится своего ро-
да состоянием. (Ямпольский 2015: 43)

Причем состоянием переменным, зависимым от совокупности погод-


ных условий. Открытость субъекта также связана с его постоянной
неполнотой, незавершенностью.

Возможно, имя и есть средоточие противотока периодов


в бесконечном скольжении вдоль ребер себя и навстречу.
(Драгомощенко 2011: 42)

Поскольку субъект у Драгомощенко подвижен, текуч, не имеет


определенных границ, он не может быть настроен на подавление хотя
бы потому, что для него нет определенно внешнего, что можно было
бы подавлять, не рискуя нанести удар по самому себе, да и результат
этого подавления непредсказуем. Субъект стирает себя, то есть огра-
ничивает свою волю, чтобы дать проявиться воле других интересных
ему субъектов.

Я окончательно хотел бы стать голой функцией буквальной


бесцельности. Буквенной безвидности. Я предполагаю даже, что
благодаря этому рано или поздно обрету способность быть не-
видимым или что-то понять в любви. (Драгомощенко 2013а: 111)

В соответствии с идеей Витгенштейна о том, что “Мир есть все, что


происходит. Мир – целокупность фактов, а не предметов” (Витген-
штейн 1994: 5), субъект для Драгомощенко – происходящее, узел взаи-
модействия, точка пересечения и одновременно расхождения.

“Я” всегда находится между мной (как возвратным местоиме-


нием, возвращающим “я” в точку размыкания линий всех без
исключения перспектив) и “им”, тем, кто есть также я, равно как
таковым не является. (2007: 70)
76 Александр Уланов

Одной из существенных характеристик такого субъекта является вну-


тренняя противоречивость, благодаря которой сохраняется возмож-
ность действия.

Я хочу быть действующим лицом и одновременно зрителем,


точнее, его взглядом, самим актом зрения, охватывающим и
замыкающим в пределы меня саму и каждое действие, в котором
происходит возвращение в никуда не ведущем восхождении [...]
мгновением зрения, проникающим во время, когда “действие”,
“я” и [...] сфера моего взгляда (куда уже всегда все включено)
существовали бы единственно как возможность самой возмож-
ности обозначения (продолжения, распространения, простира-
ния) в постоянно соскальзывающем в будущее созерцании.
(2013а: 196)

Заметим, что этот фрагмент написан от лица женщины, то есть так же,
как и Д. А. Пригов, использует своего рода маску, но эта маска не-
определенна и разомкнута в область потенциального. Любое отвлечен-
ное понятие также может получить жизнь только от предметности, от
действия.

Помнить – это ощупывать гладь амальгамы?


Вишни на крыше срывать под вертикальным сиянием?
(2000: 97)

Поэзия А. Драгомощенко так же, как и тексты Д. A. Пригова, работает


с большим количеством речевых практик. Однако субъект, не выходя
на передний план, не обособляет эти практики, а создает возможность
их встречи друг с другом и со смыслами, накопленными в поле
культуры. Женщины, несущие куски мяса из магазина, процессия тех,
кто “за час до этого разорвал Орфея, оставив лишь его голову качаться
в акварельных волнах на плакате, запрещающем купание в незнако-
мых местах” (2013а: 131).
Такое восприятие делает мир ярче, но требует воли, направлен-
ной внутрь, на отказ не только ограничивать свободу происходящих
вне субъекта событий или чего-то требовать от них, но отказ даже
ждать какого-либо определенного результата. Воля безразличия тре-
буется для сохранения в событиях их потенциальности – и на вы-
держивание течения событий, безразличного к субъекту. Однако таким
образом субъект получает возможность соприкосновения с этим пото-
ком, которое, хотя и неизбежно ограничено, позволяет черпать неко-
торый материал для построения субъекта.
Пригов и Драгомощенко 77

Увидеть, означает создать – еще один голос.


(2000: 310)

Несколько более индивидуализированный голос субъекта возвращает-


ся в поток на равных с прочими его составляющими, что способствует
дальнейшим изменениям и дальнейшему самопостроению субъекта,
которому не позволяет застыть внутренняя противоречивость. “Я” не
дано, оно постоянно появляется в процессе смотрения, чтения, письма,
фотографирования.
“Я” кристаллизуется в системе множественных отражений фраг-
ментов, которые приводятся в движение машиной зрения и па-
мяти. “Я” возникает между фотографией и дионисийским хаосом
воспоминаний или псевдовоспоминаний. (2015: 189)

Такая индивидуализация также решает задачу ускользания субъекта от


идеологии, но не свободным скольжением между различными фан-
томами, а посредством выхода в течение, слишком многомерное и
подвижное, чтобы стать идеологией.
Насколько социален субъект Пригова, настолько асоциален су-
бъект Драгомощенко. При столкновении с неподвижной определенной
реальностью других он не чувствует ничего, кроме недоумения.

Солнце восходит, отчетливо повторял кто-то из них. Люди за-


служивают лучшей участи, повторял кто-то другой. (2013а: 131)

Для субъекта, возникающего в поэзии Драгомощенко, эти утвержде-


ния кажутся огрубляющими, лишенными оттенков и подвижности, из
которых и состоит смысл.

В обрывках их разговоров, обращенных неясным образом, ко


мне, казалось, иногда можно было угадать какой-то смысл и,
действительно, наступали минуты, когда я уже был близок к то-
му, чтобы целиком с ними согласиться и разделить их ликование
или… может быть, печаль (я ведь могу ошибаться), но спустя не-
сколько времени я снова соскальзывал в омут невразумитель-
ности происходящего. (Там же)

Субъект у Драгомощенко не замкнут в себе, он открыт предметам и


событиям, открыт и другому человеку, но другому в качестве Ты (или
Мы ближайших друзей), близкой и столь же меняющейся текучести,
так же вновь и вновь строящей себя, разомкнутой в потенциальность
вопросительности, а не стабильному элементу социума.
78 Александр Уланов

Но состояние ли то, о чем мы говорим с тобой как о любви?


находится ли оно вне, ожидая своего срока, или же, словно шелк
с кокона, сматывается с нас, сматывая на нет заодно нас самих?
(2013a: 124)

И у Пригова, и у Драгомощенко субъект подвижен и множественен,


мерцающий субъект характерен для многих последующих авторов
современной русской поэзии. Это делает особенно важными вопросы:
где граница текучести? где она превращается в броуновское движе-
ние? что может быть опорой для динамики? Возможно, одной из таких
опор является память. М. Ямпольский отмечает, что “самый ради-
кальный поэтический жест Драгомощенко – разрыв поэзии с памятью”
(2015: 273).
Но это разрыв с памятью готовых литературных форм и интер-
текстов, а не с памятью как прошлым опытом, как множеством связей.
Поэзия для Драгомощенко “не питается традицией и цитатами, она
открыта на нелитературный мир” (10).
Субъект забывает себя, но, благодаря подвижности своих границ,
получает доступ к памяти других и, таким образом, возвращает себе
существование.

Меня больше там,


где я о себе забываю.
(2000: 15)

У Пригова, вероятно, субъекты первого уровня слишком определенны,


а границы между ними слишком прочны, чтобы субъект второго
уровня мог выстроить собственную личную память из столь неподат-
ливого материала. М. Ямпольский отмечает, что в романе Живите в
Москве память “перестает быть индивидуальной способностью или
хранилищем личного опыта. ‘Я’ рассказчика оказывается каким-то
безличным ‘Я’, не несущим никакой личной ответственности за рас-
сказ” (Ямпольский 2016: 235).
Поэтому расчистка завалов памяти ничего не дает, на их место
мгновенно приходят такие же безличные напластования. Пригов пи-
шет о неразличимости Москвы и Ленинграда, “тот же мотив всплывает
в ‘Только моей Японии’, где неразличимость поражает уже не только
Москву и Ленинград, но весь мир” (244). Поэтому субъект первого
уровня у Пригова вынужден начинать каждый раз заново, с чистого
листа. Но не является ли именно таким субъект, вживающийся в со-
циальную роль?
Представляется, что Пригов работает с субъектом исключитель-
но как с социальным существом, Драгомощенко, напротив, обращает
Пригов и Драгомощенко 79

внимание на стороны субъекта, которые тот пытается вывести из-под


контроля общества настолько далеко, насколько это возможно. Су-
ществует культура, практикующая подобное раздвоение уже не одну
тысячу лет. В Китае общественная жизнь регламентирована правилами
конфуцианства, иерархичными и жесткими: “В сорок лет у меня не
осталось сомнений”, – говорил Конфуций (Малявин 1992: 39).
В частной жизни человек обращается скорее к даосизму, вос-
принимающему реальность как постоянную перемену, мир завихрений
и складок, бесконечную перспективу взаимоотражений актуального и
потенциального, где полнота существования достигается в момент
превращения, исчезновения – или к чань-буддизму с его идеалом
веселого монаха, который “с пустыми руками бродит по рынку и
обращает в будд простых торговцев” (2000: 147).
Эта аналогия может быть подкреплена тем, что Драгомощенко
неоднократно высказывал свой интерес к чань-буддизму. 2 Но, судя по
опыту Китая, такой разрыв не слишком способствует динамичности
культуры. Создание модели субъекта, способного к социальному
действию, но не окостеневающего и не подавляющего при этом, спо-
собного к построению и изменению собственной индивидуальности
без потери контакта с иными членами общества, остается задачей
литературы – неразрешимой окончательно, но тем более интересной
при попытках того или иного подхода к ней.
Характерно, что при всех несходствах поэтик Пригова и Драго-
мощенко, представляется, что основание воли у них сходно. “What
does not change / is the will to change” (Olson 1967: 167; “что неизменно
– / воля изменяться”) – сочувственно цитирует американского поэта Ч.
Олсона Драгомощенко (Драгомощенко 2000: 14). Но чем еще, кроме
этой же “воли изменяться”, можно объяснить скольжение Пригова
между субъектами первого уровня? Видимо, в переменах, выводящих
субъект к новому интересному для него и не способных к застыванию
в какой-либо господствующей форме, и находится один из подходов к
проблеме не подавляющей воли.

ПРИМЕЧАНИЯ

1
Более подробно о внимании Драгомощенко к идее неопределенности
автор этих строк имел возможность сказать в: Уланов (2016).
2
Например, Драгомощенко (2013б: 282-283).
80 Александр Уланов

ЛИТЕРАТУРА

Витгенштейн, Л.
1994 Философские работы. Часть 1. Пер. с нем. Москва.
Драгомощенко, А.
2000 Описание. Санкт-Петербург.
2007 Безразличия. Санкт-Петербург.
2011 Тавтология. Москва.
2013а Устранение неизвестного. Москва.
2013б ‘Ответы’. Новое литературное обозрение, 121, 277-287.
Зубова, Л.
2010 ‘Пригов: инсталляция словесных объектов’. Неканонический
классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007). Сост.
E. Добренко, И. Кукулин, М. Липовецкий, М. Майофис.
Москва, 540-565.
Кузьмин, Д.
2002 ‘После концептуализма’. Арион, 1.
http://magazines.russ.ru/arion/2002/1/ku1.html (09/02/2017).
Кукулин, И.
2010 ‘Явление русского модерна современному литератору:
четыре романа Д. А. Пригова’. Неканонический классик:
Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007). Сост. E. До-
бренко, И. Кукулин, М. Липовецкий, М. Майофис. Москва,
566-611.
Липовецкий, М.
2008 Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса
в русской культуре 1920-2000 годов. Москва.
2013 ‘Практическая “монадология” Пригова. Вступительная ста-
тья’. Д. А. Пригов, Монады: Собрание сочинений в 5 тт.
Т. 1. Москва, 7-45.
Малявин, В.
1992 Конфуций. Москва.
2000 Китайская цивилизация. Москва.
Маяковский, В.
1987 Сочинения в двух томах. Т. 1. Москва.
Пригов, Д.
2000 Живите в Москве. Москва.
Пригов, Д.; Шаповал, С.
2003 Портретная галерея Д.А.П. Москва.
Рыклин, М.
2010 ‘“Проект длиной в жизнь”: Пригов в контексте московского
концептуализма’. Неканонический классик: Дмитрий Алек-
сандрович Пригов (1940-2007). Сост. E. Добренко, И. Ку-
кулин, М. Липовецкий, М. Майофис. Москва, 81-95.
Пригов и Драгомощенко 81

Уланов, А.
2016 ‘Освоение неопределенности’. Поэтический и философский
дискурсы: история взаимодействия и современное состоя-
ние. Сборник статей. Сост., ред. Н. М. Азарова, С. Ю. Бо-
чавер. Москва, 267-274.
Франкл, В.
1990 Человек в поисках смысла. Перевод с англ. и немецкого Д. А.
Леонтьева, М. П. Папуша, Е. В. Эйдмана. Москва.
Эпштейн, М.
1998 Парадоксы новизны. Москва.
Ямпольский, М.
2015 Из хаоса (Драгомощенко: поэзия, фотография, философия).
Санкт-Петербург.
2016 Пригов: очерки художественного номинализма. Москва.

Olson, Ch.
1967 Selected Writings. New York.

LITERATURE

Dragomoshchenko A.
2000 Opisanie. Sankt-Peterburg.
2007 Bezrazlichiia. Sankt-Peterburg.
2011 Tavtologiia. Moskva.
2013a Ustranenie neizvestnogo. Moskva.
2013b ‘Otvety‘. Novoe literaturnoe obozrenie, 121, 277-287.
Epshtein, M.
1998 Paradoksy novizny. Moskva.
Frankl, V.
1990 Chelovek v poiskakh smysla. Per. s angl. i nemetskogo D.A. Le-
ont’eva, M.P. Papusha, E.V. Eidmana. Moskva.
Iampol’skii, M.
2015 Iz khaosa (Dragomoshchenko: poeziia, fotografiia, filosofiia).
Sankt-Peterburg.
2016 Prigov: ocherki khudozhestvennogo nominalizma. Moskva.
Kukulin, I.
2010 ‘Iavlenie russkogo moderna sovremennomu literatoru: chetyre ro-
mana D.A. Prigova’. Nekanonicheskii klassik: Dmitrii Aleksan-
drovich Prigov (1940-2007). Sost. E. Dobrenko, I. Kukulin,
M. Lipovetskii, M. Maiofis. Moskva, 566-611.
Kuz’min, D.
2002 ‘Posle kontseptualizma’. Arion, 1.
http://magazines.russ.ru/arion/2002/1/ku1.html (09/02/2017).
82 Александр Уланов

Lipovetskii, M.
2008 Paralogii: Transformatsii (post)modernistskogo diskursa v
russkoi kul’ture 1920-2000 godov. Moskva.
2013 ‘Prakticheskaia “monadologiia” Prigova. Vstupitel’naia stat’ia’.
D.A. Prigov, Monady: Sobranie sochinenii v 5 tt. T. 1. Moskva,
7-45.
Maiakovskii, V.
1987 Sochineniia v dvukh tomakh. T. 1. Moskva.
Maliavin, V.
1992 Konfutsii. Moskva.
2000 Kitaiskaia tsivilizatsiia. Moskva.
Olson, Ch.
1967 Selected Writings. New York.
Prigov, D.
2000 Zhivite v Moskve. Moskva.
Prigov, D.; Shapoval, S.
2003 Portretnaia galereia D.A.P. Moskva.
Ryklin, M.
2010 ‘“Proekt dlinoi v zhizn’”: Prigov v kontekste moskovskogo kon-
tseptualizma’. Nekanonicheskii klassik: Dmitrii Aleksandrovich
Prigov (1940-2007). Sost. E. Dobrenko, I. Kukulin, M. Lipo-
vetskii, M. Maiofis. Moskva, 81-95.
Ulanov, A.
2016 ‘Osvoenie neopredelennosti’. Poeticheskii i filosofskii diskursy:
istoriia vzaimodeistviia i sovremennoe sostoianie. Sbornik statei.
Sost., red. N.M. Azarova, S.Iu. Bochaver. Moskva, 267-274.
Wittgenstein, L.
1994 Filosofskie raboty. Chast’ 1. Per. s nem. Moskva.
Zubova, L.
2010 ‘Prigov: installiatsiia slovesnykh ob”ektov’. Nekanonicheskii
klassik: Dmitrii Aleksandrovich Prigov (1940-2007). Sost. E. Do-
brenko, I. Kukulin, M. Lipovetskii, M. Maiofis. Moskva, 540-
565.